Ленинградцы

Анатолий Чепуров,

первый секретарь правления Ленинградской писательской организации

СЛОВО, РОЖДЕННОЕ ОКТЯБРЕМ

Шестьдесят три года по масштабам истории — срок очень небольшой. Но если окинуть взглядом пройденный нашей страной путь и попытаться представить хотя бы главнейшее из того, что создано советским народом за эти славные годы, захватывает дух: кажется, не выразить словами своих мыслей и чувств. Однако на то и существует литература, чтобы найти эти нужные, единственно верные, волнующие и правдивые слова.

Мы, ленинградцы, имеем все основания гордиться вкладом нашего города в строительство новой, социалистической культуры, и литературы в частности.

Именно здесь, на невских берегах, зарождалось многое из того нового, ценного, что потом становилось общим достоянием. Закладывались основы советской литературы. Одновременно шел сложный процесс формирования писателя нового типа. На этом пути немало памятных вех, но первая и важнейшая из них — приход в Смольный в Октябрьские дни лучших представителей художественной интеллигенции с горячим желанием работать на революцию, на Советскую власть.

Отныне, как правило, писатель не только писал книги, он стремился воздействовать на ход жизни активным личным участием в борьбе масс. Ленинский принцип партийности, гениально сформулированный еще до Октября, входил в плоть и кровь советской литературы, в плоть и кровь каждого советского литератора.

Прекрасные всходы на ленинградской земле дали все горьковские начинания.

Именно в городе Ленина был воплощен в жизнь горьковский завет о создании небывалой прежде серии «История фабрик и заводов», прославляющей борьбу и труд рабочего класса, именно в Ленинграде родилась большая литература для самых маленьких читателей — советская детская литература, нынче завоевавшая высокий авторитет во всем мире, именно здесь появилась переводческая школа нового, социалистического образца. Велика роль нашего города в становлении литератур малых народов Севера. Ленинградские писатели первыми налаживали, укрепляли, находили особые организационные формы творческой дружбы с писателями братских республик — Казахстана, Украины, Белоруссии, республик Прибалтики. Тут и подготовка антологий национальных литератур, и широкое переводческое общение, и теоретическое осмысление процесса взаимообогащения культур в социалистическом обществе, и проведение дней, недель, декад национальных литератур и искусства в Ленинграде, всякий раз превращавшееся в яркий, запоминающийся праздник.

Было бы несправедливо не назвать и журнально-издательские традиции, зарождение которых относится буквально к первым же послеоктябрьским месяцам, но широкое развитие, закрепление которых приходится на последующие годы. Это и горьковская «Библиотека всемирной литературы», прекрасно продолженная в наши дни, Большая и Малая серии «Библиотеки поэта», открывшие огромные богатства нашей многонациональной поэзии.

При непосредственном участии Горького, Маршака, других выдающихся деятелей литературы сложился качественно новый стиль работы с молодыми авторами, отличающийся демократизмом, подлинной педагогичностью, широтой и вместе с тем четкими идейными требованиями. Главное было — поддержать талант, помочь ему определиться, овладеть литературным мастерством, чтобы суметь достойно выразить, раскрыть тот жизненный материал, которым каждый начинающий автор, прошедший большую трудовую школу, был буквально переполнен.

Литературный Ленинград начиная с тридцатых годов и до дня нынешнего нельзя себе представить без разветвленной сети литературных кружков и объединений. Знаменитый РЛУ — Рабочий литературный университет — прошли многие писатели, начинавшие свой творческий путь в предвоенные годы, для писателей послевоенного поколения настоящими университетами стали конференции молодых литераторов Северо-Запада, проводимые в нашем городе вот уже три десятилетия подряд.

Хочу подчеркнуть: все эти и другие славные литературные традиции, рожденные Октябрем, советской действительностью, не только принадлежат истории, они плодотворно развиваются и в наши дни, постоянно обогащаясь и вбирая в себя все то новое, что подсказывает время.

Единство творческой и литературно-общественной деятельности советского писателя глубоко закономерно. Оно в полной мере выражает его гражданственность, его коммунистическую нравственность. Писатель сегодня — это и депутат народных Советов, и народный заседатель в суде, и наставник учащихся профессионально-технических училищ, и член Комитета защиты мира и совета ветеранов Великой Отечественной войны… Он принимает деятельное участие в работе партийных, комсомольских и профсоюзных организаций, общества «Знание» и добровольного общества любителей книги, международных организаций и учреждений. Причем сфера общественной деятельности советских писателей с каждым годом все более расширяется.

В последние годы писатели прилагают немало сил на поприще охраны природы, сбережения художественных и исторических памятников. Широко известна инициатива Героя Социалистического Труда поэта Михаила Дудина, обратившегося с призывом создать Зеленый пояс Славы вокруг нашего города, а затем — собрать средства на памятник героям блокады и обороны Ленинграда. Эта кампания по праву вошла в историю послевоенного Ленинграда.

Неотъемлемой и очень важной частью общественной и творческой жизни ленинградских писателей стало содружество с производственными коллективами. Ныне это движение охватило всю страну. Но мы можем гордиться тем, что первый договор о творческом содружестве между писателями и рабочими был заключен именно в нашем городе, что эта высшая форма взаимного шефства родилась, как и многие начинания в прежние годы, именно в Ленинграде.

Если обобщить все эти примеры, то явной станет важнейшая черта советской литературы — ее народность, ее постоянная, естественная и многосторонняя связь с читателем. Недаром сегодня многие ленинградские писатели с гордостью носят звание лауреатов смотров-конкурсов произведений художественной литературы объединения «Невский завод» имени В. И. Ленина, совхоза «Алеховщина», объединения «Апатит» имени С. М. Кирова. С горняками Хибин, например наше содружество продолжается уже полвека.

Широко раскрыты для трудящихся двери Дома писателя имени В. В. Маяковского. Здесь систематически устраиваются литературные вечера, организуются выступления под рубрикой «Мир глазами писателя», работают специальные абонементы для трудящихся Дзержинского района и отдельных производственных предприятий, для библиотекарей, для учащихся профессионально-технических училищ, для школьников. А для тружеников деревни во всех районах нашей области, включая самые отдаленные фермы и бригады, мы проводим ставшие тоже традиционными дни литературы. Ежегодно по заявкам читателей Ленинграда и области проходят тысячи писательских выступлений, читательских конференций, диспутов, литературных вечеров. И конечно же, такие встречи интересны не только для читателей, они обогащают, вдохновляют и самих литераторов — ведь когда видишь, чувствуешь неподдельный, живой интерес к твоей работе, когда ощущаешь ее необходимость людям — тогда и работается лучше, веселее, плодотворнее.

Во всем этом тоже видится глубокий демократизм советской литературы, и эти мероприятия несут в себе свет идей Великого Октября, открывшего для широких трудящихся масс дорогу к знаниям и духовным ценностям.

Хорошей традицией в жизни Ленинградской писательской организации стало создание коллективных документальных сборников, посвященных нашим современникам, людям труда. Выпуская такие сборники, авторами которых становятся и опытные литераторы и молодые очеркисты, ленинградские писатели, образно говоря, пишут коллективный портрет своего современника — труженика, воина. Только за последнее время писатели-ленинградцы создали такие коллективные книги, как «Гвардия рабочего класса», «Хибины», «Граница», «За тебя, революция», «Мы живем в Ленинграде». Героями очерков, собранных в этих книгах, стали поистине замечательные люди, люди, обладающие сильными, яркими характерами, люди интересных судеб.

И вот теперь, когда вся наша страна готовится достойно встретить XXVI съезд КПСС, писатели Ленинграда выпускают новый сборник. Его название — «Ленинградцы» — говорит само за себя. На страницах этой книги читатель встретится и со знатным рабочим, и с генеральным директором одного из крупнейших ленинградских объединений, и с учительницей — Героем Социалистического Труда, и с сотрудниками Ленинградской милиции, и с военными летчиками, несущими службу в Ленинградском военном округе, и с крупным ученым, и с чемпионом мира по шахматам… Разные люди, разные биографии… Но есть, мне кажется, у этих разных людей и общие очень важные черты: творческое отношение к труду, высокое чувство ответственности, глубокая преданность своему делу. Эти черты пришли не сами собой. В формировании, в становлении характеров этих людей, в их судьбах немалую роль сыграл наш замечательный город — город Ленина.

Ленинграду, городу великого вождя Революции, городу основателя Советского государства, мы и посвящаем эту книгу.

Юрий Помпеев

НЕТ ВЫШЕ ЗВАНИЯ

На наших глазах возрастает интерес к документальной, социологической литературе. Читателю хочется достоверности, его привлекает новизна и острота поставленных проблем, отражающих масштабы и правду жизни. Нас интересуют судьбы непридуманных людей, ход совершающихся в реальности событий, социальные явления окружающей нас жизни.

Сразу после того социального сдвига, который произошел в нашей стране в результате Октябрьской революции, сразу, как только начала устанавливаться наша советская жизнь, у нас возникла настоящая, а в тридцатые годы весьма плодотворная публицистика, прямо связанная с существенно важными для того времени задачами, которые решались партией и народом. Именно по публицистическим книгам складывались наши представления о годах первых пятилеток. А очерковая литература пятидесятых годов, которую определяют такие имена, как Валентин Овечкин, Гавриил Троепольский? Их выступления непосредственно связаны с нашей политикой в области сельского хозяйства. Тут ярко сказалась «дальнобойность» очерковой литературы, та дальнобойность, в которой и заключается одно из главных ее предназначений. Чрезвычайно характерно, что в годы войны и после к публицистике обратились все наши крупные писатели. Героями ленинградской обороны стали в числе других и писатели-публицисты. Прежде всего Ольга Берггольц и Всеволод Вишневский. Сила их была не только в том, что они обладали собственным знанием факта. Это немаловажно для очеркиста. Знать факт он должен основательно. И все-таки дело еще в том, что и Ольга Берггольц, и Всеволод Вишневский были незаурядными людьми, мыслителями, умели стереоскопически видеть жизнь. Это еще более ценно, чем знание самого факта. Чтобы осмыслить его, необходимо четко представлять движение нашей сложной и многообразной жизни, те сдвиги, которые в ней происходят. Если не понимать истинных, глубинных причин происходящего, можно остаться лишь на поверхности факта, даже если он и «раскаленный».

Главная задача публицистики связана с выработкой мировоззрения, характера. И думается, что характером, который ему присущ, советский человек немало обязан публицистике. Даже недостатки, промахи в его воспитании в известной мере связаны со слабым нашим проникновением в жизнь. Сейчас, когда интенсифицируются и темпы жизни, и производство, особенно важно предупреждать нравственное нездоровье, нравственные болезни. Пренебрежение духовными ценностями свойственно ограниченной, потребительской философии. Нам сейчас как никогда важно привлечь внимание к тем, кто сегодня в повседневном своем поведении воплощает подлинно коммунистические нравственные нормы.

Мы много пишем и говорим о таких сторонах человеческого характера, как стремление к творчеству, о гуманности. И в то же время не очень-то часто вспоминаем о трудолюбии, трудоспособности, полагая, видно, что, коли все у нас трудятся, значит, беспокоиться особенно нечего. Формирование нового отношения к труду как первой потребности и главной ценности нашей жизни — одна из магистральных тем настоящей литературы.

Когда Карл Маркс кончал гимназию, он выбрал для своего выпускного сочинения такую тему: «Размышления молодого человека перед выбором профессии». Обратите внимание: писал он не о каких-то конкретных профессиях, специальностях. Его волновало другое. Он писал, что молодой человек должен все сделать для того, чтобы принести счастье человечеству.

Но труд никогда не превратится в некое подобие игры, труд — это всегда трудность, испытание человеческой совести. Значит, нам — литераторам, публицистам — прежде всего и нужно заниматься формированием таких нравственных основ человеческого характера, как любовь и уважение к труду.

В объединении «Невский завод» имени В. И. Ленина много прекрасных специалистов, которым присуще общее качество — влюбленность в свой труд, уважение к нему. И это, на мой взгляд, один из самых важных факторов, которые делают советских людей внутренне богатыми, сильными, яркими личностями. Ведь человек нигде и ничем не выражает себя так полно, как в работе.

«Именно в труде и только в труде, — говорил А. М. Горький, — велик человек, и чем горячей его любовь к труду, тем более величественен сам он…»

Наше государство в этом отношении добилось замечательных успехов. Недавно мне довелось прочитать любопытную книжку американца Стадса Теркела «Работа». В ней люди рассказывают о своем каждодневном труде и о том, как они к этому труду относятся. Казалось бы, скучная проза буден, но прислушаемся к голосам героев Теркела.

Фил Столлинг, электросварщик:

«Когда попадаешь к Форду, тебя первым делом стараются сломить. Я сам видел, как ставят высокого человека туда, где рост — помеха. А то поставят коротышку на место, где только великану впору работать. Вот вчера ночью привели пятидесятивосьмилетнего старика и поставили на мою операцию. А он моему отцу ровесник. И я знаю, что моему отцу такая работа уже не по силам. По-моему, это бесчеловечно. Работа должна быть работой, а не смертным приговором».

Другой электросварщик, Джим Грейсон:

«Как-то ночью один парень стукнулся головой о сварочный аппарат. Он даже на колени упал, а кровь так и хлещет. Ну, я остановил конвейер на секунду и побежал к нему, чтобы помочь. А мастер опять включил конвейер и чуть не наступил на этого парня. Ни о чем другом не думают. Даже скорую помощь не вызвали… Включил конвейер, и все. Ты для них — пустое место. Вот почему я ненавижу завод».

Возражает электросварщикам Энтони Руджиеро, детектив:

«Нравится или нет, но у нас капиталистическое общество. Это тебе не богадельня. Тут нужно работать из последних сил…»

Молодой профсоюзный деятель Гэри Брайнер сражается с Фордом, и на каждый хронометраж отвечает одно: «Вы забываете, что мы не машины, а люди», потому что знает: на каждой операции по секундочке, глядишь, хозяину за год набежит лишний миллион долларов. И Гэри Брайнер с горькой уверенностью заключает:

«Счастливыми наших рабочих не назовешь. Чтобы кто-то пришел домой и сказал: «Сегодня я поработал на славу, скорее бы снова на работу», — такого и в помине нет. Они напрочь забывают о работе, как только за ними закрывается дверь проходной. Им все равно, что вышло из рук: хорошая продукция или брак».

Книжку Теркела я подарил известному в стране фрезеровщику объединения «Ленполиграфмаш» Геннадию Александровичу Богомолову. Он спросил: «Зачем?» Я ответил: «Для обмена впечатлениями».

— США — наш культурный антипод, — такими словами отвечал позже Богомолов на мой вопрос о прочитанной им книге «Работа». — Несмотря на большие заработки, американские рабочие втиснуты в жесткие рамки требований работодателя. Истинная-то свобода начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью. Дело — в любви к тому, чем занят, и в понимании, что результаты труда необходимы людям, а не хозяину, получающему от присвоения чужого трудолюбия баснословные прибыли. Да, свобода, сколько бы о ней ни говорили, начинается в своем истинном смысле с исчезновением в человеке своекорыстных интересов, с любви и уважения к своему каждодневному делу. Это — факт. А им творчество даже противопоказано. Это — большой минус. Герои Теркела не любят своей работы, они от нее отчуждены. За исключением лишь одной секретарши, недалекой, судя по всему, особы, которой нравится быть на виду у состоятельных мужчин. У остальных же, особенно заводских рабочих, — жизнь как рабство. А ведь краеугольный-то камень человеческой жизни — это влюбленность в работу. Она должна по меньшей мере хотя бы нравиться. В эпоху НТР, — я это чувствую не только по себе, но и по горькой неудовлетворенности героев Теркела, — возрастает потребность более глубоко выразить свое «я». И вот тут желанная работа светлее солнца становится. И ты тревожишься ночами, когда дело не ладится. Тогда ничто не мило, ничто другое не лезет в голову…

Это новое, более глубокое выражение своего «я» можно наблюдать прежде всего в работе самого Богомолова, лауреата Государственной премии СССР, закончившего выполнение десятой пятилетки 23 февраля 1978 года. Одно удовольствие смотреть, как он трудится: каждое движение предельно рассчитано и экономно; ничего лишнего, никакой суеты. На моих глазах овеществлялась классическая рациональность движений, такая их размеренность и четкость, что мне припомнились отцовские слова о красивой работе: «Надо лучше, да нельзя».

Без любви к труду такого уровня мастерства не достигнуть. Золотые руки и равнодушное сердце никогда не уживались.

В буржуазной литературе давно прижились и сейчас бытуют суждения, будто бы человеку изначально, по самому его естеству, свойственно отвращение к труду. В действительности же труд всегда и при всех обстоятельствах был органической потребностью людей. И сам по себе никогда отвращения не вызывал. Рабочий человек неизменно уважал свое дело, свое мастерство. Неприемлемы были те принудительные, бесчеловечные формы осуществления труда, которые, возникнув вместе с рождением классового антагонистического общества, приобрели наиболее законченный вид при капитализме. Присвоение продукта труда власть имущими и вызывает у пролетариев, как правило, безразличие к тому, что они изготовляют. Предметный мир, создаваемый их трудом, является для них чужим. Они утверждают в труде не себя, а работодателя, силу его и богатство. Только с установлением нового социального строя разрешается это противоречие, и человек, по словам К. Маркса, возвращается к самому себе как человеку общественному.

Социализм действительно вернул человека к самому себе. Избавил его от работы, диктуемой чуждой, враждебной ему волей. Раскрыл могучую силу труда как двигателя прогресса, как единственного источника богатства общества, благосостояния всех его членов.

«Никто, кроме народа, не может у нас воспользоваться результатами общественного труда, но и трудиться за нас тоже некому, — говорил товарищ Л. И. Брежнев на XVI съезде профсоюзов СССР. — Это значит, что каждый должен работать так, чтобы не было стыдно перед самим собой, чтобы можно было со спокойной совестью смотреть в глаза товарищам».

Именно в работе идейно одухотворенной, в работе с полной отдачей сил и открывается для советских людей широкое поприще для самоутверждения, саморазвития, формирования высокого чувства собственного достоинства, рабочей чести и гордости. И не случайно уважение, любовь к труду определяются у нас не узко профессионально, а с гражданских позиций, как важнейшая черта морального облика строителей коммунизма.

…Работал расточником в объединении «Кировский завод» Евгений Андрианович Белецкий. Он, правда, был не только расточник. Автор нескольких книг, знаток и ценитель художественной литературы, заслуженный мастер спорта и заслуженный тренер СССР, один из самых известных альпинистов страны. Как альпинист Белецкий был приглашен в Англию на торжества по случаю столетия Королевского альпинистского общества. Супруга президента этого общества леди Хант сказала расточнику Белецкому после его доклада:

— Не могу поверить, мистер Белецкий, что вы — простой рабочий…

— Почему вы решили, что я — всего лишь простой рабочий? Я — советский рабочий.

Каков же он, простой советский рабочий?

…28 декабря 1970 года на 8-й ГРЭС под Ленинградом неожиданно раздался взрыв. В торфе, привезенном с синявинских разработок, оказался гаубичный снаряд. Над станцией полыхнуло пламя. Раскаленный смерч пронесся по котельной, жестоко опалив пятерых машинистов. Когда к ним добрался начальник смены, то увидел, что обожженные люди продолжают нести вахту: без присмотра оставить котлы они не могли. «В медпункт, немедленно! — приказал начальник смены. И хрипло добавил: — Да не прикасайтесь вы ни к чему, ребята. У вас кожа с ладоней лезет».

Евгению Морякову, известному ленинградскому токарю, Герою Социалистического Труда, нередко задают такой вопрос:

— За что вы любите свою работу, свой завод?

Он отвечает так:

— Любовь к профессии, к заводу, как и к людям, — чувство очень личное и сокровенное. О нем не кричат на трамвайных остановках, не стучат в грудь кулаком. Любовь к делу, к профессии тем же делом, работой и доказывают. Каждый день и всю жизнь. Все скромно. От души. И тогда всем понятно.

Мироощущение Евгения Морякова идет от нерасторжимости личного и общественного. Где они, истоки этого мироощущения?

На участке, где работает Геннадий Богомолов, я увидел двух токарей, которым явно было за семьдесят. «Дядя Саша и Антон Иванович, — представил мне их Богомолов. — Стоят плотно, по полвека в заводе, молодым не уступают». И я увидел дядю Сашу — седого, сутуловатого, крупноголового человека в синей спецовке — за токарным станком; Антона Ивановича — высокого мастерового со вздернутыми на лоб очками в металлической оправе, в кепке с въевшейся токарной пылью. Припомнил, что у Теркела его герои ждут не дождутся пенсионного возраста, только и мечтают, как бы раз и навсегда распрощаться с ненавистным для них ярмом. Наши пенсионеры, как правило, тянутся к труду. Я специально побеседовал с токарями, которым за семьдесят. Громких слов они не говорили, но я понял: для них важны сами по себе результаты их деятельности, им важно, что они творят полезное — для участка, для своего завода, для страны. И эту полезность, необходимость они воспринимают с какой-то особой обостренностью: «По полвека в заводе, а трудом своим не насытились».

Известно, что в процессе всенародного обсуждения проекта новой Конституции СССР было внесено около 400 тысяч различных предложений. Наибольшее число из них — по такому коренному вопросу, как роль труда и отношение к нему.

Это и понятно, потому что право на труд — жизненно важное условие всестороннего развития каждого из нас как личности. В буржуазных конституциях это право не провозглашается даже формально. А в нашем Основном Законе труд характеризуется не только как источник роста общественного богатства, народного благосостояния, но и как основное мерило достоинства каждого советского человека, его престижа и положения в обществе.

Поэтому, избрав область общественно полезной деятельности, мы обязаны добросовестно трудиться на этом поприще. Обязаны дорожить той работой, которая нам доверена. И силу примера своего использовать для того, чтобы, выражаясь словами В. И. Ленина, полностью изжить такие факты нерадивого отношения к труду, как разгильдяйство, небрежность, неаккуратность, нерасторопность, склонность заменять дело дискуссией, работу — разговорами, склонность за все на свете браться и ничего не доводить до конца.

Каждый из нас может назвать десятки и сотни людей, которые с огромным уважением относятся к своему праву на труд и пользуются этим правом, сознавая все его историческое значение.

Многие ленинградцы знают и заинтересованно следят за работой бригады строителей треста № 20 Главленинградстроя Ивана Семеновича Шевцова. Узнав о присвоении ему звания Героя Социалистического Труда, Шевцов сказал:

— Жаль, отец не дожил…

Меж ними всегда было какое-то особое взаимопонимание. Отец выслушает любую весть, и горькую, и радостную, коротко скажет: «Понятно, сынок. Так и поступай. Так и держи себя». Это одинаковое, слитное понимание жизни двумя трудящимися людьми, ее склада, порядка, существа, направленности. Верно когда-то сказал про людей такого сорта, да и про себя самого Александр Иванович Герцен: «У нас нет молитвы: у нас есть  т р у д. Труд — наша молитва». И — святое дело, которым держится человек и живет на земле. Трудом определяется ценность человека, его интеллектуальные качества, право на внимание и уважение.

Эта вера в высокий смысл избранного будничного труда возникает не вдруг, а воспитывается, передается, как самое бесценное достояние. И мне понятно сожаление Ивана Шевцова: ведь нет выше сыновней гордости, если твое дело отмечено похвалой, признательностью прежде всего отца и матери. Потому что они воспитали в тебе прекрасное понятие, что труд — первейшая потребность человека на земле. И это родительское понимание труда идеально сопряжено с главным принципом нового, коммунистического общества. Работать не на авось, а с каждым днем честнее, лучше, напряженней, осознанней.

Эти требования выполняет тот, кто в каждое — большое ли, малое ли — дело вкладывает душу, кто вполне отдает себе отчет в том, что его умение и старание вливаются «в труд его республики», что от каждого из нас зависит успех общих усилий и в конце концов радость людей, потребляющих то или иное изделие. Дважды Герой Социалистического Труда бригадир судосборщиков Василий Александрович Смирнов как-то рассказывал, что рабочий, хорошо обработавший деталь, порой медлит расстаться с ней. Ему хочется полюбоваться плодами своего труда. Сознание того, что вещь сделана на совесть, приносит большое внутреннее удовлетворение ее творцу. И, безусловно, тем, кто потом соприкасается с прекрасными плодами его ума и рук. Совестливый человек не может плохо работать: для него это унизительно. Создается ли машина или строится дом, шьется ли одежда или собирается урожай — все это может приобрести и приобретает самое глубокое содержание, если каждый работающий отнесется к своему труду с любовью.

В широко развернувшемся соревновании, повседневной целеустремленной деятельности, в активной борьбе за достижение намеченных партией социально-экономических и культурных рубежей формируются благородные качества борца и созидателя. И чем дальше продвигается наша Родина по пути к коммунистическим идеалам и целям, тем большим смыслом наполняются для каждого из нас понятия «трудолюбие», «деловитость».

Свои «поправки» вносит здесь и научно-технический прогресс, достижения которого позволяют облегчить труд миллионам и миллионам людей, открыть им более широкие возможности для творческой деятельности. Однако надо видеть, что влияние научно-технического прогресса неоднозначно. Машины, механизмы, автоматические устройства, многократно облегчающие в первую очередь физические усилия человека, требуют от него большого интеллектуального и психологического напряжения. Они требуют, что называется, «усиления самовоспитания», повышенного к себе внимания, большей творческой отдачи. Стоя, скажем, за пультом прокатного стана, управляя движением многих тонн раскаленного металла, несущегося со скоростью десятков километров в час, работнику надо быть куда более сосредоточенным и зорким, чем, скажем, кузнецу в сельской кузне. Ошибка, растерянность, не говоря уж о безответственности, могут здесь обернуться для государства огромным ущербом.

Так что труд никак не может превратиться в игру: труд и трудность — слова однокорневые. И человек, это важно понимать, жив не хлебом единым, все решает нравственная его основа.

Показалось мне примечательным следующее признание:

«Мне всегда было трудно. А в первые годы я и вовсе не чувствовала никакой радости от занятий. Танцевала, зная, что так надо. Но огорчений оказывалось больше, чем удовольствий. И если бы не мама с ее мягкой настойчивостью, кто знает, как бы сложилась моя судьба».

Заметим, что судьба этой девочки сложилась, девочка сделалась великой Галиной Улановой.

И еще припомнилось выпускное сочинение ленинградского школьника Николая Зотова.

«Я вырос в рабочей семье. Живу рядом с заводом, где работают отец и мать. Они отдали производству всю жизнь, ведь стаж каждого свыше тридцати лет. Из их рассказов я с детства знал, чем живет завод. Гордился их успехами, тем, что у отца много авторских свидетельств на изобретения. У меня очень давно возникла мысль: быть похожим на отца, пойти работать на завод, который стал для меня чем-то очень близким, родным и дорогим».

Такое семейное воспитание, где нужно — и с приневоливанием (вспомним Галину Уланову: «и если бы не мама с ее мягкой настойчивостью») — архиважно, потому что в жизни мы сталкиваемся и с совершенно иным подходом. Евгений Моряков, публицист-рабочий, рассказывает о маме, которая отчитывает сына за какие-то упущения, приводя как аргумент:

— Ну погоди, бездельник! Не хочешь учиться — будешь токарем, как отец.

Встречаются мамы, которые жалуются в райком партии: их детей, школьников, заставляют на заводе работать!.. Им даже в голову не приходит, что дети-то гордятся тем, что делают в цехе: их производственная практика там, кстати сказать, прекрасно организована.

Прославленный ныне бригадир объединения «Металлический завод» имени XXII съезда КПСС Владимир Степанович Чичеров начал работать подсобником у своего отца, кузнеца питерского, и вот что узнал от него:

— Нет красивее труда, чем работа с металлом, нет выше звания, чем рабочий.

Передалась Чичерову семейная профессиональная гордость, уважение к своему труду. И сегодня, выступая перед школьниками, он любит повторять отцовские слова:

— Нет красивее труда, чем работа с металлом, нет выше звания, чем рабочий.

Социологи приводят порой, казалось бы, успокаивающие сведения: машинист электровоза имеет «ранг предпочтения» одинаковый с журналистом, слесарь-инструментальщик популярен так же, как инженер-горняк, а шоферами собираются работать столько же юношей, сколько и учителями.

Есть, однако, и другие данные. Вот результаты эксперимента, также проведенного социологами. Тысяче с лишним выпускников средних школ нашего города дали тему сочинения: «Моя любимая профессия. Как я ее себе представляю?» Ребята назвали в общей сложности пятьдесят пять профессий. Девяносто процентов десятиклассников мечтают стать работниками инженерно-умственного труда, семь процентов — рабочими и три процента хотят трудиться в сфере обслуживания.

Откуда такая настроенность?

Повинны в ней иногда даже те, кому до́лжно бы по «долгу службы» развеивать существующие на сей счет предубеждения и предрассудки. Примитивно, бездумно в иных школах ведется профориентация. В одной из школ заводского Кировского района, рассказывая о рабочих профессиях, используют такой «завлекательный» довод: у рабочего — телефон на станке, с ним держат прямую связь из Москвы, чуть ли не из Госплана… Помилуйте, зачем это?.. Характерно, что когда самих ребят привели на завод, то один паренек написал в сочинении не про мифический телефон, а вот про что: «По-моему, на заводе трудятся очень хорошие люди. Рабочие везде нас встречали с улыбкой, шутили».

Отголоски существующих еще предубеждений дают себя знать и в нашей публицистике. Учитель И. Дружинин рассказывает о девочке, которая мечтает стать портнихой, но не осмеливается сказать в классе о своем выборе: засмеют. Молчит Наташа и дома, потому что опасается маминой резкой пренебрежительной реплики: стоило кончать десять классов, чтобы идти в портнихи! Ситуация так жизненна… Публицист, сам учитель, признается:

«Я долго сидел в задумчивости над раскрытой Наташиной тетрадкой. Противоречивые чувства владели мною. Да, я не мог, не имел права отказать ребятам в манящей мечте — стать ученым-физиком, химиком-исследователем, врачом-экспериментатором, летчиком-испытателем, моряком-подводником. Но где-то в глубине души я всецело признавал и правоту Наташи».

Хорошо ли это, что такую правоту мы признаем лишь «где-то в глубине души»? Ведь Наташа, в отличие, видимо, от многих своих товарищей и подруг, знает, чувствует, понимает, в чем состоит ее будущая специальность, ей она нравится. Тут публицист обязан утверждать правоту этой десятиклассницы активно, наступательно и не «где-то в глубине души», а в среде товарищей Наташи, перед ее мамой, перед своими читателями.

Я не преувеличиваю, когда говорю, что многие молодые люди, в отличие от Наташи, понятия не имеют о своей будущей профессии. Сошлюсь на авторитетное мнение директора Г. А. Голованова:

— Бюро социальной психологии по моей просьбе обратилось к молодым инженерам объединения «Апатит» с вопросом: что знали они о своей будущей профессии до поступления в вуз? Более двух третей опрошенных ответили, что они либо вообще ничего не знали о специальности горного инженера, либо знали предельно мало. Несомненно, это не могло не наложить соответствующий отпечаток на их отношение к учебе в данном институте, поскольку им было практически безразлично, где учиться: в горном ли институте или в институте пищевой промышленности.

Выбор профессии по «рангу предпочтения» приводит в ряде случаев к равнодушной жизненной позиции. Так и получается, пожалуй, что иной врач лечит детей кое-как, кое-кто из молодых учителей терпеть их не может, а инженер со скукой отбывает урочные часы в конторе.

Константин Симонов в книге «Сегодня и давно», рассуждая о школе жизни, признался, что для него «первой школой жизни было несколько лет работы на производстве. Они формировали меня как человека. Я пять лет проработал у станка, и это научило меня так, а не иначе смотреть на некоторые вещи, определенным образом дисциплинировало, подготовило к сложностям жизни».

Чрезвычайно важны мотивы, которые приводят человека на завод, фабрику или стройку, истоки зарождения нашего трудового призвания.

Вот что вспоминает Константин Симонов в своей автобиографии:

«Весной 1930 года, окончив в Саратове семилетку, я вместо восьмого класса пошел в фабзавуч учиться на токаря. Решение принял единолично, родители его поначалу не особенно одобряли, но отчим, как всегда сурово, сказал: «Пусть делает, как решил, его дело!» Вспоминая теперь это время, я думаю, что были две серьезные причины, побудившие меня поступить именно так, а не иначе. Первая и главная — пятилетка, только что построенный недалеко от нас, в Сталинграде, Тракторный завод и общая атмосфера романтики строительства, захватившая меня уже в шестом классе школы. Вторая причина — желание самостоятельно зарабатывать. Мы жили туго, в обрез, и тридцать семь рублей в получку, которые я стал приносить на второй год фабзавуча, стали существенным вкладом в наш семейный бюджет… Руки у меня были отнюдь не золотые, и мастерство давалось с великим трудом; однако постепенно дело пошло на лад, через несколько лет я уже работал по седьмому разряду».

О том же примерно рассказывает Евгений Моряков, человек другого поколения, связывая свое желание «пойти в рабочие» с заботами страны, с восстановлением разрушенного последней войной народного хозяйства, объясняя его стремлением быть причастным к общим делам, высоким чувством ответственности за все происходящее в стране. Еще мальчуганом многое взял Женя Моряков от своего деда и всегда помнит завет старого сапожника: «Можно жить с заплатами на обуви, с заплатами на совести жить нельзя. Не стыдно хлеб достать трудом, стыдно хлеб достать стыдом». Это и было, как представляется теперь, настоящей «профориентацией». Можно, думается мне, поучиться у моряковского деда, потому что он ориентировал внука на главные человеческие ценности: совесть, долг, трудолюбие.

Придя на завод, Женя Моряков имел, по его словам, «вместо паспорта — свидетельство о рождении, рост — метр с шапкой». Попал сначала в монтеры — не в токари, и запомнился ему такт, великодушие первого мастера, который понял, что как монтер Моряков не состоится, но мастер не торопил события, не спешил избавиться от незадачливого, строптивого вдобавок ученика. Зато как высоко оценивает своих наставников Е. Моряков: «Лично мне всегда везло на хороших людей. У меня не было плохих учителей, плохих мастеров. Во всяком случае, я не помню таких». Полюбившаяся ему и ставшая главной в жизни токарная профессия давалась Морякову так: «К концу смены не чувствовал рук, ладони горели и болели так, что, придя домой, я делал ванночку для рук, и нередко от боли по лицу катились слезы». Моряков, однако, находил в труде личную радость, ни с чем не сравнимую, а нашедший такую радость, по мысли В. А. Сухомлинского, уже не сможет стать злым, недобрым человеком.

Для многих известных сегодня тружеников первыми учителями явились родители, и мы это уже подмечали. Память об отце, искусном плотнике, большую роль сыграла в судьбе бригадира тихвинских строителей Михаила Петрова. Ему хорошо помнится, как отыскал он после войны уцелевший отцовский топор, слишком тяжелый для него, показавшийся поначалу неуклюжим, — с благоговением взял его в руки. С этого момента начался для него переход из детства в трудовое отрочество.

Ленинградцам памятен облик славного нашего земляка, токаря-балтийца Алексея Васильевича Чуева. Как складывался его трудовой путь? Алексей Васильевич частенько вспоминал крутой характер отца: «На первых порах меня к станку допускал редко. Считал, что станок присушить должен, во сне видеться». Потому, видно, в двадцать лет Чуев-младший имел уже шестой разряд. И пришло то памятное утро, когда опытные рабочие сказали его отцу, Василию Никитичу, известному на Балтийском заводе корабелу: «А у сына твоего — в руках профессия».

Понятия «совесть» и «честность» для Чуева были выражением самой высокой гражданственности. Они означали, по его соображениям, «наступательную, бескомпромиссную борьбу со злом, способность переживать, как свое личное, чужую беду и чужую радость».

Представляют интерес и упреки Чуева-читателя тем литераторам, которые на производственном фоне нагромождают невероятное количество трудностей, мужественно преодолеваемых героем. «Словом, напускаем романтику даже там, где ее совсем нет, а есть будничная, напряженная, нередко тяжелая и утомительная работа». Задумывался токарь Чуев: «Осмыслить масштабы этой непоказной, нужной людям работы, высветить в ней человека, по-моему, главное».

Высветить человека, показать ровное течение его дела, труд, которым не насытишься, как родниковой водой, — это ли не задача литературы?! Труд на общее благо, превращение его из необходимости в насущную потребность большинства из нас — одна из самых примечательных особенностей нашей жизни. И важно всемерно поддерживать эту тенденцию. Никакая сила не делает человека полезным для общества так, как это делает сила свободного, творческого труда.

У Чуева было много учеников: «Они как родные мне, их и жена моя всех до единого знает, кто на что способен, у кого какой характер, темперамент». Он был умным, чутким, щепетильным наставником, понимал, что талант, смекалка, золотые руки — это достояние государства. Алексей Васильевич был убежден: «Ни в одной среде я не встречал такой щепетильности, как в рабочей среде, где даже кружку пива человек не захочет выпить за чужой счет. Рабочие люди — честные, глубоко порядочные в большинстве своем, потому что знают цену трудовой копейке и никогда не позволят себе посягнуть на чужую».

На вопрос, что он больше всего ценит в своих товарищах, Чуев отвечал:

— Страсть. Преданность делу. Люблю их за достоинство и смекалку, за высокое волнение души.

Их все больше, таких людей. Ими определяется главное в облике нашего общества.

Один из зарубежных гостей нашего города, приехавший из капиталистической страны и побывавший на ленинградских заводах, сказал следующее: «Что меня больше всего удивляет в этих людях?.. Понимание ими собственной работы. Они относятся к ней не только как к обязанности, к источнику средств, но и как к почетному, необходимому, возвышающему человека делу».

Что верно, то верно. Труд на общее благо становится для этих людей не просто необходимостью, но первейшей потребностью. Как хлеб, как воздух.

Роальд Назаров

ТОТ САМЫЙ МИРОНОВ

1

Дни литературы Ленинграда, проходившие в Казахстане, были в самом разгаре. Уже вторую тысячу километров отсчитывали спидометры машин, на которых наша писательская группа совершала поездку по Семиречью. Мы пересекли его из конца в конец — от равнинного, степного Кербулакского района, сопредельного с Алма-Атинской областью, до границы с Китаем — и теперь держали путь в центр семиреченского края, в город Талды-Курган.

Добротная автострада позволяла выжимать предельные скорости. За окнами «Волги» свистел ветер. Иной раз казалось, что машина вот-вот оторвется от дороги, как от взлетной полосы, и взмоет ввысь.

Вокруг, куда ни глянь, лежала степь, поразительно разнообразная в этих местах. Песчано-желтая или землисто-бурая, была она по весне затоплена, словно половодьем, красными разливами цветущих маков и тюльпанов, особенно яркими среди свежей зелени всходов и сочного майского разнотравья. По ходу движения менялись не только краски, но и весь ее облик. За час-другой езды степь представала взору то бескрайне-ровной, голой, без единого кустика, так что тень на землю тут бросали лишь облака, то плавно всхолмленной, то гористо изрезанной, изломанной вдоль и поперек, зримо переходящей в предгорье. На зеленых склонах там и тут серели россыпи овечьих отар, кое-где, уменьшенная расстоянием до игрушечных размеров, виднелась юрта чабана.

Машины свернули с шоссе и, взметнув тучи густой, как дымовая завеса, пыли, подъехали к кочевому стану. Нас радушно встретила семья чабана. Оробевшие детишки вручили нам охапки степных маков с уже облетавшими лепестками. Возле юрты стоял новенький мотоцикл «Ява», чуть поодаль дымился костерок под казаном.

Хозяйка пригласила нас в дом. Под войлочным шатром было просторно, прохладно. Сложенные вчетверо кошмы устилали земляной пол, поверх них лежали ковры, по ним были раскиданы многочисленные расшитые узорами подушки для сидения. Изнутри был хорошо виден изящный и прочный остов юрты, затянутый снаружи войлоком. Наверху, в центре купола, синело сквозь отверстие небо. Оттуда в юрту стремительно, с разгона влетела ласточка и суматошно, с писком пометавшись под куполом, так же стремглав унеслась.

Обстановка в кочевом жилище была проста, удобна и, как многое здесь, в Казахстане, сочетала исконно национальные черты с современным стилем. Рядом с кебеже — старинным резным сундуком для одежды — стоял небольшой застекленный сервант. Пиалы и кумысницы на его полках дружно соседствовали с книгами и транзисторным приемником. Возле коржунов — развешанных на остове мешков для хранения лепешек и прочей снеди — висел на распялке завернутый в пластикат мужской костюм.

В гостях мы пробыли недолго: поджимало время, плотно втиснутое в программу поездки. Отведав за дружеской беседой густого, острого на вкус кымрана — кумыса из верблюжьего молока, мы сердечно поблагодарили хозяев за радушие, и вскоре пелена желтой пыли, шлейфом потянувшаяся за машинами, скрыла от глаз и юрту, и ее обитателей, махавших руками нам вслед.

— Между прочим, в нашей Талды-Курганской области находится единственный в стране завод по производству юрт, — сказал Ураз, повернувшись к нам с переднего сиденья. — Мы обеспечиваем ими все среднеазиатские республики. Незаменимое жилье для чабана, сами видели. Легко разбирается и собирается, легко перевозится. Лучше всякой дачи, — шутливо добавил он.

— А сколько стоит такая юрта? — полюбопытствовал кто-то.

— Примерно как легковой автомобиль…

Ураз Темиралеевич Куммагамбетов, работник областного комитета партии, сопровождал нас по Семиречью. Был он общителен, весел, безупречно говорил по-русски. Мы быстро сдружились, называли его просто по имени и буквально засыпали вопросами обо всем, что встречалось по пути и вызывало наш интерес. Ураз обладал обширными знаниями по истории и культуре Казахстана, благоговел перед русской литературой, с нескрываемой любовью отзывался о Ленинграде, однако самым главным, пожалуй, самым подкупающим, что сквозило в каждом его слове, было чувство гордости за свой родной край. Прошлое этих мест, география, природа, экономика, народные обычаи — все, чего бы он ни касался, было окрашено, согрето этим горячим чувством и обретало в его устах не просто характер живого рассказа знатока-краеведа, но звучало как бы личным приглашением войти в эти края, как в его отчий дом.

Мы уже изведали широту и щедрость традиционного здешнего гостеприимства. Недаром у казахов принято обращаться к гостю со словами: «Бери у меня в доме все, что тебе по сердцу, бери все, кроме жены и детей».

Ураз предлагал нам свое Семиречье, и мы принимали его всей душой.

Оно проплывало за окнами наших машин, сменяя пейзажи, как меняют цветные слайды: степное раздолье хлебных нив, поливные поля в лощинах, обнесенные лотковым желобом бетонных арыков, горные пастбища, каменистая пустыня, голое однообразие песков, мазары у дороги — древние казахские кладбища. Когда видишь эти низкие каменные ограды, за которыми теснятся сложенные из плоских кирпичей купола мавзолеев, похожих на маленькие мечети без минаретов, так и чудится, будто сама вечность застыла здесь, в безлюдье, молчанием камня, тронутого лишь временем, ветрами и солнцем, ибо — как объяснил Ураз — мазары неприкосновенны, человек не вправе разрушить их, они — как бы напоминание казахам о бесконечности жизни. И право же, если бы не автострада с проносящимися по ней грузовиками, рефрижераторами, безновозами, если бы не линия электропередачи, протянувшейся от горизонта до горизонта, могло бы и впрямь показаться, что именно здесь, у мазаров, остановился на вечный привал караван времени…

— Подъезжаем к Талды-Кургану! — радостно возвестил Ураз, обратив к нам свое широкоскулое, освещенное улыбкой лицо. — Между прочим, одним из первых мэров города был ваш ленинградец, в прошлом питерский рабочий…

Было это сказано без той подчеркнутости, когда что-то сообщают специально, чтобы сделать приятное. В словах Ураза по-прежнему чувствовалась гордость за все, что связано с судьбой его города, его края, по вместе с тем слова эти не могли не тронуть теплом сердце любого ленинградца, не вызвать душевный отклик.

Здесь, на казахстанской земле, с первых же минут пребывания на ней, мы воочию убеждались, насколько глубоки и прочны узы, издавна связавшие, породнившие город Ленина с братской республикой. Свидетельства тому встречались на каждом шагу, и то, что сказал Ураз, воспринималось как еще один пример этих связей, которые можно было бы выразить краткой, но чрезвычайно емкой формулой «Ленинград — Казахстан».

Я спросил, не помнит ли Ураз фамилию того питерского рабочего, и, пристроив на коленях путевой блокнот, записал неровным тряским почерком: Миронов Петр Яковлевич.

— Его у нас многие помнят, добрым словом поминают, — прибавил Ураз. — Бывало, идет по улице такой крупный, крепкий… Настоящий хозяин!

Покуда мои спутники выясняли этимологию названия областного центра, так до конца и не определив, означает ли оно «зеленый курган» или «крепость на зеленом холме», сам город начал постепенно заявлять о себе. По обеим сторонам дороги потянулись типично пригородные постройки — склады, заправочная станция, асфальтобетонный завод, потом в отдалении показался аэродром, на летном поле которого выстроились изящные, отливающие серебром быстрокрылые птицы и зеленые шмели вертолетов с понурыми лопастями винтов. Густые рощи тополей с белеными стволами стали загоняться в беленые парковые ограды, привольное шоссе сменило обочины на тротуары и, не утратив ширины, сделалось улицей. Вдоль нее выросли жилые этажи, засверкали на солнце окна и витрины, замигали светофоры, и нам, уже привыкшим к долгим безостановочным перегонам, городские скорости показались черепашьими, а задержки на перекрестках утомительными.

Я смотрел из окна на открывающийся перед мною Талды-Курган, и меня почему-то не оставляла мысль о человеке, чье имя теперь значилось в моем блокноте. Когда и как попал этот питерский рабочий в Казахстан? Каким ветром его забросило в далекий Талды-Курган? Ответ мог дать только сам Миронов, я же пока знал о нем лишь то, что услышал от Ураза, дальнейшие мои расспросы мало что прибавили: он тоже говорил с чьих-то слов. Но ведь добрая память, добрая людская молва стоят многого, думалось мне, и хорошо было бы по возвращении домой, в Ленинград, разыскать Миронова, встретиться с ним, познакомиться…

Коротенькая путевая запись становилась отправной точкой поиска, а возможно, и открытия живой человеческой судьбы. Мне уже сейчас было ясно, что Миронов далеко не молод, следовательно, его биография совпадала с тем временем, когда слагалось, росло, утверждалось то, что я назвал для себя формулой «Ленинград — Казахстан».

Мне вспомнилось, что вскоре после Октябрьской революции из Петрограда в казахские степи выехала группа рабочих Обуховского и Семянниковского заводов, чтобы основать там земледельческие коммуны. Об этом прекрасном почине, горячо поддержанном тогда В. И. Лениным, проникновенно написал в своей книге «Целина» Леонид Ильич Брежнев.

Сила пролетарской солидарности, которая подвигла рабочих-питерцев стать коммунарами-первоцелинниками, вызывала к жизни и многое другое. Еще в 1918 году Советская Россия, сама разоренная и голодная, выделила средства на ирригационные работы в Туркестанской республике, в южных районах Казахстана, а чтобы в какой-то мере дать толчок промышленному развитию Казахстана, туда из Москвы, Коломны, Нижнего Новгорода и других городов были перебазированы сахарные заводы и суконные фабрики. В годы первых пятилеток вся страна помогала Казахстану развивать индустрию. Символом тех легендарных лет стало строительство Турксиба — стальной магистрали, проложенной на полторы тысячи километров трудом представителей чуть ли не всех наций и народностей СССР. Над Казахстаном взяли шефство Москва и Ленинград, и наш город посылал братскому казахскому народу машины и механизмы, помогал в развитии экономики и культуры, содействовал становлению национальных кадров. В те годы многие ленинградцы приехали в Казахстан и навсегда связали свою судьбу с судьбой республики.

Формула «Ленинград — Казахстан», выведенная из закона советского интернационализма, доказывала свою животворную силу.

В годы Великой Отечественной войны все народы нашей страны встали на защиту Родины. Десятки тысяч бойцов-казахов сражались под Ленинградом, десятки тысяч русских женщин и детей, вывезенных из блокадного города, нашли приют и кров в Казахстане.

Дружба народов, прошедшая испытания войной на фронте и в тылу, еще более окрепла. Вот что писали казахстанцы своим землякам-воинам в письме, опубликованном в «Правде» 6 февраля 1943 года:

«Нерушимая дружба народов стала у нас основой любви к Родине. Теперь казах, глядя на дворцы Ленинграда, на полноводную Неву, на дремучие северные леса, на блеск Черного моря, на сопки Дальнего Востока, с полным правом может сказать: „Это моя земля, это моя Родина. И все мое — ваше, соседи и братья, и все ваше — мое“».

Как глубоко созвучно это словам Всеволода Вишневского, сказанным о знаменитом обращении акына Джамбула к жителям и защитникам блокадного Ленинграда:

«Без слез и чувства радостного волнения не могли мы читать это послание. Мы ощутили, что это письмо так же ценно, как подход сильного резерва. Народ Казахстана слал нам свой братский привет, любовь и дружбу, и мы тли в бой, удвоив силы».

Формула «Ленинград — Казахстан», выведенная из закона советского патриотизма, доказывала свою надежность и в тяжкую пору послевоенного возрождения, и в незабываемые годы целинной эпопеи, когда наш город вместе со всей страной готовил и помогал вести решающие сражения за казахстанский хлеб.

Только в первый год наступления на казахскую степь Ленинград послал на целину около двадцати пяти тысяч комсомольцев-добровольцев, отправил туда более трех с половиной тысяч машин. Эта помощь продолжалась, нарастая с каждым годом. Но особенно велик вклад ленинградцев в техническое перевооружение целинников: ученые, конструкторы и рабочие прославленного Кировского завода сумели в нужный стране срок создать и запустить в серийное производство знаменитый трактор «Кировец» — степной богатырь, которому под стать богатырский размах целины!

Мне довелось бывать на Кировском заводе, наблюдать, как в огромном пролете сборочного цеха, на главном конвейере рождаются, обрастают деталями и агрегатами и на глазах оживают эти могучие оранжевые машины. Видел я их и на степных просторах Казахстана, да и как было не увидеть их там, где уже трудится свыше сорока тысяч «Кировцев»!

И вот теперь мы ехали улицами Талды-Кургана, который, по словам Ураза, был детищем целины, и в моих дорожных записях значилось имя ленинградца, бывшего «одним из первых мэров» этого города. Я должен был во что бы то ни стало найти Миронова, когда возвращусь домой. Разузнать его нынешний адрес будет несложно. Пошлю ему письмо, в котором расскажу о сегодняшнем Талды-Кургане, и попрошу откликнуться, если он — тот самый Миронов…

Между тем наши машины, сделав поворот, подкатили к гостинице и остановились.

Гостиница токе называлась «Талды-Курган». Строгая геометрия архитектуры, светлые соты лоджий, национальный орнамент лепных решеток, бассейн с фонтаном перед подъездом.

Вдали, на фоне синего неба, сверкали снежной белизной вершины Джунгарских гор, а вокруг, утопая в зелени деревьев, пестря цветами газонов и клумб, журча арыками вдоль улиц, жил своей обычной жизнью молодой, чистый, красивый город.

— Знаете, как его называют сегодня? Младший брат красавицы Алма-Аты! — с чувством произнес Ураз. — А четверть века назад тут задыхалось в пыли станичное село Гавриловка…

2

Дверь в квартиру мне открыл сам Миронов.

С первого же взгляда на этого пожилого человека с негустыми, зачесанными назад седыми волосами, открывавшими большой лоб, с крупными чертами лица, я невольно вспомнил слова Ураза: «Бывало, идет по улице — крупный, крепкий…» Таким и показался мне сразу хозяин дома, несмотря на то, что время, делая свое дело, слегка ссутулило ему спину, как бы оплавило широкие плечи, замедлило, утяжелило походку. Годы есть годы, но я бы вряд ли дал ему его семьдесят четыре.

— Проходите, — сказал он глуховатым, с хрипотцой голосом.

Из небольшой, заставленной вещами прихожей мы прошли в светлый кабинет. Письменный стол у окна, тахта, телевизор, книжные секции.

— Садитесь.

Был он, судя по всему, немногословен. Я сел в предложенное кресло, он занял место за письменным столом, сдвинул в сторону стопку бумаги, исписанной крупноватым почерком.

— Готовился к выступлению по книге Леонида Ильича Брежнева, — пояснил Миронов и, помолчав, добавил сдержанно: — Имею отношение к освоению целины…

На спинке стула висел его пиджак с тремя орденами «Знак Почета», многими медалями, в том числе «За освоение целинных земель», и нагрудными знаками отличия.

В комнату вошла невысокая седоватая женщина.

— Моя жена, Зоя Иосифовна, — представил ее Миронов.

Говорят, что супруги, долго прожившие вместе, становятся похожими один на другого. Мироновы вот-вот отметят золотую свадьбу, и я, мельком поглядывая на обоих, усматривал в них это неуловимое сходство, которое при всем внешнем различии сквозило в облике каждого, в манере общаться, говорить, понимать друг друга с полуслова.

Объяснив вкратце, каким образом я услышал в Талды-Кургане фамилию Миронова, я раскрыл блокнот и приготовился слушать.

…Позже, у себя дома, разбирая подробную запись нашей первой беседы, я невольно думал о том, легко ли человеку рассказать свою жизнь, которая для него самого лежит как на ладони, а для постороннего скрыта за семью замками. Где найти, подобрать ключи к этим замкам, чтобы все прожитое и пережитое раскрылось чужому взгляду широко, обозримо, как из распахнутого окна? Какой живой водою окропить обрывочность воспоминаний, чтобы срастить их в единую память о прошлом, которое некогда было будущим, а ныне вошло в плоть и кровь настоящего? И какие найти слова, чтобы бесстрастная хронология дат и событий зазвучала не чьей-нибудь, но только твоей собственной повестью временных лет, неповторимой, как неповторимы сами люди, и значимой, как само время?

На мой первый вопрос Миронов ответил скупо:

— В Казахстан направила партия. Поехал на два года, а прожил там двадцать девять лет.

Мне показалось вначале, что скупость его слов объясняется свойством его натуры, но потом я понял, что лаконизм их идет не от привычки быть немногословным, а скорей от желания сразу же, именно с первых слов, обозначить то, что он считает для себя самым главным в своей жизни и без чего вся его долгая жизнь лишилась бы внутренней опоры, стержня. В этом смысле Миронов выразился предельно четко и точно.

Во время нашей беседы из соседней комнаты то и дело доносился детский голосок, звавший бабушку. Зоя Иосифовна поминутно отлучалась. Возвращаясь от внучки, снова присаживалась на краешек тахты и внимательно, я бы сказал, пристрастно слушала все, что рассказывал муж, уточняла его, добавляла что-то от себя. Реплики ее были всегда уместны, конкретны.

— Она больше помнит, лучше рассказывает, — признался Петр Яковлевич. — Журналистка по профессии, газетчица. И в партии скоро уж полвека.

— Да, все вместе прошли, вместе пережили, — кивнула она. — И четверых детей вырастили…

— Может, начать просто с биографии? — предложил я Миронову, когда Зоя Иосифовна снова вышла из комнаты.

— Что ж, это будет проще, — согласился он и замолк, собираясь с мыслями. — Родился в Петербурге, учился в Петрограде, работал в Ленинграде…

У Мироновых, живших в Петербурге на Песках, не принято было нежиться да бить баклуши. Семья была немалая — десять ртов, на жалованье отца, служившего по почтовому ведомству, жилось нелегко, мать из сил выбивалась, чтобы накормить, одеть, обстирать детей, и вслед за старшими Петру с мальчишеских лет пришлось работать.

Ему еще не исполнилось тринадцати лет, когда в 1918 году из голодного, холодного прифронтового Петрограда его увезли в Тульскую губернию, где он летом за гроши пас чужую скотину, а зимою — благо знал грамоту — сидел переписчиком в суде, корпел над бумагами, перебеливая прошения и жалобы.

Вернувшись домой, в Петроград, два года ходил в учениках у парикмахера. Но не лежала душа паренька к цирюльному занятию, хотелось мужского дела, манила рабочая профессия, звали заводские гудки трудового Питера, и он постучался в двери фабзавуча на Балтийском судостроительном. Отучившись положенный срок, освоил непростое, равное столярному ремесло модельщика и остался на том же заводе.

По утрам, как заправский мастеровой, шел к заводской проходной в толпе рабочих. В гулких цехах и доках, в лязге железа и клепальном грохоте, у жарких вагранок Петр, подручный модельщика, трудясь наравне со старшими, учась у них, видел, как рабочие-балтийцы трудом своим продолжали дело революции, потому что каждое спущенное со стапелей судно служит этому делу, укрепляя и утверждая его. С сознанием того, что и он, вступивший в рабочий класс, в свои семнадцать лет может и должен служить пролетарскому красному знамени, Петр явился к заводским комсомольцам и сказал:

— Хочу быть с вами.

Время для него теперь как бы и выросло, и сжалось. Перестало хватать дня. Собрания, речи, митинги, жаркие, до хрипоты, споры, субботники, комсомольские поручения — и все это не за счет работы в модельном цеху, а сверх нее, помимо. Да и с самого Миронова-модельщика пошел особый спрос, как с комсомольца: назвался груздем — полезай в кузов, держи марку, подавай пример другим, еще несознательным, незрелым. И Петр старался вовсю — и в цеху, и после смены, чувствуя, как его захватывает, поглощает эта будоражащая атмосфера. Такие же, как он сам, парни и девушки стали его товарищами не только по заводу, они сделались соратниками, присягнувшими на верность Ленину, и теперь все, что касалось цеха, смены, завода, всей страны и мировой революции, касалось лично Петра Миронова — так он понимал свою новую участь, и ему уже не верилось, что полгода-год назад он мог жить как-то иначе.

А в двадцать четвертом году на всю страну, на весь рабочий мир обрушилось страшное горе.

Умер Владимир Ильич Ленин.

В лютый январский день над Питером заревели фабричные гудки, остановились станки и трансмиссии, затихло движение на улицах. Замерли, обнажив головы, прохожие.

Девятнадцатилетний рабочий парень Петр Миронов пришел в цеховую партячейку, положил на стол заявление: «Прошу принять меня в партию большевиков».

Приняли. Вручили партбилет. На всю жизнь.

Как и прежде, по утрам Петр спешил на завод, а после смены допоздна задерживался по делам общественным. Старшие товарищи-партийцы, видевшие, как он отдавался работе в боевой, кипучей комсомольской буче, поручали ему что-нибудь посерьезней, поответственней, и он никогда не подводил.

Когда райком комсомола перевел Миронова на фабрику «Красный Октябрь» и он стал работать столяром-фортепьянщиком, его выбрали там вожаком фабричных комсомольцев.

Страна в те годы набирала силу, готовясь к старту пятилеток.

Страна, первенец мировой революции, крушила старое и созидала новое.

Окруженная кольцом мирового капитала, страна укрепляла свою оборонную мощь.

Петра Миронова призвали в Красную Армию.

Отдельный железнодорожный артдивизион, в котором он служил батарейцем, располагался в городе, за Московской заставой. Неподалеку от казарм высились кирпичные корпуса обувной фабрики «Пролетарская победа». Когда выпадала увольнительная, красноармейцы начищали ваксой сапоги и спешили в клуб, где обычно собирались фабричные девчата.

Иной раз и не скажешь, кто кого первый замечает — парень девушку или она его. Бывает, пройдут мимо суженые — голову не повернут друг к другу, так и потеряются навсегда. А бывает, вдруг проскочит меж двоих какая-то невидимая искорка, ударит каждого, как током, и — спаяет обоих на всю жизнь.

Так вот и получилось, что они встретились здесь, в клубе, — Петр и эта девушка с мягким украинским говорком. Была она бойка и весела, а уж хохотунья такая, что вокруг нее никогда не смолкал смех.

Познакомились, стали встречаться чаще, ждали этих встреч.

Звали ее Зоей, работала она заготовщицей на обувной фабрике. Узнал Петр, что Зоя и вправду родом с Украины. Малой девчонкой осталась сиротой и, чтобы прокормиться, ходила нянчить чужих детей. Потом тетка увезла ее в Ленинград. Тут, в городе, прибавив себе пару годков, Зоя устроилась на «Пролетарскую победу», стала самостоятельной.

Жизнь фабрики сделалась ее жизнью. Здесь Зоя вступила в партию. В ту пору обувщики осваивали поточную систему труда. Тон в этом новом деле задавали молодые работницы. Зоя была в их числе. Работать на конвейере для многих было непривычно, боязно, но сделали так, что труд этот оказался неутомительным: каждый час на пять минут останавливала бег лента конвейера, затихал шум машин, замирал цех, и работницы спокойно отдыхали. На грифельной доске, висевшей в цеху среди плакатов и лозунгов, Зоя с радостью писала мелом цифры, говорившие о росте производительности, о выполнении и перевыполнении промфинплана.

Всем этим она делилась с Петром при встречах, и чем дальше, тем сильней оба чувствовали, как совпадают их взгляды на жизнь, их интересы.

Вскоре Петр и Зоя поженились и теперь вместе выходили из дому по зову фабричных гудков. На людных утренних улицах, звенящих трамваями, пути их расходились — Зоя бежала к себе на «Пролетарскую победу», Петр спешил на «Красный Октябрь», куда вернулся после службы в армии.

На этой фабрике выпускались первые отечественные фортепьяно. Сверкающие черным зеркальным лаком, эти музыкальные инструменты были сложны в изготовлении, капризны. Делали их вручную, поштучно, и многое, если не все, зависело тут от ювелирного искусства деревоотделочника. Петь должны были не только тугие струны, но и сама древесина. Работая с ней, настоящий мастер понимал дерево, чувствовал его, слышал.

Петр знал, что, покуда он служил батарейцем, на фабрике ждали его рук, его умельства. Так оно и было. Но ему заодно напомнили, как он ходил здесь в комсомольских вожаках и был на хорошем счету. Петр и сам не мог представить себя вне стихии общественных дел, но, когда узнал, что его выдвигают в руководители фабричного коллектива ВКП(б), как называлась тогда партийная организация, он не то чтоб не поверил — он задумался. Ему оказывали большое доверие. «Справлюсь ли?» — спрашивал он себя дома, размышляя вслух. «Справишься, должен справиться», — взглядом, улыбкой отвечала ему жена.

Молодой рабочий-коммунист Миронов выходил на путь профессиональной партийной работы. Доверяя, его проверяли делом, и он справлялся. Рос его авторитет в глазах коллектива, росло и умение руководить людьми — постоянно быть вместе с ними и впереди, чтобы вести за собой, как тому учит партия.

В скором времени райком перевел Миронова на кожзавод «Коминтерн», где Петра также избрали заводским партсекретарем, а затем он был направлен инструктором в Василеостровский районный комитет ВКП(б).

Расширялся круг его обязанностей, множились грани общения, возрастали задачи, и Петр понимал, что приобретенный им опыт работы хорош лишь на сегодняшний день — завтра его будет недоставать. Следовательно, нужно нарабатывать, наращивать, совершенствовать знания, навыки, необходимые партработнику, овладевать искусством руководства, учась этому у старших товарищей, у лучших из лучших. У большевиков ленинского типа.

Образцом такого руководителя был для него Сергей Миронович Киров.

— Редко кто умел так говорить с народом, как он, — вспоминает Петр Яковлевич, который не раз видел его, слышал пламенные кировские выступления на собраниях партактива в Таврическом дворце. — Каждый доклад Кирова, каждое его слово давало нам, молодым, огромную зарядку. Очень часто бывал Сергей Миронович на заводах, беседовал с рабочими…

Мой собеседник помолчал с минуту, потирая большие сильные руки, чуть припухшие в суставах, и снова заговорил:

— Помню, одно время часть наших василеостровских предприятий, осваивая новую продукцию, не выполняла план. Трудное, напряженное сложилось положение. Тогда Сергей Миронович предложил созвать собрание рабочих ведущих профессий. Проходило оно в актовом зале училища имени Фрунзе. Я присутствовал там. Сколько уж прошло времени, а помнится все так, словно это было вчера. Выступил Киров. Доходчиво и просто рассказал Сергей Миронович о значении выпуска новых станков и машин, о роли Ленинграда как главной механической мастерской страны. Потом внимательно выслушал рабочих, их требования, советы и предложения. В результате были приняты нужные меры и работа предприятий заметно улучшилась, план стал выполняться…

Неожиданно лицо Миронова осветилось мягкой улыбкой:

— А уж как умел Киров высмеять нерадивых руководителей! Однажды Сергей Миронович говорил о работе городской промкооперации. Захожу, говорит, я как-то в музыкальный магазин и даже глаза зажмурил — так здесь все блестит и сияет. Наверное, думаю, хорошо освоили наши работники это дело. Наверное, лучше наших музыкальных инструментов и не сыщешь. Даже радостно мне стало. Подошел я к прилавку, попросил показать флейту, спросил, сколько стоит. Мне назвали такую цену, от которой у меня сразу испортилось настроение. Два месяца надо работать квалифицированному рабочему, чтобы купить эту флейту. Ну, думаю, раз дорогая, зато уж наверно хорошая. Попробовал, а она не играет. Блестит и не играет. — Петр Яковлевич негромко рассмеялся. — После этого собрания духовые инструменты промкооперации стали одинаково хорошо блестеть и играть… — С этими словами он достал из стола папку с документами и показал выданный ему мандат делегата Третьей Ленинградской областной конференции ВКП(б), подписанный лично Кировым. — Вот, посмотрите. Самая дорогая для меня память. Храню уже сорок пять лет…

— А когда и каким образом вы попали в Казахстан? — спросил я, после того как мандат был бережно спрятан в папку.

Миронов ответил не задумываясь:

— Зимой тридцать третьего года меня пригласили в Смольный, в обком партии, и сказали, что по мобилизации Центрального Комитета я направляюсь на работу в Казахстан. А в Москве, в ЦК, уточнили адрес и назначение: первый заместитель начальника политотдела Ново-Шульбинской МТС в Восточно-Казахстанской области…

3

День за днем стучали вагонные колеса, а поезд увозил Петра все дальше и дальше от дома. Никогда еще не приводилось ему ехать в такую даль. Времени было предостаточно, чтобы как-то осмыслить тот крутой поворот, который произошел в его судьбе, и настроить себя на новый лад. Нет, Петр не испытывал никакой растерянности или смятения: раз надо ехать, значит, надо. Ему, как и другим восемнадцати молодым коммунистам из Ленинграда, оказали доверие, стало быть, он должен его оправдать.

На стоянках, вносивших оживление в однообразие долгой дорожной жизни, пассажиры, зажав в кулаке потные рублевки, гремя чайниками, кидались в толчею вокзальных буфетов, к кранам с кипятком. Петр старался заодно купить по возможности свежую газету. Вечерами, когда в вагоне зажигался тусклый желтый свет, он лежал на полке и под стук колес раздумывал о том, как справится с работой на новом месте. Он знал, какая роль отводится машинно-тракторным станциям в колхозном строительстве, но одно дело знать про это из газет и докладов и совсем другое самому участвовать в социалистическом переустройстве деревни. Как все это будет?

К исходу десятых суток поезд прибыл в Семипалатинск.

До места назначения оставалось еще больше ста верст по голой степи на лошадях.

Село Ново-Шульба лежало в степи широко, открыто, вразброс, с выселками и заимками. Жили тут в саманных хатах-мазанках, крытых соломой или дерном, с земляными полами. Печи топили кизяком. Электричества не было и в помине, по вечерам чадили коптилками, изредка, как на праздник, зажигали керосиновые лампы, а чаще всего, по стародавнему крестьянскому обычаю, ложились с закатом, вставали с рассветом.

Среди хат торчала пустующая церквуха. Не было здесь ни больницы, ни медпункта. Больных врачевал местный лекарь, бывший солдат-санитар царской армии. До Шемонаихи, райцентра, было полсотни верст степным проселком.

«Глухомань», — думал Петр, приглядываясь к своему теперешнему месту жительства и работы, но ведь затем он и прибыл сюда, чтобы со всеми вместе по-новому обживать эту глухомань. Да и начало тут уже положено: и школа для ребятишек есть, и колхозы действуют, и МТС создана — главная опора перестройки деревни, центр смычки рабочих и крестьян. Что же до всего прочего, то и Москва не сразу строилась, и раз уж ты здесь — закатывай рукава, принимайся за дело.

Ново-Шульбинская МТС обслуживала тринадцать колхозов, раскиданных по степи вдали друг от друга. О телефоне и радио тут еще слыхом не слыхивали, связь между хозяйствами поддерживали нарочными: хоть в распутицу, хоть в жарынь бери коня и скачи. Посевные площади занимали почти шестьдесят тысяч гектаров, а техники в машинно-тракторной станции явно не хватало. Нелегко было вести и политико-массовую работу среди колхозников, — даже газеты приходили сюда двухнедельной давности.

Поначалу нетрудно было и растеряться, но Петру Миронову повезло. Его встретили и были рядом с ним прекрасные люди, большевики. Директор МТС Иван Арефьевич Афанасьев, старый партиец, инженер-москвич, строивший Турксиб, и начальник политотдела Иван Иванович Киссель, тоже из Москвы, из Института красной профессуры. По сравнению с другими политотдельцами, которым было по двадцать с небольшим лет, эти люди обладали той жизненной зрелостью, тем опытом, на какой можно было надежно опереться, и Петр чутко прислушивался к каждому их слову. Мало того, что он был молод, он был еще и коренной горожанин, а здесь жили настоящие хлеборобы, преимущественно переселенцы с Украины, осевшие на богатой казахской земле задолго до революции. Народ разный, были и кулаки, и батраки. Теперь же, когда на глазах менялся привычный уклад жизни и новое сталкивалось со старым, отживающим, надо было особенно умело, вдумчиво подходить к каждому человеку.

Старшие товарищи учили Петра большевистскому искусству работы с людьми. В какой бы колхоз он ни попадал, ему как бы говорили: «Смотри, знакомься, вникай, но всегда умей видеть за деревьями лес». А Иван Иванович Киссель не упускал случая наглядно показать Петру, с чего тут начинали: «Весной двадцать восьмого года — за каких-то пять лет до тебя, вдумайся в это! — здесь, в землянке батрака Дмитрия Гальченко, собрались семь бедняков. Это и было первое собрание колхоза «Земля и труд». Что у них было за хозяйство, суди сам: пять лошадей, два плуга, три брички. А сейчас в этой артели пятнадцать тысяч гектаров, на ее землях уже работают наши трактора, в колхоз вступило все село! И это, повторяю, всего за пять лет»…

На первой в своей жизни посевной, на бесконечных степных дорогах познавал Петр и нелегкую науку исконного крестьянского дела. Казавшееся прежде расхожим немудреное житейское присловье «что посеешь, то и пожнешь» здесь, на хлебородящей земле, оборачивалось истинной мудростью земли и труда.

Теперь Петра полностью подчинил себе напряженный рабочий ритм, отлаженный самой жизнью. Жилось словно бы по графику. С понедельника до пятницы — поездки по колхозам, степные проселки и пашни, тракторные бригады и полевые станы, встречи с механизаторами, оперативная помощь на местах. В субботу — совещание в политотделе МТС, информация о положении дел, наметка новых мер и маршрутов. В понедельник — снова по колхозам, и так неделю за неделей.

В одну из таких поездок тяжело заболел Иван Иванович Киссель. Отвезли его в Шемонаиху, в больницу. Оказалось, сыпняк. Вернувшись из дальнего колхоза, Петр уже не застал его в живых.

После смерти начальника политотдела его обязанности легли на плечи Миронова. Прибавилось ответственности и забот. Как всегда, не хватало времени для себя, чтобы обжиться, устроить быт, да Петр меньше всего думал об этом.

В МТС должна была поступать новая сельскохозяйственная техника, ждали первых советских комбайнов, и нужно было заранее готовить, учить и переучивать механизаторов.

— Решили мы открыть курсы механизаторов, — говорит Петр Яковлевич. — Приспособили для занятий церковь, заняли пустой глинобитный барак. Расставили лавки, вкопали столы, а чтобы отделить «класс» от «класса», повесили на веревке куски старого брезента. Такой вот и была наша «академия». Из всех колхозов собрали трактористов, прицепщиков — человек двести. Стали называть их курсантами. Были среди них и комсомольцы, и люди пожилые. Попадались неграмотные вовсе, поэтому кроме изучения техники мы ввели школьные предметы, привлекли учителей. Обязательно проводили часы политграмоты. Кое-кто отлынивал, сопротивлялся: зачем, дескать, мне русский язык, арифметика, политучеба? Я и раньше работал на тракторе без всякой этой политики… Но мы были тверды. Постановили, что после окончания курсов трактор доверим лишь тому, кто не только технически, но и политически грамотен. Большую роль и в организации курсов, и в воспитательной работе играла наша эмтээсовская газета. Поддерживала курсантов-отличников, высмеивала нерадивых и лодырей. К слову сказать, многотиражку эту выпускала у нас Зоя…

— Ничего тогда не умела, ей-богу! — смеется Зоя Иосифовна, с готовностью подключаясь к беседе. — Была в нашем распоряжении наборная касса и ручная плоскопечатная «американка». В Семипалатинск, в типографию, специально послали одну девушку из колхоза, Галю Лавриненко. Она там выучилась наборному делу, вернулась в МТС. И вот Галя у кассы со шрифтами возится, а я пишу заметки, верстаю, делаю газету. И — ничего! Раз в неделю выпускали девятьсот экземпляров. А в страдную пору грузили все наше хозяйство на машину и — по колхозам. Прямо там, на полевых станах, и печатали…

Я держу в руках пожелтевшую, ломкую на сгибах многотиражку «Искра трактора». Номер от 20 апреля 1934 года — единственный сохранившийся у Мироновых экземпляр, посвященный целиком выпуску курсов механизаторов Ново-Шульбинской МТС.

Шершавая, чуть ли не оберточная бумага, смазанность типографской краски, разнобой и слепота шрифтов, неумелая чересполосица верстки, но зато каким живым духом тех лет веет от этой газеты!..

— Скажите, что для вас было тогда самым главным в вашей работе? — спрашиваю я Петра Яковлевича.

— Самым главным? — Он задумывается. — Все было главным. И посевная, и уборочная. Стране нужен был хлеб, и мы его давали. Но важно было и другое: сплачивать, воспитывать, растить людей. А тут каждая мелочь, даже бытовая, имеет значение. Поэтому, как только я приехал, мы разобрали на бревна пустовавшие в окрестностях строения, свезли в село, поставили баню, позже — клуб. Надо было думать и о досуге…

Он повернулся к жене, и та, словно угадав его мысли, живо откликнулась, обратилась ко мне:

— Вы даже не представляете, как разобщенно там жили. На полях трудились вместе, сообща, а после работ — по хаткам, по селам и заимкам. От жилья до жилья не близко, в гости не сходишь. Зимой и подавно! Морозы лютые, бураны такие, что по крыши снегом заносило, утром еле откапывались. Ночи долгие, ветер воет, кругом степь — ни души. Был случай, у нас на крылечке волки загрызли собаку…

И вот сюда мы привезли патефон. Был он единственный на всю округу, для большинства оказался диковинкой. Пластинок было немного — записи Обуховой, Руслановой, украинские песни в исполнении Козловского. Зато был у нас «Интернационал», его мы ставили по торжественным случаям, и в лад с пластинкой люди пели коммунистический гимн.

Стали мы устраивать концерты. Сперва для курсантов-механизаторов по субботам, и народ уже ждал, не расходился никуда. Слушали музыку, пели хором, а это ведь сплачивает. Потом стали возить патефон по колхозам. Он часто присутствовал на собраниях. Помню одно такое в колхозе «Завет Ленина». Речь шла о том, что сев на носу, а тракторов в МТС не хватает, лошадей нет, надо пахать на коровах — колхозных и своих. Разговор был трудный. Еще бы! Легко ли хозяйкам вести в борозду своих кормилиц? Но люди нас правильно поняли и поддержали. После собрания мы устроили патефонный концерт, дружно подпевали Козловскому и даже сплясали «подгорную»… Ну а сев прошел успешно, и осенью был богатый урожай. Конечно, не в патефоне тут дело, но нельзя отрицать, что музыка влияла на настроение людей, а с хорошим настроением и работалось лучше, и жилось веселей. Разве не так?

Миронов согласно кивнул жене.

4

В первый же отпуск, после первого в своей жизни убранного и сданного государству хлеба, Петр Миронов приехал в Ленинград.

Он проходил по знакомым с детства проспектам и улицам, которые стали вроде бы потесней, поуже, чем прежде. Лица встречных прохожих казались ему лицами давних друзей. Во всем, что его сейчас окружало, — в оживленном течении толпы, в пестроте городского шума, в звоне трамваев и гудках автомобильных клаксонов, в ликующих звуках, лившихся из раструбов уличных громкоговорителей, — во всем ощущал он бодрый, торжественный настрой буднего дня, и сам испытывал душевный подъем оттого, что снова был дома.

Но едва схлынула волна радостных, шумных встреч, бесконечных расспросов и рассказов о Казахстане, Петр почувствовал, что его тяготит свобода досуга. Не привык он отдыхать, да и не умел. Беспокойная его натура не могла мириться с бездействием. По утрам просыпался с мыслью, в какой колхоз ему надо ехать. Заботы, оставленные в Ново-Шульбе, не покидали его, и Петр отправился на свой завод «Коминтерн».

Шел он туда не только чтобы повидаться с товарищами. Ему вспомнилось, что там, на заводском складе, лежит неисправная передвижная электростанция. «Вот бы отладить эту передвижку, да и к нам в МТС», — думал он, и чем ближе подходил к проходной, тем сильней завладевала им эта мысль.

Рабочие встретили Миронова приветливо, окружили плотным кольцом, жали руки, наперебой расспрашивали о Ново-Шульбе, о тамошнем житье-бытье. Петр не успевал отвечать, повторялся, переходя из цеха в цех, и тогда кто-то предложил остаться после смены: пусть, мол, Петр расскажет про все сразу всем.

До конца смены ему удалось заскочить на склад, убедиться, что передвижка как лежала там, так и лежит, никому не нужная.

После рабочего дня собрались в красном уголке. Петр встал за покрытый кумачом стол, обвел взглядом знакомые лица и начал так:

— Как знать, может, хлеб, который вы сегодня ели за обедом, выращен в наших степях, на казахстанской земле. Но вы должны знать, что в земле той немало могил, где лежат и наши питерцы, отдавшие свою жизнь за Советскую власть. У нас в Ново-Шульбе люди помнят имена этих большевиков — матроса-балтийца Григория Зинченко и красногвардейца Петроградского гарнизона Сулиза, которые пришли туда по воле партии, принесли свет ленинской правды и подняли бедноту на борьбу за власть Советов, а потом геройски дрались в партизанских отрядах против Колчака и Анненкова и погибли под белогвардейскими шашками. И лучший памятник этим героям-питерцам — это наш колхозный хлеб, который мы сегодня растим там и с каждым годом будем давать все больше, потому что земля у нас богатая и люди работают не за страх, а за совесть. Но живется им пока еще трудно, коптилки жгут в хатах, а уж чтобы трактор отремонтировать, втулку какую-нибудь на станке выточить, — и говорить нечего: электричества-то нет! А у вас, товарищи, на складе без всякой пользы лежит что? Вспомните-ка! Лежит-пылится самая настоящая передвижка…

Договорить Петру не дали. Рабочие тут же проголосовали за резолюцию собрания: как можно скорей отремонтировать динамо-машину, изготовить к ней запасные ходовые части и механизмы, собрать нужный слесарный инструмент и все это послать в дар механизаторам и жителям Ново-Шульбинской МТС. Руководить работами взялись цеховой парторг Опарин и бригадир по ремонту оборудования Дмитриев.

Петр, который сам провел на заводе, в цеху, почти весь свой отпуск, хорошо знал этих людей — на них можно было положиться, поэтому, когда пришло время возвращаться в Ново-Шульбу, он уезжал в полной уверенности, что рабочие-коминтерновцы не подведут, слово свое сдержат…

Чуть покачиваясь, крутилась пластинка на суконном диске, острая игла, легко касаясь бороздки, творила музыку, песню, хор:

Мы наш, мы новый мир построим.

Кто был ничем, тот станет всем!

То прислушиваясь к патефону, то заглушая его голосами, ново-шульбинцы в едином порыве пели «Интернационал». Их глаза не отрывались от налитой электрическим светом стеклянной лампочки.

Петр, стоявший вместе со всеми, незаметно поглядывал в сторону мастерской, откуда доносилось тарахтенье движка, чутко вслушивался и, казалось, слышал ровное гудение динамо-машины. «Все в порядке, теперь не собьется, не остановится», — радостно повторял он про себя.

Свет в лампочке подрагивал, но накал был ярок, прочен.

В тот же день, после митинга, в Ленинград, на кожзавод «Коминтерн» полетела телеграмма:

«Благодаря вашей братской помощи в нашем селе люди впервые увидели лампочку Ильича. Да здравствует союз рабочих и крестьян! Мы будем трудиться не покладая рук, чтобы сделать колхозы большевистскими, а колхозников зажиточными».

— По нынешним временам и масштабам невелико, кажется, дело, — говорит Петр Яковлевич, — а ведь лет двадцать эта наша передвижка давала ток эмтээсовским мастерским, освещала клуб и дома. Главное же, думаю, в том, что обыкновенная электрическая лампочка зажгла в людях веру, сделала ее светлей и крепче…

С зимы в МТС начала поступать новая техника, пришли и комбайны «Коммунар». Дел у Петра прибавилось: нужно было наладить учебу комбайнеров, которые знали эту машину только по схемам и плакатам. А едва сошел снег, едва заурчали тракторные моторы на быстро сохнущей земле, как Миронова завертел, закрутил тот, ставший уже привычным ритм будней, когда неделями не бываешь дома, не видишь жены и детей, ночуешь, где застала ночь, ешь и спишь на ходу.

Осень принесла отменный урожай. Собирали до тридцати с лишним центнеров пшеницы, до сорока пяти — ячменя. Люди работали до седьмого пота.

В один из погожих дней Петр лишь к рассвету вернулся из дальнего колхоза, где только-только вышли на поля три новеньких «Коммунара», и ему не терпелось поскорей сообщить на центральную усадьбу о том, как ведут себя наши комбайны на жатве. Не успел заскочить домой, как вдруг увидел — к МТС в облаках пыли подкатывают легковые машины. К ним уже сбегались люди, привлеченные не столь уж частым посещением начальства. Еще издали Петр заметил среди тех, кто выходил из машин, человека, показавшегося ему знакомым, и глазам своим не поверил: Киров! Сергей Миронович!

Коренастый, невысокого роста, был он в запыленных сапогах, в неизменном своем френче защитного цвета, в такой же фуражке.

Направленный в Казахстан Центральным Комитетом партии для оказания помощи в организации уборки урожая и хлебосдачи, Киров ездил по областям, знакомился с обстановкой на местах, принимал, где нужно, необходимые меры. И вот оказался в Ново-Шульбе.

Поздоровавшись с обступившими его колхозниками, Киров поинтересовался, есть ли в МТС комбайны, сколько их, как они работают в поле, нельзя ли посмотреть их в деле.

Без промедления выехали в колхозы — сперва в артель имени Петровского, потом в «Завет Ленина» и в колхоз «Земля и труд». Где бы ни останавливались, Петр, поехавший вместе с политотдельцами, ни на шаг не отставал от Кирова, ловил каждое его слово. Очень хотелось Петру признаться, что он тоже из Ленинграда, что неоднократно видел и слышал Сергея Мироновича, но — постеснялся, счел неудобным занимать такого большого человека пустяками.

Киров внимательно наблюдал за работой хлебоуборочных машин, пытливо расспрашивал комбайнеров, выслушивал их суждения об этой сложной машине, вникал в каждую мелочь, давал дельные советы. Затем сам взобрался на штурвальный мостик и проехал на «Коммунаре» по полю.

Часть хлебов под тяжестью налитых колосьев полегла. В этом случае уборку лучше всего вести в одну сторону — против полегания, но это строжайше запрещалось, так как тракторные агрегаты жаток делали холостые перегоны, расходуя горючее. Поэтому косовица велась в двух направлениях. А это приводило к потерям зерна.

Такое положение не ускользнуло от глаз Кирова. «Для страны хлеб сейчас самое главное, — решительно сказал он. — Сбережем богатый урожай — окупим все расходы». И предложил находившимся тут же работникам «Облтрактора» разрешить вести косовицу полеглых хлебов в одном направлении, а перерасход топлива актировать.

Узнал Киров и о другой здешней трудности. Ряду колхозов, разбросанных на степных просторах, приходилось вывозить зерно на хлебоприемные пункты за восемьдесят — сто километров. С автотранспортом было туго, а на конных подводах и на волах такой урожай скоро не вывезешь. «Надо открыть глубинные приемные пункты непосредственно в отдаленных колхозах», — предложил Киров.

На следующий день, когда он был уже вдали от этих мест, в Ново-Шульбу в срочном порядке прибыл представитель «Заготзерна», который и организовал приемку зерна в хлебостави прямо в хозяйствах.

— Никогда у Сергея Мироновича слово не расходилось с делом, — замечает Петр Яковлевич. — Вот чему мы учились у него. Да и сегодня кое-кому не мешало бы поучиться этому золотому большевистскому правилу…

Через три месяца, зимой, в декабре, Петр догуливал в Ленинграде последние дни отпуска. В кармане у него уже лежал обратный билет, а первого декабря в Таврическом дворце было назначено собрание партийного актива с докладом Кирова. У Петра имелось приглашение на актив, и он с нетерпением ждал этого собрания.

Но оно не состоялось. Вечером стало известно, что Сергея Мироновича Кирова нет в живых, что он погиб от подлой пули из-за угла…

Петр уезжал на поезде чуть раньше «Красной стрелы», увозившей гроб с телом Кирова в Москву. Дорожная ночь прошла почти без сна, а когда рассвело, Петр встал у вагонного окна. Весь путь до столицы был устлан еловыми ветками. Мелькали телеграфные столбы, обвитые траурными полотнищами. Проплывали перроны, станции и полустанки, на которых с глубокой ночи, невзирая на трескучий мороз, в ожидании скорбного поезда стояли сотни, тысячи людей, пришедших сюда, чтобы отдать последнюю дань любви и уважения, отвесить последний земной поклон.

— Помните, какие замечательные слова сказал Киров о Казахстане? — спросил после минутного молчания Петр Яковлевич и произнес их по памяти: — Долго спала казахстанская степь, но большевики разбудили вековую тишь…

5

Петру исполнялось тридцать лет. Думали справить по этому случаю праздник в своем ново-шульбинском домике, в котором и прожили-то всего ничего: ведь покуда не построились, ютились по чужим углам, снимая жилье. Но жизнь распорядилась иначе.

Однажды, вернувшись из Семипалатинска, куда выезжал по вызову обкома, Петр сказал жене: «Собирайся, Зоя, едем в Зыряновск».

Есть люди, о которых говорят, что судьба бросала их то туда, то сюда. У мироновской судьбы было точное имя — воля партии. Он получил направление секретарем в Зыряновский район.

Попав в новые края, Миронов оказался там, где на заре Советской власти питерские рабочие, обуховцы и семянниковцы, основали первые земледельческие коммуны. И ему вместе с другими коммунистами выпала честь продолжать, закреплять, растить то дело, за которое отдали жизни первокоммунары.

— Память о тех коммунарах, зверски убитых белогвардейцами и кулаками, жила в народе, — говорит Петр Яковлевич. — Не забыты были и здешние герои-партизаны из отрядов «красных горных орлов», их славный командир Ушанов, которого белые сожгли в пароходной топке. Но тогда не было здесь ни обелисков, ни Бухтарминского моря, ни Первороссийска. Ведь шел только тридцать пятый год…

Зыряновский район был богат от природы, но поистине далек и глух. Миронову, как и другим райкомовцам, приходилось много ездить по отдаленным хозяйствам, раскиданным то в прииртышских поймах, то на горных альпийских лугах, то в дремучих лесах, и здесь Петр столкнулся с тем, что знал лишь понаслышке. В этих медвежьих углах целыми поселениями жили староверы-кержаки, бежавшие сюда от преследования православной церкви еще при царе. Эти изгои, люди, духовно и душевно искалеченные религиозным фанатизмом, жили замкнуто, отгороженно, свято блюдя заветы старой веры, граничившие с дикостью. Казалось, никакие ветры времени не в силах задуть в их темные избы, взломать тяжелые запоры. И хотя были раскольники объединены в артели, к новой колхозной жизни относились недоверчиво.

— Бывало, и встретят по-доброму, по-хорошему, — вспоминает Петр Яковлевич, — а чуть только заговоришь с ними о делах колхозных, сразу замыкаются, отводят глаза, молчат, поглаживая свои окладистые бороды. Поди пойми — о чем молчат? Чужая душа — потемки, а у этих кержаков и подавно черный омут.

Был случай, когда Миронова, приехавшего в кержацкое село, позвали отобедать у председателя колхоза. Само по себе это уже было нарушением: человека иной веры кержаки не сажали за свой стол. Но тут вроде бы районное начальство прибыло, да к тому же на автомашине. Вот и пригласили в избу к столу. Петр принял приглашение, не мог обидеть отказом. Погостевал, а после обеда заметил, что посуду, из которой он ел, — и ложку, и миску — хозяева выбросили вон из дома, как опоганенную.

Пока Петр находился в председателевой избе, его шофер готовил машину в обратный путь. Зная кержацкие нравы, шофер старался быть деликатным, осторожным и потому, подойдя к колодцу, набрал воды хозяйским ведром, перелил в свое и только после этого залил радиатор. Однако не успела машина с Мироновым выехать за околицу, как хозяева засыпали оскверненный колодец.

— И все-таки, несмотря ни на что, нужно было сближаться с этими людьми, завоевывать их на свою сторону, — продолжает Петр Яковлевич. — И делать это не горячась, не сплеча, а терпеливо, ненавязчиво, не оскорбляя их религиозных чувств. Мы как можно чаще выезжали в кержацкие села, получше знакомились с народом, подолгу беседовали с теми, кто уже сам тянулся к новому, в ком угадывался первый душевный отклик. Помнится, нашли мы в колхозе «Калина» человека, который показался нам подходящим. Жаль, фамилию его запамятовал. Был это парень здоровый, косая сажень в плечах, с густой бородой. Настоящий русский богатырь. И хозяин хороший — крепкий, работящий. Порекомендовали мы его председателем артели и не ошиблись. Дело повел он толково, заставил не только молодежь, но и стариков поверить ему. И вот наступил день, когда он принес заявление в партию. Представляете? Это была большая победа. Приехал он в райком принаряженный, как на праздник. Мы его поздравили с приемом в кандидаты партии, и кто-то шутя заметил, что-де негоже теперь ему, молодому коммунисту, носить такую бороду. А у староверов бритое, голое лицо считалось греховным. Сейчас это звучит анекдотично, но в те времена решение кержака расстаться с бородой было серьезным шагом, вызовом, нарушением дедовских обычаев. И что же вы думаете? Председатель сбрил бороду наперекор всему. Казалось бы, какие мелочи жизни, не правда ли? Но из таких вот мелочей, отвоевывающих людей у старого мира, и складывались день за днем наши дела, наши достижения и победы…

Перед войной коммуниста Миронова выдвинули на работу в областной центр, и он с семьей переехал в Семипалатинск. Жили теперь в городской квартире, двое сыновей уже бегали в школу, третий — подрастал, но о спокойной домашней жизни и не помышлялось: не было ни привычки к ней, ни свободного времени.

Жена пропадала в редакции. Суетная газетная жизнь захватила ее целиком: то планерки, то дежурства по номеру, то командировки. И Петр, шагнувший на новую ступень партийной работы, испытывал нехватку времени. Масштабы областных забот были неизмеримо шире и потребовали от него иного подхода, иного, более широкого взгляда на вещи, иной, повышенной взыскательности к себе и к подчиненным.

Когда на стол Миронову, заведующему сельхозотделом, ложились сводки из районов и он, просматривая их, суммировал цифры, ему было особенно хорошо понятно, какой огромный труд стоит за этими отчетными данными, какие массы людей причастны к нему и какая нужна была политическая и организаторская работа, чтобы изо дня в день, наращиваясь, складывались в цифры таких вот сводок гектары засеянных пашен и пуды собранного зерна, тонны сданного мяса и килограммы проданной шерсти. Когда же Миронов ездил по колхозам и совхозам, когда встречался с руководителями районов, с хлеборобами и животноводами, которых хорошо знал не только по имени и в лицо, он с особой остротой чувствовал, что находится не просто «в глубинке», но в той подлинной глубине жизни, в самой ее гуще, где коренится, всходит, созревает все, что создает богатство и славу области и что весомым вкладом вносится в богатство Родины, приумножая ее силу и могущество.

Работая в обкоме, Миронов гораздо больше, чем другие в ту пору, понимал, что смертельная схватка с фашизмом неизбежна и что она не за горами. Но и ему, Петру, как многим другим в ту пору, трудно было поверить, что война грянет так внезапно, что солнечное июньское воскресенье сорок первого станет последним мирным днем, который откроет счет четырем невыносимо долгим, нечеловечески трудным годам Великой Отечественной.

Мироновы — оба — пришли в военкомат с просьбой послать их на фронт как коммунистов-добровольцев. Зоино заявление вернули, не стали и рассматривать: мать троих детей, газетчица, работы хватит и здесь, в тылу. А Петра Миронова вызвал к себе первый секретарь обкома.

— Кто вам дал право обращаться в военкомат? Забыли, что существует партийная дисциплина? Разве вы один хотите на фронт? — Голос секретаря, севший от усталости, от бессонных ночей, звучал жестко, сурово. — Фронт и тыл сейчас неразделимы, запомните это. Областной комитет принял решение направить вас первым секретарем Ново-Шульбинского райкома партии. Места вам знакомы, задача ясна. Принимайте район.

Так Миронов вновь оказался в Ново-Шульбе. Уезжал он отсюда шесть лет назад политотдельцем МТС, а вернулся партийным руководителем целого района с многоотраслевым хозяйством, с десятками сельхозартелей и совхозов, с тысячами людей. За все это вместе взятое нес он теперь ответственность, которая удесятерялась тем, что шла война и нужно было все подчинить требованиям военного времени.

Колосились хлеба, засеянные еще мирной весной. Зрел первый военный урожай. Объехав колхозы, Миронов понял, что жатва предстоит немыслимо тяжелая. Район, из которого ушла на фронт добрая половина мужчин и была взята для нужд армии значительная часть автотранспорта и конного парка, уже сейчас с огромным напряжением вел полевые работы. Без трактористов останавливалась пахота паров, лущевание, сенокос. Для оставшейся техники не хватало горючего, запчастей. Рассчитывать можно было только на свои силы.

Райком партии стал штабом, где разрабатывалось и готовилось сражение за хлеб. Искони олицетворявший достаток и мир, хлеб становился теперь равным по значимости оружию, и, подобно тому, как рос поток оружия, ковавшегося на заводах, должен был расти и поток зерна с полей. Любой ценой. Во имя победы.

В первую очередь надо было пополнить ряды механизаторов. Оставленные по броне опытные трактористы и комбайнеры обучали женщин. Формировались целые женские бригады. С утра дотемна в мастерских и кузнях ремонтировали уборочную технику, готовили молотилки и веялки, чинили телеги, делали бестарки. Там, где с машинами было особенно плохо, точили серпы, отбивали косы-литовки.

Когда приспели сроки, на косовицу вышли все — и стар и млад. Работали на полях от зари до зари. Люди, не жалея себя, старались и из техники выжать все, что можно. Моторы запускали с рассветом и останавливали только раз в день, в самый зной, когда перегрев машин делался опасным. После передышки — снова в работу. Горючим и водой заправлялись на ходу. Разгружали зерно не останавливаясь. И так дотемна. Ночью, при свете луны или костров, производили осмотр тракторов и комбайнов, чистку и перетяжку. Если требовалось, делали прямо в поле мелкий ремонт. Люди валились с ног от усталости, но на следующее утро вновь садились за тракторные рули, поднимались на штурвальные мостики комбайнов.

Райкомовцы, как и все, кто брал нелегкий этот хлеб, сутками не уходили с полей, немедленно направлялись туда, где было трудней всего, и оставались там, где они были нужней всего.

Хлеб убрали, сдали и, не дав себе ни минуты отдыха, потому что и дни становились короче, и земля по утрам уже покрывалась инеем, продолжали пахать зябь, сеять озимые.

Первый бой за урожай был выигран. Только первый. И — самый легкий из всех, что еще были впереди. Ибо битва за хлеб начинается с весны, а никто из этих людей не мог даже представить себе, что такое военные весны, когда пахали где тракторами, где на волах, где чуть ли не на самих себе и когда берегли к севу каждое зернышко, потому что человек еще как-то перебьется, выдюжит без ломтя хлеба, а земля без зерна не родит.

Всё для фронта, всё для победы!..

Сегодня, по прошествии десятилетий, те военные тыловые годы, прожитые в Ново-Шульбинском районе, в памяти Миронова сливаются в сплошную, неразделимую череду дней и ночей, весен и зим, посевных и уборочных.

— Не одним нам было трудно, — говорит Петр Яковлевич. — Все так жили и делали все что надо. Сегодня иной раз и не верится, как могли выдержать то, что выдержать пришлось. А тогда…

Он замолкает, задумывается. Что вдруг вспомнилось ему? Что выплеснула память? Что осветила мгновенной вспышкой? Может быть, жуткий бабий крик над похоронкой, то и дело оглашавший деревенскую тишь? Или сухие, неверящие глаза молодых вдов и круглые, непонятливые глазенки сироток?

Все, все потаенно держит память. И повестки райвоенкомата, и материнские слезы. И первые письма-треугольнички с фронта, и первые инвалиды в доме — культя в пустом рукаве, заткнутом за ремень, стук костылей по полу, хмельной стон незрячего гармониста.

А разве забудутся Миронову колхозные собрания, когда люди подписывались на военные займы, вносили сбережения в фонд обороны, отдавали свои собственные деньги на строительство танков и самолетов? И можно ли забыть, как ново-шульбинцы, отрывая от себя, от скудных своих трудодней, собирали и отправляли в Ленинград дополнительный эшелон с продовольствием?

— Замечательные у нас люди, — продолжает Петр Яковлевич. — Народ такой — вот в чем секрет. Кто другой, может быть, и дрогнул, а наши люди выстояли и победили. Вера в победу придавала силы…

До победы, до мая сорок пятого, оставалось восемь месяцев, когда Миронова сразила тяжкая болезнь — бруцеллез. Редкое для человека заболевание — бруцеллез, и не было тогда у медицины радикальных средств для борьбы с ним. Ни в районе, ни в области Миронову помочь не смогли. В тяжком состоянии его отправили в Алма-Ату, к профессору Удинцеву, крупному специалисту по этой болезни. Вся надежда оставалась только на профессора.

Почти год Миронов был прикован к постели. Он обессилел, пораженные болезнью суставы лишили его подвижности. Мучило, не давало покоя сознание того, что он остался не у дел, что война идет к концу, а он лежит тут беспомощный, бесполезный, только всем обуза. Кормившие его с ложки медсестры жаловались, что он отказывается принимать пищу.

В палату зашел профессор Удинцев, присел возле постели.

— Как врач я использовал все средства, — сказал он Миронову. — Я бессилен помочь вам. Теперь все зависит только от вас. Вы пали духом, перестали сопротивляться. Мы с вами оба ленинградцы, и хотя не пережили блокады, вспомним, какое мужество и волю проявили те, кто блокаду перенес, остался в строю. Подумайте об этом. Дело только за вами. Вы к тому же коммунист. Хотите жить — будете жить. А начните с того, чтобы научиться сидеть в постели.

Миронов хотел жить. Должен был жить и бороться за жизнь. За стенами больницы его ждала семья — жена и четверо детей, ждали товарищи, друзья. Ждала работа, возложенная на него партией и так нужная людям. Там, за больничными окнами, зрела весна, и пора было уже готовиться к посевной.

Он попытался сесть. Руки не слушались его, боль свела дыхание. Он откинулся на подушку. И снова с неимоверными усилиями постарался опереться на руки. Сил не было…

Нет! Сесть, сесть, сесть. Каждый час, каждый день. Время превратилось для Миронова в сплошную пытку. Садился — падал навзничь, садился — опять падал. Случались минуты такого отчаяния, что хотелось закрыть глаза, забыться, не проснуться никогда. Усилием воли заставлял себя открыть глаза: та же кровать, те же бессильные руки, неподвижные, словно бы чужие ноги под одеялом… Сесть, сесть, сесть! Жить, жить, жить!

Терялся счет суткам. Заслышав стоны, в палату испуганно вбегали дежурные сестрички, застывали изумленные в дверях: больной сидел в постели. Стонал, но сидел. Руки, упертые в матрац, поддерживали свинцово тяжелое тело.

Теперь, когда научился садиться и сидеть, когда осилил это, Миронов понял, что для него только начинается самое тяжкое, самое изнурительное. Предстояло заставить себя встать с кровати, сделать первые шаги, пойти ногами. Сумеет ли? Хватит ли силы воли? Профессор Удинцев, постоянно наблюдавший за ним, поддерживал в нем веру, всячески ободрял: «Смогли начать, сможете и продолжить. — И почти что приказывал Миронову: — Не бойтесь, спускайте ноги с кровати!»

И сызнова, день за днем, неделю за неделей — сесть, спустить ноги, попробовать выпрямиться на них, устоять. Поначалу руками помогал спустить на пол немощные плети ног, пытался встать на них и — падал как подкошенный, расшибался о железные закраины кровати. На шум влетали санитарки, врачи, поднимали его с пола, укладывали. Собравшись с силами, стиснув зубы, он снова и снова вставал, снова и снова падал, о грохотом роняя костыли.

Сколько же времени тянулось это? Месяц? Полгода? Целую вечность? Но и вечность стоила той минуты, когда Миронов сам, без костылей, сделал первый робкий шаг и не упал, когда почувствовал уверенность в ногах, когда окончательно понял, что будет ходить, будет жить и работать.

Весной Миронова выписали из больницы. Еще не до конца окрепший, бледный, исхудалый, он вернулся из Алма-Аты в Семипалатинск. Знакомой улицей прошел к зданию обкома партии, поднялся по лестнице на нужный этаж, открыл нужную дверь. Навстречу ему поднялся человек, протянул руку.

— Прибыл, — сказал Миронов, обмениваясь рукопожатием, и с едва заметной улыбкой добавил: — Разрешите встать в строй…

6

В письменном столе у Петра Яковлевича хранятся газетные вырезки разных лет. И те — пожелтевшие, стершиеся, — что чудом сбереглись со времен первых пятилеток и военной поры, и те, что собирались уже здесь, в Ленинграде, когда Мироновы окончательно возвратились из родного Казахстана в родной город на Неве.

Эти более поздние вырезки аккуратно сколоты скрепками, помечены датами. Газетные строчки кое-где подчеркнуты: выделено то, что впрямую связано с его, Миронова, судьбой.

Мы по-разному смотрим на газетные вырезки — разными глазами, с разным чувством. И это понятно. Для меня они свидетельства биографии и времени, документы эпохи. Для Мироновых — знаки личной причастности к эпохе и времени, сама жизнь, ставшая памятью.

Это не показная память, не альбомная, что иной раз хранится под кожаными переплетами и в рамках под стеклом. Это гордая память скромных людей, которая живет до конца, пока бьется сердце.

Петр Яковлевич перебирает вырезки, собранные о Талды-Кургане, городе, который ныне знаком и мне, и наша беседа наполняется взаимностью личных воспоминаний. Я вынимаю из портфеля привезенные оттуда фотографии, Миронов достает комплект цветных видовых открыток, все это мы раскладываем на столе.

Вот широкие городские улицы с желтыми «икарусами» на асфальтированных мостовых, с пестрой толпой прохожих на тротуарах, вдоль которых тянутся арыки. Вот центральная площадь, выложенная плитами с проросшей в пазах травой и кажущаяся расчерченной зелеными линиями на квадраты. Вот наша писательская группа, сфотографированная у обелиска с вечным огнем, зажженным в честь героев гражданской и Отечественной войн. Вот превосходное белоколонное здание Дома политпросвещения, где мы встречались со студентами пединститута, учащимися зооветтехникума и индустриально-педагогического техникума. Вот современный кинотеатр «Родина»…

— Это еще мы строили, — оживляется Петр Яковлевич, подзывая жену. — Помнишь, Зоя? И универмаг тоже при нас…

Мы втроем рассматриваем виды Талды-Кургана, и теперь не Мироновы, а я, сравнительно недавно вернувшийся оттуда, рассказываю о сегодняшнем городе, областном центре Семиречья. Вспоминаю, как поразили меня масштабы нового промышленного строительства, по завершении которого город не только станет промышленным центром Семиречья, но и кузницей рабочих кадров, необходимых для дальнейшего индустриального развития области.

— В наше время этих строек не было, они даже не проектировались тогда, — замечает Петр Яковлевич. — А вот швейную фабрику мы пустили.

— Мы были на ней, — говорю я и, полистав путевой блокнот, привожу некоторые факты. — Сейчас фабрика специализируется на выпуске школьной формы для ребят. Годовая продукция составляет двадцать пять миллионов рублей. Директор фабрики Геннадий Андреевич Тетенев, потомственный портной-закройщик, сообщил нам, что только за год пошив детской одежды, в том числе и моднейших мальчишеских «техасов» из джинсовой ткани, возрос на десять миллионов рублей. На фабрике трудятся две с половиной тысячи работниц, среди них есть и ленинградки, те самые блокадные девчонки, которые были эвакуированы сюда в годы войны. Можете представить, какой теплой, трогательной была встреча с ними, — добавляю я.

Петр Яковлевич вновь просматривает мои фотографии.

— Только сейчас по-настоящему видишь, что дала Казахстану и всей стране целина, — говорит он, скорей всего размышляя вслух. — Как это сказано? Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянье…

Помолчав, Миронов продолжает:

— Недавно ко мне обратились из райкома партии, попросили выступить перед молодежью по книге «Целина», поделиться воспоминаниями. Тем более, что мне тогда посчастливилось встретиться с Леонидом Ильичом Брежневым, который был партийным руководителем Казахстана. Работал я в те годы заместителем председателя облисполкома. Талды-Курганская область была только что образована. Вы проехали по Семиречью и видели, какая у нас щедрая, богатая земля. Мы изыскивали новые пахотные площади, строили оросительные системы. Подняли свыше трехсот тысяч гектаров и резко увеличили валовой сбор зерна в первый же целинный год. Это был наш вклад в казахстанский миллиард.

Ввели мы и небывалую форму хозяйствования, так называемое отгонное земледелие. Поясню, в чем тут дело. В отрогах Джунгарского Алатау немало высокогорных пастбищ, куда с осени сгонялись отары овец и гурты гулевого скота, которые всю зиму выпасались на подножном корму. Но в горах случаются бураны, потом снег то тает, то смораживается и ледяной коркой покрывает выпасы. Животные не могут добывать себе пропитание, начинается бескормица и падеж — страшная беда, по-казахски — джут.

В прежние годы на отгонных участках ставились кошары, заготавливались страховые запасы кормов для скота. А в пору освоения целины мы решили создавать на отгонах настоящие зерновые хозяйства — распахивали и засевали земли, вводили по рекомендациям ученых наиболее рациональный севооборот. Дело это было совершенно новое и необычайно перспективное. Почему? Да потому, что в результате скот был на зиму обеспечен прямо на месте фуражом, чабаны хлебом, а страна получала дополнительные тысячи пудов зерна.

Однако и при этом нам было тесновато в границах области, не хватало плодородных земель, и тогда мы стали осваивать под выпасы пески Каракумов в обширном урочище Сары-Ишик-Отрау. Чтобы эти громадные площади вернуть к жизни, превратить их в пастбища, мы прокладывали автодороги, бурили артезианские скважины, строили глубокие бетонированные колодцы с моторными водокачками, высевали травы. Полупустыня вскоре зазеленела и, словно оазисами, покрылась выпасными лугами с огромными отарами овец.

Так целина преображала Семиречье, делая его еще обильней и краше. Не скрою, было радостно сознавать, что наша Талды-Курганская область по всем основным показателям держит первенство в республике.

И вот, как сейчас помню, тринадцатого апреля 1955 года у нас побывал Леонид Ильич Брежнев. От имени ЦК компартии Казахстана он поблагодарил тружеников области за успехи и сказал, что не случайно сюда приезжают делегации специалистов из Болгарии и Польши, Румынии и ГДР, Корейской Народно-Демократической Республики и Гвинеи: здесь есть что посмотреть, позаимствовать, поучиться, как жить и работать по-новому. «А вот областной центр у вас почти не изменился, — говорил Леонид Ильич. — Как было село Гавриловка, так им и осталось».

Товарищ Брежнев тогда и поставил задачу — превратить лет за пять село в настоящий современный город — и обещал, что ЦК партии и правительство республики помогут в решении этой задачи…

Петр Яковлевич прервал рассказ, взволновавший его дорогим воспоминанием. Ведь это ему, Миронову, партия и поручила возглавить работу по превращению бывшего села в будущий город.

— Не мне одному поручили, — поправляет меня он. — Это стало делом всей областной партийной организации. Ее возглавлял в те годы прекрасный человек, опытнейший руководитель Шакир Карсыбаевич Карсыбаев. Председателем областного совета был Камбаров Нагмет Камбарович. Много партийных и советских работников горячо взялись за общее наше дело. Меня же, если говорить конкретно, избрали председателем горсовета Талды-Кургана…

Переименованная в город Талды-Курган, Гавриловка была большим станичным селом. Лежало оно привольно, слыло зажиточным. Две тысячи частных домов и хат прятались в зелени садов и огородов, зимой над крышами курились теплые дымы. Вдоль пыльных, немощеных улиц тянулись саманные дувалы — глинобитные заборы. По арыкам бежала с гор мутно-желтая вода. Водопровода не было — только колодцы. Почти не было и электричества. Культурный центр села представляли тесный кинотеатришко да клуб, разместившийся в бывшей церкви. Зимой, выстуженные холодом, кино и клуб пустовали. Быту сельчан — застарелому, закоснелому — под стать были и местные нравы, никак не вязавшиеся с духом времени.

— Сидим мы как-то дома и вдруг слышим на улице какой-то шум-гам, крики, грохот, — вспоминает Петр Яковлевич. — Что случилось? Кидаемся к окну и видим: идет по улице толпа, над ней висит туча пыли. Непонятное, жутковатое движется шествие. Впереди с трудом идет немолодая женщина. На шее у нее висит хомут. Идущие сзади держат над ее головой шест с тряпкой, а дальше в толпе, прыгая, беснуясь, какие-то люди колотят в старые ведра, гремят печными заслонками, вьюшками, улюлюкают. Толпа гогочет, шумит. Дикое, невиданное нами зрелище! Оказалось, так отмечали «неудачную свадьбу». Невеста-де не соблюла себя, и вот теперь всей улицей принародно позорили ее мать… Должен заметить, что это был первый и последний в Талды-Кургане случай подобного рода, — прибавляет к рассказу Миронов, жестом отсекая всплывшее воспоминание.

— И с чего же вы начали превращать село в город? — спрашиваю я.

— С воскресников. Да, да, с общегородских воскресников! — убежденно повторяет Петр Яковлевич. — Надо было, чтобы жители села своими руками возводили свой город. Чтобы, строя его, сами становились горожанами. Из бывших гавриловцев будущими талды-курганцами. Это было самое главное. И еще одно: мы стали строже спрашивать с народных депутатов. Кому же, как не им, избранным жителями города, заботиться о его судьбе? Пусть делом отвечают на оказанное им доверие. С их помощью создали уличные комитеты — главную нашу опору, подняли всю общественность, привлекли молодежь, комсомольцев, школьников. Не скрою, трудностей было хоть отбавляй. Ведь ломали старые привычки, инерцию косности преодолевали. Настоящий бой, скажем, вели за элементарную чистоту. Приучали к ней, как к будущей красоте города. Проводили понедельники чистоты, месячники здоровья. Ломали дувалы, вычищали арыки, заставляли нерадивых браться за лопаты и метлы, убирать грязь и мусор. Мелочи? Нет! Нужно было заранее воспитывать в каждом, начиная с мальчишек, чувство любви к городу, который будет расти вместе с ними. Бьешь из рогатки уличный фонарь — значит, пакостишь в собственном доме. Мусоришь на улице — значит, соришь дома. А как же иначе? Других-то хозяев у Талды-Кургана нет. Всё должны сами…

Я перелистываю стопку выпускавшихся на каждом воскреснике «боевых листков» — своеобразную летопись становления города и горожан, в которой наглядно прослеживается, как ширилось с каждым разом участие жителей в благоустройстве своего Талды-Кургана, как возрастал размах добровольного труда людей, как усиливалась работа партийных и советских органов по проведению этих воскресников.

Первый из них состоялся 17 апреля 1955 года, ровно через три дня после того, как здесь побывал Л. И. Брежнев. На том воскреснике было построено двенадцать колодцев, вычищено шестьдесят километров арыков, сооружено пять тысяч метров оград и высажено несколько тысяч декоративных деревьев.

«Боевой листок», открывавшийся знаменитым рисунком, изображавшим Владимира Ильича Ленина на субботнике в Кремле, писал:

«То, что будет сделано сегодня, — только начало большого, нужного дела, которое задумали и претворят в жизнь жители Талды-Кургана!»

7

В один из зимних дней нового, 1974 года в ленинградскую квартиру Мироновых часто звонили почтальоны. Зоя Иосифовна то и дело принимала телеграммы, письма, поздравительные открытки и передавала их мужу.

Петр Яковлевич — в строгом костюме, при всех наградах — брал конверты и бланки телеграмм. На многих из них значились штемпеля казахстанских почтовых отделений. Он садился за стал и, стараясь не выдать волнения, прочитывал адресованные ему слова.

«Я хорошо помню, Петя, — писал брат Иван с Полтавщины, — как ты, молодой рабочий паренек, комсомолец Балтийского судостроительного завода, стал коммунистом. Будучи пятьдесят лет в партии, ты своей работой, выполняя малые и большие поручения партии, с честью оправдал высокое звание коммуниста. Поэтому я как твой брат и как член КПСС гордился и горжусь тобой».

С особым чувством читал Миронов письмо, пришедшее из Талды-Кургана:

«Поздравляем Вас, дорогой Петр Яковлевич, с пятидесятилетием со дня вступления в ряды нашей партии. Вы были одним из первых, которые по зову партии прибыли к нам в Казахстан. И в то, что Казахстан стал таким, какой он есть сейчас, заложена и доля Вашего труда. Спасибо Вам за вложенный труд!»

В тот день у входа во Дворец культуры работников связи, где Миронов, уже выйдя на пенсию, работал в методкабинете, висела большая афиша, на которой кумачово горели слова:

«Полвека рядом с сердцем — партбилет».

Афиша приглашала на торжественный юбилейный вечер ветерана социалистического труда, коммуниста Ленинского призыва Петра Яковлевича Миронова…

Когда у себя дома я разбирал записи наших с ним бесед, мое внимание снова привлекли фразы, сказанные Мироновым в самом начале:

— Родился в Петербурге, учился в Петрограде, работал в Ленинграде. В Казахстан направила партия. Поехал на два года, а прожил там двадцать девять лет…

И в самом лаконизме этом, по-моему, уже выражен характер человека, волевого, целеустремленного, отдающего свою жизнь до конца делу.

Евгений Кутузов

МОЙ ДИРЕКТОР, ИЛИ ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

Года полтора-два тому назад я присутствовал в качестве гостя на одной деловой встрече «за круглым столом». Речь шла о личности руководителя и о методах управления в промышленном производстве. Каким должен быть современный руководитель — вот главный вопрос, вокруг которого разгорелись дебаты. А вернее, могли бы разгореться, когда бы ученый, начавший дискуссию, не покинул «круглый стол», сославшись на крайнюю занятость. Правда, разговор все-таки продолжился, однако в нем не было хорошего накала, борьбы мнений, столкновения разных точек зрения, ибо почти все участники встречи были единодушны в том, что ученый изобразил слишком уж идеальный, нереалистический портрет руководителя, в частности директора завода. Из выступления ученого следовало, что современный руководитель должен как минимум сочетать в себе следующие качества: высокую требовательность, профессиональную компетентность, незаурядные организаторские способности, интеллигентность, решительность, справедливость, терпимость, доброжелательность, выдержанность, умение ладить с людьми, широту кругозора, чувство перспективы, принципиальность на всех уровнях, безукоризненную нравственность, безупречную моральную чистоту, честность, бескорыстие…

Что и говорить, замечательные качества! Дай, как говорится, бог всем нам, людям, независимо от занимаемых постов и места работы, обладать таким набором добродетелей. Но вот беда: в жизни не столь уж часто желаемое совпадает с действительным, а живой человек — всегда только живой человек, и уже поэтому он не помещается ни в каких схемах или тезисах. В живом человеке наряду с высочайшей нравственностью и моральной чистоплотностью нередко, увы, уживаются недальновидность, нерешительность, нетребовательность к окружающим, а дальновидность, решительность и требовательность каким-то непостижимым образом соседствуют с беспринципностью. Что же выбрать, чему отдать предпочтение?..

Каюсь: было у меня ехидное желание спросить, когда я слушал выступление ученого, предъявляет ли он столь же высокие требования к себе или все-таки позволяет в личной (пусть только в личной) жизни некоторые послабления по части нравственности и морали и, следовательно, отступления от нарисованного им портрета-эталона? Понимаю, что подобная постановка вопроса — не аргумент в споре. И тем не менее, тем не менее… А впрочем, вопрос этот был бы излишним, ибо ученый как бы загодя ответил на него, покинув «круглый стол»: он ведь знал, соглашаясь принять участие в дискуссии, что разговор продлится дольше, чем его выступление.

Давайте взглянем на директора завода, например, как просто на человека. Безусловно одаренного (иначе и говорить-то не о чем); безусловно обладающего некоторыми качествами, какими обладают далеко не все; безусловно образованного и вполне компетентного в своем деле, но все же только обыкновенного человека, в силу чего не чуждого человеческих же слабостей и страстей. Спору нет, к руководителю до́лжно предъявлять более высокие, более, может быть, жесткие требования, нежели к людям, не обладающим властью и правом приказывать, — кому много дано, с того справедливо много и спросить. Однако тут очень легко впасть в крайность. Дело, разумеется, не в том, что люди, облеченные доверием и правом выбирать тех же директоров (именно выбирать, потому что всякое назначение — выбор), станут вдруг предъявлять кандидатам слишком завышенные, нереальные требования. Этого, надо полагать, не случится, ибо чересчур много оказалось бы вакантных «директорских кресел»… Дело в том, что в жизни мы вообще часто применяем различные мерки к себе и к другим. А уж что касается начальства, да еще начальства «своего», непосредственного…

Вернемся к той встрече «за круглым столом», с которой я начал эти заметки. Участники ее, выговорившись, сошлись во мнении, что нужен разумный, реалистический компромисс. Все-таки директорская рать — не футбольная или хоккейная команда. Там-то можно расставить игроков в соответствии с их индивидуальными способностями, хотя и это далеко не всегда удается тренерам. Директора же при всем их человеческом, личностном отличии друг от друга должны отвечать определенным, если хотите — стандартным требованиям. Но ведь личность оттого и личность, что не укладывается в рамки стандарта! А в том, что директор современного, да еще крупного предприятия обязан быть личностью, вряд ли кто-нибудь усомнится. Требования, как видите, ко всему прочему, не только стандартные, но еще и противоречивые.

Я видел много разных директоров. Со многими был знаком прежде и знаком теперь, а некоторых знаю довольно близко. Все это люди непохожие друг на друга, со своими привычками. Однако всех их объединяет и нечто общее — какая-то нечеловеческая работоспособность, какая-то трогательная и, в сущности, бескорыстная любовь, преданность своим заводам. И — хроническая, пожизненная нехватка времени, Я вот подумал сейчас: наверное, профессор Любищев, о котором столь ярко написал Даниил Гранин, стремился, не ведая о том, прежде всего помочь директорам, научив их подчинять время, как делал это сам. Увы, в отличие от большинства людей, директора не принадлежат ни себе, ни своим семьям. У них нет своего времени, которым они могли бы распоряжаться.

Теперь признаюсь: эти заметки — о генеральном директоре производственного объединения, которого я знаю уже более тринадцати лет и который мне чем-то определенно нравится, хотя я и не могу сказать, что мне нравится в нем все.

Я спрашиваю себя; почему пишу именно об этом директоре? Быть может, он больше других знакомых мне директоров отвечает моему пониманию личности руководителя и его роли на предприятии?.. Вряд ли, потому что в то время, когда мы познакомились, он не был ни генеральным, ни просто директором. Скорее всего, меня привлекли какие-то его человеческие качества. Пожалуй, не в последнюю очередь — противоречивость его характера, настойчивость, граничащая порой с упрямством, целеустремленность и любовь к жизни, к простым ее радостям.

Уже работая над этими заметками (впрочем, я работал над ними все тринадцать лет), я как-то невзначай спросил у него, когда он понял или почувствовал, что будет директором. Он порядочно думал, прежде чем ответить.

— Не было такого чувства, — сказал убежденно. — Скорее я думал, что останусь на партийной работе.

Когда мы познакомились, он был секретарем парткома завода, позднее работал секретарем райкома и первым секретарем одного из горкомов КПСС в Ленинградской области.

* * *

Мы шли от площади Александра Невского к Суворовскому. Был вечер, и был дождь. Оба мы были молоды: ему — тридцать семь, а мне — тридцать четыре. Но он к тому времени уже четвертый год был секретарем парткома, успев до этого поработать технологом, мастером, начальником участка, начальником цеха. На фоне, так сказать, седин и «матерости» тогдашнего директора завода он выглядел даже моложе своих молодых лет. Контраст тем более заметный, что директор был человеком известным в среде хозяйственников, далеко не однозначным и отношение к нему окружающих было сложным. Вот что я сам писал об этом директоре:

«Саенко (фамилия изменена — Е. К.) не годится в натурщики для иконописца, и, по правде говоря, я бы не взялся написать о нем очерк под рубрикой «Твои современники», потому что в нем много такого, чего не приемлют иные редакторы, как будто им знакомы лишь люди прилизанные, как на худой новогодней открытке: голубоглазые, розовощекие, с укладкой феном… Одни знали его как сильного, опытного руководителя, с приходом которого заводская жизнь должна измениться к лучшему, другие были недовольны его назначением, прослышав от знакомых о крутом характере Саенко, а третьи помалкивали, ничего не говорили вслух, но меж собой шептались: „Поживем — увидим… Директора приходят и уходят, а мы остаемся…“»[1]

Писал я это несколько позднее разговора с секретарем парткома, а тогда, прогуливаясь по Невскому в серых дождливых сумерках, мы говорили о всякой всячине, но это только казалось, что о всякой всячине, потому что я-то пытался извлечь из нашего разговора нужную мне для очерка информацию о директоре, пытался вызнать, что думает о нем секретарь парткома, и это было не простое любопытство — это было необходимо, ибо директор был не только крут характером, но, как мне казалось, частенько несдержан без особой надобности.

Нет, сейчас я не открою, что мне говорил секретарь парткома, который нынче сам стоит во главе объединения. Не потому не открою, что его тогдашние слова чему-то там не соответствуют, не нравятся ему или мне. Все проще и… сложнее. Прежде всего, было бы смешно восстанавливать беседу тринадцатилетней давности, которую я не записывал. Вольно или невольно, но я бы стал подгонять текст беседы под общий тон этих заметок, ибо искушение сделать своего героя провидцем очень велико. А он вовсе не провидец. Партийная работа научила его разбираться в людях, видеть в них больше, чем видят другие, угадывать заранее возможные поступки людей.

Секретарь парткома. Привычное, обиходное словосочетание. Но как же редко мы задумываемся над тем, что стоит за этими словами! Ведь секретарь парткома при всем том, что он облечен большим доверием и ему даны большие права, отнюдь не поставлен над директором. Принцип единоначалия никто не отменял. И все же не кто другой, как секретарь парткома, может впрямую, непосредственно влиять на директора, поправлять его и направлять. А чтобы влияние это было действенным, целенаправленным и неназойливым, нужно хорошо знать человека, видеть его сильные и слабые стороны. Личность Саенко, на мой взгляд, явилась неким оселком, на котором оттачивался талант будущего генерального — организатора и воспитателя. Конечно, ростки этого таланта заметили раньше, чем он стал секретарем парткома (иначе он не стал бы им!), однако ростки эти могли ведь и захиреть, увянуть, оказавшись в тени, какую отбрасывала фигура Саенко.

Не захирели, не увяли, но окрепли, налились необходимой силой, опытом. Ибо остаться самим собой, сохранить свое лицо и свое «я», работая вместе с Саенко, дело отнюдь не простое. Однако, на мой взгляд, генеральный многому и научился у Саенко. Хотя бы не повторять ошибок, которые допускал тот…

— Надо бы навестить старика, — говорит генеральный.

— Надо бы, — говорю я. — Недавно встретил его на улице…

— И как?

— Лев, нисколько не стареет.

— Это мы с тобой стареем. Слушай, давай навестим старика, а?..

Нет, генеральный не апологет Саенко. Он понимает, что сегодня от директора требуются принципиально новые качества. Сегодня мало сильной воли и умения «подать себя».

— Ты помнишь, — спрашиваю я, — первый наш откровенный разговор?

— Конечно. Мы шли по Невскому, потом зашли в «стекляшку» и выпили с тобой коньяку.

— И кофе.

— Ты еще ворчал, что кофе плохой.

Мы оба смеемся, вспоминая тот вечер, и мне приятно, что генеральный, обремененный черт те знает какими заботами, хранит в своей памяти и такую малость, такой пустяк, как мимолетный разговор под дождем с начинающим, молодым литератором…

— Так я ведь тоже был начинающий и молодой!

Дело не в этом, совсем не в этом. Дело в том, что помнить — свойство его характера. Необходимое для его должности и положения свойство.

«Он помнит все, — говорит нынешний секретарь парткома объединения. — Иногда разговариваешь с ним, что-то ему доказываешь, а он сидит, будто бы и не слушает тебя, а сам все-все запоминает. Кто бы и с какой бы просьбой к нему ни обратился, он никогда не забудет. И не только не забудет, но обязательно сделает все возможное, чтобы помочь человеку. А если не может помочь, скажет прямо. Это очень важное качество для руководителя — не уходить и от самых острых вопросов, проблем…»

* * *

В чем-то они похожи друг на друга, генеральный и Саенко. Возможно, что именно это обстоятельство толкнуло меня к попытке написать о генеральном. Вернее, к попыткам, ибо я пытался писать много-много раз. Не получалось, чего-то не хватало. Каких-то живых деталей, штрихов. Было общее и не было частностей. Может быть, мешало обилие материала, хорошее, в сущности, знание своего героя: на протяжении всех тринадцати лет нашего знакомства мы время от времени встречались, хотя и не слишком часто.

Похожесть и непохожесть генерального и Саенко сказываются буквально во всем. Оба начинали свой трудовой путь на этом заводе, только Саенко давным-давно в качестве подручного (ученика) слесаря, а генеральный пришел на завод из института. Оба уходили и возвращались, только одного, Саенко, понижали и повышали в должности, а второй, генеральный, уходил на партийную работу. Они похожи и внешне. Оба, что называется, мужики крепкие, здоровые. Наверное, в старину такие ходили с рогатиной на медведя.

Вот здесь было бы очень просто продолжить сопоставление, продолжить в пользу генерального, тем более, что с тех пор, как он принял бразды правления, на заводе, а после и в объединении сделано действительно много хорошего, полезного, необходимого. Заметно переоснастился станочный парк, на смену старым, малопроизводительным станкам пришли новые, высокопроизводительные. Построены новые цеха. Совершенствуется технология производства. Много внимания уделяется социально-бытовым проблемам. В деятельности самого генерального, конструкторских и технических служб главное место занимают вопросы перспективного характера. Одна только цифра: по сравнению с концом девятой пятилетки выпуск продукции со Знаком качества вырос в пять раз! Разумеется, все эти успехи достигнуты трудом коллектива, но нельзя забывать и о том, что генеральный директор возглавляет этот коллектив и от него прежде всего зависит, как работает объединение сегодня и как будет работать завтра.

Рассказать об этом — и получится очерк о толковом генеральном директоре. И он не будет неискренним, этот очерк, тем более что достигнутое далось огромным трудом и стоило много сил тому же генеральному директору. Сегодня рассказывают, что он пришел директорствовать в тяжелое для завода время, когда ни у кого не было уверенности в том, что удастся — именно удастся — выполнить девятую пятилетку, а пятилетка все же была выполнена и тогда же наметилась перспектива дальнейшей работы. А это особенно важно, если учесть, что объединение — головное в своей отрасли.

Выходит, в генеральном счастливо соединились все положительные качества, о которых говорил ученый «за круглым столом»?..

Нет. Генеральный далеко не ангел, за его спиной нету крылышек. Он тоже, как и Саенко, бывает излишне резок. Иногда повышает голос до крика. Правда, очень быстро успокаивается, отходит. Но ведь требовать-то с людей можно как-то иначе, не давая воли кипящим эмоциям. А впрочем… Вот еще в бытность директором Саенко был у него заместитель, который никогда — упаси бог! — не повышал голоса, но разговаривал с подчиненными примерно так: «Если вас не очень затруднит, сделайте одолжение, выполните то-то и то-то…» Его не любили. Отчего-то люди были убеждены, что он плохой руководитель. Но тут можно и поспорить: все же лучше не стучать кулаком по столу, чем стучать.

На моих глазах генеральный однажды ругал начальника цеха. Ругал так, что мне, честное слово, сделалось страшновато. После подобной взбучки, думал я, остается только одно — расстаться. Либо, рассуждал я, генеральный уволит начальника, либо тот уйдет сам.

Позднее, дождавшись, когда генеральный поостыл, я спросил его:

— Плохой начальник, не тянет?

— Ну да! — вскинулся он. У него такая манера — именно вскидываться, когда вопрос застает его врасплох или когда вопрос заведомо наивный. — Побольше бы таких начальников, — сказал генеральный.

— А что же ты на него…

— Значит, заслужил. Я заслужу — меня тоже по головке не погладят, будь здоров.

Это верно, начальник цеха был виноват, и все же я напрягся весь, когда спустя час он вошел в кабинет генерального. Молча положил на стол какую-то бумагу и отступил назад. Я нисколько не сомневался, что это — заявление об увольнении…

— Ну?.. — Генеральный взглянул на него, потом, надев очки, уткнулся в бумагу. Прочитав, сдвинул на край стола, снял очки. — Чего это ты в бумагомарательство ударился, делать больше нечего?.. Ходатай нашелся!

— Не лишайте премии мастеров, — сказал начальник цеха.

— Премии, между прочим, выдаются за хорошую работу.

— Меня лишите, заместителя, а мастеров не трогайте. Они не виноваты.

— Тебя-то само собой, — усмехнувшись, сказал генеральный. — Но я предупреждаю, что, если сорвете план, все без премии останетесь.

— Мастера не виноваты, — повторил начальник цеха.

— А кто виноват?

— Я.

Генеральный чуть развернулся в кресле, левым боком к столу, и стад будто бы смотреть в окно, а вернее — никуда. Поначалу я думал, что этим он выказывает свое равнодушие, безразличие, дает понять, что разговор окончен, а после понял — именно в такой неудобной позе он думает и слушает.

— Садись, чего стоишь, — сказал он начальнику цеха. И опять надолго воцарилось молчание, тем более тягостное, что один из них просил изменить уже принятое решение, а другой не любит менять своих решений. Вдруг генеральный спросил:

— В отпуске был?

— Нет еще.

— И я не был… — Генеральный вздохнул, что-то передвинул на столе, подровнял пачку газет (кстати, на столе у него всегда идеальный порядок, стол не бывает завален бумагами) и как бы не сказал, а выдавил из себя: — Иди работай, я подумаю.

Начальник цеха молча вышел. Он знал, что, если генеральный сказал «я подумаю», — значит, вопрос решен. Положительно решен.

Я не беспокоил генерального вопросами, хотя о многом хотелось спросить. Он взял из пачки газет «Ленинградскую правду», отыскал сводку о ходе заготовки кормов в области и уткнулся в нее. Это у него нечто вроде безусловного рефлекса: он проверяет, как идут дела в районе, где он работал первым секретарем горкома КПСС. Своего рода ревность, хотя сам он ни за что не признается в этом и хотя с тех пор, как он уехал оттуда, минуло шесть лет.

Однажды мы вместе ехали в Москву, вели неспешные дорожные разговоры, и я поинтересовался, что ему ближе к сердцу — завод или партийная работа.

— Не знаю, — сказал он. — Там свои трудности, здесь — свои…

Теперь вот, глядя, как он изучает сводку, я начал понимать, что, работая первым секретарем горкома партии, он всегда оставался инженером, заводчанином и наверняка по утрам искал в газетах информацию о своем заводе, а ставши директором, в душе остался секретарем горкома, оттого и ревнует немножко новых руководителей района к успехам, оттого и огорчается, когда успехи эти не очень заметны. И не просто огорчается, но воспринимает как личную неудачу, если район оказывается где-то в середине сводки или, вовсе уж не дай бог, в конце ее.

Может быть, это и есть главное качество руководителя — любую неудачу других воспринимать как личную неудачу, как личный промах, а собственную вину не делить с другими.

Наблюдая генерального в самых различных ситуациях на протяжении длительного времени, — бывая на совещаниях, которые он проводит, в цехах вместе с ним, просто сидя у него в кабинете, когда он занят повседневными текущими делами, я часто спрашиваю себя: «А смог бы я работать под его началом?..» Вопрос не так прост, как может показаться. Ведь сейчас у меня к нему интерес чисто человеческий, отчасти — профессиональный, я независим от него, как и он от меня, поэтому о его недостатках я могу рассуждать со снисходительностью стороннего наблюдателя, для которого и недовольство, и гнев начальника, и его настроение, и его объективность либо необъективность не имеют значения, а окажись я в его подчинении, смог бы выдержать тяжелый — в гневе — взгляд и столь жесткую, порой беспощадную, не знающую компромиссов требовательность?.. Скорее всего, не смог бы. Как не могу быть столь же требовательным к себе и вести столь же напряженный, целенаправленный образ жизни. Именно в его жизни, как и в жизни других директоров, все, буквально все подчинено работе, делу.

Вот один день генерального директора…

* * *

Как всегда, без каких-либо исключений (разве что произойдет нечто из ряда вон выходящее), генеральный делает обход цехов. Но не всех и не каких попало. Обычно он идет туда, где создалась наиболее сложная, напряженная обстановка. Впрочем, в механосборочных цехах он бывает почти ежедневно. В конечном счете именно здесь решается судьба плана, как бы подводятся итоги работы всего коллектива.

Не все директора начинают свой рабочий день с обхода цехов. Мой директор от этого правила не отступает. Наверное, можно руководить иначе. Можно даже вообще не выходить из кабинета и знать все, что делается на заводе. Однако у каждого директора есть свой стиль, свои методы работы.

— Во-первых, — объясняет генеральный, — своими глазами видишь, что творится на производстве. Во-вторых, общаешься с начальниками цехов непосредственно на их рабочих местах, в привычной им обстановке. Бывает, нужно решить какой-то вопрос тотчас, не откладывая. А бывает, нужно и «повоспитывать» кое-кого. Это лучше, полезнее сделать в цехе. Все-таки в моем кабинете нас разделяет… директорский стол, здесь мы рядом. Что там! В кабинете иной начальник цеха так запудрит мозги, будь здоров. А в цехе поостережется. Ну, и подышать настоящим заводским воздухом тоже не последнее дело. Люблю запах работы. Ты когда-нибудь обращал внимание, что у всякой работы есть свой запах?..

Этот ежеутренний обход генеральный совершает не в одиночку. Его сопровождают заместитель по производству и начальник ОТК. Иногда и другие руководители объединения, все зависит от обстановки.

Генеральный ничего не записывает, но и не забывает ничего.

Вот он останавливается в проходе, поворачивается к начальнику цеха:

— Вчера ты обещал, что обдерешь два диска…

— Один уже почти готов, — отвечает начальник, избегая, однако, острого, пронизывающего взгляда генерального. — Второй тоже на станке, сегодня будут готовы.

— Эти три поковки, — говорит генеральный, — вчера лежали на том же самом месте.

Вчера, то есть накануне, я был вместе с ним, но никак не могу вспомнить, видел или нет эти поковки. Мне кажется, что все-таки их не было здесь… «Точно, были», — шепчет мне заместитель по производству.

Больше генеральный не говорит ни слова начальнику цеха. Но можно быть уверенным, что диски будут сегодня ободраны.

В приемной, когда мы входим туда, уже сидят несколько человек, ждут генерального. Он здоровается со всеми, проходит в кабинет. Тотчас секретарь докладывает, что звонили из горкома партии, просили срочно связаться.

Оказывается, рано утром секретарю горкома был звонок из далекого края: случилась авария на металлургическом комбинате, сами с поломкой справиться не могут, просят выслать самолетом вышедший из строя узел и заодно — специалистов-наладчиков.

Генеральный немедленно отдает распоряжение, хотя и видно, как ему не хочется посылать специалистов. Людей не хватает, вечная проблема. Но помогать надо.

Пришел помощник по быту. У объединения есть своя база отдыха на Черном море (в Ленинградской области тоже есть, и не одна — и в этом, говорят, немалая заслуга генерального), удалось достать сборные дома, для их приобретения нужна подпись генерального.

— Давай подпишу, — говорит генеральный. — Тут нет вопросов.

— Разрешите мне выехать на место? — спрашивает помощник по быту.

— А есть такая необходимость?

— Да.

— Поезжай.

— Тогда я послезавтра и выеду.

— Послезавтра?.. — Генеральный листает календарь. — В четверг нечего лететь. В пятницу там сделать ничего все равно не успеешь, а два дня загорать?.. В воскресенье полетишь. На выходные к Черному морю летайте за свой счет.

Звонок директора подшефного совхоза, просит помочь людьми на прополке капусты. Генеральный велит секретарю разыскать заместителя по кадрам.

В кабинет входит представитель Мингазпрома. Приехал из Москвы с нарядами на запчасти.

— Ничем помочь не могу, — говорит генеральный.

Представитель не спорит, не доказывает. Создается впечатление, что оба знают — визит пустой. Когда представитель уходит, генеральный рассказывает мне:

— Каждый год они каким-то образом ухитряются получать дополнительные наряды. А мы каждый год отказываем, хотя принимаются всякие решения на этот счет. Но фондами ни наряды, ни решения не обеспечиваются. Получается вроде самодеятельности: дескать, делайте, давайте, а кто будет делать и из чего, неизвестно.

Пришел заместитель по кадрам.

— Почему не отправили в совхоз людей? — спрашивает генеральный.

— Автобус был, народ не собрался.

— То есть как это не собрался?! А ты на что? Куда смотрели начальники цехов?.. Комсомол подключили? Чтобы такое было в последний раз! Есть все хотят, а помочь некому. И предупреди начальников цехов: не обеспечат явку, сами в выходной поедут полоть капусту.

Звонок из Москвы. Сообщили, что ВАК утвердила диссертацию генерального. Теперь он кандидат технических наук. А я, признаться, и не подозревал, что он работал над диссертацией. Записываю в блокнот: «Откуда он берет время?»

— Что ты там опять пишешь? — спрашивает генеральный.

— Да так…

— С меня приходится, — он смеется.

Пришла начальник отдела организации труда и заработной платы. — ООТиЗ. Надо подписывать приказ о премировании ИТР и служащих головного завода. Кстати сказать, было уже три проекта приказа, все пришлось переделывать. Премирование — задача, требующая идеального решения, тут не должно быть вариантов. Ибо это касается интересов сотен, если не тысяч живых людей, а у каждого есть собственное мнение (самое, разумеется, справедливое) и готовое решение. Вот здесь, как, может быть, ни в чем другом, генеральный обязан быть объективным, справедливым, требовательным, доброжелательным, он обязан забыть о своих симпатиях и антипатиях. Размер премий руководителей отделов, цехов, участков, вообще ИТР и служащих зависит от выполнения плана в целом, но также и от реального вклада каждого в общее дело, от личной инициативы и т. д. Следовательно, прежде чем подписать окончательный вариант приказа, генеральный должен тщательно все взвесить, оценить, разобраться в каждом неясном, спорном случае. А таких случаев хватает, ведь многотысячный производственный коллектив — это не случайное скопище людей, но именно коллектив, где каждый зависит от всех и все от каждого. При этом генеральный отлично знает, что люди ждут его окончательного решения (вообще-то премии выплачиваются в соответствии с Положениями, однако право окончательного решения принадлежит генеральному директору), и не просто ждут, уповая на его объективность и справедливость, но исходя из собственного понимания справедливости и объективности. Иногда — заранее подсчитав сумму причитающейся премии. Значит, все, что окажется сверх этой суммы, будет отнесено в актив генеральному, на счет его справедливости, но все, что окажется ниже, — пойдет в пассив, на счет необъективности…

Должен ли руководитель учитывать и эти тонкости?..

— Ни в коем случае, — убежденно говорит генеральный. — Иначе окажешься в плену чужих мнений и твоему решению будет грош цена. Люди должны быть уверены, что принятое решение законно и справедливо.

— А это возможно, чтобы все были в этом уверены?

— Безусловно, если решение принципиальное.

— Но бывает, что люди по-разному понимают принципиальность.

— Пожалуйста, приходи ко мне, я постараюсь объяснить, доказать. Или ты предлагаешь, чтобы каждый сам себе ставил сумму в ведомости? У меня весь руководящий состав вместе со мной уже несколько месяцев не получает премий, хотя головной завод стабильно выполняет план и соцобязательства. А вот хабаровский завод — нет. Справедливо это или нет?..

Я не знаю, что ответить. Пожимаю плечами.

— В Положении ясно и четко записано, что руководящий состав объединения является ответственным за работу всех без исключения подразделений, входящих в объединение. Ты можешь как угодно понимать справедливость, но порядок есть порядок, и он должен выполняться. Мы регулярно высылаем в министерство списки на премирование, а министр регулярно заворачивает их обратно.

— Допустим, какой-то цех выполнил план, и согласно Положению руководители цеха должны получить премию. Но, выполнив план вообще, этот цех нарушил график, помешал выполнению плана другим цехом. Как ты поступишь?

— Начальник останется без премии, и это будет справедливо. Сегодня нам не нужно выполнение любой ценой, тем более за счет других. Положение не догма.

Это не первый разговор на эту тему. Года два назад была даже идея опубликовать диалог. По разным причинам идея эта осталась неосуществленной, однако запись у меня сохранилась.

* * *

Я. В статье четырнадцатой Конституции СССР сказано: «В соответствии с принципом «От каждого — по способностям, каждому — по труду» государство осуществляет контроль за мерой труда и потребления…» Это положение представляется мне основополагающим в плане социального совершенствования общества. Нельзя допустить, чтобы мы превратились в общество потребителей. Хотя нынешний уровень развития, я думаю, позволяет снять некоторые ограничения в сфере потребления…

Он. Наверно, мы достаточно богаты, чтобы каждому выделить равный со всеми кусок от общественного пирога. Но такое уравнение равносильно отказу от принципа, записанного в Конституции. Я производственник и знаю, что отношение людей к работе, к исполнению своих обязанностей — главное в развитии экономики, в развитии производительных сил. Значит, нужно всячески поощрять более качественный, более эффективный труд.

Я. Прежде всего материальная заинтересованность?

Он. Разумное сочетание материальных и моральных стимулов.

Я. Но бытует еще мнение, что моральные стимулы не имеют такого значения, как стимулы материальные. Для многих маленькая премия предпочтительнее большой благодарности. Вообще, на мой взгляд, воздействие на человека, на его отношение к работе моральных стимулов до конца не ясно. К тому же используются эти стимулы не всегда с толком, с чувством меры. Когда я вижу на доске Почета пожелтевшую, выцветшую фотографию передовика, мне делается неловко. Я знаю случай, когда фотография висела на доске Почета и через год после смерти человека.

Он. Только случай. А мы, кажется, говорим о системе?

Я. Возьмем соревнование. Ведь сплошь и рядом итоги подводятся формально, а сами участники соревнования подчас и не ведают, кто же победитель, а кто — побежденный.

Он. Это плохо, тут нет вопросов. У нас в объединении итоги соревнования подводятся и обсуждаются широко. Сначала на рабочей комиссии профкома, потом на расширенном заседании. В цехах, в отделах, на участках проводятся общие собрания по итогам соревнования. Мы никогда не забываем, что действенность соревнования — в его гласности.

Я. Кстати, о гласности. В цехах одного завода я видел списки школьников, родители которых здесь работают. Против каждой фамилии регулярно выставлялись оценки. Учителя уверяли меня, что успеваемость в их школе заметно повысилась…

Он. Но только что ты утверждал, что моральные стимулы не так действенны, как материальные! Я согласен, что проку не будет, если один рабочий из месяца в месяц будет получать благодарности, а второй — премии. Повторяю: дело в разумном сочетании. А вот что касается школьников… Этот завод находится в небольшом городе?

Я. В небольшом.

Он. Я так и подумал. Там, наверное, одна школа, собрать сведения об успеваемости не сложно. А у нас?.. Впрочем, не в этом дело. Я бы поспорил о нравственной подоплеке такого эксперимента. Все одинаково хорошо учиться не могут. Так зачем же унижать стыдом родителей какого-нибудь Коли Иванова?.. Может быть, у него слабое здоровье… Подобная гласность, раз уж мы заговорили о гласности, кого-то побудит воздействовать на сына, но что из этого получится — вопрос! Обществу вовсе не безразлично, с помощью каких средств мы добиваемся тех или иных результатов. Возвращаясь к производству, можно вспомнить времена, когда план добывали буквально любой ценой. Сегодня от такого выполнения больше вреда, чем пользы.

Я. Я вот подумал: почему мы противопоставляем моральные и материальные стимулы? Почему благодарность или премия? А если благодарность, подкрепленная премией?..

Он. Это привело бы к девальвации системы поощрения вообще. Если следовать твоей логике, то мы придем к выводу, что благодарность не нужна вовсе. Разграничение материальных и моральных стимулов не условно, не формально, если их применяют с умом. Вот тебе пример: человек, рискуя здоровьем или даже жизнью, кинулся тушить пожар, хотя делать это не обязан. Дадим ему премию или объявим благодарность?.. Можно оценить этот поступок в процентах к окладу? Тридцать, пятьдесят процентов? Но почему не сто? Думаю, что в данном случае премия была бы оскорбительна. Да, для кого-то лишний рубль дороже, ценнее благодарности, но пользоваться рублем в качестве поощрения нужно с осторожностью. Ведь речь-то идет не о хлебе насущном.

Я. Почему же, о хлебе насущном тоже.

Он. Для этого есть заработная плата. Каждый получает то, что заработал.

Я. А всегда ли это так?.. Скажем, рабочие одинаковой квалификации, если они работают в одном цехе, на одном участке, зарабатывают примерно одинаково. Но те же самые рабочие, если они работают на разных предприятиях, получают далеко не одинаковую зарплату. В чем тут дело?

Он. Строго говоря, одинаковой квалификации не бывает. Тут имеют значение и образование, и культурный уровень, и отношение человека к работе, и даже темперамент. Два человека могут быть равными во всем, но в жизни это случается редко. Один поворачивается быстрее, другой — медленнее, один схватывает все на лету, а другому нужно время подумать. Значит, один делает больше, а другой — меньше.

Я. С этим я согласен. Но ведь на производительность труда и, следовательно, на заработок влияет организация производства, его обеспеченность. Рабочий не виноват, что в его цехе, на его участке труд организован плохо…

Он. А разве рабочий гость в цехе, на участке? Уважающий себя рабочий не станет ждать, когда мастер раскачается. Он потребует, чтобы навели порядок, заставит. Для этого у него достаточно возможностей.

Я. Есть такое понятие — «выводиловка». Это когда при сдельной оплате труда на самом деле выводят некую среднюю зарплату.

Он. Производство — это жизнь, а в жизни случаются и ошибки, и недоразумения. Нарушения тоже. Если бы не было никаких проблем, о чем бы мы с тобой сегодня спорили?

Я. Да, но иных руководителей вполне устраивает такое положение. «Выводиловка» позволяет скрывать недостатки в организации труда, в снабжении, а подчас приводит и к злоупотреблениям. Это не только наносит вред экономике, но и влияет на взаимоотношения людей в коллективе, развращает их. Какая там добросовестность, какая нравственность, если и мастер, и рабочий знают, что каждый получит свое! Пусть человек ничего не делает неделю, две, в конце месяца нажмет чуть-чуть — и план будет, и зарплата будет, и «грехи» прикроются. Рассказывают, что кое-кто прекрасно к этому приспособился. В первую половину месяца работают спустя рукава, лишь бы, как говорится, «день да вечер», потому что знают — подожмет с планом, за ту же самую работу заплатят вдвое больше…

Он. Насколько я тебя понял, ты говоришь о сверхурочных. Но сверхурочные строго регламентированы, за этим бдительно приглядывает профсоюз. И мы имеем право в исключительных случаях использовать в году сто двадцать сверхурочных часов на рабочего. И не больше. Так что никакой стихии тут быть не может.

Я. А скрытые сверхурочные?

Он. Бывают и скрытые. Все бывает. Но это уже грубейшее нарушение законодательства о труде.

Я. И тем не менее бывают… Значит, есть какой-то резон. Что толкает руководителей нарушать закон? Я думаю, что не в последнюю очередь соображения материального свойства. Существует же форма оплаты труда, в особенности ИТР, когда зарплата зависит от выполнения плана предприятием в целом, то есть зарплата одного человека зависит от меры труда сотен, тысяч людей. Но почему я, Кутузов, должен страдать из-за того, что нерадивый Иванов работает плохо?.. Почему должны страдать работники КБ, если плохо работает сборочный цех?.. Вроде бы нарушается принцип «от каждого — по способностям, каждому — по труду»?..

Он. Ты просто не в курсе дела. Я как генеральный директор, мои заместители и руководители служб действительно получаем или не получаем премии в зависимости от выполнения или невыполнения плана. А как же иначе?.. Не «приписывать» же нам себя к тем подразделениям, где дела идут успешно! На то я и генеральный директор, чтобы отвечать за все, что делается и что не делается в объединении. Мне ведь и зарплату соответствующую платят. Моим заместителям тоже. Это и есть соблюдение принципа, о котором ты говоришь. А что касается цехов… У каждого цеха свой план. Если, например, объединение в целом или головной завод не выполнили план по номенклатуре, а шестой цех со своим планом справился, работники этого цеха, в том числе и руководители, все равно премию получат. Так что принцип распределения в зависимости от конкретных результатов труда мы соблюдаем строго…

* * *

Но вернемся в кабинет генерального.

Пришел инспектор Госгортехнадзора. Пришел с извинениями, что вынужден побеспокоить генерального. А дело в том, что некоторые заводские службы не выполняют предписаний Госгортехнадзора. Так что обращение к генеральному действительно вынужденное.

Не так давно были изменены правила, согласно которым вдоль полотна железной дороги чистая полоса расширена в целях безопасности. Завод своевременно получил предписание об этом. Однако оно осталось невыполненным. Вообще-то инспектор вправе просто-напросто запретить движение, остановить железнодорожные краны. Он не сделал этого, понимая, что такое решение принесло бы значительный ущерб. Вот решил обратиться за помощью к генеральному.

— Сколько даете времени?

— Ну… До первого октября, — отвечает инспектор.

— Все будет сделано, — говорит генеральный. И на этот раз делает какую-то пометку в своем блокноте. Я уже знаю, что тем, кто попал в блокнот, не поздоровится.

Следующий вопрос: организация участка по изготовлению, ремонту и испытаниям тросов для кранов. Проблема не из легких, — нет помещения. Были вызваны заместители по общим вопросам, по капитальному строительству и главный механик. Долго колдовали над планом завода, но все-таки нашли подходящее помещение.

Инспектор ушел удовлетворенный, зная, что сказанное генеральным — закон. А я подумал, что все же генеральный иногда занимается проблемами и вопросами, которыми по-настоящему должны бы заниматься его помощники. Отчего бы это?.. Ведь вообще-то он человек не суетливый, умеющий и любящий мыслить широко, как говорится, на перспективу, а разные мелочи отнимают много времени и сил. Может быть, такая дотошность осталась в нем от партийной работы, где, как известно, мелочей не бывает?.. Или не привык отмахиваться и от решения самых незначительных вопросов, коль скоро к нему уже пришли?.. А пожалуй, это просто свойство характера.

В конференц-зале совещание по итогам работы хабаровского завода «Энергомаш», который входит в объединение.

Обсуждается проект приказа министра. Хабаровский завод работает нестабильно, с частыми срывами. Отчасти именно поэтому его и включили в состав объединения. Положение несколько улучшилось, но все еще остается тяжелым.

Можно понять высокое начальство: в министерстве, включая в состав объединения хабаровский завод, хотели, чтобы было как лучше, полезнее для дела. Однако вполне ли оправдано такое решение? Все-таки Ленинград и Хабаровск разделяют почти десять тысяч километров, на таком расстоянии руководить заводом довольно не просто. То есть совсем даже не просто. Сейчас строится филиал в Чудове, это по соседству с Ленинградом, и то трудности немалые. А Ленинград — Хабаровск… Одни только перелеты руководителей объединения и ведущих специалистов чего стоят! К тому же и руководители, и специалисты, улетая в Хабаровск, оставляют свои рабочие места здесь, в Ленинграде. Между тем вся мера ответственности за деятельность поистине далекого хабаровского завода ложится на плечи руководства объединения, и в первую очередь, разумеется, на плечи его генерального директора.

— Если бы на плечи! — смеется он и хлопает себя по шее.

13.00—13.30. Обед. В эти полчаса генеральный позволяет себе немного расслабиться — о работе ни слова. Впрочем, что значит «о работе ни слова», если разговор все равно идет о проблемах экономики или охраны окружающей среды, об урожае картошки или о техническом перевооружении сельского хозяйства…

Вместе с генеральным обедает главный инженер объединения.

Сразу после обеда пришел директор строящегося филиала в Чудове. Вместе с начальником ООТиЗ, заместителем по экономическим вопросам и главным механиком утрясали штатное расписание. В Чудове — свои проблемы: нет квалифицированных рабочих, специалистов. Людей нужно привозить сюда, в Ленинград, и обучать. Но и это не решит проблемы рабочих кадров, инженерно-технических работников. Значит, необходимо строить жилье в Чудове. Средства для этого есть. Нет опять же кадров и строительной базы. Одна проблема тянет за собой другую…

Звонок из Москвы, снова по поводу запасных частей. С ними, как говорится, полный зарез. Сказать, что их не хватает, — ничего не сказать. Порой запасных частей просто-напросто нет, поэтому стоят без дела машины, оборудование, в которые вложен огромный труд. Одна из причин такого положения — товарная стоимость запасных частей. Она непомерно низкая, вдвое ниже стоимости тех же деталей и узлов, из которых собрана машина. Иначе говоря, если разобрать готовую машину на запчасти, она тотчас будет стоить вдвое меньше. Конечно, сборка машины требует времени, производственных площадей, затрат, но тем не менее цена на запасные части слишком низкая, поэтому план по ним выполняется в последнюю очередь.

— А ты как думал? — говорит генеральный. — В капстранах, например, запчасти чуть ли не в четыре раза дороже, чем у нас. А уж они-то зря деньги платить не будут.

— Но раз такое положение, раз мы не можем пока что удовлетворить все свои потребности, — говорю я, — может, есть смысл меньше выпускать каких-то машин, а за счет этого делать запчасти? Ведь все равно машины потом простаивают из-за какой-нибудь гайки.

— Может быть, — отвечает генеральный.

Пришел главный сварщик.

Завод покупает у одного НИИ плазменные сварочные аппараты. Дело нужное, прогрессивное. Аппараты эти высокопроизводительные, качество сварки — отличное. Но поскольку аппараты числятся экспериментальными (пока ни один завод их не выпускает), НИИ диктует свои цены: 27 тысяч рублей за один аппарат и плюс 9 тысяч рублей… премиальные. Хорошо живется этому НИИ, сотрудники его, надо полагать, всегда получают премии.

— А в централизованном порядке получить нельзя? — спрашиваю я.

— В централизованном! — Генеральный усмехается. — Разве что лет через десять.

Пожалуй, здесь уместно сказать, что со снабжением, с обеспечением фондами даже плановых заданий дело обстоит, мягко говоря, неважно. К примеру, планируется выпуск какой-то машины во втором квартале, а Госснаб выделяет фонды на комплектующие изделия на третий квартал. Или вовсе без указания срока реализации. Спрашивается, каким образом завод может выполнить план второго квартала, если комплектующие узлы он получит, дай бог, в третьем квартале?.. Тут еще нужно учесть, что при такой ситуации считается, что завод обеспечен фондами. Бывает, что фондов вообще не выделяют. Логика подсказывает, что Госснаб должен нести ответственность за такое снабжение. Однако не несет. Предприятие, не выполнившее своих договорных обязательств, платит штрафы смежникам. А вот Госснаб, не обеспечивающий плановые задания необходимыми фондами, остается в стороне. Справедливо ли такое положение?..

Совещание по итогам работы головного завода за прошлый месяц. Начинается, как всегда, с проверки выполнения предыдущих решений. Докладывает начальник ПДУ — производственно-диспетчерского управления. Трудное положение сложилось в металлургических цехах, не хватает рабочих. Генеральный смотрит в справку, которая лежит перед ним. В прошлом месяце на завод принято около трехсот человек, уволилось сто сорок. Проблема, значит, в том, чтобы люди не уходили.

— У нас на многих производствах, где вполне могли бы справиться женщины, работают мужчины, — говорит генеральный. — Вот вам резерв для горячих цехов. Оттого, что мы тут поговорим, людей не прибавится. Думать надо.

— В женском общежитии нет мест, — возражает кто-то из начальников цехов.

— Это справедливая претензия к руководству, — соглашается генеральный.

В протокол вносится запись: «Помощнику по быту разобраться и обеспечить места в женском общежитии».

— Кстати сказать, товарищи. Организуем участок по обработке лопаток на электрохимических станках. Купили шесть станков и почему-то устанавливаем их в разных местах, по всему заводу разбросали! Чья умная голова думала?.. Установите станки в одном месте, и их будут обслуживать два человека, а так требуется шесть человек. Жалуемся на нехватку рабочих, а дело организовать не умеем.

Один из начальников цехов говорят, что никто не хочет работать на сверлильных станках, низкий заработок.

— Правильно, что не хотят, раз маленькая зарплата.

— Что же делать?

— Могу только повторить: организуй работу так, чтобы люди зарабатывали, — отвечает генеральный. — Ведь ты же начальник цеха, хозяин!

Главный архитектор завода (я впервые узнал, что есть и такая должность) докладывает, что новый цех товаров народного потребления уже обрастает будками и закутками…

— Категорически запрещаю! — перебивает архитектора генеральный. — Сломать немедленно, и больше никаких загородок.

Тут нужно отметить, что генеральный страшно не любит беспорядка, хаоса. Может быть, заводчанам и незаметно, а я, человек в общем-то посторонний, сразу обратил внимание: с приходом генерального в цехах стало чище, светлее, проходы не загромождены, как это бывало прежде. Поэтому всякое нарушение порядка, всякая неразбериха вызывают у него протест и гнев. Он и совещания проводит динамично, четко, не допускает никаких посторонних разговоров и споров не по существу. Сам тщательно готовится и требует от других, чтобы приходили подготовленными. Отговорки типа «я не готов ответить на этот вопрос» здесь исключены. Присутствуют на совещаниях только те, кому быть необходимо. Если человек ответил на все вопросы и если у него нет вопросов или претензий к присутствующим, его отпускают с совещания.

Мне приходилось встречать директоров, которые по большей части говорят сами, предоставляя подчиненным роль слушателей. Генеральный, прежде чем высказать свое мнение, обязательно выслушает других. Однако если кто-то станет «растекаться мыслью по древу», если кто-то попытается увести разговор в сторону, он немедленно прервет такого оратора.

— Самую острую, самую важную проблему можно утопить в словесах, — говорит генеральный. — Иного слушаешь, и спать хочется, как шмель жужжит, жужжит, а до смысла и не добраться. Когда человек твердо знает, что именно и зачем хочет сказать, он сумеет сказать это коротко, ясно и конкретно.

Надо отметить и такую деталь: все, что записано в протоколе совещания, пересмотру не подлежит. Разумеется, не все и не всегда согласны с протоколом, но тут уж никакие мольбы, никакие дополнительные доказательства не помогут. Протокол — святая святых. И это, наверно, очень правильно и важно — принять решение, четко аргументировать его и требовать неукоснительного выполнения. Это укрепляет исполнительскую дисциплину, приучает людей быть требовательными не только к другим, но прежде всего к себе. А добиться этого нелегко, как может показаться непосвященному. Ибо всякое решение, если оно не волевое (бывает нужда в принятии и волевых решений, иначе зачем бы мы исповедовали принцип единоначалия), основывается на информации, полученной из разных источников, от разных людей, у каждого из которых есть свой интерес внутри, так сказать, интересов общих. Оттого информация зачастую и необъективная, и противоречивая. Руководитель, принимающий окончательное решение, не может не учитывать этого.

Что говорить, любой человек не очень-то охотно признает свою вину, он почти обязательно пытается найти какие-то причины, оправдывающие его ошибки, промахи, а подчас не прочь свалить свою вину на другого, лишь бы уйти от ответственности в данный момент и выиграть хоть немного времени. А его, времени, как раз и не хватает. Планы напряженные, на строжайшем учете не дни или недели — часы, и в этих условиях (на производстве условия всегда экстремальные) руководитель должен не только мгновенно ориентироваться в обстановке, но и мгновенно же принимать решения, отсеивая ложную, предвзятую информацию, позабыв о своих симпатиях и антипатиях.

Может быть, это одна из самых больших трудностей в работе директора. У него, как правило, нет выбора, нет плацдарма для маневрирования и нет обходных путей. Доверяя всем — без этого невозможно работать, — он прежде всего должен доверять своему опыту, чутью, своему знанию не только производства (это-то само собой разумеется), а людей: их привычек, слабостей и т. д. И здесь, мне кажется, генеральному очень помогает его опыт партийной работы.

Ошибку начальника цеха может исправить директор. Ошибку же директора, увы, исправить некому, А если и можно, то с большим ущербом для предприятия.

Все-таки, думаю я, нужно быть смелым, сильным человеком, уверенным в себе, чтобы принять на себя обязанности директора.

— Какое бы качество, необходимое для директора, ты назвал главным? — спросил я у генерального.

— Компетентность, — не задумываясь, ответил он. — Но компетентность в самом широком смысле, а не в узкопрофессиональном.

— То есть и политиком нужно быть, и дипломатом?..

— Политиком — да, — сказал он. — А дипломатом… — Вот тут генеральный задумался.

Время от времени, встречаясь с людьми, которые работали когда-то или работают теперь с генеральным, я задавал им вопрос: «Как работаете с ним, не очень тяжело?..»

Отвечали по-разному, но суть этих ответов одна.

Начальник ОТК объединения: «Всякое бывает, на то и производство. В нем чувствуешь силу, уверенность, а это крайне важно».

Заместитель генерального директора по производству: «Работать с ним и трудно, и приятно. Трудно, потому что в деле безжалостен и требователен без компромиссов. Приятно, потому что доверяет людям».

Директор совхоза: «Можно работать. Он, понимаешь, любит, когда подчиненные, вообще люди проявляют инициативу. А в сельском хозяйстве без этого далеко не уедешь».

Начальник ПМК: «Мужик что надо! Железный. От такого и хорошую встряску получить не обидно, потому что знаешь — за дело. Ну и сам от работы не бежит, не боится ее».

Начальник цеха (тот самый, которого генеральный ругал на моих глазах): «Требователен и справедлив. Рядом с ним нельзя работать плохо, нельзя быть равнодушным к делу. Для него работа — это вся жизнь. Да, человек он жесткий. Но в то же время и доверчивый и всегда готов помочь человеку. С какой бы просьбой к нему ни обратился, знаешь — поможет, если есть хоть малейшая возможность».

Секретарь парткома объединения: «Прежде всего — этот человек на своем месте. Конечно, иногда ошибается, иногда показывает свое упрямство, что ли… Но кто из нас не ошибается! Человек он сложный, в чем-то и противоречивый, подчас излишне резкий, но все это проявляется в деле. То есть каждое его слово, каждый поступок продиктованы интересами дела. Интересов личных у него как будто и вовсе нет. Не зря один районный руководитель как-то сказал мне: «Ваш генеральный никого и ничего не боится». Думаю, что правильно. Почему он должен кого-то бояться?.. Что такое генеральный директор?.. В коллективе он — представитель власти, если хотите, представитель правительства. А в правительстве — представитель коллектива. Знаете, если требуют интересы дела, то и в Совет Министров обратится. Есть директора, которые — чего уж там! — побаиваются за свое кресло. Он — нет. Я уверен: случись несчастье, потеряй он место директора — будет так же самозабвенно и без всяких обид работать начальником цеха, мастером, кем угодно. Он не из тех, кто много говорит и мало делает. Скорее, наоборот. Отчасти и поэтому иногда занимается вопросами, которые должны решать его помощники».

Бывший заместитель министра: «Как говорится, директор от бога. Прирожденный организатор. И не стыдится спросить, воспользоваться опытом других, когда чего-то не знает или не понимает сам. Побольше бы таких директоров!»

Было бы наивным с моей стороны утверждать, что все, кто знает генерального, единодушны в своих симпатиях. Ничуть не бывало. Кому-то не нравится именно его требовательность, жесткость; кому-то — вспыльчивость, резкость суждений, а кому-то (тут уж ничего не поделаешь, жизнь есть жизнь, а все мы люди, все мы «человеки») он просто-напросто несимпатичен как личность. Не скрою: мне бы тоже хотелось видеть его помягче, посговорчивее, чуть менее резким… Но людей надо все-таки принимать — или не принимать — такими, какие они есть. А начальство, увы, не выбирают…

* * *

Однако я увлекся, а рабочий день генерального еще не окончился. После совещания по итогам прошлого месяца приходили главный инженер, председатель профкома объединения, главный бухгалтер, начальник ПДУ. Было много телефонных звонков, и не все — по делу. Все хотят поговорить с генеральным, только с генеральным…

Я заметил, что в кабинете не толпится народ, хотя вообще-то генеральный доступен, к нему можно прийти запросто с любым производственным вопросом. На мой взгляд, это одна из его слабостей. Но… со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Может быть, так ему удобнее, привычнее. В конце концов, у каждого своя линия поведения, свой рабочий, деловой стиль.

А стиль — это человек.

В 16.30 начинается прием по личным вопросам.

Первым входит старший мастер одного из цехов. Просит отменить приказ о снижении премии мастерам. Речь идет о премиях, которые выплачиваются из фонда заработной платы. Оказывается, «обиженные» уже обращались в профком объединения, жаловались на несправедливость генерального. Вопрос разбирался в комиссии по трудовым спорам, и комиссия подтвердила законность приказа.

— Что же вы хотите? — спрашивает генеральный.

— Отменить приказ в вашей власти.

— В моей. Только почему я должен его отменять? Есть Положение, можете ознакомиться. Приказ завизирован юристом, так что нет вопросов.

— Но люди обижены…

— Пусть обижаются на себя. Что же получится, если я отменю приказ?.. Вообще-то генеральный плох, несправедлив, комиссия профкома — тоже плохая, а вот ты пошел сам, объяснил, растолковал мне, и все в порядке! Таким путем авторитет не добывают. Ты лучше объясни мастерам, что выполнение служебных обязанностей не прихоть, а святой наш долг. Выполнил — получи то, что положено. Не выполнил — не обессудь. А выпрашивать премию, ей-богу, стыдно.

Следующие несколько посетителей обратились к генеральному насчет жилья. Это самая трудная пока проблема. Тут каждый случай требует особого подхода.

Вот молодая женщина, работница. Замужняя, ждет ребенка. Живут с мужем в семейном общежитии. На заводе недавно. Просит комнату. Ее можно понять, но жилья у завода нет. К сожалению, еще не все ветераны обеспечены благоустроенным жильем.

— Муж где работает? — спрашивает генеральный.

— В Лендорстрое.

— Почему же муж там не хлопочет? Все-таки мужчина, глава семьи.

— У него на работе плохо с жилплощадью.

— Вы думаете, у нас хорошо?

— Завод большой…

— И людей много. Мы в первую очередь обеспечиваем ветеранов производства, многосемейных и тех, у кого в семье и муж и жена работают у нас.

— А что же нам делать?

— К сожалению, я сегодня вам помочь не могу. Видимо, пока придется снимать комнату. На очереди стоите?

— Стоим.

— Ну вот, подойдет очередь — и получите.

Женщина уходит обиженная. Может быть, она уверена, что генеральный просто не захотел помочь. А он сидит хмурый, насупленный. Сам дедушка, глава большой семьи, где все, кроме внуков, работают (его престарелая уже мать ни за что не соглашается уйти с работы), он понимает, как нелегко живется этой молодой семье. Я вижу, как он терзается, чувствует себя виноватым, и думаю, что я бы дал этой женщине комнату, даже квартиру, но у меня нет ни права, ни власти удовлетворять чьи-то просьбы. Впрочем, мне легко быть добрым, щедрым. А каково сейчас генеральному?..

В кабинет входит женщина средних лет и, поздоровавшись, кладет на стол заявление. Генеральный читает, потом тихо говорит:

— Валентина Михайловна, вы же знаете, что существует очередь. Вот вы не стоите на очереди в исполкоме, а мы обязаны в первую очередь давать жилье тем, кто стоит. Потерпите еще.

Тут надо внести ясность: эта женщина, тоже работница, на заводе с 1948 года. Муж ее также работает здесь. У них комната шестнадцать квадратных метров в благоустроенной, но коммунальной квартире. Живут вдвоем. Просят отдельную квартиру, и завод предоставит ее, когда подойдет очередь.

— Неужели за столько-то лет работы мы не заслужили? — говорит женщина с обидой в голосе.

— Обязательно заслужили, Валентина Михайловна! И обязательно получите, нет вопросов. Но нужно подождать.

И тут женщина с обидой сказала, что кто-то (она назвала фамилию) пришел на завод года на два-три позже нее, а получает отдельную квартиру.

— Верно, — согласился генеральный. — Но у вас на двоих шестнадцать метров, а у них девятнадцать на четверых. Если бы вы, Валентина Михайловна, были на моем месте, кому бы первому дали?..

— Это ладно, — сказала она. — Но дают и тем, кто совсем недавно поступил на завод.

— Назовите, кому именно.

— Вы сами знаете.

— Тогда давайте так. Создадим комиссию совместно с парткомом и профкомом, включим в эту комиссию вас. Проверяйте законность распределения жилья.

— Да я что, я ничего… Люди говорят…

Я вижу, что генеральный, что называется, на пределе. Однако он сдерживает себя — решается не производственный вопрос — и вежливо прощается.

Следующий посетитель — молодой мужчина. Вопрос тот же. Работает обрубщиком, живет с женой и ребенком в общежитии. На прием пришел прямо со смены, в спецовке.

Генеральный узнал его сразу.

— Твой вопрос решен, получишь комнату.

После объяснил мне, что работа обрубщика — едва ли не самая тяжелая и грязная, отказать никак нельзя. В сущности, в обрубщики и идут, как правило, именно ради жилья.

— А не сбежит, когда получит комнату? — спрашиваю я.

— Не должен, — отвечает генеральный. — Парень вроде честный, работящий.

И еще один посетитель насчет жилья. Довольно молодой мужчина, нервный, настороженный, все время что-нибудь перебирает пальцами. Говорит тихо, виноватым голосом. Человек не требует, не настаивает. Человек просит.

— Дадим однокомнатную квартиру, — сказал генеральный. — Решение уже принято, но немного обожди, еще не получили.

— Благодарю, извините за беспокойство… — Мужчина уходит смущенный.

Генеральный объясняет мне:

— Понимаешь, очень талантливый конструктор, жалко терять. Сорвался на этом деле… Лечился. Живут в коммунальной квартире, и он сильно переживает, что соседи в курсе его неприятностей. Совестливый человек, обратил внимание? Решили помочь.

Входит высокий, что называется, породистый мужчина.

— А ты зачем? — удивляется генеральный.

— Прошу перевести на работу в институт. — В состав объединения входит и отраслевой НИКТИ.

— Но ведь ты раньше уже работал там?

— Да.

— Помнится, сам попросился в цех. В чем же дело?

И тут в разговоре выясняется, что просьба о переводе в цех — в металлургический цех — была в свое время вызвана желанием заработать льготный стаж, чтобы получить право раньше выйти на пенсию. Теперь стаж есть.

— Ну, ты молодец! — взрывается генеральный. — Руководитель, коммунист!.. Тебя на партком надо вытащить. А что, если все мы начнем бегать с места на место в поисках льгот? Да ты, кстати, и так ползавода обегал. Где ты не работал?

— Здоровье, — говорит мужчина. — Тяжело в смены работать.

— Справка от врачей есть?

— Справки нет, но сам чувствую…

— Я тоже чувствую, а вот работаю. Простительно было бы необразованному человеку, а ты — инженер, член партии!.. — По-моему, это больше всего возмущает генерального. — Знаешь ведь, какое положение с мастерами. Что за должность ты нашел в институте?

— Инженер-технолог.

— Но ты же не технолог даже! Иди работай, будь здоров. И учти: без согласия парткома никуда не уйдешь с завода, с тебя спрос втройне. Понял?

Последние посетители, сразу двое. Пожилые, веселые, жизнерадостные люди. Генеральный обрадовался, вышел из-за стола, они долго здоровались, задавая обычные в таких случаях вопросы: «А ты как?..»

Это рабочие сталелитейного цеха, где двадцать семь лет назад генеральный начинал свою биографию.

— Дело такое… — заговорил один из посетителей и посмотрел на товарища.

— А! — сказал тот. — Павлу Ивановичу семьдесят исполняется. Вот зашли напомнить…

Павел Иванович Брюховиченко — бывший заместитель начальника сталелитейного цеха, генеральный тоже работал с ним.

— И сидели ждали приема? — удивился он.

— Вы же человек занятой…

— Ну даете, ребята! Позвонили бы.

— Да нет уж, мы как все. И поговорить хотелось.

— Это другое дело. Постойте, надо же подарок старику сделать. Скинемся, что ли?

— Так ведь… — сказал один.

— Мы за этим и пришли, — улыбаясь, сказал другой.

На этом прием закончился. Было 18.15. Генеральный посмотрел еще срочные бумаги, подписал, что было нужно, и вызвал машину.

В 18.40 мы выехали с завода.

В общем-то это был довольно короткий рабочий день. В другие дни, когда нет приема по личным вопросам, генеральный уезжает позднее. Сам он смеется, что у него рабочий день, как у всех граждан, длится 8 часов: от восьми до восьми. А бывает, и дольше. По субботам, за редким исключением, он тоже приезжает на завод. Не потому, что нарушается законодательство о труде, — производственный цикл беспрерывный, плавильные печи не остановишь на выходной, а по образованию генеральный — металлург…

* * *

Теперь пришла пора представить генерального, назвать его настоящее имя.

Великанов Геннадий Федорович. Родился в 1929 году в городе Казалинске Кзыл-Ординской области Казахской ССР.

Из рабочих, русский, член КПСС с 1961 года. В 1952 году окончил Среднеазиатский (ныне Ташкентский) политехнический институт по специальности инженер-механик. По распределению был направлен на Ленинградский машиностроительный завод имени В. И. Ленина.

Работал в сталелитейном цехе инженером-технологом, мастером, старшим мастером, начальником участка и начальником цеха. В 1963 году избран секретарем парткома. В октябре 1968 года — секретарем Невского райкома партии, а с февраля 1969 по июнь 1973 года работал первым секретарем Тихвинского горкома КПСС.

В июне 1973 года вернулся на завод директором. Теперь — генеральный директор производственного объединения «Невский завод» имени В. И. Ленина.

Кандидат технических наук. Награжден орденами Трудового Красного Знамени, Октябрьской Революции, «Знак Почета». Избирался делегатом XXIV съезда КПСС. Депутат Ленгорсовета.

Отец Федор Иосифович был рабочим, умер в 1950 году. Мать Анна Сергеевна пенсионерка. Жена Вера Гавриловна — заведующая детскими яслями. Дочь Лариса и зять — врачи. Два внука по причине малолетства пока нигде не работают. Вся семья — 7 человек — живет вместе, в одной квартире.

Остается добавить: это очень дружная, очень демократичная семья, где нет воспитателей и воспитуемых, ибо все в этой семье воспитывались и воспитываются трудом. В общем-то зарплата генерального директора позволяет, чтобы кто-то из женщин оставил работу и занимался детьми и хозяйством. Однако никто и слышать не хочет, чтобы оставить работу.

И вот я думаю: может, потому Великанов и стал генеральным директором, что родился, вырос и живет в трудовой семье, где никто не мыслит жизни без работы?.. Ведь чтобы быть руководителем такого масштаба, кроме образования, таланта, опыта нужно очень, очень любить труд. Труд вообще, труд как таковой. Вряд ли существует более тяжелая профессия, чем профессия директора.

А это — именно профессия. Прежде всего профессия, а уже потом — должность.

Семен Ласкин

УЧИТЕЛЬ

Уже не первый раз я приходил в эту школу на Охте, серое типовое здание на пустыре со спортивным полем, залитым теперь талой водой. Шли мартовские каникулы, и в коридорах стояла непривычная тишина. Кабинет химии — на первом этаже. Несколько дней назад я договорился с Людмилой Михайловной о встрече, и мы для спокойного разговора выбрали каникулярный день, — в будни найти свободное время она фактически не могла.

Пришел я раньше назначенного. Людмила Михайловна еще не появлялась, но кабинет химии был открыт. В распахнутых дверях на табурете стоял мальчик, привинчивал к косяку магнитную планку. Я постоял рядом, разглядывая его работу.

— Вы заходите, — пригласил мальчик. — Людмила Михайловна будет без опоздания.

Я сел за парту. В только что сером небе появилось солнце, осветило кабинет, сделало его праздничным. В прошлый раз я был здесь на первом уроке и конечно же обратил внимание на цветы — целую оранжерею на окнах.

Мальчик легонечко отталкивал дверь, пробовал магниты, кажется, он был доволен своей работой.

— Нельзя ли вас попросить, — обратился мальчик с изысканной вежливостью, — войти в кабинет, как бы не зная о магнитном устройстве.

Он пропустил меня в коридор, прикрыл дверь. Я постучал. «Войдите!» — крикнул мне. Я распахнул створку и резко захлопнул. Дверь отлетела.

— Слишком резко, — огорчился мальчик. — Магниты на такой удар не рассчитаны.

Пришлось заново сыграть посетителя. На этот раз все получилось нормально.

— Полагаю, Людмила Михайловна останется довольна. — Он уже подметал мусор, принес воду и тряпку, мыл линолеум. — Чисто?

— Замечательно.

— А если бы пришел случайный рабочий? — обсуждал возможные варианты мальчик. — Тут и плати. И убирай. Рабочий бы решил, что уборка не его дело.

— Конечно, — согласился я.

— В том-то и суть! — воскликнул мальчик. — А как вышло? Людмила Михайловна говорит на уроке: «Неужели в классе не найдется юноши, который бы мог починить дверь?!»

— Нашелся, вижу.

Он смутился, опустил глаза:

— Я дома уже делал такое.

Он понес ведро и тряпку, а я остался один в классе. По правде говоря, с химией в школе у меня самого отношения не сложились. Не то что я не успевал, нет, я мог, конечно, выучить формулу, запомнить валентности и нарисовать молекулярное кольцо, но было чувство, которое не проходило. Я верил только в то, что видел, а все эти реакции на доске были для меня чем-то неконкретным, придуманным, что ли, недостоверным. У меня, как теперь говорят, недоставало абстрактного мышления.

Вероятно, поэтому, согласившись написать об учителе, я тут же огорчился, что это учитель химии. По мне ли задача?

Мальчик вернулся в класс, складывал разложенные инструменты. По вежливости и по манере разговора это был начитанный, «гуманитарный» мальчик. Я решил проверить.

— Тебе нравится химия? — осторожно приступил я.

— Это лучший, интереснейший предмет в школе! У Людмилы Михайловны очаровательные уроки!

Он произнес слово, которое скорее подходило к оперной певице, чем к учителю химии. Так мог сказать человек, который, вероятно, решил стать химиком.

— Ты, конечно, пойдешь в технологический или университет?

Он виновато улыбнулся.

— Если честно, я еще не думал, — признался мальчик. — Я еще в восьмом. Но скорее я стану радиоэлектроникой. Или физиком. Или…

Нет, это был не уникальный химик, не единственный в классе, это, видимо, был один из многих. Кстати, мое знакомство с Людмилой Михайловной Смирновой как раз и началось с обычного для нее урока, я пришел в школу и напросился в класс — очередное занятие в десятом.

Урок был как урок. Проходили свойства аминов, четырнадцатый билет. Работали дружно. Никто не смотрел в мою сторону, иногда, когда возникала необходимость, перешептывались друг с другом, шли к доске, отвечали вполне прилично, — обычная деловая атмосфера.

Задержавшийся на дежурстве вошел без стука, сел на свое место, сразу же включился в работу.

Блеска не было, впрочем, если честно, о возможном блеске я подумал только теперь.

Людмила Михайловна — невысокая, подчеркнуто аккуратная, в строгом джинсовом костюме, не менее модная, чем те, кто в этом году собирался кончать школу, расхаживала по классу, поглядывала в тетради, а то останавливалась у доски, делая короткие замечания, комментируя или обобщая.

Нравились слова: «прилично», «сойдет» — в них не было формальной оценочности, была характеристика работы, степень учительского удовлетворения. Ни разу Людмила Михайловна не подошла к журналу, не потребовала дневник, это было, вероятно, неглавным.

Только однажды послышалось в ее голосе недовольство. Девушка торопливо и небрежно нарисовала молекулярное кольцо, надписала группу.

— Перепиши, — потребовала Людмила Михайловна. — Это не ошибка, но некрасиво.

Вначале я решил — замечание случайно, но потом понял — таков принцип, нет, позиция Людмилы Михайловны…

Она работала в Оленегорске, недалеко от Мурманска. Первый завуч — ей везло на хороших людей! — тоже химик, пришла на один из ее уроков и единственно что сказала: «Все у тебя хорошо, но некрасиво». — «Некрасиво?» — «Нет скатерти на столе, далее белого листочка. Ребята ставят пузырьки с растворами как попало. Цвет бутылочек не подобран, а подумай, разве не лучше, если флакон с медным купоросом будет иметь красную головку, щелочь — синюю».

Людмила Михайловна повернулась к шкафу с реактивами, открыла: бутылочки разных цветов стояли рядом — замечательное школьное войско!

— Завуч в Оленегорске была личностью. Преподавала ребятам художественное чтение, руководила самодеятельностью, вот тогда-то я и стала конкретнее понимать, что учитель не просто человек, знающий предмет, учитель — человек, умеющий многое помимо предмета.

Потом эта тема у нас в разговорах с Людмилой Михайловной повторялась, имела свои вариации, становилась то главной, то сопровождающей. Иногда разговор о красоте возникал внезапно, как отступление от другого, не менее важного разговора.

— Такого количества цветов в кабинете химии я еще никогда не видел, — признался я.

— Мы думали, цветы в кабинете химии расти не будут, говорят, действительно, не растут у других. А у нас! Это благодаря Марии Алексеевне, нашему лаборанту, у нее легкая рука. Она воткнет палку в землю — и палка цветет.

А в другой раз Людмила Михайловна говорила:

— Грустно, если учитель не понимает, что такое воспитание красотой. Помните у Достоевского: «Мир красотой спасается». Дети через учителя должны первыми ощутить это, у них должна возникать потребность в красоте. Вот класс, цветы, опыты на белой скатерти, не хаос, а обязательный порядок — флакон к флакону. Это уже красота. А потом еще важное — вид учителя, обязательная его элегантность, — платье, костюм. От учителя должно веять строгой взыскательностью, он обязан всем своим видом оспаривать сиюминутные вкусы, ту избыточность и нетребовательность, на которую так падки неподготовленные молодые. Впрочем, строгость в одежде не должна быть днем вчерашним, иначе станешь смешным, — мы проигрываем от возведенной в принцип косности в моде. Учитель тогда получит право сказать ученику — это у тебя некрасиво, когда он, учитель, сам современен и безупречен…

Так начиналось наше знакомство. Мне было всегда интересно, я пытался понять тайну педагогического «секрета».

Несколько лет назад я написал повесть об учителях и назвал ее «Абсолютный слух». Я предполагал, что талантливый учитель — это человек тонкого педагогического слуха, духовный камертон, способный уловить малейшие проявления неискренности, фальши. Фильм по моей повести был назван «Доброта». Я вижу в этом названии упрощение проблемы — доброта не может исчерпывать учительского таланта.

Встречаясь с Людмилой Михайловной Смирновой, учителем-практиком, мало похожим на мою литературную героиню, я еще раз убеждался, что в каждом индивидуальном опыте много общего. Это общее мне и хотелось нащупать…

Мы с черноглазым восьмиклассником ждали Людмилу Михайловну. В назначенное время она вошла в кабинет, поздоровалась.

Юноша встал. Что-то трогательное было в его волнении.

Людмила Михайловна покачала дверь — створку плотно держали магнитные планки.

— Кажется, неплохо? — нерешительно спросил мальчик.

— Прекрасно!

Он расцвел. Это была щедрая оценка.

— Главное, предупредить ребят, чтобы сильно не хлопали, — сказал он. — Если бить, то никакой магнит не удержит.

На полу подсыхал след от мокрой тряпки. Солнце, кажется, в эту минуту светило еще сильнее.

— Молодец, — сказала Людмила Михайловна. — Большое тебе, Миша, спасибо.

— Я пойду, — сказал мальчик, стараясь скрыть от меня радость. — А вообще, это пустяк. Даже странно, что мы давно не догадались поправить…

Людмила Михайловна вешала пальто в лаборантской, а я разглядывал школьный двор. Миша с чемоданом в руке шел к дому — солидный рабочий, выполнивший важное дело.

— Прекрасный человек! — сказала Людмила Михайловна, заметив направление моего взгляда. — В следующем году собирается перейти в математическую школу.

— Жалко?

— Очень.

В ее сожалении слышалось понимание целесообразности этого.

Да, ей чрезвычайно жаль, что Миша уйдет в математическую школу, но что делать, если математику и физику он все-таки любит больше химии…

Я все больше и больше убеждался, что имею дело с искренним человеком. Искренность — одно из самых ценных качеств учителя.

Думаю, Людмиле Михайловне об этом качестве в ней самой известно немного, а то и совсем неизвестно. Искренний человек не может осознавать своей искренности, иначе она, эта искренность, была бы пустой и тщеславной, даже самодовольной. Искренний человек собою доволен быть не может.

Да и как Людмила Михайловна может быть довольна собой как классным руководителем, если у нее так мало времени на руководство классом?

Людмила Михайловна член горкома партии — это пленумы, комиссии, партийные поручения; депутат Красногвардейского райсовета, методист по химии, заместитель секретаря партийной организации школы, классный руководитель и, наконец, она Герой Социалистического Труда, а это не только почетное звание, но и многие нравственные обязанности…

Мы невольно говорим и об этом.

— Муж шутит, что он у нас и папа и мама, — смеется она. И уже серьезнее: — Нелегкая у него доля. Но он человек надежный, с золотыми руками. Все — сам, все у него получается.

Через неделю после нашей встречи я позвонил Людмиле Михайловне. Оказалось, она уехала в Кишинев, повезла на Всесоюзную олимпиаду по химии победителей ленинградского турнира. Понимаю, для гороно, как говорят, престижно, что группу возглавляет Герой Социалистического Труда, а каково ей? Ведь Людмила Михайловна — мать двоих детей. И как бы муж и дочки ни помогали по дому, но и самой нужно многое успеть.

Людмила Михайловна понимала это, когда пыталась отказаться от воспитательского класса, но… восстали ребята, восстал родительский комитет, и она согласилась. Она оставила за собой класс при условии, что класс ей поможет.

И вот эта поездка в Кишинев на неделю. Да что неделя! В начале учебного года Людмилу Михайловну включили в состав делегации, направлявшейся в Польшу, полмесяца класс жил без нее. Когда же она успевает? Ведь воспитательский процесс непрерывен.

В той очень короткой нашей встрече, после урока в десятом, на перемене, Людмила Михайловна сказала, что сейчас она долго беседовать со мной не сможет — идут выборы в Верховный Совет и она член избирательной комиссии, — но я мог бы встретиться с Леной Мясниковой, секретарем комсомольской организации школы.

— Я с ней дружу, — призналась Людмила Михайловна. — Лена многое из того, что вам нужно, расскажет. Я предупрежу.

Я позвонил Лене. И уже во время телефонного разговора невольно подумал: «Характер!»

Живу я недалеко от 533-й школы, но все же нужно ехать. И я, помня, что говорю с девятиклассницей, стал объяснять, как ей добираться ко мне.

— Найду, — остановила меня Лена.

Она явилась минута в минуту. Поздоровалась крепким пожатием. Весь ее решительный вид показывал, что она не терпит проволочек, я понял — нужно быть четким, спрашивать все, что меня интересует, без скидок на возраст.

— Я познакомилась с Людмилой Михайловной 2 сентября 1975 года, в одиннадцать часов, на первом уроке химии, — так начала Лена.

Потом разговор тек свободно.

— Что нравится в Людмиле Михайловне? Она уважает ребят. Не делит класс на отличников и лентяев. Справедлива, Не оскорбит, не унизит. У нее можно не понять. Объяснит, найдет время. Но главное — она уважает человека.

— Людмила Михайловна сказала — вы дружите, в чем же проявляется дружба?

— Я часто ошибаюсь. Вот поссорилась с девочкой. Она плохо дежурила, и я ей наговорила… А Людмила Михайловна разобралась и сказала, что я не права. Я извинилась.

— А в комсомольской работе?

— Тем более! Недавно на партсобрании обсуждали работу комитета, по косточкам разбирали. Отчитываюсь. Говорю, не получается. А одна учительница возмутилась: «Что значит — не получается?! Должно получиться!» Я вспылила. Решила уйти из комсоргов. Потом мы с Людмилой Михайловной обсудили все спокойно, она говорит: «Уходить нужно, когда в делах полный порядок, а так ты бросаешь, а не уходишь». Я и осталась на следующий год, хотя предстоит десятый.

— А ты с Людмилой Михайловной можешь поспорить?

— Конечно.

— О чем?

— О чем угодно. Недавно спорили, о людях, которым все надоедает, которым мало что интересно. О мужестве говорили. О книгах. Я не читала «Овода», она попросила прочесть…

— А с ее восьмым классом у тебя контакт?..

Лена глядит на меня с улыбкой.

— Наверно, Людмила Михайловна вам сказала, что не справляется? — И машет рукой: мол, известно. — Если и существует самоуправление в школе, то это только у нее. Самостоятельные ребята. Поглядите вахтенный журнал класса — все поймете. Ребята сами планируют работу, сами намечают мероприятия. Кстати, на последнем собрании ребята единогласно выбрали старостой Олю, дочь Людмилы Михайловны.

Что-то, видимо, промелькнуло в моем взгляде, потому что Лена твердо сказала:

— Вы, пожалуйста, не подумайте чего-нибудь… Оля — личность. Добрый, отзывчивый, серьезный человек…

Да, самоуправление — сложная педагогическая проблема. Собирая в свое время материал для книги о школе, я раздумывал и над этим. Похоже, неудач у педагогов, внедряющих самоуправление в классах, бывает больше, чем успехов. Нужен опыт, точный взгляд, выверенное чувство меры, высокая требовательность к коллективу плюс, как утверждал Антон Семенович Макаренко, полное уважение к личности ребенка. Незначительное упрощение — и коллектив, в котором учреждается самоуправление, из средства воспитания может стать средством подавления личности. Я, конечно, говорю о детском, неопытном коллективе.

«Такт» в переводе с латинского означает «прикосновение». Разговаривая с Людмилой Михайловной, раздумывая о педагогическом ее почерке, я неоднократно вспоминал это емкое и куда более точное русское слово.

Структура классного самоуправления несложна.

Класс имеет комсорга и старосту. Старосте подчинены бригадиры. Шесть бригад в классе. В каждой бригаде — шесть человек.

Среди этих шести один отвечает за культурную жизнь, один — за учебу, один — политинформатор и т. д. Обязанности эти ребята исполняют не постоянно, а только в те недели, когда их бригада принимает на себя полную власть в классе, иначе — в неделю дежурства.

Итак, если бригадир принял вахту, он — самый главный. В руках бригадира вахтенный журнал, в котором он, бригадир, записывает происшедшие события, объявляет благодарности тем, кто отличился за неделю, дает выговоры отставшим и провинившимся, ставит оценки за ежедневные дежурства. Впрочем, классная демократия такова, что каждый ученик имеет право потребовать журнал у бригадира и записать свое мнение, это правило строго соблюдается.

Дел у бригад полно — каждая проявляет личную инициативу, предлагает классу свои культпоходы, встречи, экскурсии, доклады. В этом смысле даже возникает соревнование. У девочки, скажем, из первой бригады мама — агроном фирмы «Лето». Организуется поход. Едут, обсуждают, слушают, смотрят. У Наны Матросовой мама — театральный художник, встреча проходит в мастерской живописца. Друг папы одного мальчика — конструктор протезов сердечных клапанов…

— Главное, о чем мы твердо договорились и что строго выполняем: пишем в вахтенном журнале правду, и только правду. Иначе для нас невозможно, — говорит Людмила Михайловна. — Поэтому, когда я возвращаюсь из командировки, мне не нужно расспрашивать ребят или учителей, что произошло в классе, я открываю журнал и вижу все объективно.

У себя дома я провел замечательные часы с вахтенным журналом! Поражает не только честность всех записей, но полная раскованность ребят, проявляющаяся в свободной манере изложения. Вот строгий, серьезный администратор, ему не до юмора, а этот живой, ироничный, Приведу несколько выдержек из вахтенного журнала, взятых без особого выбора, но, думаю, характерных для всей классной жизни.

Вахта шестой бригады. Бригадир Вячеслав Таборенков.

Понедельник.

К уроку физики класс не был готов, потеряли шесть минут. Матросова и Дорофеев получили «два», класс плохо подготовился к уроку.

Литература: Дорофеев опять получил замечание. Одарченко выгнали за дверь.

Выводы:

За систематическое безобразное поведение Одарченко Александра на уроках русского языка и литературы объявить ему строгий выговор и разобрать его поведение на классном собрании. (См. вахтенный журнал, сентябрь: 7, 12, 15, 18, 19, 26-е. Октябрь: 3, 5, 6-е).

В связи с тем, что многие ребята не сделали домашнего задания по русскому языку, бригадирам разобраться и помочь им. Считаю, нужно обсудить поведение класса на уроке.

Дежурили Поляков, Таборенков. Оценка — 5.

Вторник.

История! «Мало того, что вы политически безграмотны, — сказала Лилия Аркадьевна, — вы ведь слушать не хотите, что вам говорят».

English прошел нормально.

Дежурные плохо выполняли свои обязанности, класс убран на «три» (3).

Позор Одарченко и Казаку!!!

Среда.

Химия, физика, алгебра прошли удовлетворительно. На литературе класс работал хорошо. После уроков были лекция, которую проводил Лев Львович Плотников. Лекция, я надеюсь, понравилась всем.

Дежурили Шарошкина и Михальченко, оценка — «пять» (5).

Четверг.

Михальченко прогуляла урок физкультуры.

Была генеральная уборка. Одарченко не пришел, а точнее — обманул бригадира, сказав, что пошел на репетицию по музыке, но бригадир, убирая класс, видел, как Одарченко вместе с Игнатушко прогуливался с собачкой по улице. Свидетель тому Лебедев Игорь!!!

Классное собрание

Решение

1. Регулярно проверять состояние сменной обуви, заставлять не имеющих сменной обуви убирать класс вне очереди.

2. Провести проверку внешнего вида учеников.

3. Сдать деньги на подписку на комсомольские газеты не позже понедельника.

Обсуждали вопрос относительно сбора «Комсомольцы семидесятых». Подготовить песню. Ответственная — Дорофеева.

Объявить благодарность с записью в дневник ребятам, оказавшим помощь в подготовке кабинета химии к открытому уроку.

Староста

Разве неощутим за всеми этими записями характер человека? Веселый, быстрый подросток с большой заинтересованностью и чувством долга осуществляет свое командное дело.

А вот еще характер, это Миша Семенченко, тот самый, с которым в кабинете химии ожидали мы Людмилу Михайловну.

Вахта первой бригады. Бригадир Михаил Семенченко.

Понедельник.

Бригадир не знал до четвертого урока, что он должен дежурить, поэтому класс после уроков не убирался. Первая и шестая бригады пришли (вернее, должны были прийти) в восемь утра. Заместитель старосты Зайкина Света, несмотря на то, что дежурная бригада не должна была дежурить и по школе и по классу, заставляла меня дежурить и по классу и по школе, причем в приказном порядке. Бригадир дежурной бригады (заметьте, Миша говорит о себе в третьем лице, как бы объективизируя рассказ! — С. Л.) до сих пор не понял, где он должен и где не должен дежурить и почему он несет ответственность за Полякова и остатки бригады. Таборенкова, подчиняется тому же Полякову, последний же приходит и уходит с дежурства, когда захочет. Бригадир первой бригады просит Свету объяснить ему спокойно создавшуюся ситуацию хотя бы в письменном виде, если устно она этого не может сделать.

P. S. Причина моей неявки на утреннюю линейку в белой рубашке тоже заключается в неправильном понимании ситуации.

Вторник.

Никаких происшествий.

После уроков убирали класс следующие ребята: Шитов Миша, Семенченко Миша, Лейкин Миша. Во время уборки класса в него неожиданно ворвались Голованова и Борисова. Целью их набега было стащить швабры из кабинета химии.

Мне пришлось отвечать военно-оборонительными действиями. Плацдармом кровопролитных боев служила кафедра в кабинете химии. (Последняя после уборки осталась грязной, и из-за нее пришлось перемывать все заново.) Николаев тем временем сидел в раздевалке! (Увы!!)

Обращает на себя внимание то, что в журнале почти нет пометок классного руководителя. Людмила Михайловна как бы в стороне. На полях не встретишь восклицаний, упреков, директивных советов.

И все же присутствие учителя можно предположить. То здесь, то там ее карандаш исправляет грамматические ошибки — в этом, как говорится, Людмила Михайловна отказать себе не может. Впрочем, виден только ее росчерк, палочка, вписанная буква.

Но один раз в журнале я все же нашел короткую запись. Там, где бригадир заклеймил всех не явившихся на генеральную уборку гневными, непрощающими словами, фамилия одного мальчика была дважды подчеркнута красными чернилами, а рядом аккуратным взрослым почерком написано: «Был болен!»

Несправедливости допускать нельзя, тут требуется учительское вмешательство и авторитет. Это и есть то, что должно называться педагогическим прикосновением.

И все же правомочен вопрос: ну и что — вахтенный журнал, зачем он классу, если воспитатель в стороне, если его рука не видна ни провинившимся, ни тем, кто ожидает поощрений? Если это только детская игра, то достигает ли она педагогических целей?

Это не так. Ребята, конечно, знают, что Людмила Михайловна следит за журналом, что ни одна их запись не остается без внимания. И все же действия Людмилы Михайловны не прямые, она не торопится вызвать того, о ком пишут. Ей нельзя ошибиться, иначе можно надолго потерять человека.

Вот Саша Одарченко, неоднократно «заклейменный» журналом. Что с ним?

Он умен, талантлив, хороший музыкант, и вдруг что-то случилось с подростком: грубит, бросил занятия в оркестре, не стал ходить на уроки литературы.

Почему? Не всегда такое можно понять, да и сам подросток словно бы этого понять не может. Говорят, это результат быстрого роста, взросления, «неуправляемых гормональных бурь». То, что в быту называют «трудный период». Значит, в это время учитель должен быть и врачом, от него требуется такт, терпение, внимание к юноше и некоторая даже, может быть, хитрость. Кричать, одергивать, прорабатывать, вызывать родителей, как правило, бесполезно.

Впрочем, даже на обычном уроке, когда Людмила Михайловна видит разыгравшегося ученика, она не кричит, не призывает стать внимательнее, она постепенно втягивает ученика в урок, нагружая заданиями, организуя его внимание. И только добившись своего, обращается ко всему классу.

— Как было с Одарченко? Учитель труда и руководитель оркестра Павел Дмитриевич стал жаловаться, что Саша больше не ходит на репетиции, заявляет, что он, мол, без оркестра легко обойдется, пусть оркестр попробует обойтись без него. Тогда я сама стала ходить на репетиции и однажды сказала Саше, что хотела бы и его послушать. И исчезла. А Саша стал предупреждать, что он уже играет, и не раз, и не два, а постоянно. Вот тогда я и пошла снова, чтобы похвалить, поддержать, закрепить достигнутое. Впрочем, с ним-то не все еще просто, не все легко…

Трудное дело — педагогика.

Я оказался невольным свидетелем разговора Людмилы Михайловны с молодой интеллигентной мамой, взволнованной чем-то случившимся с ее сыном.

Все каникулы мальчик увлеченно писал реферат о космосе. О чем только они не переговорили с отцом! И вот готова рукопись — тетрадь вдохновенного творчества! Теперь ему предстоит прочитать это в классе.

И что же? Учитель ставит пятерку, даже не спросив ученика.

Где же проблема? Справедливость вроде бы восторжествовала. Но именно «вроде бы». Почему же не дал выступить? Для чего юноша трудился, писал, горел идеей? Изучал уйму книг за пределами школьной программы, мучился и страдал?

Нет, ему нужно быть оцененным. Дома он говорит, что такую же «пятерку» он мог бы получить проще, без труда, на обычном уроке. Это оскорбительная для него «пятерка».

Людмила Михайловна слушает маму с тревогой. Потом мы обсуждаем вдвоем это событие в классе. Нужно действовать. Получен сигнал бедствия. Следует сегодня же идти к коллеге, исправлять ошибку. На ближайшем уроке учительница должна будет оценить работу, вызвать к ней серьезное внимание ребят. Последствия безразличия страшны. Безразличие учителя порождает цинизм ученика…

Девочка, у которой дома пьяный отец, бежит за помощью к педагогу, а педагог — депутат, у кого же еще ей искать избавления? Как хочется сразу же броситься на помощь! Но и здесь нужно все взвесить, обдумать…

— Помогите, Людмила Михайловна! Вы можете!

Да, может. А что будет завтра? Хорошо ли станет завтра ребенку? Не осложнит ли это домашней жизни?

Нет, и тут осторожность и педагогический такт должны контролировать эмоции. Не торопись действовать. Ты должен выиграть и этот спор за ребенка. Что поймет пьяный отец? Лучше забрать девочку с собой, а завтра, завтра у тебя найдется нужное для этого человека слово.

Людмила Михайловна не забывает горьких минут учительской жизни. Конечно, учитель может отчаиваться, но он не имеет права сдаваться.

Если учитель — авторитет для ученика, это на всю жизнь, в любое время ученик может прийти к такому человеку за жизненно важным советом. Всего один год учился я в павловской школе, но и сейчас со старой своей учительницей литературы чувствую себя школьником. Я помню, как много дала эта сердечная женщина мне, мудро поддерживая, но и мудро ругая. Учительское, нет, материнское неизбывно.

Учитель только тогда достигает успеха, когда он живет чужой болью, радостями и бедами своих воспитанников.

В прошлом году Людмила Михайловна встречала свой день рождения одна, грустный получился день в ее жизни. Так уж завелось, что в апреле ребята прошлого выпуска приходили в школу поздравить Людмилу Михайловну. И вдруг — никого.

Долго она не уходила из кабинета. Стояла у окна, не могла поверить, что забыли. Дома ее ждали. Она знала, что дома все будет иначе, но как, оказывается, важна для учителя такая память!

На следующий день после занятий она прибиралась в лаборантской и неожиданно в окно увидела девочку, бывшую свою ученицу.

Девочка медленно пересекла школьный двор, шла она в черном, вся ее сломанная фигура выражала скорбь. «Я сразу поняла: что-то случилось ужасное, — говорила Людмила Михайловна. — Ко мне направлялась женщина, вдова».

Людмила Михайловна выскочила навстречу, обняла ученицу.

— Кто? Что случилось?

— Муж.

В это было невозможно поверить. Всего полгода назад она, Людмила Михайловна, сидела на веселой свадьбе недалеко от мальчика-жениха в строгом костюме, от счастливой невесты…

Первая беда, первое горе! Чем ты можешь помочь, как утешишь, учитель?

Класс узнал о беде в день рождения Людмилы Михайловны и принял решение: не идти. Не портить праздник учительнице общей скорбью. Галя тогда сказала: «Вам, ребята, не нужно. Я сама к ней пойду завтра. Так лучше».

Были и другие беды, не из легких. Первый ребенок у девочки из того же выпуска, у будущей учительницы химии, родился с вывихом тазобедренных суставов. Куда идти? К кому?

Никто из ребят, учившихся у Людмилы Михайловны, не предполагал, что их учительница перенесла такое же горе. Ее Ольга пять лет не ходила, это нужно было преодолеть.

— «Вы героиня как мать», — говорили мне учителя. А когда муж стал учить Олю ездить на двухколесном велосипеде, я чуть не кричала от страха.

Нет, не только слова утешения нашлись у Людмилы Михайловны для своей ученицы. Слов мало. С рентгеновскими снимками она поехала в институт имени Турнера, нашла врачей, которые лечили ее дочь, положила ребенка в больницу. И вот девочка уже давно здорова.

Да, учителю бессмысленно говорить о доброте, если он злой, о смелости, если он трусливый, если у него не хватало мужества посмотреть правде в глаза, если он не высказал своего мнения, когда ребята ждали защиты, учитель не может требовать принципиальности от других, если сам суетлив перед начальством. Чтобы рассчитывать на доверие класса, учитель всегда и во всем обязан быть требовательным к себе и честным.

В послевоенном сорок шестом году в школе на Большой Охте, которая тогда находилась в старинном и мрачном доме у кладбища, в помещении бывшей богадельни, нам преподавал в девятом классе математику маленький стремительный человек, всегда летевший с невероятной скоростью по коридору.

Он любил свой предмет больше всего на свете, любил нас — мы это знали, но он был беспощаден. Помню, как он ставил «двойки», подряд, столбиком, ничто, никакие директорские проценты не могли удержать его от справедливого гнева. Если бы он поосторожничал, кому-то надбавил — мы бы этого не пережали.

Не пережили бы мы и другого: если бы он обошел кого-то в своем лютом списке, а вызвал бы всезнающего Ромку. Этот Ромка был гений. Он бы не дрогнул, ответил. Но его фамилия, черт бы его подрал, стояла самой последней, и выручить нас он не мог.

Когда же математик до него добирался — все вздыхали свободно. Ромка, который во всем остальном был как мы, тут оказывался неподражаем. Ах, как он шел к доске! Как держался! Он отвечал на любой вопрос!

И тогда математик кричал, обвинял нас в лени, говорил, что вот есть же человек, который знает абсолютно все!

Мы опускали глаза, нам было стыдно. Но почему-то нам, двоечникам, было приятно смотреть, как весело мечется по доске умный мелок Ромки. Наша песенка была спета, шестерым в классе грозил второй год, и мы были уверены: Мотя — так по-домашнему звали мы Справедливого — не остановится перед такой астрономической цифрой.

Так и случилось, но никто никогда не попытался поставить под сомнение этот трагический акт нашего Моти.

Похороны его я хорошо помню. Он умер нелепо, от врачебной ошибки, мы были потрясены, что его вдруг не стало. Оказывается, он был необходим нам больше всех учителей школы. Шесть второгодников шли за гробом, я и сейчас чувствую огромную горечь детской утраты.

Странные вещи, оказывается, были связаны с Мотей. Он внезапно обрывал свой грозный опрос и читал наизусть удивительные стихи Тютчева или Фета.

То, о чем нам не говорила учительница литературы, — говорил математик в редкие свободные минуты своих искрометных уроков.

Я не случайно вспомнил о Справедливом. Людмила Михайловна для своих ребят тоже больше чем учитель, — я сразу это почувствовал. Она — пример человека, нравственный камертон, по ней — и это прекрасно! — они себя проверяют.

Почему все так удается Людмиле Михайловне Смирновой? Талант? Несомненно. Была в ее юности и детстве единственная на всю жизнь мечта стать учителем, решение, которому она последовала без колебаний.

Что греха таить, наряду с теми, кто идет по призванию в институты, сколько еще есть случайных людей, так никогда и не полюбивших своего дела, бесконечно тяготящихся трудностями выбранной работы.

Может быть, Людмила Михайловна, как бывает, потомственный педагог? Нет. Она родилась в Ленинграде перед войной. Отец работал шофером на Петрозаводе, мать — рабочая «Красного треугольника».

Рассказывала Людмила Михайловна о раннем детстве скупо: любила всегда играть в школу и уже в младших классах занималась с отстающими.

Был в ее детстве полиомиелит, страшная болезнь, которая, к счастью, прошла без последствий, но оставила у родителей неизбывное чувство страха на долгие годы.

Интересно, что в институте, когда студенты поехали на целину — их группа выбрала Кокчетав, — врачи, конечно же, не пустили бывшую их больную. И тогда мать написала письмо декану, она просила не отделять дочь от группы, девушке лучше поехать с друзьями.

Диплом, как и всем в то время, вручали на месте работы. В шестьдесят первом группа в полном составе приехала в Мурманскую область. Людмила Михайловна выбрала Оленегорск. Помнит она, как волновалась перед первым уроком, сколько готовилась, а рассказала все за двадцать минут.

Растеряйся, не отыщи, что сказать, — и все пропало! И тогда Людмила Михайловна заговорила о своем городе, о Ленинграде.

Вот когда она поняла, что не только химия, но любое учительское слово — тоже урок, что есть в ее профессии нечто выше конкретного знания, то, что, как шутили старые педагоги, уже «не выпадет в течение жизни в осадок», а станет душой человека.

Наши разговоры с Людмилой Михайловной не были спором, это были раздумья о растущем человеке…

— Педагог должен выявлять лучшее в характере ученика, постараться укреплять это лучшее, утверждать сильную, целеустремленную личность, — говорила Людмила Михайловна. — А что делаем мы? Помогает ли главной задаче школа? Не совсем, к сожалению. Учитель поставлен в такие условия, которые — мы можем уже сейчас говорить — недолговечны, они будут изменяться. Я говорю о процентомании, о страхе оценивать ученика по заслугам, о странной обязанности выпускать неуспевающего с аттестатом, «дотягивать до трех». Что делаем мы этим? Разрушаем характер подростка. Внушаем ему мысль о безнаказанности, о всепрощении: все равно, как ни учись, аттестат будет. На производствах или в институтах, куда приходят эти же люди, выращенные нами, привычка к безнаказанности выливается в потребительские формы поведения, становится государственным злом. Что же делать? Думаю, нужно больше возлагать ответственности на подростка. Лентяй не должен быть аттестован. Нет, не двойка, конечно, а прочерк, который в дальнейшем может стать правом на новый экзамен. Я убеждена: человек, поработавший на производстве и понявший для себя, что без образования невозможно, упущенное наверстает. Он, этот человек, преодолевший затянувшийся духовный инфантилизм, сдав позднее экзамен и получив аттестат, совершит первый поступок, в нем возникнет нужная для характера гордость за себя, появится вера в то, что он может.

Наше самое доброе гуманистическое государство во имя доброты должно проявлять и твердость. Мы часто говорим, что готовим детей к жизни, это не совсем верно. Дети живут. И когда утверждают, что жизнь выявит, кто чего стоит, мне невольно хочется спросить: не дорогая ли цена этому? Легче воспитать и научить ребенка, чем потом всю жизнь страдать от неисправленных недостатков взрослого.

А учителя? Как много им нужно! Знаете, — вспоминает Людмила Михайловна, — когда пришли новые правила правописания, я с дочерью вместе учила грамматику. Иначе нельзя. Всегда с завистью читаю, что такой-то театр шефствует над таким-то заводом. А если бы собрать учителей? Показать им последнюю работу, обсудить с ними… Учитель — проводник, даже если он не захочет, он все равно полученное отдает, он не сможет не поделиться с ребятами своей радостью или удивлением.

Наши разговоры невольно возвращаются к одним и тем же проблемам.

— Прописная истина: дети — наше будущее. Но ведь будущее нужно готовить, значит, учитель должен находиться на уровне сегодняшней педагогической науки. А книги? У многих ли на полках дома стоят работы Макаренко, Сухомлинского, Корчака? В сегодняшнем книжном буме, что греха таить, книги идут часто не по назначению, к случайным, но чрезвычайно активным людям. Значит, и в этом случае нужно помочь беспредельно занятому учителю, дать ему возможность купить эти книги первому. Я уже говорила: учитель хорош тем, что его знания не могут умереть в нем, он обязательно отдаст полученное детям…

Я, пожалуй, не преувеличу, если скажу, что Людмила Михайловна человек счастливый. Она живет так, что каждый ее день напряжен до предела. Счастье Людмилы Михайловны многогранно, полно еще и потому, что оно начинается дома, в прекрасной семье, где каждый спешит помочь друг другу.

— Старшая, Оля, берет из садика Валю, ходит по магазинам, покупает, что надо. Недавно Оля заболела, и мы сразу почувствовали, как стало труднее. Сама заплати за квартиру, принеси белье, сдай в прачечную… Маленькая тоже рвется помогать, но в магазины мы ее не пускаем. Пока она у нас «ответственная за салфетки».

Потом мы говорим с Людмилой Михайловной о польской школе, о ее поездке с делегацией. В класс Людмила Михайловна привезла подарок — огромный пряник с изображением Коперника. Хотели съесть, но кто-то предложил отложить до «Огонька». Спрятали. А потом пришлось применять инструменты, колоть и пилить. Но энтузиазм и веселье были такими, что все равно съели…

Мне весело от рассказа Людмилы Михайловны, но, как говорится, пора и честь знать. Я прощаюсь. И все же не хочется идти, не задав одного трудного вопроса. Пожалуй, он труден для меня, так как не очень ловок. Я решаюсь. Я спрашиваю, как она считает, за что ей, практическому учителю, присвоено высшее звание — Герой Социалистического Труда?

Меня поражает естественность и спокойная искренность Людмилы Михайловны.

— Это как сон… — сознается она. — Знаете, я и сама-то совершенно не была к этому готова…

Но, подумав, она говорит:

— Наверное, за то дали, что я очень люблю детей, правда, очень.

Александр Итигин

ПИСАРЕВЫ С ЗАВОДА ИЛЬИЧА

— Дед, а дед… А почему собачонки любят конфеты? Я нашей Тинке почти все отдаю. И она не отказывается.

— Дедушка, а какие розы мы с папой вырастили! Я тебе подарю. Достань, пожалуйста, цаску с водой, я поставлю, чтоб не увяли…

— Спасибо. Но только не «цаску», а чашку. Скажи: чаш-ку.

— Цас… Нет, я лучше скажу «стакан», дедушка.

— А мне на день рожденья знаешь что купят? Этого еще никто не знает и пока секрет: пианино! Я тогда устрою тебе концерт. Сыграю «Времена года» Чайковского. Ты любишь Чайковского, дедушка?

Дедушка больше всего любит своих неугомонных внучек. Все они учатся в музыкальных школах, все рады, навещая дедушку, рассказать о своих успехах… И наперебой зовут в гости к себе.

И все же, хотя разметчик Павел Федорович Писарев уже четырежды дедушка, он с трудом привыкает к этому знанию.

Мы сидим с ним и его женой Юлией Михайловной в их новой квартире на улице Руставели, что на Выборгской стороне. Я всматриваюсь в старые семейные фотографии, газетные вырезки, давно успевшие пожелтеть, в целые вороха бережно хранимых заметок.

Писарев и сам давно не заглядывал в свои «бумаги», теперь он надевает роговые очки, всматривается в них, словно видит впервые. И смеется. Когда смеется, его глубоко сидящие глаза, обычно очень внимательные, даже строгие под резким разлетом бровей, принимают вдруг озорное выражение. Темная копна волос, откинутая назад над высоким лбом, делает его сразу очень похожим на того, каким он запечатлен на старой пожелтевшей фотографии, которая когда-то, еще в тридцатые годы, висела в цехе на Красной доске рядом с фотографиями других ударников первой пятилетки.

— Видите, какие были звания. Ударник первой пятилетки, бригадир комсомольско-молодежной, лучший молодой стахановец, отличник боевой и политической подготовки. А вот еще — это уже после войны: лучший разметчик Ленинграда, депутат Выборгского райсовета, депутат Ленинградского Совета, член партбюро. И еще: первый ударник коммунистического труда, ударник всех довоенных и всех послевоенных пятилеток, в том числе, кстати, и нынешней, десятой… А тут на́ тебе — новое звание; дед, дедушка. Странно даже как-то. Вроде бы всю жизнь привык считать себя молодым, столько лет в цехе… Пашей звали дружки. Помню, давал жизни, когда за нападающего играл в заводской футбольной команде. Летишь к воротам, только ветер в ушах — ж-жих, ж-жих, и слышишь: «Давай, Паша, жми!» Попробуй теперь расскажи внучкам об этом — разве поверят? Уставят на меня свои хитрые мордочки и подумают: ну и заливает дедушка!..

Павел Федорович вздыхает, словно заранее обижаясь на возможную недоверчивость внучек, и опять достает какую-то старую, выцветшую любительскую фотографию. Я не сразу могу понять, что изображено на ней. И это явно доставляет Павлу Федоровичу удовольствие.

— Не догадываетесь, конечно? Нет? А между прочим, это из спектакля «На дне». Почти МХАТ… Наши заводские комсомольцы ставили. И я играл. Ну, не главную роль. Играл Татарина. А главная роль была по части декораций. Сами рисовали, сами мастерили — нас на все хватало, А вообще, на что только не хватало! Даже на стихи. Не шибко складно, но в точку. Вроде «В ответ на вражеские провокации даешь заем индустриализации». И всегда жили, что называется, на ходу. Надо в деревню агитировать за колхоз — поехали! Выступить перед пограничниками — отправились на границу. На субботник какой — только скажи. Или на диспут в клуб, — тогда были в моде антирелигиозные диспуты, народу набьется… И в каждом энергии было на тысячу киловатт! Только давай дело похлеще, чтобы скорее выполнить, перевыполнить промфинплан, утереть нос всяким там заграницам, одним словом, «догнать и перегнать»… Тогда, в первую пятилетку, кипучестью подзарядились мы на много лет вперед, хватило и до нынешней. Азартные начинались годки. Накопилось чего и сыновьям передать. И внукам, так сказать, в неделимое наследство. Я тут что имею в виду? Самое простое, а по сути самое главное — честь своей рабочей фамилии. Как говаривал отец: чтоб ветви были не хуже корней. Чтоб эстафета, как говорится, продолжалась…

Павел Федорович рассказывает мне с нежностью о «главном корне Писаревых» — о своем отце Федоре Писареве, потомственном и искусном стеклодуве, старом коммунисте, участнике гражданской войны, который и в преклонные свои годы не оставлял рабочего поста, трудился на «Большевике».

«Рабочий человек, Паша, — всему начало, всему фундамент, всему и венец, — вспомнил Писарев отцовские наставления. — Держись, сынок, рабочей линии, тем более, для нее самое время настало».

Начало этой линии для Паши Писарева совпало с 1931 годом. Ему едва пятнадцать стукнуло, когда перешагнул порог маленького завода на окраине Выборгской стороны, которому было присвоено имя Ильича. Собственно, и заводом это можно было назвать с натяжкой. Просто от старого предприятия, где «выпекали» абразивные круги, незадолго до того отделили механический цех. В цехе том начали выпускать немудреные, но все же первые шлифовальные станки, а говоря откровенно, просто точила. Для заточки резцов, сверл, фрез и прочего инструмента. Потом уже взялись за обдирочные, желобошлифовальные… Постепенно цех превратился в годы первых пятилеток в настоящий завод. По тем временам быстро осваивали все новую и более сложную продукцию — универсальные станки, профилешлифовальные. И потребовались позарез грамотные рабочие. Вот почему, когда перед «кадровиком», строгой пожилой женщиной в красной косынке, появился долговязый юнец с лихим чубчиком, ниспадавшим на лоб из-под отцовской кепки, она сразу спросила:

— Образование?

Паша ответил с гордостью и так же лаконично:

— Семилетка!

— Здоров. Почти профессор. А чертежи когда-нибудь видел?

— К вашему сведению, — обиженно ответил юнец, — я в школе по черчению огребал пятерки, если хотите знать!

— Милый! — воскликнула женщина в красном платочке. — Именно это я и хотела знать. Умеешь чертить, значит? А мы ищем днем с огнем разметчика. Вот это находка!

И, видимо, боясь, чтобы «находка» не исчезла, не растворилась, она тут же, презрев все формальности, отвела юнца в цех к плите, на которой мог бы выстроиться по меньшей мере взвод солдат. Недаром эта плита, служившая рабочим местом для разметчиков, — на ней устанавливали тяжелые отливки, которые надо было разметать для последующей механической обработки, — служила еще и трибуной во время митингов и местом для президиума во время собраний: здесь принимались на каждый год всех десяти пятилеток новые социалистические обязательства «выполнить досрочно», как, кстати, и теперь — к XXVI съезду КПСС.

Вот у этой-то плиты и начал свой путь по пятилеткам Павел Писарев, будущий разметчик номер один, первый среди самых прославившихся на всю страну. В газетах более чем сорокалетней давности, когда гремели имена Стаханова, Бусыгина, вы можете натолкнуться на сообщение с заголовком чуть ли не на полполосы: «Выдающийся трудовой рекорд! Разметчик Писарев выполнил норму на 450 процентов!» В ту кипучую пору Павел Писарев был одним из тысяч энтузиастов освоения новой техники. Едва прослышав о появлении знаменитого отечественного сплава «победит», он первым среди разметчиков попытался использовать его для целого набора инструментов, которые чаще всего приходилось менять, так как они очень быстро становились негодными, — всякого рода чертилок, рейсмусных наконечников и иных приспособлений, многие из которых придумал сам и которыми охотно и с удовольствием делился со всеми своими друзьями по профессии.

Друзей становилось у него все больше, и особенно среди заводских однокашников, которые невольно тянулись к своему неугомонному заводиле, с которым не соскучишься ни в цехе, ни в клубе на танцах, ни на футбольном поле… Но самым закадычным был Саша Михайлов, прославившийся в те годы фрезеровщик. Вот уж дружили! Где один, там и другой. Даже на доске Почета — рядом. Оба защищали заводскую честь «по всем линиям». В цехе Михайлов непременно старался обрабатывать именно те детали, которые размечал Писарев. На футбольном поле — забивать голы с подачи своего друга. И даже по-рыцарски ухаживали за одной и той же девушкой, молоденькой работницей, с которой познакомились на танцевальном вечере. И Юлия, так звали эту девушку, танцевала только с ними, долго не отдавая предпочтения кому-то одному из них.

Вместе до утра любили гулять в белые ночи по набережной, слушать, как о чем-то шуршит в прибрежном песке беспокойная невская волна. А Юлия шутливо и озорно напевала песенку, которую переиначила на свой лад:

Жили два друга в нашем цеху, —

Пой песню, пой.

Если один говорит из них «да»,

«Нет» уж не скажет другой…

Вышло так, что сама Юлия сказала «да» другу Писарева Саше Михайлову, и тот стал семейным человеком. Но дружили по-прежнему. Не могли и дня прожить друг без друга. Только вскоре в гости к Павлу Саша большой стал приводить Сашу маленького. Большеглазого широколицего крепыша с темными глазами. А потом и краснощекую кроху Ирочку с бантом на макушке. Павел неизменно оставался верным дружбе с Сашей и в трудную минуту рад был хоть чем-нибудь помочь его семье.

Но вот настал тяжелый день — два друга уходили на фронт. Уходили добровольцами.

— А помнишь, — с грустной улыбкой говорил в тот день Павел Юлии, которая провожала их на вокзале, — помнишь, как любили мы эту песню — «Уходили комсомольцы на гражданскую войну»? Я всегда думал, что песня эта про моего отца… А она и про нас, уходящих на войну Отечественную.

Друзья попрощались. Павел печально улыбнулся:

— Держись, брат… Мне-то что? Я один. В случае чего и жалеть-то меня, неженатого, особенно некому… Вот только отец…

Павел оставался в Ленинграде, служил зенитчиком, его батарея занимала позиции то в черте города, неподалеку от Исаакиевского собора, то в районе Пулкова. До родного дома рукой подать, а отлучиться нельзя! Только раз в сорок втором отпустили. Положил в вещмешок сухарей, банку тушенки, несколько кусочков сахару. По тем блокадным временам это было богатство неслыханное. Думал побаловать старика отца, для которого и табачку наэкономил. Но «баловать» не довелось. Отца схоронили. Покоится его прах на Пискаревке с тысячами других жертв фашистской блокады…

А друг его Саша Михайлов пал смертью храбрых в боях за освобождение Вены. Об этом зенитчик Павел Писарев узнал, когда лежал в госпитале.

…И вот уже по родной Выборгской стороне шагает на завод имени Ильича демобилизованный солдат Павел Писарев. Останавливается у железных решетчатых ворот и вздыхает. Сколько раз они с Сашей выходили из этих ворот после смены в обнимку, с песнями, мысленно стараясь походить на героев любимого фильма «Юность Максима»… Они ведь тоже были парнями с Выборгской стороны. Были. А теперь вот нет больше друга, его дорогого Саши. Казалось, не годы — десятилетия пробежали с тех пор. Заводская труба, прятавшая свою макушку в облаках, словно стесняясь, когда приходил час дымить, стояла мертвенно-одинокой с огромной щербатой раной от фашистского снаряда.

Павел Федорович молча постоял у заводских ворот, огляделся сиротливо, чувствуя, как щемит сердце. Потом решительно направился к проходной. Но и двух шагов не сделал, как увидел женщину, которая бежала навстречу.

— Юлия!

Женщина замедлила шаги. Остановилась в нерешительности.

— Паша! Неужели и вправду это ты, Паша?

И вдруг, закрыв лицо ладонями, заплакала. Горько. Беззвучно.

Павел Федорович осторожно обнял ее за плечи. У него самого сдавило горло. Насилу сдерживая волнение, проговорил:

— Я все знаю, Юленька, все. А как дети? Сашок? Иринка?

И столько искренней тревоги за ее детей, за детей друга прозвучало в его голосе, столько явной готовности помочь немедленно, сейчас услышала она в каждом его слове, что неожиданно для себя самой быстро пришла в себя. Взглянула в глаза Писареву и благодарно улыбнулась.

— Спасибо тебе, Паша, ты все такой же… Все такой же…

Она хотела еще что-то сказать ему — хорошее, доброе, ласковое, но он перебил ее:

— Ну, не надо раскисать. Жить надо. Вперед смотреть. Рассказывай. Может, чем помогу, так ты не стесняйся… Я опять в свой цех, на прежнюю работу. Руки вот к винтовке так и не привыкли, а по чертежам, по рейсмусу тоскуют. Ну да ладно. Ты помни: если что надо, я всегда рядом…

Начиналась первая послевоенная пятилетка. Завод осваивал новые, особо точные станки, а он, Павел Писарев, был все такой же. В цехе, как и прежде, стоял за разметочной плитой и переносил размеры с хитроумных чертежей на поковки и отливки будущих деталей, решая нелегкие задачи: как из одного и того же количества металла выкроить побольше деталей, как сберечь рабочее время, как выполнить задание с наименьшим числом рабочих рук. Это было и государственной задачей, — ведь после войны почти наполовину были разрушены цеха.

…Если вы перелистаете подшивки газет за те послевоенные годы, то обязательно встретятся вам такие слова: «Герои трудового фронта — герои восстановления народного хозяйства. Вчерашние фронтовики — сегодняшние ударники — продолжатели славных патриотических традиций Советской Родины. Пусть каждый вернувшийся с фронта заменит на трудовом посту и того, кто пал в боях за отечество…»

Писарев был одним из таких тружеников. Он словно чувствовал себя в долгу перед другом, бывало, целыми днями не покидал цеха. Наблюдал, анализировал. Когда пошли для новых шлифовальных станков двухтонные отливки, их ставили с помощью лебедок на плиту только для того, чтобы проверить, соответствует ли отливка чертежу, и наскоро разметить ее лишь для черновой обработки. Затем снова пускали в дело лебедки, поднимали отливку, перетаскивали на станок, а потом снова перетаскивали махину на плиту к Писареву, чтобы окончательно уже все разметить.

Так было заведено. Так было всегда. Так предписывалось по технологии.

А Павел Писарев подумал, подумал и решил, что тут по крайней мере половина работы лишняя. И пошел доказывать свое технологам. Один из них, самый пожилой, поглядел на прыткого разметчика в видавшей виды солдатской гимнастерке и сказал:

— Вы, молодой человек, служили в армии и знаете, как надо выполнять приказания…

— Знаю. И еще я знаю, что никому не возбраняется личная инициатива, если она на пользу…

— Да, конечно, но еще нужно доказать, что на пользу. Весь предыдущий опыт доказывает…

— Вот именно, что предыдущий, а вернее — старый опыт. Так давайте попробуем новый. Я докажу!

И доказал. Настоял, чтобы «в порядке эксперимента» устанавливали тяжелую отливку на разметочную плиту только один раз. После первой разметки ее уже не перевозили с места на место. После черновой обработки на детали, оставшейся на станке, Писарев и производил всю дальнейшую разметку. Теперь на все это тратилось времени вдвое меньше, высвободились такелажники. А разметка получалась несравнимо точней.

Решать задачи «производственные» стало легче. Но все труднее было решать те задачи, которые неотступно задавало собственное сердце. Незаметно шли годы, а он все крепче привязывался к семье погибшего друга. Он приходил к Михайловым наколоть дров, сбегать за врачом или лекарствами, если кто-нибудь заболевал, а то и так, навестить, побаловать чем-нибудь ребятишек, которых любил, как своих.

К этой семье, которую в душе давно уже считал для себя родной, тянуло все сильнее. Он ни о чем не говорил Юлии, Она, как и всегда, была приветливой, сердечной, только чуть-чуть задумчивой. О чем она думала? Им бы поговорить…

И нужное слово было произнесено, — его сказала маленькая Ира, когда Павел Федорович гулял с нею в сквере:

— Папа, — вдруг произнесла девочка, — я хочу к тебе домой…

Так началась у Писарева новая, необычная для него жизнь. Он сразу стал отцом двух детей. И хотел, чтобы они, Ира и Саша, выросли достойными их первого отца, и потому, хотя и усыновил их, решил: фамилию пусть носят того, кто дал им жизнь и свою отдал за них. Над кроватью маленького Саши Писарев повесил портрет Александра Михайлова в военной форме. Пусть его образ дети помнят всю жизнь.

Павел Федорович приходил с завода усталый, но всегда готовый принять на себя даже самые будничные заботы: помочь Юлии по хозяйству, сходить с Ирой к врачу, проследить за Сашиными уроками. Саша взрослел, казалось, не по дням, а по часам. И нередко, вернувшись домой, когда мальчик уже спал крепко после дневной беготни, Павел Федорович подолгу задумчиво стоял возле его кровати, узнавая в ребячьем лице дорогие черты друга.

Поначалу Саша, уже все понимавший, все-таки долго еще не мог назвать Павла Федоровича папой, хотя тот отдавал ему все свое сердце и мальчик это чувствовал. Все боялся и размышлял: а не будет ли это чем-то вроде «измены» тому, чей портрет висел над его кроватью.

Павел Федорович терпеливо ждал… Вскоре в семье появились «общие дети» Писаревых: Верочка, Михаил, Николай… Саша ревниво наблюдал: не отличает ли в чем-то новый глава семьи «своих собственных». Нет, нисколько. Ни в чем. Даже когда Саша был уже почти взрослым, заканчивал школу, Павел Федорович по-прежнему приносил и одаривал конфетами и пирожными и малышей, и его, старшеклассника.

И вот настал день, когда Павел Федорович от одной ничем в других условиях не примечательной фразы, тихо сказанной Сашей, почувствовал себя, как говорится, на седьмом небе:

— Папа, не хочу пирожных… Лучше дай мне, если можно, рубль на кино…

Писарев крепко обнял сына.

А в тот теплый летний день после последних экзаменов в десятилетке, когда самая пора была поговорить с глазу на глаз о будущем сына, он увез его на Карельский перешеек, на рыбалку — в те самые места, где перед войной бывали молодыми Павел и Сашин отец, Павел Федорович уселся на прибрежном камне, обхватив колени руками, и все рассказывал и рассказывал о заводе на их Выборгской стороне, носящем имя Ильича. О том заводе, где они с первым Сашиным отцом росли и стали настоящими рабочими. Увлекаясь, Писарев описывал своих новых друзей по цеху, удивительные станки, на которые уже начинают поступать заказы из-за границы.

— Отец, клюнуло! — тихонько тронул Павла Федоровича за плечо Саша.

Писарев схватился было за удочку, но, увидев лукавые Сашины глаза, вопросительно посмотрел на него.

— Это я к тому, что не надо меня больше агитировать. Я уже все понял.

Вскоре в механическом цехе у Писарева появился новый, очень смышленый ученик, его сын — Саша Михайлов. Ростом выше отца, в плечах пошире. Крутолобый, с черной копной волос, аккуратно зачесанных назад. Было это в самом начале пятой пятилетки. Его разметочную плиту установили рядом с отцовской. Павел Федорович вручил ему угольник, рейсмус, керн, чертилки и стал учить. Глядя на сына, радовался: «Хорош парень!» Но вслух хвалил редко. Остерегался.

Если случалась у парня осечка, никто так сурово не «прочищал ему мозги», как Павел Федорович. Однажды Саша, выслушав очередное наставление, обиделся:

— Даже мастер с меня так не спрашивает…

— А я, дурень ты мой, должен с тебя больше всех на свете спрашивать! Потому что я отец…

Отец…

Саша вспомнил: когда экзаменовали его на первый рабочий разряд, Павел Федорович не находил себе места, перекладывал в шкафчике инструмент, подходил к конторке, где заседала комиссия, снова куда-то уходил…

А вечером в их маленькой квартирке на Выборгской стороне был устроен праздничный ужин: в семье появился еще один рабочий.

И начались удивительные дни! Два разметчика, старый и молодой, вступили между собой в своеобразное соревнование. Старшего догонять было не так-то просто, он то и дело придумывал новые, причем самые неожиданные приспособления, какие-то особенные держатели.

Писарев продолжал учить Сашу, но старался делать так, чтобы сын не приучался пользоваться готовеньким. Пусть больше шевелит мозгами, пусть даже «открывает открытое» — это все равно на пользу!

И в скором времени на разметочных плитах начали появляться приспособления, придуманные Сашей. Но, как Саша ни старался, никак не мог сравняться с отцом. Да и не только ему, но и даже самым опытным разметчикам, таким, как Алексей Шушкин, было не угнаться за ним. Отец держал в уме конфигурации сотен самых разных деталей, помнил неисчислимое количество цифр, которыми обозначались размеры на чертежах, и сам «по мере необходимости» создавал новые и новые разметочные инструменты, о которых никогда ни в каком справочнике не прочтешь.

Иногда прикнопит отец к фанерному щитку кальку, исполосованную вдоль и поперек контурами деталей, озадаченно пожмет плечами: ну и размахнулись, ну и щедрые. Неужели металла не жалко?.. И пойдет рассуждать вслух: мол, если кроить стальной лист вот так, можно дополнительно изыскать металл еще для нескольких деталей. Ты как полагаешь, Саша, получится? А ну прикинь. По-хозяйски приглядись, и решим вместе.

Саша понимает: уж кто-кто, а отец в его совете, конечно, не очень-то нуждается. Понимает, что это всего лишь нехитрый прием, чтобы приучить к постоянному размышлению над любой работой, которую ему поручат. Но Саша виду не подает, что догадывается. Ему это все даже приятно. Приятно, что отец все время думает о нем, старается, чтобы Саша скорее «дорастал» в мастерстве. Чтобы привыкал думать о заводских интересах. Он все чаще примечал: отец ну буквально весь отдался заботам о заводе. Обучал молодых разметчиков, создавал новые точные инструменты, увлекся и стал разрабатывать новую технологию, которая во много раз облегчала труд разметчиков. А потом еще прибавились хлопоты, да какие! Павла Федоровича избрали депутатом от Выборгской стороны в Ленинградский Совет. И теперь ему приходилось думать о многом, что выходило за рамки цеха и завода: о строительстве жилья, озеленении улиц, приходилось разбирать жалобы, принимать участие в судьбах многих дотоле незнакомых ему людей.

* * *

Отец и сын… Все более крепкие узы связывали их: они друзья-товарищи, у них одно дело, одна цель. Старший, многоопытный, закаленный в боях и трудах, выводил на широкую дорогу жизни младшего. Он передавал ему свою любовь к партии, воспитавшей его, к Родине, за которую не раз проливал свою кровь, к заводу, с которым навсегда связал свою судьбу… И сын всеми силами старался принять отцовскую эстафету.

И чем пристальнее он присматривался к отцу, тем больше чувствовал его отзывчивость, справедливость. Увидит он, что запарились, скажем, сверловщики, пойдет подсобит. У кого-то в семейных делах осложнения — Павел Федорович поможет, посоветует… Правда, если заметит какой-то непорядок, то, кто бы ни был виноват — сосед ли по цеху или руководители, — вилять не станет, выскажет все напрямик. Видимо, по этой причине неизменно и выбирали отца на всякие общественные посты: в завком, в партбюро, в горсовет.

Саша чувствовал, как с каждым днем он сам рос в глазах товарищей. К нему тоже вскоре начали приходить за советом молодые разметчики, и он, как мог, помогал им. Ведь они были уверены: сын Писарева должен уметь и знать больше других. И ему невольно приходилось держаться на высоте, еще упорнее постигать тайны сложной и тонкой отцовской профессии, следить за самим собой в оба, чтобы никто не мог бросить ему с укоризной: «А ведь ты сын самого Писарева!»

Короче говоря, нелегко, но, однако, и радостно было следовать по отцовским стопам. И он старался следовать. Отец был членом партбюро, а сына избрали комсоргом этого же цеха. Когда-то футбольную команду цеха возглавлял Павел Федорович, теперь — сын. Саша со своей компанией молодых энтузиастов по собственной инициативе расчистил заводскую свалку и оборудовал там спортивную площадку.

Вскоре в цехе появилась доска Почета с первыми ударниками коммунистического труда. Рядом с портретом отца красовался и портрет сына.

Так они работали бок о бок не один год. Старший Писарев гордился сыном, гордился его успехами в профессии. Оба учились на курсах повышения квалификации, хотя, казалось, куда уж дальше учиться Павлу Федоровичу. Тем более, что он сам уже выучил стольких, сам выступал с передачей своего поистине уникального опыта перед лучшими новаторами-разметчиками Ленинграда, читал лекции в Технологическом институте, в Политехническом… Не раз туда за отцом увязывался и сын. В глазах загоралось откровенное чувство гордости и за отца, и за удивительную интересную профессию, которую тот помог ему постичь…

Но вот однажды, это было уже во времена шестой пятилетки, когда они вместе уходили домой после смены, Павел Федорович, взглянув искоса на Сашу, спросил:

— Ты что это такой молчаливый? Заважничал, что ли? Или что-то хочешь мне сказать, да не решаешься?

— Так…

— Ну, выкладывай, если не секрет. Чего таишься?

— Да я не таюсь. Но понимаешь, какое дело… — нерешительно начал он.

— Пока не понимаю.

— Ухожу я от тебя…

— То есть как это «ухожу»? — оторопел Павел Федорович. — Жениться надумал?

— Да нет. Ухожу на соседний участок.

— Зачем?

— Как зачем? Ты, наверно, слышал — завезли на завод новейшее, первоклассное оборудование. Металлорежущие станки…

— Ну?

— Работать на них некому, не хватает станочников.

— Знаю, что не хватает.

— Я решил: подамся в станочники…

— Но ты же разметчик!

— Разметчик. Но я еще и комсорг. И не далее как вчера агитировал на собрании: «Молодежь — к станкам!» Мне и карты в руки. Благодаря тебе я чертежи с закрытыми глазами читаю. А для станочника это тоже первое дело. Значит, мне будет легче освоить, чем другим. И, откровенно сказать, я уже облюбовал себе такой станочек фрезерный!.. Так что ты не сердись.

Писарев усмехнулся:

— Ну и орел! Что с тобой поделать, — вздохнул Павел Федорович. — Только я привык, что ты рядом, на разметке…

— Ничего, отец, скоро будет подходящая замена.

— Какая там замена?

— Как какая? Или забыл, что Миханя уже не маленький?..

А ведь верно. Второй сын Писарева, Михаил, уже заканчивал школу. Он не раз признавался старшему брату: буду, как и отец, разметчиком.

Саша исподволь учил младшего брата разбираться и в чертежах, и в элементарных приемах разметки, и вообще во многом из того, чему научился у отца. Так что, когда «вступил в строй» Михаил, отец только диву давался: когда ж это тот успел «нахвататься» многих премудростей в профессии, к которой только-только подступался.

Но в свою очередь и Михаилу было чему изумляться, когда он увидел, каким почетом окружен отец, непревзойденный мастер и знаток своего дела…

Вот едва начался трудовой день, и Михаил видит: конструкторы и технологи приглашают Павла Федоровича обсудить чертежи нового станка. Он слышит, как отец говорит:

— В этой конструкции не меньше двух тонн металла. А что, если убрать это и это, а вот это упростить за счет второстепенных элементов?.. По-моему, полтонны стали сэкономим, и конструкция будет компактней…

Каждый рабочий день Писарев-младший, которого, между прочим, за невеликий по сравнению с отцом рост прозвали Писаренком, делал открытия. Открытия в характере отца.

Он знал, например, что отец зарабатывает немало, пожалуй, больше других разметчиков. Но ведь вот что интересно: будучи сдельщиком, отец, казалось бы, должен быть заинтересован в возможно большем количестве разметочных операций. А он слышит, как Павел Федорович убеждает технолога? «Это зря… На этих деталях можно вообще аннулировать разметку, если применить универсально-сборочные приспособления…» — и называет, какие — те, что сам придумал и смастерил.

Или еще: отец получает задание на разметку пятнадцати сходных деталей. Подумав, сообразит, где что упростить, удешевить, улучшить. Но вместо того чтобы оформить пятнадцать рационализаторских предложений и соответственно получить за них, пишет одно на все детали сразу. «Чудак, — думал он. — Как будто нарочно хочет оставаться внакладе». Тем более, он слышал, как сам начальник уговаривал отца:

— Оформляй все свои предложения, независимо от их эффекта. Нам это очень важно для показателей…

А отец в ответ:

— Если все оформлять, бумаги не хватит… Да и ни к чему мне мелочиться. А что до показателей, то лучший показатель — само дело, а не цифирь в графе. Лучше сделал дело — вот тебе и показатель.

Тут было над чем подумать.

Спустя несколько лет, когда в цехе стали добиваться, чтобы каждый сменщик работал со своим напарником на один наряд, не все на это легко пошли. Иные рассуждали так: конечно, для производства это выгодно. Меньше хлопот по оформлению заказов и подсчетам, меньше времени на передачу оборудования друг другу. Можно на ходу, как эстафету, передавать товарищу станок, не останавливая его, не снимая не готовой еще детали. Но… многих это смущало: если наработаешь больше, а сменщик меньше — прогадать можно…

Но Писаренок навсегда запомнил, что сказал отец: «Не к чему мелочиться — стыдно». И кстати, он, отец, первым перешел работать на один наряд со своим сменщиком Алексеем Шушкиным. Следом за отцом и старший брат Александр со своим сменщиком согласились работать на один наряд. Ну и, разумеется, Михаил их примеру последовал. Это уж само собой…

Как-то Павел Федорович сказал в раздумье:

— Сыновья — они как верстовые столбы моей жизни на одной рабочей дороге. И кажется иногда, что у меня с ними одна на всех трудовая книжка. Хочется, чтобы каждая страничка в ней была без единого пятнышка… Вот и переживаешь все время за каждого: как он? что он? Не подпортил бы своей, а значит, и отцовской биографии. Чтобы дорожил честью фамилии. Чтобы знал и любил свое дело. Чтобы нигде и ни в чем не чувствовал себя посторонним.

Я невольно вспомнил об этих словах, когда старший мастер механического цеха Емельянов, человек сдержанный и не особенно охочий до бурного выражения восторгов, предложил мне:

— Хотите, я сейчас познакомлю вас с одним парнем, который здорово и не раз выручал цех в самой сложной ситуации и заменил однажды даже целый токарный участок?

И через несколько минут мы с мастером очутились в небольшом помещении, примыкавшем к цеху. Там был установлен всего один, но огромный координатно-расточный станок. На нем работал невысокого роста молодой, худенький, темноволосый и темноглазый рабочий. Издали он мог показаться чуть ли не подростком. Добродушный и вместе с тем пристальный взгляд и слегка застенчивая улыбка… Где же это я видел его прежде? До чего же знакомое лицо! И тут вспомнил Павла Федоровича Писарева. Сходство удивительное!

Говорю старшему мастеру:

— Так это же Писарев!

— Он, — смеется мастер, — а вы разве уже встречались?

— С ним нет, а с отцом — да.

— Похож! Не только внешностью. В работе отцовская хватка… У него на счету уже свыше сотни рационализаторских… Так я насчет того, как Михаил цех выручил, «отбив хлеб» у токарей. Миша, может, сам расскажешь, как было, например, дело с этими самыми вкладышами?

Миша пожимает плечами:

— Что рассказывать? Делали их сперва на токарных станках — медленно получалось. Ну, решил попробовать у себя на расточном, считал, что так будет быстрее. Это удалось. Вот и все. Чего еще? Обыкновенно…

А «обыкновенное» заключалось вот в чем. Цеху для очень большого заказа на новейшие станки для точного шлифования калибров и других контрольных приспособлений потребовалось изготовить огромную партию специальных вкладышей. Подобные детали издавна изготовляли на токарных станках. Так предписывалось технологией. Как ни старались, как ни «потели» даже самые высококвалифицированные токари, 20—25 штук за смену — потолок. Сборщики сидели на голодном пайке. Не хватало комплектующих деталей.

Старший мастер нервничает — как быть? Мало толку ссылаться на объективные причины: мол, что же я могу, такова технология, выше себя не прыгнешь. От того никому не легче, сборке не поможешь, от оправданий деталей не прибавится.

А от чего прибавится?

Прослышав о волнениях дружков-токарей, Михаил Писарев задумался, зачастил к ним на участок. Стал присматриваться, стал думать-гадать над чертежами: что же бы тут такое сообразить?.. Очень хотелось помочь товарищам. Тем более, участок только-только получил классное место и вымпел за соревнование в первом году новой пятилетки… Он видел, чувствовал, как волнуется старший мастер, к которому все станочники относятся с искренней симпатией за справедливость, доброжелательность, за готовность помочь любому. И мысленно даже представил, в какое хорошее настроение пришел бы Александр Емельянович, если бы все удалось. И еще, даже пожалуй прежде всего, он представил себе, как бы обрадовался отец, узнав, что его Миша опять отличился по «новаторской линии».

Михаил не раз слышал, как отец, выступая на рабочих собраниях, говорил: новатор — это прежде всего тот, кто по-новому относится к труду. Это что значит? То, что ты видишь в своей работе не только средство для заработка, а понимаешь ее как… творчество! И все лучшее, что придумал ты, чего добился сам или перенял от товарищей, — в общий котел, для общего успеха! Главное — смелее думай, смелее замахивайся на препятствия и не отступай. Человек без смелости, что корабль без винта. По течению плывет, а ходу прибавить не может…

Отец то же самое внушал ему и дома: если ты в рабочие пошел, старайся изо всех сил стать мастером в своем деле. Настоящий мастер сегодня сделал вот так, а завтра иначе и лучше. Послезавтра опять по-новому… Голова-то у тебя на то, чтоб в ней живая мысль билась.

Михаил знал: у кого у кого, а у отца есть полное право на такие слова. Почти за полвека на заводе не было года, чтоб в БРИЗе не зарегистрировали десяток-другой рационализаторских предложений разметчика Павла Федоровича Писарева. Из них можно бы составить сегодня целый том. Начиная с первой пятилетки и по нынешнюю. Сотни, многие сотни тысяч сберег отец заводу сам, поднатаскал не одно поколение разметчиков и всех приучал думать.

Отец обучал в свое время старшего брата Сашу разметке, потом взял к своей разметочной плите его, Михаила… Правда, разметчиками проработали недолго, перешли в станочники… Но уже вошло в кровь братьев: думать, думать и думать над своей работой. Оба стали рационализаторами. Михаил, уже будучи завзятым расточником, приходил по старой памяти к разметчикам. По-отцовски наметанным глазом наблюдал за их работой часто даже не специально, а как бы подсознательно, по профессиональной привычке. И вот однажды видит: мается над разметкой парень, лоб в испарине. Надо ему разметить «сухарики» под сверловку. «Сухарики» — это очень сложные детали для балансировки станков. В каждом «сухарике» надо с величайшей точностью высверлить несколько десятков отверстий, и каждое точно на своем месте. Собьешься на самую малость — пиши пропало. Непоправимый брак. И «сухарик» твой можно выбросить в лом… Вот отчего взмок разметчик. Считает-пересчитывает. Замеряет-перемеривает…

И тут Михаил Писарев, который долго за ним наблюдал, вдруг говорит ему:

— Погоди, оторвись на минуту. Слушай, давай сделаем так, чтоб эти «сухарики» вовсе и не размечать.

— То есть как «не размечать»? — недоверчиво косится на него разметчик. — А сверлить потом наугад, что ли? Или святой дух подскажет?

— На святого духа я не очень похож, но уже давно приглядываюсь к этой занудливой операции, она ведь как заноза для меня, хотя я уже разметкой не занимаюсь. Так вот, есть одна идея. Хочу с тобой обкатать…

«Обкатали»: вскоре появилось на свет приспособление, созданное собственными руками по собственным эскизам. Разметчик хотя и ухватил идею сразу, но глазам своим не поверил, когда Михаил изготовил «сухарик» с предельной точностью с помощью нового приспособления и в несколько раз быстрей. Еще бы! Теперь, не боясь ошибиться, мог с полной гарантией выполнить сверловку даже самый неопытный сверловщик. А операции по разметке таких деталей навсегда отпали.

Михаил ходил смущенный от обрушившихся на него похвал. Его приветствовали в «молниях». Цеховые разметчики обнимали его, словно хоккеисты лучшего игрока, забившего в трудном матче первую шайбу. Старший мастер тоже гордился своим подопечным и говорил:

— Чего удивляться? Это же Писарев! Фамилия! Она уже сама по себе знак качества!

Потом с разных участков приходили станочники к Михаилу поделиться своими трудностями. Упрашивали: придумай что-нибудь, чтобы дело полегче пошло…

Когда он начинал в чем-то сомневаться, не зная точно, может ли помочь, товарищи не унимались:

— Послушай, ты Писарев или не Писарев?

Тут, конечно, из кожи лезешь, чтобы найти выход. Впрочем, делал он это всегда с удовольствием, а если приходила удача, возвращался домой сияющий, как именинник. И жена, открыв дверь, с улыбкой спрашивала:

— Ну, с чем тебя сегодня поздравить?

На радостях он чмокнет жену в щечку, подкинет до потолка визжащую от удовольствия маленькую свою дочку Коринку. Потом, уважив настойчивые просьбы, начнет с увлечением рассказывать, как удалось ему выручить товарищей по цеху в сложной ситуации.

Михаил принимал все близко к сердцу, в том числе и неожиданные заботы и тревоги токарей, и волнения старшего мастера, о которых шла речь вначале. Михаил до поры до времени никому ничего не рассказывал, пока в нем идея только вызревала. Дома, помогая маленькой своей Коринке-первокласснице с уроками, вдруг отвлекался, что-то для себя высчитывал, прикидывал и чертил. Перезванивался по телефону со старшим братом, с помощью которого когда-то осваивал координатно-расточный станок. Ездил советоваться к отцу. Если надо, собирались. Советовались. «Выносили вопрос» на всеобщее семейное обсуждение.

Вот и сейчас отец и сыновья обсуждали в «предварительном порядке» идею Михаила: что, если освободить токарей от изготовления вкладышей?.. Ну что за производительность на токарных станках — 25 штук за смену! Капля в море. Михаил подсчитал: по шесть раз надо включать и выключать станок за смену, чтобы только переустановить одну деталь. А у него, у Михаила, на координатно-расточном есть на самом станке так называемый глобус для обработки подобных деталей. Если чуть модернизировать его, можно эти самые вкладыши, как семечки…

Отец с братом одобрили. Предупредили только: давай сперва сам попробуй, чтоб не кричать «гоп», пока не перепрыгнешь. Дело-то серьезное. Убедишься, что порядок, тогда и откройся Емельянову. Он с радостью пойдет навстречу. Так именно и произошло. Правда, Александр Емельянович, хотя и догадывался о каких-то Мишиных поисках, все же сперва с сомнением выслушал его столь же соблазнительное, сколь и неожиданное предложение.

— Если вы не против, то отдайте все вкладыши на мой станок. И больше у вас с ними хлопот не будет. Вот увидите.

Старший мастер в тот же день увидел, убедился, что Михаил слов на ветер не бросает. Пока токарь обточит 25 деталей, Михаил — 35. Назавтра он уже выдавал по 40—50 штук, на третий — 80 и больше.

Короче говоря, в новую неделю никто из токарей вкладышами уже не занимался. Михаил Писарев на своем координатно-расточном один выполнил срочный заказ в сверхкороткое время, даже заготовил впрок солидный задел. И все это ему не помешало управиться и со своим обычным заданием, которое он делал из месяца в месяц, растачивая целые серии особо точных деталей для прецизионных станков…

На Михаила поначалу «обижались» нормировщики, он сводил на нет их ориентировку на «среднего рабочего». Неловко чувствовали себя и молодые технологи. Они так старательно расписывали и рассчитывали техпроцессы, последовательность операций, необходимый инструмент. А он, этот «маленький Писарев», все по-своему переиначивал — и технологию, и последовательность операций, и даже инструменты. И результатов добивался — сверх ожидания — наилучших…

В конце концов технологи «рассердились» и предпочли вообще ничего не расписывать в технологической карте, если работа поручалась Михаилу. Ограничивались иногда простой пометкой «сделать согласно чертежу». И не сомневались — будет сделано.

Михаил действовал и действует в таком же духе… Технологи приходят теперь чаще всего посоветоваться с ним. Порасспросить, чем и в чем могут ему помочь, познакомиться с опытом, который можно бы перенять с пользой для других станочников. Его удивительная энергия, находчивость и изобретательность кажутся неистощимыми, нарастающими буквально с каждым днем.

Характерный штрих. Недавний его сменщик на координатно-расточном, человек высокого мастерства, но не устоявший перед «зеленым змием», был вынужден покинуть завод. Такое с ним, к слову говоря, случалось не раз и не два. Увольняли, потом брали опять… по причине безвыходности. Со станочниками и так зарез, тем более с такими. А они вдвоем с Писаревым обеспечивали весь цех на заточке…

Но чаша терпения переполнилась. Стало ясно, что непомерный любитель спиртного начал спекулировать своей независимостью. Уверен, что, как и прежде, простят, все равно без него никуда не денутся.

Однако на этот раз вышла у него осечка. Не простили. Уволили. Прошла неделя, другая, месяц. Приволокся опять на завод, а ему от ворот поворот. Не утерпел, полюбопытствовал: кто же на его месте? Ему ответили — никого. Он было возрадовался, попытался опять предложить свои услуги, уверенный, что все пойдет по-прежнему.

А ему вдруг отвечают:

— Нужды нет. Теперь Михаил один обеспечивает весь цех полностью!

Вот какой он, Писарев-маленький. Отец по этому поводу замечает в своей обычной лукавой манере:

— Не тот мал, кто ростом не взял. А тот, кто душой увял… (Он имел в виду сменщика Михаила.) Под «градусами» не очень-то расцветешь…

Михаил тихо, скромно, даже порой не очень заметно для окружающих набирал высоту… И когда к празднику 60-летия Октября стали подбивать итоги соревнования, оказалось, что он, Михаил, уже почти перемахнул через свою личную пятилетку и работает в счет 1980 года.

Выл как-то я у него дома и застал его за необычным занятием. Вместе с дочуркой наводили порядок в «голубином госпитале», устроенном Михаилом в оконном проеме. Как рассказывала мне Коринка, папа однажды подобрал на соседней улице голубку с перебитым крылом. Принес, накормил, сделал тщательную, по всем правилам, перевязку раненой птице. Сперва рана долго не заживала. Михаил консультировался со специалистами-орнитологами о методах лечения. Коринке сказал:

— Назначаю тебя старшей сестрой в голубином госпитале. Будешь перевязывать, давать лекарства, кормить.

Черноглазая Коринка очень серьезно отнеслась к неожиданной «должности»: выхаживала птичку с любовью, нежностью, переживая за нее, радуясь вместе с отцом каждой примете выздоровления. Когда Михаил приходил с работы, Коринка ему «докладывала» о состоянии птицы. Пока длилось лечение, к «госпиталю» каждое утро подлетал и стучался клювом в оконное стекло другой голубь. Ворковал, взмахивал крыльями.

— О чем это он? — спросила Коринка отца. — Что ему нужно?

— Как что? Прилетел наведать подружку. Спрашивает: как поживаешь?

— А она?

— А она говорит: «Уже гораздо лучше. Девочка Коринка за мной хорошо ухаживает. Она просто молодец!»

— Ну и выдумщик ты, папка.

— Разве я неправду сказал? Разве ты ей не помогла?..

— Помогла… А откуда ты их слова понимаешь?

— По выражению глаз… Потом, если ты доброе дело делаешь, то и без слов все понятно…

Весной, когда распахнули окно, залетел за выздоровевшей голубкой ее дружок, и они оба улетели, покружив на прощанье над Коринкиным окном.

Девочка заплакала.

— Не плакать, радоваться надо, — сказал Михаил дочери, — раз вылечила птицу. Ведь не ради себя, ради птицы ты старалась. Ведь так, дочурка? — И пообещал ей подарить такое, что всегда будет напоминать о голубке и ее приятеле.

Коринка перестала проливать слезы. Удивилась: «Что за подарок? Ведь вернуть птицу уже нельзя». Но твердо знала: отец даже и в шутку не обманет.

В день рождения к девочке вернулись голубь и голубка… вычеканенные на тонком бронзовом листе. И запечатленные в момент «беседы» по обе стороны оконного стекла…

Коринка тогда еще не знала, что ее отец почти каждый вечер пропадает в художественной студии Дома культуры.

Вот так семья Писаревых в известном смысле слова стала задавать тон в цехе. Тем более, что эта семья снова и снова пополняла завод своими «кадрами». Подросла дочурка Вера. Павел Федорович и ее привел в цех. Вера, недавняя школьница, хоть и занимает в цехе наискромнейшую должность «распреда», а тоже стала «вносить свой вклад». Ведь от «распреда» зависит многое: подготовить наряд, чертежи, проследить, как загружены станки, чтоб никто не тратил времени попусту…

Ну, а тут подрос и третий сын, Коля. Он заканчивал ПТУ. Правда, с Колей все было сложнее. После окончания училища его распределили почему-то в строительный трест, и Писареву-старшему пришлось много хлопотать, чтобы отдали мальчишку на завод. При этом имелось в виду то, что Николая, возможно, по той причине, что был самым младшим в семье, излишне баловали старшие, а это сказалось на его характере. В отличие от «солидных» братьев, он, как говорилось в семье, проявлял шалопутство. Значит, тем более нужен был за ним отцовский глаз. Когда Николая в конце концов устроили на завод, в цех, где работал Писарев, он тотчас попросился на станок: «Хочу, как Саша и Миша».

Кого из сыновей любит больше Писарев-старший — вопрос, конечно, риторический. Но Александр — первый советчик по всем делам, как семейным, так и заводским. Бывает, засидятся оба допоздна, готовя выступление или материалы к докладу на рабочем собрании. И искренне радуются итогу: за минувшую пятилетку производительность труда в цехе возросла в полтора раза, потери от брака сократились вдесятеро. Исчезла штурмовщина, и новую пятилетку начали неплохо. Разумеется, это дело рук всего коллектива цеха, всех коммунистов и беспартийных, молодых и старых рабочих. А все же не сбросить со счетов и роли писаревской рабочей семьи. Особенно сыновей…

Навсегда запомнил Павел Федорович то уже давнее собрание, на котором Александра принимали в партию. Запомнил, как нерешительно вышел к трибуне Саша и тихо, запинаясь от волнения, рассказал о себе. А все, что он мог сказать, изложил в нескольких словах: окончил школу, поступил на завод, стал комсомольцем, разметчиком. Но это и так все знают.

Кончив говорить, Саша глубоко вздохнул. Ему хотелось поскорее пристроиться на скамье где-нибудь в задних рядах.

— Вопросы будут? — спросил председатель. — Нет? Тогда предоставим слово рекомендующим. Павел Федорович, прошу вас.

Павел Федорович волновался не меньше Саши. Многим парням из цеха давал он рекомендации. Но теперь было совсем другое — принимали его сына…

— Я знаю Сашу, виноват, Александра Михайлова, можно сказать, почти с самого его рождения. Он… он мне сын родной. Вот… И я, как отец и коммунист, рекомендую его. Рекомендую и несу ответственность…

В красном уголке воцарилась тишина. Волнение Писарева-старшего передалось присутствовавшим на собрании.

Павел Федорович почувствовал это. Но потом один за другим выступали рабочие, мастера. Все рассказывали, как здорово, с каким азартом Саша работает.

— Вот взять хотя бы такой случай, — делился своими впечатлениями мастер участка. — Забюллетенил наш расточник, а заменить некем. Все координатно-расточные станки загружены. А один, как на грех, простаивает, когда работы срочной — навалом. Обида — хуже некуда. Как быть? Хоть сам становись к станку. Впрочем, если бы даже пришлось, то, откровенно говоря, было бы не много толку. Ведь я-то сам из токарей… А тут вдруг Саша говорит: «Поставьте меня». — «Как это «поставьте меня», если ты совсем не по той специальности? Координатно-расточный — тонкая штука. С наскоку не освоить». А он: «Зачем с наскоку? Я уже давно к нему примерился. Могу заступить хоть сегодня». И что вы думаете? Встал за координатно-расточный и с ходу начал выдавать детали, будто сто лет работал по этой специальности. На сегодня у него пятый разряд. И уже сколько всяческих приспособлений навыдумывал и применил. И скольким помог! Одним словом, что там говорить! Весь в батьку своего, Павла Федоровича. В общем, писаревская традиция. От отца к сыну. И я за то, чтоб принять.

На том открытом партийном собрании сидел, притаившись где-то незаметно в самом углу, и юный Михаил. Смотрел, слушал, мысленно представлял себя в эти минуты на месте Саши. О чем он думал тогда, никому не сказал. Однако на другой день он то и дело украдкой приходил на рабочее место Саши, — тот ему что-то показывал на своем станке, объяснял. Потом они не раз оставались в обеденный перерыв, а потом и после смены…

Короче говоря, прошло немного времени, и Михаил сдал экзамен на «координатчика». И в соседнем цеху ему доверили самый новенький, самый совершенный координатно-расточный станок, который только что доставили на завод из Чехословакии.

Павел Федорович не обижался на такую «измену» профессии. И, откровенно говоря, подозревал с самого начала, что Михаил, для которого Саша с первых дней был добровольной «нянькой», последует его примеру. Сколько он помнит, старший брат всегда был для него объектом для подражания и обожания. Все, чем он увлекался в играх, в спорте, в разных поделках по дому, все перенимал Михаил.

Да, Павел Федорович не только не держал обиды, но в душе радовался: сыновья не ищут путей полегче да повыгодней. Берутся за то, что и им интереснее, и заводу сегодня нужнее…

Да, приходится взглянуть на вещи прямо. Ведь как ни приятно работать со своими сыновьями рядышком на разметке, но… Во-первых, благодаря ему же, Павлу Федоровичу, подготовлено разметчиков более чем достаточно. Во-вторых, благодаря множеству новейших приспособлений, значительную часть которых придумал и сконструировал сам Писарев, можно уже обойтись и меньшим количеством разметчиков. В-третьих, его труды на обучение сыновей отнюдь не пропали даром: навыки разметчика сгодятся в любой профессии, они приучают к скрупулезной точности и строгому расчету. Да и разве в профессии дело? Главное, чтоб в каждом жило его, писаревское, отношение к труду, где нет места ни своекорыстию, ни легкомыслию.

Да, всеми своими детьми он мог бы гордиться. Обе дочери — отменные труженицы. С Сашей и Михаилом — все ясно.

— Но о самом младшем, о Николае, не могу сказать, что без сучка, без задоринки. Прямо злость иной раз берет… И в кого только пошел! Он у нас шлифовальщиком работает… Ну и хлопот с ним набрались, я вам скажу… Представляете, был случай — прогулял. Он, видите ли, у приятеля на дне рождения выпил, у него и заночевал, а потом, конечно, голова трещит, на работу не вышел. Всей семье позор. Сроду никто из нас, Писаревых, себе такого не позволял. Ну что с ним сделаешь? Собрались мы всей семьей дома, выдали ему по первое число, а он хоть бы хны. Стал себе у зеркала, ухмыляется, примеривает фасонистую моряцкую фуражку с «капустой» и даже оправдываться толком не думает:

«Ну и что? Ну погулял, с кем не бывает?»

А я ему:

«Ты помнишь, чтобы кто-нибудь из нас всех себе такое позволил?»

Вижу, что на него не действует… Вижу, что на него «по-семейному» не повлияешь. Тогда попросил начальника участка собрать рабочее собрание. Собрались. И все сказали, что думают по этому поводу. Сидел Колька красный как рак. Потом он совсем оторопел, когда на собрании выступил отец. А когда председатель собрания спросил, кто, мол, еще желает выступить, подняли руки и оба брата, и сестренка. Такого он себе представить не мог. Задумался, понял, что даром ему не пройдет позорить рабочую фамилию. Ну, вроде бы стал перестраиваться помаленьку. Хорошо бы!

…С Павлом Федоровичем и его семейством мы встречались много раз и на заводе, и дома, и на его даче. В цехе он по причине своего недавнего перехода на «пенсионное положение» бывает не каждый день, а только тогда, «когда запарка и надо помочь». Кстати, как мне рассказывал начальник цеха, все Писаревы, «когда надо помочь, выручить», — тут как тут. Если бывает вдруг затор на разметке, то и сыновья Саша и Михаил немедленно вспоминают отцовскую профессию.

Павел Федорович показал мне ту уже почти легендарную разметочную плиту, за которой он проработал сорок пять лет.

Писаревская плита незримыми нитями связана со многими странами Европы и Азии. И неудивительно: за минувшую пятилетку станки этого завода, вошедшего в объединение имени Свердлова, буквально хлынули на мировой рынок.

И вообще перемен не счесть. Сам завод теперь и тот, и не тот… Недавно появился новый, «с иголочки», термоконстантный цех. И в старом цехе все новое. Чего стоят одни только станки с электронным программным управлением!

А разметочная плита все та же. В цехе шутят, что на этой плите разметчик вычерчивает не только детали, но и историю советской индустрии.

Между прочим, не случайно в день юбилея преподнесли ему изящный, любовно отделанный сувенир «со значением». На крошечном постаменте из нержавейки — рейсмус и никелированный шарикоподшипник. Это напоминание о том, что когда-то, много лет тому назад, Писарев размечал и расчерчивал первые детали для первой автоматической линии на московском заводе «Шарикоподшипник» и проявил при этом немало находчивости и сметки, которые ценят и помнят в цехе по сей день. Ему приятно было, что старики, которые знали его еще молодым, называли Пашей, по-свойски толкали в плечо, жали руку, а молодые преподносили цветы, читали коллективно сочиненные в честь наставника стихи. А кто-то преподнес лист ватмана с дружеским шаржем, который особенно растрогал и рассмешил Павла Федоровича. Почтенный юбиляр был изображен длинноногим, в спортивных туфлях, с футбольным мячом под мышкой, а рядом еще десять игроков — от великовозрастных сыновей до будущих «внуков», — с улыбкой внимающие своему «капитану». Шарж намекал на давнее пристрастие Павла Федоровича к футболу, которое тоже переняли сыновья.

Писарев долго водил меня по заводу, объясняя, что «работенка в десятой пятилетке совсем иного класса», что совсем недавно завод утер нос американцам, которые прекратили продавать нашей стране некоторые особо точные станки, а теперь мы сами их освоили.

Дела и заботы завода стали неотделимы от забот семейных. Когда соберутся вместе все Писаревы за столом, сразу и не поймешь — то ли это домашнее застолье, то ли производственное совещание.

Впрочем, под одной крышей они теперь собираются гораздо реже, потому что и у Саши, и у Михаила, и у Николая — у каждого «свой дом». Когда-то все жили на Выборгской стороне, в отцовской квартире. Потом Саша женился и живет теперь со своей семьей в трехкомнатной квартире в Петродворце. Михаил и Николай — тоже в отдельных квартирах. Приходят к отцу в гости с молодыми женами. Но потом в квартире Писаревых опять стало тесновато: старшая дочь вышла замуж, внучка бегает по квартире, «посягая» на чертежи Павла Федоровича. На этот раз пришлось переехать «старым» Писаревым в новый дом на улице Руставели, где живет теперь множество заводских.

— С жильем стало куда получше. Да и то сказать: в нынешней пятилетке объединение строит много новых домов за счет фонда социального развития.

Кстати, за счет этого фонда строятся и построены здравницы и базы отдыха для рабочих на Кавказе, на Карельском перешейке, куда особенно любят ездить все Писаревы на «семейную рыбалку».

Собираются под отцовской крышей все реже, но тогда разговорам и новостям конца нет, впечатлений сколько угодно. Саша Писарев вернулся из туристской поездки по Финляндии. Павел Федорович путешествовал по Европе, побывал в Австрии, в ее столице Вене, в боях за освобождение которой от фашистов погиб его друг и отец Саши Александр Михайлов.

Вот пришел Михаил. Он с чуть застенчивой улыбкой преподнес родителям, каждому брату и каждой сестре тончайшей работы чеканку: романтические алые паруса, лирические пейзажи, образы восточных сказок, навеянные поэзией Шота Руставели. У всех Писаревых стены украшены этими произведениями искусства…

Где Михаил раздобыл их? Нигде… Это его собственные произведения, плоды его собственного творчества, которым он неожиданно и горячо увлекся. Оказывается, он не зря, как говорила мать Писаревых, «пропадает» в клубе имени Первого Мая, что на проспекте Карла Маркса. Сначала даже тревожились: что ему там делать? До танцулек он не великий охотник… А оказывается, в тамошней художественной студии проводил каждую свободную минуту. А как стало у него получаться, силком оттуда не увести! На выставке его работы показывали. Всей семьей ходили смотреть…

Но вскоре выяснилось, что художественной чеканкой увлекся и самый старший брат — Саша.

— Это Михаил меня приохотил, Михаил меня учил, открывал «секреты». Понемногу их постигал… Знаете, как интересно! А когда пробуешь сам хоть чуточку прикоснуться к искусству, начинаешь во сто крат больше ценить и понимать тех, кто настоящие мастера в этом деле. Когда мы с Михаилом зачастили в Русский музей, Эрмитаж, особенно это почувствовали. Да, когда-то я учил младшего братишку держать молоток в руках, как в свое время учил меня отец. Теперь младший брат — мой «шеф» по линии искусства чеканки.

Сейчас Саша учит свою младшую дочь Юлю-крохотулю, школьницу. И Юлия свою любовь делит между музыкой и чеканкой. Фантазия девчушки неукротима, и она уже знает, как воссоздаст на металле придуманную ею встречу Чебурашки с крокодилом Геной и волком, которые отныне будут «своему» зайцу лучшим другом…

Когда по большим праздникам все семейство Писаревых собирается под одной крышей, кажется, дом ходуном ходит от разговоров, песен, от щебета многочисленных внучек. Идет горячее обсуждение новостей и со всего света, и заводских, и семейных.

Я спрашивал Павла Федоровича, когда же наступают для него «большие праздники».

— Тогда и наступают, — ответил он, — когда вся моя «команда» собирается вместе.

Когда вся «команда» в сборе — дети, внуки, правнучки того Писарева, которого уже нет, но с кого начиналась династия, отправляются все вместе на поклон к нему, на Пискаревское… Ветки не должны забывать, от какого корня происходят, от кого начало берут.

Валентин Тублин

В СЕРЕДИНЕ ПУТИ

«…§ 2. Переименовывается:

Онкологическое отделение больницы имени Мечникова в Научно-практический онкологический институт — с 15 марта 1927 г.».

(Из протокола заседания совета директоров Института Губздравотдела № 12 от 4 марта 1927 г.).

Мало можно сейчас назвать проблем, привлекающих более пристальное внимание человечества, чем борьба со злокачественными опухолями. Злокачественный рост живой клетки присущ не только человеку, но и животным, и растениям: в науке описаны опухоли у роз и у брюквы, у рыб и лягушек, черепах и тритонов, у кур, гусей, уток, у свиней и лошадей, овец и быков, кошек и собак. Более того — опухолевые изменения в костях были обнаружены палеонтологами даже у динозавров, обитавших на земле миллионы и миллионы лет назад. Мое первое соприкосновение с этой проблемой вывезло меня на Николая Павловича Напалкова, который с первых своих институтских лет посвятил себя разрешению загадок, человечеством до сих пор не разрешенных.

И тут приходится бросить взгляд в прошлое.

Говорит профессор Н. А. Вельяминов:

«Если припомнить, что в нашем обширном отечества целые области лишены почти всякой врачебной помощи, что у нас даже в городах не хватает больничных мест, что призревается очень незначительная часть душевнобольных, что, наконец, наши лаборатории и клиники сплошь и рядом нуждаются в самом необходимом, что есть лаборатории, у которых нет средств содержать животных для научных исследований, и клиники, где нет возможности пользоваться рентгеновскими аппаратами за отсутствием средств, — то требовать или даже ожидать от государства или общественных организаций субсидий на борьбу со злокачественными новообразованиями или возведения специально раковых институтов, по-моему, опрометчиво».

Это было сказано за пять лет до Октября, на 1-м Всероссийском съезде о борьбе с раковыми заболеваниями.

Сегодня работают «специально раковые институты» в Москве и Ленинграде, Киеве и Баку, Ростове и Тбилиси, Ереване, Алма-Ате, Фрунзе, Ташкенте, Вильнюсе, Минске и во многих других городах, помощь населению оказывают двести сорок девять онкологических диспансеров и почти три тысячи онкологических кабинетов.

Вчитайтесь еще раз в последние слова Вельяминова:

«Требовать или даже ожидать от государства… субсидий на борьбу со злокачественными новообразованиями или возведения специально раковых институтов, по-моему, опрометчиво».

Уже в самые первые, самые тяжелые послеоктябрьские годы в полуразрушенной невиданными испытаниями России это стало возможно. На месте существовавшего на частные пожертвования Института для раковых больных имени Морозовых возник Государственный научно-исследовательский онкологический институт имени П. А. Герцена. В Ленинграде, в организованном по инициативе профессора М. И. Неменова Рентгено-радиологическом институте, для лечения раковых больных стали впервые применять методы лучевой терапии. И, наконец, в том же Ленинграде по инициативе профессора Н. Н. Петрова при больнице имени Мечникова было создано онкологическое отделение, которое затем — я не случайно вынес в самое начало очерка этот приказ и его § 2 — стало «Научно-практическим онкологическим институтом». Сегодня он носит имя своего основателя, лауреата Ленинской премии, члена-корреспондента АН СССР, профессора Н. Н. Петрова — учителя академиков АМН СССР А. И. Сереброва и А. И. Ракова, учителя профессора Н. П. Напалкова, нынешнего директора института…

Чем больше я думал о Напалкове, тем больше мне хотелось его увидеть — одного из моих сверстников, одного из тек, для кого слово «война» наполнено не отвлеченным смыслом, кто знал голод и холод, видел смерть и горящие города, и разрушенные дома, кто прошел через эвакуацию и теплушки, к кому были обращены суровые лица отцов, уходивших на фронт, уходивших, чтобы защитить нашу жизнь. Мы были слишком еще малы, чтобы воевать самим, но мы были достаточно взрослыми, чтобы запомнить все это и не забывать никогда, ведь нам было уже по восемь, по девять, по десять лет, когда началась война. И уже вполне взрослыми были мы в то время, когда толпы пленных в серо-зеленых мундирах прошли по улицам Ленинграда: они ведь хотели пройти по ним, они для того ведь и явились к нам, и вот они прошли, хотя и несколько иначе, чем это им представлялось вначале.

Вот почему я думал о нем и почему мне так хотелось его увидеть — одного из поколения, которое больше других обязано помнить, что во имя нашей жизни, ради того, чтобы мы могли жить, дышать воздухом своей страны, посещать школы, учиться в институтах, строить, лечить, писать книги, обнимать девушек, нянчить детей, для того, чтобы мы просто могли не сгибаясь ходить по родной земле, независимой и свободней, миллионы солдат не вернулись с войны.

Мы договорились встретиться.

Я шел по Большому проспекту Петроградской стороны, поглядывая на названия улиц. Пока я шел от улицы Олега Кошевого, которая некогда, в дни нашего детства, называлась Введенской, шел к площади Льва Толстого, шел и никак не мог вспомнить, где же тут нужная мне Плуталова улица, странное волнение овладевало мной. При виде этих улиц, этих домов, кажется, даже и от самого воздуха этой Петроградской стороны, где жил Напалков, просыпалось во мне что-то давно забытое. Ведь здесь прошла моя молодость. Моя и моих друзей, моих сверстников, которые были сверстниками и Напалкова тоже. Да, я снова шел по Петроградской стороне, где в самые первые послевоенные годы проводили мы все свои дни и вечера.

Вполне могло оказаться, что в бесчисленных скитаниях из школы в школу наши пути пересекались. Да я просто мог его встретить — хотя бы на набережной Невы, а кроме того, мы могли запросто удить с ним рыбу с любого моста. А кроме того…

Мы встретились. Не сразу, нет. Дела и дела все мешали нашей встрече. Иногда мне казалось, что встреча и не состоится: Напалков был неуловим. Рано утром он уже был в своем институте; вечером, поздно вечером, он еще был там. Или он был на конференции. Или в исполкоме. Или в командировке — оппонентом на защите докторской диссертации. Или на симпозиуме, или в министерстве, или… Но чаще всего повторялось одно и то же: нет, еще не вернулся, еще на работе, на работе, на работе, в институте — в том, что за городом, в Песочной. Так было в будние дни, так было в субботы и в воскресенья.

Признаться, мне это не понравилось даже. Мне это было непонятно, какой-то непорядок чудился в том, что директор не непрерывного какого-нибудь производства, а научно-исследовательского медицинского института пропадает в нем в воскресные дни и до позднего вечера.

Разгадка оказалась простой: по субботам и воскресеньям, после полного рабочего дня, член-корреспондент Академии медицинских наук Напалков снова, как и много лет назад, как всегда, еще с самых первых студенческих работ, становился простым исследователем. Ставил очередную серию опытов, обрабатывал данные, намечал новые эксперименты. Он был ученым и хотел оставаться им, а этого можно достичь только одним старым как мир способом — работой, и он работал. Вот только времени для этой работы у него с каждым годом становилось все меньше и меньше. Но если человек не хочет или не может довольствоваться достигнутым, если хочет прибавить, успеть сделать в жизни многое, то добиться этого можно, только уплотняя время, сжимая его; в этом случае счет времени изменится и волей или неволей пойдет не по календарю. Иным будет и результат, тем более, если человек не согласен укрыться за титулы и звания, заслуженные им титулы и звания — это следует подчеркнуть.

Мы говорим в его директорском кабинете — просторном, с окнами на сосновый бор; в кабинете, где на огромном столе высятся горою книги, где на стенах два портрета: основателя института профессора Н. Н. Петрова и его преемника на посту директора, академика А. И. Сереброва. На стенах еще и эмблемы. Их тоже две. На одной, с надписью «Нэйшнл Канцер Прогрэм», изображен человек, единоборствующий с огромным раком и уже отсекший у него одну клешню; на другой — удивительно мерзкого вида краб, в которого с обеих сторон, как бандерильи, воткнуты два флажка, советский и американский, — символ совместных усилий двух великих держав в решении противораковых проблем.

Да, вот в этом самом кабинете мы говорим и о международных связях института (их много, и они разнообразны; достаточно сказать, что на базе института успешно работают семь международных центров, занимающихся различными вопросами онкологии; кроме того, многие ученые института избраны членами редколлегий зарубежных и международных онкологических журналов); и о самих проблемах сегодняшней онкологии; и об институте — одном из ведущих в Союзе, да и в мире, пожалуй, учреждений, занимающихся вопросами противораковой борьбы, институте, чье пятидесятилетие со дня основания отмечалось недавно и было увенчано правительственной наградой — орденом Трудового Красного Знамени. И о тех, кто составляет золотой фонд этого института, и, в первую очередь, о тех ста пятидесяти докторах и кандидатах медицинских наук, чьи труды поддерживают высокую репутацию института, известного во всем мире; и о тех, кто создал эту блестящую школу, без чего присущий институту высочайший уровень работы был бы немыслим.

Здесь нелишне отметить, что за послевоенные годы в институте подготовлено и защищено шестьдесят пять докторских диссертаций, двести тридцать семь кандидатских, подготовлено триста пятьдесят восемь клинических ординаторов, сто тридцать шесть аспирантов, а на рабочих местах в клиниках и лабораториях института прошли подготовку 2655 врачей.

Беседовали мы и о научной работе. И тут Напалков, тоже не без видимого удовольствия, снова привел цифру — пять тысяч. Это было количество статей, опубликованных работниками института, а кроме того, десятки методических рекомендаций, информационные сообщения, руководства, учебники и монографии, посвященные экспериментальной и клинической онкологии…

И в голосе Напалкова, когда он рассказывал обо всем этом, слышалось нечто большее, чем удовлетворение, и даже большее, чем гордость, — названия этому чувству я не знаю, но я понял, что право говорить об этом, называть эти цифры имеет лишь тот, кто и сам причастен к ним вот так — вплотную.

Да, много вели мы разговоров — и в кабинете у Напалкова, и у него дома, и в машине, но сейчас я хочу рассказать лишь об одном из них, которому я был только свидетелем и который, тем не менее, запомнился мне ничуть не менее остальных. Разговор этот происходил в том же директорском кабинете, но касался он не онкологии и не медицины вообще. Может быть, именно потому он и запомнился особенно.

В одно из самых первых моих посещений Напалкова, когда я только еще осваивался в этом доселе мало известном мне мире стерильных халатов, онкологических проблем, медицинской терминологии, в кабинет вошла секретарша. Она наклонилась и что-то тихо сказала ему, отчего на лице у директора сразу появилось выражение, какое бывает, когда внезапно надавишь на больной зуб. Я отвернулся только на мгновение — хотел пристальнее рассмотреть портрет Н. Н. Петрова, а когда повернулся — секретарши уже не было, она исчезла так же бесшумно, как и появилась, а вместо нее был он — молодой человек, точнее было бы сказать, великолепный молодой человек, одетый очень модно и весь какой-то ладный, уверенный, напористый. Чем-то он был похож — крепкой ли шеей, наклоном корпуса или полубоксом стрижки — на восходящую звезду провинциального футбола, на защитника с крепко поставленным ударом, любимца публики… Он был, в отличие от других, и от Напалкова, и от меня даже, не в халате; в руках у него был листок. По тому, как напрягся директор, я понял, что уверенность молодого человека вовсе не безосновательна, что речь пойдет сейчас о делах срочных и важных, на что указывало и еще одно обстоятельство: в приемной терпеливо ожидал своей минуты секретарь ученого совета, доктор медицинских наук Юрий Геннадиевич Пучков, и терпение его в это утро было подвергнуто сильному испытанию.

А молодой человек? Он не стал терять времени. С тем же стремительным наклоном корпуса, словно отобрав у нападающего мяч, он решительно приблизился к столу, положил перед Напалковым бумажку, которую держал, и произнес: «Я хочу уволиться».

Вот тут-то в первый и надо сказать об этом сразу, в последний раз я уловил на лице всегда спокойного и собранного, готового, кажется, к любой сложной ситуации Напалкова нечто вроде растерянности. Тихо и даже нежно как-то он попробовал отодвинуть от себя листок и сказал:

— А как же трубы?

— Труб нет, — твердо ответил молодой человек, оказавшийся завснабом, и по его тону, по всей его уверенной манере, с которой он держался, я понял ситуацию: было лето, и, как в любом учреждении, его старались использовать для проведения всех и всяческих ремонтов, и для этого-то и нужны были трубы, но — понял я также — труб для института уже не будет. То есть могут они и быть, но молодой человек всем своим видом показывал, что он тут уже будет ни при чем.

— Так что же будет с трубами? — спрашивал Напалков, стараясь поймать взгляд своего завснаба. Но нет, не таков тот был, ничего он не дал поймать.

— Нет труб, — сказал он еще более твердо и снова придвинул Напалкову свой листок. — Прошу меня уволить.

Это выглядело, как игра, да, как странная игра, правила которой известны только играющим. Эти правила, похоже, включали в себя условия, по которым победа доставалась более выдержанному, более терпеливому, тому, кто последним отодвинет от себя листок, — так, по крайней мере, это выглядело со стороны. Напалков терпел, на скулах у него появлялись и исчезали желваки, но он терпел, и я его понимал — у него работали десятки крупных ученых, но замены завснабу, тем более — в середине лета, у него не было, и он терпел; терпел через силу, но держал себя в руках. Он говорил мягко, он советовал подумать, отложить разговор, вернуться к нему позднее, он намекал на какие-то возможности; он был великолепен.

Но молодой человек только еще упрямее наклонил свою крепкую стриженую голову и объявил, что все бесполезно: бесполезно его уговаривать, он уже все решил и будет стоять на своем. Да, он все понимает. Да, он представляет, как важно закончить ремонт. И про аварию он тоже слышал. «В курсе дела», — сказал он. Да, он знал, что в комнате рядом с операционной во время операции лопнула труба, которую давно уже надо было заменить, и что двадцать тонн мазута, необходимые для котельной, не завезены, — и это он знал, он был вовсе не прост. Но ему не нравилось здесь работать, он не скрывал этого, именно здесь ему не нравилось работать, и удержать его насильно, сказал он со скрытой, но угрожающей интонацией, удержать его никто не может.

«Не может», — подтвердил Напалков. Он все так же был приветлив, он походил на дипломата, которому не дано проявлять своих эмоций, поскольку эмоции не помогали делу, — но мне казалось почему-то, что он сдерживается из последних сил. Он все же советовал не торопиться и подумать, он и сам брался подумать, нет ли возможности найти какой-то приемлемый для обеих сторон выход…

Но выхода не было. То есть, конечно, был, но его в то же самое время и не было, поскольку на заводе железобетонных изделий, куда молодой человек собрался перейти, ему обещали платить на пятьдесят рублей больше. И еще поквартальную премию…

Он победил. Он понял свою победу потому еще, что Напалков первый раз не ответил ему, но, видно, что-то еще не совсем удовлетворяло молодого человека.

И тут он начал говорить о научно-технической базе будущего общества… Похоже было, что ему не хотелось, чтобы все дело свелось только к пятидесяти рублям и поквартальной премии. А может быть, это вообще свойственно людям — облекать свои интересы в оболочку более возвышенных идей, только молодой человек как-то вдруг повернулся спиной к низменной, меркантильной стороне вопроса, и вот тут-то появилось у него неукротимое желание заниматься не чем-то побочным, на его взгляд, а первостепенным, наиважнейшим. Это ведь самое главное, самое главное на сегодняшний день, говорил он с напором. Говорил замечательные, правильные слова, — он ведь читает газеты, — говорил о том, что он будет делать на новом месте работы, — о десятках тонн груза, о вещах таких понятных и нужных, он вскидывал глаза на Напалкова и говорил: «Ведь правда?» Он требовал от Напалкова подтверждения, признания того, что щебень и цемент, арматура и песок неизмеримо важнее, чем какие-то там баночки и склянки, которые ему приходится перевозить здесь. «Перед ребятами стыдно, — сказал завснаб, — честное слово». Он, оказывается, заботился о снабженческом престиже. А какой, сами понимаете, престиж у пробирок, лекарств, инструментов, — ведь правда?

Я не понимал Напалкова в этот момент. Я не понимал, почему он молчит.

Но он молчал. Он не говорил ни слова, и в этой тишине вдруг что-то произошло. Я увидел, как вспотел великолепный молодой человек; крупные капли пота текли у него по шее, и он вытирал их клетчатым платком. А Напалков, зацепив его острым, впивающимся взглядом, спросил:

— Вы никогда не болели?

Тишина стояла в кабинете еще долго после того, как закрылась дверь, и только белая бумажка с заявлением об уходе лежала на столе, разделяя его, как демаркационная линия, которая делит не стол, а две страны, говорящие на разных языках…

Как-то я попросил Напалкова назвать качество, без которого, по его мнению, нельзя стать врачом, и он, не задумываясь, что означало внутреннюю давнюю решенность этого вопроса, ответил: «Доброта». Я сказал: «А еще?» И тут он задумался, он думал недолго, а потом решительно сказал: «Терпение». И тут, вспомнив давнюю уже к тому времени сцену, я сказал: «Как тогда с завснабом?», на что Напалков тотчас же, словно он и сам томился какими-то сомнениями, ответил, что да, именно.

— Так чем же все это закончилось? — спросил наконец я.

— Он уволился, — сказал Напалков.

— Да я бы его в тот же день уволил бы, — сказал я со злобой.

— Ну зачем же, — сказал Напалков. — Ведь непонимание, глупая заносчивость, самодовольство — это ведь тоже болезнь…

Вот тут только я и понял, что никогда мне не пришло бы в голову рассматривать пышущего здоровьем завснаба в качестве пациента и никогда для этого пациента не хватило бы в моей душе ни доброты, ни тем более терпения. Но это означало лишь — и ничего другого означать не могло, — что врачи смотрят на мир иными глазами.

— У Николая Николаевича Петрова, — продолжал Напалков, — есть небольшая книжка — «Вопросы хирургической деонтологии», то есть о должном в хирургии. И он там пишет, в частности, вот что: «Хирургия не исчерпывается наукой и техникой. Больно затрагивая человеческий организм, глубоко в него проникая, хирургия достигает вершины своих возможностей лишь в том случае, когда она бывает украшена высокими проявлениями бескорыстной заботы о больном человеке, и при этом не только о его теле, но и о состоянии его психики»…

Напалков причастен к истории непрекращающейся противораковой борьбы, которая ведется во всем мире. И не просто причастен: он один из ведущих экспертов Всемирной организации здравоохранения ООН. Три года он возглавлял онкологическую программу этой организации. Три года он проработал в Женеве. Вот тогда-то и побывал в Африке и Азии, Америке и Австралии. Он помогал налаживать противораковую борьбу на Филиппинах, составлял программы для Индии и Малайзии, для Новой Зеландии и Канады, читал лекции онкологам Франции и в Соединенных Штатах Америки докладывал об успехах советской противораковой службы. Он знакомился с достижениями выдающихся современных онкологов мира в Национальном раковом институте в Вашингтоне, в институте Густава Руссии в Париже, в Международном агентстве по раку в Лионе. В Италии он работал в онкологическом институте Милана и Римском институте королевы Елены, в ФРГ — в Германском раковом центре, который расположен в Гейдельберге, он работал с коллегами из Хьюстона и Монреаля, Ванкувера и Мадраса.

Он работал на самом высоком, на самом ответственном посту, он должен был координировать работу научной элиты, он должен был быть в курсе последних достижений мировой онкологии, знать в каждый отдельный момент положение в любой точке земного шара — в лабораториях и клиниках, где работали американцы Ф. Раушер и Ли Кларк, Дж. Мэрфи и Ф. Шубик, французы Денуа, Фламан и Тюбиана, итальянцы Веронези и Томатис, онкологи из ФРГ — Друкрей, Иванкович, Вагнер, Прейсманн, он получал письма из далекой Новой Зеландии от М. Гудэла и сам писал их в Индию доктору Джусавалла.

Он должен был отвечать самым высоким требованиям как руководитель и как врач — и он отвечал им, и как соблазнительно было бы пуститься по его следам, окунувшись в экзотику на фоне напряженной, не дающей отдыха работы в Новом и Старом свете, и я бы сделал это, но я и так перескочил во времени, забежал вперед. Ведь все это произошло потом, потом, — это было как бы устье реки, у истоков которой я остановился, а мне хотелось другого: мне хотелось с помощью Напалкова разобраться в том, откуда вообще берутся подобные реки, добраться до того самого ручейка, с которого все и начинается и с которого все началось у самого Напалкова. Для этого пришлось нам идти вспять, вверх по течению.

И тогда, следуя этим путем, мы и вернулись к тому, о чем я думал еще до того, как увиделся с ним впервые. К вопросу о призвании, о выборе профессии и образа жизни.

Никакое воображение не даст на эти вопросы столь четкого и убедительного ответа, какой дает сама жизнь.

Напалков родился и все свое детство прожил возле больницы имени Мечникова. Это не было случайностью, поскольку в этой больнице работал его отец.

С 1929 года отец Николая Павловича, профессор Павел Николаевич Напалков, работал в Мечниковской больнице. Точнее — работает, несмотря на солидный возраст. Итак — преемственность. Доктор медицины — отец, и доктор медицины — сын.

Меня, всегда интересовали профессиональные династии. Здесь есть материал для раздумий. Сейчас говорится много — и очень правильно, своевременно — о выборе профессий. Профессии, переходящие от отца к сыну, дают, как мне кажется, наименьшее количество ошибок, которые, как известно, очень дорого обходятся и самому человеку, и государству. Практически возможность ошибки в этом случае почти исключена, ибо все здесь обусловлено не только свободным выбором, но и той атмосферой, при которой причастность к кругу вопросов, касающихся профессий, рождается с детства.

Так, похоже, было и в этом случае. Но здесь корни уходили еще глубже, поскольку не только отец Николая Павловича Напалкова посвятил медицине всю жизнь, но и дед. Прадед Николая Павловича к медицине никакого отношения не имел — он был ямщиком и держал конские подставы на одной из московских окраин. Образованием он не блистал, но, похоже, хорошая голова была на плечах того Ивана Напалкова всех своих детей, всех пятерых, определил к учебе, хотя высшее образование из ямщицких детей смог все же получить только один — тот самый Николай Иванович, что перед первой мировой войной дерзнул даже подать документы на соискание штатной профессорской должности в Москве. Но тут ему напомнили, кто он такой, тут его и осадили… Осадила его, по семейному преданию, сама императрица, начертавшая на прошении, что, дескать, только ямщицких детей и не хватало в попечительствуемых ею заведениях…

Революция застала семью Напалковых в Ростове. Николай Иванович Напалков занимал профессорскую кафедру, он был известен как искусный хирург. Сын его, Павел Николаевич, тоже стал хирургом, но профессором он стал в Ленинграде.

Третий Напалков, которому суждено было стать врачом и профессором, родился в Ленинграде в 1932 году. Сейчас уже трудно понять, что на самом деле помнилось ему из тех немыслимых уже теперь далеких довоенных лет, а что отложилось в памяти позднее. Война положила начало новой точке отсчета.

Это было детство целого поколения, и, зная год рождения, можно даже не трудиться выдумывать реалии: они одни и те же у всех — эшелоны, увозящие отцов на фронт, эшелоны, увозящие в эвакуацию матерей и детей.

У Напалкова на фронте с первых и до самых последних дней была вся семья — отец, закончивший войну главным хирургом 2-го Белорусского фронта, мать — врач полевого госпиталя, и он сам, десяти- или одиннадцатилетний мальчишка, прикомандированный к автосанроте. Не тогда ли ощутил он в себе первый толчок, который привел его позднее в медицину, — там, на фронтовых дорогах, где видел он войну лицом к лицу — кровь, разрывы снарядов, слышал крики раненых, — и самоотверженную, хотя для них она была обыкновенной, работу врачей, спасавших, спасавших, спасавших человеческие жизни и тогда, когда условия для этого были и когда условий не было?..

Где-то в Румынии колонна машин, перевозившая раненых, была атакована с воздуха. И долго еще в ушах тех, кому посчастливилось уцелеть, стояли крики тяжелораненых, которых не удалось вынести из горящих машин.

С войсками фронта Напалков закончил войну. Он не видел, как взлетели, рассыпаясь, разноцветные ракеты над Невой, как люди, выигравшие самую тяжелую в истории войну, обнимались и плакали в День Победы, — 9 мая 1945 года Коля Напалков встретил в Германии. Он видел имперскую канцелярию, ворохи бумаг, некогда бывших документами, развалины фашистской столицы, он видел красный флаг, развевающийся над рейхстагом, видел немцев, выбирающихся из-под развалин, и других, которые лежали повсюду в черных и зеленых мундирах, с оружием, которому не дано было больше стрелять.

Тогда ли, позже ли родилось решение стать врачом? Теперь можно говорить об этом лишь гипотетически, — теперь, когда медицине отдана большая часть жизни, когда иное и не мыслится. И даже высказанное когда-то намерение посвятить себя журналистике воспринимается сегодня просто как известное всем нам сожаление о невозможности объять необъятное, хотя четкий, даже хлесткий стиль, которым написаны некоторые напалковские работы, позволяет предположить, что намерение это было вовсе не лишено оснований. А впрочем, что ж: стиль — вовсе не последняя вещь и для ученого, которому приходится обращаться к аудитории самого разного уровня подготовленности, и для автора нескольких десятков крупных работ и едва ли не сотни журнальных публикаций.

Тогда, в 1945 году, тринадцатилетнему парню, вернувшемуся из освобожденной Европы, пришлось — и от этого никуда было не деться — идти в пятый класс вместе с одиннадцатилетней мелюзгой.

И он пошел. Он отстал за годы войны на несколько классов, но получил взамен такой жизненный опыт, какого не дала бы ему никакая школа и который может дать только сама жизнь. Он не жаловался и не просил поблажек, заканчивал один класс со всеми, а за каникулы, за лето, наверстывал пропущенные годы. Он был еще мальчишкой, но опыт жизни у него был, как у взрослого, и, как всякий взрослый, он понимал, что упущенного времени вернуть нельзя и ссылаться на войну тоже нельзя, именно потому, что с этим посчитались бы всюду и везде. Он догонял, своих сверстников, ушедших вперед, и он догнал их, окончил школу, а потом пошел в медицинский.

Не знаю, не могу сказать, долго ли думал Напалков о неосуществленной карьере журналиста, но свою первую научную работу в медицине он написал уже на втором курсе. Она была посвящена отнюдь не онкологии, — о том, что он станет онкологом, Напалков тогда и не думал, он собирался стать хирургом, как его отец и дед. Случай, как всегда, вмешался в намерения и повернул его жизнь по другому руслу: прежнего руководителя научной работы перевели в Москву… И тут на пути Напалкова оказалась онкология. А может быть, он, Напалков, оказался на пути онкологии, возможно, он все равно пришел бы туда, где решаются одни из самых животрепещущих вопросов современного здравоохранения — вопросы борьбы со злокачественными новообразованиями (в просторечье называемыми раком), — так или иначе вся дальнейшая жизнь Николая Напалкова связана с тех пор с онкологией.

Его кандидатская диссертация, написанная в 1959 году, называется «Экспериментальный рак щитовидной железы».

Его докторская диссертация, защищенная десять лет спустя, называется «Бластомогенное действие тиреостатических веществ» и исследует канцерогенные свойства таких веществ, как некоторые гербициды, лекарства, различные пищевые добавки, промышленные продукты и т. д.

Этим же вопросам посвящены десятки и десятки научных работ.

Ему повезло с характером — без упорства в науке сейчас нечего делать. Ему повезло со здоровьем — далеко не всегда и далеко не каждый может выдерживать напряжение, длящееся неделями и месяцами.

Ему повезло с учителями — он учился и работал бок о бок с корифеями советской онкологии — Н. Н. Петровым, А. И. Серебровым, Л. М. Шабадом.

Ему повезло, как повезло всем, кто занимается любимым делом, вне зависимости, как это дело называется — онкология, химия, физика, музыка, селекция, выплавка стали или прокладка дорог; для таких людей существует только одна проблема — проблема времени, которого им всегда не хватает.

В медицине все это, правильное вообще, трижды и четырежды усугубляется самим предметом исследований, предметом, связанным с надеждами тысяч и тысяч людей.

Нет, пожалуй, человека, оставившего свое имя в медицине, который так или иначе не задумывался бы над тайной перерождения здоровой клетки в злокачественную, тайной, разрешению которой уже столько лет противится природа.

Но задача эта столь обширна и столь сложна, что одному, даже самому развитому государству она не под силу — так фантастически велика сегодня стоимость исследований по всему фронту и всем направлениям онкологии. И нет страны, из тех даже, где борьба с раком в силу объективных условий не входит пока в число первоочередных задач, которая отказалась бы внести посильную лепту в общее наступление на рак, болезнь, к последней четверти двадцатого столетия занявшую второе после сердечно-сосудистых место среди причин смертности.

В этом случае должна, очевидно, существовать какая-то главная, первоочередная задача, которой должно быть отдано, на решении которой должно быть сконцентрировано наибольшее внимание исследователей. Я задаю этот вопрос Николаю Павловичу Напалкову, и он в обычной своей, чуть склонной к парадоксальности манере говорит:

— Самой важной задачей, стоящей сегодня перед онкологами, вернее, перед людьми, ответственными за направление и развитие исследований, является согласованное определение того, какая задача является для онкологии важнейшей…

И это — не парадокс, нет, — это признание, лишний раз признание того, сколь сложна проблема. Сейчас уже ясно, что дальнейший успех в борьбе с раковыми заболеваниями может прийти лишь при сознательном ограничении направлений поисков, грозящих иначе раствориться в необозримых возможностях неконтролируемых исследований. Да, надо прежде всего решить, что исследовать вообще и что — в частности; на каком направлении наиболее вероятен успех, куда направлять концентрированные усилия коллективов и отдельных исследователей, что финансировать в первую очередь — поиски ли возбудителя рака или исследования по ранней превентивной диагностике опухолей, обследования ли факторов внешней среды и их связи с онкологическими заболеваниями (эта огромная, общечеловеческого значения тема вплотную смыкается с борьбой за сохранение природы) или следует все силы бросить на разработку новых, более радикальных способов лечения, на создание новых лекарств, совершенствование старых, уже апробированных способов, на расширение коечного фонда, открытие новых онкологических пунктов, подготовку высокопрофессиональных кадров.

Это десятки и десятки проблем, требующих ответа сегодня, сейчас, поскольку уже сейчас тысячи больных ждут помощи и сотни тысяч тех, кого своевременно проведенный осмотр может спасти от возникновения самой болезни; и вместе с тем это вопрос будущего, ибо каждое непродуманное решение может изменить весь ход развития онкологии, а это так или иначе скажется на судьбах других тысяч и тысяч — тех, кто, может быть, еще только делает по земле самые первые шаги.

Возбудитель рака? Похоже, что в ближайшее время ожидать каких-либо кардинальных открытий в этом направлении не приходится.

Из существующих (правильнее было бы сказать — сосуществующих) сейчас теорий возникновения злокачественных опухолей наибольшее число приверженцев имеют вирусно-генетическая и созданная Н. Н. Петровым полиэтиологическая. Но, дополняя в чем-то друг друга, они все же не дают представления о единой причине, вызывающей заболевание.

Вполне может со временем оказаться, что ее нет вовсе и что заболевание действительно возникает под влиянием нескольких факторов, действующих одновременно или в какой-то последовательности. Более того, говорит Напалков, не исключено, что даже появление всеобъемлющей теории или выделение и обнаружение возбудителя рака не даст еще гарантированного и безоговорочного успеха в борьбе с ним. Вот ведь, говорит он, мы знаем, каков возбудитель гриппа, но едва ли не каждый год, а то и дважды в году вспыхивают новые и новые эпидемии, уносящие сотни жизней. Впрочем, при том, что о раке мы знаем далеко не все, — очень многое о нем мы уже знаем. Онкологи уже умеют бороться со многими опухолями, умеют их рано распознавать, и часто — много чаще, чем об этом принято говорить, — они выходят из этой борьбы победителями. Нет, пожалуй, такой области онкологии, в которой с каждым годом не появлялись бы обнадеживающие тенденции. Разрабатываются и после тщательнейших испытаний уходят в производство — одно, к слову сказать, из самых дорогих производств в мире — новые противораковые лекарства, появляются все более прогрессивные методы лечения тех или иных форм злокачественных новообразований, их раннего выявления.

А борьба — она ведется в общегосударственных масштабах — с загрязнением атмосферы, почвы, водоемов, контроль за качеством пищевых продуктов, а также за изделиями других отраслей промышленности, с которыми соприкасается население, борьба с курением и т. д.

Мы все, подозреваю, знаем об этом очень немного. Да и кто по доброй воле, не чувствуя к тому никакого побудительного мотива и не будучи профессионально связан с медициной, станет искать новые сведения о достижениях онкологии? Разве до того, как судьба свела с Николаем Павловичем Напалковым, знал я о тех поистине гигантских усилиях, которые прилагаются во всем мире и в нашей стране для борьбы с раком? О том, во сколько обходятся эти поиски? Или о том, что зачастую мы, сами того не замечая и не желая замечать, готовим свои собственные несчастья? И тут я снова сошлюсь на Напалкова. Он сказал, что у человека, который изо дня в день выкуривает свою пачку сигарет, столько же шансов уберечься от рака легких — одного из самых трудноизлечимых на сегодняшний день заболеваний, — сколько их у человека, который в час «пик» стал бы переходить Невский с завязанными глазами, надеясь не попасть под колеса автомобиля; заядлые курильщики заболевают раком легких чуть ли не в сорок раз чаще тех, кто не курит.

Производит ли это впечатление?

Должно, казалось бы, производить, не может не производить…

Труднее всего в этой ситуации приходится врачу.

Впрочем, ему всегда трудно, труднее, чем всем. Потому что мы пользуемся и распоряжаемся своим здоровьем так, словно всем нам суждено бессмертие; а он, врач, зная истинное положение вещей, взывает к нашей осторожности или к нашему разуму, но тщетно, ибо, пока мы здоровы, мы сами с усами и все знаем получше его. Да, мы не помним о враче и не слушаем его, когда нам хорошо, и к нему же, как к последней надежде, обращаемся, когда нам плохо. А он всегда ждет, он всегда готов к моменту, когда придет его очередь вступить в борьбу за человеческую жизнь во всеоружии человеческого и профессионального умения, во всеоружии терпения и доброты. Для того чтобы и нужный час все знать и все уметь, он должен кроме исполнения своих непосредственных обязанностей каждый день обогащать свой опыт и свои знания — ведь он врачует людей.

Это к нему обращен наш взгляд, когда мы больны, обращен с надеждой, а он должен, обязан эту надежду нам дать, дать нам веру, для чего нужно верить и самому, верить и поддерживать веру в пациенте, и в родственниках пациента, и в своих помощниках. А ведь врач — такой же человек, как и вы, и я, как все остальные люди.

Но, оказавшись у постели больного или один на один с его близкими, он ни на что не имеет права — ни на усталость, ни на домашние неурядицы, — он должен забыть обо всем.

Это великая человеческая профессия, и можно лишь позавидовать тому, кто к ней причастен.

Я снова хочу его увидеть, встретиться с ним, я звоню ему. Он еще не вернулся. Он уже уехал. Он на работе, на конференции, на защите. Тогда я стараюсь понять, кто же он и в чем есть то главное, что привлекает в нем, и я думаю, пока не начинаю понимать — в чем.

Это — ответственность. Ответственность перед страной, перед самим собой, перед прошлым, настоящим и будущим.

И снова, и снова я звоню ему, но его снова и снова нет — работа, работа, депутатские дела, защиты, лекции.

Но мы встретимся, я знаю. У нас еще будет и время, и повод. Ведь для своих лет Напалков так еще молод.

Он всего лишь в середине пути…

Илья Миксон

КОРАБЛИ И КАПИТАНЫ

Есть капитаны и капитаны, и среди них встречаются превосходные капитаны, я это знаю.

Джек Лондон

Едва мы, обрадованные встречей, дружески потискали друг друга, зазвонил телефон. Ершов послушал короткий доклад вахтенного, вздохнул и обреченно сказал в трубку:

— Проведите.

— Третий лишний? — спросил я, готовясь немедленно покинуть каюту. Перед отходом судна береговое начальство идет на борт косяком.

Ершов жестом удержал меня и пояснил:

— Корреспондент. Это недолго…

Я не сдержал улыбки. Не раз был свидетелем: интервью для Виктора Ивановича — горше редьки. И я устроился в углу дивана с безразличной миной стороннего наблюдателя.

Бородатый парень в охотничьих сапогах на собачьем меху с ходу подсел к письменному столу, распахнул блокнот-альбом и деловито разрядил в первого помощника капитана теплохода «Магнитогорск» обойму стандартных вопросов. В первую очередь по корабельным данным: длина, ширина, общая грузоподъемность, сколько берет контейнеров. Записывая, он повторял ответы вслух:

— Двести шесть метров, тридцать один, двадцать две тысячи шестьсот… Округленно — двадцать две тысячи семьсот тонн. Общая грузоподъемность… А, ну да — дедвейт…

Покончив с техническими данными, бородач в охотничьих сапогах затребовал «какой-нибудь героический случай». В свое время и мне невтерпеж было выпытать «героическое». Ершов, тогда первый помощник капитана «Ватутино», поморщившись, будто я ему на мозоль наступил, отрезал: «Самое большое геройство, когда рейс выполнен без геройства». Он и сейчас повторил запомнившиеся мне слова, а корреспондент, как и я когда-то, продолжал допытываться. Я не слушал, старался не слушать, но ждал еще одного традиционного вопроса. Ждал, как на него сегодня ответит Ершов. Мы ведь почти десять лет не виделись…

— Виктор Иванович, несколько слов о морской романтике, о настоящих мужчинах!

Ершов терпеть не может высокопарных слов, и я знаю, как трудно разглагольствовать о морской романтике перед отходом в многомесячный рейс.

— Надо сидеть дома, — сказал под настроение Ершов. — Детей воспитывать, внуков нянчить, а не болтаться половину жизни в море.

И это не впервые слышу, правда, без «внуков нянчить». Значит, дедом стал. А выглядит по-прежнему молодо, подтянут, даже седина не старит.

— Но настоящие мужчины…

— Настоящие мужчины, — твердо прервал Ершов, — везде настоящие: в море, на земле, в небе. Нас, моряков, профессия держит в море.

Последняя фраза, по-моему, не совсем точна. Не только профессия. И — призвание. Виктор Иванович Ершов пятнадцать лет плавал механиком, затем, окончив курсы, стал первым помощником капитана. Так или иначе, но призванию, своему не изменил. Нет, не только профессия — душа приковала его к морю.

— Да, — уже уходя, спохватился корреспондент, — а вы давно бороздите мировой океан?

— Работаю в море двадцать седьмой год, — сухо, подчеркнув голосом «работаю», сказал Ершов.

Наконец мы остались вдвоем. Можно поговорить, повспоминать. Для меня ведь теплоход «Ватутино», на котором я плавал вместе с Виктором Ивановичем, не просто пароход. П е р в ы й  пароход.

ПЕРВЫЙ ПАРОХОД

Первое судно, как первая любовь, не забывается. Даже на пятом, седьмом обязательно вспоминается первое: «Вот у нас на таком-то…» До «Ватутино» четвертый штурман ходил на «Пскове» и рассказывал о нем по всякому поводу и без. Сначала он вспоминал как бы мысленно: расплывался в блаженной улыбке, мотал головой, хмыкал. Лишь потом, заинтриговав слушателей, произносил сакраментальную фразу-запев: «У нас на «Пскове»…» Из устных мемуаров следовало, что «Псков» — самый лучший пароход! Правда, четвертый вскользь признавался: «Псков» уже старый, даже устаревший пароход, времен войны, однако…

Надо же такому случиться, когда мы вернулись в Ленинград, наш «Ватутино» ошвартовали в затылок «Пскову». И все мы увидели «самый лучший пароход».

— Гена! — заорал во всю глотку третий штурман. — Иди, твой скобарь стоит!

Боже, какой он был черный, задымленный, старое ржавое корыто. А мы — красавчики! Чистенькие, свежеокрашенные. У нас и «петушки» все разрисованы: краники, скобочки, концевые выключатели и ограничители палубных механизмов — все светится красным суриком, все ласкает взор. Банкетки и планшири на капитанском мостике отциклевал и залачил сам капитан, наш Сан Саныч. У нас на «Ватутино»…

Да, пароход этот для меня, как «Псков» для бывшего четвертого, — первый. Я летел к своему «Ватутино» через всю страну, от Балтики до Тихого океана. Буквально и образно летел: на крыльях Аэрофлота и ошалевший от предвкушения счастья.

…Портовый катер «Юрий Крымов» отвалил от причальной стенки.

По глубокой зеленой воде плавали осколки льдин. На них, как на плотиках, отдыхали чайки. Теплоход «Ватутино» стоял на дальнем рейде, но я узнал его издали, сразу выделил из десятков других судов, хотя до этого не видел даже на картинке. Узнал и, откровенно признаться, разочаровался. Ничего похожего на прекрасный лайнер в иллюстрированном буклете! Этакий серо-буро-малиновый дредноут. Облупленные до грунта и ржавчины высокие борта, темные пятна на белой эмали надстройки, нагромождение грузовых стрел и мачт, зимняя наледь на якорь-цепях, кузнечный дым над кургузой трубой, тусклые, заляпанные солеными брызгами иллюминаторы. А мне ведь жить за одним из этих окошек три с половиной месяца…

«Юрий Крымов» прижался черными кранцами из потертых автомобильных покрышек к борту теплохода, и я полез по шаткому, раскачивающемуся трапу. Матрос в темно-синем ватнике сбежал навстречу и подхватил мой чемоданище, набитый морской литературой, научно-популярной и служебно-учебной. Слабо и вежливо отнекиваясь, я поспешно и с облегчением отдал эту свою красную наковальню с латунными замочками. Вступив на палубу, поздоровался и, как меня научили бывалые люди, спросил с хрипотцой в голосе: «Капитан на борту?»

С капитаном я встретился на другой день, но говорить нам было не о чем: он укладывал вещи. Все на судне уже знали, что подменный капитан уезжает в Ленинград, возвращается из отпуска постоянный хозяин. Незнакомые люди делились и со мной радостной для всех вестью: «Слыхал? Сан Саныч едет!» Никто не имел ничего худого против подменного, просто Сан Саныч был своим, родным. Его еще не было на борту, но он уже властвовал над людьми. Экипаж без принуждений и распоряжений рьяно взялся за большую приборку.

Ко мне зашел боцман, сухопарый, жилистый Бекишев. Критически оглядев каюту, вежливо, но твердо приказал вымыть иллюминаторы горячей водой. Изнутри и снаружи. Я еще не знал, где взять ведро и тряпку, но спросить не решился. А боцман, очевидно из снисхождения или почтения к моему солидному для матросского положения возрасту, извинительно пояснил:

— Сан Саныч наш прилетает, капитан.

Капитан — не только командир судна. От капитана зависит твоя работа, твой хлеб, твоя жизнь. Официальная статистика Ллойда регулярно печатает сводки аварий и катастроф. Увы, и в эпоху кибернетики, электроники, дальнозоркой радиолокации, атомных двигателей в морях и океанах трагедии свершаются часто.

Сколько же судов вступают в единоборство с океаном и побеждают? Таких данных нет: победителей не судят. И не считают. Это — как «массовый героизм».

Можно сказать с полной уверенностью: во всех счастливых исходах люди и корабли обязаны жизнью своему капитану. Ему в первую голову. (Слово-то «капитан» от латинского capitis — голова.) Жизнь, рейс, план — все в прямой зависимости от искусства, знаний, самообладания капитана, от его воли и власти. В критической ситуации чрезвычайно важно, на чем она зиждется, капитанская власть.

Формальная, автоматическая служебная авторитарность — опасная обманчивость. В нормальных условиях, в обыденной повседневности все выглядит вполне благополучно: ни грубых ошибок, ни досадных просчетов, ни тревожных сигналов. Но коррозия разъедает металл и под тройным слоем патентованной краски. В один злосчастный день — вдруг!.. В морях и океанах чрезвычайное «вдруг» — неотвратимо, как бой на войне. Тогда-то и выявляется мгновенно и с непоправимым опозданием: капитан — не капитан, экипаж — не коллектив. От того, что ответит за все капитан, даже посмертно, не легче. Быть может, к слову, потому капитаны и покидают гибнущие суда последними…

Не все лейтенанты выслуживаются в генералы, не все штурманы восходят до капитанов, даже не каждый третий. Диплом судоводителя, как и маршальский жезл, можно проносить до пенсии, и лотерея, рок, судьба-индейка тут ни при чем. Обязательные и необходимые профессиональные достоинства недостаточны, чтобы стать капитаном. Капитан — характер, личность. Подлинная капитанская власть дана только настоящим людям. Я говорю, разумеется, о настоящих капитанах. Голая власть, она — как голый король…

Настоящего капитана уважают, ценят, подчиняются ему, осознанно и беспрекословно вверяют свою судьбу. Но с радостью идут в море с тем, кого и любят.

Когда по «Ватутино» разнеслась весть, что капитан досрочно возвращается из отпуска, всех охватило радостное, приподнятое настроение: «Сан Саныч едет!»

И вот он приехал.

Хрестоматийные бородатые гиганты с орлиным профилем и прямой английской трубкой в зубах, громовержцы и таинственные оригиналы на капитанском мостике вымерли, как мамонты. Ныне в почете судоводители высшей квалификации, «думающие капитаны».

Сан Саныч оказался чуть ниже среднего роста, без усов, трубки и «капитанских» чудачеств. И голос у него обыкновенный, ровный, домашний. Третий штурман выглядел куда внушительнее, а старпом с врожденной миной недовольства на удлиненном лице и заглазно вызывал почтительное обхождение. В том смысле, что хотелось обойти его на почтительном расстоянии. А вот к Сан Санычу, напротив, тянуло людей.

Вероятно, я несколько идеализирую и приукрашиваю, но и первый капитан бывает, как первый пароход… При всем при том я рисую своего первого капитана искренне и бескорыстно. Он был моим начальником девять лет назад, в Балтийском морском пароходстве я не служу, и, к сожалению, мне никогда больше не пойти с Сан Санычем ни на Кубу, ни в Австралию. Сан Саныч — Александр Александрович Николин — вот уже несколько лет работает капитаном-наставником, выводит в первый рейс новых капитанов.

Дай им бог, новым и молодым, унаследовать от Сан Саныча не только мастерство — и часть доброй души!

В долгом полукругосветном плавании всякое было: от затяжных нервирующих стоянок до десятибалльного шторма. Но никто ни разу не видел капитана в гневе или растерянности, не слышал от него грубого окрика или обидного замечания, хотя кое-кому капитан и отвалил, что следовало. По уставу, по справедливости. Вообще же за весь рейс не произошло ни одного ЧП, никто не принес на борт даже маленькой «козы», неприятности всему экипажу. Потому что экипаж был коллективом, капитан — капитаном. И, думаю, не последнюю роль сыграло то, что если и боялись капитана, то боялись  о г о р ч и т ь  его. Пусть это слово не вписано ни в один устав, ни в одну инструкцию и принято в семейном обиходе, но воспитующая, нравственная сила понятия «огорчить» — огромна. Как понятий «совесть» и «доброта».

Приезд Сан Саныча обрадовал экипаж и озадачил: неспроста капитан отпуск прервал!..

Обычно еще до радиограммы с новым рейсовым заданием («Ватутино» работал как трамповое судно — куда груз подвернется) на борту — толки, суды-пересуды, слухи, мечты: в Сингапур бы, в Аден, в Гибралтар. Недурно и в Лас-Пальмас, что на Канарских островах… А тут — ни слова, ни версии. Даже заслуженные провидцы помалкивают. Нет, неспроста капитан отпуск не догулял! Только и он — никому ничего. До поры до времени капитан не имел права рассказывать, о чем тоже никто не знал. Впрочем, знал еще один человек. Я, как ни странно. Но и мне было велено хранить тайну. Не потому, что была она государственным секретом или боялись «сглазить» новое дело. Когда я, а следом и Сан Саныч, вылетали из Ленинграда, не было еще предельной ясности. Заместитель начальника Балтийского морского пароходства Вениамин Исаевич Факторович так и сказал: «Про Австралию пока никому. Ориентируйтесь на Японию, там видно будет».

«Ватутино» — третье судно, которым командовал Николин. Третье, но самое любимое: на верфи, как из роддома, получал. Из неполных сорока лет Александр Александрович отдал уже морю восемнадцать, три года из них — теплоходу «Ватутино». Как же его отпустить в ответственный рейс с подменным капитаном! Конечно, пока предельной ясности нет… Но если Факторович сказал — «видно будет», значит, будет.

Капитаны побаивались Фактора, как сокращенно называли его между собой, побаивались и восхищались им. Видный, могутный, резкий, напористый, с барственной осанкой, превосходный специалист и организатор, Факторович еще до войны прошел все широты, в войну тонул от немецких торпед, поседел на капитанском мостике и вот уже не один год занимал руководящие должности на берегу.

Переговоры о вступлении пароходства в Международную австралийскую конференцию велись давно, и непосредственное участие в них принимал не кто иной, как сам Факторович. Только он и мог точно сказать: правда ли, что «Ватутино» будет открывать новую линию.

Замначальника пароходства встретил радушно: он знал Николина еще третьим штурманом, благоволил к нему, хотя Сан Саныч, с точки зрения «ллойдовского капитана», страдал добрячеством, либерализмом и прочими «измами». Но тому же Фактору было доподлинно известно: за внешней кротостью, спокойствием и деликатностью скрывается не слабость, а сила. Где надо, Сан Саныч добьется своего. Во имя дела, разумеется, не для себя лично.

— Приветствую, ангел мой! — как в старые добрые времена встретил Фактор. — Садись, Сан Саныч. Кури. Давно в отпуске, кончились, поди, любимые твои «Marlboro»? Потому и в рейс досрочно собрался?

Голубые дерзкие глаза смотрели доброжелательно и весело. «Значит, точно», — уже не сомневался Сан Саныч, оставалось лишь выяснить насчет «Ватутино».

— Да нет, просто так зашел, — неумело схитрил Сан Саныч.

— Просто так! — захохотал Фактор. — Учуял! На ушко по безволновому радио передали. И — не соврали. Сан Саныч, нет! Добились мы своего. Подписано! Полгода они волынили, отмалчивались. Но мы их дожали! — Он хлопнул по стеклу широкой ладонью, будто печать поставил. — Подписано! Вчера только из Лондона прилетел.

Он откровенно хвалился. И имел на то право. Вступление в конференцию «Австралия — континент», одну из самых могущественных и крупных в мире, было событием историческим для нашего флота. Торговые суда не только старой России, но и Советского Союза в первые десятилетия его становления были не в силах обеспечить даже собственные государственные нужды, приходилось нанимать заморские суда. И вот незаметно и неожиданно для «владык мирового океана» к полувековому своему юбилею СССР вырос в великую морскую державу. Каботаж, отдельные дальние рейсы и случайные фрахты трамповых судов уже не исчерпывали реальных возможностей краснофлагового морского транспорта. Численный рост породил новое качество: торговый флот СССР обрел способность удовлетворять потребности своей страны и одновременно обслуживать зарубежных грузовладельцев. Появились первые, еще в масштабе европейского континента, постоянные линии — регулярный источник валютных доходов. Настал час и для вступления в международные морские объединения, конференции.

— Вот, — Факторович взял со стола рекламный проспект, отпечатанный в три краски, раскрыл на нужной странице и с настоящим лондонским произношением прочел по-английски названия крупнейших судоходных фирм — участников конференции «Австралия — континент»: британских, французских, скандинавских, американских. — А вот и наше Baltic Shipping Company. И твой т/х «Ватутино». Ну-с, что скажешь, ангел мой?

Он откровенно и бурно переживал удачу. Два года жизни ушло на это дело. И сейчас хотелось услышать одобрение и восхищение. Нет, при всем при том не его персоной.

— Впервые за всю историю российского торгового флота. Прежде не в счет были, потом игнорировали, теперь — шестая держава, шестая  м о р с к а я  держава в мире! Теперь — на равных.

И счастливо захохотал. Опять стал серьезен, будто мгновенно сменил маску.

— Капитан теплохода «Ватутино», вам выпала честь первым войти в расписание Конференции. — Выдержал паузу, подчеркивая значимость и торжественность момента. — Работа в составе Конференции накладывает на экипаж, на линейную и коммерческую службы пароходства ответственнейшие обязательства. График движения судов должен выполняться неукоснительно! Загубить, даже не загубить, подмочить нашу марку — преступление. Голову оторвем! И выставим на всеобщее обозрение, как в Древнем Риме.

Лицо Факторовича опять размягчилось, но не утратило полностью суровой властности. Откинулся на спинку кресла, в упор уставился дерзкими глазами. Проговорил с усмешкой:

— Может быть, еще погуляешь? Тридцать шесть суток в запасе…

— Пойду в рейс, — сказал Сан Саныч.

— Ну и правильно! Правильно, ангел мой. За то и люблю тебя, что дело для тебя превыше и важнее всего. А ты седеть начал… Не рановато ли?

Сан Саныч уже не помнил, как ответил. Наверное: «Пора, скоро пятый десяток разменяю». Фактор давно белый как лунь. Последним с мостика в ледяную воду сходить не шуточки. Сейчас — не на войне, не в море, а тоже не рай безоблачный…

Проведя ладонью по подбородку, капитан зашел в ванную, включил электробритву. За треском не расслышал стука. Дверь отворилась, заглянул начальник судовой радиостанции:

— Разрешите, Сан Саныч? Доброе утро.

— Здоровались уже, забыли?

— Да нет. В каюту к вам первый раз нынче.

— Что стряслось? — спросил капитан, убирая бритву.

— Радиограмма: «Шестнадцатого быть рейде Сиднея».

Вот так я и отправился сразу через экватор на своем первом пароходе. Было это в марте тысяча девятьсот шестьдесят девятого. А осенью того же года, так уж повезло, я оказался на пароходе «Коломна». Отплавал два круговых рейса на линии Ленинград — Роттердам.

ТРАМВАЙНЫЙ РЕЙС

Шквальный ветер рвал полосатый желто-синий флаг. Судно просило лоцмана. Капитан долго и безуспешно вел переговоры с диспетчером по радиотелефону.

— Не дадут, Сергей Иванович, — грустно сказал старший помощник Загороднев. В сложившейся ситуации не могла помочь и напористость Гончарова. На мачте лоцманской станции зловеще чернели сигналы штормового предупреждения.

— Черт с ними, — ругнулся Гончаров и приказал спустить флаг с желтыми и синими полосами. И сразу же забубнил по-английски динамик:

— «Коломна», «Коломна», «Коломна»! Надвигается шторм. Лоцмана не будет. Становитесь на якорь!

Капитан шагнул к лобовой переборке, схватил трубку и жестко ответил:

— Иду без лоцмана.

— Десять баллов! — предостерегающе напомнил прогноз диспетчер.

— Счастливо оставаться! — Капитан выключил рацию и перевел ручку машинного телеграфа на «полный». Вахтенный механик сдвоенным звонком доложил о выполнении команды.

Судно зарылось носом в серую волну, белые каскады обдали иллюминаторы ходовой рубки пузырчатой пеной. «Коломна» затряслась, как телега на ухабах. Картушка компаса ошалело зарыскала.

— Не зевать на руле!

У штурвала стоял практикант.

— Агеенко сюда. И объяви обстановку, Валентин Иванович.

Старпом понимал своего капитана с полуслова. По всему судну загремела трансляция:

— Агеенко, на руль! Внимание всему экипажу: получено штормовое предупреждение, принять меры.

Загороднев не сказал, какие. Экипаж знал свое дело в порту и в море. Задраили иллюминаторы, наружные двери. Боцман с матросами проверяли крепление палубного груза.

— Хорошо еще, что двугорбых нет, — сказал старпом.

В прошлом рейсе в загородке над четвертым трюмом путешествовали верблюды.

— Погоди радоваться, Валентин, — усмехнулся Гончаров, — как бы из нас самих верблюдов не сделали.

Последние три года «Коломна» одерживала успех за успехом. Выступив инициатором перевозки грузов в пакетах, на площадках, в стропах, сетках, а затем и в контейнерах, что значительно ускоряет погрузочно-разгрузочные операции и сокращает портовые стоянки, «коломенцы» делали за год по двадцать три круговых туда и обратно — рейса вместо обычных одиннадцати Навигационный период с заходом в Ленинград для «Коломны» не прекращался и зимой. Чистые доходы увеличивались в два с половиной раза. Расходы на переоборудование судна, его модернизацию давно окупились. «Коломна» приносила больше прибыли, чем некоторые океанские лайнеры. Перекрывала все нормы и плановые задания, от рейсовых до годовых. Почетные звания, вымпелы, диплом ВДНХ и серебряные медали, благодарности министра, — казалось бы, чего еще желать?

Одержимый коллектив во главе с одержимым капитаном искал и находил новые резервы, скрупулезно анализировал успехи и промахи, считал каждую копейку, боролся и добивался новых побед. Старый пароход грузоподъемностью всего в 3700 тонн стал правофланговым судном Балтики.

Эксперимент завоевал право на жизнь. Уже не приходилось доказывать экономическую выгоду и прогрессивность пакетирования и контейнеризации грузов. Взаимодействие экипажа судна с железнодорожниками, «Союзвнештрансом», ленинградскими портовиками становилось нормой. Не обходилось, конечно, без срывов, без обидных выпадов. Люди проявляют консервативность не только в силу инертности — и так бывает, что не хотят лишних хлопот для себя…

Тяжелая льдина помяла обшивку, пришлось стать в док.

«Загонял свою кобылу, Сергей Иванович! — с недобрым смешком сказал инженер. — Ребра наружу выперли. Тысяч десять за ремонт придется выложить».

Гончаров вспылил:

«Десять? Мы дали за зиму гораздо больше!»

«Да, тогда… игра стоит свеч», — отступил инженер.

«Мы не играем, работаем. Но государственные рубли считаем, как собственные».

В Голландии «Коломна» завоевала прочный деловой авторитет. Каждый второй понедельник советский пароход швартуется у Роттердамского причала фирмы «Пакхуд». Репутация «Коломны» — курьерская точность, полная сохранность груза, коммерческая честность — привлекает все больше клиентов. Иностранные отправители сами приезжают на судно договариваться на несколько месяцев вперед. Торговля ведь взаимовыгодное дело.

Но нашелся умник, который обвинил Гончарова ни больше ни меньше как в том, что он «старается для капиталистов».

«Я коммунист и стараюсь для коммунизма!» — ответил капитан «Коломны».

— Не в первый, не в последний, — включился в разговор второй штурман и печально дернул усиками.

Гончаров покосился на Митропольского и ничего не сказал.

Сухопарый жилистый матрос отстранил от руля практиканта.

— Курс? — переспросил капитан, он не расслышал доклада. Крутая волна с грохотом обрушилась на палубу.

— Курс двести пятьдесят!

— Starboard five!

— Что, Сергей Иванович?

— Только лоцманов по-английски понимаешь?!

В первые минуты вахты матрос Агеенко нервничал и ничего не мог с этим поделать. Потом он входил в норму и — лучшего рулевого желать не надо.

— Не психуй, Геннадий Васильевич, — мягко сказал капитан и повторил команду: — Starboard five.

— Стаабоот файф! — повторил Агеенко и переложил штурвал на пять градусов вправо.

— Стэди з хэлм.

— Есть так держать!

— То-то, — удовлетворенно буркнул Гончаров.

Из машинного отделения позвонил «дед», старший механик Шендеровский:

— Нельзя ли немного сбавить обороты?

— Нельзя, — отрубил Гончаров и добавил почти умоляюще: — Опаздываем, Пал Палыч. И от шторма уйти надо. Уж постарайся, «дедушка»!

— Постараемся, Сергей Иванович.

Палуба перекашивалась и мелко дрожала. Машинисты выжимали из «паровика» все, что можно, и больше того.

Судно запаздывало. Из Ленинграда вышли не вовремя и в Кильском канале торчали у каждого светофора. Пожалуй, выгоднее было недобрать груз и уменьшить осадку, не пришлось бы уступать фарватер. Но каждая тонна — золотые рубли!..

— Валентин Иванович!

— Да, — отозвался Загороднев.

— Хорошо бы в Роттердаме взять побольше «химии». Вместо слитков.

Химические продукты в перевозке дороже металла. Раньше «Коломна» отходила иногда с недогрузом, теперь имелась возможность выбора. Не безразлично и стивидорам, какие товары опускать в судовые трюмы. За годы совместной работы с администрацией стивидорной фирмы «Пакхуд» установился деловой и дружеский контакт. В международном партнерстве это немаловажно…

— Договоримся, Сергей Иванович.

— Пора быть плавучему маяку.

Здесь надо глядеть в оба: за маяком, слева но курсу — затонувший теплоход. Он сел на мель несколько лет назад и нанесен на мореходные карты. В штиль хорошо видна безглазая надстройка и обломанные мачты. Сейчас ничего не увидишь: водяная пыль и кутерьма вокруг.

— Право на борт!

— Право на борт! — эхом повторил Агеенко.

Волна забухала в скулу многотонным молотом.

— Руль на борту!

— Прямо руль. Лево не ходить!

Загороднев включил радиолокатор. «Вовремя», — мысленно похвалил Гончаров. Он любил своего воспитанника, гордился им. Жаль будет расставаться с таким помощником и соратником, а придется. Полгода, от силы — год, и можно выдвигать в капитаны.

На «Коломне» дорожат старыми кадрами, но не чинят препоны тем, кто уходит с повышением. А те, кто «не в жилу», сами не удерживаются.

Гончаров скосил глаза вправо, влево. Старпом, второй помощник, штурманский ученик… Третьего не видно. Свой штурман заболел, пришлось взять другого. Может быть, на один рейс, может быть, надолго. Впрочем, этот, судя по всему, не приживется. Плавает давно, а и на ступеньку не продвинулся. Всякое бывает, конечно, но тут, похоже, сам виноват. Растерял, что знал; английский — кое-как со словарем. В Роттердаме как вахтенный будет наверняка пустым местом. Придется ставить второго.

— Роман Николаевич!

Митропольский подтянулся.

— В Роттердаме — первая вахта.

— Ясно, Сергей Иванович.

— Третьего сюда.

Штурманский ученик направился к выходу.

— Не надо, — остановил его капитан. — Старший помощник.

Загороднев объявил вызов по судовому радио.

Третий валялся в койке и проклинал себя, что так легкомысленно отнесся к словам приятеля, с которым плавал когда-то на лесовозе. Они встретились в отделе кадров, можно было еще переиграть назначение и не идти в этот  т р а м в а й н ы й  р е й с, не связываться ни с «Коломной», ни с Гончаровым.

«Ты? К Гончарову?! — удивился приятель, знавший Гончарова по «Ирбитлесу» и «Эстонии». — Он у нас на «пассажире» старпомом был. Гонял всех — жуть! Но порядочек, справедливость отдать надо, был классный, не подкопаешься! Другим спуску не даст и себя не щадит. Дважды на берег снимали из-за сердца. Его потому и на «домашнее» судно перевели. В дальние рейсы доктора не пускают. Но, скажу тебе, «Коломна» — тоже не мед. Ребята выматываются там до предела. Но, справедливость отдать надо, и зарабатывают прилично, за каждый рейс — премия».

«Премия — это хорошо, — подумал третий, — да какой ценой!..»

«У Гончарова не поспишь. Одержимый мужик!»

Третий недолюбливал одержимых. Ни к чему за завтрашним днем гнаться. Ложись, солнце и без тебя встанет.

Ну, к чему, например, полезли сейчас в зубы шторму? Десятки капитанов в Киль-канале отстаиваются. И у лоцманской станции четверо пережидают: финн, два норвежца и немец. Тоже не робкого десятка, да благоразумные, как все нормальные люди. А этот…

— Третьему помощнику капитана подняться на мостик. Немедленно, — прогремело радио.

«Ну вот, и отдохнуть не дадут…» Третий нехотя вылез из койки. Каюта ходуном ходила, переборки стенали и скрипели, как старые стулья под непосильной тяжестью. Часы, нацепленные пряжкой на крючок, раскачивались маятником. «Доскачемся, — с тоской подумал третий, — пока на банку не налетим или надвое не переломимся».

Он поднялся по трапу, миновал штурманскую и вошел в рубку. Не успел сказать и слова, как:

— Подсчитали фрахт?

«Только и заниматься этим в такую болтанку!» — мысленно огрызнулся третий.

— Нет еще…

— Почему?

Капитан отвернулся, вперед смотрит. Третий вяло повел плечом.

— Одерживай! — Это рулевому.

— Почему?

«Ну, привязался!..»

— Не успел. И потом…

Гончаров стрельнул черными пронзительными глазами.

— Никаких — потом! Доложить к ужину!

Третий украдкой посмотрел на матроса. Почудилась насмешливая улыбка.

— К ужину не успею, — сказал упрямо, лишь бы наперекор.

— Не теряйте времени, — сдержанно сказал капитан, и третий ушел крутить арифмометр.

Агеенко не прислушивался к чужому разговору. Он слушал и видел лишь взлохмаченное море за мокрыми иллюминаторами, картушку компаса, своего капитана. Он верил в него, в себя, в ребят экипажа, в родную старенькую «Коломну» — не подведут!

Да, решение Гончарова было рискованным, но это был не слепой и бездумный риск. Всякое решение в море таит в себе скрытый больший или меньший риск. Искусство судоводителя — определить наименьшую угрозу, найти оптимальное решение, выгодное для дела и одновременно безопасное для судна и людей на нем. А опирается искусство судоводителя на знания и опыт.

Опыт не только учит и вырабатывает уверенность в работе. Предостерегая и сдерживая лихих смельчаков, разумных и мужественных опыт наделяет мудростью предвидения.

Главный двигатель «Коломны» всегда в отличном состоянии и надежен. Подвоха можно ожидать, как показал опыт, от рулевой машины. На «Коломне» поставили вторую, запасную. «С таким главным двигателем, с рулевым дублером, с таким старшим механиком, как Павел Павлович Шендеровский, — думал Гончаров, — не останешься „без руля и без ветрил“».

Было похоже, что шторм пройдет стороной: ветер не стихал, но и не крепчал. Серые валы с косматыми гребнями по-прежнему гуляли по главной палубе.

Забрав еще мористее и затем изменив курс, капитан подставил волнам корму. Теперь и волна подгоняла «Коломну».

«Хоть паруса ставь», — усмехнулся Гончаров. Дед его всю жизнь водил по Черному и Азовскому морям парусный баркас. Дед был шкипером, внук стал инженером-судоводителем. Официально. Фактически надо прибавить еще одно слово: инженер-судоводитель-экономист.

Всеобщий переход советского морского транспорта на новую систему планирования и экономического стимулирования начался с эксперимента на отдельных судах. «Коломна» оказалась в числе первых «подопытных». Капитан и команда погрузились в экономическую науку, скрупулезные расчеты, в творческий поиск технических и организационных резервов для увеличения доходов судна, пароходства, государства.

Поддоны, пакеты, контейнеры — только часть слагаемых комплекса «хозрасчета». Внедрение их требовало усилий, новых расходов и забот не только от «Коломны».

«Гончаров? Который помешался на пакетах и контейнерах?»

И в самом деле. Шел как-то мимо нового дома, где счастливые новоселы сгружали с машин мебель, узлы, чемоданы, книги. С книгами возни было больше всего — мелкий разрозненный груз, до вечера не перетаскать… «Пакетировать надо», — буркнул на ходу Гончаров. И все же капитан думал не только о пакетах и поддонах. Думал, писал, докладывал:

«Учитывая тенденцию снижения тарифов на перевозку генеральных грузов в пакетах и контейнерах, в ближайшие годы мы можем оказаться перед фактом резкого падения эффективности работы наших судов. Мы обязаны внедрять все передовое, шире применять новый способ на большинстве устойчивых морских грузопотоков».

— Валентин Иванович, — негромко подозвал старпома Гончаров. Не поворачиваясь, не отрываясь от моря. Оно требовало сейчас глаз да глаз. — Когда мы вышли из Ленинграда?

— В одиннадцать пятнадцать, Сергей Иванович.

— С опозданием в полсуток! Ничего нет труднее, чем вовремя выбраться из родного порта! — Помолчал. — Но и сами хороши, столько потеряли в Киль-канале…

— Два часа ноль пять минут, — подсказал Митропольский.

Гончаров отрывисто спросил его:

— Почему?

— Осадка больше двадцати футов, у светофоров отстаивались.

— Верно, — подтвердил Гончаров. — А могли запросто уменьшить. Как?

— Слить часть воды?..

— Вы отвечаете или спрашиваете, Роман Николаевич?

— Слить часть воды из мытьевых танков.

— Расскажите об этом… Midships! («Есть — руль прямо!» — принял команду Агеенко.) Скажите об этом на совещании. Впрочем, не сразу. Дайте и остальным мозгами пошевелить. Договорились? Валентин Иванович!

— Слушаю.

— Прикинули, на сколько опаздываем к утренней смене?

— Почти на час.

— Многовато. Заскучают докеры, хотя они-то и не останутся в убытке. Сократить бы минут десять. Хотя бы… Шендеровский еще внизу?

— У машины.

Гончаров заговорил в переговорную трубку:

— Пал Палыч, дедушка милый, «старшой, не держи дизеля»!

— У нас паровик, Сергей Иванович.

— Попробуешь?

— Постараемся, Сергей Иванович.

«Коломна» прижалась к стенке Роттердамского причала в 8.15. Агент фирмы «Пакхуд», не дождавшись трапа, перепрыгнул на борт.

— С благополучным прибытием! Вы, как всегда, точны, капитан! О, всего сорок пять минут. Даже курьерские поезда выбиваются из расписания, а тут — море, семь-восемь баллов… Всю дорогу — так?

«Всю дорогу» агент старательно выговорил по-русски.

— Всю дорогу, Джон! — подтвердил Гончаров и засмеялся. Впервые за четверо с половиной суток. — Как дела, что нового?

— Нового или новенького?

— Того и другого.

— У терминала стоит новенький «ро-ро», линия Роттердам — Лондон. Да, конечно, уже договорился, можно съездить, посмотреть.

— Большое спасибо, Джон.

— Ничего не стоит, капитан. И, кроме того, я уважаю чужое хобби.

— Это не хобби — работа. Мы работаем на будущее.

— Догонять-перегонять? — снова сказал по-русски агент. — О’кей, капитан!

Из докладной записки капитана парохода «Коломна» Гончарова С. И.:

«Необходимо ускорить темпы изучения контейнерной проблемы и смелее внедрять контейнеры, они сулят большие выгоды. Суда-контейнеровозы с вертикальной погрузкой-разгрузкой и, особенно, «ро-ро» с горизонтальной схемой — чрезвычайно перспективны.

Настало время организовать в пароходстве, по примеру Черноморского, специальную линейную службу. Линейное судоходство с использованием пакетов и контейнеров — будущее Морфлота».

И еще настоятельно подчеркивал капитан Гончаров, что пакетирование и контейнеризация — не просто «коммерция»:

«Пора освободить мускулы человека, облегчить труд моряков и докеров».

Опубликовав в журнале «Нева» австралийские записки и выпустив детскую повесть в Москве, я надолго отошел от морской темы. Казалось, навсегда. Но море, корабли и капитаны остались и жили в памяти и в сердце. И вдруг…

ВОСЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Знакомое кирпичное здание с тенистым садиком. Из-за деревьев выглядывают желтые головы портовых кранов, мачты и стрелы теплоходов.

Мраморные истертые ступени, длинные коридоры, двери, двери. Старые таблички и новые — не было их прежде. И названий таких даже не было: «Отдел контейнерных и пакетных перевозок», «ХЭГС линейных судов» (ХЭГС — хозрасчетная эксплуатационная группа судов), «Управление международных линий».

Приемная. Или аппаратная? Телетайпы, новейшие пишущие машинки с шаровыми головками вместо гремящих рычагов, телефоны; подмигивает зелеными цифрами транзисторный арифмометр…

— Начальник управления у себя?

— Да, пожалуйста.

Вошел.

— Здравствуйте, товарищ капитан.

— О! Сколько лет, сколько зим!

— Восемь, Сергей Иванович…

На стенах и в шкафах на полках цветные фотографии в элегантных рамочках. Терминалы крупнейших портов Европы и Америки, контейнеровозы, среди них — «Магнитогорск».

В полстены — английская морская коммерческая карта мира. Голубые трассы традиционных и новых международных линий. Почти на всех важнейших трассах Мирового океана плавают и суда с именем порта приписки — Ленинград. Балтийское морское пароходство — член многих конференций, ленинградские теплоходы заходят…

— Сергей Иванович, придется укрупнить, все порты и страны не перечислить.

— Сбились? — Гончаров счастливо смеется. — Давайте крупно. Балткарибиен — в страны Карибского моря, Балтпасифик — на Перу и через Панамский канал, Балтгалф — Куба и государства Мексиканского залива, Балтамерика — Аргентина, Бразилия и так далее, Балтатлантик — Нью-Йорк, Филадельфия и другие порты США, Балтньюзиланд — на Новую Зеландию, понятно.

— И Австралию?

— Австралийские линии — это отдельно. Ну, и Бесталайн — восточный берег Африки. Европейские и Средиземноморская линии, само собой. Достаточно?

— Вполне! А вам?

— Пока — вполне. — Он делает ударение на слове «пока». — Вот готовимся открыть ленд-бридж, земной мост. Уже начали потихоньку. Из Калифорнии в Нью-Йорк по железной дороге, а дальше — океаном на наших «ро-ро» и контейнеровозах. Как делаем уже по Транссибу: морем до Ленинграда, железной дорогой до Находки, а там наши дальневосточники — в Японию и другие страны Дальнего Востока. Работает Транссиб естественно, и в обратном направлении. Такие мосты без контейнеров — безнадежная фантастика.

— А как там наш старенький пароход?

— Работает. Последний год…

Замолчал. Грустно представить свой пароход в огне автогенных резаков…

— Где сейчас Загороднев, Митропольский — не знаете случайно?

— Капитаны оба! Митропольский на лесовозе, а Валентин…

Он взял в руки «позиционку», сводку местоположений судов пароходства, залистал страницы.

— Валентин еще в семидесятом капитаном стал, меня на «Коломне» сменил… Здесь он сейчас, на ремонте. Съездите к нему на Канонерский. И советую посмотреть универсальный теплоход «Варнемюнде», завтра приходит.

КАПИТАН ПАВЛОВ

В диспетчерской пароходства сказали, что «Варнемюнде» перевели в другой район Ленинградского порта, и я отправился на Лесной мол. Мне как-то не приходилось бывать там прежде, не знал дороги и молодой таксист, но это уже выяснилось, когда мы подкатили к Лесному порту. Пришлось спрашивать, выяснять. «Лесной мол? — уточнил мужчина в новом джинсовом костюме «Lee». — Так и я ж туда!»

Проводник-попутчик оказался человеком общительным. Более того, мне повезло во всех смыслах: он дал мне первое интервью:

А. И. Денисов, матрос 1-го класса:

Павлов? Юрий Иванович? Так я ж с ним на «Ижуле» плавал! Это мы так пароход свой «Ижевск» звали… Образованный капитан, очень. Службу знает, как бог. И культурный, душевный. Но — строги-ий! А в море и нельзя иначе: море — оно само строгое. Слыхали, естественно, как мы теплоход «Клин» спасали, девятнадцать суток — в шторм! — на буксире вели. А оба в полном грузу… И «Сретенск» из беды выручали, в Бразилию отвели. Мы на Балтамерике работали, регулярной линии… У нас, на «Ижуле», естественно, всегда порядок был, все как надо, экипаж коммунистического труда. Хоро-оший пароход! И Юрий Иванович… Настоящий капитан, мастер. С таким — хоть на край света!

Теплоход «Варнемюнде» ошвартовывался лагом к «Клину». Стоявшие борт о борт суда разительно отличались уже издали. У «Клина» обычный, классический обвод корпуса. У «Варнемюнде» почти такой же, но только до ватерлинии, а ниже нее…

Обнаженная носовая часть корпуса выдавалась вперед обтекаемой бульбой. Теплоход будто налетел на всплывшую атомную лодку и застрял в ней, срезав заподлицо ее рубку с перископами. Впечатление фантастической катастрофы усиливалось двухцветной окраской борта: верх, над ватерлинией, — светлый, низ — темный.

Оба судна были разгружены и величественно возвышались над причалом. Попасть на «Варнемюнде» можно только через «Клин».

Длинный забортный трап, упираясь в бетонную твердь, косо уходил в небо. Вахтенный матрос «Клина» глазел на меня, как с крыши пятиэтажного дома. Я пересчитал ногами все округлые рифленые ступени, пересек главную палубу и уперся в высокий фальшборт «Варнемюнде». Сверху вальяжно свисала черная веревочная лестница…

— Капитан на борту?

— Какой?

— Павлов.

— Здесь. Подменного напутствует.

Павлов уже числился в отпуске, но пришел на судно прощаться на целый рейс.

Еще пять этажей, и я наконец в капитанской каюте. За низким столом, окруженным Г-образным диваном и мягкими креслами, два капитана. Здесь, на судне, Павлов был очень похож на свой портрет в иллюстрированном журнале.

Показав испачканные руки, я спросил разрешения воспользоваться умывальником. Два симпатичных капитана любезно кивнули, но в спальню шагнул и включил свет в ванной комнате подменный капитан, хозяин сейчас. Павлов лишь посмотрел, молча и выразительно, на вахтенного помощника, который привел меня. (Когда я покидал судно, штормтрап уже не болтался. Туго натянутый, чистенький…)

Капитаны, извинившись, попросили меня немного подождать. Я и сам видел, что здесь не до гостей, и уселся в отдаленное кресло.

Павлов продолжил незаконченный разговор:

— При подходе к Гамбургу даже в условиях свежего ветра для разворота и швартовки вполне достаточно двух буксиров. Однако местные лоцманы всегда предлагают три. Если заранее не сообщите свои требования, вас поставят перед свершившимся фактом. Используете или не используете третий буксир — платить все равно. То же самое при отходе. Мы обычно еще при швартовке ставим судно так, чтобы при выходе не разворачиваться, и вполне обходимся одним буксиром…

Я немного отвлекся, засмотрелся на картину Шишкина. Тенистый сосновый бор с тихой дорогой.

— В Буэнос-Айресе для прохода в южные доки, где выгружают генеральный груз, идущий через таможню, осадка не должна превышать двадцати одного фута девяти дюймов. В противном случае судно заводят сначала в северные доки и частично разгружают. А это, естественно, потеря времени и лишние расходы. Оплата буксира, лоцмана, кранов, докеров, перевозки снятых грузов в таможенные склады. У каждого порта свои обычаи и правила.

«Как у каждого капитана», — подумалось мне. Но нет, Павлов не навязывал коллеге собственные правила и обычаи. Деликатно, по-товарищески делился опытом.

— На линии Балтгалф каждое судно обязано соблюдать расписание очень строго. Лучше, дешевле пойти на сверхурочные работы в Антверпене или Роттердаме, чем опоздать с приходом в Хьюстон или Новый Орлеан. Американцы взыскивают с парохода штраф за простой барж, вагонов, за хранение грузов на складах — за все.

— А придешь вовремя и сам простоишь в ожидании груза, — подхватил второй капитан, — за это твоему пароходству — ни цента.

— О компенсации и речи быть не может, — подтвердил Павлов. — Я на линии Балтамерика шесть лет отплавал, и ка Балтгалфе уже почти столько же. В Южной Америке, в США — одна картина.

Мне понравилось, как он произнес все это. Не хвастаясь, не кичась, хотя и непосвященному известно, что постоянно ходить через Северную Атлантику не легче и не безопаснее, чем пересекать «ревущие сороковые» или огибать снискавший мрачную славу мыс Горн. Там — как повезет. В Атлантическом океане всегда неспокойно.

С. И. Гончаров, начальник Управления международных линий Балтийского морского пароходства:

Павлов — отменный моряк и экономист. Один из «открывателей» балтамериканских линий. Отлично зарекомендовал себя и в Европе, и на Американском континенте.

«Варнемюнде» — головное судно, первый в нашей стране универсальный теплоход для перевозки контейнеров, жидких и генеральных грузов. Только контейнеровместимость — триста шестьдесят восемь! Сейчас у нас таких судов — целая флотилия.

Головное принимал на верфи Павлов. И внес много ценных предложений. Судостроители внимательно отнеслись к ним. Доработали систему спуска лоцманского трапа, улучшили схему размещения швартовых устройств, приборов на ходовом мостике. Часть предложений Павлова и его экипажа реализовали уже на последующих судах: дистанционное управление гидроприводов для люковых закрытий, изменения в системе вентиляции трюмов, в конструкции самого корпуса судна. Первые два рейса «Варнемюнде» были на Австралию. Юрий Иванович обобщил и систематизировал свои замечания, выдвинул дополнительные идеи. Мы довели их до судостроителей Варновверфи.

Деловой, инициативный, экономически грамотный капитан. Ищущий, смотрит в будущее.

Капитаны продолжали беседовать.

— …При подходе на рейд в субботу или воскресенье заранее договариваемся по радио с агентом, чтобы судно поставили к причалу в понедельник утром. К чему оплачивать двойные тарифы в нерабочие дни! И на суточных причальных сборах экономия. С агентом вообще надо держать оперативную связь. Уточненная информация о сроках разгрузки дает возможность выбирать наивыгоднейший режим скорости, рационально организовать судовые работы…

Я поднялся и прошел к широкому иллюминатору. Люковые крышки стояли торчком, но трюмное чрево просматривалось только до промежуточной палубы, до твиндека. Ажурные стрелы восьмитонных кранов не загораживали вид на их старшего брата-тяжеловеса. Мощные колонны шестидесятитонного голиафа смиренно ждали работы.

— Скучаете? — окликнул меня Павлов. — Извините, пожалуйста. Потерпите еще немного, а?

Он явно испытывал неловкость передо мной, но и я не мог отложить деловой разговор.

— Может быть, хотите осмотреть судно? — Павлов не предлагал — спрашивал, даже в такой малости не ущемляя единовластия подменного капитана. Видом, поведением, словом — всем щепетильно подчеркивал свое неофициальное сейчас положение на борту. На судне — один капитан. Это ведь не просто должность в штатном расписании. Как записано в Уставе службы на судах Морского флота СССР, «капитан является руководителем судового экипажа, доверенным лицом государства, отвечающим за сохранность судна и жизнь находящихся на нем людей». Такие полномочия и такую ответственность на двоих не разделишь…

— Да, милости просим, — радушно пригласил хозяин, но затем спросил уже без особого восторга: — Вам, наверное, провожатый понадобится?..

Я достаточно хорошо знаю, сколько забот и хлопот на короткой стоянке. Тут не до гостей и экскурсантов.

— Спасибо, не заблужусь.

Все современные суда принципиально не отличаются внутренним устройством. Я не заблудился, но многое для меня было внове. «Машинописное бюро», «Фотолаборатория», «Телексная»… Жаль, что на пароходе неприлично дергать дверные ручки, тем более — на чужом.

В столовую команды я сунулся по ошибке: увидел через остекленную переборку модерновые столики с модерновыми креслами и удивился: «Кафе? На торговом судне?!» Офицерская кают-компания, куда я уже намеренно зашел, — просто уютный ресторанчик с прекрасным холлом.

Капитанские апартаменты показались мне несколько большей площади, чем квартира капитана на проспекте Космонавтов. Но вместо малогабаритной кухни — скромный встроенный буфет с электрокофеваркой. Впрочем, капитанские каюты просторны и благоустроенны на всех судах. А вот жилье рядовых, да и не рядовых членов экипажа — с этим где как. Не везде и не каждый штурман живет так привольно и комфортабельно, как матрос на «Варнемюнде».

Заблудиться я, конечно, не заблудился, но потом, делясь впечатлениями с Юрием Ивановичем, когда теплоход ушел в море, горько пожалел, что ходил по судну без провожатого. Не увидел ни библиотеки, ни плавательного бассейна, ни спортзала с турником, шведской стенкой, настольным теннисом, волейбольной площадкой… Я попросту не подозревал о существовании подобного на сухогрузе, прошел мимо.

На ботдеке не было привычных спасательных шлюпок. По обоим бортам красовались непотопляемые герметические катера.

И вот — святая святых, рулевая рубка. На «Варнемюнде» — это светлый просторный зал электронно-мозгового центра и командного диспетчерского пункта современного завода-автомата. Таково первое впечатление, так и на самом деле. По объему и насыщенности специальными механизмами, приборами, аппаратами, оборудованием теплоход превосходит все другие суда рождения до 1972 года. И команда на нем меньше.

Само собой, на высоком уровне и навигационная техника. И штурманская — не сумеречный закуток, а часть рулевой рубки, отделенная от нее остекленной переборкой и боковыми портьерами. В общем, очень мне там понравилось, даже не удержался от соблазна постоять на месте рулевого. Встал — и…

Живешь, работаешь — все как у людей. Но в один прекрасный день, отложив все дела, едешь в порт, вскарабкиваешься по трапам, робко вступаешь на ходовой мостик, прикасаешься к штурвалу, и в крови начинает бродить вино путешествий…

Я ходил в плавание, как в несбывшуюся мечту. Война круто изменила намеченный в юности курс. Вместо инженера-судоводителя стал артиллеристом, потом инженером, а в море попал уже как литератор. Для того чтобы написать о труде моряков, надо непременно самому прочувствовать их жизнь и работу. Впрочем, как и всякую другую жизнь и работу.

С отчаянной энергией хрестоматийного студента в ночь перед экзаменом я штудировал теорию и овладевал практикой. За первые сорок дней научился зачищать трюм, отбивать старую краску и «шкрябать» ржавчину, окрашивать меховым валиком трюмные крышки, укрощать анаконды манильских канатов — да мало ли что еще! Мой наставник по штурманскому делу второй помощник капитана Геннадий Иванович Софонов, сраженный моими феноменальными успехами, даже доверил мне однажды самостоятельно уложить в футляр секстан. Сворачивать и убирать в ячейки рундука сигнальные флаги он мне и раньше позволял. Все остальные мои действия неусыпно контролировались боцманом Бекишевым и штурманом Софоновым. А ведь я уже не только запросто находил звездный ромб Ориона и не удивлялся, что луна возлежит на спине, как ей и полагается в южном полушарии. Я знал даже точный ответ на вопрос-розыгрыш: «Как определить место положение судна в открытом океане без приборов и при нулевой видимости?» — «По опросу местных жителей!»

И вот однажды ночью мы шли по сложному лабиринту между южной оконечностью Австралии и сонмом безлюдных островов Форти-Фут-Рокс. «Сорокафутовые скалы» и на близком расстоянии плохо берет локатор. Вначале еще была луна. Луна была похожа на шарик черносмородинового мороженого в хрустальной вазочке с отбитой ножкой. Потом остался лишь линзовый срез донышка, а вскоре и он исчез, будто разбитую посудинку выбросили в море. Мы шли в густой темени. Капитан поднялся на мостик и не ушел, пока не миновали опасную узкость. Наконец безжизненные и коварные скалы остались за кормой.

«Ну что, — шутливо обратился ко мне капитан, — повернем судно?»

Я никогда не заблуждался в своих полномочиях, тем более — в море, но оценил капитанский юмор и отозвался в тон: «Можно, Сан Саныч, пора». — «Тогда становитесь на руль».

Из остолбенения вывел меня вопрос: «Какой курс?» Я ринулся к рулевой колонке. «Курс 250!» — громко доложил. «Курс 270. Руль вправо».

Спокойный голос капитана вернул мне уверенность, но ничуть не принизил счастье моего звездного моряцкого часа. И я  с а м  повернул пароход.

Теперь на «Варнемюнде» вспомнилась и та ночь, и затемненная рубка с волшебно подсвеченной снизу картушкой компаса, и Сан Саныч, капитан «Ватутино» Александр Александрович Николин…

А. А. Николин, председатель совета капитанов, капитан-наставник Балтийского морского пароходства:

Мы с Юрием Ивановичем старые знакомые. Учились в одно время, вместе плавали на «Дмитрии Пожарском», он — третьим, я — вторым штурманом.

Юрий Иванович — прекрасный товарищ, надежный друг. Капитан по призванию.

Картушка компаса «Варнемюнде» стояла на нуле. Нестерпимо захотелось повернуть штурвал, я даже прикоснулся к нему, но отдернул пальцы. На чужом судне, как в музее, — «руками не трогать!». Между прочим, и на родном пароходе не рекомендуется что-либо крутить и вертеть не на своем рабочем месте. Мечтать, пожалуйста, можно. Вот я и размечтался, представил почти физически осязаемо, что плыву на «Варнемюнде».

…Капитан Павлов, чуть сутулясь, как большинство людей высокого роста, прохаживался по палубе. Двадцать четыре шага туда, двадцать четыре — обратно. Крупная зыбь приподнимала и опускала теплоход. Где-то свирепствовал шторм. Собственно, не где-то, капитан знал метеосводку. Местную сводку. Еще с «Ижевска» привык держать связь не только с Москвой, но и с советскими судами погоды в Северной Атлантике. Только сейчас капитану было недостаточно знать цифры и общие фразы скупой радиосводки.

«В Северной Атлантике… — думал Павлов (а я точно знаю, о чем он мог думать, он мне подробно рассказывал о своей штормовой стратегии и тактике). — В Северной Атлантике штормы обычны. Движения их изучены метеорологами, пути и маршруты определены. Уйти от опасной встречи не так сложно. Или переждать, отстояться».

Капитан мерял рубку. Туда — сюда, двадцать четыре шага от переборки до переборки. Двадцать четыре… Ровно столько, двадцать четыре года, половина жизни, связано с морем… Двадцать четыре… Случайное совпадение. Впрочем, случайность — проявление закономерности.

«Циклический характер тайфуна можно и нужно использовать. «Ухватиться» за кромку вихря, попутную судну, тогда волна и течение будут способствовать продвижению вперед. Но — ни минуты промедления, не упустить момент! И надо точно знать карту погоды. Кто любит покой или рассчитывает на авось, тому не совладать с Западным ветром, с Природой». — Юрий Иванович поймал себя на мысли, что называет стихию с большой буквы, как «парусный капитан» дедушка Яша…

А. Г. Павлова, мать капитана:

Юра… Для меня он, сами понимаете, Юра… Он очень любил рисовать корабли. Больше всего — парусные. У нас до войны сосед был в квартире, Яак Густавович, старый парусный капитан. Он строил изумительные модели! Юра просиживал в его комнате целыми днями. Они очень дружили, сын мой и капитан. Но Юра и не мечтал, не смел мечтать о морской жизни. После того как он тонул… Мы чудом откачали его, а второго мальчика так и не спасли… После того трагического происшествия Юра панически боялся воды…

Больше всего на свете Юра любил рисовать кораблики. По листам шершавого ватмана неслись со вздутыми парусами гафельные шхуны, трехмачтовые барки, фрегаты, каравеллы; стремительные и элегантные клиперы стригли белое руно волн.

«В дословном переводе с английского «клипер» — это „стригун“» — так объяснил дедушка Яша, как фамильярно называл Юра заслуженного капитана Яака Густавовича. От юнги до капитана ходил он под парусами на грузовых судах, а в последние годы — на учебной баркентине. Бывшие многочисленные ученики-практиканты давно стояли на капитанских мостиках стальных кораблей. Яак Густавович признавал прогресс, отдавал должное молодому поколению, но всегда подчеркивал: «Я был настоящим капитаном, п а р у с н ы м».

До последнего вздоха пронес он свою фанатичную преданность крылатым кораблям. Отдавал им сердце и золотые руки, мастерил новые и восстанавливал старые модели для музея. Большая комната, глядевшая широким окном на Крюков канал, всегда пахла табаком, воском, клеем, эмалью, лаками. Странную волнующую смесь этих запахов Юрий Иванович запомнил на всю жизнь.

Как и образ замечательного моряка и умельца. Жилистые руки с длинными пальцами осторожно и ловко крепят к тоненькой мачте шелковую трапецию фор-марселя. Дедушка Яша работает, творит и одновременно посвящает своего юного друга в тайны самой романтичной профессии на земле.

«Корабли всегда с характером, как люди. Одинаковых кораблей нет. Свой характер, свой нрав, авторитет, репутация. Да, и о кораблях говорят и отзываются по-всякому. Но настоящий моряк должен любить свой корабль, каким бы он ни был. Любить и познать его со всеми достоинствами и недостатками, приспособиться к своему кораблю. Тогда будет верный союз в борьбе с Морем и Ветром.

Это мы, люди, восхищаемся Морем и любим его. У Моря нет сердца, оно слишком велико и могущественно. С Морем надо всегда быть начеку! И не бояться его. Только бесстрашные и стойкие выходят победителями из гибельных схваток…

На парусных кораблях плавали настоящие моряки. Там человек был один на один с Природой, рабом и повелителем Ветра и Волн. О, то был честный рыцарский поединок. И великое искусство. На железных пароходах совсем не то, главное — машина, точность, а не душа…

Моря и Ветры тоже разные. Свое лицо, свой характер. Владыка всей Северной Атлантики — Западный Ветер. Восточный Ветер — тоже владыка, но совсем дикий, без капли благородства… Настоящие капитаны знали все Ветры, их нравы и обычаи…»

— Юрий Иванович, готова.

Капитан непонимающе посмотрел на штурмана, не сразу вернулся из мысленного путешествия в далекое уже довоенное время.

Штурман держал карту погоды, принятую на факсимильный аппарат из Канадского метеорологического центра.

На полуметровой почти квадратной ленте коричневые линии, знаки, цифры: тонкие контуры материков, четкие изотермы и изобары, острые, нервные стрелы ветров, характеристики облачностей, тенденции к изменению погоды…

— Волнение тоже взяли?

— Да, Юрий Иванович.

На другой карте, карте волнения, графические и числовые данные направления, высоты волнового движения в морях и океанах.

Теперь капитан и его помощники были вооружены полной картиной океана. Они видели ее и могли принимать решение. Научно обоснованное, разумное, творческое, смелое. Не убегать от шторма, подчинить его судну.

Павлов возвратился в рулевую, вышел на крыло, долго всматривался в свинцовые взлохмаченные тучи. С выпуклого горизонта двигались гигантские валы. В тросах такелажа завывал ветер.

Капитан вошел в рубку, прикрыл дверь. Стало тише.

— Курс? — негромко спросил капитан рулевого.

Я быстро глянул на картушку компаса. Она стояла на нуле…

И судно стояло, лагом к другому теплоходу, у причала Лесного мола. Я был один в рулевой рубке. Отсюда, сверху, «Клин» выглядел скромнее, чем с берега. Я смотрел на матроса, шагавшего по главной палубе «Клина», как с крыши пятиэтажного дома.

Все пароходы на свете хорошие, но я бы, например, с радостью пошел в море на «Варнемюнде». Если бы да кабы…

«Знаете, — сказал мне доверительно Павлов, — если бы можно было вернуться в прошлое, почел бы за счастье снова обойти Европу на паруснике «Товарищ». Повторить молодость… Но не отрочество, не войну, не блокаду!»

А. Г. Павлова, мать капитана:

Юра ведь еще в пятом классе решил, что поступит в артиллерийскую спецшколу. Или танкистом будет, как отец. Мой муж командиром запаса, танкистом был… А перед войной работал инженером МТС за Выборгом, у границы. В то лето Юра поехал вместо пионерлагеря к отцу… Четверо суток добирался потом до Ленинграда. Исхудавший, грязный. Я уже думала, что не увижу его. Вообще, когда мы снова были вместе, казалось, что самое страшное уже позади… В январе сорок второго года я ушла на войну, в партизанский отряд, и Юра остался один…

…В феврале закрылась школа…

В апреле по совету умиравшего от дистрофии дедушки Яши пошел на механический завод, в ремесленное училище.

В сентябре 1942 года длинный тощий подросток с наголо остриженной головой — электромонтер четвертого разряда Юрий Павлов — начал работать сменным цеховым электриком. Завод выпускал станки для пулеметов, вытачивал корпуса для мин, делал все, что мог, для фронта.

После смены Юра оставался на заводе, а когда были силы, шел в общежитие. Об артиллерии не забыл и поступил в седьмой класс вечерней школы. Потом увеличили паек, можно было с трудом, но заниматься спортом, готовиться на фронт…

На районных соревнованиях Юрий Павлов неожиданно для себя и других занял второе место по рукопашному бою. Победил его только отвоевавшийся лейтенант, бывший мастер спорта.

«Ну, парень, — сказал он, тиская Юре руку, — ну и характер! С таким характером хоть в пехоту, хоть в моряки!» — «В моряки я не гожусь…» — «Это почему же?» Юра признался в своем несчастье. «Ерунда! — решительно отрубил лейтенант. — Если душа требует, все одолеешь!» — «Полагаете?» — с тайной надеждой спросил Юра. «Точно! С таким характером… Я, как увидел тебя, жердину в ремеслушной шинельке, подумал: куда еще такого доходягу прислали? А ты — второе место!»

В сорок четвертом году Юрия Павлова приняли в Ленинградское речное училище. В сорок восьмом, как выпускника-отличника, его зачислили в Высшее инженерное морское училище имени адмирала С. О. Макарова. Дорога в море открылась.

Одним из счастливцев, в числе курсантов-отличников Юрий Павлов попал на борт знаменитого парусника «Товарищ» в учение к прославленному капитану И. В. Трескину.

Нет, то был не тот, легендарный «Товарищ», что в первые годы Советской власти совершил свой поистине героический рейс в Аргентину с грузом брусчатки для мостовых (что мы еще могли продавать за границу тогда, вскоре после революции, в разруху и голод! Мы и родного «Товарища» не могли снарядить как следует в опасный и долгий путь: галеты, солонина, радиостанция с ручным генератором — единственной «электростанцией» судна). Тот парусник погиб, как солдат, в Великую Отечественную войну.

Павлов попал на борт наследника славы легендарного судна, на новый «Товарищ», где были и мощная рация, и электростанция, и рефрижераторы с фруктами и свежим мясом для экипажа. И навигационная техника, и, на всякий случай, двигатель. Но «Товарищ» шел из Ленинграда в Одессу под волшебными парусами. Паруса эти на высоких мачтах барка остались в памяти Юрия Ивановича, как чудесный сон.

Наверное, и капитаны атомных кораблей видят иногда по ночам белокрылые корабли своей юности, но старый моряк Яак Густавович ошибался, утверждая, что на железных пароходах главное — машина и точность, что не нужны там ни душа, ни искусство.

Н. Т. Шайхутдинов, заместитель начальника Балтийского морского пароходства по мореплаванию:

Юрий Иванович Павлов работает в нашем пароходстве двадцать четыре года. Капитаном плавает пятнадцать лет. Судоводитель высшей квалификации. Думающий капитан!

— Юрий Иванович, — спросил я, — а какой случай самый страшный в вашей морской жизни? Когда «Архангельск» получил серьезное повреждение в тяжелых льдах? Или у мыса Игольный, где волна выбила крышку прожектора в носовой части «Варнемюнде»?

— На «Архангельске» давно уже было… А у Игольного, в африканских водах, попотеть, конечно, пришлось. Через выбитый люк прожектора вода стала проникать в трюм, а там шерсть в кипах. В общем, двадцать часов с океаном врукопашную… Отличились тогда ребята. Фролов, Романов, Мамченков самоотверженно действовали, умело… Нет, пожалуй, самый неприятный эпизод связан с экскаватором. Это еще на «Ижуле» случилось…

Теплоход «Ижевск» шел в Рио-де-Жанейро. Часть груза стояла на палубе. Экскаватор везли на крышке второго трюма. Стрела с зубастым ковшом лежала отдельно, принайтовленная тросами. Закреплен был по всем правилам и сам экскаватор, основная часть его на широких гусеницах. Брезент, стальные растяжки, колодки. А стекла кабины и щитами укрыты — не вышибло чтоб океанской волной. Только никто не знал, что это обернется — неожиданно и страшно — бедой. В Атлантике, в девятибалльный шторм.

В грохоте и реве невозможно было расслышать треск лопнувших тросов. Но они полопались, как бумажный шпагат для фанерных посылок. Освобожденная кабина с многотонным противовесом закачалась маятником в такт волнам, заваливавшим судно с борта на борт. Потенциальная мощь неподвижной массы, вооружившись кинетической энергией шторма, взбунтовалась. Экскаватор заелозил по стальной площадке и угрожающе двинулся на жилую надстройку. Он мог протаранить ее, погубить людей и судно. В лучшем случае — сбить фальшборт и бухнуться в океан.

— Натерпелись мы страху тогда, — сказал Павлов с улыбкой, — пока не удалось скрутить буяна. Да, этот экскаватор никогда не забуду! Боцман с матросами — сами на привязи — девять баллов! — никак не могли к нему подступиться. Несколько тросов, накинутых с превеликим трудом и опасностью, разорвались. Но моряки не отступили.

— А вы, Юрий Иванович?

— Что — я? Лавировал, командовал, эквилибристикой занимался. Надо было за людьми на палубе следить, за волнами, за взбесившимся экскаватором. Триединая задача: людей уберечь, судно от разгрома спасти и дорогой груз не утопить. Два с половиной часа бились над этой задачкой, пока не образумили махину.

Павлов облегченно вздохнул и улыбнулся, будто только сейчас вот решил со своим экипажем смертельно опасную «задачку». А я вспомнил слова моего первого капитана Николина: «Когда узнаю́ о подвиге в море, первое, что хочется выяснить: из-за какого разгильдяя хорошие люди жизнью должны были рисковать?»

— Тех бы грузоотправителей на палубу к вам тогда…

— Что вы! — Павлов даже откинулся и ладонь выставил. — Избавь господь и отдел кадров! В море годны только добросовестные и ответственные люди. И, естественно, мастера своего дела.

Э. А. Скопинцев, секретарь партийной организации Балтийского морского пароходства:

Любовь к морю, к своей нелегкой профессии — отличительная черта капитана Павлова. Про него можно сказать, что в море он — дома. Свои знания и опыт Юрий Иванович передает молодым членам экипажа, воспитывает из них настоящих моряков. Отзывчивый, принципиальный, требовательный командир. Товарищ Павлов награжден орденом Трудового Красного Знамени, медалями. Почетный работник морского флота. Самокритичен, никогда не удовлетворяется достигнутыми успехами. В общем, настоящий коммунист!

Разговор шел уже о другом, когда Павлов опять возвратился к требованиям, которые предъявляет к человеку морская профессия. Вопрос этот, очевидно, всегда заботит и волнует его.

— «Годен — не годен» — часть вопроса. Можно, например, собрать воедино спортивных асов, но это еще не команда, не коллектив. Экипаж судна должен быть Коллективом с большой буквы. А Коллектив — не просто сработанность и взаимодействие мастеров-одиночек. Это и надежная спаянность, чувство локтя и полной уверенности в себе и в своих товарищах: не подведут, не бросят, не предадут…

Он не закончил фразу и, попросив извинения, вышел в другую комнату.

— Вот, — сказал, возвратившись и протягивая небольшой яркий предмет. — Что это, как по-вашему?

Оранжевая пластиковая рукоятка с дырчатой стальной пластиной, загнутой и округленной на конце подобно лезвию конька для фигурного катания. Лезвие короткое и тупое, лишь внутренняя часть острая. Такой штучкой удобно, наверное, зачищать изоляцию на проводе — не соскользнет и руки ни за что не поранишь…

— Инструмент какой-то, — ответил я неуверенно. Крепкий шнурок и дырки в лезвии подсказали и другую догадку: — Для подледного лова?

— Можно приспособить вместо удилища, — подтвердил Павлов, на лице его ни тени улыбки. — Мы нашли это в спасательном плотике, который подобрали в океане. Никого и ничего, только этот нож. Он шнурком прикреплен был, отрезать забыли. Да, этим шнурок перерезать можно. И колбасу разделить, вскрыть консервную банку. Но таким ножом нельзя ни ранить, ни убить человека.

Я осторожно положил красный нож с безопасным, абсолютно безопасным лезвием на стол.

— Вот, — сказал Павлов, — я бы и матросом не пошел на судно, где в спасательных шлюпках и на плотиках такие ножи. Это пострашнее сорвавшегося в шторм экскаватора…

Мы помолчали. И, наверное, вспомнили об одном и том же. Одиссею Зиганшина с товарищами в мертвой барже по Тихому океану. К концу первого месяца голодных скитаний они съели поясные ремни и голенища, изрубив их на мелкие кусочки острым топором…

— Не могу представить себе на наших судах таких ножей.

Павлов откинул со лба волосы, встряхнул головой, будто освобождаясь от наваждения, улыбнулся по-мальчишески:

— Я вам не показывал свои рапиры?

Он еще в школе занимался фехтованием, это потом и сказалось на соревнованиях по штыковому бою.

— И сейчас фехтуете? — поинтересовался я.

— К сожалению, нет. Но случалось «скрещивать шпаги». Идеологические.

Долгие годы после войны советские торговые суда в портах США почти не бывали. И только уже в семидесятых начались регулярные рейсы наших судов в американские, а их судов — в советские порты. Настал час, когда теплоход под красным флагом появился и в одном из южных портов США — Хьюстоне. В этом городе находится американский центр космических исследований. И после нашего первого спутника и Гагарина появление здесь советского судна стало наибольшей сенсацией…

Хьюстонский делец мистер Н. прекрасно владел русским языком. Он родился и жил в своем бывшем отечестве до 1918 года. Трезвый, умный, расчетливый стратег понял раньше других обреченность контрреволюции и раньше, других покинул родину. Покинул ее не с пустыми руками, удачно пустил в оборот свои капиталы и безбедно прожил до глубокой старости в Хьюстоне. Но за пятьдесят шесть лет ни один «красный» не переступил порога дома мистера Н. Первым человеком из Советской России стал для мистера Н. капитан теплохода «Варнемюнде» Ю. И. Павлов.

Портовый агент, с которым мистер Н. имел деловые связи, много рассказывал о советских судах, экипажах, капитанах. Мистера Н. особенно заинтересовал Павлов. Очень уж восхищался им доверенный компаньон. Были и деловые причины для встречи мистера Н. и Павлова.

Капитан Павлов принял приглашение, принял к сведению и откровенные предупреждения агента относительно мистера Н. и его моложавой супруги, американки. «Она почему-то особенно ненавидит Советский Союз», — сказал извиняющимся голосом агент.

На званом обеде гостей было немного, только ближайшие друзья хозяев. Но обед все-таки был  з в а н ы м, гости явились при полном параде. И хозяйка, стандартная блондинка с перламутровой улыбкой, была одета просто, но элегантно. Хозяин же…

Он встретил капитана в теплой кофте, в галифе с лампасами, в толстых носках ручной вязки и домашних туфлях. Не потому, что так оберегал свое здоровье, хотя в восемьдесят восемь лет это естественно. Потомственный дворянин и аристократ не мог себе позволить полностью снизойти до русского «мужика», выбившегося благодаря большевикам «из грязи в князи». И в первый момент встречи мистер Н. был даже весьма доволен произведенным впечатлением. Но капитан-«мужик», как велит этикет «большого света», лишь мельком глянул на странное для такого случая одеяние хозяина.

Мистер Н. в душе подосадовал на свою явную оплошность, или просчет, или черт его знает еще что. Расправил костлявым прямым пальцем седые усы и беззвучно сдвинул запятки тапочек.

— Генерал Н. Михаил Федорович, — представился он гостю и, твердо глядя в глаза ему, веско добавил: — Монархист.

— Капитан Павлов Юрий Иванович. Коммунист.

— Прошу к столу, — сглаживая неловкость, певуче произнесла хозяйка по-английски. И сказала капитану нечто из банального арсенала любезностей. Павлов ответил ей в том же тоне.

— О! Вы отлично говорите по-английски, мистер Павлов.

Остальные гости оживились, и вскоре застольная беседа пошла обычным чередом. Генерал почти не участвовал в разговоре, только слушал. Минут через двадцать он, так же молча, поднялся, жестом велел всем оставаться, не обращать на него внимания, и удалился по деревянной лестнице на второй этаж. Воротился он скоро, в легком светлом костюме, в модных полуботинках.

— Жарко что-то, — объяснил он свое неприличное в процессе обеда переодевание. — Извините уж старика, Юрий Иванович, за такую непосредственность, все-таки восемьдесят восемь…

— Ради бога, Михаил Федорович, к чему излишние церемонии…

Капитан все-таки щелкнул генерала за носки и тапочки. Любезно, по-светски, тонко.

— Это все ты придумала, — никого не стесняясь, сделал жене выговор генерал. В конце концов он был в собственном доме, и терять ему уже было нечего. Вот тогда-то генеральша и показала свое жало. И рапиры скрестились…

Гости, как завзятые болельщики, вначале с интересом следили за поединком. Но преимущества советского капитана были настолько явными, что бой следовало прекратить. Однако сделать это мог только хозяин, генерал. Симпатии его все больше склонялись в пользу Павлова, но генерал не спешил. Более того, он, казалось, получал удовольствие, слушая и созерцая застольную баталию. Русский капитан действовал спокойно, уверенно — и благородно: сохранял собственное достоинство и щадил злобную, но, в сущности, бессильную противницу. По когда супруга пошла на совсем уже недозволенный и наглый выпад, генерал громко сказал ей с ледяной вежливостью:

— Милая, вы знаете, как я люблю вас, но если вы позволите себе еще один раз подобную беспардонность, и вынужден буду повесить вас вон на той березе. Как мне ни будет жаль вас, моя милая.

Миссис Н. попыталась отшутиться:

— Вы, как всегда, полны юмора, дорогой мой.

Генерал не ответил и пригласил гостя прогуляться по садику.

— Хочется по-русски наговориться, — сказал старик, — с настоящим русским человеком… Позвольте взять вас об руку, Юрий Иваныч… Живу, как видите, в полном достатке, но жизнь, увы, прошла глупо и бездарно… И в тоске, — закончил он уже совсем тихо.

И Павлову в тот момент по-человечески стало жаль старого, совсем уже старого и несчастного человека. И еще он подумал, что генералу, наверное, уже трудно ходить в костюме и полуботинках на толстой тяжелой подошве. Ему бы в кофте, носках, тапочках шаркать.

— Боже мой, боже мой, как глупо и бездарно прошла жизнь, — повторил Н. — И ведь что особенно обидно мне: я один из первых понял бесполезность сопротивления и не запятнал свою совесть перед русским народом, но пойти за ним не смог. Не смог… Простите меня.

Он говорил не с Ю. И. Павловым, а с персонифицированным СССР, с Советским Народом. Капитан понимал это. И он ничего не ответил.

Беседа наша затянулась. Пора было и честь знать.

— Юрий Иванович, — сказал я, — еще два вопроса. Можно? Ваше капитанское кредо и ваш любимый капитан, учитель ваш.

Он не раздумывал, ответил сразу:

— Капитан — не просто командир судна, а пример для экипажа. Должен служить примером. Будь требователен к себе, выполняй все, что полагается по службе, не делай себе никаких снисхождений. Только тогда можно с чистой совестью требовать того же от подчиненных. А любимый капитан мой — еще с «Архангельска», Серогодский Федор Николаевич. Настоящий мореход, прекрасной души человек был…

Он задумался, улыбаясь своим воспоминаниям.

— Федор Николаевич всегда провозглашал один и тот же тост: «Да отвратит судьба свой лик суровый от всех ведущих в море корабли!»

Длинная беседа разбередила в душе Павлова память о всей трудной и счастливой жизни. Произнес как бы про себя:

— Вот уже и перевалил экватор жизни. На берег уже сманивают, предлагают хорошие должности. А не хочется, трудно расставаться с морем. Невозможно…

— Вы и юбилей свой в море отпраздновали?

Он взял с полки стопку радиограмм. Одна из них была из Москвы.

Т/Х ВАРНЕМЮНДЕ КМ ПАВЛОВУ

КОЛЛЕГИЯ МИНИСТЕРСТВА ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЕТ ВАС УВАЖАЕМЫЙ ЮРИЙ ИВАНОВИЧ ЗНАМЕНАТЕЛЬНОЙ ДАТОЙ ВАШЕЙ ЖИЗНИ 50-ЛЕТИЕМ ДНЯ РОЖДЕНИЯ ЖЕЛАЕМ ВАМ СЧАСТЬЯ ХОРОШЕГО ЗДОРОВЬЯ И УСПЕХОВ РАБОТЕ

ГУЖЕНКО

Я уходил с «Варнемюнде» хмельным от впечатлений. Еще раз, уже издали, оглянулся на судно, на его необычный силуэт. И теперь совсем по-другому он мне представился — Корабль, оседлавший Дельфина. На таком корабле, с таким капитаном!.. Вино путешествий стучало в висках и в сердце.

ПРОЩАНИЕ

Для Виктора Ивановича Ершова теплоход «Ватутино» тоже был первым. На нем он впервые пошел в море в новой для себя роли первого помощника капитана. Там он испытал первые радости и первые сложности заместителя по политической части. Быть может, оттого до сих пор четко помнит имена и фамилии всего экипажа, большие и малые события на «Ватутино».

В беседе с ним перебрали почти всех: кто, где и кем сейчас. Второй штурман, Сафонов Геннадий Иванович, — капитаном на теплоходе «Николай Тюльпин», бывший четвертый плавает старпомом, а кто и списался уже на берег.

— А помните, — сказал я, — таксиста-моториста?

— Которого ребята прозвали «романтик длинного рубля»? Этого сразу выпроводили. И сам понял, что не в свою стихию полез.

Тут я, конечно, не преминул высказаться насчет призвания.

— Призвание — не призвание, а соответствовать везде надо, — с твердой убежденностью произнес Виктор Иванович. — Иначе плохо и для дела, и для самого человека… А с тем я как-то повстречался. В машину к нему сел. Он ведь обратно в свой таксомоторный парк возвратился. В передовиках ходит. На своем месте человек. И море ему впрок пошло. На всю жизнь урок получил. Между прочим, он еще долго присылал на «Ватутино» поздравительные телеграммы к праздникам.

И я не один раз слал радиоприветы друзьям-ватутинцам. С берега и с моря, когда плавал на пароходе «Коломна».

Ершов словно отгадал мои мысли.

— Вчера дали вашей «Коломне» последний гудок, — произнес он с негромкой грустью, — проводили к последнему причалу.

Есть такая печальная и торжественная традиция: когда старое судно исключается из реестра действующих, все суда, что стоят в тот день в Ленинградском порту, салютуют ветерану длинными гудками. Ушла на завод в автогенный крематорий и «Коломна», завершилась ее морская судьба. Спущен флаг, экипаж покинул борт, последним сошел капитан…

— Знаю, — сказал я Ершову. — Мне начальник пароходства говорил…

Борис Алексеевич Юницин (сейчас он уже не начальник пароходства в Ленинграде, а заместитель министра Морского Флота СССР), прежде чем начать беседу о проблемах международных линейных и контейнерных перевозок, сам задал мне несколько вопросов. Потому и вспомнил о «Коломне». Он назвал бы этот пароход, даже если я не плавал бы на нем. «Коломна» четверть века славно трудилась на Балтике и на международной голландской линии выступила зачинателем контейнерных и пакетных перевозок. Контейнеры заимствовали у железнодорожников, поддоны сбивали из досок сами. Экипаж одним из первых завоевал звание экипажа коммунистического труда, первым предложил и комплексный договор с докерами для ускорения обработки судна в порту. Но и от портовиков не нее ведь зависит: подведет наземный транспорт, не подкатят в срок вагоны и автомобили… Потому-то и планы свои пароходство могло составлять лишь на месяц вперед.

Понадобились годы, чтобы от частных комплексных договоров на социалистическое соревнование со смежниками перейти на совместное комплексное планирование. Моряки, порт, железнодорожники, автомобильный транспорт, речники — взаимосвязаны непрерывным планом-графиком.

«С октября прошлого года, — сказал мне Юницин. — работает координационная группа из представителей Ленинградского транспортного узла и областного комитета партии. Теперь мы имеем на каждое — каждое! — судно непрерывный план-график на три месяца. Это большое дело, серьезный шаг вперед».

Нынче уже нет надобности рассказывать об этом подробно. Всем известно мартовское, 1978 года, постановление Центрального Комитета КПСС, в котором одобрена инициатива коллективов моряков, железнодорожников, автомобилистов и речников Ленинградского транспортного узла, установивших между собою трудовое содружество.

Сегодня ленинградские моряки перевозят в три раза больше грузов, чем весь торговый флот старой России. В том числе сорок процентов — в пакетах и контейнерах. А началось все у нас, на Балтике, с маленького пароходика, трудно даже сопоставимого с «Магнитогорском»: дедвейт меньше в пять раз, мощность судовой машины — в десять!

Есть что и есть на чем перевозить!

Нет, не случайно беседа с Б. А. Юнициным пошла с упоминания «Коломны». А уже в конце нашей встречи он сказал мне:

— «Магнитогорск» сейчас дома, сходите.

— О вас я тоже узнал от начальника пароходства, — запоздало сообщил я Ершову.

Он молча кивнул. Мысли его были где-то не здесь, в каюте. Дома, в семье, у внуков. Или уже в море.

Мы попрощались.

С высоты главной палубы «Магнитогорска» просматривался весь терминал. Плотные ряды дюралевых контейнеров, ажурные поддоны на колесиках…

Автобуса долго не было. Я смотрел на гигантский корпус «Магнитогорска» с аршинными буквами BALTATLANTIC LINE, а думал о «Коломне».

О «Коломне», о старых друзьях и товарищах…

ВСТРЕЧА

Портовый катер ждал меня, как адмирала: едва я ступил на борт, он отвалил.

Мы плыли по фарватеру мимо судов. Многие носили имена людей, городов, республик: «Профессор Визе», «Комсомолец Латвии», «Новодружеск»… С «Комсомольцем» мы когда-то встречались в Бремерхафене, «Новодружеск» ходил на Австралию…

Недалеко от бразильца из Рио-де-Жанейро грациозно покачивалась на легких волнах учебная баркентина. На крышах пакгаузов и истерзанных брусьях причалов ворковали голуби.

Минут через десять мы уткнулись в Канонерский остров.

Жилые дома, дощатый тротуар, заводская ограда, новенькая проходная.

— Как на четвертый док пройти?

— А вот он!

Гигантский коробчатый желоб из стали и бетона был рядом. Внутри дока стоял, как в сомкнутых ладонях сказочного великана, корабль. Он был весь на виду с торца, от киля до клотика. Нет, макушку сигнальной мачты нельзя было разглядеть снизу, — закрывала прямая широкая корма. А на корме… Я знал, что он есть, но все равно вздрогнул от неожиданной встречи. И мгновенно вспомнилась наша последняя беседа с ним, еще живым…

Без должной тренировки и от неумеренного любопытства я подпортил зрение в австралийском рейсе. В тропиках переход из уютного полумрака каюты и коридоров на слепящий океанский простор слишком контрастен. Пришлось идти к врачу. В поликлинике, у двери окулиста, я и повстречался с Александром Андреевичем. Поэт выглядел больным и старым, но — старый солдат! — держался молодцом на людях.

— Вы-то сюда зачем? — спросил, поздоровавшись, щурясь лукаво.

Я пояснил, что за очками.

— В такие-то годы! — проокал он с шутливым укором.

— А вы, Александр Андреевич?

— Да вот, понимаешь, «мартышка к старости слаба глазами стала»…

— Что вы! — поддержал я веселый  б о л ь н и ч н ы й  разговор, когда со щемящим сердцем несешь розовые благоглупости. — Какая старость! И сказал же поэт: «Дед мой Прокопий был ростом мал. Мал да удал, да фамилию дал!»

Прокофьев вдруг остро уставился на меня, потом спросил осторожно:

— Вы это… что… специально выучили?

— Нет, Александр Андреевич, сразу как-то само запомнилось, — признался я легко и беспечно. Да так оно и было на самом деле.

Он молча покивал и дрогнувшим голосом вымолвил:

— Это самое трудное, самое важное… Всю жизнь мечтал писать такие стихи, чтоб сразу запоминались людям.

Из глаз его выкатились две крупные слезы и впитались в морщинистые щеки. Как дождевые капли в иссохшую землю.

Не предполагал я тогда, что вижу поэта в последний раз…

Контейнеровоз «Александр Прокофьев» стоял в сухом доке между водой и небом как памятник на пьедестале.

А Загороднев Валентин Иванович совсем не изменился! В русых волосах ни сединки; спокойные, молодые, как прежде, глаза. И, чувствуется во всем, по-прежнему скромен до застенчивости. Он и пароход свой, контейнеровоз новейшей конструкции, построенный и целиком укомплектованный отечественным оборудованием на херсонском заводе, показывал тактично и скромно. Но и не умаляя достоинств.

Да и сам теплоход, внутреннее обустройство его и внешние формы, сконструирован и создан эстетически скромно, просто, рационально. Прямые линии надстройки, красивый обвод и — ничего лишнего. Ни привычного частокола мачт и стрел, ни уродующих профиль тамбучин — стальных сараев на палубе. Ничего, что крадет полезную площадь.

Контейнеры заполняют глубокие трюмы, ровными штабелями стоят на всей палубе.

— Сколько берете, Валентин Иванович?

— Пока вмещалось триста пятьдесят восемь.

— Пока! На «Коломну», помните, с трудом влезало тридцать шесть! А по дедвейту она всего лишь в полтора раза меньше «Александра Прокофьева».

— Да, примерно, — согласился Валентин Иванович. — Но это же контейнеровоз. Специализация.

Тут я и поинтересовался тайной этой недоговоренности — «пока». И вообще, не очень понятно, почему судно, вступившее в строй 21 марта 1975 года, в мае 1977-го уже стало на ремонт.

— Для реконструкции, — сказал обыденным голосом Загороднев. — Места много пропадало зря, теперь будем брать четыреста. И остойчивость улучшится.

— Неугомонный вы народ! — не сдержал я своих эмоций и тотчас почувствовал неловкость за это. — Ничем вам не угодишь.

Последнее, хотя и сказано было с потугой на юмор, Загороднев принял всерьез.

— Почему же, судно хорошее, не жалуемся пока…

Взгляды наши встретились, и мы разом засмеялись.

— Посмотрим пароход?

— С удовольствием!

В рулевой рубке автоматика, дистанционное управление главным двигателем. Капитану не нужно просить стармеха «не держать дизеля». Да и некого: на вахте у машины один человек. Но больше всего Загороднев радуется и гордится подруливающим устройством:

— Собственный буксир! За первый же год оправдал свою стоимость.

И штурманская, и навигационное оснащение — новейшие. И радиолокаторы самые совершенные — «Океан». Дальность порядка ста километров и главное преимущество перед «Доном» — на экране истинный курс. Смотришь, как в лобовой иллюминатор.

— Здорово! — опять не удержался я от восклицательного знака.

— Вообще да…

— Опять — «пока»?

Загороднев улыбнулся:

— Нет, другая забота. Штурманов расхолаживает, отвыкают на крыло выходить. В локаторе лучше видно, и ветер не дует…

— К этому идем, Валентин Иванович. Избавились от машинной вахты, следующий этап автоматизации — штурманы…

— Э, нет! — поспешно запротестовал капитан. — Судно — не луноход!

Да, о кораблях без экипажа на борту еще рановато загадывать. И навряд ли человечество откажется когда-нибудь от счастья мореходства, от рыцарского единоборства с грозной стихией. И пока будут ходить по морям и океанам корабли, на борту всегда будет капитан, судоводитель.

«Да отвратит судьба свой лик суровый от всех ведущих в море корабли!»

Да отвратит! Сегодня и всегда.

Алексей Ельянов

ТАКОЙ ХАРАКТЕР

Он так и сказал: «Не скрываю, я фанатик. И вообще, люблю фанатиков своего дела».

Слово «фанатик» он произносил с чувством. Мол, поймите правильно, я говорю о степени заинтересованности человека в своем деле. Не по мне вялые исполнители, у которых все лишь бы как-нибудь…

Горячая натура, живой ум обычно притягивают, ведут за собой, и очень скоро я попал под обаяние Игоря Николаевича Семенова.

Ему сорок четыре года, но выглядит он значительно моложе. Не пьет, не курит. У него атлетическая фигура, открытое, чисто выбритое лицо. Ясные, все подмечающие глаза. Волосы густые, с рыжиной, зачесаны назад и набок, как это было модно когда-то давно. В речи, в жестах сдержанная сила. Он ничего в себе не утаивает, не видит смысла таиться. Достоинства и недостатки — все при нем, все на виду, уж какой есть, таким и принимайте. Или — не принимайте…

Разговор шел в доме Игоря Николаевича, в его комнате с широким окном. Я расположился в кресле, пробегал глазами статью в журнале «Машиностроитель». Статья называлась «Летучий суппорт» и начиналась так:

«Новаторами Ижорского завода им. А. А. Жданова И. Н. Семеновым и В. Н. Яковлевым сконструирован летучий суппорт для расточных станков, обладающий рядом преимуществ перед другими конструкциями. С его помощью можно производить сверление и расточку отверстий, выточку канавок и углублений, расточку конических отверстий с различными углами конуса, фрезерование и другие работы…»

— Без этого суппорта теперь не может обойтись ни один расточник, — сказал Игорь Николаевич, и в голосе его не навязчиво, но явственно звучали гордость, радость, удовлетворение.

Хозяин дома сидел напротив меня на стуле, его плотная фигура внушительно возвышалась надо мной. В доме было светло, чисто, добротно — было здесь все, что обыкновенно для семьи с хорошим достатком. Жена тоже зарабатывает неплохо, она инженер на Ижорском заводе, специалист по покрытиям.

Игорь Николаевич подсунул мне какой-то иностранный журнал с цветной вкладкой. На ней был изображен гигантский станок, рядом с которым человек казался лилипутом.

— Это расточный, итальянец «Инноченти». Такой вот у меня… Толщина человеческого волоса шесть сотых миллиметра, а я могу снять сотку.

И вдруг взорвался:

— Собираемся купить новый станок в Германии. Опять пошлют какого-нибудь молоденького инженера. Снова наберет он всяких ненужных добавок к станку. Потом будут валяться… А все это стоит больших денег золотом. Если бы я поехал или мой напарник, привезли бы именно тот инструмент и те приспособления, какие действительно нужны нашему производству. Уж мы-то знаем… А там есть возможность выбрать кое-что, бывал.

Я подумал: не слишком ли резко прозвучало это — «какой-нибудь» инженер?! Игорь Семенов и сам почувствовал, что не прав, тут же постарался смягчить сказанное:

— Дело не в том, кто умнее или больше знает. Тому, кто сам стоит за станком, виднее.

Помолчал. Потом продолжил:

— Вообще-то, у меня неудобный характер — не могу быть вторым. И уж если за что ухвачусь — не выпущу… А когда спорю или на собраниях выступаю — горячусь, даже некоторые говорят: «Ну, ты и зол!» Да, я действительно чересчур «завожусь», если чувствую свою правоту, а меня не хотят понять. Обидно. Столько времени уходит на пустые споры, на доказательства, когда надо взяться и делать для пользы всех.

Самой большой мечтой Семенова было — создать унифицированный набор инструментов, которыми можно было бы пользоваться, работая на иностранных и отечественных станках, близких друг другу по классу, чтобы не требовалось каждый раз заново конструировать и изготавливать эти инструменты и чтобы они были надежными и удобными и любой из них обеспечивал бы многие операции. И чтобы технологи имели каталоги унифицированного инструмента, набор чертежей, необходимых для его изготовления.

Идею унифицированного набора инструментов принимали поначалу без воодушевления.

Семенов обратился в газету. Заметку его «Станок стоит голым» напечатали. Разгорелись споры. Он написал еще и еще. Споры приобретали все больший накал, но дело, в общем-то, с места не сдвинулось.

— Прислушивались ко мне, конечно. Соглашались с тем, что идея, мол, правильная. Но всегда находились разного рода объективные трудности, которые будто бы препятствовали ее осуществлению. И они были, конечно, эти трудности. Задумал я это давно, еще когда после армии начал работать во втором экскаваторном цехе на «Драконе». Лет двадцать назад.

— На чем, на чем? — удивился я.

— Да это мы в шутку так звали с напарником свой старый расточный станок, — улыбнулся Игорь Николаевич. — Это моя первая любовь…

Игорь Николаевич тряхнул головой, потом пригладил волосы ладошкой, недолго подумал.

— Мне нравится искать что-то новое. Но вообще-то думаю, что я токарь как бы от рождения. Я чувствую станок, понимаю его. Вот одному дан талант петь, другому землю пахать, а мне — токарить. Хоть, конечно, я когда-то думал, что море — моя стихия. А потом, в армии, решил, что я прирожденный танкист.

Чтобы лучше, точнее понять, что откуда бралось, я попросил Игоря Николаевича рассказать о себе поподробнее, по порядку.

Родился он в Ленинграде. Рос «хиляком». Мальчишки во дворе дразнили: «Рыжий, рыжий, конопатый, убил бабушку лопатой». Он злился, дрался с обидчиками, но силенок было маловато. И чтобы отстоять себя, занялся спортом. Бегал, прыгал. Где-то нашел метровый кусок рельса — вместо штанги. На мусорной свалке отыскалась и двухпудовая гиря с обломанной ручкой. В шестнадцать лет поднимал ее до двадцати раз.

— Тут уж и обидчиков своих наказывал жестоко…

Потом в маленьком городке, где служил отец, сел на ял, был загребным. А загребному характер нужен — даже когда весла вываливаются из рук, греби, чтобы товарищи видели: ты еще держишься, ты еще можешь…

И, конечно же, мечтал о море. Но в армии стал танкистом. «В школе сержантов мне так давали прикурить, что лучшей школы в жизни не придумаешь».

Получил он звание командира плавающего танка, а хотел быть просто водителем этой многотонной громады. Просился, но не переводили. Убеждали: ты, мол, прирожденный командир. И на полигоне, на стрельбищах Игоря Николаевича действительно заметно отличали находчивость, смелость, воля, да и стрелял он отлично.

Помог случай. Часть подняли по тревоге, а механик-водитель заболел, простудился. Надо было подменить.

Марш-бросок оказался продолжительным, трудным — по грязюке, по валунам, через болота и речки. К месту назначения танк пришел без единого повреждения.

Игорю Семенову дали права водителя третьего класса, а перед концом службы присвоили звание «Мастер вождения танка». До этого подобное звание давали только сверхсрочникам.

Однажды приехал в часть двоюродный брат Игоря, танкист, преподаватель военной академии. Он увидел заработанный Семеновым красный вымпел; недоверчиво похмыкав, сказал: «Посмотрим, посмотрим, какой ты лучший механик». И залез под танк, все осмотрел, ощупал. Выбирается, разводит руками: «Ну, молодец, не подкопаешься». Игорь знал, что так будет. Он с экипажем обихаживал танк с такой любовью, что машина блестела у них, точно елочная игрушка, — хоть шелковой тесемочкой перевязывай для подарка. И все это не на показуху, а от души.

— Получается вроде бы некоторое противоречие… мечты о море, потом танк… И все же я действительно чувствую себя прирожденным токарем-расточником.

К расточному станку Игорь Николаевич впервые подошел, как он уже и говорил, во втором цехе, где делали детали для экскаваторов. Станок понравился размахом, мощью — тот самый «Дракон».

Учил его Николай Смирнов. И тут проявились природные способности, помогла, конечно, и армейская школа. Подручным работал всего пять месяцев.

Пришли два новых станка из Чехословакии. Начальник цеха на общем собрании спросил: «Кто возьмется осваивать? Дело ответственное, сложное. На первых порах могут и заработки быть поменьше обычного… Ну, кто решится? Поднимите руку…»

Все выжидали чего-то, мялись. Кое-кто скромничал, а кто-то осторожничал. Игорь Николаевич понял, что это поворотный момент в его жизни — начало самостоятельности. Да вот захотят ли доверить ему, все же — новичок.

Зарплата? Не деньги были важны. Рука не поднималась еще и потому, что могли подумать: «Из молодых, да ранний, выскочка…» И все-таки решился, вызвался.

И поверили, доверили. Сразу же поручили очень сложную работу (станок обязывал). С заданием справился на «отлично». Да так и пошло потом: что посложнее — к Семенову.

— А мне только того и нужно было, интересно же решать задачки позаковыристее.

Вскоре ему предложили перевестись в другой цех. Игорь Николаевич расстроился. Подумал, что решили отделаться за «несносный» характер. Но оказалось, переводят его по необходимости — на усиление очного из самых главных участков завода. Дали еще более совершенный станок, итальянца «Инноченти» — он был единственный в своем роде на весь завод. Самый крупный, с программным управлением.

— Станок красивый, умный, удивительный станок, а вот нужного инструмента и оснастки недоставало… Когда я перебирался из второго цеха, поверите ли, инструментом своим нагрузил целый контейнер. Увозил его не потому, что я жадный, а просто невозможно без него. Если бы попытаться вывести формулу успеха станочника, то можно сказать так: мастерство плюс инструмент. Делать его сплошь и рядом приходится самому. Почему соответствующие службы не справляются со своей задачей в нужном объеме? — снова возвращается Игорь Николаевич к рассказу о том, как создавался набор унифицированного инструмента. — Тут, знаете ли, сразу не поймешь, кто виноват, в чем дело. Все «за», все понимают что к чему, хотят лучшего, передового, а дело стоит. Казалось бы, чего проще, работай по известной цепочке: идея — проект — исполнение. Причем оперативно, чтобы даже сама мысль морально не устарела. На деле, пока идея дойдет, дотащится до воплощения в металл, нередко пролетит столько времени, что в инструменте и надобность отпадет. Есть специалисты, которые, чтобы не потерять престижа, будут твердить свое: мол, наш инструмент хороший, надо уметь им пользоваться… Если бы вы только знали, сколько валяется у нас на складах да по углам всякого старья.

Игорь Николаевич достает из письменного стола стопочку уже пожелтевших газетных вырезок, протягивает их мне.

— Посмотрите пока, а я пойду приготовлю чай.

Вот фотография Игоря Семенова. Он в берете, в спецовке возле своего станка. Рассказывается о его работе. Вот он на первой полосе газеты «Ижорец» — положил на деталь сильные руки, сплел пальцы, улыбается. О нем говорится как о передовике производства. А вот он в строгом черном костюме, в белой рубашке с галстуком — член Ленинградского обкома КПСС, выступает перед молодыми рабочими.

«Я бы покривил душой, сказав, что вхождение молодых в рабочий коллектив проходит гладко. Особенно на первых порах они нуждаются в нашей поддержке… Но сколько ты ни возись с человеком, толку не будет, если у него нет психологической устойчивости, я бы сказал, предрасположенности к профессии станочника и, конечно, физической выносливости.

Заводское профтехучилище передает нам нередко «сырых», плохо обученных воспитанников. Это объясняется, на мой взгляд, серьезными просчетами в комплектовании училищ, в профориентации школьников…»

Это из статьи Игоря Николаевича. У него много учеников, они работают в разных цехах. Он готовит их с тщательностью, творческим азартом и честолюбием. Не страшится, не завидует, если ученик пойдет дальше учителя. Выбирает их с пристрастием. Особое предпочтение отдает пришедшим на завод после армии, «как сам когда-то»: и возраст подходящий, и силы поднакопилось, и характер устоялся, и разума побольше — созрела определенность в понимании своего жизненного предназначения. Колеблющийся, трусливый или недогадливый настоящим расточником не станет, не вытянуть. А уж тот, кто решился, делается другом наставника. И поэтому ему важно знать, где и как живет новичок, в каких условиях, с кем водит дружбу, что читает, что является у него «козырем, коньком», а что проигрышем, слабостью…

Еще статья из «Правды». С гордостью пишет Семенов:

«Моя революция — это прежде всего мой завод.

Здесь в годы первой пятилетки дед и отец делали первый в стране блюминг, с заводом связали свою жизнь и мать, и братья. Отсюда по комсомольскому призыву отец уходил в авиацию, а дед в буквальном смысле до последнего дыхания работал на формовке. В том числе и в годы блокады, когда гитлеровцы обстреливали Ижорский прямой наводкой.

Сейчас, конечно, завод не узнать. Дело не только в том, что за последние десять лет он вырос почти вдвое. Это совершенно новое предприятие, которое опять рождается заново. И потом — продукция-то совсем другая: мощность выпускаемого энергетического оборудования в настоящее время должна возрасти почти в пять раз.

Что же значит это для меня, рабочего? Новый чертеж, новая технология, новая оснастка, новые приемы труда… Требования к точности, качеству исполнения неизмеримо повышаются… Надо постоянно учиться и переучиваться, думать, искать. Попробуй остановись — сразу отстанешь…»

Статей много. Представление о них дают уже сами заголовки: «Недостатки приносят огорчения», «Обеспечить выполнение коллективного договора», «Трудности, которых могло и не быть», «Откликнулись и забыли», «Непробиваемое равнодушие», «Чем работать станочнику?» и т. д.

Когда Семенов комментирует свои выступления в газетах, в речи его то и дело звучит словечко, похожее на удар кувалдой: «пробил». Вот что конкретно удалось «пробить» Семенову. Сначала придумать, а затем — пробить…

Три года он «пробивал» универсальный кантователь. Бригада пользуется им уже пять лет. «Пробил» кулачковую крестовину, с помощью которой удобно поворачивать в нужное положение тяжелые детали, специальные домкраты для установки деталей на угольники в вертикальном положении. И, наконец, универсальный суппорт… Целый комплекс оснастки. Так идея постепенно начинала обретать реальность.

…Поспел чай. Пили его из тонких фарфоровых чашек с русским орнаментом — белое с красным, петушки-узоры… Такой сервиз когда-то давно купили и мы с женой, когда были молодоженами. С Игорем Семеновым мы одногодки, и многое у нас могло быть похожим. Дети военного времени. Знаем, что такое быть голодным каждый день и что такое ходить в рванье или в обносках, залатанных чем попало. И что такое учиться по учебнику, который один на весь класс.

Заводская наша судьба тоже долго шла параллельно. С небольшой разницей: он попал на производство, миновав ремесленное училище, а я слесарем-сборщиком точных морских приборов стал, пройдя после детского дома особую «академию» — РУ-63, теперь ПТУ-10.

Я любил свою профессию, но вот таланта или особых способностей, какими обладает Игорь Николаевич, у меня оказалось маловато. Не могу похвастаться, что начало самостоятельной заводской жизни у меня было таким же удачным, как у него. Учился я хорошо, по окончании училища мне присвоили повышенный, не четвертый, как всем, а пятый разряд.

На заводе меня сразу же определили в экспериментальный цех, дали ответственное дело. Первую свою работу я постыдно запорол. Наверно, уж слишком был самонадеян, спешил подтвердить свой высокий разряд, который мне, в общем-то, дан был «на вырост». Подвели меня, как теперь понимаю, не только молодость, неопытность, я не справился с заданием еще и потому, что не мог подобрать необходимый инструмент. То одного не было, то другого, а что имелось в наличии, оказалось посредственного качества: сверла, метчики, приспособления и прочее. У старых рабочих, у которых в тумбочках под замками было все свое, попросить постеснялся, — вот и пришлось мне пережить горькое поражение.

Но, как говорится, за одного битого двух небитых дают… Постепенно я выправился, помогли товарищи по цеху, особенно самый молодой из них, Володя Павлов, отслуживший четыре года на флоте. Он взял меня «под свое крыло», мы стали друзьями, мне очень нужны были тогда его крепкий бойцовский характер, вдумчивая неторопливость в деле — он любил работать основательно, на совесть, со всякими оригинальными придумками. Мой первый заводской наставник чем-то очень был схож с Игорем Семеновым. По его совету я даже пошел потом учиться в индустриально-педагогический техникум, стал мастером производственного обучения.

И в этом у нас совпадение с Игорем Николаевичем. Только своих учеников он воспитывал и воспитывает прямо в цехе, а я обучал слесарному делу школьников и учащихся в мастерских ПТУ.

Десять лет я не расставался со своей технической профессией. И теперь, когда стал литератором, чаще всего пишу о людях труда, о становлении личности, о талантах, которые раскрываются в полной мере в борьбе, в конкретных делах. Я знаю производство, и это мне помогает.

А вот Игорю Николаевичу в его деле, в создании оснастки и каталога инструментов помогли его явные журналистские способности, его любовь к черчению и рисованию. Он еще в школе открыл в себе эти особые качества.

Я искал и ищу нечто схожее в наших судьбах, и не только для того, чтобы установить какую-то взаимосвязь, я ищу и нахожу желанное мне взаимопонимание.

Поскольку все нам давалось с напряжением — как-то по-особенному ценились нами образование и полученная специальность, первый заработок и первый костюм. Мы многого хотели, о многом мечтали. Теперь вот пришло время подбивать некоторые итоги. У Игоря Семенова они такие, что им можно позавидовать, хоть он еще, конечно же, в поиске, не склонен довольствоваться достигнутым. Я тоже далек от мысли, что все сделано, как надо, как хотелось бы. Но ведь сорок три года — это еще расцвет сил, самая пора для зрелого осуществления задуманного.

Общее у нас с Игорем Семеновым и то, что мы прошли, как и многие наши сверстники, сложную школу «коммуналок» и общежития и мечтали о своем крепком доме. Теперь он есть у нас. Дом — это семья.

Он встретил свою будущую жену сразу после армии, увидел ее на волейбольной площадке, поиграли и… сошлись характерами. Свадьба состоялась вскоре после встречи. А я отправился на мотоцикле по всем республикам Советского Союза и нашел свою суженую в Перми, в доме военного друга одного из моих попутчиков. Тоже, как только увиделись, сразу порешили жениться. Бывает ведь такое счастливое совпадение симпатии, взглядов, предощущение: твой человек, нашел, что искал, вот и все…

Теперь у него сын и у меня сын. Только мой на два года помоложе.

— А кто в доме голова? — спросил я.

— Да как сказать… — улыбнулся Игорь Николаевич. — По пословице… Голова я, а она шея…

— Вот и у меня так же.

Попили мы чайку покрепче, вернулись к деловому разговору. Оказалось, что Игорь Николаевич на своем станке обрабатывал почти все детали, всю «начинку» для самого мощного в нашей стране атомного реактора — «миллионника».

— Да вы приходите к нам в цех, — предложил Игорь Николаевич.

— А не помешаю?

— Сейчас у меня время неторопливое. Станок настроен, деталь длинная, стружка снимается по чуть-чуть, осторожно, так что приезжайте как-нибудь прямо с утра…

Мы не смогли встретиться в ближайшее время, так уж получилось. Прежде мне захотелось поближе познакомиться с атомным машиностроением в объединении «Ижорский завод». Составить для себя общую картину.

«Все пришлось начинать с проектных чертежей, все самим, от большого до малого, вплоть до крепежных болтов… В производстве одно с другим связано тесно. Надо было строить новые мартеновские печи, отрабатывать новую технологию, увеличивать мощность подъемно-транспортных средств. Многое пришлось реконструировать, улучшать, при этом не останавливая производства. И людей надо было подбирать — новые бригады, лучших из лучших», — рассказывал мне главный инженер объединения Юрий Васильевич Соболев.

В светлом кабинете с полированной мебелью медленно раскачивался маятник старинных часов, отсчитывающих горячие, плотные минуты рабочего дня. Черный телефон над белыми рояльными клавишами селектора часто и настойчиво звенел, взрывая недолгую тишину, требовал. Диалоги были то на полусловах, то на полуфразах — усталыми, сердитыми, мягкими, властными. Глубокие, умные, с прищуром глаза Юрия Васильевича сердились, просили, настаивали…

«Миллионник» предъявил особые требования, подверг исключительным испытаниям всех. На заводе я встретился с лауреатом Ленинской премии Олегом Федоровичем Данилевским, седым, высоким, плотным мужчиной, весь облик которого, манеры и речь выдавали в нем интеллигента старого закала. Он — один из ведущих металлургов завода.

Все начиналось еще в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году. К металлу предъявлялись требования, которые порой противоречили друг другу. Пластичность и коррозионная стойкость… Производство реакторов потребовало крупных слитков, а значит, неизбежно повышалась химическая неоднородность металла. Приходилось браковать полновесные огромные слитки. «Это было непривычно для специалистов, но мы неуклонно шли к цели. Мы, создатели стали, быть может, как никто должны жить будущим. И творческое содружество ученых с практиками дало свои результаты», — сказал мне Олег Федорович.

«Все начинается с металла», — услышал я как-то от сталеваров. И подумал: «Так и есть. Мы никуда не ушли бы от каменных скребков и топоров, не окажись в глубинах времени какого-то гениального умельца, выплавившего на костре первый металл».

Превращения стали завораживают. Тихое колдовство в электровакуумных печах, где только с помощью приборов и перископа можно наблюдать за ходом плавки. Адское гудение в утробах мартенов, шипение, искры — разливка расплавленной стали или ковка после нагревательных печей. Выкатывается раскаленный слиток, транспортируется к прессу, сила давления которого — двенадцать тысяч тонн. Слиток с легкостью сплющивается до нужных размеров, с точностью до нескольких миллиметров — ювелирная работа. В другом цехе молот с размаху бьет о жаркую сталь цвета соломы, отваливаются алые шматы окалины, поковка замеряется кронциркулем, — длинные его усы-клешни можно распахнуть на два метра.

Прокатка листового металла, вальцовка толстой обечайки (название-то какое певучее), обработка сепаратора пара, точные расточные работы на гигантских станках — все это тоже операции, которые поражают воображение.

На завод, в тот день, когда я снова встретился с Семеновым, поехал рано утром, в час «пик». Едва-едва протиснулся в троллейбус, не пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Потом отправился в таком же переполненном поезде от Московского вокзала до Колпина. А Игорь Николаевич, наверно, в это время шел пешком от дома до проходной. Прогулка перед работой взбадривает, настраивает. Знакомые люди обгоняют или идут навстречу, городок с утра особенно оживлен, и кажется, что всех уже где-то видел, знакомые одежды, лица: «Привет! Здорово! С добрым утром!»

А мне еще ехать и ехать в электричке. Вагон так забит, что стоять приходится в тамбуре. Курю вместе с другими, хоть и не положено, думаю, вспоминаю нашу встречу с Игорем Семеновым, прочитанное мною об Ижорском заводе, где создавались и первый советский блюминг, и производились корпуса знаменитых танков, и мощные скальные экскаваторы, и сложное оснащение для химической промышленности, где началось производство оборудования для атомных электростанций. В одном коротком очерке не расскажешь обо всем и обо всех, как хотелось бы.

За окнами уже началась территория Ижорского завода, огромная, протяженностью в целую остановку электрички. В открытом поле рядом с черными, прокоптелыми зданиями и трубами — высокие остовы будущих цехов, могучие шеи кранов, царство металла, кирпича, бетонных плит.

Хорошо бы увидеть эти новые заводские сооружения светлыми, радующими глаз. Деловой пейзаж, увы, уныл, однообразен. А ведь целесообразность и красота должны быть неразделимы. Нет фантазии или она слишком дорого стоит? Или спешим?

В Колпине из электрички вышли почти все пассажиры, заполнили тропы и дорожки, ведущие к автобусным остановкам. Автобусы подходят часто, один за другим, приседая, впускают в двери людей и медленно везут по проспектам и улицам вдоль рядов тополей, по берегу просторного разлива, мимо мемориала павшим защитникам города в годы Великой Отечественной войны — к заводским проходным.

В общем потоке прошел через вертушки и оказался на площади с тихими тополями. Остановился на спине высокой плотины, перегораживающей реку Ижору. Она кипела, пенилась за перилами моста. Густая, темная вода с шумом и брызгами падала и мчала по камням и, успокоившись, скрывалась за заводскими строениями.

А справа, на высоком берегу, под кронами тополей, на постаменте — маленький, забавно неуклюжий, но всем знакомый броневик, собрат того, который в апреле семнадцатого стал трибуной для Ленина. Дни Октября невозможно представить без этих ижорских броневиков, как и без ижорских красногвардейцев.

Много воды утекло с тех пор. Ни на минуту не обрывалось биение стального сердца, дыхание гигантского завода. Тысячи людей в едином слаженном ритме поднимали, развивали, ковали мощь и славу советской индустрии.

Над водопадом через плотину шли рабочие. Так идут они смена за сменой всегда. В семь часов десять минут — утренняя смена. В пятнадцать тридцать — дневная. А в двадцать три часа шагают люди на свою труднейшую ночную вахту. Лица, лица… Глаза, походки — у каждого что-то общее и свое…

Игоря Николаевича я увидел в цехе, в котором, кажется, мог бы поместиться Исаакий. Передо мной поднялись ряды станков-гигантов, и среди них его станок.

А сам он в синей, ладно пригнанной спецодежде — чисто выбрит, свеж и бодр, как обычно. Жесты его размеренны, не суетливы. И словно бы копируя своего хозяина, станок работал плавно, ходко и в то же время неспешно.

В сущности, все просто: деталь или инструмент должны продвигаться по горизонтали или вертикали таким образом, чтобы снять лишний металл в нужном месте. Но в этой простоте много сложностей. Надо умело выбрать режим резания, скорость и порядок обработки, нужно так заточить инструмент, чтобы все операции были произведены без малейших отклонений от заданных размеров.

Хорошо отлаженный станок делал свое дело, а мы с Игорем Николаевичем разговаривали, стоя между аккуратными шкафчиками с инструментами и огромной планшайбой.

Как-то ему нужно было нарезать резьбу в одной из деталей «миллионника». Это был еще опытный образец. Металл непривычный, трудный для механической обработки. Дело подходило к концу, и вдруг — задиры, едва заметные полосы на поверхности резьбы. Брак. Стал выяснять, в чем дело. Оказалось, инструмент подвел, «приварило» в одном месте. Образовалось пятнышко — и пошло, поехало.

— А наш брак дорого стоит. Все, что мы делаем, — уникально. К начальнику цеха министр, бывает, звонит, интересуется, переживает, как там дела идут… И вдруг — брак! Представляете, от этого крошечного пятнышка. А фактически — от плохого инструмента. Я часто говорил на собраниях и так, и в нашей газете писал, что успех дела — на острие резца.

Игорь Николаевич подвел меня к пяти шкафчикам серого цвета.

— Вот здесь лежат мои богатства. Это и есть те шкафчики, о которых я говорил, что в контейнере перевез из второго цеха. Но инструмент в них уже другой. Принципиально иной…

Он стал открывать железные дверцы одну за другой — инструмент располагался на полках в идеальном порядке, хозяин показывал его, как драгоценности.

Потом мы подошли к стальному кругу с множеством отверстий — просторной планшайбе.

— А вот здесь стояли мои экзаменаторы, когда я показывал новый инструмент из унифицированного набора.

Выше уже говорилось, что выступления Семенова в газете практически оставались без последствий. Игорь Николаевич возмущался, гневался, говорил о равнодушии, но потом вдруг начал понимать, что идея его, как всякая новаторская идея, не из тех, которую можно выполнить в порядке исполнения служебных обязанностей, — нужно проникнуться ею, воодушевиться. Так может быть, ему самому прежде всего и надо браться за дело? Не ждать, пока другие пройдут путь, частично уже пройденный им, Семеновым? Как раз в то время сменщиком его на «Инноченти» стал Александр Черемонцев.

— Я сразу увидел — золотая голова. Он на пять лет старше меня, у него среднетехническое образование.

А потом, по работе же, Игорь Николаевич познакомился с Анатолием Жевнеровым из отдела главного технолога. Оказалось, думали одинаково. Семенов предложил ему объединиться в одну группу с ним и Черемонцевым. Жевнеров согласился, но его не отпускали, — нужен был в своем цехе. Ласунов Слав Васильевич, парторг отдела главного технолога завода, сказал: «Вы что, хотите спорить сразу с тремя сотнями специалистов?.. Они не берутся, а вы беретесь. Не пожалей, смотри».

Семенов пошел в партком, к секретарю, тогда им был Шутков Геннадий Алексеевич. Он человек с широким кругозором, думающий. Поддержал. «Эта поддержка была самой главной, самой дорогой, без нее вообще вряд ли бы что получилось», — признался Игорь Николаевич. Создали группу в три человека. У Черемонцева и Семенова заработки, конечно, понизились, — надо было работать и конструировать. Но они знали, на что идут.

Начальник цеха выделил отдельную комнату. Предоставили и кульман, чтобы чертить. Чертежи прямо тепленькими отдавали начальнику инструментального цеха, а тот пересылал их к инструментальщикам. И сразу же договаривались, какой металл будет использован. Потом все шло к термистам. После термической обработки Семенов брал новый инструмент на плечо и нес на пробу, на какой-нибудь из станков. То, что выдерживало экзамен, заносилось в каталог. Нельзя было допустить осечки, засмеяли бы. Семенову не раз тогда вспоминалось, как он был загребным — весло из рук вываливается, а тяни, вытягивай — тяжело, а надо…

Полтора года прошло, пока создавали набор. Игорь Николаевич диктовал Жевнерову и Черемонцеву условия, словно бы выдавал проектное задание: мол, вот такая оправка нужна, попробуйте… Они ее «сочиняли», потом вычерчивали. Работали допоздна. Порой и во сне видели свой инструмент.

Через трудности к ясности шли, к унификации. Хвостовики, та часть, которой инструмент крепится в шпинделе станка, раньше были разных размеров, что создавало особые неудобства, а Семенов с товарищами сделал их едиными, с одинаковым конусом. Заботились и о том, чтобы инструмент был приглядным. Как известно, плохая лопата руки трет. Красивый инструмент создает настроение. Рабочий всю жизнь один на один с ним да со станком. Вообще, все имеет значение. Даже вот такая вроде бы мелочь: Семенов сосчитал, что до кладовой шестьсот шагов, попробуй-ка, находись за всем… А инструмент бывает тяжелый. От десяти до четырехсот килограммов. Наломаешься, как бы техника ни помогала привозить да устанавливать. Теперь весь набор инструмента под рукой. В шкафу, у станка.

И вот пришел день экзамена. Получил Игорь Николаевич первый комплект нового инструмента. Вызвал всех, кто участвовал так или иначе в его создании, чтобы все показать не на чертежах, а наглядно. Пришли Г. А. Шутков, тогдашний секретарь парткома, начальник конструкторского отдела С. П. Журжин. Был и Ф. М. Федоров — главный технолог по энергомашу. Сгрудились на планшайбе.

— Поставил я на «Инноченти» сначала старый набор инструмента, поработал. Потом все переменил на новое — заулыбались. Тут уж двух мнений быть не могло. Инструмент наш и выглядит по-особому, и все сделано технологически грамотно. А потом я показал гору оправок, которые делали раньше. Больше не надо было убеждать ни в чем. Так вот и взяли наши инструменты во все цеха на вооружение, запустили перечень по всем инструментальным участкам. В новых цехах только этими чертежами и пользуются. Теперь жду, когда размножат.

Улучив момент, Игорь Николаевич повел меня в сборочный и сварочный цеха. И я увидел «миллионник». Триста тонн металла лежали передо мной. Металла исключительного, какого никогда раньше не выплавляли люди, не умели выплавлять. Лучшие сварщики завода работали над этим металлическим уникумом, формой напоминающим аэростат. Лучшие рабочие вальцевали, вырезали, высверливали, а вернее — по заводской терминологии — «трепанировали» в его теле бесчисленные отверстия. Они зияли со всех сторон, светились глубоким ровным светом, какой бывает только при высокой чистоте и точности обработки. Сварные швы зачищались специальными корундовыми дисками, хотя вся эта редкостная металлоконструкция предназначалась для работы глубоко под землей, в специальной шахте и никто никогда ее не сможет увидеть.

В бетатронной камере рентгенологи тщательно просветили, прощупали металлическую громадину, удостоверились в полной годности… Ведь даже крошечный внутренний изъян, трещинка, пузырек могут в один миг разрушить все триста тонн первосортной, особой, дорогостоящей стали, воплощенной в атомный реактор. А передо мной был именно он — мощный котел «миллионника».

Миллион киловатт! Такого оборудования у нас в стране еще не получал мирный атом. Крошечный, невидимый, почти что нереальный, и только здесь можно было поверить, увидеть, что он существует, можно даже представить, какова его мощь.

А творцы «атомных одежд» были в обыкновенных рабочих спецовках, куртках, фуфайках, — не новых, не ярких, засаленных, таких, что носят каждый день. Тех слесарей-сборщиков, которые надевают белые халаты, мне увидеть не довелось. Их спрятали ото всех и ото всего в особом помещении потому, что там, где они священнодействуют, воздух должен быть стерильно чистым — ни пылинки, ни волоска.

Невдалеке от атомного котла собирались для него внутренности, начинка. Поразительно, что вся система, в которой размещаются, ползут урановые стержни, напоминает многотрубный торжественный и прекрасный орга́н. Правда, направляющие урановых стержней были длиннее и тоньше серебряных труб органа. Здесь нельзя допустить малейшего нарушения размеров, малейшего отступления от высокого класса точности и чистоты обработки. Нужны идеальная поверхность, идеальная чистота, безукоризненная центровка.

Вначале обработкой занимался Игорь Семенов. Потом бригада тридцатилетнего Павла Гавриленко сделала все, что могла. И еще сверх того… Даже то, что они еще не очень-то знали, умели, но должны были суметь во что бы то ни стало, чему обязаны были научиться по ходу работы. «Миллионник» — это ведь миллион проблем, и каждая потребовала от человека собраться, испытать свое мастерство и талант.

Почти весь день я провел на заводе с Игорем Николаевичем. После этой встречи так получилось, что расстались надолго. Я часто вспоминал, думал об Игоре Николаевиче, но встретиться еще раз мы смогли лишь совсем недавно. Я словно бы почувствовал что-то. Позвонил, услышал знакомый баритон с хрипотцой, и в тот же вечер был в Колпине, в знакомой квартире.

Дома были только отец и сын. Хозяйка уехала куда-то в санаторий, решила отдохнуть одна во время отпуска.

Игорь Николаевич посадил меня за стол и с радостной, немного заговорщицкой улыбкой сказал:

— Приехали в самую точку. Я как раз узнал, что альбом чертежей вышел в свет… Дело пошло. Это все пригодится не только нашему заводу. Вон уже из Тулы приезжали, с других предприятий, только давай…

Что-то детское появилось в лице Игоря Николаевича, торжественное, горделивое, будто он спрыгнул с крыши высокого сарая у всех мальчишек и девчонок на виду.

— Теперь и отдохнуть можно как следует. Пойду на своем катере.

— У вас, наверно, катер самодельный, тоже со всякими придумками.

— Да нет, был у меня катерок самодельный, много я с ним повозился. Теперь купил тримаран. Такого, пожалуй, нет по всей ленинградской округе. Большой, емкий, любая волна ему нипочем. Откидную колонку для мотора пришлось самому сочинить, хоть такие бывают иногда в продаже. Не знаю, что может быть лучше, чем прокатиться по нашим рекам, озерам, рыбку половить… Вот уж когда душа отдыхает от всех передряг. Такой отдых! А расслабиться очень бывает надо. Надо подготовиться к новым перегрузкам.

А может, лучше без перегрузок? Невозможно. Машина времени заведена так, что чем энергичнее раскручивается пружина, чем плотнее, напряженнее становится секунда, тем заметнее расширяются границы человеческих возможностей. Через напряжение, усталость — вперед, вглубь и к взлету…

В музее при заводе я долго вглядывался в старые фотографии, в лица ижорских рабочих еще тех времен. Из-под картузов и треухов чаще всего смотрели на меня какие-то напряженные, будто чем-то скованные, даже жесткие глаза. И еще в них было много печали, натруженной покорности, как будто люди притерпелись к бедам, к тяжелому однообразному делу, к монотонности жизни.

Потом, уже на заводе, я по-особому всматривался в лица и глаза моих современников. Куда как больше раскованности, оттенков мысли и сложной жизни чувств. Возросло чувство собственного достоинства. Человек делами своими преобразовал время — вот и его самого оно преобразовало.

В том, прошлом времени слишком много статичных лиц и глаз. Энергичнее, озареннее стали мы жить. В быстроте реакции, в разнообразии интересов, в подвижности, во всевозрастающих планах и мечтах, в творчестве — «максимализм юности», молодость жизни, самого времени. Подтверждение этому я видел и в глазах Игоря Семенова.

— Да уж, в отпуске вам расслабиться надо как следует и подзарядиться, ведь у вас, наверно, и общественных нагрузок предостаточно?

— Хватает…

Член партбюро цеха. Три года был членом Ленинградского обкома и одновременно членом Колпинского райкома партии. Пишет в газеты, выступает по телевидению, в школах, в ПТУ. А утром, как всегда, — на работу. Надо встать бодрым, энергичным. Дела сами идут навстречу, была бы охота справляться… Вот выпустили первый «миллионник» для Нововоронежской атомной, свалили сразу миллион проблем — все было в новинку, все заново. Теперь в работе новый реактор.

— Ученые все время придумывают что-нибудь новенькое, а нам надо быть готовыми выполнить их идеи, так что и не заскучаешь.

Доставая знакомые чашки для чая, Игорь Николаевич махнул рукой:

— Ничего, пока еще чувствую в себе возможности… Еще вот новые домкраты пробить надо. Опять требовать, сердиться… Что поделаешь, такой уж характер.

И круто свернул деловой разговор:

— Приезжайте ко мне, как только установится тепло. Сядем на катер да на Ладогу. Большое удовольствие…

Пока очерк готовился к печати, кое-что изменилось в жизни Семенова — теперь он работает в отделе по внедрению оснастки для станков с программным управлением.

Борис Никольский

ЛЕТЧИКИ

— Сейчас, уже скоро, — говорит подполковник Швырев, взглядывая на часы. — Скоро он будет здесь…

Сегодня Швырев руководит полетами на полигоне. Я сижу рядом с ним, на вышке, в застекленном небольшом помещении. Внизу перед нами раскинулся полигон — огромная заболоченная равнина, местами поросшая чахлым кустарником, густо изрытая большими и малыми воронками. Только что в небе над полигоном отыграла, померкла радуга, и теперь медленно наплывают сумерки, и мишени — фанерные самолеты, ракеты и танки — постепенно теряют свои четкие очертания, расплываются, сливаясь с землей.

Несколько минут назад прошла над полигоном, отбомбилась очередная пара МИГов, вздрогнули стекла от взрывов, медленно поднялась в воздух и осела бурая земля, и наступила тишина — передышка.

Скоро в небе должен появиться самолет командира полка. Я с нетерпением вглядываюсь туда, где должна возникнуть маленькая черная точка, и ловлю себя на том, что волнуюсь.

— Сейчас, сейчас, уже скоро, — повторяет Швырев, и мне кажется, он тоже слегка волнуется. — Увидите, как работает командир…

Хотим ли мы того или нет, думаем ли о том или не думаем, но в каждом из нас так или иначе повторяются, возрождаются вновь черты и свойства наших учителей, наставников, воспитателей, командиров. Может быть, в том как раз и кроется человеческое бессмертие, что от тех, кто когда-то учил и воспитывал тебя, протягивается невидимая нить через твою душу, через твое сердце еще дальше — к тем, кого сегодня учишь и воспитываешь ты сам. Вольно или невольно мы подражаем одним чертам характера своих наставников, манере поведения, общения с людьми, незаметно впитываем их в себя, отвергаем, отбрасываем другие. И, пожалуй, в армии эта человеческая взаимосвязь, взаимозависимость, эта непрерывность нитей, связующих одно поколение с другим, видится, ощущается особенно отчетливо.

На всю жизнь в душе, в судьбе летчика оставляет след первый инструктор — тот человек, кто впервые садится с тобой в кабину самолета, с кем впервые ты поднимаешься в воздух, с кем впервые дано тебе испытать чувство полета. Тот, чьего мнения ты ждешь с трепетом и тревогой, тот, кто скажет, выйдет из тебя летчик или нет.

Таким первым инструктором у Чесноченко был Анатолий Петрович Чепурной, человек педантичный и требовательный. В отличие от иных инструкторов, которые частенько были не прочь подыграть курсантам, изображая этаких «своих в доску» парней, он всегда оставался учителем, наставником в самом высоком смысле этого слова. Панибратство, оно обманчиво, в трудную минуту панибратство неизбежно оборачивается раздражением, излишней резкостью, грубостью. Чепурной не переносил панибратства. И он никогда не повышал голоса, даже в самых сложных обстоятельствах оставался ровным, спокойным. И вот любопытная, давно подмеченная закономерность: талантливые люди тянутся друг к другу, умеют находить друг друга уже тогда, когда, казалось бы, ничем особым еще не выделяются среди других. Вся тройка, что занималась в те уже далекие дни у Анатолия Петровича Чепурного, — и сам Чесноченко, и его друг еще со школьных лет Юра Колесников, и Славик Смирнов — все они стали отличными летчиками.

С Юрием Колесниковым у Чесноченко всю жизнь длится как бы негласное, никем не объявленное соревнование. Еще в школе, с четвертого класса учились они вместе и вместе потом ходили в аэроклуб, прыгали с парашютом, и вместе поступали в училище, и вместе начинали летать. Колесников — шаг вперед, и Чесноченко — шаг вперед, Чесноченко — шаг вперед, и Колесников не отстает. И так всю жизнь. Судьба давно уже развела их в разные края, но все же друг друга они из виду не теряют, да и встречаются порой — чаще всего, когда получают новые назначения. Радуются успехам друг друга, гордятся друг другом.

Взаимное влияние, желание не отстать от товарищей и, наконец, чувство локтя друга, с кем роднит тебя любовь к раз и навсегда выбранной профессии, — как много значит все это в том процессе, который мы называем формированием характера, становлением личности! Иначе говоря — атмосфера того микроколлектива, той ячейки, которая в годы учения заменяет курсанту и дом, и семью. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, — вот уж точно — нестареющая истина! А я бы еще добавил: скажи мне, кто твой учитель…

После училища они — Чесноченко и его первый инструктор — расстались надолго, не виделись много лет и вот встретились вдруг случайно в коридоре академии: Чесноченко уже заканчивал академию, а Чепурной приехал сюда на курсы по повышению квалификации. Поначалу не узнал Чесноченко своего бывшего инструктора. Промелькнуло мимо вроде бы знакомое лицо — он ли? нет? На всякий случай окликнул неуверенно: «Анатолий Петрович!» Человек обернулся. Он! Какой радостной была эта встреча! Будто бы снова вернулись те времена, когда курсант Чесноченко впервые поднимался в небо. Опять словно бы заново ощутил он, какую роль сыграл этот человек, его первый инструктор, в его жизни, в его летной судьбе…

…Службу свою лейтенант Константин Чесноченко начинал в полку, которым командовал полковник Суровикин Владимир Иванович. Летчик, прошедший войну, бесстрашный человек. У него не было высокого образования, даже среднюю школу он заканчивал, уже будучи заместителем командира полка — не постеснялся, не поленился сесть за школьную парту, когда того потребовали жизнь и — что скрывать — армейское начальство. Но настоящим его университетом была война. Он умел быть и требовательным, и суровым, и отзывчивым — одним словом, справедливым. Отчитает тебя сегодня за упущения, за ошибки, но приди завтра к нему со своей заботой, со своей личной бедой, и он сделает все, чтобы помочь тебе — делом или советом. Эту его черту Чесноченко стремится теперь перенять.

Суровикин был блестящим летчиком, его любили, ему подражали. Суровикин любил небо…

Таков был командир, у которого Чесноченко начинал свою службу. И хотя в то время их — лейтенанта и полковника, командира полка и рядового летчика — разделяла немалая дистанция, отблеск характера этого человека, его мужественной судьбы навсегда остался в судьбе, в характере самого Чесноченко. Не раз, принимая нелегкое решение, он спрашивал себя: «А как бы поступил на моем месте Суровикин?..» Спрашивал себя так, словно его первый командир еще оставался жив, еще был рядом.

Порой, когда мы говорим или пишем о военных людях, о тех, кто командует большими или малыми воинскими коллективами, мы главное внимание уделяем внешним результатам, видимым итогам их деятельности, и словно бы сбрасываем со счета, не замечаем той внутренней напряженной работы, тех сомнений — а так ли я поступаю, так ли делаю? — тех размышлений, поисков лучшего пути, без которых вряд ли возможно становление подлинного командира. И пожалуй, именно способность самокритично оценить свои действия — не дать, обладая немалой властью, своему характеру управлять собой, а самому уметь управлять своим характером в интересах дела, — неудовлетворенность достигнутым, умение прислушаться к голосу, к совету своих товарищей-коммунистов и есть один из признаков настоящей командирской зрелости.

В 1975 году Чесноченко принял полк. Полк был на хорошем счету. Не раз и не два самые сложные задания поручались его летчикам. И все же…

Да, есть у полка достижения, есть. Есть у полка слава, есть чем гордиться, ничего не скажешь. Но Чесноченко-то видел, понимал: стоило ли успокаивать себя и обольщаться той славой, которая сопровождала полк?.. Уметь видеть и, кстати говоря, х о т е т ь  видеть истинное, реальное, а не желаемое положение дел, трезво оценивать возможности полка — это, наверно, одно из наиболее важных качеств командира. Умение не распылять свою энергию, свою волю на мелочи, которых всегда много, на текучку, которая всегда готова засосать, затянуть, — а почувствовать, ухватить то главное, то единственное, на чем необходимо сосредоточить все силы.

Резко увеличить число летчиков первого класса, добиться, чтобы весь полк, в е с ь, отлично владел самой современной, совершенной техникой, — вот какую задачу поставил перед самим собой и перед полком Чесноченко.

Слов нет, в подготовке летчика первого класса немалую роль играют его личные способности, трудолюбие, требовательность к самому себе, умение и желание учиться, но это лишь одна сторона дела. Есть и другая. Чтобы летчик стал отличным мастером своего дела, надо дать ему возможность летать. Надо так спланировать весь ход летной подготовки личного состава, чтобы летчик мог налетать необходимое количество часов и в простых и в сложных метеоусловиях, и ночью и днем, чтобы среди летчиков не было «обиженных», на чью долю выпадает полетов меньше, чем это нужно. Одним словом, планирование — это целое искусство. И именно от того, насколько командир, его заместители, штаб владеют этим искусством, зависит в конечном счете успех дела.

Я сам видел, как, готовясь к полетам, и заместитель командира, и начальник штаба, и другие командиры не жалели своего времени, подолгу мудрили над расписанием полетов, ломали головы над тем, как наилучшим образом использовать часы, отведенные для летной подготовки. Как приходили порой советоваться к командиру, как спорили иной раз в поисках лучшего решения, как перекраивали «плановичку». Как то и дело шли в ход карандаши и резинка. Если говорить высоким слогом, то, наверно, это и есть творческая атмосфера, творческое отношение к своему делу. А если говорить проще, это была та черновая работа, которая скрыта обычно от постороннего взгляда, которую мы редко видим на страницах книг, посвященных летчикам, или на экранах кинотеатров, но без которой тем не менее попросту невозможна сегодня жизнь военных летчиков.

Как раз в те дни, когда работа была особенно напряженной, когда порой рев двигателей на аэродроме не затихал с раннего утра до поздней ночи, Чесноченко по-настоящему понял и оценил тех людей, кем ему выпало командовать. Поверил в свой полк. В самые трудные минуты он обращался к коммунистам, он рассчитывал на их помощь, на их поддержку — и не ошибся. Не было жалоб, не было недовольства, хотя иногда приходилось ох как нелегко! Командир верил в свой полк, и полк верил своему командиру.

В конце 1976 года полк получил вымпел министра обороны. Чесноченко был награжден орденом Красной Звезды — за успехи в боевой подготовке. За мужество. Он не ждал этой награды. Как-то приехал в Ленинград, а его поздравляют. «С чем?» — «Как с чем? С орденом! Гордись!»

И правда, получить в мирное время боевой орден — тут есть чем гордиться!

Но тогда, в торжественной обстановке принимая вымпел министра обороны, выслушивая поздравления и пожелания новых успехов, затянутый в парадный мундир, взволнованный и праздничный, Чесноченко не знал, не догадывался, что впереди его ждет еще одно серьезное — и уже совсем иное — испытание. Испытание успехом, испытание славой.

«И тут меня понесло… Почему-то я вообразил, что я самый умный, самый одаренный! Еще бы! В отличные полк вывел — шутка ли сказать! А кто вывел? Я, Чесноченко! — Он рассказывает теперь об этом с легкой усмешкой, словно бы с удивлением вглядываясь в себя тогдашнего. — Поверите ли: в президиум на каком-нибудь совещании не посадят, у меня уже на сердце свербит — как же это меня, такого выдающегося, забыли?! И обида, самая настоящая обида наваливается, не дает здраво мыслить. Грубее стал, нет-нет да и высокомерие — это я уже теперь вижу, понимаю — стало проскакивать: что мне остальные, если я сам все знаю! И плохо, вот что плохо — нашлись люди, которые поддакивали мне, поддерживали меня в этом моем самомнении. Все могу простить, но этого тогдашнего их подхалимства мерзопакостного простить не могу! Нет, я тем людям благодарен, кто мне глаза на себя самого раскрыл. Помню, однажды член Военного совета доклад делает, фамилий не называет, но я сижу, слушаю и думаю: да про меня же это! Про меня он говорит! Казалось, каждое слово, как пуля, летит в меня. Потом, уже в перерыве, подошел я к нему, спрашиваю: «Это вы про меня говорили, товарищ генерал?» А он посмеивается: «Да нет, отчего же про тебя…» Я словно со стороны тогда на себя взглянул. «Да кто же ты такой, — думаю, — Чесноченко, чтобы так возноситься? Из кого ты вышел? Что ты, граф или князь какой?.. Стал полк отличным, верно, но разве ты один этого добился? Не ты же это сделал, люди это сделали». Одним словом, хороший урок мне был. Иногда я даже радуюсь, что это случилось со мной и случилось, по сути дела, в самом начале моего командирского пути… Переломил я себя. Словно болезнь пошла на убыль, словно миновал кризис: такое было состояние. Легче на душе стало. Поначалу, честно говоря, я еще очень опасался: как в полку все это воспримут, ведь командир всегда на виду, не могли люди не заметить, что с командиром что-то происходит. Непросто это было. А тут еще погода нелетная, настроение муторное. И вот — запомнил я это число — двадцать первого марта метеорологи дали хороший прогноз: летаем! И такой вдруг подъем, такая радость: эх, и полетаем сегодня!

Опасения же мои оказались напрасными. И больше всего я людям благодарен: все они правильно поняли. И знаете, мне кажется, как переломил я себя, так вроде бы и атмосфера в полку лучше стала, исполнительность повысилась. Командир должен быть и честен и чист перед подчиненными — вот что, я думаю, главное, вот какой вывод я для себя сделал…»

Секундная стрелка бежит по кругу. Мы сидим молча, ждем.

Сейчас где-то там, за сотню с лишним километров от полигона, на аэродроме, самолет командира оторвался от взлетной полосы, круто пошел вверх. И все, кто сейчас есть на аэродроме, — и руководитель полетов, и офицеры боевого управления, склонившиеся над экраном радиолокатора, и летчики, свободные от полетов, и инженеры, и механики, готовившие самолет к взлету, — все мысленно следят за своим командиром. «Взлетел командир». Эти слова произносятся с невольной гордостью и уважением. Так каждый полет для командира превращается в экзамен. И он не может не выдержать его, не имеет права. Командир может быть жестче и добрее, может быть замкнутым или разговорчивым, веселым или суровым — это дело характера, но одним качеством он должен обладать непременно и обязательно: должен быть отличным летчиком.

Тикают часы, секундная стрелка бежит по кругу…

Из чего складывается работа военного летчика? Что главное в этой работе? Те часы, которые проводит он в воздухе, те секунды, которые решают судьбу воздушного поединка, те минуты, которые отводятся ему на поиск наземной цели?

Да, конечно. И все-таки полет — это лишь конечный результат, это лишь итог, кульминационный пункт той долгой, кропотливой, нелегкой работы, которая ведется на земле.

Предполетная подготовка, точное знание того, что ты должен будешь проделать в воздухе, когда останешься один в небе, и затем — разбор полетов, дотошный анализ допущенных ошибок, удач и неудач — вот те два слагаемых, без которых невозможно совершенствование профессионального мастерства летчиков.

…Случилось непредвиденное: летчики — они шли на двух спарках, учебно-боевых машинах, ведущий и ведомый, — отклонились от курса, не сумели сориентироваться, не вышли в назначенное время к цели. В конечном счете, не без труда они отыскали цель, но время было уже потеряно, в небе над полигоном самолеты появились с опозданием.

Я видел в этот момент Чесноченко: и негодование, и возмущенное изумление — да как же можно не справиться со столь простым заданием! — и разочарование — он-то надеялся на этих летчиков, в прежних полетах они зарекомендовали себя совсем неплохо, и жажда немедленного действия — все отражалось на загорелом, обветренном лице командира полка. Казалось, попадись эти лейтенанты сейчас ему под руку, им не поздоровится. Впрочем, тут же он остыл, отошел, негодование уступило место одной мысли, одной заботе: как лучше подготовиться к завтрашнему разбору полетов, как убедительнее, доказательнее, нагляднее продемонстрировать летчикам их ошибки. И главное — причины ошибок.

Так уж устроен современный боевой самолет, что ни одно действие пилота, ни одно слово, произнесенное им во время полета, ни один сбой в работе техники не остаются незафиксированными. Бесстрастные приборы объективного контроля, вычерчивая замысловатые кривые, расскажут внимательному опытному глазу и о том, на какой высоте шел самолет, и каковы были перегрузки, и какова скорость, и как работал двигатель, и когда, в какой момент нажал летчик кнопку сброса… Обо всем расскажут приборы, ничего не упустят. Только на одни вопрос они бессильны ответить: п о ч е м у  ошибся пилот, где, в чем кроется причина его промахов и просчетов. На этот вопрос должен ответить он — командир полка, человек, обладающий и бо́льшим опытом, и бо́льшими знаниями. Конечно, можно просто-напросто отчитать летчиков за грубую ошибку, сделать им внушение, наказать, в конце концов, но будет ли от этого толк? Не важнее ли воссоздать всю картину полета, п о к а з а т ь  им, где был допущен первый просчет, как мелкие, казалось бы, упущения внезапно превратились в серьезную неудачу.

Чесноченко тщательно готовился к разбору полета. Приказал начертить карту с двумя маршрутами: с одним — заданным, по которому, как казалось летчикам, они летели, и с другим — ошибочным, по которому в действительности шли их машины.

Он внимательно, не раз и не два прослушивал запись бортового магнитофона; слово за словом возникали все переговоры, которые вел инструктор с летчиком, летчик с руководителем полетов, ведомый с ведущим…

Он просматривал данные объективного контроля. Шаг за шагом восстанавливал все, что происходило тогда в воздухе. Зато уж, разбирая полет, командир полка мог говорить так, словно сам в тот день находился в кабине самолета.

Чесноченко не зря так готовился к этому разбору. Когда по очереди одного за другим поднимал он со своих мест летчиков, совершивших ошибку, когда вглядывался в их совсем еще юные, залитые румянцем стыда лица, одновременно он угадывал в их глазах и недоумение: как же это могло случиться именно с ними? Разве не выполняли они задании куда более сложных? Так что же произошло? А может быть, именно в этом — в легкой самоуверенности, в привычке к собственной удачливости, в пренебрежении к несложному, как им казалось, заданию и крылась первопричина неудачи?..

Жестко, сурово звучал голос командира полка:

— …Техника у нас отличная, верьте технике, но грамотно ее контролируйте… Вы действовали безграмотно… растерялись… забыли золотое правило: курс — время… Летчики не использовали правильно радиотехнические средства, словно забыли о них…

Указка его двигалась по карте, по вычерченному пунктиром маршруту:

— Здесь вы впервые отклонились от маршрута… Здесь уже потеряли ориентировку… Прошли поворотный пункт и продолжали, как ни в чем не бывало, нестись вперед… Вот только здесь, наконец, поняли, где находитесь… Что, разве не так? Нечего возразить?

Летчики молчали. Если вначале им еще казалось, что можно отыскать некие объективные причины своей неудачи, то теперь стало ясно: нет, таких причин нет. И Чесноченко видел, чувствовал, что они и сами тяжело переживают свою ошибку, казнят себя за нее…

И наконец — заключение, вывод:

— Штурману полка принять у летчиков зачет. К этим двум друзьям, — кивок в сторону провинившихся, — отнестись с особым пристрастием… — Чесноченко помолчал, оглядел класс, сидящих перед ним летчиков, губы его вдруг тронула улыбка. — А к остальным — с еще большим пристрастием. Потому что остальные сейчас сидят и наверняка думают: «Я-то, конечно, умней, со мной такого никогда бы не случилось…»

…Спустя несколько дней мне довелось увидеть, как те же летчики, что стояли тогда молча, опустив глаза, не зная, какими словами оправдаться перед командиром полка, да, те же летчики на тех же машинах вышли точно по курсу к цели. Если сказать честно, я в тот момент болел за них. Я снова мысленно видел перед собой их открытые, юные, залитые румянцем лица, и мне очень хотелось, чтобы на этот раз у них все было ладно.

И вот, серебристо сверкнув на солнце, два стремительных самолета с ревом пронеслись над полигоном, оставив за собой на земле черные хлопья разрывов. Бомбы были сброшены в цель…

В стороне, правее полигона, висит лиловая, лохматая туча. Она тяжела и неподвижна — ей словно бы лень стронуться с места. Обходя тучу, вдали, за полигоном, мирно поблескивает сигнальными огоньками гражданский рейсовый самолет. Отдаленный шум мотора едва доносится до нас. И снова — тишина.

Мы стоим с Чесноченко на песчаной отмели на берегу тихой, ласковой речки. Солнечные блики играют на воде рядом с неподвижными поплавками. Ветки кустов склонились к самой реке. Стрекоза трепещет в воздухе прозрачными крыльями. Вокруг тишина и покой, безлюдье.

Весел и беспечен Чесноченко. Смеется:

— Сейчас мы поймаем ба-а-альшую рыбу!

Но большая рыба что-то не ловится, только пескари и ерши отчаянно набрасываются на наживку. Впрочем, я подозреваю, что вовсе и не ради рыбы вытащил меня сюда в этот субботний день на часок-другой Чесноченко, вовсе не в надежде на богатый улов приехал сюда он сам. Здесь такая тишина, безлюдье, таким покоем веет от лугов, что начинаются за рекой, от перелесков, от этих песчаных отмелей, что невольно покой этот, чувство умиротворенности охватывают душу и легко и радостно становится на сердце, и усталости как не бывало…

Но сквозь это легкое и радостное чувство покоя, сквозь эту умиротворенность вдруг пробивается какое-то странное, тревожное ощущение: как будто все это уже было когда-то со мной — и эта ласковая речка, и песчаная отмель, и пескарь, сверкнувший в воздухе… Было… было…

И разом другой, давний солнечный день отчетливо встает в моей памяти. Мы, мальчишки, удим рыбу. Река Тетерев, что течет возле Житомира.

Потом я не раз пытался описать этот день. И каждый раз начинал с одной и той же фразы: «С утра мы с братом пошли удить рыбу». Думаю, мне важно было начать с этого как раз потому, что все происшедшее в этот день позднее, так резко не соответствовало этому мирному, простенькому началу: «Мы с братом пошли удить рыбу…» Я останавливался, спотыкался на этой фразе в бессилии передать ощущение несоответствия, контраста — ведь уже шла война, а мы еще не подозревали об этом. Уже ломалась надвое наша жизнь, наша судьба, судьба всей страны, всего мира, а мы еще мирно забрасывали удочки, не ведая ни о чем. Внезапно на горизонте медленно вспухли, поднялись и опали черные клубы — то ли земля, то ли дым, отдаленный звук взрывов донесся до нас, и мы, помню, принялись гадать — идут ли это учения или рвут землю рабочие, прокладывающие дорогу… Но тут какой-то новый, незнакомый, тревожно-тоскливый звук возник в воздухе: звук этот был похож на тяжкое и долгое мычание коровы или, точнее, целого стада коров — он шел откуда-то издалека, от города. Не знаю до сих пор, были это гудки, слившиеся воедино, или ревела сирена, оповещая о воздушной тревоге, но звук этот так и врезался на всю жизнь в мою душу, в мою память… Это было 22 июня 1941 года.

Речка… Солнечные блики на воде… Запах скошенной травы и прелых листьев… Покой, тишина. Мир.

Я медленно возвращаюсь через без малого сорок лет в год 1977-й…

И в этот самый момент далекий вой сирены докатывается до нас. Я вздрагиваю. Я все еще не могу привыкнуть к этому звуку, хотя уже знаю, что это только проверка сирены — она звучит здесь, над военным городком, над аэродромом, над окрестным лесом каждый день точно в назначенный час.

Чесноченко быстро взглядывает на часы. В выходной ли день, в праздник ли, куда бы ни отлучился, куда бы ни поехал он, командир полка, он должен оставаться на расстоянии звука сирены — чтобы этот тревожный сигнал в любой момент мог вернуть его в полк. Такова жизнь военного человека, такова его работа.

И вслушиваясь сейчас в уже угасающий, замирающий звук сирены, мы оба, как мне казалось, думали об одном и том же.

Нет, Чесноченко не помнит военных бомбежек, рева фашистских самолетов, эвакуации, хотя в самом раннем, еще беспамятном детстве он пережил все это. Он родился в 1942 году, если верить документам, родился в городе Прикумске, а на самом деле, вероятнее всего, где-то в степи, по которой брела его мать вместе с другими беженцами, уходя от наступавших фашистов. Война искалечила, разметала их семью. И послевоенную разруху, и голод, и холод — все это еще мальчишкой, ребенком, в полной мере испытал, хлебнул Костя Чесноченко. От голода, от недетских испытаний, выпавших на их долю, умерли старшие братья Чесноченко. Навсегда остался лежать в братской могиле в Чехословакии его отец, Константин Маркович, командир батальона. Всего полмесяца не дожил до Победы. Старую, пожелтевшую похоронку, которая пришла к ним в дом спустя много дней после того, как страна уже отсалютовала победителям, Чесноченко до сих пор бережно хранит среди самых дорогих реликвий, до сих пор мечтает побывать на могиле отца, которого он никогда не видел.

Правильно ли будет сказать, что Чесноченко не помнит войны?

Нет, помнит! Только это иная память — не слуховая, не зрительная, а более глубокая — память, вошедшая и плоть и кровь, в душу и сердце. Многое в своей жизни, в своей работе он меряет сегодня той — самой высокой — фронтовой меркой. Эту же черту я замечал и в характерах других офицеров, не видевших войну. Память сорок первого тяжкого года и память победного сорок пятого живет в них.

Эта память делает их сильнее. Она учит их мастерству и боевому товариществу. Она учит их быть настоящими защитниками своей Родины. Ведь для того и поднимаются они на своих грозных машинах в воздух, для того и живут и работают, чтобы никогда не повторился сорок первый, чтобы всегда было мирным небо над нашей страной…

Вот о чем думал я в тот солнечный день на берегу тихой речки, вслушиваясь в угасающий звук далекой сирены…

Лиловая туча медленно набухает, темнеет, становится грозной. Все быстрее набегают на землю сумерки, легкий туман тянется над полигоном от маленького озерка.

Увидит ли, сумеет ли угадать мишени в этом мареве командир? Найдет ли?..

Глубокая ночь.

Только что кончились полеты. Гаснут, остывают мощные прожекторы, освещавшие взлетную полосу. После грохота самолетов особенно мягкой, словно бы ощутимой не только на слух, но и на взгляд, на ощупь, кажется ночная тишина. Из леса, обступившего аэродром, тянет прохладой и сыростью. Только теперь чувствуешь, как спадает, медленно отпускает людей та напряженная сосредоточенность, которая неизбежно сопровождает любые полеты. Впрочем, во время полетов, когда, оставляя за собой огненный след, круто уходят вверх, в темноту боевые машины, когда заходят они потом на посадку, касаются бетонной полосы, бегут, причудливо светясь в луче прожектора, распуская за собой шлейф тормозного парашюта, это напряжение здесь, на командном пункте, почти незаметно. Спокойно звучит голос руководителя полетов, подполковника Чесноченко, буднично, даже как-то по-домашнему тихо, деловито звучит голос дежурного штурмана, отвечающего на запрос гражданского, рейсового самолета: «Я — Поляна, пролет разрешаю…» Идет работа, обыкновенная, будничная, привычная для этих людей работа. И только теперь, когда наступает тишина, когда гаснут прожекторы, когда руководитель полетов поднимается со своего кресла и потягивается, разминаясь, — сколько часов осталось позади? — ощущаешь вдруг, какой нелегкой была эта работа.

— Ну, как, Сенцов, — посмеиваясь, спрашивает вдруг Чесноченко, — сыграем завтра в волейбол? Как твои прогнозы?

— Сыграем, отчего же не сыграть, товарищ командир, — отвечает Сенцов, старший лейтенант, начальник метеостанции. И по тому, как разговаривают они друг с другом, как посмеивается командир, как нарочито серьезно, даже с некоторым глубокомыслием отвечает ему Сенцов, как оба они, словно два актера, подыгрывают друг другу, угадывается, что подобный разговор ведется уже не впервые, что волейбольная тема, давнее соперничество между командой лейтенантов и командой «ветеранов» — неиссякаемый источник шуток и острот.

— Ну, и как же ты, Сенцов, мыслишь, отчего это молодые у нас, стариков, никак выиграть не могут? Как это по-научному объяснить? — все так же посмеиваясь, спрашивает Чесноченко.

— Так, товарищ командир, объясняется это очень даже просто. У вас старания больше, вы все стараетесь доказать, что еще молодые, а молодым, им доказывать нечего, вот они и проигрывают…

Они оба смеются, глядя друг на друга, подполковник Чесноченко и старший лейтенант Сенцов, смеются и те, кто слушает их шутливый спор, и эта разрядка сейчас, посреди ночи, после нескольких часов напряженной работы, как нельзя более кстати.

Завтра вечером они и правда сойдутся на волейбольной площадке и будут азартно и отчаянно резать мячи и ставить блок, и болельщики будут от души подбадривать то одну, то другую команду…

Еще с курсантских времен сохранил, не утратил Чесноченко любовь к спорту.

Это по его инициативе в городке был залит каток, сооружена хоккейная коробка. И началось повальное увлечение хоккеем. Закончится рабочий день, сразу клюшки в руки — и пошла баталия! После занятий в учебных классах, после совещаний в штабных кабинетах — как славно размяться на льду, на свежем морозном воздухе! И те, кто давно уже владел клюшкой, и те, кто лишь сейчас встал на коньки, — все выходили на лед, все сражались с одинаковой страстью. Молодые против «ветеранов», офицеры против старшеклассников — какие только сражения не кипели здесь! И, пожалуй, редкая игра обходилась без Чесноченко.

Как-то один из офицеров — назовем его полковник С., по должности он был подчинен командиру полка, но звание имел выше, — сказал Чесноченко:

— Константин Константинович, послушайтесь моего доброго совета: не дело командира полка бегать с клюшкой в руках…

— Летчик должен быть хорошим спортсменом, — отшутился Чесноченко.

Но полковник не принял его шутку.

— Не смейтесь, Константин Константинович, не смейтесь, я вполне серьезно. Вы подрываете свой авторитет. Командир полка на виду у всех носится по льду вместе со школьниками! Или вы считаете, что таким образом приобретаете популярность? Подумайте, Константин Константинович, если не о своем личном авторитете, то об авторитете командира полка подумайте. Должность обязывает.

— Знаете, у нас, наверно, очень разные понятия об авторитете, — ответил тогда Чесноченко. — И в хоккей я играю не ради авторитета, а просто потому, что мне нравится эта игра, только и всего.

Все же разговор этот оставил в душе неприятный осадок, и мысленно Чесноченко не раз еще возвращался к нему.

«Из чего складывается авторитет командира? — думал он. — Командир должен быть отличным летчиком, мастером своего дела. Это раз. Это первое и непременное условие. Надо быть требовательным и принципиальным. Это два».

За свою службу Чесноченко повидал командиров, которые — особенно в трудную минуту — предпочитали спрятаться за вышестоящее начальство: мол, я бы лично и рад дать вам передышку, мол, я понимаю, что вам тяжело, но вот, мол, начальство требует… Такая позиция, такое стремление — за чужой счет казаться добреньким в глазах подчиненных — всегда были особенно ненавистны для Чесноченко. Быть честным и открытым в отношениях с людьми. Не делать вид, а быть самим собой — вот что важно.

В маленьком военном городке каждый человек, а особенно командир, всегда на виду. Как разговариваешь ты с человеком, обратившимся к тебе за помощью, и как твоя жена ведет себя в гарнизонном магазине — все важно, все оставляет свой след. Нельзя чураться людей, без них ты ничто, какой бы пост ты ни занимал, ты должен помнить это.

И вовсе не тем особенно задел Чесноченко теперь уже давний разговор с полковником С., что полковник ставил под сомнение его авторитет, а тем, что в словах этого человека угадывалась скрытая недоброжелательность по отношению к окружающим людям. Он словно бы заранее исходил из того, что люди непременно должны подумать о тебе плохо. Натура Чесноченко не принимала такого взгляда, такого подхода. Он всегда верил в людей, в тех, кто окружал его, кто работал с ним, и это, именно это придавало ему силы.

Что же касается полковника С., то они так и не сумели понять друг друга и вскоре расстались, надо думать, без особого сожаления…

Вдали, над горизонтом, возникают, быстро увеличиваются две точки. Нет, это еще не командир. Пара истребителей-бомбардировщиков стремительно проносится над полигоном.

— Видимость слабая, Цели не вижу, — докладывает ведущий.

— Отход разрешаю, — говорит в микрофон Швырев.

Самолеты делают разворот, грохот двигателей удаляется следом за ними, затихает в небе…

А как же Чесноченко? Я уже успел немного узнать его характер — не такой он человек, чтобы уйти вот так, не достигнув цели.

Я обеспокоенно поглядываю на Швырева. Но Швырев спокоен, он сосредоточенно смотрит туда, откуда должен сейчас появиться самолет командира…

Еще в самом начале нашего знакомства с Чесноченко я не удержался, задал ему наивный журналистский вопрос:

— Скажите, а бывали у вас такие полеты, которые запомнились бы надолго, чрезвычайные происшествия какие-нибудь, а?

Он засмеялся, ответил шутливо:

— Не помню. Честное слово, не помню. Если что и бывало, так поскорее стараешься забыть, а то потом по ночам сниться будет, спать перестанешь… — И добавил уже серьезно: — А вообще, летчик долго помнит тот день, когда сам удовлетворен своим полетом, когда ощущение остается: «Вот слетал так слетал!» Слетать без ошибок — это ведь тоже искусство.

Потом те же самые слова я услышал еще раз уже от штурмана полка подполковника Валерия Павловича Швырева. Валерий Павлович награжден орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени. Награжден за мужество, проявленное в аварийной ситуации. Во время полета у машины отказала, не вышла передняя стойка шасси, Швырев имел право покинуть самолет, катапультироваться, но он не сделал этого. Посадил машину, причем на подобного типа самолете такая посадка была совершена впервые.

Невысокий, круглолицый, светловолосый, Валерий Павлович легко смущается, даже краснеет, то ли от стеснения, то ли от досады, когда заходит речь об этом случае. Бывает разная скромность: иной раз скромность — это словно ширма, прикрывающая честолюбие, жажду известности, — вроде бы и отказывается человек говорить о себе, вроде бы выказывает нарочитое пренебрежение к известности, но лишь оттого, что знает: так принято, так положено. А есть скромность истинная, непоказная. У Швырева скромность — это черта, нет, даже не характера, а натуры. «Вы зачем меня расспрашиваете? — интересуется он, и страдальческие нотки слышатся в его голосе. — Опять писать будете? Так прошу вас, пишите, как было. А то распишут, распишут — хоть прячься, честное слово! Летчики наши ведь такой народ — любят подначить, прохода потом не дают!»

Что ж, выполняя его просьбу, я не стану додумывать, что испытывал, что мог он чувствовать один в кабине самолета, когда принимал рискованное решение, я напишу все так, как рассказывал он сам.

— Стойка шасси была повреждена, вероятно, во время стрельбы. Я почувствовал: что-то случилось, еще до того как обнаружил, что шасси не выпускается. Услышал шипение, посторонний фон. Обтекание не то. Уменьшил скорость, пошел на шестьсот. Когда стал выпускать шасси, не вышло. Доложил руководителю полетов. Он отвечает: действуйте по инструкции. Ну, я попытался выбить шасси, маневрировал так и сяк — ничего не выходит. Попросил разрешения на посадку. Зашел — сел. Вот и все.

— Все? — спрашиваю я.

— Ну да. Такое ощущение было — прополз, как на салазках, на лыжах. Нормально, одним словом. Потом ткнулся носом. Подбежали ко мне, видят: жив, здоров, ни одной царапины.

— Ну а не было у вас мысли катапультироваться?

— Да нет. Я был уверен, что сяду.

— И все-таки страшно было?

— Да что там говорить! Не думал я об этом.

Этот его полет, эта его посадка, то, что не оставил он, сумел сохранить машину, потом помогли еще лучше освоить летчикам этот тип боевой машины. Но Швырев сейчас не говорит об этом, он почти слово в слово повторяет те слова, которые я уже слышал от Чесноченко:

— Вот когда полет удачно пройдет, когда отбомбишься на полигоне точно, вот такой полет долго помнится… Всякие же мелочи жизни, они забываются… А вообще машина хорошая, очень хорошая, надежная, мне на многих приходилось летать, так скажу, на этой летать — одно удовольствие… — Швырев воодушевляется. Сейчас он видит и чувствует что-то такое, чего не вижу и не чувствую я. — Особенно красивый полет, когда скорость, перегрузки — все лампочки в кабине мигают, голос в наушниках звенит, это специальная запись включается, предупреждающая о перегрузках… Красивый полет, красивый!..

И я, слушая его, думаю о том, что, наверно, и правда летчик, когда он один в самолете, когда он один на один с небом, со скоростью, испытывает совершенно особое, ни с чем не сравнимое ощущение. Все-таки, когда в машине есть и пилот, и второй пилот, и штурман, и стрелок, когда летят они все вместе, — это одно дело, а когда летчик один управляет машиной, когда он и пилот, и штурман, и стрелок одновременно, когда он один вырывается за пределы звука, когда только ему одному подчиняется совершеннейшая машина — это совсем иное. Я не раз слышал, как летчики пытались словами передать это ощущение и замолкали сокрушенно — видно, никакие слова не могут передать это состояние, это надо испытать самому…

О Швыреве писала «Ленинградская правда», писала военная окружная газета, его снимало телевидение. И как бы ни относился он сам к этому повышенному вниманию, надо сказать: он его заслужил. И даже, пожалуй, не только или, вернее, не столько тем, что сумел посадить самолет в тяжелых условиях, сколько тем, что всем своим немалым опытом, всей своей жизнью военного летчика был подготовлен к этому: не растерялся, не поддался панике — для него и эта необычная, связанная с риском посадка была лишь продолжением той работы, которую он делает изо дня в день…

…Чесноченко был на юге, на Черном море, отдыхал в санатории, когда вдруг однажды вечером увидел на экране телевизора свой родной аэродром. И хотя, кажется, все военные аэродромы, их бетонные полосы похожи друг на друга, как близнецы, все-таки по каким-то неуловимым признакам он сразу узнал  с в о й  аэродром. По полосе бежал самолет. Вот он остановился, замер, откинулся фонарь кабины, и на экране возникло такое знакомое, несколько смущенное, непривычно напряженное лицо Швырева. Шел фильм из серии «Наша биография». Фильм был посвящен 43-му году. События того уже далекого военного времени перекликались, по замыслу сценариста, с событиями сегодняшнего дня, мужество летчиков Великой Отечественной находило свое продолжение в мужестве летчиков нынешнего мирного времени…

Наша биография… Пожалуй, особый смысл заключался в том, что рассказ о Валерии Павловиче Швыреве попал именно в этот фильм. Потому что из сотен, из тысяч, из десятков тысяч таких вот индивидуальных, славных, честных и мужественных биографий и складывается в конечном счете наша общая биография — биография нашей страны…

— Идет!

Я еще ничего не вижу, а Швырев уже отдает в микрофон команду:

— Восемьсот первый, подход разрешаю.

— Восемьсот первый, на боевом курсе.

— Восемьсот первый, вижу, работать разрешаю…

С той минуты, как летчик опускает фонарь кабины, как докладывает руководителю полетов о готовности к взлету, он остается один на один со своей машиной. Один ли? А те люди, кто готовил самолет к вылету, кто дотошно и тщательно проверял работу двигателей, радиоэлектроники, вооружения? А те, кто обеспечивает сейчас связь? А те, кто с момента взлета следит за движением светящейся точки на экране радиолокатора, кто вычерчивает его маршрут на планшете? Кто работает на радиомаяке и подсвечивает посадочную полосу прожекторами, кто расшифровывает показания приборов объективного контроля и проверяет тормозные парашюты, кто дежурит в группе поиска, готовый в любую минуту подняться в воздух на вертолете?.. Разве все эти люди не причастны к полету? И разве не делят они с летчиком радость удачи и ответственность за ошибки? И как же важно летчику быть уверенным в них — в тех, кто остается на земле!

…Мне казалось, я узнал этого человека еще до того, как познакомился с ним: так часто возникала в разговорах, слышалась его фамилия. «Когда посадкой руководят Кучкаров или Зименков, я спокоен», — обронил как-то Чесноченко. «Кубок за первое место по волейболу вручается капитану команды, лейтенанту Кучкарову…», «Комсомольское собрание проводит Кучкаров…», «Победитель социалистического соревнования Кучкаров…»

Потом я увидел этого человека за работой. Едва самолет приближается к аэродрому, заходит на посадку, тут он поступает полностью «в распоряжение» лейтенанта Кучкарова. Должность Кучкарова так и называется: сменный руководитель посадки.

— Я — восемьсот первый. Условно отказали курсовые приборы!

Лицо Кучкарова озарилось азартной веселостью: «Это командир испытывает меня, устраивает мне проверку!» И тут же сосредоточенно склонился к индикатору курса. На экране яркая стрелка ходит, словно маятник, работает, точно дворник на смотровом стекле автомашины, высвечивая оранжевый треугольник. А вот и светящаяся точка — самолет, приближающийся к аэродрому. Сейчас он будет садиться вслепую, полагаясь только на команды Кучкарова.

— Восемьсот первый, разворот вправо, крен полторы минуты…

— Прямая, восемьсот первый.

— Понял, прямая.

— Восемьсот первый, выпускайте шасси.

— Восемьсот первый, удаление пятнадцать, правее восемьсот.

— Восемьсот первый, влево две секунды…

— На курсе, восемьсот первый.

— Восемьсот первый, удаление шесть, левее сорок…

— Восемьсот первый, левее тридцать…

— Восемьсот первый, начало полосы…

Склонившись к песочно светящемуся индикатору, Кучкаров работает легко и уверенно, без напряжения, так что начинает казаться, будто ничего сложного и нет в этой работе. Я давно уже заметил, что один из самых верных признаков высокого профессионализма в работе, подлинного мастерства как раз в том и заключается, что, когда смотришь со стороны, тебе представляется, что нет ничего проще освоить это дело, что и ты запросто смог бы работать так же.

А между тем было время, когда Кучкаров не думал и не гадал, что ему придется осваивать эту профессию — профессию руководителя посадки. Совсем иные у него были планы, совсем иные надежды. Но судьба его сложилась негладко. Он был курсантом училища, уже начинал самостоятельно летать, когда внезапно произошло несчастье. Нет, не в воздухе, не в полете — на земле. На стройке он оступился, упал с лесов, получил тяжелую травму. Врачи выходили его, но летать запретили. Он тяжело переживал этот запрет, казалось, вся жизнь рушится, идет насмарку. Перед ним был выбор: уйти из авиации совсем, демобилизоваться, или остаться в наземном составе. Он выбрал второе. Видно, правду говорят: кто прикоснулся к авиации, тому уже трудно расстаться с ней.

Так он получил свою новую специальность. Теперь он не жалеет о решении, которое принял в те трудные для него дни.

Говорят: беда не ходит одна. Но я уверен: и радость, и успех, и удача тоже не ходят поодиночке. И в этом нет никакой мистики. Просто когда человек испытывает душевный подъем, когда он полон радостной энергии, все у него ладится, он словно бы заражает этой энергией окружающих и удача сама идет к нему в руки.

С девушкой, которая вскоре стала его женой. Кучкаров познакомился случайно, в автобусе. Она только что приехала сюда, в эти края, из Молдавии, приехала как будто бы нарочно, чтобы встретиться с ним, с Кучкаровым. Человек веселый, Кучкаров не удержался тогда от искушения поначалу прикинуться гражданским парнишкой, благо был он в штатском костюме, зато когда потом предстал перед своей новой знакомой в летной форме — то-то был эффект! На четвертый день он сделал ей предложение.

Их свадьба была стремительной и счастливой. Кучкаров увез Нину к себе на родину, в Ташкент, в их распоряжении была всего неделя. До сих пор сам Кучкаров с радостным изумлением вспоминает те дни. В первый же день он отправился в загс выяснять, когда их смогут зарегистрировать, а Нина осталась мыть голову. Она еще не успела просушить волосы, когда Кучкаров уже примчался обратно: идем, собирайся, быстро! Даже непреклонные сотрудники загса не сумели устоять перед его решимостью и веселым напором. «Офицер я или не офицер, в конце концов, авиатор или не авиатор, чтобы не суметь убедить персонал загса!» — смеялся он. В этой стремительности, в этой жизнерадостности — весь он, лейтенант Кучкаров — энергичный, общительный, веселый…

Теперь мечта Кучкарова — поступить в академию. И я уверен, что эта его мечта рано или поздно сбудется.

Наверно, именно таких людей, как лейтенант Кучкаров, как подполковник Швырев, как многие другие, имел в виду Чесноченко, когда однажды сказал мне:

— Я знаю, в полку еще есть недостатки, нам еще нужно работать и работать, чтобы оправдать звание отличного полка, звание лидера. Но вот за что я могу без колебаний ставить «отлично», так это за старание наших людей, за их труд. Да, без колебаний.

…И хотя я уже ждал этого, был готов к этому, все же грохот реактивных двигателей ворвался в пространство над полигоном словно бы неожиданно. Самолет сделал разворот, круто пошел вверх, почти совсем пропал из виду, потом резко обрушился вниз. Теперь он был отчетливо виден на фоне бледного вечернего неба. Он шел вниз словно по невидимой струне так ровно и стремительно, что вдруг начинало казаться, будто он неподвижно висит в воздухе, высматривая цель на подернутой сумерками земле.

Внезапно точно мгновенная струя огня прошила его — это отделилась, пошла вниз ракета. Полыхнуло на земле пламя, а самолет уже уходил прочь так же стремительно, как появился.

— Цель поражена, — ровным голосом сказал в микрофон Швырев и не удержался, добавил: — Молодец, восемьсот первый! Молодец, командир!

* * *

Жизни военного человека не присуща оседлость. Нынче Чесноченко несет свою службу уже в иных краях, далеко от Ленинграда. Но я убежден: куда бы ни закинула его армейская судьба, те годы, которые провел он в ордена Ленина Ленинградском военном округе, округе, столь богатом славными боевыми традициями, навсегда останутся в его сердце и памяти…

Валерий Воскобойников

РУКОВОДИТЕЛЬ

РОЖДЕНИЕ

Десять лет назад об этих местах с уважением говорили грибники.

Торфяные болота, прозрачные леса тонконогих осин да берез, — даже после самого знойного лета отсюда увозили полные корзины подосиновиков, а уж для солонух требовались кузова особой емкости, кузова эти с трудом подтаскивали к электричке.

Маленькая деревушка по имени Нурма, около которой редкие поезда, идущие по ветке от Тосна к Шапкам, задерживались лишь на полминуты, жила сонно, по законам быта, установившегося еще в прошлые века. Два-три десятка домов с убывающим и стареющим населением, часто отключающееся электричество, радио, рассказывающее о новостях большого мира, да возможность переехать в этот мир — вот, пожалуй, и все приметы нашего века, которые отличали быт жителя Нурмы конца пятидесятых годов от быта деревенского жителя начала столетия. Молодым не хватало воздуха, и они рвались из деревни вон. А пожилые стареющие женщины (мужей у них выбила война), законсервировав свою жизнь, менять ее не хотели.

Эти социальные процессы уже подробно описаны в романах и очерках, отзвуки тех процессов сохранились и до сегодняшнего дня в опустевших «неперспективных» деревнях, где среди полусотни заколоченных на зиму домов доживают жизнь пять-шесть старух, упрямо цепляющихся за свою такую родную буренку да шустрых, говорливых кур.

Похожая судьба, видимо, ждала и Нурму. Но все чаще над одним и тем же участком мшистого леса стал зависать вертолет. Все чаще появлялись веселые городские люди с измерительными рейками и теодолитами. И среди деревенских жителей поползли неясные слухи о том, что будут тут что-то такое строить.

В это время уже был подписан договор о закупке оборудования для крупнейшего промышленного свиноводческого комплекса, уже в Ленинградском областном комитете партии определили место строительства комплекса и даже дали ему имя — «Восточный». Уже председатель Шапкинского сельского совета Леонид Михайлович Гавриленко, нынешний секретарь партбюро «Восточного», ломал голову над тем, где и как разместить строителей.

Интерьер деревенского дома, сложившийся за века, экономен, свободных углов нет. И все же русский крестьянин всегда находил место для ночлега и гостю и пришедшему из ночи путнику. Первых строителей приютили деревенские жители.

Сначала были построены два пятиэтажных дома, подъездные пути, коммуникации. Параллельно на площади, отведенной для комплекса, вырубали лес, вывозили торф, а обратным рейсом завозили песок, закладывали ровные ряды фундаментов корпусов.

Ход строительства «Восточного» контролировали и Тосненский горком и Ленинградский областной комитет партии, о стройке то с тревогой, то с радостным удовлетворением писала «Ленинградская правда».

Первые два пятиэтажных дома по соседству с лесом и деревенькой выглядели нелепо. Они казались чуждым дополнением к сельскому пейзажу. Но когда построили третий, четвертый и пятый — образовался поселок, городской микрорайон, и теперь уже он формировал весь пейзаж, и деревня стала как бы его пригородом.

В четырех километрах от жилого поселка заканчивалось строительство самого комплекса — ряды длинных, в несколько сот метров одноэтажных кирпичных строений, соединенных километровой центральной галереей. Чуть дальше строились очистные сооружения. А на дороге между комплексом и поселком — завод комбинированных кормов, красивое светлое здание, созданное с пониманием вкусов современной архитектуры.

…Итак, последний строитель через месяц-два должен был покинуть комплекс и пора было думать об эксплуатационниках — о людях, которые должны были сдавать стране каждый год проектные 10 800 тонн мяса. Подумать, начиная с обычного оператора-животновода и кончая самим директором.

Когда 11 ноября 1973 года директор совхоза «Ленсоветовский» Владимир Адамович Флейшман был вызван в Ленинградский областной комитет партии для личной беседы и пока он ехал по вызову, в душе его не раз всплывало острое беспокойство.

Флейшман был к тому времени человеком известным не только в области, но и в стране. Одно то, что за три года работы в совхозе он дважды был награжден орденом Ленина, говорит о многом. И в то же время людям, возродившим после войны поголовье свиней в Ленинградской области (война истребила в области свиней начисто), имя Владимира Адамовича не говорило ни о чем. Потому что Владимир Адамович до 11 ноября 1973 года выращивал свиней разве что в своем личном подсобном хозяйстве.

А здесь — огромное промышленное производство, откармливающее в год по проекту около ста тысяч животных, здесь и наука — генетика, ветеринария, и сложнейшая техника, до отказа нагруженная электроникой. И все это ему, неживотноводу, мало знакомо.

Но в обкоме партии свойства характера Владимира Адамовича знали не только лучше, чем свиноводы области, но, может быть, и получше, чем он сам. И не ошиблись.

ЖИЗНЬ ВЛАДИМИРА АДАМОВИЧА

Владимир Адамович во всем любит точность. Поэтому и рассказ о своей жизни он предпочитает начинать с точных цифр.

— Я родился четвертого сентября двадцать второго года в деревне Третья колония под Колпином в семье простого крестьянина, — говорит он.

И тут невольно думаешь, что даже эта первая фраза о «семье простого крестьянина» не так-то уж и проста. Многое в ней требует разъяснения.

Действительно, и дед и отец Владимира Адамовича занимались обычной крестьянской работой — летом трудились на поле, держали небогатый домашний скот; зимой отправлялись в тяжелый извоз — перевозили в город соль, уголь. Когда-то их предки жили в Германии, отсюда и фамилия немецкая. А потом сразу несколько крестьянских семей, обезземеливших на родине, двинулись со знакомых мест, чтобы поселиться на пустующих пространствах России. Им нашли такое пространство — полулес-полуболото недалеко от столицы. Другие бы тут же перемерли с голоду, но у них были руки и головы — в результате скоро в реестре селений Российской империи появилась деревня 3-я колония.

Отец Владимира Адамовича, Адам Флейшман, был человеком крупного роста и могучего сложения. У них в роду все мужики такие. В первую мировую войну получил три Георгия и четыре медали. Как известно, Георгиевские кресты солдатам за так не давали. Адам Флейшман участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. Но Георгии свои он носить стеснялся, потому что получалось, что наградил его как бы царь за верную царскому дому службу. А царя Адам Флейшман презирал, точнее — ненавидел, потому что уже с 1916 года был большевиком. Родной брат Адама Флейшмана вступил в большевистскую партию еще раньше — в 1913 году, несколько лет был на подпольной работе.

Вместе с революционными солдатами, матросами и рабочими Петрограда отец Владимира Адамовича брал Зимний, а потом прошел через всю гражданскую войну и, наведя в нашей жизни порядок, вернулся в родную деревню, снова стал хозяйствовать. Тут как раз и родился Владимир Адамович.

Оба брата не случайно стали большевиками. Вся их семья состояла из людей, которых теперь назвали бы прогрессивными. Соседи были в основном религиозные, дед же терпеть не мог церковников.

— У тебя, антихриста, время, чтобы книжки почитывать, есть, а в церковь дорогу забыл?! — ругалась какая-нибудь проходящая мимо соседка.

— Ты зато божьи слова говоришь, а чертовы задумки в голове держишь, — беззлобно смеялся ей в ответ дед.

В 1930 году Адам Флейшман с несколькими коммунистами организовал на селе колхоз, стал бригадиром полеводческой бригады и был им до начала войны.

Когда вырабатывается человеческий характер? Ученые считают, что с самого раннего детского возраста.

Владимир Адамович ходил в школу ежедневно. Школа была в Колпине. От деревни до Колпина — пять километров. Такова была в те годы жизнь многих деревенских детей. Нет в своей деревне школы — ходи пешком в дальнюю. В любую погоду, в ветер, дождь и снег. Школ не хватало, занятия были двухсменные, начинались в восемь утра. Следовательно, выходить из дома надо было не позже семи, значит, вставать ежедневно — в шесть. А вернувшись с уроков и наскоро поев, полагалось, пока не стемнело, сделать кой-какую домашнюю работу: навоз выбросить от коровы да свиней, наносить воду с реки. Осенью воды требовалось меньше — ведер 10—15. Летом на один огород уходило 30 ведер.

Кончался учебный год, начиналось рабочее лето. Первые годы — прополка на колхозном поле, с 12 лет он мог уже самостоятельно пахать. Трудовому детству тогда никто не удивлялся — жизнь любого деревенского подростка была почти такая же.

Отец любил Владимира Адамовича, — единственный все-таки в семье сын. Если в выходные случалась поездка в город, сажал на телегу рядом, укутывал брезентом, и они распевали по дороге развеселые песни.

В городе Владимир Адамович, конечно, удивлялся роскошным каменным дворцам, но еще больше он удивлялся и радовался всему самодвижущемуся, механическому.

Едва кончив семь классов, он поступил на шестимесячные курсы трактористов.

В 16 лет он уже управлялся с огромным по тому времени колесным трактором ХТЗ. У трактора ХТЗ тяжелое рулевое управление. Для работы на нем требуется немалая сила в руках. После полных рабочих дней с рассвета до заката руки болели неимоверно. Но воля была сильнее. Владимир Адамович никому не жаловался, старался выглядеть веселым, и со стороны казалось, что работает он играючи.

Скоро за отличную работу его послали на курсы механиков Так восемнадцатилетний рослый веселый парень стал уже бригадиром тракторной бригады. Бригада его обслуживала земли четырех колхозов, находившихся под Колпином.

А потом началась война. 15 августа 1941 года Владимир Адамович ушел в армию, через три дня уже был на фронте. За участие в боях он был награжден орденом Отечественной войны и многими медалями.

В январе 1942 года, после разгрома фашистских войск под Москвой, появились первые тысячи пленных. Для работы с ними требовались переводчики. Тут командование вспомнило о красноармейце Флейшмане, и произошел примерно такой разговор:

— Слушайте, Флейшман, ведь вы, наверное, знаете немецкий?

— Ну и что из этого, — хмуро и не по-уставному ответил молодой красноармеец. — Я фашизм ненавижу так же, как вы.

— Да ты не дури! — тоже не по-уставному заговорило командование. — То, что ты человек верный, мы знаем. Где еще можно проверить больше, чем в бою! Ты нам скажи: ты ведь язык понимаешь?

— Разве это язык! Шварцдойч — вот как его в Германии называют — черный немецкий.

— Сейчас проверим.

Взяли в руки словарь, стали проверять.

Владимир Адамович говорил на языке немецкого простонародья. Но ведь пленные, обманутые фашизмом солдаты, были тоже в основном из крестьян. А для того чтобы он мог говорить и высоким стилем, дали ему на два дня тот же словарь.

Так стал он переводчиком у первых пленных. И очень скоро убедился, что враги, казавшиеся ему прежде на одно лицо, выпав из-под влияния фашистской пропаганды, оказывались разными, порой противоположными по своим убеждениям и классовой принадлежности людьми. Были злобные ненавистники всего советского, но были и просто парни, радовавшиеся, что мясорубка войны для них кончилась благополучно и теперь, в плену, их жизнь в гораздо большей безопасности, чем у себя на родине. Были и антифашисты, такие, как немецкий капитан, сдавший свою роту под Демянском.

А главное — всем этим людям было необходимо разъяснить хотя бы элементарные принципы советского строя, советской морали, дать первые уроки марксистской истории, короче — вести тактичную, но непрестанную работу по очищению их искаженного фашистской пропагандой сознания. Это делал он, двадцатилетний деревенский парень. И до сих пор многие пожилые жители ГДР из бывших военнопленных вспоминают его с благодарностью.

После войны Владимиру Адамовичу долго не удавалось вернуться в родной район. Он работал главным механиком под Гатчиной, без отрыва от производства за два года окончил с отличием техникум, учился на годичных инженерных курсах при институте. И, наконец, в 1957 году получил назначение главным инженером в район, который был ему знаком с детства, — под Колпином. Теперь на этих землях был расположен совхоз имени Тельмана.

О семи годах работы главным инженером лучше всего говорят плакаты об опыте совхоза, которые распространялись по всей стране, кадры кинохроники. Техника в то время во многих хозяйствах хранилась безобразно. Машинные парки порой походили на свалки металлолома. Чаще это было результатом равнодушия, низкой требовательности к механизаторам.

Владимир Адамович сумел организовать образцовое хранение техники. Зимой его агрегаты проходили весь необходимый ремонт, летом в самое жаркое время они не ломались, не простаивали на полях, как это было в соседних хозяйствах.

Чтобы перенять опыт, к нему приезжали механизаторы из разных областей. Он вел их в ремонтные мастерские, а по дороге давал простой и одновременно трудный совет!

— Главное — не техника, главное — это люди, которые с ней работают. Воспитай людей, зажги в них интерес, и техника не подведет.

Примерно так же говорил его друг и учитель Григорий Степанович Бурцев, директор совхоза имени Тельмана, Герой Социалистического Труда.

В 1964 году и самого Владимира Адамовича назначили директором полуразвалившегося, убыточного в то время хозяйства — совхоза «Ленсоветовский».

Уже тогда одним из главных качеств руководителя Владимир Адамович считал умение максимально развивать в сотрудниках их творческие возможности. Он добивался, чтобы каждый понимал, что заработок его зависит от количества и качества работы. Он знал, что ни одно слово, обещание руководителя не должно быть пустым. Добиться доверия трудно, а потерять его можно мгновенно, стоит обмануть коллектив хоть однажды.

Обойдя хозяйство совхоза, посидев ночь с карандашом в руках, Владимир Адамович созвал общее собрание. На собрание шли вяло — привыкли за последние годы к пустопорожним сидениям.

Речь нового директора была короткой, но энергичной.

Он говорил о прогрессивной сельскохозяйственной технике — о грядковых сеялках, грядковых культиваторах, о механизации заготовки кормов и механизации ферм.

— Стоит нам всем как следует поработать, и хозяйство будет прибыльным, лучшим в области, а зарплата каждого из вас заметно вырастет.

Он приводил даже цифры — насколько может вырасти зарплата сидящих в зале.

Услышав эти цифры, многие заулыбались.

— Тут уже десять таких, как ты, перебывало, и каждый сулил золотые горы. Потом его убирали, а мы как были в грязи, так и сидим! — высказывались в зале в ответ на его цифры.

И лишь кое-кто поверил в нового руководителя сразу, всерьез.

На этих кое-кого в первые дни Владимир Адамович и опирался.

В который раз он убедился, что работу надо начинать с людей, с введения элементарной трудовой дисциплины, с сознательного отношения к делу.

Увлеченность, энергия создают как бы свое биополе, воспламеняют, притягивают к себе других. Увлеченность заразительна, так же как, впрочем, и равнодушие.

Он работал по 14 часов в день и добился того, что цифры, о которых говорил на первом собрании, стали реальностью.

Владимир Адамович убежден, что во многом помогла и та пятибалльная система оценки каждого работника, которую он создал вместе со своим учителем, ушедшим на пенсию Григорием Степановичем Бурцевым.

Но пятибалльная система — это лишь метод. А даже самый прогрессивный метод в руках равнодушного, схоластически мыслящего человека вырождается в унылую, никому не нужную схему.

Главная черта характера Владимира Адамовича — его неравнодушие во всех сферах жизни, энергичный, творческий подход к любому делу, которого он касается. Пожалуй, в те годы не появлялось ничего нового в агротехнике, что было бы не обдумано им в поздние вечера после долгого рабочего дня, не испытано на совхозном поле.

Через несколько лет совхоз «Ленсоветовский» стал передовым хозяйством в области.

— Это принесло даже свои отрицательные последствия, — шутит Владимир Адамович, — замучили экскурсиями и делегациями. Иногда приходилось принимать по три в день.

Увлеченность, умение подходить творчески, гибко к любому делу, а также талант заражать людей своей энергией, создавая из них коллектив единомышленников, и учли в областном комитете партии, когда назначали Владимира Адамовича, человека малознакомого с промышленным свиноводством, директором нового крупнейшего свиноводческого комплекса.

«ВОСТОЧНЫЙ» СЕГОДНЯ

Совхоз «Восточный» более, чем любое другое хозяйство в области, иллюстрирует политику, принятую в последнее десятилетие партией и правительством и направленную на ускоренную специализацию и концентрацию сельскохозяйственного производства.

У «Восточного» нет никакой земли, кроме той, на которой стоят его цеха. По сути дела — это завод со своей сложной технологией, изложенной в четырех томах, со своими цехами, участками и лабораториями, современное механизированное, а местами — автоматизированное производство, находящееся в сельской местности и выпускающее живую продукцию.

Для того чтобы постороннему пройти на этот завод, требуется разрешение главного ветеринарного врача области. Лишь затем, обязательно в сопровождении специалиста (иначе можно попросту заблудиться в лабиринтах комплекса), подходишь к пистолету с дезинфицирующей жидкостью и омываешь руки. Затем — бытовые помещения, в которых все работники обязательно снимают свою одежду, проходят через душ и надевают одежду рабочую. Кроме спецовок, беретов или платков надо надеть еще легкие, но крепкие резиновые сапоги — по дороге много раз придется пройти через щелочные ванны с дезинфицирующим раствором.

Первое ощущение, особенно если человек приходит с мороза, — необычайное тепло внутри комплекса. Заданный микроклимат с точностью до половины градуса поддерживается автоматически.

Километровая центральная галерея соединяет все основные службы совхоза.

Полкилометра — цех репродукции, воспроизводства, хозяйство Василия Ивановича Кадыкова, полкилометра — цех откорма, хозяйство Александра Александровича Жука.

В галерее почти нет окон. Ощущение такое, что этот коридор, тянущийся вдаль и ограниченный кирпичными стенами, проходит под землей. Зато есть множество дверей. Каждая из них ведет на свой участок.

Рабочее помещение в любом из участков — результат тысячелетнего человеческого опыта по разведению домашних животных плюс творческая мысль многих ученых — зоопсихологов, конструкторов, дизайнеров, ветеринаров.

…Обширное помещение просматривается легко, одним взглядом. Здесь живут одновременно 66 свиноматок, и у каждой по десятку недавно народившихся поросят.

Каждая семья — в своей клетке — пространстве пола, отделенном решетчатой перегородкой. Над клетками — лампы. Поросята с удовольствием укладываются тесно друг к другу под теплые лучи.

Оператор-животновод Валентина Владимировна Мальцева ходит между клетками легко и плавно. И только присмотревшись, понимаешь, что движения ее быстры и четко рассчитаны, как у пианистов, опытных ткачих и любых других мастеров высокой квалификации.

От того, как под ее шефством пройдут первые 26 дней жизни поросят, во многом зависят привесы на других участках.

Это кажется удивительным: одинаковые по конструкции помещения, один и тог же микроклимат, с точностью до минуты по трубопроводам подается одно и то же количество еды. А привесы у поросят различные операторы получают разные.

При плановом среднесуточном привесе 190 граммов Валентина Владимировна добивается 204 граммов.

И тут уже без таких слов, как — искусство, талант, — не обойтись.

Можно строго выполнять режим, следить за чистотой помещения, но если все станешь делать равнодушными руками, то низкие привесы мгновенно скажут об этом.

Здесь и искусство наблюдательности. Видеть всех вместе и каждого поросенка в отдельности, чтобы вовремя заметить угнетенное его состояние, понять причины его угнетенности: может быть, просто дать попить или устроить разгрузочный день, а может быть, отправить в специальный профилакторий для ослабленных поросят или сделать инъекцию необходимого лекарства.

Многие операторы говорят, что даже хорошее настроение работника благотворно действует на их подопечных.

— Входишь утром, здороваешься бодро: «Привет, ребята!» И поросята весело тебя разглядывают. А если одежду переменишь — тут уж любопытству нет конца.

У Валентины Владимировны зоотехническое образование. И все же с работой она стала справляться не сразу. Даже на некоторое время «ушла в науку». Ездила по другим хозяйствам, изучала влияние на потомство структуры стада, возраста, кормов, присматривалась к работе лучших животноводов: в чем тонкости и секреты их успеха?

Через 26 дней поросята переходят на другой участок в живут здесь 110 дней. Оператор-животновод теперь не просто следит за здоровьем подопечных, — он должен следить, чтобы каждый поросенок в среднем ежедневно прибавлял в весе на 400 граммов. Цифра эта плановая. Сегодня — средний ежесуточный привес 406 граммов. Если учесть, что 100 операторов-животноводов выращивают 132 тысячи поросят в год, то нетрудно подсчитать какой прибылью оборачиваются эти шесть ежесуточных граммов.

Из цеха репродукции теперь уже довольно крупные животные переходят в цех откорма. 116 дней пребывания их в этом цехе — это ежечасная борьба операторов за каждый грамм привеса. Один оператор обслуживает 1800—1900 поросят. Казалось бы, где уж тут запомнить их — каждого в отдельности! И все же оператор не только запоминает их разные характеры, но и успевает воспитывать. Первое, что делает оператор-животновод после сортировки по группам, маленькие к маленьким, — это учит их ходить на металлическую решетку, с которой любая грязь смывается мгновенно струей воды.

— Смотрите, у них чисто, как в квартире! — может сказать с гордостью оператор Мария Митрофановна Богданова. — А ведь говорят — свиньи. Свиней тоже надо уметь воспитывать.

При плановом среднесуточном привесе 620 ее поросята прибавляют 640 граммов в день. Это значит, она умеет поддерживать в своих подопечных хорошее самочувствие, говоря по науке, создает им более комфортные условия.

Кормокухня в цехах показывается с особенной гордостью. Пульт управления здесь скорее похож на пульт управления космическим кораблем или, по крайней мере, современным авиалайнером. Кнопок и клавиш здесь сотни. Недаром операторы после отпуска в первые часы с трудом «играют на клавишах». Это даже не уголок, а царство электроники в современном сельском хозяйстве. Ведь каждые несколько дней меняются режимы кормления, меняются рационы. На разных участках — поросята разных возрастов, программы их содержания учитываются с точностью до грамма, до сотых долей микроэлемента, до минуты.

Работа современного оператора-животновода соотносится с работой свинарки двадцатилетней давности, как труд капитана речного стремительного судна «ракета» и волжского бурлака. Цели одни, но средства и результаты разные.

Мы уже привыкли к фразе о том, что высокий уровень техники и культуры сегодняшнего производства требует высокого сознания и квалификации специалистов. И сейчас на комплексе работают именно такие люди.

Недаром «Восточный» вошел в первую тройку по стране по себестоимости и добился самых низких в отрасли затрат труда на единицу продукции. По плану на центнер мяса должно расходоваться 3,5 человеко-часа. Сегодня на 100 килограммов мяса комплекс тратит лишь 2,3 человеко-часа. И не зря два года подряд комплекс получает переходящее знамя ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ.

Но это сегодня. А тогда, в ноябре 1973 года, когда Владимир Адамович впервые вошел в свой новый директорский кабинет, многое было иначе.

ФОРМИРОВАНИЕ КОЛЛЕКТИВА

По сути дела, самого комплекса еще не существовало. Начиналась зима. Стояли промерзшие насквозь постройки. Кругом было пусто и глухо.

Строители вот-вот могли уйти, оставив многочисленные недоделки. Владимир Адамович, любящий точные цифры, называет сумму недоделок — два с половиной миллиона рублей.

— Это только официальные, — добавляет он.

И, что особенно плохо, не были закончены очистные сооружения. Он же знал, что проблема отходов на больших сельскохозяйственных предприятиях пока одна из самых трудноразрешимых.

Быстро пустили котельную. Было важно не заморозить системы.

Образ руководителя, вынужденного принять объект с недоделками, уже несколько лет остается главным в производственных пьесах и фильмах. Нередко слышишь голоса в защиту таких руководителей: «А что он может? У него приказ. Откажется выполнять — заменят другим, более сговорчивым».

Битва за очистные сооружения происходила несколько месяцев. Победил в ней Владимир Адамович, точнее — наша родная природа.

Но это были трудности, так сказать, организационно-технические.

Главной же трудностью Владимир Адамович считал кадры. Ему необходимо найти, и найти быстро, умелых, знающих специалистов. При нашем дефиците в рабочей силе порой трудно подобрать десяток хороших слесарей. Здесь же требовались люди новой профессии, и искать их было практически негде.

Социологи писали уже не раз, что новое производство лучше осваивают совсем молодые специалисты. У них еще не выработались устойчивые стереотипы, они гибче реагируют на быстрые изменения ситуации. «Конечно, при этом рядом должен быть человек с большим разносторонним опытом», — добавляют социологи. Таким человеком был сам Владимир Адамович. Молодых специалистов он брал прямо из институтов, семьями.

Сегодняшним соратникам директора — начальнику цеха воспроизводства Василию Ивановичу Кадыкову, главному зоотехнику Станиславу Константиновичу Ильюкевичу, главному инженеру Петру Васильевичу Подольскому, начальникам многих участков — всем им чуть больше тридцати лет. Они и их жены работают с первых месяцев основания комплекса. Лет шесть назад шутили, что совещания у директора совхоза можно принять за комсомольские собрания — так юны тогда были главные специалисты.

Будущих операторов посылали учиться под Москву, на Кузнецовский комплекс. Выучившиеся учили вновь пришедших.

Владимир Адамович убежден, что любой человек должен учиться всю свою трудовую жизнь. Продолжает учиться он сам, схватывая все новое из журнальных статей, из опыта своих товарищей по профессии. Учатся его специалисты. Каждый понедельник, с 5 до 6 вечера, заседает совет совхоза — совет главных специалистов. Они выслушивают доклад очередного начальника участка о его практической и экспериментальной работе. Директор приучил их к краткости. Доклад должен занимать не более 12—15 минут. В начале года на том же совете совхоза специалисты обсуждают личные творческие планы. Недаром у одного только Василия Кадыкова опубликовано шесть серьезных статей, несколько брошюр, причем многие из них уже изданы в других странах.

Начальники участков постоянно ведут зоотехнические курсы для операторов. Вновь поступающие люди прикрепляются к опытным операторам-наставникам.

…Область ждала первые тонны мяса уже через несколько месяцев после пуска комплекса. Были получены из 43 прибалтийских и 6 ленинградских хозяйств 1400 племенных производителей. И здесь начались те самые быстрые изменения ситуации, на которые, по словам социологов, должны гибко реагировать совсем молодые специалисты и человек с большим разносторонним опытом.

У себя в хозяйствах отобранные производители были здоровыми. Прибыв на комплекс в оптимальные, даже тепличные условия жизни, они немедленно заболевали желудочно-кишечными заболеваниями. Изнуренные болезнями, давали слабое потомство. Потомство не желало набирать требуемых планом привесов.

Ежедневно в цехах заседал совет молодых специалистов. На ноги были поставлены все, от профессора Урбана с кафедры эпизоотологии Ветеринарного института до народного контроля на комбикормовом заводе. В который раз перечитывали тома технологии, проверяли точность выполнения каждой мелочи. Создали постоянно действующую группу, которая выезжала в совхозы, откуда поступали производители, изучала эпидемиологическую обстановку хозяйств. Некоторые инфекции могут подолгу дремать, и животное будет казаться здоровым. Перевозка, новые условия жизни вызывают мгновенную вспышку заболевания.

Особенно следили за чистотой. До сих пор раз в месяц проводится смотр культуры производства — проверяется все, вплоть до туалетов и моек. Комплекс постоянно выглядит так, словно с минуты на минуту ждет посещения ответственной комиссии.

Первые тонны мяса были сданы. Комплекс досрочно стал приближаться к плановым показателям.

…Люди, собранные из разных районов страны, даже если они работают на одном предприятии, — это еще не коллектив.

Главной своей работой Владимир Адамович по-прежнему считает формирование коллектива.

— Воспитаем людей, будут у нас и привесы, — постоянно внушает он своим молодым интеллектуалам-специалистам.

— Смотрите, — говорит он на перевыборной профсоюзной конференции, — условия у всех одинаковые, у одних операторов свиньи ежедневно набирают по 650 грамм, а у других — только по 550. Может, свиньи тут виноваты? — спрашивает он зал и сам отвечает: — Нет, не свиньи виноваты, а люди. Резервы производства кроются в каждом из нас.

Так он и требовал, чтобы каждый работник не просто выполнял обязанности, а находил на своем участке все, что мешает улучшить дело, и не только находил, но еще и открывал пути преодоления помех.

Творческая натура Владимира Адамовича не хотела считать плановые цифры зарубежной технологии последним рубежом.

В каждом цехе, на каждом участке был объявлен конкурс рационализаторских предложений. В нем участвовали все: слесари, инженеры, ветеринарные врачи, специалисты по контрольно-измерительным приборам и операторы-животноводы. Часто приносили не чертежи, а лишь наметки, рисунки. Те, кто не умел чертить и рисовать, приносили идеи.

Начальник цеха откорма Александр Александрович Жук разработал новую программу кормления — увеличился суточный привес. Усилили систему вентиляции — теперь на той же площади можно было поместить больше поросят. Улучшили систему гидросмыва — у оператора освободилось время. Поставили защиту на калориферы — стали не страшны любые морозы: прежняя система, рассчитанная на южные условия, могла не выдержать наших холодов, последствия такой аварии — гибель стада — исчислялись бы в миллионах.

Это лишь несколько крупных изменений, а сколько было более мелких, сегодня не скажет даже постоянно заседающий совет молодых специалистов, рассматривавший все предложения. Порой одно изменение влекло за собой десяток новых.

А результат — те самые 2,3 человеко-часа на центнер продукции вместо 3,5 по зарубежной технологии и более 14 тысяч тонн мяса в год вместо 10 800. Хорошо действует и пятибалльная система оценки труда работников, которую Владимир Адамович внедрил еще в совхозе «Ленсоветовский». 5 баллов по этой системе получают лишь ударники коммунистического труда. Работник, не участвующий в соревновании, но выполнивший плановое задание, получает 4 балла. Если человек прогулял, пришел на работу после выпивки, баллы снимают с него вовсе. Ежемесячно оценка работы каждого обсуждается на общем собрании участка. Баллы складываются, и к концу года по ним начисляется тринадцатая зарплата. У одних она — 600 рублей, у других — 300, некоторые (таких остались единицы) могут не получить ее вовсе.

…Сегодняшний поселок Нурма соединяет в себе все преимущества городского микрорайона и сельского поселения. «Занятия балетного кружка начинаются 20 сентября», «Учащимся музыкальной школы собраться к 16 часам» — такие объявления висят возле Дома культуры. Недавно построен очередной детский сад с плавательным бассейном. Нурма — на одном из первых мест по рождаемости в области. Как шутят сами жители, они еще долгое время будут ежегодно пополнять школу на три первых класса.

С другой стороны — рядом лес, грибы, огороды. Строительство поселков городского типа породило много мелких проблем, трудноразрешимых лишь на первый взгляд. Например, у многих жителей есть огороды. Но где хранить урожай — не в квартире же?

Владимир Адамович решил эту проблему просто: совхоз выделяет материалы, из них можно построить кооперативные погреба. Условия хранения в таких погребах намного лучше, чем в прежних, деревенских.

В поселках типа Нурмы неожиданно открылось преимущество и более важное — социальное.

Сколько исписано бумаги, сколько бьется голов над проблемой человеческой разобщенности в современном городе. Порой по многу лет соседи, живущие на одной лестнице, на одной площадке, даже не здороваются, потому что они не знакомы друг другу, потому что их не объединяет общее дело. Человек, окруженный со всех сторон другими людьми, чувствует себя все более одиноким.

Чувство обособленности невозможно в поселке комплекса «Восточный». Как и в городе, здесь живут в отдельных квартирах со всеми удобствами. Но это вовсе не жильцы, незнакомые друг другу, это друзья по работе, коллеги, соратники. Женщины смеются, что почти каждый домашний разговор, домашний праздник незаметно переходит как бы в производственное совещание.

И еще одна чисто нурминская черта — в поселке невозможно встретить нетрезвого человека — ни в день получки, ни на танцах, нигде такие не появляются. Видимо, здесь сработала та самая пятибалльная система, так как поведение сотрудника в нерабочее время тоже учитывается ею. Зато о первых месяцах жизни в поселке старожилы вспоминают с ужасом — здесь было повальное пьянство.

— Те люди уехали или перевоспитались, — говорят о них старожилы.

— Сейчас почти каждый работник уже стал патриотом нашего комплекса, — с удовлетворением говорит Владимир Адамович и, словно желая подтвердить, что он не оговорился, повторяет: — Патриотом.

Но патриотизм этот не мелкомасштабный, местнический, как иногда бывает. Нет — специалисты комплекса с радостью делятся опытом с теми, кто приезжает. А приезжают за опытом к ним многие и многие.

И когда осенью у подшефного совхоза «Любань» наступает трудное время уборки, специалисты комплекса на собрании всерьез обсуждают, сколько гектаров могут поднять в совхозе их люди, какую технику можно выделить. Причем они борются не за то, чтобы взять поменьше, лишь бы отделаться, оказав какую-нибудь символическую помощь, — они стремятся сделать работы побольше, но главное — они не хотят ошибиться в оценке возможностей, поэтому и обсуждают, даже спорят, пока не назовут реальную цифру.

А потом Владимир Адамович сообщает эту цифру в Тосненском горкоме партии, членом бюро которого он является уже более десяти лет.

ЭСТАФЕТА

Руководитель такого масштаба не может не думать о будущем своего комплекса. Новые жилые дома, база отдыха на озере — все это входит в план социально-экономического развития и будет построено в ближайшие годы. Об этом Владимир Адамович всегда говорит с удовольствием, так же как и об озеленении поселка. Уже сейчас высажены кусты облепихи, смородины, деревца яблонь.

Но о развитии самого производства он говорит с едва скрываемой горечью. Да, он гордится новыми корпусами «собственной БАМ»: сотрудники строили корпуса своими руками на совхозные средства, так называемым хозяйственным способом. Все в этих корпусах по новой, улучшенной технологии.

— Но у хозяйства есть предел — двадцать тысяч тонн, — говорит Владимир Адамович, и становится понятна его горечь, потому что пределов, потолков в развитии он не терпит.

Этот предел обусловлен низким уровнем существующей технологии очистки отходов. А других очистных сооружений наша промышленность пока не знает.

— Когда в двадцатые годы строили электростанции, сжигающие торф, — это понятно, мы были вынуждены. Но сейчас сжигать торф — непозволительная роскошь, — объясняет он. — Торф, смешанный с отходами нашего производства, — прекрасный компост. Такому предприятию, как наше, необходима фабрика компостов. — И дважды повторяет свою любимую поговорку: — «Самый лучший агроном — навоз». У нас же земли голодные, как волки. А на компосте клевер будет расти в человеческий рост. Компосты поднимут урожай, и вопрос о недостатке кормов и овощей будет снят. Другие страны за валюту этот компост будут у нас вымаливать! У них ведь нет торфа, как у нас.

Пока же отходы комплекса выливаются на близлежащие поля, а площади их ограничены…

…Любое дело, даже самое важное, теряет смысл, если нет у него продолжателей. Поэтому человек, подходя к пожилому возрасту, начинает с тревогой осматриваться кругом: а воспитал ли он продолжателей своего дела, есть ли рядом люди, которым можно передать эстафету жизни, мечты, надежды?

О своем уходе на покой, на пенсию, Владимир Адамович говорит лишь юмористически, как об очень неблизком будущем. Зато о своих специалистах, пока еще далеких от зрелого возраста, он думает серьезно.

— Уже сейчас многие из них могли бы возглавить крупное современное хозяйство, — говорит он.

И когда внимательно вглядываешься в каждого из них по отдельности — в молодых интеллектуалов, типичных представителей своего поколения: в начальников цехов, главного зоотехника, главного инженера, то открываешь, что все они, так непохожие друг на друга, оказывается, чем-то общим похожи на руководителя — типичного представителя другого поколения — поколения людей, отстоявших страну в войне, воссоздавших разрушенное сельское хозяйство, активно проводящих в жизнь курс партии на индустриализацию этого хозяйства. И тут понимаешь, что общее, объединяющее их, — это главная, постоянная черта характера Владимира Адамовича — неуспокоенность, вечное стремление к активному переустройству, улучшению жизни людей.

Людмила Региня

УРВАНЦЕВЫ

«Я была еще девочкой, но мне запомнились окрашенные влюбленностью отношения Елизаветы Ивановны и Николая Николаевича. Они были нашими постоянными гостями и всегда усаживались рядышком — локоток к локотку… Николай Николаевич обожал Елизавету Ивановну, хотя на людях его эмоции были сдержанными, он ведь вообще очень сдержанный человек, зато Елизавета Ивановна была сама веселость, жизнь, душевная щедрость. Мама находила ее прехорошенькой, да и мы со старшей моей сестрой с первых минут знакомства ходили за ней по пятам, она была прелесть, элегантная, со вкусом и редчайшей доброты.

Мама сейчас живет в Луге, побывайте у нее, ведь они с папой были друзьями Урванцевых с сороковых годов, сразу после войны. Наш отец, инженер-гидролог Зенгер, связан фамильными корнями с Ленинградом, он и высшее образование получил здесь, в бывшем Путейском институте, приехал со всеми нами в Норильск в начале войны. Так мы здесь и осели. Отец преклонялся перед талантливыми людьми, я уж не говорю о его страсти к первопроходцам, исследователям, зимовщикам. Имя Урванцева он «поймал» еще в тридцатые годы по радиоприемнику, когда Николай Николаевич был участником очень трудной экспедиции на Северной Земле. И вот — Норильск, идет к концу война, вдруг отец узнает, что на комбинате работает «тот знаменитый» Урванцев. Конечно, он его разыскал. Так начались сохранившиеся на всю жизнь их дружеские отношения.

Помню свою радость, когда к нам приходил высокий, красивый гость — «геолог и путешественник», как говорил папа. Гость удивительно рассказывал, а потом замолкал, о чем-то думал, мы ждали, когда он заговорит снова. Вначале он приходил один, но как-то мы узнали, что к нему с фронта едет жена. Мама и папа заранее восхищались ею: ведь она всю войну была врачом-хирургом. Мы слышали, что они не виделись очень долго, дольше, чем шла война. Нам внушали, что Елизавета Ивановна и Николай Николаевич очень хорошие люди. Как легко было в это поверить!

…Елизавета Ивановна появилась на нашем «п и р у» в гимнастерке и высоких сапогах, сияющая, счастливая, с бесчисленными праздничными мелочами для детей и взрослых. Я не отходила от нее, влюбилась с первого взгляда, она была шумной, доступной, озорной. Николай Николаевич жил тогда в довольно большом номере старой гостиницы, — с прихожей и кухней, — это теперь старой, а тогда единственной в Норильске. Елизавета Ивановна превратила это жилье в чудо. Как там было уютно и красиво! Запах пирогов, белая скатерть, музыка, немножко танцев и много разговоров негромкими голосами, — нам разрешено было быть среди взрослых, слушать все, о чем они говорят, задавать вопросы.

Тогда мы вряд ли что-нибудь понимали, но теперь я знаю, что моих родителей и их друзей объединяло доверие друг к другу, лирическая привязанность мужчин к женщинам и женщин к мужчинам, одинаково понимаемая ими любовь, которую они и не прятали от детей, потому что она была настоящей, жила в них естественной жизнью. И, конечно, они были связаны любимым делом, без этого вообще не было бы никакого союза, никакого общения и… никакой любви. Такие это были люди. Норильск, его будущее — вот чем они все жили…»

Этот монолог неиссякаем. Воспроизвожу его, теряя по пути один эпизод за другим, интонацию, разные повторы, словом, все обаяние живой речи. Многокрасочно, со всеми оттенками выражений рассказывает об Урванцевых Милада Николаевна Гершунова, норильчанка, инженер горно-металлургического комбината. Она показывает массу фотографий: «Вот здесь мы жили…», «Это мама с папой…», «А вот Елизавета Ивановна…».

Характер человека складывается в детстве, во многом зависит от домашней атмосферы, — не от того, чему учат, а от того, как живут. Преклонение перед жизнью, уважение к людям, духовные ценности, которыми дорожишь больше, чем удобствами и комфортом, — все это у Милады Николаевны — из родного дома, из детства, окруженного, как она сама сказала, легендой. Послевоенное детство… Какой же это такой легендой? Жилось тяжело — и несытно, и несладко. А вот память взяла и сохранила праздник. В той жизни все пересиливала любовь. Детям же радостно только возле любви.

Мать Милады Николаевны, Галина Владимировна, в конце шестидесятых годов привезла больного мужа в Ленинград, надеялась вылечить здесь его тяжелую болезнь, но он скончался, она похоронила его в Луге, под Ленинградом. В Норильске ей стало как-то не по себе, и она перебралась вскоре в Лугу, поближе к родной могиле. Здесь и живет одна, но не одиноко.

Калитка в палисадник, зеленая дорожка к дому с музыкальным звонком в дверях.

Яблоко от яблони… Так похожи мать и дочь. Столько в этой семидесятичетырехлетней женщине душевной энергии и силы. От нее трудно оторвать глаза — стройна, подтянута, руки плывут в красивом, не сыгранном жесте. Приветлива прямо с порога. А за порогом — благословенная тишина дачного уюта. Круглый стол, покрытый клеенкой, сразу наряжается в белую скатерть, тут и свежая ватрушка, и пирог с вареньем, кофе. Будто мы с этой женщиной старые друзья и очень соскучились друг по другу, и ждем не дождемся поговорить по душам.

Сейчас, сейчас, она с удовольствием расскажет о Елизавете Ивановне и Николае Николаевиче, только вот не переоценила ли дочь ее способности к воспоминаниям, — впрочем, стоит лишь заговорить сердцу…

И в прелюдии, и в беседе она будет одинаково взволнованной, доберется до тончайших черточек характера любимых своих Урванцевых, — так глубоко понимает она в людях, так интересно говорит и, не желая того, открывает свое поразительно доброе сердце. Пусть так же помнят о нас наши друзья!

Она скажет о величии дел и заслугах Николая Николаевича и поставит рядом с этим его поразительную скромность в быту.

Она скажет о женщине, о жене, о том, как можно суетливостью, нетерпением, капризами погубить талант мужа, и, имея в виду Елизавету Ивановну, поразится ее дару — так глубоко и полно понять натуру Николая Николаевича, войти во все его интересы, окружить его великой заботой, раствориться в его личности, не потеряв себя.

«Они соединились очень удачно: он не сухой, нет, скорее, рациональный, а она очень бурная, открытая. И несмотря на такие характеры, — они часто поступают вопреки своим натурам, и она, бурная, не выскажет ему ни единого упрека, даже если он вспылит или сделает по-своему, а он, рациональный, не ляжет спать, пока не разделит с ней всю ее работу по дому. Что же это, если не любовь?»

— А вы разве не заметили, — спросила меня Галина Владимировна после долгой нашей беседы, — вы не заметили, что Николай Николаич страшно любит Елизавету Ивановну?

И со свойственной ей точностью речевых акцентов, с этой ее необыкновенно милой манерой стоять на своем, удивляться, удивлять всякими парадоксами, весело смеяться, сказала:

— Он и сейчас влюблен в нее. Он ее совершенно обожает.

— А их любовь в молодости?! — как-то мечтательно произнесла Галина Владимировна. — Это же целая романтическая, даже нет — романическая история! Их обоих охватило внезапное и сильное чувство, от которого не захотели, не смогли избавиться ни он, ни она. Елизавета Ивановна поняла, как подчинилась ему всем своим существом, подпала под влияние сильного человека, который стал неожиданно для нее самым близким и дорогим.

…Дверь мне открыл Николай Николаевич. Помог снять плащ. Пригласил в кабинет и первым пошел мелкими шагами. Сел в кресло перед большим письменным столом. Выражение его лица говорило: я готов вас слушать… Он молчал, старенький мягкий человек, в тот первый раз по-домашнему, по-стариковски одетый, уютный, — что-то он делал до меня, на столе лежало сито с дыркой у края, наверное, он и чинил это сито. Руки его сейчас отдыхали, лежа на коленях. Взор был обостренно внимательным. Вошла Елизавета Ивановна, сухощавая, высокая, выше Николая Николаевича, не седая, в очках, более проворная, чем он, видно, что и теперь очень живая, и хотя ей восемьдесят девять, старушкой ее никак не назовешь.

Так мы познакомились перед моей поездкой в Норильск.

Урванцев и Норильск — два нерасторжимых понятия. Я ехала в Норильск, чтобы понять жизнь Урванцева.

Более шестидесяти лет назад, в 1919 году, маленькая экспедиция во главе с выпускником Томского политехнического института Николаем Урванцевым высадилась в Дудинке и пешком отправилась на то место, где сейчас стоит Норильск. Экспедиция искала уголь. Северный морской путь остро нуждался в топливе.

Тут была тогда голая тундра — и больше ничего не было. За спиной молодого геолога, кроме вуза, тоже, собственно, не было ничего. И для него, и для Норильска 1919 год стал началом всего.

Что же вместили в себя эти шесть десятков лет? Как были прожиты? В чем секрет цельности этой редкой судьбы? И чему стоит нам всем поучиться, чтобы успеть свои жизни потратить с толком?

Знаменитое имя Урванцева мне было хорошо известно по литературе. И о нем писали, и сам он написал немало. Вот — будто нарочно к моему визиту — подоспело издание новой книги Н. Урванцева «Таймыр — край мой северный». И я взяла ее с собой, чтобы Николай Николаевич что-нибудь написал мне на память. Однако на первый раз не дерзнула. Вот заслужу — тогда.

А Николай Николаевич, узнав, что я еду в Норильск, обрадовался, заинтересовался. Не готовая к разговору об «ученых делах», я и не стала его затевать, и вот — не было бы счастья, да несчастье помогло — отпирались сами собой замки просто к жизни двух на вид самых обыкновенных старых людей, сидящих сейчас передо мной.

Сквозь знаменитое  и м я  мне захотелось пробраться к живой сути  ч е л о в е к а, и, как я теперь видела, не одного человека — Урванцева, а двух людей — Урванцевых. Мне захотелось этого не раньше, не предварительно, а внезапно, сейчас, в их доме — так было легко и просто с ними. Так легко и с любыми другими стариками, которые — только коснись — по-житейски расскажут о своих переживаниях. Мы редко и неохотно их слушаем.

— Что же вы не на даче? — в какой-то момент спросила я.

Мое слово «дача» крайне удивило Елизавету Ивановну. «Что вы? Какая дача?»

Да, конечно, у них никогда не было и не могло быть никакой дачи. Оба они — автомобилисты, и куда захотели — туда поехали. Только что вернулись они от знакомого егеря, охотились, наслаждались воздухом, лесом, рекой, но — замерзли. Очень уж плохое нынче лето.

Оберегая Николая Николаевича, машину сейчас водит только Елизавета Ивановна. В Ленинграде ее знают и как заядлого автомобилиста. (До последней поры она была общественным инспектором ГАИ!)

— Вы и на работу отвозите Николая Николаевича?

И опять это ее не принимающее «что вы?». Надо плохо знать Николая Николаевича, чтобы так подумать. Он спокойно переносит городской транспорт, на третий этаж своей ленинградской квартиры поднимается без лифта, а кусок Мойки — к Научно-исследовательскому институту геологии Арктики (теперь он относится к «Севморгео») — сознательно идет пешком, там у него любимые грачи, надо их покормить, послушать их разговоры… Да и есть о чем подумать на прогулке…

Город, в котором Урванцевы безвыездно живут теперь уже четверть века, связан тесно с их судьбой. В тридцатые годы, после норильских экспедиций, Николай Николаевич работал в НИГА, Елизавета Ивановна, окончив медицинский институт, начинала тут свою деятельность врача.

Оглядываюсь в кабинете Николая Николаевича по сторонам, тут интересно, как в музее. И духу нет от стандартного, холодного, нежилого уюта: все подчинено умственным трудам, удобству, покою, а любимые предметы и вещи возвращают к прошлому. Одна стека сплошь завешана акварелями Таймырского побережья — остров Диксон, прибой на острове Песцовом, верховья реки Агапы… Другие акварели изображают первые дома на Севастопольской улице в Норильске… Большие живописные портреты Елизаветы Ивановны и Николая Николаевича… Шутливый рисунок — на память от учеников… Цветные фотографии под стеклом — Елизавета Ивановна совсем молодая. Так выглядят невесты.

Пожалуй, можно спросить и об этом: когда и где они познакомились?

Так уж это странно произошло и так давно было — в 1922 году. Он приехал в Новониколаевск (Новосибирск) по делам… «Я был тогда довольно колоритной фигурой: человеком, только что вернувшимся с далекого Севера, где зимовал, вел разведку угля, путешествовал все лето по неизвестной реке и даже плавал на простой рыбачьей лодке далеко на побережье Ледовитого океана… Рассказывал я об этом с увлечением…»

Это было в веселой молодой компании, в застолье, и Николай Николаевич заметил, что его с особым интересом слушает молодая женщина с живым энергичным лицом, Елизавета Ивановна.

— Представьте себе, — прерывает она его монолог, — что Николай Николаич ни больше ни меньше, как произнес тогда во всеуслышанье: «Эта женщина будет моей женой…»

Как же он так  у г а д а л  судьбу? Чего тут было больше: интуиции? Таланта? Ведь только час как они были вместе, и он понял, что сидевшая напротив незнакомка и есть его единственная любовь.

Николай Николаевич даже не улыбнулся на мой вопрос, ответил серьезно, с достоинством:

— Передо мной сидела миловидная молодая женщина, в энергии которой нельзя было сомневаться ни минуты. Она оказалась в командировке, одна проделала путь от Москвы до Новониколаевска, что говорило о ее характере. Мне предстояла суровая жизнь путешественника, и разделить ее со мной мог только человек самоотверженный, умный и добрый. Я увидел, что Елизавета Ивановна именно такой человек, и не ошибся.

Николай Николаевич потянулся за чем-то на большом своем старинном письменном столе. Чего тут только нет: камни, компас, часы, линзы, гранки, ручки, кисточки, напильники, ножички, тетради, книги, мангазейский маленький тигель для плавки руды, лампа, которую держит молодой бронзовый сатир… Как много говорят вещи о хозяине! То, за чем тянулся Николай Николаевич, была толстая рукопись — триста страниц на машинке.

— Вот здесь, — он долго листал, — на сто девяносто второй странице я описываю нашу встречу с Елизаветой Ивановной… Можете посмотреть.

Он поднял на лоб очки, взял линзу, приблизил ее к тексту. Потом посмотрел на меня. Теперь, когда он был без очков, я видела его счастливые глаза.

Он только что завершил эту большую работу, посвященную норильским экспедициям 1919—1926 годов. Я прошу у Николая Николаевича рукопись домой — на два дня.

— С удовольствием вам дам, — говорит он. — Мне очень интересно мнение первого читателя.

Дочитывая очередную главу, я закрывала глаза, чтобы все это увидеть. Молодой горняк, высокий, поджарый, в форменной фуражке, лезет по крутому уступу Енисея, все осматривает, берет образцы — ищет уголь: «Промышленного значения такие прослои, конечно, иметь не могут…» И, значит, путь должен лежать дальше, в тундру, к норильским горам; под ногами — месиво глины и цепкие, как проволока, заросли карликовой березки; ледяная вода, тучи оводов, мошкары; олени, падающие от измождения, — шутка сказать, восемьдесят пять километров бездорожья и вечной мерзлоты; «темная пурга» — этот хаос в природе, когда «снежные иглы смешиваются со снежной пылью, взвихренной ветром с земли…».

Но снаряжается — по инициативе Урванцева — одна экспедиция за другой.

1920 год. Нащупан уголь. «Судя по осыпям, выходы пластов, по-видимому, окаймляют гору Шмидта…» Обнаружены сульфидные медно-никелевые руды на горе Рудной — всего в полутора километрах от угольных пластов горы Шмидта. «Такое благоприятное сочетание в природе встречается не часто».

1921—1922 годы. Первая зимовка. Строительство первого дома на нулевом пикете.

1923—1924 годы. Еще одна большая экспедиция. Она особая в жизни Урванцева. Он зимует вместе с Елизаветой Ивановной. Никакую свою будущую эпопею (даже и Северную Землю!) он никогда не поставит рядом с этой. Я спрошу — почему? «Как бы это вам помягче сказать? Кроме работы у нас был еще и медовый месяц…»

К р о м е  р а б о т ы… В невероятно трудных полярных условиях, при самом минимальном и примитивном оборудовании непрерывно шла проходка двух штолен, была пройдена буровая скважина через все рудное тело, и тем определена его толщина… Тысяча тонн добытой руды — вот результат этой работы. А быт людей? Организация их труда? Сложные характеры… А громадное стадо оленей, доставившее сюда всю технику, снаряжение, продовольствие; — как сберечь его на обратный путь?

Участник этой экспедиции, большой друг и помощник Урванцева Виктор Александрович Корешков оставил воспоминания, привлекающие своей достоверностью, подробностями, точными характеристиками людей. О Николае Николаевиче в них рассказано не елейно, не подобострастно — виден человек деятельный, решительный, на которого временами находило угрюмое молчание. «…Это обычно бывало в периоды неполадок в работе экспедиции. Нужно пояснить, что такие периоды были для нас тягостными. Его все раздражало: и наша веселость, и плохая погода, но он обычно уходил тогда в свою комнату…»

Елизавета Ивановна, надо думать, и тут выручала всех, но вспыльчивый руководитель огорчал и ее.

У скольких супружеских пар был  т а к о й  медовый месяц?

Вот еще один штрих из рукописи. «В нашей комнате под кроватью лежал динамит «гремучий студень». Рядом у кровати стоял сундук с бикфордовым шнуром и чемоданчик с капсюлями. Теперь мы с Елизаветой Ивановной ограждены со всех сторон».

Трудно, но молодоженам не изменяет чувство юмора.

Елизавета Ивановна — врач экспедиции, но лечиться к ней приходят в основном местные жители, они любят доктора и жалуются то на «кашлю», то на «брюхо». Елизавета Ивановна — и прекрасная хозяйка дома. Она умудрилась привезти из Красноярска самовар, чайный сервиз, обеденную посуду, и «эта сервировка, — как напишет Николай Николаевич в рукописи, — создавала приятное чувство домашности». И дальше, после точки, без абзаца, последуют слова: «Говорили о Норильске, о его будущем».

В домике был граммофон и пластинки, слушали Собинова, Шаляпина, Нежданову… «В карты играли мало, разве только в пургу, когда на улицу и носу высунуть нельзя. Собиралась партия в преферанс. Я в карты никогда не играл, не любил это занятие».

«…Из дома в ясную погоду было видно и слышно, что делается на горе Рудной. Светились огоньки штольни и вышки, слышно постукивание молотка по буру, стрекот мотора».

«…Уже накопилась опытная партия руды. Но вывезти ее нам будет трудно. Руду отправляем в Петроград в деревянных бочках, а складываем до Дудинки — в мешки. Бочки легко купить в любой фактории».

Экспедиция подходит к концу. Наступает время расчета с рабочими. «О нас, судя по всему, забыли, и перестали переводить на текущий счет Красноярского банка деньги…» Надо кого-то посылать в Москву, в Центрпромразведку. Но — кого? Всех перебрали по пальцам. Кроме Елизаветы Ивановны — некого. «Послать ее в далекий путь одну решиться нелегко, однако иного выхода нет».

Николай Николаевич пишет о Елизавете Ивановне редко. Она — герой повествования наравне со всеми другими. Мы нигде не прочтем «личного» и «волнующего», как он скучал без нее или как нервничал, когда ей приходилось брать на себя непомерную ношу. Но детали, будто бы сухо изложенные, обретают в его воспоминании о былом по-настоящему лирическую силу.

…Она едет в Москву. На Енисее ледоход. Попутных пароходов нет. На счастье, подвернулся катер, но места в каюте и кубрике заняты. Она шесть дней мерзнет на палубе в маленькой палатке, но в двухстах километрах выше Туруханска не станет и этой счастливой оказии: катер уйдет вверх по Нижней Тунгуске. Теперь остается один, подсказанный местными рыбаками путь — бечевой на собаках. Собаки бегут по берегу и тянут лодку, а хозяин правит… Добрые люди достали лодку, дали двух собак, — так и двигалась Елизавета Ивановна до Енисейска. Она очень устала, лицо ее распухло от укусов комаров и мошек. Попавшиеся в пути знакомые Урванцеву топографы сфотографировали ее и подарили «моментальный» снимок на память. Он ей очень пригодится в истории с «выколачиванием» денег. Их, конечно, не будет в Москве. И ее пошлет в Петроград, предварительно позвонив в Петроградский геолоком, сам Иван Михайлович Губкин, которому были тогда подчинены все геологические и геологоразведочные работы. Но, несмотря на это, препятствия появятся и здесь. Тогда Елизавета Ивановна прорвется на ученый совет геолкома и попросит ее выслушать: вот доклад ее мужа, Урванцева, о проделанной работе, вот — та фотография. («Может быть, она их убедит?») И что же? Убедила именно фотография. Сняв со сметы каждой из экспедиций и партий понемногу денег, собрали необходимую сумму. Через неделю, получив полный расчет, Елизавета Ивановна уезжала новым экспрессом Москва — Владивосток в Красноярск.

…Надо закрыть глаза, чтобы все это себе представить. Острее увидишь — лучше поймешь.

Вот уже второй или третий день гуляю по Норильску. Ищу его «лицо» и не нахожу. Это стыдно и нехорошо — нести в себе невосхищение Норильском. Ругаю дождь и низкое небо, — видно, они так придавили чувство. Открытие города произойдет, я это точно знаю, но почему не сразу? И как оно возникает у других?

Вот и хожу в предчувствии открытия. Нетерпение мое велико.

Арсений Иванович Башкиров оторвался от казенных бланков и графиков, лицо у него усталое, и только по глазам понятно — не казенный он человек. Нервный, горячий взгляд его выражает душевное беспокойство.

Башкиров не только директор Музея истории Норильского комбината, он еще и журналист, и историк, и горняк по профессии. Но самое любимое — история. Так, по любви, он занимается семидесятыми — восьмидесятыми годами России, а поскольку уже много лет живет на Крайнем Севере, то «копает» клады и этого края. Амундсен, Нансен, Вилькицкий… Он задумал книгу о первопроходцах.

— Урванцев? Я завидую вам. Рад, что собираетесь написать о Николае Николаевиче. Я близок к этому материалу, но мне иногда кажется, что у современных людей притухает интерес к истории: ну что, мол, «первый домик», ну что — «Урванцев»? Должное, разумеется, отдается, — я не об этом, не хватает душевной потребности обращаться к прошлому, к  н а ч а л у. Я сам занимаюсь первопроходцами не случайно, для меня  п е р в ы й  ш а г — это всегда свято… Вы только представьте себе, закройте глаза и представьте…

— Да закрывала я, Арсений Иванович.

Меня рассмешил его совет. Пришлось честно признаться в одинаковости нашего с ним творческого метода.

Но он не смеялся и велел мне все-таки представить тундру, замкнутое пространство в горах, где ни души вокруг, и только кучка людей, каких-то странников, чудаков — они завязают в грязи, мерзнут, мокнут, страдают физически и нервно… Во имя чего? Что их ведет — все дальше, все глубже?

Он был прав. Увы, я столкнулась в Норильске с этаким арифметическим подходом к переоценке ценностей: если-де подсчитать заслуги, то были и работали здесь геологи, у которых этих заслуг больше, чем у Урванцева. Сам этот подход никакого отношения к делам Урванцева и к личности Урванцева, разумеется, не имеет. Николай Николаевич не ставит себя ни выше, ни ниже коллег. Он лучше других знает, сколько с Норильском связано замечательных судеб ученых, исследователей, строителей города и комбината…

Правда и скромность — вот два основных условия, которым он следовал в жизни, следует и теперь, работая над книгой воспоминаний. Ему важно оставить молодым геологам, географам, путешественникам, полярным исследователям свое понимание долга перед Родиной, ее богатствами, природой, недрами.

Мы договорились с Башкировым съездить вечером в домик Урванцева, в тот самый первый дом на нулевом пикете.

К вечеру появилось наконец солнце, и город стал, конечно, совсем другим. Нарядные люди прогуливались по его главному проспекту. Но дело было не только в солнце. «Норильск надо узнавать, отталкиваясь от истории», — догадывалась я и волновалась в ожидании встречи с прошлым.

Автобус выехал за черту города. И тут вскоре качался  д р у г о й  город — старый. Его не сломали, не перестроили, и не нужны старые кадры кинохроники, чтобы войти в прошлое Норильска. Вот оно. Первые улицы — Октябрьская, Заводская… Дома, дома, голые дворы — ни единой краски пейзажа, его нет. Но если всмотреться, то увидишь, как преодолевали свое архитектурное однообразие эти «простые» дома: наличники у окон — то белые, то красные, какая-то декоративная малость, но она есть почти в каждом здании, вот плоская крыша, а вот ее приподнял над центральной осью треугольник, вот ритм колонн перебивает резкая асимметрия…

С Заводской сворачиваем на Горную: маленький отросток, самая первая улица, которая начиналась от дома Урванцева. Он стоит на обочине дороги и напоминает магазин, лавку, чуть вдали от другого жилья, рядом с автобусной остановкой. Кто-то заглядывает в окошки.

Мы нарочно тянем время, чтобы войти в дом не сразу, — надо вжиться, попривыкнуть к месту, оглядеться.

Рыжим ворсистым ковром окутана гора Рудная, — все сегодня в фокусе, ясный вечер, не заволоченный дымом, и видны ее складочки, прожилки, — и рядом в крепях и в арматуре гора Шмидта, как бы спеленутая для прочности железом.

Поднимаемся на ступеньки. Арсений Иванович открывает дверь  с в о и м  ключом. Он — хранитель дома. Для всеобщего обозрения музей еще не был открыт, только что утвердили штатное расписание. Но стоит Арсения Ивановича попросить, и он с удовольствием, как бы ни был занят другими делами, приводит сюда и гостей Норильска, и норильчан.

Сени… Дверь из них в само жилище обита оленьими шкурами, как и было, — для тепла. Остро пахнет прохладой и смолой. Капельки смолы выходят на поверхность бревен. Здешняя лиственница… Ох, и помучились с ней первые строители! Растет она медленно и потому отличается мелкослойностью и смолистостью. Эта несчастная смола то и дело забивала зубья пил, спасибо, что у запасливого завхоза экспедиции Андрея Ивановича Левковича нашлась банка с керосином, и спасибо, что лиственничная смола растворялась в нем.

Да, сегодня нам легко сказать: «Ах, как хорошо здесь дышится!»

Мы только что прочли у Арсения Ивановича в кабинете воспоминания, присланные на его имя из Куйбышева восьмидесятипятилетним Николаем Валентиновичем Умовым. В 1921 году, когда он был студентом Томского технологического института, Урванцев пригласил его с собой на Таймыр — строить и зимовать. Николай Валентинович прислал и фотографию тех лет — ежиком стриженные волосы, густые брови, усики. Лицо волевого и умного человека. На светлой рубашке — галстук-чулок, прикрепленный к воротничку запонками. Таков портрет строителя дома Урванцева, который и теперь, спустя столько лет, вспоминает то трудное время с волнением.

Тем же волнением наполнена сегодня атмосфера в домике-музее. Три комнаты, маленький коридор, кухня… Тут мало вещей и предметов — только самое необходимое. Кровать, стол, чугунный камелек, керосиновая лампа под потолком… Ружье, накомарник, кайло, ковш… Документы и фотографии рассказывают обо всех норильских экспедициях, которыми руководил и в которых участвовал Урванцев. Камни, карты, справочники…

Комната Николая Николаевича и Елизаветы Ивановны. Пусть простят мне будущие хранители, но такое настроение — и Арсений Иванович разрешает мне посидеть на кровати, покрытой шкурами, той самой, под которой хранился динамит. «Ну как?» — спрашивает. «Прекрасно». Мы любуемся портретом Николая Николаевича на бревенчатой стене. Как нигде, он здесь похож на себя, удивительно точно передан характер, напряжение мысли, он сидит, подперев рукой подбородок, — излюбленная поза. Картина в бликах желтого света — от костра или зарева. Арсений Иванович не может скрыть радости, когда видит лица людей, потрясенных маленькой экскурсией. Так счастливы люди, исполнившие дело. Именно его руками тут все отмерено, выпилено, отшлифовано, проявлено, приклеено, вымыто…

Полчаса, как мы здесь, однако очень свежо, и лукавый Арсений Иванович приглашает меня к камельку. Протягиваю руки к открытой дверце — тепло… Идем на кухню, он поднимает затворку русской печи — опять тепло. Уже нагрелись первые кирпичи. Теперь  э т о  достигнуто чудо-электричеством, а тогда топили углем — все, кроме единственной этой печи: хлеба пекутся на дровах.

В кухне, в уголке, стоят старые бревна, те самые-самые первые. Арсений Иванович берет одно из них, потом ножовку, выскакивает на улицу и возвращается с двумя чурбашками: один — Николаю Николаевичу, второй — мне. Пишет на каждом: «Первый дом Норильска. 1921—1978 годы».

У человека должно быть развито чувство истории. Мне кажется, что без этого домика, — а он был реставрирован Норильской геологической экспедицией только в начале 1978 года, — понять по-настоящему судьбу такого города, как Норильск, нельзя до конца. В процесс постижения жизни должно быть обязательно включено чувство. Дом-музей Урванцева в этом смысле — редкий подарок городу, его молодежи.

Если бы могла, я бы переписала все записи в Книге отзывов, которую завел Арсений Иванович Башкиров. «В самый счастливый день своей жизни» сюда пришли молодожены К. У них ведь тоже — первый шаг, и их поступок понятен. Благодарят за счастливую возможность увидеть все это актеры Московского театра сатиры во главе с Валентином Плучеком… Бригадир, геолог, зарубежный гость, норильские экскурсоводы выпуска 1977/78 года, — все потрясены: прямо тайна какая-то скрыта в этом доме. Вот что такое чувство.

«Самый трудный и порой потерянный в истории — первый шаг, шаг и мужество первооткрывателя. Но грешно забыть зерно, из которого выросло могучее дерево Норильска… Мы склоняем головы перед мужеством Николая Николаевича Урванцева и благодарим всех, кто восстановил уникальную реликвию освоения Таймыра — избу Н. Н. Урванцева. С благодарностью и восхищением члены экспедиции «Таймыр-78»…»

Тут все и сказано.

Возвращаясь к себе в гостиницу, я вышла у въезда в город. Он был светел и огромен. Красивая Октябрьская площадь несла на себе отпечаток какой-то знакомой и близкой «петербургской» гармонии. Выходило, что в Норильске два ярких архитектурных центра — эта площадь и вторая, круглая, у гостиницы. От нее, прямая, как на чертеже, и длинная — без единого препятствия для глаза — уходила главная улица Ленина.

Незакатное солнце до ночи сходило с ума и не отпускало ко сну.

В полярную зимнюю ночь, когда и день — тоже ночь, город, одетый в снег и горящий немыслимо яркими электрическими огнями, говорят, неотразим и величествен более, чем в любую другую пору…

Надо было обладать талантом, профессиональной страстью, чтобы 60 лет назад в этот город поверить.

…Урванцевы прожили в Норильске до 1956 года. И все это время — после норильских экспедиций — Николай Николаевич совершал одно открытие за другим: Хантайка, река Таймыра и горы Бырранга, Северная Земля, нефтяное месторождение на Хатанге…

Первым орденом Ленина его наградили за Северную Землю.

Вторым орденом Ленина — за исследования полезных ископаемых Таймыра.

Есть у Николая Николаевича и Большая золотая медаль Географического общества СССР.

Есть научные труды и популярные книги. Имя ленинградского ученого, доктора геолого-минералогических наук, заслуженного деятеля науки и техники РСФСР Урванцева известно далеко за пределами нашей страны.

Есть редкий минерал «урванцевит»…

Не занимая уже по здоровью административных должностей, Николай Николаевич каждый день, как на работу, ходит в родной НИГА. Его научные консультации высоко ценят молодые исследователи, в свою очередь питая своими идеями неистощимый ум старого ученого.

Дома он очень много пишет. Как и всю жизнь, самое большое удовольствие находит в чтении. У него громадная библиотека по геологии, минералогии, петрографии… Он собирал ее с юности.

Елизавета Ивановна ухаживает за ним, как прежде, и больше, чем прежде. Она говорит, что к старости характер Николая Николаевича стал много мягче, уступчивее.

Елизавета Ивановна и Николай Николаевич уже давно сыграли золотую свадьбу.

Живут они хлебосольно. Рады друзьям и в любую минуту готовы прийти на помощь.

Они берегут друг друга, хотя и болеют временами.

Решительно ни на что они не жалуются и мечтают только о том, чтобы как можно дольше прожить вместе.

Андрей Островский

БОРОТЬСЯ ЗА ЧЕЛОВЕКА

1

Трамвай довез меня до Обводного канала. Некстати припустился дождь — крупные капли бились в вагонные стекла и, скатываясь, исчезали. Вылезать не было никакого желания, но пришлось. Под раскаты грома я пробежал, перепрыгивая лужи с пузырями, метров сто по набережной, толкнул плотно закрытую дверь в управление внутренних дел Фрунзенского района. Уголовный розыск расположился на четвертом этаже, и я стал подниматься по светлой, довольно крутой лестнице старого петербургского дома.

«Старший инспектор УР Соколов М. А.», как значилось на бумажке, прикрепленной к двери, не спеша попивал чаек из граненого стакана. Перед столом сидел парнишка. Лица его я не видел — слепил свет из окна, — видел только оранжевую капроновую куртку, лохмы волос, закрывающие воротник, и всю фигуру, опущенную, согнутую, страдающую — стандартную позу провинившегося.

— А собьешь кого-нибудь: это ведь может оказаться твоя матка, а может, моя сестра или чья-нибудь, — глуховатым голосом говорил Михаил Александрович, отпивая глоток и отставляя стакан в сторону. — Тогда ты уже будешь преступником, бандитом, убийцей за рулем. И тюрьмы тебе не избежать, можешь сесть на пятнадцать лет. Понял? Жизнь себе поуродуешь.

Тот согласно закивал головой.

— Ну, а раз понял, то вот тебе бумага. Пиши…

И Соколов стал диктовать. Парень старательно писал косым детским почерком, поставил подпись в конце, покрасивее, с завитушками.

— А теперь иди. И чтобы мы с тобой больше здесь не встречались. И хорошенько помни, о чем мы с тобой говорили.

Тот встал, обрадованный, заулыбался, и я увидел карие глаза, чуть приподнятую верхнюю губу, над которой темнел пушок, — открытое, приятное лицо непорочной юности.

— Профилактика, — предвосхищая мой вопрос, сказал Соколов, когда парень ушел, и взялся за стакан. — Хотите чайку? У меня конфеты есть, «Белочка», дочь моя их любит, я и купил.

— Кто же он, что натворил?

— Да пока ничего, замышлял только. Собирался покататься на чьей-нибудь машине, а по-нашему — совершить угон. Вон и ключики уже приготовил. — Соколов удовлетворенно приподнял со стола связку автомобильных ключей зажигания, побряцал в воздухе. — А кто он? В прошлом году кончил школу, десятилетку, работает на заводе токарем.

— Каким же образом вы узнали, что он собирается угнать машину?

Соколов усмехнулся:

— Мы же сыщики, мы обязаны знать и знаем. В этом — наша работа, то есть часть ее. Профилактика многообразна. Такая беседа — лишь одна сторона ее. Эти же малолетки ничего еще толком не знают, ни о чем не думают. У них одно желание, затмевающее все на свете: сесть в автомобиль, проехаться, и не просто проехаться, а с ветерком. Они ничего как следует не умеют — ни разобраться в машине, ни водить ее. Для них не существует запрета, — слова «нет», «нельзя», «это чужое» им неведомы. И о последствиях они не заботятся. Схватил чью-нибудь машину, вставил ключ… Подошел — хорошо, не подошел — разворотил щиток, соединил проводку напрямую. Ему что? Машина-то не его… Только бы завелась. Покатил. Натешился — бросил. Хорошо еще, если по дороге не сшиб кого-нибудь, не убил, не врезался в столб, не разбил машину и сам не разбился. Если это частный автомобиль, в нем могут находиться вещи — приемник, магнитофон, часы, да мало ли что… Соблазн взять их велик, раз никто не видит. А это уже кража, статья… Вот мы и объясняем таким, что угон машины — не шалость, не баловство, а серьезное дело — преступление. Знакомим со статьями Уголовного кодекса: знай, что тебя ожидает. А чтобы разговор не повис в воздухе, он и пишет бумагу, дескать, предупрежден, и теперь знает, что к чему, — вы это видели.

Соколов увлекся, забыв о моем вопросе, но я напомнил о нем.

— Видите ли, один совершать угон парень не будет. Ему нужно себя показать, покрасоваться, побахвалиться перед другими, такими же, как он. Там всегда группа. Либо живут в одном доме или по соседству, либо работают вместе, либо учатся. Так вот. Один покатается, то есть угонит машину, и попадется. Мы это дело расследуем. На допросе выясняется, что он дружит с таким-то и таким-то. Вон Сережка хвалился, будто тоже собирается за руль, а Генка даже ключи зажигания собирает… Проверяем вместе с детской инспекцией, что за Сережка, что за Генка. Как говорится, язык до Киева доведет… Ходим по домам, знакомимся, изучаем семьи, в которых они живут, беседуем с родителями, учителями, с мастерами в цехах, вызываем…

— И помогает это?

— Еще бы! — энергично тряхнул головой Соколов и полез в сейф. Достал пачку бумаг, протянул мне. — Это все заявления предупрежденных. Скажу вам так: на сто человек, пожалуй, только двое-трое забывают о наших беседах и нарушают свои обязательства.

— И тогда…

— Тогда к ним принимаем другие меры воздействия, смотря по проступкам. Остальные же бросают свои затеи: никому не хочется садиться в тюрьму или в колонию. Да и знают, что мы не оставляем их без внимания. Надо бороться за человека.

— А кто эти ребята, из каких семей? Вы проводите какой-нибудь анализ?

— Конечно. Большей частью из семей, которые семьей-то трудно назвать: уродство одно. Отец — пропойца, бездельник, не приносит в дом, а тащит из него все что попало. Держит над женой и детьми кулак. Бывает, оба пьют беспробудно — и мать, и отец, а дети бесхозны. Или мать одна — от кого сына приобрела, не скажет, потому что не знает. Она занята собой, ребенок ей обуза, лучше бы его совсем не было… Нередко в таких семьях кто-либо уже побывал в тюрьме. Словом, там, где дети брошены, о каком воспитании может быть разговор? Но правила нарушаются исключениями: вроде бы и семья цела, и родители непьющие, и дети ни в чем не нуждаются, а в поле зрения милиции попадают. Значит, какой-то разлад в семье скрытый или самое обыкновенное неумение воспитывать.

Вот и выходит, что сыщику, старшему инспектору уголовного розыска майору милиции Михаилу Александровичу Соколову (разумеется, не ему одному) приходится среди прочих своих обязанностей ставить на ноги подростков.

Вспоминаю, как однажды, проходя мимо сквера, я услышал вопль отчаявшейся, видно, матери: «Паразит ты, больше никто! Иди, пусть тебя жизнь научит!» А сын, на полторы головы выше матери, в добротном пальто и меховой шапке, что-то ответил ей с наглой усмешкой, перемежая слова непотребными, и под одобрительные возгласы приятелей пошел прочь. Что произошло — не знаю и никогда не узнаю, но в памяти осело исстрадавшееся, перекошенное от горечи и обиды, в слезах, лицо женщины, ее легкое платье (дело было зимой, в мороз) и слова: «Жизнь научит!» Что она вкладывала в свои слова? Конечно, надежду, что жизнь научит сына хорошему. Но кто, когда, если упущено многое, почти все? Посторонние люди? Милиция?

Жизнь человека до зрелости укладывается в цепочку: семья — почти для всех детский сад — школа (обязательно!) — производство. Много воспитателей на этом пути, но семья постоянна, она ближе к ребенку, тогда как остальные воспитатели чередуются. И вот нередко в эту цепочку врывается стихия улицы (тоже жизнь!), а вслед за ней — милиция. Последнее дело, когда начинающий жизнь подросток обретается в коридорах уголовного розыска. Плохо, когда молодого человека берутся воспитывать милиция или армия. Получается, что верх над всеми прошлыми воспитателями взяла улица.

Милиция — не академия педагогических наук. Это — карающая сила. Но прежде чем принять крайнюю меру — лишить свободы, не можно, а нужно еще предупредить человека, поговорить с ним, помочь избежать пагубного поступка, наконец, простить на первый раз, если не слишком серьезно нарушение закона. Словом, повлиять на разум. Это гуманно, но это и хлопотно.

Поговорить с молодым человеком можно по-всякому. Наверное, с будущими правонарушителями разговаривали («воспитывали»!) не раз и дома, и в школе. Михаил Александрович не педагог, но что-то в нем, видимо, есть от педагога — умение расположить к себе. Он не сюсюкает, но и не впадает в другую крайность: не кричит, не стучит кулаком по столу. Он разговаривает как равный с равным, как мужчина с мужчиной, как отец, заинтересованный, чтобы сын не споткнулся о первый порог на жизненном пути. Может быть, последнее и есть самое главное. У многих ли из его подопечных есть отцы, а если есть, то говорили ли они когда-нибудь вот так, со всей сердечностью и болью за него?

Как-то раз Соколов познакомил меня с молодым мужчиной, — назову его Алексеем. Сейчас они с Соколовым добрые знакомые, даже больше, может быть, товарищи, хотя разница в годах у них солидная: Алексей вполне мог бы сойти за сына Михаила Александровича. Иногда соберутся и поедут на рыбалку или в лес за грибами, до чего Соколов великий охотник, а то и просто так Алексей заглянет к Соколову домой, в гости. А было время, когда Соколов выслеживал Алексея, как преступника, охотился за ним.

— Помнишь, как я тебя ловил?.. А ты хитер, хитер!.. — с нотой восхищения в голосе проговорил Михаил Александрович. — Знаем: тут где-то, поблизости, все обшарили, а его, сукина сына, нет, как в воду канул! А он чью-то коляску с ребенком схватил возле магазина и катит не спеша, словно прогуливается. Артист! Но потом кто-то из наших распознал: да вон же он!..

— Если бы поленница не рассыпалась под ногами, ушел бы, не взяли, — засмеялся Алексей, довольный признанием его лихости и смекалки. — Надо же, не вовремя развалилась!

— Не ушел бы… — уверенно сказал Соколов. — Не поленница, так что-нибудь другое… Деться тебе уже было некуда…

Жизнь Алексея исковеркана. За плечами годы тюрьмы. Из-за своей лихости, подогреваемый честолюбием (на спор полез к вершине сорокаметровой дымовой трубы, не удержался, упал, чудом остался жив, но переломал ноги; одну пришлось ампутировать), стал инвалидом. Жалеет ли он о прошлом? Наверняка жалеет, но не признается даже своему близкому. Человек он незаурядный, бесстрашный, с твердым характером, умный, находчивый, имеющий свой взгляд на жизнь и, несмотря на все свои беды, не потерявший оптимизма. В судебной практике, наверное, не часты случаи, когда прокурор (не адвокат, а прокурор!) признает незаурядность преступника. На суде же после побега Алексея из колонии прокурор-женщина отметила особые человеческие качества подсудимого и сказала, что, вполне вероятно, люди, подобные Алексею, во время войны могли стать героями. В словах прокурора прозвучал упрек всем, кто в буднях мирного времени не сумел распознать натуру юноши и вывести его в настоящие герои. Прогадал сам Алексей, не меньше его прогадало общество.

Было детство без отца (Алексею не исполнилось двух лет, когда отец покинул семью и уехал в другой город). У матери — свои заботы, не до сына. Чтобы занимался чем-нибудь на досуге и не мешал жить, раздобыла где-то по дешевке и подарила разобранную, видавшую виды «Яву». К великому ее удивлению, мальчик, не без помощи приятелей, довольно быстро собрал мотоцикл, завел и стал ездить. Учился он тогда в пятом классе. Гонял в школу, вызывая недоумение учителей и восхищение ребят. Водительских прав, разумеется, у него не было, и начались нелады с гаишниками.

Страсть к автомобильной технике с годами ничуть не угасала, а, наоборот, разгоралась ярким пламенем. Появилась компания, разношерстная по возрасту, да и по жизненным устоям: шоферы, автомобилисты-частники с сомнительной репутацией, лихачи-мотоциклисты… Кто с правами, кто без них, и все — в контрах с автоинспекцией. Среди этих людей Алексей оказался чуть ли не моложе всех: иным было под тридцать. Но он не привык уступать даже старшим, он должен быть на виду, в числе первых, и заслужить их одобрение. Старшие хвалили за лихачество, еще и подначивали. Садились за руль пьяные, носились по городу, превышая все дозволенные скорости, не разбирая дорог — под красный, под зеленый.

Кое-кто из этой группы не только лихачествовал. Милиция подозревала их и в угонах машин, и в кражах, и в спекуляции запасными частями. Мало-помалу компания развалилась. Пришел день, когда арестовали и Алексея за соучастие в ограблении пьяного, севшего в такси.

В колонии Алексей строптивился, конфликтовал с начальством, получал наказания. Ему казалось — несправедливые. Однажды кто-то из заключенных сказал начальнику отряда, будто Алексей собирается бежать, хотя такого намерения на самом деле у него не было. Алексея вызвали, пригрозили неприятными последствиями для него, если он попробует осуществить свою затею. Алексей вспылил, нагрубил и сказал, что теперь-то он наверняка убежит назло всем…

Практически бежать из колонии было невозможно. Бросивши сгоряча слово, Алексей не мог от него отказаться, — он не бросал слов на ветер. Слово превратилось в клятву.

Три месяца обдумывал он план побега, готовился к нему и в один из летних дней осуществил. Это был дерзкий побег среди бела дня. Он потребовал от Алексея колоссальнейшего напряжения сил, воли, хитрости и выдумки, достойных, как говорится, лучшего применения. Только все это было ни к чему. Он пробыл на свободе всего двое суток. Поднятая на ноги милиция перехитрила его. Тогда-то Соколов и ловил Алексея.

Потом состоялся суд. И снова — колония…

Прошли годы. После окончания срока, несколько укороченного за безупречное поведение и работу, Алексей вернулся домой и вскоре наведался к Соколову.

— Э-эх!.. — горестно проговорил Михаил Александрович, осматривая повзрослевшего Алексея и покачивая седой головой. — Что же ты с собой понаделал!..

— Что было, то прошло, дядя Миша, — сказал Алексей веселым голосом, давая понять, что о прошлом вспоминать не стоит. — Не хочу быть вором. А раз сказал, так и будет. Вы ведь мое слово знаете. Но совет нужен, а может быть, и кое-какая помощь, я же инвалид. Кроме вас, у меня никого нет… Как к отцу…

И Соколов принялся помогать своему бывшему подопечному.

2

Профессия у Соколова самая современная: его дело — раскрывать кражи автомобилей, мотоциклов, снятых с них деталей и уворованных вещей. По возможности — предупредить.

Лет двадцать назад в уголовном розыске не было такого подразделения. Теперь есть. Мир развивается, движется. Мир оседлал колеса. Колеса вертятся, наворачивают километры, требуют резины. Сколько таких колес в Ленинграде? Четырех-, пяти-, шестизначные цифры? Соколов не знает, не считал, но кому надо, тот знает. Много колес, и все равно их не хватает. Не хватает фар, ветровых стекол, бамперов, каких-нибудь колпаков, «дворников», масляных насосов и прочего, именуемого запчастями. Да и самих машин еще недостаточно. А раз нехватка, значит, висит угроза воровства, продажи из-под полы краденого. Есть, разумеется, и другие причины, но эта — существенная.

Интерес к автомобильной технике, особенно у мальчишек, безбородых еще отроков, растет быстро. Машина — богатство, подросткам недоступное. Есть транспорт попроще — мотоциклы, мотороллеры, мопеды, но и ими обладают единицы. Вот и тратят эти мальчишки все свое свободное время (а его у них много!), чтобы нацелиться на стоящую где-нибудь без присмотра машину или мотоцикл, завести и прокатиться. Это же факт, и к нему не повернешься спиной, что восемьдесят процентов угонов приходится на подростков, юношей!

Что же делать? Соколов считает, что необходимо создать центр, базу, называй как угодно, и может быть — не одну. Такой центр, подобно магниту, стянул бы к себе всех юных любителей автомобиля. Пусть они там под присмотром опытных инструкторов-механиков, шоферов, копались бы в моторах, учились ездить, познавали бы премудрости водителей-асов. Та же профилактика, только покрепче, чем беседы.

— Конечно, кое-что для этого нужно. Специальная территория, например, — автономная, отгороженная от городских магистралей, с общепринятыми дорожными знаками, не карликовая, но и не гигантская, а так, чтобы ездить можно было свободно. Гаражи, мастерские, машины. Машины не новые, разумеется, из старья, которые не жалко разбирать и собирать, но все-таки на ходу. Затраты? Да. Но без затрат ничего не бывает. А тут затраты не ахти какие великие по масштабам большого города. Заводы, автохозяйства могут поскрести у себя по задворкам без ущерба для производства. Мы-то знаем, сколько добра скапливается у них, лежит, ржавеет, списывается! Здесь же все это пригодилось бы. Выгоды — неоспоримые. Во-первых, мы займем делом подростков, интересным, любимым для них делом. Это — главное. Во-вторых, сколько можно дать тем же автохозяйствам шоферов, механиков, даже если не все изберут себе эти специальности! В-третьих, в любом случае, мы сделаем людей грамотными в техническом отношении, заставим понимать, что такое машина, уважать ее, если хотите…

— Но ведь есть, кажется, подобные кружки?

— Есть, — махнул рукой пренебрежительно Соколов. — Именно кружки! Где они? Сколько их? Кто из пацанья знает об их существовании? Нет, я не о том. Кружок есть кружок. Там больше лекции, изучение по таблицам, схемам. Ну, может быть, тисочки какие-нибудь… Ребята любят практику во всем объеме, чтоб своими руками потрогать, пощупать, обжечься, наконец. Покумекать. И — ездить. Вот и пускай себе ездят на собранных, отремонтированных самими машинах. Зачем им тогда заниматься угонами?

Мысль человеческая бьется беспрестанно, ищет, как лучше, комбинирует, примеряет. Идеи вырастают из жизни, опыта. То, что раньше было хорошо и достаточно, теперь нехорошо и недостаточно. Мысль Соколова мне кажется интересной и весьма обоснованной. Но от мысли до ее материализации — солидная дистанция: годы, может быть, многие годы. Может случиться, что она и вовсе не материализуется, заглохнет. Как известно, прежде всего она должна овладеть массами. Нужен энтузиаст, а лучше — группа энтузиастов, которые загорелись бы идеей, прикинули бы с карандашом в руках, где, что, сколько, сумели бы доказать важность и целесообразность ее не умозрительно, а конкретно, ходили бы по инстанциям, увязывали, согласовывали, пробивали. Найдутся ли такие энтузиасты и кто они — комсомольцы, пенсионеры, педагоги или кто-нибудь еще — неизвестно. Ноша на их плечах окажется не из легких. И нужна еще смелость.

В этом деле существует тонкая, деликатная сторона вопроса, о которой вслух не говорится. Когда юный угонщик садится за руль чужой машины, он отвечает перед законом сам. Разбил машину, покалечился — виноват он, и никто больше. Если же это, не дай бог, произойдет на воображаемой Соколовым базе, ответственность понесет уже инструктор, руководитель. Соберутся же там не маменькины сыночки, не розовощекие бутузы, пионеры-отличники, а шалопаи, которых сейчас модно называть «трудными ребятами». А за ними, за каждым в отдельности — глаз да глаз… Теперь понятно, почему требуется гражданская смелость…

Но пока мысли зреют, жизнь идет своим чередом. Соколов занимается профилактикой, как положено, возвращает владельцам исчезнувшие автомобили, мотоциклы, приемники, колеса и прочее и прочее, дежурит круглосуточно раз или два в месяц — по графику, проводит рейды. Рейды он любит, полагая, что они имеют свои неоспоримые достоинства как при раскрытии преступления, так и в целях профилактики.

К ним он готовится загодя и тщательно. Сколачивает оперативные группы. В них, наряду с милицейскими оперуполномоченными, участвуют общественники, большей частью автомобилисты-любители. Каждую группу инструктирует, определяет ей свой микрорайон, дает определенные задания, назначает старших. И сам, конечно, всю ночь мотается по тихим заснувшим улицам с одной из групп. Потом обрабатываются результаты. Все непорядки — как на ладони. Тут ленивый водитель грузовика не дотянул до гаража, бросил машину у дома, а сам пошел спать. Там остановили подозрительно вихлявший МАЗ. Подозрение не лишено было основания: веселый усатый шофер оказался под градусом. В первом случае с грузовика сняли номер, Соколов написал официальную бумагу руководству, в чьем ведении находилась машина, шофера наказали, досталось и завгару за недосмотр. В другом — отобрали у шофера права…

В таком вот рейде однажды зимой на Софийской улице патруль увидел двух мужчин, которые околачивались возле «Жигулей». Одного задержали, другой убежал. Сам по себе факт мелкий, незначительный, но настораживающий: что было нужно этим людям ночью, в мороз, у чужой машины? Спросили. Задержанный ответил: «Оправлялись». Кто был второй? Не знает, случайный прохожий. Липа, конечно. Встретились около четырех часов ночи случайные прохожие для того, чтобы оправиться у «Жигулей». И вдруг один из них неизвестно почему побежал… Кто поверит? В карманах у задержанного оказались две отвертки и плоскогубцы. Тоже странно, но что делать, — не пойман, не вор. Старинная поговорка и сейчас к месту. Фамилия мужчины — Юрьев. Проверили и записали. Имя и отчество, год рождения, адреса, где работает и живет, тоже проверили, записали и отпустили на все четыре стороны.

Для милиции любой, даже такой незначительный случай важен. Бывает, что он действительно ничего не приносит — все так и есть, стечение обстоятельств. Но бывает совсем иная картина.

В тот период в Купчине не проходило ночи, чтобы на следующий день не поступало заявлений от автомобилистов-частников: из машин исчезали приемники. Напасть на след воров не удавалось.

Соколов покопался в своих конторских книгах, картотеках (бумаги он любит, и они находятся у него в идеальном порядке): не встречается ли там фамилия Юрьев? Не нашел. Но покоя не наступило. Зачем отвертки и плоскогубцы? Кто был второй, убежавший? Почему он побежал?..

Надо, значит, искать свидетелей. Казалось бы, зряшное дело искать бодрствующих людей в глухую ночь, когда все кругом погружено в крепкий сон. Нет, не зряшное, не надо только лениться искать. Город большой, в современных домах сотни окон, а за ними тысячи людей. И если окна темны, то это вовсе не означает, что все спят. У старушки из восемьдесят шестой квартиры бессонница. Снотворные не помогают, бродит она одиноко по своей однокомнатной квартирке, присядет, уставится в окно бесцветными глазами на белеющий снегом тихий двор, и может, придет дремота… В шестнадцатой — муж загулял. Или случилось что-то? У молодой жены — страх и тревога за него, возможно, обида, какой уж тут сон в ожидании! Полежит, встанет, выглянет из-за тяжелых портьер…

И вот кто-то из оперуполномоченных четвертого отделения милиции — то ли Петр Никитенко, то ли Станислав Рыжик — отыскал степенного гражданина, хозяина мордатого сенбернара. Прогуливался он в ту ночь по Софийской — сам дышал свежим воздухом, и собака дышала. Видел он у парадного пятерых: трех мужчин и двух женщин. Видел, как один из них ходил возле машины, а другой сел в нее, но потом вышел, поспешно вышел — так ему показалось. По приметам, тот, который садился в «Жигули», походил на Юрьева. Попросили описать других. Кое-что вспомнил, обрисовал как мог.

Вот как, не двое, выходит, а пятеро! Для Соколова это было неожиданностью и меняло положение вещей. Вызвал владельца автомобиля. Да, кто-то в его машине побывал той ночью: болты, крепящие приемник, раскручены, но приемник на месте. В милицию не заявлял, потому что ничего не пропало, да и поломка — ерунда, мелочь, не о чем говорить. Разговор Соколов запротоколировал. Хозяин «Жигулей» подписал.

Теперь можно было вообразить, смоделировать, как было дело. Юрьев с инструментами залез в машину, совершенно ясно, зачем. Другой, у него на подхвате, в случае опасности должен был дать сигнал. Те, у парадного, стояли «на стреме». Когда послышался шум мотора патрульной машины, система сработала: трое сразу убрались в подъезд, и вовремя — их не заметили; Юрьев успел выскочить из «Жигулей», а его напарник побежал…

Вскоре этого напарника нашли. Фамилия его оказалась Парфенов, и жил он в одном доме с Юрьевым; нашли по приметам также двух молодых женщин и парня, которые стояли у подъезда. Предварительно собрали о пятерке все, что возможно, для общего представления об их образе жизни. Характеристики невзрачные: кто-то работает, работает ни шатко ни валко; кто-то еще устраивается, сменив десяток мест; женщины незамужние, выпивают, погуливают… Словом, компания так себе.

Взяли всех одновременно по подозрению. Рассадили по камерам, чтобы не общались. Стали допрашивать. Конечно, в ответах разнобой, путаница. Потом — очные ставки, частичные признания, наговоры друг на друга. Но во всем этом клубке уже искрятся блестки истины. День за днем, шаг за шагом, и они выстраиваются в цепочку, где есть начало и конец.

Станешь рассказывать эту историю, она уложится в минутное сообщение: мужчины вынимали приемники из «Волг», «Жигулей», «Москвичей», притулившихся бесприютно на ночь у домов (как тут не посетовать на нехватку гаражей, стоянок с охраной для личных машин!), спешно сбывали — сами или через своих подружек — за червонец, за полста, как удастся, а деньги — на гульбу. Оказалось, что Юрьев и вся эта компания и похищала приемники в Купчине, а также в Московском и Кировском районах. Тридцать три радиоприемника украли они, продали и пропили. Тридцать четвертый — не успели.

Признание есть, но признание — еще не истина. Чтобы оно стало истиной, нужна скрупулезная проверка фактов, еще раз проверка и перепроверка. Только тогда можно считать, что требования закона соблюдены и можно передавать дело в суд.

— А началось оно с рейда, — напомнил Соколов. — Вот что такое рейд…

3

Кабинет Михаила Александровича тесен, как монастырская келья, что-нибудь два метра на пять. Окно с видом на Обводный канал; два канцелярских стола на железных каркасах, три стула, два сейфа, платяной шкаф. В углу ствол какой-то зелени в кадке, может быть, дикого винограда. Полстены занимает план Фрунзенского района с разделенными сферами влияния четырех отделений милиции. План не простой — магнитный. К нему возле определенных домов прилипли железные прямоугольнички и квадратики, символизирующие автомобили и мотоциклы. Красно-синие — угнаны; с полоской — похищены детали. В общем, железок немного. Каждый день Соколов наводит ревизию на плане согласно реальному положению дел: какие-то снимает (машина найдена, преступник пойман), налепляет новые (только что поступило заявление).

И еще одна примечательность кабинета — тумбочка, на которой электрическая плитка и алюминиевый чайник. Тумбочка под боком, в самом прямом смысле слова, под левым боком, и Соколов, не прерывая дел и разговоров, время от времени отработанным движением вставляет вилку в штепсель.

Кто-то сказал, что по обстановке в комнате, по вещам, можно определить характер ее обитателя. Это верное наблюдение. Михаил Александрович домовит и щедр. Любой из проголодавшихся коллег может зайти к «дяде Мише», зная, что получит от него все, чем тот богат. А в тумбочке его можно найти и картошку, и сардельки, и соленые огурчики (по осени Соколов сам солит огурцы и маринует грибы, закатывает в банки компоты из собранных собственноручно ягод, не доверяя это святое дело жене и дочери), а возможно, и вяленую рыбку.

Эта тумбочка создает своеобразный домашний уют казенной милицейской комнате. Вместе с плиткой и чайником она наталкивает и на другую мысль — о том, что человек, если не живет здесь, то, по крайней мере, проводит основную часть жизни. И еще один вывод можно сделать, глядя на это хозяйство: здесь работает человек немолодой, с большим жизненным опытом, лишенный юношеского легкомыслия.

Ошибки в выводе не будет.

В восьмидесятом Михаилу Александровичу Соколову исполнилось шестьдесят лет. Одна из так называемых круглых дат. Пора человеческой зрелости, подведения жизненных итогов, воспоминаний, размышлений о бытии, юбилеев. И наград, если прошедшие годы прожиты не только достойно, но и с пользой обществу. В ноябре семьдесят восьмого, в канун шестидесятилетия милиции, Михаилу Александровичу прикрепили на синий китель орден Ленина. Этот высший орден оказался у него тринадцатым среди других орденов и медалей, но занял первое, самое почетное место.

Соколова избрали в райисполком. К нему зачастили корреспонденты. Очерки с его портретами замелькали в газетах, о нем рассказывали по радио. Самый раз закружиться голове, воспарить, отпустить малость вожжи. Но Соколов все так же раненько приходит в ставший родным райотдел, с легкостью (он сухопар и подвижен) взбирается на четвертый этаж и принимается за дела. Неизменно, как тридцать с лишним лет назад…

Он не предполагал, что судьба свяжет его жизнь с милицией. Уже четко наметился путь: после школы ФЗУ — завод. Этим заводом стал «Электроаппарат» на Васильевском острове, в электроцех которого и направили начинающего слесаря-инструментальщика.

Подходили к концу тридцатые годы. Страна электрифицировалась полным ходом. Завод изготовлял выключатели для высоковольтной сети и направлял своих специалистов устанавливать их. Поосвоившись, получив квалификацию, Соколов ездил по разным областям, помогал монтировать. Нравилось, интересно. Довольна была мать: выбивается Миша в люди. Иногда проливала слезу, жалея, что покойник муж никогда не узнает, каким стал их сын (отец Соколова умер, когда Мише было тринадцать).

Потом пришло время служить в армии. «В какие войска хочешь?» — спросили его в военкомате. «В пограничные», — не колеблясь ответил Соколов. В пограничные не направили, направили в стрелковый полк. И уехал новобранец служить в Хабаровск… Учился, стал командиром пулеметного взвода… А вскоре грянула война. Однако фронтового пороха Соколов понюхал не сразу.

В числе лучших его направили на Урал, в Челябинск, где формировалась в то время восьмидесятая армия НКВД. Когда прибывших выстроили в шеренгу, командир дивизии скомандовал:

— Ленинградцы, пять шагов вперед!

Сержант Соколов вышел четким шагом из строя, скосил глаза: оказалось, он не один, есть еще земляки.

Ленинградцам, как ему показалось, доверили особо важные посты. Соколова назначили командиром орудия — полевой пушки-гаубицы.

— А я ведь пулеметчиком был, об артиллерии понятия не имел, не знал, с чем ее едят… Но раз надо, значит — надо. Осваивал. За три месяца подготовки изучил свою гаубицу, как мать родную…

Полк был брошен в бой под Ельней в сентябре сорок первого. Шли кровопролитнейшие сражения с рвущимися к Москве фашистами. Непрерывно лили дожди. Земля набухла, превратилась в кисель. Лошади падали, обессиленные, и не могли тащить тяжелые орудия; глохли моторы гусеничных ЗИСов. Приходилось перетаскивать пушки на руках.

В первом же бою Соколов отличился. Его орудие прямой наводкой ударило в немецкий склад боепитания и разнесло в дым. Тут же командира гаубицы наградили медалью «За отвагу».

Потом отступали, переформировывались и — снова на передовую. Теперь уже вперед, только вперед! Севск на Брянщине, Курская дуга (в одном из боев этой битвы из всего расчета остались в живых лишь наводчик да командир. За этот бой Соколов был награжден орденом Красной Звезды и получил личную благодарность Верховного главнокомандующего), Орел, Речица, Ковель, форсирование Буга и — Прага, предместье Варшавы.

— В Праге остановка была, месяца полтора. Не отдых, нет, какое там!.. Фрицы наседали, мы вместе с поляками бились, с дивизией Костюшко. Захватили плацдарм на Висле. Нашу батарею тоже туда бросили. Сектор метров триста на два орудия. Что там было! Мины кругом рвутся, снаряды, грохот стоит посильнее, чем в грозу. Сколько товарищей моих полегло! Как жив остался, до сих пор не понимаю, и удивительнее всего — даже не поцарапало. А фашисты прут и прут. Танки, самоходки… Мы тогда четыре танка подбили и самоходку. — Соколов замолчал и прикрыл глаза, точно предвкушая нечто приятное. Так оно и было. — Ночью вызывает меня на КП командир полка. Скатываюсь в землянку, рапортую, все честь по чести. Полковник спрашивает: «Товарищ старшина (я уже тогда старшиной был), ты где живешь?» — «В Ленинграде», — отвечаю, «Кто у тебя там?» — «Мать и сестра, если живы». — «Хочешь поехать в Ленинград?» У меня аж язык отсох от счастья… Дали мне месячный отпуск, за танки. И «Славу» я тогда получил… Документы мигом оформили, и рванул я на Брест, оттуда — в Ленинград. Лечу, как на снаряде от своей гаубицы. Приезжаю, елки-моталки, что фашисты с Ленинградом сделали! Сколько домов разрушено, побито, стены щербатые от осколков. Отыскал своих — худые, как щепки, платья болтаются… Кое-что я им привез — тушенку, хлеб, что мог… И месяц — как сон…

А потом снова фронт, снова в наступление. Теперь уже скоро, Берлин виден, конец войне, конец страданиям, фашизму конец!

Первомайские праздники сорок пятого Соколов встретил в боях за Потсдам, под Берлином. Всю войну на передовых, в самом пекле и — целехонький. А тут, в двух километрах от Потсдама при бомбежке аэродрома ударило его осколками в руку… Но послушаем самого Соколова:

— Рана ерундовая, в мякоть. А получилось так, что на мне была шинель, гимнастерка, под ней — свитер. Осколки втянули тряпье в рану, и крови нет. Да и боли особенно не чувствовал. А к вечеру плохо стало, разболелась рука, жар начался. Показал санинструктору. Он, ни слова не говоря, тряпки рванул, кровь хлынула, боль адская, в глазах черти черные заплясали, и я — с катушек долой. Привезли в госпиталь, сделали операцию. Положили. Лежать надо. А я не могу. Меня тогда старшиной дивизиона назначили, и еще замещал я комсорга полка. Не мог я лежать, не до лежания. У меня машина тогда была, по должности. Я и убежал к себе в часть…

Операцию Соколову делали спешно, не все осколки вынули. Рана не заживала. Когда война кончилась, в первую же демобилизацию его отправили домой, в Ленинград.

Вернулся он на свой завод, походил, посмотрел. Печальное было зрелище. Одни стены, аппаратуры — раз-два и обчелся. Все требовало восстановления, отладки, умелых рук.

Поставили Соколова сразу контрольным мастером в четвертый цех, единственный, который сумели пока запустить в работу. Делали маленькие выключатели на шесть киловольт (до войны завод поставлял на двести двадцать и даже триста восемьдесят киловольт!), испытывались соленоиды для трамваев, словом, занимались тем, в чем остро ощущало нужду расстроенное хозяйство.

Как-то раз Соколов встретил на улице Катю, обрадовался. До войны ходил с ней на танцы, а потом потерял след. Поговорили. Узнал, что работает она на «Скороходе», пережила блокаду, осенью сорок первого года в числе других комсомольцев работала на оборонительных сооружениях под Лугой… Соколов рассказывал о себе… Да разве наговоришься зараз, когда люди нравятся друг другу! Стали видеться все чаще и чаще и вскоре поженились.

Теперь у него появилась семья. Соколов ходил на завод в радостном, приподнятом настроении, но к концу дня уставал чрезмерно: все работали тогда не считаясь со временем. Завод преображался. Вступали в строй цех за цехом. Начали испытывать выключатели на двести восемьдесят киловольт. Значит, достигли довоенного уровня. Хорошо! Соколов прекрасно зарабатывал, приносил в дом до трех тысяч рублей, деньгами тех лет, конечно.

И вдруг все изменилось. Вызвали его однажды в райком партии. Секретарь сказал, что милиция сейчас нуждается в сильных, отважных людях и выбор, среди прочих, пал на него, Соколова. Кому, как не вчерашним солдатам, защищать имущество государства и граждан? Подумайте, посоветуйтесь дома и решайте, но быстро, сказал секретарь.

Соколов мог ожидать какого угодно разговора, но не такого. Слишком уж далек он был тогда от милиции.

Весь вечер обсуждали они с Екатериной Ивановной предложение. А обсуждать было что. Тем более, что секретарь не сулил золотых гор. Наоборот, прямо сказал, что заработок будет меньше. Соколов знал жену: она не пойдет против его роли. Как решит, так и будет правильно. А он думал о том, что раз его вызвала партия, значит, он нужен, необходим на новой работе. И дал согласие.

Его направили во Фрунзенский районный отдел милиции.

— Тогда в милиции были такие должности: помощник оперуполномоченного, или, как обычно говорят, пом. опера, опер и старший опер. Затем сыщик и старший сыщик. Послали меня старшим сыщиком в сороковое отделение, чтобы зарплата повыше была: пожалели, наверное, — даже на этой должности я почти в три раза терял по сравнению с заводом. А я думаю: ну какой я сыщик? Да еще старший. Я же представления не имею, откуда и что начинается. Школы нет… От старшего отказался, наотрез. Черт с ними, с деньгами, главное — дело. Ладно, сказали, тогда иди сыщиком в отдел, там тебе помогут. Пошел. Направили меня в карманную группу, то есть на борьбу с карманными ворами. Первым моим учителем был лейтенант Масарский. Стал у него набираться ума-разума. За несколько месяцев освоил эту науку. Стал я старшим группы, через год присвоили младшего лейтенанта, и дальше все пошло само собой.

Семнадцать лет воевал с карманниками Соколов. Знал их всех как облупленных — по именам, кличкам, изучал их приемы, повадки, привычки, даже личную жизнь. Они его тоже знали, боялись, но уважали. Уважали за то, что не кричал на них, не унижал, не ругал. Постепенно измельчало это племя, повывелись карманники. Рука Соколова чувствовалась. Разумеется, не одного Соколова. Он работал с товарищами, коллегами и всегда ощущал рядом их дружеское плечо. И еще Соколов понимал, что одна милиция, как бы она прекрасно ни работала, не справилась бы со своими делами, если бы ей не помогали люди, жители города — общественность. Соколов находил добровольных помощников на заводах, в институтах, сплачивал группы дружинников. Во Фрунзенском универмаге у него работала дружина, в которую Соколов вовлек даже директора.

Перевелись карманники, началась борьба с угонщиками автомашин. Опять Соколову пришлось браться за новое для себя дело. Собственно говоря, не совсем новое — система та же, но все-таки со своими тонкостями.

Но теперь все это уже позади. Дела у Соколова идут хорошо. Раскрываемость преступлений в районе, связанных с автотранспортом, лучше, чем у других. Выходит, труды не пропадают напрасно. Теперь работать намного проще, потому что человек, прожив большую и нелегкую жизнь, непременно натыкается по пути на разного рода препятствия и преодолевает их, правильно или ошибочно, но преодолевает. Соколов осилил эту жизненную полосу препятствий. На ошибках учился, то, что делал правильно, учитывал. Результаты того и другого откладывались в копилку мудрости, называемую обычно опытом. Теперь есть что оставить после себя, передать тем, кто придет на смену.

4

Размышляя о Соколове, его жизни, я невольно думал о моем хорошем и давнем знакомом Викторе Павловиче Бычкове, тоже кадровом работнике милиции, полковнике, который вышел в отставку лет десять — пятнадцать назад. Я познакомился с ним, когда он еще служил. Занимал он тогда пост заместителя начальника уголовного розыска Ленинграда. Мы часто беседовали — о милиции, преступности и преступниках, и просто так, обо всем. И сейчас нет-нет да и заеду к нему справиться о здоровье, посидеть вечерок, поговорить, послушать что-нибудь из прошлого: здоровье у Виктора Павловича неважное, а память отменная, как у молодого. Помнит он много интересного.

Так вот, сравнивая две жизни, жизни людей разных поколений, я увидел в них немало сходного. Подобно Соколову, Виктор Павлович ушел с завода, нынешнего Адмиралтейского, на работу в милицию по призыву партии (правда, тогда, в конце двадцатых годов, вопрос ставился круче: надо — и точка, возражений быть на могло!), хотя любил математику, имел недюжинные способности к этому предмету и рассчитывал пойти учиться. Во время войны в блокированном Ленинграде командовал комсомольским полком… Что ж, ничего удивительного тут нет: рабочий бережет свою рабоче-крестьянскую власть. А в войну кто из мужчин не был готов биться с врагом? Но я подметил еще нечто общее у обоих: человечность, доступность, внутреннюю доброту, душевную щедрость по отношению к окружающим людям, как к товарищам, так и к своим подопечным. Полно, скажет кто-нибудь из читателей, да возможно ли сохранить эти качества при работе, которая немыслима без борьбы с преступностью, этим воплощением зла, грубости и насилия?

Помню, в одном из наших разговоров Бычков заметил как бы между прочим: «Я всегда старался видеть перед собой не преступника, а человека, и понять его. Прежде всего понять. Поняв его, можно, как мне кажется, легче отыскать ключи и к раскрытию преступления, и к улучшению человека, каким бы он ни предстал перед нами».

Вот что произошло однажды. Поймали парня, подозревавшегося в четырех убийствах, Ракитина. Крупного телосложения парень, сильный, угрюмый. Два следователя пробовали по очереди допрашивать его, но все впустую: молчит, глядя исподлобья на следователя, чем выводит его из себя, и хоть бы слово! Вызвал тогда его к себе в кабинет Бычков. На столе — никаких бумаг, даже чернильного прибора нет. Ракитин сел, уткнулся в одну точку. Бычков не спеша (он вообще производит впечатление неторопливого человека) подошел к окну, спросил о чем-то постороннем, отвлеченном, как спросил бы своего гостя. Тот ответил односложно. Мало-помалу завязался разговор. Бычков поинтересовался, где родители Ракитина, чем занимаются, и заметил по оживившимся глазам, промелькнувшей улыбке, что мать ему не безразлична… Не ускользнуло от внимания Бычкова и другое: разговаривая, Ракитин несколько раз бросал взгляды на шкаф, где лежала шахматная доска.

— Играешь? — спросил Бычков, показывая пальцем на доску.

— Играю.

— Хотел бы сразиться?

Ракитин кивнул.

— Разряд есть?

— Есть, третий.

— А у меня разряда нет, — усмехнулся Бычков. — Некогда в соревнованиях участвовать. Вот из-за таких, как ты…

Ракитин слабо улыбнулся.

Виктор Павлович решил рискнуть. Достал шахматы, расставил, дал возможность партнеру разыграть цвет фигур. Все как положено.

— Давай сыграем три партии, — предложил Бычков. — Но с условием: если я выиграю, ты все мне рассказываешь как на духу. Идет?

— А если я?.. — спросил Ракитин.

— Тогда… что бы ты тогда хотел?

Тот подумал и сказал:

— Мать свою хотел бы повидать. Вызовите ее сюда.

— Договорились.

Ракитин двинул пешку. Играл он уверенно, умно. Но Бычков со своим математическим складом ума не уступал ему. Партию играли долго, напрягая все силы. Бычков выиграл. И вторую выиграл, но гораздо уже легче. Ракитин помрачнел. И попросил все-таки сыграть еще раз… Надвигалась ночь. Иногда в кабинет Бычкова заглядывали коллеги и захлопывали дверь, пожимая недоуменно плечами: играет с преступником в шахматы? Ну и дела-а!.. Не знали они, что Виктор Павлович сам с большим удовольствием полежал бы сейчас дома на диванчике с газетой в руках.

Проиграв последнюю партию, Ракитин молча сложил фигуры, сказал хмуро:

— Раз уговор был, то слушайте… Записывать будете?

— Буду.

За окнами посветлело, а Ракитин все рассказывал и рассказывал, с каким-то ожесточением, словно очищал душу от скверны. Бычков писал. Страшненьким человеком оказался Ракитин, весьма… Но Бычков ни малейшим намеком не подал вида, что изменил отношение к нему. Наконец закончили. Ракитин подписал листы протокола, потом проговорил с тоской и неверием в голосе:

— Мать-то мою теперь уже не вызовете?

— Почему же, вызовем. Повидаешься, — ответил Бычков.

Ничего противозаконного в раскрытии этого сложного преступления, разумеется, не было. Но произошло оно как-то уж очень необычно, не по криминальным законам и вроде бы просто. Может быть, со стороны и могло так показаться, но на самом деле не просто: ведь другие-то не сумели!

В молодости, когда Бычков делал первые шаги на милицейском поприще, он занимался малолетними преступниками — подростками, обездоленными гражданской войной, которая все еще давала о себе знать. Некоторым службистам Бычков казался чудаком, действовавшим не по раз навсегда установленным правилам, а бог знает как. Но, к удивлению, добивался редких успехов. Один его коллега, работавший с ним в то время, рассказал о таком эпизоде. Ловили однажды пацанов, мелких воришек, которых накрыли на рынке. Те бросились врассыпную. Бычков погнался за одним, сверкавшим лохмотьями и голыми пятками, в картузе, натянутом на самые уши, стал быстро его нагонять (Бычков еще на заводе серьезно занимался легкой атлетикой и боксом, и ему не составляло труда настичь беглеца), догнал, но не стал хватать за шкирку, а продолжал бежать молча рядом. Мальчишка с испугу ринулся в сторону из последних сил, а Бычков — тут как тут. Наконец малец остановился в изнеможении, дыша как загнанная лошадь и размазывая пот по грязному лицу.

— Ну, — сказал Бычков, смеясь. — Ты же бегать совсем не умеешь. Кто так бегает? Посмотри: у тебя уже язык на плече, а я старше тебя, но даже не запыхался. Давай-ка, брат, разберемся сначала с нашими делами, а потом я научу тебя, как надо по-настоящему бегать…

Нехитрый фокус, а ребячье сердце было покорено.

Давно это происходило. Выросли те мальчишки. Взрослые парни, портившие кровь Бычкову, стали дедами. Самому Виктору Павловичу под семьдесят, но все равно жизнь его крепким узлом связана с ними. Он знает судьбу многих, которых считали отпетыми, но которых сам Бычков такими не считал и продолжал в них верить. Иногда встречается с ними, ему рассказывают о других. Конечно, не все вышли с честью из жизненных бурь, но таких земля долго не держит, рассыпает в пыль. Зато жизнь остальных доставляет ему радость, удовлетворение, потому что и он причастен к этим судьбам.

5

Выйдя в отставку, на пенсию, Бычков долгое время был одним из руководителей народной дружины Ленинского района, где жил с самого детства. (Как-то раз в кино я увидел с экрана знакомое лицо. В эпизоде киножурнала показывали награждение дружинников, в том числе Виктора Павловича, заместителя начальника штаба.)

В один тихий осенний день он отправился с трехлетней внучкой гулять и возле старого дома на Измайловском проспекте заметил группу людей — мужчины в небудничных костюмах, при галстуках… Господи, да это же… Целый букет! И с женами… Не успел подойти, как один из них, невысокий, худощавый, с густой седеющей шевелюрой — Виктор Ш. — окликнул с радостью Виктора Павловича и порывисто пошел навстречу.

Бычков от удивления развел руками, засмеялся:

— Фотографа вызывать или не надо? Что-то происходит, вижу, дело серьезное.

— Еще бы… Шапки долой. Степану Васильевичу орден дали. Трудового Красного Знамени…

— Ну-у, Степа, поздравляю!.. С меня приходится, — весело проговорил Бычков, с чувством пожимая лапищу круглолицему мужчине, с крупным носом и тяжелым подбородком.

— Давайте с нами, Виктор Павлович, по такому случаю… Мы как раз в «Метрополь» собрались.

Бычков отшутился, показывая на внучку:

— Я ведь при исполнении служебных обязанностей, не смогу, спасибо…

Да… Целый букет… Степа (шесть судимостей), Витька (семь), Иванов по кличке Чернявый (три или четыре), Володька Косой (кажется, что-то вроде этого)… Соберись они вот так же все вместе лет сорок назад — банда. Правда, бандой они никогда не были, промышляли в одиночку или с другими, но жили в этой округе, знали друг друга и сейчас общаются. Клички исчезли, помнят их разве что они сами да Бычков; остались фамилии и имена-отчества. У всех семьи. Степан — прокатчик, Виктор — начальник цеха, Володька — по снабжению…

О каждом Бычков мог бы рассказать. Жизнеописания получились бы интересными и поучительными. Особенно — Виктора Ш. С ним жизнь столкнула Бычкова, может быть, раньше, чем со всеми другими. Корни закопаны в нэпе.

Погубила Витьку страсть к дочери хозяйки, у которой тот снимал угол. Жила хозяйка за Путиловским заводом, у больницы Фореля, разводила огород, торговала на рынке корешками. Виктору шел тогда девятнадцатый год, работал слесарем на «Красном путиловце», подавал надежды — старший мастер Зубов не мог нахвалиться им: голова светлая, руки ловкие, быстрые, чувствующие тонко металл.

Девица была красива, капризна, любвеобильна. В доме то и дело менялись ухажеры — торгаши с золотыми перстнями на пальцах, нэпманы… Виктор пробовал обратить ее внимание на себя, в ответ получал насмешки, презрение. Понял: нужны деньги, и немалые.

А тут подвернулся случай. Один приятель попросил тайно выточить по чертежам набор отмычек для какого-то типа. Сделал два комплекта — один оставил себе. В руках оказалось триста рублей гонорара — деньги по тому времени баснословные. В два счета промотал их с хозяйской дочкой, которая сразу проявила к нему интерес. Любовь требовала еще… Тогда он уговорил приятеля свести его с тем человеком. Им был много раз судимый вор, еще с дореволюционным стажем. Пригляделись, понравились друг другу. Виктор пошел к нему на выучку. И завертелось…

Бычков узнал эту историю на допросе и по рассказам свидетелей. Виктор вызывал симпатию: душа нараспашку, ничего не таил, не заставлял при следствии ставить капканы, не пускал на ложный след. Что было — то было. Эту черту Бычков подметил сразу. Откровенность способствовала сближению.

Сидел Виктор обычно недолго, сравнительно, конечно, недолго — чистосердечное признание, добросовестная работа в местах заключения, зачеты… А потом снова встречался с Бычковым в тюремной камере или в его кабинете.

— Ну что мне с тобой делать, — сказал Бычков, глядя на неунывающее лицо Виктора, усеянное веснушками. — Что, скажи на милость? Ты у меня уже шестой раз.

— Сажать, — весело ответил тот. — Что же еще?..

— Конечно, без этого не обойтись, придется, а мне жалко.

— Вам-то чего?.. Мне не жалко, а вам жалко.

— Пропадешь, а парень ты неплохой. Остепенись. Зачем тебе все это нужно?

— Жениться надо, Виктор Павлович (он называл Бычкова не «гражданин начальник», а по имени и отчеству, и тот не возражал). А кто за меня, такого, пойдет? Порченый я теперь. От работы отвык, стоять-то у тисков каждый день по восемь часов… Да еще попробуй устроиться с моей анкетой, прописку ведь не дадите?

— Трудно, не спорю, — сказал Бычков, хмурясь. — Кто же виноват в этом? Сам виноват. А дальше будет еще тяжелей. С рецидивистами, сам понимаешь… Отсидишь, приходи, устроиться я тебе помогу. Поручусь своей головой, потому что верю в тебя. Но прежде всего сам для себя реши. В этом никто тебе не поможет…

Забирался в квартиры Виктор не ко всякому. Высматривал «паразитов», «недорезанных буржуев», как выражался он, называя состоятельных людей, ставших его жертвами. Бычков пытался разуверить его, объясняя, что нет и не может быть у нас теперь буржуев, но тот упорствовал. Эта «классовая» ненависть уживалась в нем с довольно распространенной тогда в преступном мире романтикой и даже с сентиментальностью. Был случай, когда Виктор, спускаясь днем по лестнице, увидел приотворенную дверь в квартиру, зашел — чем черт не шутит?.. Никого. Смотрит, в комнате малыш играет в кроватке, на столе — наган; повертел головой, увидел на гвозде милицейские шинель и фуражку. Присвистнул от удивления. Надо уносить ноги. Вытащил из кармана яблоко, сунул малышу и — смотался. Потом выяснилось: жил там сотрудник седьмого отделения милиции. Вышел купить хлеба в булочную. Жена была на работе. Вернулся, заметил яблоко у сына, поразился: «Откуда у тебя яблоко?» — «Дядя дал». — «Какой дядя?» Но что мог сказать трехгодовалый малыш? Милиционер оглядел комнату. Все цело, и наган на месте! Отлегло…

Другой раз залез по ошибке не в ту квартиру, которая была заранее намечена, а этажом ниже. Комнаты обставлены бедно, взять нечего. Собираясь уходить, заметил на столе записку. Прочел. Из нее было видно, что дочь ушла на рынок продавать пальто и купить на вырученные деньги лекарство матери. Расчувствовался. Положил на стол деньги, несколько сотен, все, что оказалось в кармане, приписал: «Здесь был вор, деньги используйте как знаете». И ушел, довольный собой.

После разговора с Виктором Бычков написал сопроводительное письмо, в котором дал свою характеристику заключенному — отметил его способности слесаря, заслуживающие внимания человеческие качества и просил особо присмотреться к нему. Работал Виктор на Беломорско-Балтийском канале. Работал отлично. При освобождении ему вручили грамоту и сняли судимости.

Он появился у Виктора Павловича чуть ли не на следующий день, сияющий, гордый от сознания, что входит к нему в кабинет один, открыто, свободно, без сопровождения конвойного. Бычков тоже обрадовался его появлению.

Поговорили, рассмотрели грамоту, потом Бычков, не ожидая, пока Виктор начнет рисовать свое будущее, спросил, что думает теперь делать.

— Отдохну недельку, а там надо устраиваться на работу, — ответил он и выразительно посмотрел на Бычкова.

— Это хорошо. Помогу, как говорил тогда, но на твоем месте стал бы сразу устраиваться. Зачем тянуть? Отдых, он… — Бычков повертел неопределенно руками. — В общем, всяко может обернуться.

— Нет, не бойтесь, Виктор Павлович, не обернется… А отдохнуть надо, мы там вкалывали знаете как? Сверхурочные, часто без выходных.

— Ну, смотри, тебе виднее, не мальчик. Деньги-то есть на первое время?

— Есть, — похлопал самодовольно по карману Виктор. — Честно заработанные… Я к вам скоро приду…

«Взялся наконец парень за ум», — с удовлетворением подумал Бычков. За неделю он переговорил с кем нужно. Обещали прописать. Подготовил приличное место на заводе.

Но Виктор не пришел. Ни через неделю, ни через месяц… Бычкову не требовалось объяснения, что с ним случилось, все было ясно и так.

А еще через какой-нибудь месяц или полтора Виктор снова очутился в кабинете Бычкова, но на сей раз не как гость. Неприятной была встреча для обоих.

— Наотдыхался? — спросил его колко Бычков. — Молодец! Вот и поручайся за тебя головой. Мигом слетит. Не думал я…

— Так уж получилось, Виктор Павлович. Встретил Шурика, «Короля», вы его знаете…

— Я тебе не Виктор Павлович, а гражданин начальник, — оборвал его Бычков и передразнил: — «Встретил Шурика»… Не мужик ты, а баба, тряпка, слякоть, воли никакой… Сегодня одно, завтра другое, только помани, — вздохнул, подписал бумаги. — Ну, делать нечего. Получишь, что заслужил. Пеняй на себя.

Больно вытравливать из сердца веру в человека. Долго саднит оно. Выходит, ошибся в оценке, недоучел чего-то. Чего же?..

Объявился Виктор в самом начале войны, в сентябре. Бычков не смог встретиться с ним, не до встреч было, но прослышал о нем. И вот каким образом.

Виктор отбывал наказание в Усть-Луге на строительстве береговой обороны. До окончания срока оставалось ему что-то около трех месяцев. Фронт стремительно приближался к Ленинграду. Немецкие фашисты без устали бомбили строительство. Охрана поредела. Бежать было несложно, и кое-кто бежал. Подумывали смотаться все сразу, используя сложность и неясность прифронтовой обстановки. И тут у Виктора проклюнулись организаторские способности; в тяжелый момент вылилось наружу то здоровое, не поддавшееся порче, что было заложено в нем. Это нечто Бычков видел в Викторе раньше, а если и не видел, то по крайней мере чувствовал подспудно. И не ошибся-таки! Виктор собрал группу, большую, человек в двести, и произнес зажигательную речь. Суть ее сводилась к тому, что бежать в такое время — предательство, что они — преступники, но советские люди, а не предатели. Потом от философии перешел к земной прозе: за побег — увеличение срока минимум на пять лет. Не бежать — можно угодить к врагу. Что же делать? Выход есть: пойти всем организованно в военкомат, попроситься на фронт. Пошумели, помахали руками, но согласились с Виктором.

И вот нестройная колонна серых ватников запылила к Ленинграду.

В военкомате слушать не стали. Где паспорта? Паспортов нет, сгорели. Отправили всех своим ходом, как пришли, в милицию на Дворцовую площадь. Тут-то и доложили Бычкову, что какой-то Виктор Ш. привел колонну заключенных и упоминает фамилию его, Бычкова. Узнав, в чем дело, Виктор Павлович срочно связался с начальником управления внутренних дел И. А. Аверкиевым, и тот немедля дал команду выдать людям временные паспорта и направить в Куйбышевский райвоенкомат…

Зимой сорок второго года дежурный доложил Бычкову, что два каких-то человека, один военный, старший сержант, другой — штатский, просят принять их.

— Виктор? — удивленно спросил Бычков, никак не ожидавший увидеть его. И покосился с не меньшим удивлением на худого, изможденного подростка в рваном свитере, державшего под мышкой не что иное, как пишущую машинку «ундервуд». — Проходите. Какими судьбами?

Парень безучастно поставил машинку на стол и прилип всем телом к теплой печке. Виктор сказал бодро:

— Прибыл в командировку для закупки канцпринадлежностей и решил навестить. — Достал из кармана командировочное предписание, протянул Бычкову, — Чтобы не подумали чего-нибудь.

Бычков подошел ближе, оглядел Виктора оценивающе. Не смог скрыть радости:

— Смотри-ка ты, старший сержант! За какие такие заслуги?

— Значит, есть, — серьезно ответил Виктор. — Так просто не дают, сами знаете. Да я уже старшина, треугольник прикрепить не успел.

— А командир части знает, кто ты… был?

Виктор засмеялся:

— Как же, конечно знает! Сказал: вот ты-то и будешь хорошим старшиной — черта лысого у тебя украдут.

— А это кто с тобой? Откуда машинка? — кивнул Бычков в сторону печки.

Виктор поманил пальцем Бычкова, и они отошли в дальний угол кабинета. Сказал вполголоса:

— Украл он машинку. Но, прошу вас, не заводите на него дело, пропадет парень. Ей-богу, пропадет. Помогите ему.

— Что значит, «не заводите дела»? Я обязан его допросить.

— Я уже допросил его на лестнице… — тихо сказал Виктор. (Ну и хваткий, подумал Бычков, — «допросил»). — Помирает мальчишка с голода, один остался. Вы уж устройте его куда-нибудь на работу. Я знаю, вы поможете, иначе бы не пришел… А мне пора…

— Иди, а с этим разберемся, что смогу, сделаю, — сказал Бычков, прощаясь. — Но смотри, сам после войны не вздумай запускать руку…

Виктор улыбнулся, показав два ряда белых зубов:

— Да уж хватит…

Он провоевал всю войну, вернулся с медалями на груди — «За отвагу», «За боевые заслуги», не считая — за взятие городов. В сорок четвертом его ранило, не слишком тяжело, но полежать в госпитале пришлось. Этот эпизод не прошел для него бесследно. Там он познакомился с Лидой, молоденькой санитаркой. При нем она получила с фронта похоронку на мужа, и он оказался свидетелем ее горя. Осталась Лида двадцатилетней вдовой с крохотным ребенком на руках, девочкой.

Демобилизовавшись, Виктор вернулся в Ленинград. Пришел к Бычкову. Целый вечер проговорили они, вспоминая минувшее. Выпили за победу. Рассказал Виктор и о Лиде, не утаил своих колебаний: время прошло, переписки не было, да и ребенок… Бычков запротестовал. Раз зацепило сердце, не дает покоя, нечего сомневаться, действовать надо, и решительно! А девочка?.. Это хорошо, что девочка, с парнями мороки больше…

Разыскав Лиду, Виктор женился на ней, перетащил в Ленинград и стал воспитывать дочку. Своих детей у него не было.

Вот что произошло с Виктором Ш. Со Степой дело обстояло и сложнее, и проще. Иной совсем Степа, и подход к нему требовался иной. Но о Степане — в другой раз…

— Все-таки, может быть, поедете с нами, Виктор Павлович? Хоть ненадолго? За внучку не беспокойтесь, нас много, будем с ней по очереди… — теперь наступали на Бычкова со всех сторон.

— Нет, не могу, но считайте, что я с вами.

Пока разговаривали, мимо проходил председатель исполкома, недавно избранный на сессии. Бычкова он знал. Остановился, поздоровался за руку со всеми, сказал что-то шутливое и направился дальше.

Через день, когда Бычков зашел к нему по делам дружины, он сказал:

— А штаб у вас, я смотрю, крепкий, солидные люди…

— Где вы видели штаб? — удивился Бычков.

— А тогда, на Измайловском, разве вы не со своим штабом были?

Бычков покачал головой, улыбаясь:

— Нет, это не штаб… Просто мои старые знакомые…

Знал бы председатель, кем раньше были эти знакомые! Но Бычков не стал уточнять. Зачем?..

6

Существует расхожее выражение: «На таких земля держится». Земля держится на массе, множестве. Иначе бы не держалась. Под словом «земля» можно подразумевать весь земной шар, но можно и не размахиваться на такие масштабы, а взять что-нибудь поменьше, скажем, завод, министерство или ту же милицию. И везде есть такие люди. Люди, на которых можно положиться, которые знают свое дело, живут им, имеют свой стиль, рабочий почерк что ли, свой взгляд на вещи. Словом, крепкий, надежный народ. Оба героя этого очерка — Михаил Александрович Соколов и Виктор Павлович Бычков[2] — представляются мне именно такими. Двое из многих.

И не так уж важно, что один действовал в прошлом, а другой находится на своем посту сейчас. Для меня важно как раз другое. В деяниях этих людей, не знавших друг друга и служивших в разное время, прослеживается тот гуманный подход к человеку, который обязателен для социалистической милиции, как части социалистического государства.

Не нужно думать, что все считали взгляды Бычкова правильными, а стиль его работы — разумным. Были люди, которые видели в преступнике только лишь преступника, врага общества и больше ничего. А раз враг, то нечего с ним цацкаться. Милиция должна ловить, вникать в его душу незачем, пускай этим занимаются другие, кому положено. Бычков же стоял на своем и не изменял своей идее, как иной раз ни приходилось туго: вчера — преступник, завтра — не завтра, так послезавтра — он будет человеком, обязательно будет! Для государства это далеко не безразлично. Надо лишь бороться за человека и верить в него.

…А я снова еду в трамвае к Обводному каналу. Выхожу. На этот раз дождя нет, вёдро. Поднимаюсь по лестнице. В кабинете у Соколова молодой человек.

— Знакомьтесь, — сказал Соколов, — Володя Капустин, мой практикант. Скоро начнет работать самостоятельно… — И добавил с грустью: — Вот и готовим себе смену помаленьку.

Лицо у Володи совсем юное, даже нежное, не испорченное покамест морщинами прожитых лет. И глаза блестящие, пытливые, жаждущие знаний. Я подумал о том, что ему, наверное, повезло с наставником. И мысленно произнес напутствие: пусть и Володя будет таким, на ком держится земля.

Анатолий Стерликов

ЕГОРЫЧ

По небу не облака, а какие-то мокрые лохмотья. Секущий холодный ветер, как траву, пригибает прибрежный ольшаник, вспенивает Неву. Течение раскручивает туда-сюда красно-желтую швартовую бочку. Рейд по-прежнему пуст, если не считать плавкрана, на который мне нужно попасть. Стальные концы, якорная цепь, удерживающие его в сотне метров от берега, туго натянуты. Водолазный бот тоскливо прижался к черному корпусу крана, будто просит у него защиты.

Строители водонапорной станции, встретившие меня на берегу, уже подали сигнал на кран: я вижу, как подхватило и понесло течением шлюпку, отвалившую от борта.

…Здороваясь с Егорычем, я ощущаю его ладонь, теплую и грубую, и такую большую, что на ней, наверное, уместится вон тот чайник, который на углях возле топки трезвонит своей крышкой. Кочегару давно за шестьдесят. Ему начислили пенсию, но он остался кочегарить. Объяснил так: «Буду работать до тех пор, пока ноги носят. В отставке, говорят, люди быстро чахнут».

Егорыч поудобнее усаживается на решетку над котлом, отгораживается от ветра фанерными листами и начинает расспрашивать о моем житье-бытье. И я рассказываю, вместо того чтобы интервьюировать известного кочегара. Ибо для Крупнова я, как и прежде, товарищ по работе.

Потом я достаю блокнот. Не так давно мы условились, что при встречах он будет кое-что рассказывать о себе. Вообще-то с Егорычем мы любили потолковать о том о сем еще в те времена, когда я был матросом плавучего крана, на котором и ныне работает Егорыч — Петр Егорович Крупнов.

Впоследствии, когда меня «повысили» (так считает Егорыч), то есть назначили корреспондентом в транспортную газету, я спохватился и стал приходить на кран уже с блокнотом и кое-что записывать. Мой Егорыч — скромный, умеренный в своих личных притязаниях, в жизни не очень заметный человек. Профессия же у Крупнова по нынешним временам — редкая, можно сказать, вымирающая. Он — судовой кочегар. Вот, к примеру: сколько пароходов осталось в СЗРП — Северо-Западном речном пароходстве? Знатоки утверждают, что пароходы еще есть. Но лично я на акватории ленинградских портов СЗРП вижу лишь «Маклин», буксир, разделяющий с шестидесятитонным плавкраном все тяготы и лишения рейдовой жизни. Однако плавкран не в счет. Собственного хода у него нет. Можно с полным основанием говорить, что само название «пароходство» — чистейший анахронизм. Что касается кочегаров, то они перестали быть на транспорте тем, чем были раньше. Еще два слова об этой умирающей профессии. У котлов рекордов не ставят. Как у станков, например. «Пар на марке, вода по уровню» — вот рабочая формула кочегара.

— Ты, я вижу, мою биографию намереваешься во всех подробностях пропечатать, — говорит Крупнов, поправляя лист фанеры так, чтобы прикрыть от ветра и меня, — ты бы лучше про Бабошина что-нибудь написал. Ведь наш «Ижорец», на котором мы с Николаем Дмитриевичем Ладогу пенили, теперь на пьедестале стоит, памятником стал. Обо мне же много не скажешь. Бабошин вывел было меня на командирскую стезю, помощником механика сделал. Выше этого я и не поднялся, А теперь вот кочегар. Должность, как видишь, не высокого ранга, Бабошин — другое дело. Он хотя тоже без образования, и на пенсии так же кочегарил, но ты должен принять во внимание то, сколько лет он капитанствовал, и правительственные награды его… Ладно, дело хозяйское. Начну по порядку, коль ты против меня блокнот навострил…

Родился я в одиннадцатом, выходит, лет на восемь позже нашего «голландца», которого ты в давешней заметке динозавром обозвал. Никакой он не динозавр, а что ни есть работяга стоящий. Динозавры же никакую работу не работали, тунеядствовали на земле, растения полезные под корень уничтожали, оттого и следов не оставили. А «голландец» — трудяга. Он баржи затонувшие с провиантом еще при царе поднимал. А в Отечественную — катера торпедные, изувеченные в боях, на стенку для ремонта ставил…

Своей тяжелой рукой Егорыч похлопал по вентиляционному раструбу, торчащему над пропастью котельного отделения.

— Значит, родился я при старых порядках… Советская власть не в один день учреждалась. Особенно в нашей тверской деревне. Стало быть, и рос я как бы еще при старых порядках… Однако давай-ка будем в словах очередь соблюдать. В разговоре тоже надо курс держать, а то недалеко уплывешь… Как родился, крестился — неинтересно. Начну прямо с учения. В школе я, как сказал бы внук, был ударником. Мои однокашники уличанские еще «аз» и «буки» слагали, а я уже сказки читал.

Читал я много. Родители поощряли. Бывало, отец с дедом кожухи шьют, а я при свете лучины или каганца Прибоя-Новикова читаю… У отца Владимира брал. Такой уж у нас поп был, как бы прогрессивный. Ну, ладно, бог с ним. А то еще напишешь, что батюшка мне путевку в жизнь дал.

Всего Новикова-Прибоя прочитать не успел. Отец сшил мне кожушок да отправил в Москву учиться. Нет, не на рабфак или еще куда по той же части. На рабфак меня наши деревенские комсомольцы обещали послать. Подрасти только, говорят, годика через три. Но их тут мой батька опередил. Он считал, что рабфак — блажь непозволительная для деревенского парня. Грамоту освоил — и ладно, теперь овладевай ремеслом. И послал он меня учиться на краснодеревца…

Кроме меня Егорыча слушают еще и члены обоих экипажей — крана и катера. Я нахожусь на плавкране в тот момент, когда его команда совместно с водолазной бригадой завершает укладку водозабора крупнейшей в Ленинграде насосной станции. Сейчас, пока Владимир Цуприк отыскивает под водой стык и обследует траншею, большая часть людей свободна.

Цуприку не просто отыскать стык. Осенние дожди снизили видимость до нуля, и водолаз орудует вслепую. Да и течение здесь, на нижней ступеньке Ивановских порогов, не очень-то способствует подводным работам. Для того чтобы Цуприк мог удерживаться на месте, ему опустили балластину — пятипудовую свинцовую болванку, которая выполняет для водолаза роль якоря.

Из динамика доносятся хрипловатые звуки. Егорыч умолкает, прислушивается к голосу водолаза, сильно искаженному динамиком. Кое-что можно разобрать: «Я ехала домой, я думала о вас…»

— Ишь ты, поет! — простодушно восхищается Егорыч. — Небось, как рак ползает вокруг балластины, а поет… А мы тут вроде бы и на свободе, а понурые ходим… Ну, так на чем мы остановились? Ага. Значит, послал меня на краснодеревца учиться… Нет, не жалею, хорошая специальность. Да и с детства у меня интерес к дереву был. У деда в плотницкой все время обретался.

Мастер мой человек серьезный был. Щербатить материал не позволял. А загуби я понапрасну инструмент — так он бы меня со свету сжил. Так-то. Однако мы с ним мирно жили. Даже похвалил он как-то меня: «У тебя, Петр, — сказал, — рука твердая и глаз верный. Дерзай далее». Я и дерзал. Старался преуспеть в этом деле… — Егорыч вдруг умолкает и задумчиво смотрит на воду, в то место, где всплывают пузырьки, выдающие местонахождение водолаза. — Да-а-а… А вышло так, что учиться не довелось и в мастерстве вершин не достиг. На транспорт пришлось перейти. Можно сказать, ради куска хлеба. В те времена на транспорте паек давали и заработки неплохие были. А у меня семья, вишь, образовалась. Моя благоверная в тридцать пятом Валентина принесла. Зина в тридцать седьмом родилась. А вслед за ней и Виктор объявился.

Так и не пришлось учиться. А жаль… Знания — они всюду нужны. Взять даже такое дело: растут у тебя детишки, и возникают у них вопросы всякие. А чтобы детишкам отвечать на эти вопросы по существу, нужно знания фактические иметь… Ох, закалякался я с вами! Давление вон падает, нужно стрелку обратно на «марку» тащить… — С этими словами Егорыч проворно спускается по отвесному трапу и принимается греметь ломиками и шуровками. Он готовит котел к чистке.

…Из динамика доносятся команды водолаза: «Майна! Вира! Стоп!»

Идет стыковка оголовка с уложенными в траншею трубами. Под водой, разумеется.

Движения крана и груза сопровождаются выкриками команд, грохотом лебедок, несмолкаемым воем подъемной машины. Среди этой палубной суеты невозмутимость обычно сохраняет кочегар. В самые горячие минуты для экипажа он может сидеть на решетке над котлом, где не только безопасно и спокойно, но и тепло.

Но Егорыч не безучастен ко всему происходящему, нет. Он бдительно следит за ходом событий. Хороший кочегар, по его мнению, должен наперед предполагать расход пара, так как возможности старого изношенного паровичка весьма ограниченны. Стрелка манометра еще дрожала у цифры «шесть» (максимальное давление семь атмосфер), а Крупнов уже приступил к чистке.

Егорыч орудует «понедельником», тяжелым двухпудовым ломом, взламывает спекшуюся шлаковую подушку, закупорившую отверстия колосниковой решетки и преградившей доступ воздуха в топку. Рубашка на спине потемнела от пота, а подошвы дымятся. На палубе — ветер, холод промозглый, а тут, ниже ватерлинии, — сущее пекло. Стальные переборки и слани нагрелись от котла и выгребаемого горячего шлака. Напаришься, натанцуешься, пока сдерешь прикипевший шлак с колосников.

К Яковлеву, кранмейстеру, подходит «дед» — Александр Иванович Спиричев, старший механик:

— Надо сказать ребятам, чтобы водолаза отозвали. Давление совсем упало. Боюсь, Егорыч «посадит» котел.

— Узнает Егорыч, что из-за него застопорились — зажурится. Давай так, Иваныч. Будем топать самым малым пока. Он, может, все-таки успеет почистить котел на ходу и поднять давление.

После этого разговора прошло примерно четверть часа, а машина по-прежнему не могла увеличить ход. Стрелка манометра, как прилипшая, стояла где-то у трех с половиной атмосфер. Лишь по истечении еще двадцати минут она придвинулась к цифре «четыре». И вновь остановилась. Будто перед ней был не штришок на эмали, а шип стальной. Ход по-прежнему — «самый малый». При таких темпах труба и кран перемещаются не быстрее улитки. На вопрос обеспечивающего водолаза, следящего за погружением второго оголовка, Спиричев отвечает хмурой шуткой:

— Разгон берем…

Ко всеобщему изумлению с кормы доносятся звуки музыки. Стало быть, Егорыч не в котельной? В такой момент… Яковлев не выдерживает, срывается со своего командирского помоста, что под стрелой, бежит в корму. Кочегара он обнаруживает восседающим на решетке с транзистором в руках. Это следует понимать так: чистка закончена, уголь в топке схватывается, внизу больше делать нечего кочегару.

Увидев Алексея Яковлевича, Крупнов рубанул пространство растопыренной пятерней. Вроде — успокоил: мол, не паникуй, кранмейстер, сейчас давление подскочит. Яковлев хотел что-то сказать, но смолчал и помчался к себе под стрелу. Егорыч же остался сидеть над бездной котельного отделения с транзистором в руках.

Проходит минут пять. И в тот момент, когда кранмейстер начал уже было от ярости скрежетать зубами, стрелка манометра вдруг уверенно поползла вверх, к «марке» — красному штришку с цифрой «семь». Яковлев прибавил ход, но стрелка даже не дрогнула. Хотя в это время кочегар сидел на решетке и ничего не делал.

Тысячу раз прав Крупнов, в свое время учивший меня, что не манометр должен управлять кочегаром, а кочегар котлом. Что было бы, если бы он начал чистку на час позже? Тогда бы он на самом деле «посадил» котел и не смог бы поднять давление до рабочего.

Егорыч сидит на решетке, крутит ручку приемничка, но, видно, к музыке он совершенно безразличен. Вспоминаю свои вахты. Когда я не мог не только укротить котел, но и утолить жажду. Выпивал я тогда не меньше четырех литров всякого питья. Не закончив чистки, выползал на палубу и ложился на холодный металл, свесив голову за борт. Живот дергался в конвульсиях, а я лежал безразличный ко всему на свете. И, казалось, не было силы, которая могла бы меня поднять.

Я знаю, Егорыч работает иначе. Не оставляет перед чисткой много жару, не суетится, не хлещет воду. У него все рассчитано, все выверено годами. Каждое движение, каждую операцию он тщательно продумывает. Однако и ему тяжело.

Из динамика доносится:

— Наживил! Прихватил тремя болтами.

Лицо Крупнова, пасмурное, изборожденное морщинами и темными полосами, оживает.

— Прихватил все же… Ну, где три — там и тридцать. Глядишь, к шести управимся.

А вот у кранмейстера, кажется, другое мнение. Он пристально смотрит на какое-то суденышко, приближающееся к плавкрану. Большегрузный катер вниз по течению идет полным ходом. Весь в бурунах, от борта длинные усы волн. Тревожно завыл гудок, подающий полагающийся в этом случае сигнал. О том же семафорят и зеленые флаги у клотика: «Тихий ход! За бортом водолаз». Но катер, не сбавляя хода, пиратским аллюром проносится мимо в нескольких метрах от крана. Все уныло смотрят на приближающийся вал воды. Что сейчас будет?

Кран и бот громыхают бортами. Из динамика доносится нечто малоупотребительное. Но смысл понять можно: болты срезало. Около четырех часов торчал на дне Цуприк, с невероятным трудом наживил стык, и все перечеркнуто единым росчерком какого-то лихача. Придется начинать сначала.

И Цуприку. И Яковлеву.

А Егорыч окончательно теряет интерес к разговорам.

— Шел бы ты в каюту, — прогоняет меня кочегар. — Опять бодяга начинается. Повторять стыковку будем. Видишь, второго водолаза обряжают. Сколько пару зазря в атмосферу уйдет, пока он там местность всю на четвереньках ощупает, пока освоится да стык наживит… А ты иди в мою каюту. Я тебе уже пар подал. Там теперь тепло. Строчи свою заметку. Хоть ты грей кости, а нам не придется.

Механизмы остановились далеко за полночь. Я слышал, как укладывались в красном уголке водолазы, удравшие на ночь со своего катера. Холодным чистеньким каютам они предпочли замызганный, но теплый, обогреваемый паром трюм «голландца». Водолазы возбуждены, перешучиваются. Сегодня последний день работ. Водозабор установлен на веки вечные. На дно Невы вместе с оголовками уложено двести пятьдесят метров труб.

— Небось, батя, досталось тебе, — слышу чей-то густой голос. — Сколько угля съела «вира-майна», пока мы там с болтами цацкались…

— Да и вы не по бережку разгуливали. Видел, какие вы квелые из своих резиновых шкур выползаете. — Я слышу неторопливое рассуждение Егорыча. — Вы же там на привязи. Как раки в глине ковыряетесь. Воздух по норме получаете. А у нас тут воздух свежий, простор — разве это можно сравнивать… — Потолковав с водолазами, кочегар не спеша поднимается по трапу. И вдруг останавливается на верхних ступеньках.

— Ребята, может, кому банька нужна? Шумните мне — пар на душ подам…

Знаю, Егорычу предстоит еще одна чистка перед сдачей смены. Третья по счету, самая трудная. Не следовало бы ему про душ напоминать. Теперь дорог каждый килограмм пара.

Кран стоял выше навигационного поста Маслово, там, где как раз начинаются Ивановские пороги и где находится остров, в лоции обозначенный несуразным названием Главрыба.

Остров красив, особенно теперь, осенью. Светло-зеленое кружево берез, чуть тронутое желтизной, как бы пропитано дымкой, а рядом с ними почернелыми листьями скрежещут осокори корявые. Тут и там полыхают оранжевые костры осинника.

На плавкране тишина. Ночью «голландец» выбросил на берег какое-то суденышко, лежавшее в воде чуть ли не с войны, и теперь стоит в ожидании буксира. На палубе Алексей Яковлевич Яковлев, кранмейстер, самолично обучает «стажеров» заплетать огоны — петли на стальных концах. (Стажерами на кране называют проштрафившихся мотористов и механиков, списанных с судов на берег за какие-то провинности. К прискорбию Егорыча, «голландец» слывет в пароходстве еще и «плавучей штрафной ротой»).

Мне сказали, что Егорыч почистил котел пораньше и задолго до конца смены поехал в Ленинград — «мирить кого-то». Последняя фраза меня не озадачила. А кроме того, отсутствие Егорыча не нарушало моих корреспондентских планов. Я взял ключ, лежавший в условленном месте (которое на кране все знают), вошел в каюту Крупнова, разложил на тумбочке свои блокноты.

Сегодня Егорыча не будет, стало быть, наша очередная беседа не состоится. Вообще-то мы виделись с ним три дня назад. В тот день Егорыч ни разу не присел на решетку. Как только выдавалась свободная минута, он возвращался в кочегарскую выгородку, где немедленно усаживался за широкий стол. Здесь, пользуясь передышками между чистками и закидками угля, Крупнов прочитывал листки, исписанные то размашисто, то убористо, то грамотно, то с ошибками. Крупнов хранит их в роскошной красной папке, которую перед сдачей вахты запирает в тумбочку.

По словам Егорыча, все, что лежит в папке, — «подлинные человеческие документы». Последняя фраза, очевидно, взятая кочегаром где-то напрокат, точно выражает его отношение к упомянутым листкам.

«…Сметанин, мой муж, — трус, он держится за место, и поэтому, считаю, разговор с вами отрезвит его…»

«…Началось с того, что жена стала приходить поздно домой, потом заявила, что выходит замуж… Но я не могу не являться домой, потому что, пока я плаваю, очень скучаю из-за сына, и, когда возвращаюсь, сразу еду к сыну, чтобы подарить ему игрушки. Она же говорит, чтобы я не приходил. Хотя она замуж еще не вышла…»

Это, может, не самые драматические строчки.

На некоторых листочках — резолюции, начертанные твердыми угловатыми буквами:

«Тов. Сизова предупредить по вопросу выпивки и недостойного поведения дома. Крупнов».

Вся указанная корреспонденция адресована в одну и ту же инстанцию — в товарищеский суд завода. Значит, Егорычу. Ибо он — председатель товарищеского суда. Поэтому Крупнов так бережно хранит все эти заявления, жалобы, копии приказов и рапортов и прочую «ябеду». И не только хранит, но, как я убедился, изучает тщательнейшим образом.

Тогда, накануне, Егорыч разрешил мне торчать в его каюте (хотя, надо отметить, у меня есть и своя каюта на кране — та, в которой я когда-то жил). Но с условием, что я не буду докучать ему вопросами.

Крупнов тогда первым нарушил молчание.

— Вот пришлось завести дело на Василия, он сварщиком в котельном цехе. Фамилию не указываю, потому что сам еще не разобрался. А то ты, чего доброго, жахнешь в печать… Так вот, если верить заявлению жены, — негодяй Василий высшей пробы. По нему в местах не столь отдаленных плачут. Однако тут же и характеристика. Кроме начальника цеха члены профкома подписали. Тут, значит, Василий — исполнительный товарищ, производственные задания выполняет, пользуется авторитетом… Ну и все такое. Вроде бы как к ордену его представляют. Кому верить? Характеристика, что бы там ни говорили, тоже документ.

— Ну а как вы считаете? Вы же этого Василия знаете лет десять, не меньше.

— А что я? Провидец?! — Егорыч начинает кипятиться. — Это вам в газетке все ясно. Вы точно знаете, кого казнить, кого миловать. А я — мужик неграмотный, у меня четыре класса. Василий, слов нет, ценный для завода работник. А как дома — кто же его знает? Вот процентом увлекаемся, а что за душа у человека, того не ведаем. Без души — настоящей жизни нет, семьи вон разваливаются. Хожу по квартирам, вижу — другой раз достаток есть, а радости нет.

Недели через две, встретившись с Крупновым в Петрокрепости (в это время кран туда отбуксировали), я полюбопытствовал, чем кончилось дело Василия. Тот только рукой махнул.

— А-а-а… Кляуза вышла большая. Приезжаю, значит, в Купчино, меня встречает краля в парике и клешах, как у тебя широченных. Здравствуйте — здравствуйте… В квартире порядок; стенка, ковер, хрустали. Ну и все такое, как и должно быть. Василий, он же умеет зарабатывать. Очень удивилась краля, жена Василия то есть. «Неужто, — говорит, — по моей жалобе?» Дескать, не думала, что дело заведут, на публичное осуждение выставят. Думала, вызовут мужа к директору да пропесочат в кабинете без свидетелей, без лишнего шума. Она-то знает, что он передовик. Заявление, выходит, для острастки написала. Чтобы не артачился Василий после хмельного банного пару, не кичился, что он добытчик и глава семьи. «Пожалуй, я заявление заберу…» — передразнил истицу Егорыч и вскипел: — А я чуть свет котел почистил! Сашка Кукан, говорят, мне все косточки перемыл за раннюю чистку: к его приходу малость колосники зашлаковались. Она заберет… А я в Ленинград ни свет ни заря поперся, аж в Купчино гонял. К вечеру только на завод поспел… А как же! Ведь и с Василием надо было переговорить, прежде чем точку поставить, дело закрыть. Предупредить, чтобы он с дамами обходительнее был. Особенно после «легкого пару». Да, чуть не забыл, Вчера она письмецо мне прислала. Дескать, все в порядке, заявлений больше не будет. Благодарит за воспитание.

— За воспитание — кого?

— Ай, не знаю. И тому, и другому досталось…

* * *

— А-а-а… Ты. Что, перышко заскорузло? Поскрипывает? Ну садись, я тебя чаем угощу. Краснодарским. Хороший чай, не хуже индейского. (Егорыч так говорит: «индейский».) У меня тот и другой есть в заначке. Но после чистки я краснодарский предпочитаю. А индейский жестковат, горло дерет.

С этими словами Егорыч откладывает газету, которую он читал, и ставит на электроплитку чайник, который уже давно верой и правдой служит кочегарам: закопчен до глянца, на боках вмятины.

— Слышь, парень, а почему ты никогда не спрашиваешь про Левку Сахновского? Помнишь механика с «Балтийского»? Его в нашу «роту штрафную» за что-то лебедчиком определили. А мы его тут чуть было в командиры не продвинули… Ушел Левка, ушел. С виду парень как парень, а на поверку жидковат. Помнишь, как ты его с пеной у рта защищал? Да и я ведь не стоял в стороне, тебя активно поддерживал. А промашка у нас с тобой вышла.

Как же не помнить Левку! Сахновский был довольно колоритной личностью. Рослый, плечи — косая сажень. Темные густые волосы крупными кольцами повиты. Однако каждому, кто встречался с ним, он запоминался не только внешним видом, но и манерой разговаривать.

Бывало, на вопрос Яковлева, где матрос такой-то, Левка отвечал:

— На берег слинял Мишка. В кассе сармак получил и слинял. В лабазе небось уже… Я ж тебе ясно говорю, кэп, в лабаз слинял Мишка…

Мне Левка нравился. Любо-дорого было смотреть, когда он швырял легость (бросательный конец с оплетенной гирькой на, конце). Фал у него в воздухе не спутывался в ком, а летел со свистом, скользя и разматываясь. И «груша» всегда падала именно туда, куда Левка нацеливался своими выпуклыми темными глазами. Теперь такое умение дорого стоит. Нынче на флотах почему-то перевелись матросы с настоящей боцманской выучкой.

Вручая Сахновскому направление на кран, Анатолий Иванович Горошко, начальник отдела кадров, сказал ему:

— Имей в виду, мы тебя не списываем на берег. Мы тебя отправляем на пе-ре-воспитание. Постарайся там проявить себя. А дорога назад, на «Балтийский», не заказана.

Трудно понять, почему администрация завода именно плавкран считала самым подходящим местом для перевоспитания проштрафившихся речников. Заниматься воспитанием на кране вообще некому. Яковлев или под стрелой стоит сутки напролет, или по берегу бегает, насчет концов, ветоши и краски хлопочет. А стармех — тот в машине ковыряется: то одно меняет, то другое. Разве что иногда Егорыч побеседует с новичками, «об жизни» поговорит, семьей или делами в общежитии поинтересуется.

Строго говоря, Левка не был механиком. На «Балтийском» он плавал мотористом. Хотя вообще-то закончил судомеханический факультет ЛАУ — Ленинградского арктического училища. По окончании училища новоиспеченного механика направили в Мурманск. Но он каким-то образом застрял в речном пароходстве, причем сразу же попал на загранлинию. Как это ему удалось — никто не знал. Так же как и то, за какие грехи его списали с «Балтийского». Словоохотливый, о себе он рассказывал скупо. Впрочем, прошлое «стажеров» на кране мало кого интересовало. Лишь бы стропа не ленились таскать да концы по палубе проворно разносили.

Сахновский всегда был бодр, и уже этим он всем нам нравился. А кроме того, он умел хорошо рассказывать. В его передаче даже затрепанные флотские сюжеты получались что надо. Во время передышек в работе мы охотно слушали его россказни, как следует приправленные жаргоном.

Мне казалось, что Сахновский для нашего экипажа прямо-таки находка. Именно такие люди нужны на плавкране. Но ведь должность лебедчика — не самая подходящая для такого парня. Я об этом задумался, когда Ивана Парфенова, сменного механика, перевели на «Маклин». И поделился своими соображениями с Левкой. А тот, хотя и подчеркивал порой пренебрежение к карьере, тут вдруг загорелся. Он мне сказал, что должность сменного его вполне устраивает, по крайней мере на ближайшие две навигации. И даже высказал несколько дельных предложений по совершенствованию некоторых систем на плавкране. Будь он механиком, он бы их быстро внедрил в практику — эти предложения.

И тогда я, не откладывая дела в долгий ящик, пошел прямо к Егорычу. Я решил действовать именно через Егорыча. Если есть у кого на заводе авторитет, так это конечно же у Егорыча.

Следует отметить, Левка и Егорычу приглянулся. Не знаю только чем. Конечно, не жаргоном, не байками, — уж нет. Возможно, неудачливостыо: механик, а плавал мотористом, да и то списали. К неудачникам Егорыч всегда относился с сочувствием.

Крупнов внимательно выслушал меня, а Крупнова — Яковлев. И все шло как по маслу. Но, как нередко водится в таких случаях, вышло непредвиденное. Стармех вдруг бузу затеял. От него-то я меньше всего ожидал чего-либо. Мне всегда казалось, что Спиричев человек, для которого нет ничего важнее золотников и клапанов. Но именно он при обсуждении кандидатуры проявил неожиданное для всех упорство.

…Выслушав каждого из нас, Горошко (начальник отдела кадров) принял развернутое решение. Суть его состояла в следующем. Сахновскому до конца навигации работать лебедчиком. Спиричеву подготовить Сахновского на допуск к выполнению обязанностей сменного механика. Яковлеву по истечении указанного срока явиться в отдел кадров с рапортом и характеристикой Сахновского.

Когда мы возвращались от Горошко, Левка стоял у трапа. Проходя мимо, я ему подмигнул. Теперь-то уж я не сомневался. Отрицательной характеристики не могло быть. И, как впоследствии оказалось, я был недалек от истины. Только вот жаль, что и Сахновский тоже так думал. Но не будем торопиться, забегать вперед.

Через какое-то время после дебатов в кабинете Горошко меня «повысили» (взяли в газету), и на кране я долго не появлялся. А узнав об увольнении Сахновского, я заподозрил, что это дело рук «деда». Уж больно ему чем-то Левка не пришелся.

И теперь, пользуясь случаем, я высказываю Егорычу все, что думаю по поводу увольнения Сахновского «по собственному желанию». И вот что я услышал от него.

— Эк, хватил! То, что Спиричев мужик упорный, это верно. Но пакостить он человеку не станет. Не такой Александр Иванович человек. Ты же это и сам должен знать, что я тебе тут толкую.

Пей чай и слушай, как дело было… Стал я присматриваться к Левке после того громкого разговора в кадрах. И согласился про себя с Иванычем. Вижу, на самом деле не лежит у Левки душа к технике. А это ведь для Иваныча самое главное. Помнишь, вы с Иванычем как раз на этом месте разошлись. Тот кричал, что Сахновский лебедки не любит и машину. А ты отвечал: дескать, машина — не девка красная. Мол, назначат механиком — полюбит.

Вряд ли ты тогда прав был. Левка ведь высокомерие проявлял. «Буду я, — говорил он, — из-за этой рухляди лезть из шкуры. Все равно скоро кран на иголки спишут…» Лихость свою он любил на людях показать — легость метнуть далеко, конец с шиком подать. А вот руки пачкать тавотом, черную работу работать, — нет, не любил.

А Спиричев, сам знаешь, человек ревнивый. И эту его ревность нужно понять. Плохо, что Левка не больно усердствовал. В машину он заходил, как говорится, по особому приглашению. А чтобы самому где проявить инициативу, так этого у него не было…

Мне показалось, что Егорыч слишком долго «разводит пары», и я вклиниваюсь с вопросом:

— Ну и чем же дело кончилось?

— Сейчас узнаешь. Работу недостающего механика, как тебе известно, между собою делили Ерышев и Спиричев. Они иногда молотили по двое суток подряд без передыху. А потом им это надоело, и они решили подключить к делу Сахновского.

Вот заступил Левка на вахту, и час-другой у него все шло путем. А потом пошло-поехало. То машину заклинит, то гини с грузом остропленным не может остановить. Двигатель смайнал в воду. Хорошо хоть не на рубку «Волго-Балта».

Ну ладно, с кем поначалу не бывает. Плохо только вот что. Слабость он проявил. Самовольно пост покинул. Застопорил машину и ушел в каюту: мол, живот прихватило. Живот, а на следующий день с дружками в «Причале» хлестал «бормотуху». В общем, смену он нам завалил тогда. Кран весь день по нашей прямой вине бездействовал. А час аренды — сорок семь с полтиной.

А когда кончилась навигация, меня командиры наши пригласили в капитанский отсек. Как представителя профсоюза. Сначала Яковлев речь держал. Какой он оратор — ты знаешь: три слова — два мнения, одно сомнение. До работы он заядлый, а на слова не больно тороват. Иваныч — тоже ни то ни се. Работать с Сахновским ему не хочется, но ведь, с другой стороны, есть приказ Горошко. Вижу, очередь за мной.

Сколько смен, спрашиваю, Левка стоял самостоятельно? «Одну, — отвечает Яковлев, — при тебе, Егорыч, дело было…» Ладно, говорю, а сколько раз он вообще в машину заглядывал? «Что спрашиваешь, — отвечает Алексей Яковлевич. — Его Спиричев в машину разве что за уши не тащил. Да ведь он знал, что его механиком и так поставят». Так в чем дело тогда, говорю я им. О какой характеристике речь?

Но Яковлев и Спиричев уперлись. Мол, надо. Мол, что начальство скажет, если за такое время не смогли механика с дипломом на допуск подготовить…

Они ведь хитрецы. Они решили дать Сахновскому отличную характеристику, отрапортовать, решили как положено. В расчете на то, что Горошко весной заберет у нас Левку и, как окончательно исправившегося, пошлет его на «Балтийский». В начале навигации на «Балтийском» почему-то всегда нехватка мотористов и механиков.

Но тут уж я уперся. Нет, говорю, так дело не пойдет. Не подпишу, говорю, липу. Если вы не хотите идти к Горошко, сам пойду. Ошибка моя — мне ее исправлять.

Как ты понимаешь, Левке нужно было на «Балтийский» вернуться, а не должность на кране. Повысили бы мы его — тем самым он был бы реабилитирован.

Узнал Левка, что ему не светит на кране, — уволился.

Крупнов умолкает, чтобы через несколько минут завершить свой рассказ:

— Вот ведь как бывает. У человека все есть: и специальность хорошая, и образование — куда уж лучше. А ему все это как бы и ни к чему. Ему загранлинию подавай. В этом он видит смысл, и это он превыше всего ценит…

* * *

На кран я попал перед началом смены. Не было еще и восьми. Егорыч только успел повесить на гвоздь свой картуз с белым полотняным верхом да непременный транзистор.

— А-а-а… Явился не запылился. Жив курилка! — Егорыч встречает меня таким тоном, будто со мной что-то могло случиться. — Мы думали, тебя из редакции попросят. Директор как прочитал твою заметку насчет формализма, так, говорят, в партком пароходства поехал. Тебя опровергать.

— Разве что не так?..

— Заметка без порчи, все так. Но ведь что же получается? Администрация в редакцию сведения дала для хвалебки, а ты вон как дело повернул. Формализм усмотрел. Я-то, как прочел заметку, свои старые дела в завкоме вспомнил… — Егорыч рассуждает, а между тем не теряя времени готовится к дежурству. На стол, над которым висят картуз и приемник, он выкладывает содержимое своего чемоданчика. Опустошив чемоданчик, Егорыч принимается облегчать полки кочегарской раздевалки, и на столе появляются чурочки и плашки различных пород дерева.

Егорыч готовится к длинному дежурству неторопливо, обстоятельно, что вообще свойственно старым рабочим, знающим себе цену. Собственно, торопиться и некуда. Виктор Баранов, сдающий вахту Крупнову, — парень надежный. Можно не сомневаться, что котлы почищены на славу. Пар же в начале смены расходуется незначительно — на прогревание лебедок и проворачивание машины. Всесторонне подготовившись к дежурству, Егорыч спускается в котельное отделение. В топку он заглядывает по привычке. Заглянул — и тут же закрыл. Там конечно же все в порядке.

Думал, Егорыч забросит дюжину лопат да продолжит начатый разговор. Но вместо этого он взял кувалду и, словно забыв о моем существовании, принялся раскалывать глыбы угля, пирамидой сложенные на сланях, у котла. Эти глыбы — проявление кочегарской этики, свидетельство уважения к товарищу по работе. Их оставил тот же Баранов, знающий привычки Крупнова. Свое дежурство старый кочегар начинает с того, что лезет в бункер с углем и ищет там подходящий «кулак». В начале вахты Крупнов на чистые колосники никогда не станет бросать мелкий уголь — штыб или всякую там разную крошку. Этому мусору кочегар предпочитает кусковой уголь, то есть «кулак». Разумеется, если он имеется в наличии.

Управившись, Егорыч возвращается в бытовку. Я ошибся, полагая, что старик забыл начало разговора.

— Так вот. У меня с формализмом этим лютая война была. Особенно в деле соревнования. Например, докладывает цех: готово! Выполнили, дескать, обязательство. Проверяю. Ешь твою корень, не лады! Тут наперекосяк сработали, там — металл в стружку сверх всякой меры обратили. А кое-что вообще на бумаге осталось. Начну говорить, так не нравится! Жаловались: Крупнов за родной завод не болеет. Мол, как же так, люди после работы оставались, штурмом брали… Знаю, говорю, сам в штурме участвовал. Поэтому и сделали все наперекосяк. В общем, я тогда и насчет формализма, и насчет штурма вопрос заострял. Так мне в вину умаление энтузиазма трудящихся ставили. Формализм, он, гад ползучий, в благородные одежды рядится. Корни его истреблять трудно. Однако надо…

Пользуясь возникшей паузой, я вклиниваюсь с вопросом, спрашиваю собеседника, почему он в свое время отошел от завкомовской работы.

— Особых причин тут не вижу. Грамотешки маловато. И на слово не больно хитр. Иные укоряли меня за то, что я рубить сплеча горазд. «Дед» наш, Спиричев, всегда мне в пример Георгия Алексеевича ставит, однофамильца Витьки нашего. Тот как действовал? Сегодня тебя выслушает, а завтра вежливо смотрит мимо тебя. Как бы не замечает, не признает. Дипломат, значит. Вот Спиричев и зудит насчет гибкости. Может, он и прав. Может, мне действительно надо было гибкость обнаруживать. Но я не считаю, будто на выборной должности метать петли, хитрить нужно, чтобы удержаться…

Увидев блокнот, Егорыч ворчит:

— Ну что ты за мной хвостом ходишь? Искал бы в другом месте материал. Знаешь же, у меня все нескладно вышло. На краснодеревца выучился — на хлеб не хватало. Время было такое, что плотники обыкновенные больше ценились… На транспорте, опять же, дальше котла не шагнул…

Меня не смущает ворчание старика. Знаю — это лишь разминка перед длинной беседой. А вообще в начале вахты у Егорыча хорошее настроение. Особенно, если дежурство сдает Баранов.

— Так вот. Я тебе Бориса Николаевича рекомендую. Череповского. Обстоятельный человек. Ты бы посмотрел, как он порчу в двигателе обнаруживает. Возьмет отвертку подлиннее, приставит ее лезвием к корпусу двигателя, а ручкой — к уху и слушает. Как врач стетоскопом. Точно диагноз ставит. И вот что заметь. Механики по своему почину приглашают к себе Череповского, хотя он и мастер ОТК, лицо контролирующее. Обычно ведь инспекторов да проверяющих не больно жалуют на судах. А Череповского любят. Потому что он и дефект укажет, и причину выявит, и на совет не поскупится. Опять же, с механиками разговаривает без умаления их достоинства. А спроси, с чего начинал? Не иначе как с «болиндеров». Теперь этих двигателей и в помине нет. Вымерли, что твои динозавры.

Тут никак не обойти и Бабошина. Вот его бы и надо пропечатать. Да не так, как вы в своих заметках делаете, — без поспешности словесной, обстоятельно… Сколько раз мы с ним попадали под обстрел, а ничего, живыми возвращались… Однажды перо руля нам оттяпали. Немец бомбой в нас метил, да чуток промазал. Однако ж без пера остались, без управления. А что такое судно без руля? Сырье для «Вторчермета», не более… Тут Бабошин и проявил себя. Он для ремонта стального судна дерево приспособил. Вытесали мы сосновые плахи, сплотили их — перо вышло на славу. На базу вернулись. Да еще несколько заданий выполнили с этим деревянным пером… В том же сорок первом, на сорок второй, на зимнем отстое, Бабошин опять проявил себя. Навигация, как я уже говорил, жаркая была. И бомбы в нас метали, и снарядами обкладывали. Прямых попаданий не было, иначе бы я с тобой не калякал. Много ли «Ижорцу» надо? А охотились за ним изрядно. Вишь, мы баржи с продовольствием, с оружием и всяким другим грузом, нужным для войны, таскали по Ладоге. В общем, к концу навигации намяли бока нашему «Ижорцу». Доковаться нужно было позарез. Но поставили нас почему-то не в Новой Ладоге, где сухой док, а на Волхове, возле развалин крепости староладожской. Трахнул мороз, вмерзли в лед.

Выкопали землянки на берегу, ждем сверху указаний. Но указания почему-то не поступали. Наверное, не до нас было начальникам флотским.

Тогда Бабошин и проявил инициативу. Входит как-то в землянку и раздает всем инструмент. Кому пешню, кому скребок. Доковаться, говорит, будем. Мы смотрим на своего капитана, дивимся. Какой, спрашивается, док? Где мы, а где Новая Ладога? Но Бабошин роздал нам инструмент и повел к судну. Приказал углубляться в лед. Но так, чтобы не до воды. Углубились мы примерно на четверть, и Бабошин дал отбой. На другой день опять повел нас к судну. Так всю неделю и выбирали лед. Мы скоблим-долбим, а мороз наращивает толщину. Выходит, на пару с морозом строили. Он нам как бы материал поставляет, а мы из него док сооружаем. Одним словом, вскорости мы все днище полностью обнажили. Ремонтом корпуса во всю ивановскую занялись. Ребра-шпангоуты рихтовали, скулу изувеченную разглаживали. Красились. Месяца через полтора «Ижорец» было не узнать. Куда делись вмятины и пробоины. В своем ледовом доке наш буксир стоял как огурчик. Такой он был, Бабошин…

…Наверху, прямо над кочегарской бытовкой, завыли шестерни подъемника, начали грохотать лебедки. Очевидно, «голландцу» дали настоящую работу: поднимать «метеоры» или «ракеты». Егорыч посмотрел на часы и продолжил свой монолог, не переставая строгать очередную плашку — не прошла любовь к «деревянной работе».

— Конечно, есть и другие мастера на заводе. Много ли? Не скажу. Тут ведь как посмотреть на дело… Вот вы в «Речнике» больно тороваты. Щедро одариваете вы, ребята, этим званием всех. Часто употребляете хорошие слова. Поаккуратнее бы с такими словами…

Ведь не каждого хорошего специалиста можно назвать мастером. Взять «деда» нашего, Александра Ивановича. Спиричева-то. Золотые у него руки, ничего не скажешь. Помню, лебедки на кране заменил. До тебя еще дело было. Никто за них браться не хотел. Даже главный инженер отбояривался. А Спиричев все взял на себя, до точки довел. Сам детали точил, по собственным же эскизам и чертежам. Потом — на своем горбу шестерни таскал. Но ты послушай его. Какой, говорит, мне прок с этих лебедок? Денег мало заплатили. А не берет во внимание, что команде облегчение огромное. Оно, конечно, обидно, когда в тебе мастера не видят, уравнивают с посредственными рабочими, почетом обходят. Но коль дело сделано для пользы людей, что с того? Ты вот у лебедок стоял — поймешь. Не так разве? Раньше что было? Чуть появилась на Неве шуга — готово, кран стоит! Сам себя на своих же маневренных концах не мог к берегу подтянуть — такие слабые лебедки были…

Время, намеченное для встречи, прошло, но Егорыч, кажется, и не собирается спускаться в котельное отделение, а продолжает обрабатывать деревяшки — какие ножом, какие рубанком.

— Я так думаю. Чтобы стать хорошим мастером, надо углубляться в специальность. Может, иногда даже в ущерб проценту и заработку. Чтобы не халтура на уме была, а красота предмета. Чтобы думка была о том, кому делаешь предмет…

У нашего Иваныча, слов нет, хорошо голова варит, «кэпэдэ» высокий. И руки как следует приставлены. А вот сознание хромает. Подпорчен в нем мастер… Ну, ладно, ставь точку в блокноте. А то, я вижу, ты широкий замах делаешь. Иди пока в каюту. А я вот наведаюсь к другу да подремлю часок перед чисткой. Кочегар должен загодя об отдыхе думать… Слышишь, как шестерня без передыху воет? Не миновать мне сегодня трех чисток…

Оставшись наедине, я не спешу брать ручку. Я размышляю о том, как высоко ценит Егорыч в человеке Мастера. Вот он рассказывал о Бабошине и Череповском. Но, пожалуй, он и сам относится к этой категории людей.

Свой жизненный путь они начинали в заботе о куске хлеба, мечтали о хорошей специальности — судового кочегара, токаря, слесаря, столяра. Знания брали самообразованием, хитрости ремесла постигали по́том и кровью.

Случалось, их выдвигали в руководящие органы, назначали командирами производства. Часы короткого досуга — главным образом ночами — они проводили над книгами и брошюрами. Учились командовать, управлять. А потом, когда новые времена предъявили новые требования, эти люди уступили другим — молодым, энергичным, образованным. Уступили, не сетуя, не закукливаясь в гордыню и самолюбие. Уступили, но продолжали приносить пользу по мере своих сил и возможностей. Снова вернулись к топкам и верстакам с чувством выполненного долга. Они уверены и спокойны, потому что при них осталось самое главное — то, что никогда не изменит, — рабочая профессия.

* * *

Солнце село за лесистый берег. В светло-лазурном пространстве лишь два облака — две разорванные парусины, пропитанные киноварью. Оглашая ревом обширнейшие просторы, в озеро уносятся моторки. На судах, весь день дремавших на якорях в ожидании разводки мостов, вспыхивают огни. Рейд оживает.

Больше других рейдов я люблю Петрокрепость. Особенно в сумерки, когда у берега сгущается туман и черные уступы прибрежного леса плавятся, исчезают во мгле. Шорох речных струй, шлифующих подводные валуны и камни, усиливается. Собственно, только теперь и слышится шорох, клокотанье воды, втекающей в Неву из Ладоги. Днем все это заглушает гул транспорта: автобусов, грузовиков, мотоциклов.

На мысу начинает работать маячок. С усилением темноты его пунцовые всплески все ярче. Он неутомимо предупреждает об опасности. Возле маячка — темная стела, неподвижная глыба бетона. Памятник защитникам Ленинграда. Рядом с беспокойным, суетливым маячком этот суровый монумент вызывает чувство какой-то непонятной тревоги. Вообще-то стела на том берегу, но сумерки, скрадывающие расстояние, приблизили ее к маячку.

Это мое восприятие рейда. А что Егорыч? Какие чувства вызывает у него все это: маячок, стела, руины крепости на острове? Ведь здесь он впервые вступил когда-то на палубу буксира, здесь прошла его молодость… Здесь он испытал страх перед вражескими снарядами и бомбами и поборол его.

Крупнов рядом со мной, но я не осмеливаюсь задать ему этот вопрос, даже не знаю, как его сформулировать. Спрашиваю совсем другое:

— Петр Егорович, говорят, вы на выборах в товарищеский суд дали самоотвод. Почему?

— Тут и гадать нечего. Годы не те, покой нужен. Самое время подумать о прожитом. А маета, знаешь, мешает сосредоточиться. Я скоро и кочегарить брошу, сколько же можно… Однако, что это я тебе антимонию развожу, расскажу-ка лучше, что со мной давеча случилось.

Выхожу намедни из столовой, надеваю свой картуз форменный, иду по Невскому. Чувствую, вроде как не по мне головной убор. И люди косятся. Лап за козырек — мать честная! Шитье во весь козырек. Я со всех ног назад. Смотрю, моя фуражка на вешалке, с меня смеется. Адмиральская шинель рядом… А гардеробщику что? Он, видно, с утра дунувши, ему все одно. Ну вот. А тут и выборы вскорости приключились. Пораскумекал я как следует. Вдруг, думаю, я уже давно не свой головной убор ношу? Положим, по молодости справлялся. Все же и в завком, случалось, выдвигали. Тоже ведь не напрашивался. А теперь меня, может, из уважения к прошлым заслугам выбирают? А ну как я не справедливость среди товарищей по работе утверждаю, а только раздор один сею?.. Неужто ждать, пока укажут да попросят? Значит, вот такой суд накануне выборов я себе учинил. Всякий судья должен прежде всего над собой суд творить. В общем, решил, что хватит.

…Огибая ожерелье буев, вверх по течению, на простор Ладоги выбирается какое-то транспортное судно. Вначале кажется, оно идет медленно. Но когда приблизилось — мимо проносится его широкая скула, да так быстро, что я едва успеваю прочесть имя на борту: «Андрей Петриков». Гул двигателей зыбкий, неясный, полностью заглушается шумом воды. Оттого и кажется, что судно скользит бесшумно, как призрачная тень проносится.

Когда я произнес название теплохода, мне показалось, что Егорыч вздрогнул. Андрея Гавриловича Петрикова, Героя Советского Союза, в пароходстве знали все, от матроса до капитана.

Я ожидал, что Егорыч расскажет что-нибудь о Петрикове, с которым он иногда в чем-то не сходился, или начнет вспоминать свои суровые ладожские одиссеи. Но кочегар молча проводил взглядом «Петрикова», до тех пор пока тот совсем не растворился в сумерках и белый треугольник его кормовых огней не слился с теми, что на горизонте. А потом, взглянув на часы, произнес:

— Однако, самое время котел чистить…

Алексей Самойлов

ВЛАДЕЮЩИЙ ВРЕМЕНЕМ

Об Анатолии Карпове и матче в Багио рассказывают космонавт Виталий Севастьянов, гроссмейстер Михаил Таль и автор

С размышлении о времени начинает Сенека «Нравственные письма к Луцилию».

«Все у нас, Луцилий, чужое, одно лишь время наше. Только время, ускользающее и текучее, дала нам во владение природа…»

Ты владеешь временем: нажимаешь  с в о ю  кнопку — и  т в о е  время останавливается, а время твоего  с о п е р н и к а  пускается вскачь. Наверное, это самые странные часы в мире — их ход контролирует темп нашей мысли и контролируется работой нашего мозга. Они, единственные, создают иллюзию, что не время владеет тобой, а ты владеешь временем: стоит только нажать  с в о ю  кнопку…

Эти удивительные часы — шахматные. Два циферблата, две кнопки — пульт управления ускользающей и текучей субстанцией времени.

«Нарастающий культ Времени становится показателем деловой хватки, умения жить. Часовые стрелки подгоняют, и человек мчится, боясь отстать… Время командует. Гончие времени мчатся по пятам…»

Уже не римский стоик, а наш современник, ленинградский писатель, почти через два тысячелетия размышляет о взаимоотношении человека и времени.

«Его время не было временем достижения. Он был свободен от желания обогнать, стать первым, превзойти, получить. Он любил и ценил Время не как средство, а как возможность творения».

Я передал Анатолию Карпову два номера «Авроры» с повестью Даниила Гранина «Эта странная жизнь…» в те дни, когда он готовился к первому матчу на звание чемпиона мира по шахматам. Жизнь Александра Александровича Любищева, ученого, создавшего свою систему учета, «хранения» и в конечном счете владения временем, не показалась Карпову странной, хотя и была совсем не похожа на его жизнь. Сколько себя помнит, он всегда хотел быть первым. Он избрал шахматы, а играть в шахматы и не стремиться быть первым — для него несерьезно.

Для него, шахматиста, — и спортсмена, и творца одновременно — неприемлемо противопоставление времени-средства и времени — возможности творения. Его путь — это возможность творения, реализуемая в борьбе с противником, это страстное желание превзойти, превозмочь, одолеть всех — и соперников, и гончих времени.

Не по годам мудрого и расчетливого, его поспешили окрестить рационалистом. И так дружно и разом записали его по ведомству рационалистов, что он вынужден был публично объясниться по этому поводу в картине, которую снимали о нем на Ленинградской студии документальных фильмов. Карпов сказал, что иногда в этом определении слышится оттенок неодобрения, а это совершенно неправильно, так как рационалист в его понимании — прежде всего человек, способный толково и четко распорядиться своим временем и силами.

У каждого из нас складываются свои отношения со временем, часто — напряженные: ни на что его не хватает, ускользает оно между пальцев, просачивается в песок… А между тем, как назидательно внушал Лонгфелло, жизнь великих напоминает всем нам, что и мы можем оставить свои следы на песке времени.

В этом смысле путь каждого человека, владеющего временем, будь то Любищев или Карпов, поучителен. Тем, кто еще только распределяет силы на жизненней дистанции, кто только пустился на дебют, присмотреться к такому пути очень полезно.

Что позволило Анатолию Карпову сделать прожитые им годы временем достижения и творения?..

Природный талант, громадный, редкостный? Идеальный спортивный характер?.. Но такими дарами природа наделяет, к сожалению, далеко не всех, а мне бы хотелось подчеркнуть в феномене Карпова то, что воспитуемо, воспроизводимо, — естественно, при большой внутренней самостоятельной работе. Это умение выделить из потока информации, моря соблазнов, океана возможностей главное, подчинить себя достижению главного. Это способность видеть все вокруг себя и в себе всегда в фокусе, четко, неразмыто. Это отвращение ко всякому лицедейству, игре на публику, поглощающей часть нервной энергии. Это экономное расходование творческого потенциала. Это принципиальное нежелание полагаться на авось, на волю случая…

В Карпове поразительно развито обостренное ощущение времени — и его периодичности, и его бесконечности. Наверное, это еще более редкий дар, чем природная предрасположенность к занятиям той или иной профессией. Биологические часы «заведены» в каждом из нас при рождении. Но немногие слышат их ход, И немногие прислушиваются к ним, соразмеряя с ними свое движение по жизни. Карпов слышит и прислушивается. Не придерживает себя и не пришпоривает. Держит на дистанции нормальную для него скорость.

А норма его — стремительность. Он «их одним прыжком достиг» — это и о его взлете на Олимп. Только ему и Михаилу Талю удавалось в 24 года получить шахматную корону. Но Таль, увы, и второй рекорд установил: стал самым молодым в истории экс-чемпионом мира — в 25.

Стремительность — во всем облике Карпова, в жестах, в легкости походки, в нетерпеливых лазерных взглядах, которыми он прошивает своего соперника, наконец, в быстроте его игры.

Порыв ветра, полетность — вот первое ощущение, которое он вызывает. Стремительность и страстность натуры, умеющей держать себя в узде. Он владеет временем и собой, как редко кто в столь молодые годы.

Седьмой год Карпов на виду у всего шахматного мира — дает интервью газетчикам, разговаривает с нами с телеэкрана, выступает во Дворцах культуры, институтах, на всесоюзных ударных стройках. Член ЦК ВЛКСМ, он считает пропаганду шахмат, организацию шахматного дела в стране своим важнейшим комсомольским поручением и отменно его выполняет.

Он давно на виду у всех. И всем интересен. И те, кто в состоянии проникнуть в его шахматные замыслы и пережить с ним драмы его идей, прозрений, ошибок, и те, кто только наблюдает за ним из зрительного зала или разглядывает его на экране телевизора, подозревают, что перед ними человек куда более многомерный, нежели о нем принято писать, нежели он сам себя подает.

Впрочем, не берусь решать за всех. У меня же давно начало складываться именно такое ощущение, подкрепляемое к тому же редкими встречами с самим Анатолием. Одна из них произошла в начале семьдесят девятого года в Москве, на квартире у космонавта Виталия Ивановича Севастьянова — председателя Всесоюзной шахматной федерации.

Карпов появился внезапно для меня, румяный с мороза, улыбчивый, приветливый. Хозяин куда-то исчез, пообещав вскоре вернуться, хозяйка варила обед, и мы остались с Анатолием с глазу на глаз в гостиной, где на журнальном столике покоились нарды.

«Играете?» — быстро спросил Карпов.

«Нет-нет», — поспешил заверить я. Помолчали полминуты. Потом разговорились, посудачили об общих знакомых, потом были приглашены хозяевами дома к столу: Карпов — к обеденному, на кухню, где хозяйки потчуют только самых близких гостей, а журналист — к письменному, в кабинет хозяина дома. Мне предстояло записать на магнитофон рассказ Севастьянова о матче в Багио, но появление Карпова, разговор с ним, его острые, неожиданные оценки давно мне известных людей, свобода, с какой он держался здесь, в домашней обстановке, где на него не устремлены тысячи глаз, искренняя заинтересованность чужим мнением, готовность его понять, доброжелательность и непреклонность в тоне голоса, когда он решал по телефону какие-то свои дела, рассеянная улыбка, с какой он ласкал собаку, — все эти проявления живой жизни в знаменитом, прославленном человеке были куда богаче, естественнее его экранных образов и сложившихся о нем представлений. Он не раскрылся, только чуточку приоткрылся, — это вышло совершенно непроизвольно, непреднамеренно и заставило меня увидеть его новыми глазами. И захотелось немедленно разобраться в нем, понять, каков на самом деле этот «игрок и рационалист», что он за человек — как будто это можно сделать немедленно…

— Так что же за человек тот, кто давно объявлен игроком и рационалистом? — спрашиваю у хозяина дома, налетавшего с чемпионом мира вместе — правда, не в космосе, а в воздушном пространстве — не один десяток тысяч километров. Спрашиваю у старшего друга Анатолия — космонавта, ученого, истинного поклонника шахмат и, самое в данной ситуации важное, приметливого наблюдателя и вдумчивого аналитика, чувствующего и понимающего другую индивидуальность.

— Когда я отлучался на полчаса, Толя предлагал вам сразиться в нарды? — вопросом на вопрос ответил Севастьянов.

— Предлагал.

— А между тем он по очень важному для себя делу приехал, времени у него в обрез, но видит — нарды на столе и томящийся в ожидании человек, стало быть, потенциальный партнер… И с ходу — «сыграем!». Мы с ним не раз сиживали за нардами, — давно ли он научился, а сейчас уже весьма грозен. И вообще он всевозможные игры любит — и всегда садится с желанием победить. Это у него в крови, он игрок по натуре… Рационалист?.. Если под этим понимать не прагматизм, не иссушивающий душу практицизм, а деловитость, собранность, самодисциплину, тогда он рационалист, как и многие молодые люди его поколения. Но этим не исчерпывается такое явление, такая богатая натура, как Анатолий Карпов.

Как-то неловко говорить о чемпионе мира по шахматам, что он незаурядный человек. Это вроде само собой разумеется. Но и среди шахматистов, даже выдающихся, даже ходивших в чемпионах мира, были специалисты, своей односторонностью — повторим за классиком — подобные флюсу. Карпов незауряден во всем. Здесь я должен был бы рассказать о его увлеченности живописью и о его пристрастии к театру, к русской классической литературе, к современной, остроритмической музыке, но подобных перечней я, откровенно говоря, побаиваюсь. Что мы доказываем этим реестром «культурных ценностей» — что современный интеллигентный человек культурен?.. А надо ли это доказывать? Да и не путаем ли мы при подобном подходе осведомленность, информированность, престижное многознайство с подлинной культурой, определяющейся прежде всего серьезностью духовных запросов и интересов?.. Человеческая незаурядность Карпова проявляется в серьезности, широте его духовных интересов. И, разумеется, эта незаурядность ни в чем не проявляется так полно и сильно, как в шахматах. Пусть простят и Толя Карпов, и Миша Таль вторжение в их высокий гроссмейстерский мир скромного любителя шахмат, участника школьных и вузовских турниров, но я все же позволю себе порассуждать на предложенную вами тему и с чисто шахматных позиций…

Природный талант Карпова я бы определил как композиторский. Он — композитор шахмат. Я бы сравнил его игру и игру Святослава Рихтера. Исполняя классическое, давно уже сочиненное произведение, Рихтер всегда заставляет нас пережить вместе с ним акт творения этого произведения. И творит он, если так можно выразиться, необычностью алгоритмов.

— Полагаю, эта мысль нуждается в пояснении…

— Извольте. Алгоритм, как в наш кибернетический век хорошо известно, есть предписание, определяющее содержание и последовательность операций, переводящих исходные данные в искомый результат. В нашем случае исходные данные — ноты, скажем, прелюда или концерта. Для пианиста это программа: если он будет придерживаться жестко фиксированной программы, строжайшим образом выдерживая каждый вписанный композитором такт, то это будет лучшее исполнение, но не творчество, не рождение музыки при нас… А вот когда у исполнителя есть своя программа — свой набор алгоритмов, то при тех же исходных данных (ноты произведения) получается совершенно иной результат — и божество, и вдохновенье…

В игре Карпова виден тот же подход. Не жесткая программа, а необычный набор алгоритмов, позволяющий осуществлять глубокую стратегию и очень гибко менять планы применительно к возникающим на доске ситуациям.

Может быть, я и ошибаюсь относительно «игры алгоритмами»?.. Может быть. Но совершенно убежден в том, что Карпов всем существом своим, еще не начиная считать-рассчитывать варианты, своей поразительной природной интуицией — основой его таланта — уже чувствует логичность или нелогичность, правильность или неправильность, перспективность или бесперспективность стратегии, вытекающей из той или иной проанализированной им позиции. Я называю это композиционным талантом. Назвать можно и по-другому — суть-то не изменится. Такой подход к творчеству, на мой взгляд, прежде всего свидетельствует о том, что перед нами выдающийся человек: таких очень мало… Судьба дарила мне встречи с талантливыми людьми, Карпов — один из самых ярких и значительных…

— …И как многие таланты, особенно в искусстве, спорте (а шахматы «проходят» по обоим этим ведомствам), в силу производственной необходимости он очень внимательно прислушивается к себе, изучает себя, сосредоточен на себе?

— Скажу так — многие считают себя незаурядными. Некоторые не только считают, но и являются таковыми. Но вот проявиться эта незаурядность часто не может — отпущенные от природы задатки, способности остаются невостребованными или расходуются вхолостую, потому что человек попадает в беличье колесо личных забот, гипертрофированных личных забот и отношений. Меньше всего хочу показаться ментором, поучающим молодых, — по своей дочери-девятикласснице знаю, как они не любят нравоучений, но все же поделюсь вот каким соображением. Если во взаимоотношениях с другим человеком ты делаешь акцент на себе, своих проблемах, заботах, переживаниях, ты самого себя и обкрадываешь, ибо полнее всего мы выражаем, проявляем себя, когда слышим, понимаем других, сочувствуем им, отдаем.

У Карпова поглощенности собой, сосредоточенности на себе нет. И, как ни парадоксально, именно это дает ему возможность еще больше, еще полнее проявить свою шахматную и человеческую незаурядность.

Севастьянов, очевидно, тоже «играет алгоритмами». Во всяком случае он отступил от предложенной мной жесткой программы — не касаться шахмат, оставив эту сторону дела гроссмейстеру Талю. Через три дня в Таллине мы встретились с экс-чемпионом мира и консультантом Карпова Михаилом Талем. Став в шестой раз чемпионом СССР в конце декабря 1978 года в Тбилиси, отметив Новый год в Риге, Михаил Таль прибыл в столицу Эстонии на турнир, где игрались партии с укороченным контролем времени — по полчаса на партию каждому из соперников.

Таль, как всегда, был нарасхват: турнир, лекции, интервьюеры, старые знакомые, новые знакомые, Всесоюзное радио: «Срочно передайте отчет о начале турнира», московский журналист из соседнего номера в «Виру»: «Миша, когда ты продиктуешь вступление к книге, — сегодня ночью, ладно?..» Но вот наконец мы смогли уединиться и продолжить разговор, начатый год назад в Ленинграде, на антресолях Чигоринского шахматного клуба, в день доигрывания партий последнего тура первенства СССР. Карпов готовился тогда в Боржоми к матчу за звание чемпиона мира, хотя имя его противника еще не было известно. Мы говорили с Талем о Карпове — старший коллега поражался тому, как активно молодой чемпион содействует наполненности шахматного пульса страны и мира, как много и великолепно играет в самых представительных турнирах, как здорово вырос Анатолий как личность.

ТАЛЬ (через год в Таллине). Всякая личность в черно-белом изображении теряет. «Игрок и рационалист» — эта схема обедняет такую сложную фигуру, как Анатолий Карпов… В семьдесят третьем году нас вдвоем послали на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Берлин. Я был микрошефом нашей микроделегации и во время поездки лучше узнал Толю. С той поры отношусь к нему с неизменной симпатией. За эти годы мне довелось видеть абсолютно разного Карпова, в совершенно разных ситуациях — и на гребне волны, и в моменты минора, в разном настроении, в разной душевной тональности… Я, бывало, во время матча успевал обругать буквально всех окружающих, и на недавнем чемпионате страны тоже всем от меня досталось, кроме Жанночки (трехлетняя дочь М. Таля. — Л. С.), и то потому только, что турнир оказался коротким… А Толя за четыре месяца нашей жизни в Багио, когда нервы были предельно напряжены, ни разу не позволил себе ни малейшей некорректности по отношению к своим помощникам, к любому члену нашей делегации: ни голоса не повысил, ни раздражения мало-мальского в тоне нельзя было уловить — ничего недружелюбного. А ведь иногда тому или иному спортсмену, шахматисту кажется выгодным и чрезвычайно заманчивым списать что-то на тренеров. Да и в Багио были у нас и очень трудные дни. Не всегда мы, тренеры, были на высоте и давали порой повод высказать нам свое неудовольствие. Но, повторяю, ни разу ни малейшей некорректности. Достойное и редкое качество. Выдержка?.. Скорее — благородство… Ну, а то, что Толя умеет совершенно раскрепощаться, веселиться от души, могут подтвердить все наши туристы — прекрасный вечер мы устроили однажды под порося… Правда, человек, не обремененный таким грузом славы и ответственности, как Карпов, может при желании чаще расковываться и раскрепощаться, нежели чемпион мира. Разумеется, положение обязывает. Карпов — человек, который уже привык в принципе держать себя под контролем. По характеру он не из тех, кто легко сходится с людьми. Но дружить он умеет.

СЕВАСТЬЯНОВ. Исключительно дружеские отношения были в нашей «команде». А ведь в таком составе — Карпов, его секунданты гроссмейстеры Юрий Балашов, Игорь Зайцев, тренер-консультант Михаил Таль — она раньше никогда не собиралась. Надо учесть, в какой сложной обстановке оказался Анатолий за три месяца до Багио, когда умер его постоянный тренер, человек исключительных душевных качеств, специалист высшей квалификации Семен Абрамович Фурман…

ТАЛЬ. В Бугойно, в Югославии, на крупном международном турнире, в день последнего тура, после игры, мы получили это страшное известие. На Толю было больно смотреть. Он тяжело переживал обрушившееся горе: ушел близкий человек, которого он любил, к которому был привязан… Ну и, конечно, невосполнимая потеря в шахматном плане: штаб чемпиона остался без руководителя, без дальновидного и искушенного в борьбе стратега… Тогда Анатолий и попросил меня стать одним из его помощников. Не заменить Семена Абрамовича — я для этого совершенно не подхожу, да и возможно ли это вообще?.. — а быть рядом во время подготовки, в ходе матча. В тот печальный вечер я чисто по-человечески был не вправе отказать Толе — и нисколько не жалею о своем решении.

СЕВАСТЬЯНОВ. Ни один из помощников чемпиона, при несомненной высокой шахматной квалификации каждого, на роль возничего колесницы, беспрекословно признанного вожака не подходил. И эту миссию в процессе подготовки к сражению в Багио пришлось взять на себя Карпову. Но отсутствие необходимого тренерского опыта и некоторый дефицит чисто организаторских качеств восполнялся в ходе поединка отношениями взаимной приязни, расположенности, просто братскими чувствами. Это были близкие люди — по духу, по интересам и, казалось иногда, даже по характерам. Но характеры-то как раз были каждый на особину, каждый резко индивидуален. Невозмутимый, спокойный Юра Балашов — его шахматная эрудиция, память колоссальны. В неспешности, размеренности своих жизненных ритмов Игорь Зайцев мог поспорить с Балашовым, а в шахматах это острый тактик, со своими оригинальными идеями. Исключительно велика, громадна заслуга Миши Таля в том, что наш штаб был на высоте. Таль — это творческое начало в его чистом виде, кладезь практического опыта, ну и, разумеется, прекрасный спарринг-партнер для Карпова. Уж не говорю о том поле оптимизма, веселья, бодрости, которое возникает всегда вокруг Таля и не дает никому киснуть, унывать…

ТАЛЬ. Я бы непременно отметил еще одного члена нашей «команды» — Александра Рошаля, близкого товарища Анатолия Карпова. В Багио он исполнял многотрудные обязанности пресс-атташе советской делегации, был спецкором ТАСС на матче.

ЖУРНАЛИСТ. Хорошо помню, как в пресс-центре Московского театра эстрады во время завершающей партии финального матча претендентов семьдесят четвертого года Михаил Таль в интервью Итальянскому телевидению сказал, что в истории шахмат трудно найти второй такой же поединок по жестокости борьбы, по нервному напряжению… И вот через четыре года те же соперники садятся друг против друга уже в матче на звание чемпиона мира. Сопоставимы ли два эти единоборства?

ТАЛЬ. В какой-то мере сопоставимы. Но нервное напряжение за прошедшие годы еще более возросло, и в этом отношении матч в Багио трудно сравнивать даже с бескомпромиссной встречей в Москве. Тогда играли Анатолий Евгеньевич Карпов и Виктор Львович Корчной. Теперь — товарищ Карпов и господин Корчной. Это не могло не сказаться на всей атмосфере матча в Багио. Не могли не сказаться и новые условия: тогда число партий было ограничено — двадцать четыре, теперь — безлимитный матч до шести побед одной из сторон. С моей точки зрения, матч без ограничения количества партий — полнейший нонсенс, хотя, подозреваю, Толе и не нравится, когда я так говорю… Но посудите сами: первые десять партий в Багио дают одну результативную партию, последние шесть — пять результативных. И дело совсем не в том, что соперники научились сокрушительно атаковать за месяцы противостояния, не в том, что меч заострился, просто щит совершенно прохудился. Удивительное все-таки дело: главный матч играется без лимита, а все предшествующие отборочные — при определенном общем количестве партий. Знаете, на что это похоже? На Олимпийские игры, где, скажем, отборочные соревнования, квалификационные, проводили бы по прыжкам в высоту, а в финале прыгуны… метали бы молот. Это же совершенно другие шахматы — безлимитные. Понимаете, у каждого опытного шахматиста вырабатывается определенный стереотип поведения в длительном соревновании. Ботвинник как-то написал, что для него критический период приходится на одиннадцатый — четырнадцатый туры. Другим гроссмейстерам трудно даются первые партии — они медленно разыгрываются. Карпов, кстати, тоже по характеру стайер. Но стайер, а не бегун на сверхдлинные дистанции. До Багио его потолок был двадцать четыре партии. У шахматистов старшего поколения были «забеги» и подлиннее — скажем, тридцать партий на турнире в Цюрихе. Но если посмотреть содержание партий в последних турах, то шахмат там уже не было…

ЖУРНАЛИСТ. Матч в Багио вызвал не только шахматные комментарии. Да и среди иностранных корреспондентов, аккредитованных там, преобладали специалисты не в области сражений на шестидесяти четырех клетках, а эксперты по вопросам «психологической войны», советологи, политические комментаторы…

СЕВАСТЬЯНОВ. Почуяли, что есть возможность половить рыбешку в мутных водах политических провокаций, — и слетелись. Претендент и его окружающие регулярно поставляли сим зоилам пищу постоянными скандалами, протестами, грубыми выходками, оскорблениями в адрес соперничающей стороны.

Должен сказать, что соревнование на Филиппинах имело два аспекта: чисто спортивный и откровенно политический. Даже делегация претендента состояла из двух групп. Одна — тренеры, секунданты, занимавшиеся творческой работой, другая, во главе с Петрой Лееверик, занималась только политическими провокациями, ничего не понимая в шахматах. Эта группа действовала по специально разработанному стратегическому плану — наступательному, активному, и план этот, замечу, был составлен людьми опытными. Да и сама Петра Лееверик, близкая подруга Корчного, пятидесятилетняя австрийка со швейцарским паспортом, до восемнадцатой партии руководительница делегации — весьма опытная особа в разного рода темных делах. В «Неделе» подробно описывалось ее прошлое, в котором есть и такая страница, как осуждение советским военным трибуналом в 1948 году за шпионаж против Советского Союза в пользу американской военной разведки Си-Ай-Си.

Намерение Корчного устроить в Багио своего рода «политическое шоу», вести грязную, темную игру стало ясно еще до начала игры шахматной. Уже первые пресс-конференции двух делегаций показали совершенно разный подход к этому значительнейшему событию в шахматной жизни мира. Чемпион сразу же дал понять, что хотел бы сохранить чисто спортивный дух состязаний и совершенно не касаться политических аспектов. Претендент на первой же пресс-конференции допустил нетерпимые выпады по отношению к нашему государственному, политическому строю, облил грязью Шахматную федерацию СССР, оскорбил чемпиона мира и его консультанта Таля.

Не буду пересказывать все содержание политическо-психологического шоу, все дивертисменты типа «буря в стакане кефира», «повышенный уровень радиоактивности в зале для игры», «парапсихологическая война», «террористы из „Ананда Марга“» и т. д. и т. п. — все это освещалось в нашей прессе. Выделю только два момента, чему сам был свидетелем, — открытие матча и его закрытие.

Торжественное открытие матча на звание чемпиона мира по шахматам. Присутствуют президент Филиппин Фердинанд Маркос, министры правительства Филиппин, руководители ФИДЕ, оргкомитета по проведению матча. Исполняется Гимн Республики Филиппины — все встают. Исполняется Гимн СССР (ошибочно оркестр исполнил старый гимн нашей страны — «Интернационал»), все слушают его стоя, только Корчной и мадам Лееверик опускаются в кресла. Что это, как не демонстративный протест, недружественный жест по отношению к нашей стране, политический акт, а это и по правилам ФИДЕ недопустимо. Международная шахматная организация занимается только шахматами, но никак не политикой. А претендент и его дама-патронесса дали сразу же понять, что будут в Багио заниматься политикой. И занимались, — правда, довольно неуклюже. Их действия в этой области зачастую были лишены всякой логики, абсурдны, обвинения выдвигались беспочвенные… И все-таки, повторяю, кампания была заранее спланирована, спрограммирована, — использовались для разжигания неспортивных страстей и средства массовой информации. Эта политическая кампания велась прежде всего для того, чтобы оказать психологическое давление на Карпова и всю нашу делегацию, чтобы выбить его из седла, лишить равновесия… Ничего этого претенденту и режиссерам «шоу», в конечном счете, добиться не удалось. А своим бестактным, вызывающим поведением на открытии матча Корчной вызвал сильнейшее раздражение президента Филиппин. Маркос сказал тогда нам после церемонии открытия: «Исполняется гимн великой страны — глава государства, устраивающего соревнование, стоит, члены правительства, все в зале отдают дань уважения чемпиону и его стране, а он, видите ли, садится. Предатель и есть предатель».

И вот все бури в Багио отбушевали — и «кефирные», и те, что насылала стихия, — ураганы, землетрясения, ливни, и шахматные. Закрытие матча. На голову Анатолия Карпова возложен венок из благоухающих тропических роз. А соперника чемпиона нет. Он уехал, сделав на прощание очередной недружественный акт, не подписав бланк последней партии, опротестовав результат поединка. Шахматная часть делегации претендента присутствует: гроссмейстер Кин с женой, его коллеги Стин, Панно, Мурей. Они улыбаются, хотя вроде бы им радоваться нечему. Завершено большое дело, они были участниками очень важного, исторического события в шахматной жизни и как спортсмены, как специалисты не могут не сознавать этого, наконец, не могут не вздохнуть с облегчением, что вся нервотрепка позади… Нормальная реакция.

ЖУРНАЛИСТ. Хотелось бы узнать поподробнее, чем закончилась история с протестом Корчного…

СЕВАСТЬЯНОВ. Протест Корчного пришлось разбирать на конгрессе ФИДЕ в Буэнос-Айресе почти три недели спустя после завершения борьбы в Багио. Мы с Анатолием участвовали в работе конгресса, хотя чемпион, естественно, не пошел на заседание бюро ФИДЕ, когда там в течение трех с половиной часов разбирался официальный протест Швейцарской шахматной федерации, представлявшей интересы Корчного. В официальном протесте утверждалось, что во время завершающей, тридцать второй партии были созданы неблагоприятные условия для игры претендента. Конкретные причины назвал уже адвокат при рассмотрении дела. Первая: то, что друзья Корчного из организации «Ананда Марга» были выдворены в день тридцать второй партии из Багио. Вторая: то, что врач-психолог советской делегации пересел в четвертый ряд после десятого хода. Третья: то, что Корчному не оплачен чек, выписанный организаторами матча как вознаграждение, причитающееся участнику соревнования.

Не вдаваясь в детали, замечу, что при ближайшем рассмотрении все пункты протеста просто-напросто отпали. Предложение бюро ФИДЕ отвергнуть протест и подтвердить решение судейской коллегии со следующей формулировкой: «Матч на первенство мира окончен со счетом 6 : 5, победил Анатолий Карпов», — было вынесено на Генеральную ассамблею ФИДЕ. Его приняли девяноста голосами против одного (Швейцария).

Спортивная борьба завершилась, но политическая возня, затеянная бывшей шпионкой, продолжается. Давно питающая злобу к нашей стране, она подогревает те же чувства у бывшего советского гражданина Корчного.

ЖУРНАЛИСТ. Протестовать можно в принципе только против нарушения правил, законов, договоров. Скажем, было обещано, по условиям матча, вознаграждение, а его не собираются выплачивать — есть, по крайней мере, основание для протеста. (Другое дело, что претендент не разобрался в ситуации и поспешил пожаловаться ФИДЕ, хотя организаторы и не думали «бить его рублем».) Но второй пункт обвинения выглядит совсем уж странным: «Врач-психолог советской делегации во время последней партии пересел в четвертый ряд»… Ну и что? Разве он не волен был сидеть где хочет?.. Или в соглашении о матче или в каком-то другом документе было оговорено, где кому сидеть, в частности врачу-психологу чемпиона мира предписывалось ближе пятого ряда не садиться?..

СЕВАСТЬЯНОВ. Доктор медицинских наук профессор Владимир Петрович Зухарь, исполнявший обязанности врача-психолога Анатолия Карпова, но время матча в Багио стал очень популярной фигурой. Местные газеты в определенные периоды помещали его фотографии чаще, чем снимки соискателей шахматной короны, а о его вкусах и привычках писали подробнее, чем о дебютных схемах, разыгрываемых гроссмейстерами. Такое выдвижение на авансцену шахматного события фигуры в шахматах более чем скромной объяснялось, как выразились бы коллеги доктора Зухаря, неадекватной реакцией Корчного на присутствие нашего врача-психолога в зрительном зале и стало составной частью политико-психологической кампании клеветы, разжигания страстей, которую с первого дня вела в Багио «нешахматная часть» делегации претендента.

ТАЛЬ. Без психологов в современном спорте, тем более в шахматах, не обойтись. И сам Корчной в своей книге, вышедшей на Западе, признается, что в финальном матче претендентов семьдесят четвертого года пригласил психолога, с тем чтобы он помогал ему и по возможности мешал Карпову.

Врач-психолог чемпиона мира и в процессе подготовки, и в ходе матча в Багио занимался своими непосредственными обязанностями: это и консультации с тренерами — как играть сегодня, азартнее или спокойнее, это и снятие отрицательных эмоций после неудачи, это и рекомендации подопечному, например, держаться за доской свободнее, раскованнее, почаще прогуливаться… Материал для рекомендаций и советов психолог черпает, внимательно наблюдая за событиями на сцене и, разумеется, за поведением соперников.

Доктор Зухарь добросовестно выполнял свои обязанности, садился в зрительном зале и смотрел на сцену, на обоих шахматистов. Наблюдал. Пока дела у претендента шли нормально, он «мешающего» взгляда Зухаря не чувствовал. Но вот в пятой партии он в сильнейшем цейтноте прошел мимо несложного выигрыша (не заметил мата в четыре хода) и сразу же заявил, что этот «лжеученый загоняет меня в цейтнот». И пошла писать губерния — протест за протестом, бесконечные жалобы претендента и его присных: мол, нам объявлена парапсихологическая война.

Психолог-гипнотизер, работающий против него, — идея фикс Корчного. Припоминаю, как за полгода до нашего претендентского матча (Москва, шестьдесят восьмой) мы были вместе в Голландии и тамошний мастер, сильный шахматный мастер (когда-то даже у Ботвинника выигрывал), психолог по специальности, сказал нам, что у него есть возможность влиять на партнера во время партии. Я ответил, что мало верю в это, и тогда психолог-шахматист предложил сыграть с ним и позволить ему внушать мне всякие сбивающие с толку вещи. Я согласился. Но то ли мой английский был не очень хорош и я понял не все, что он твердил, то ли я просто неподдающийся, то ли еще что, только ничего у голландца не получилось. Тогда он предложил сыграть Корчному, но тот категорически отказался: «Неизвестно, как ваши внушения отразятся на мне через пять лет». Через полгода после несостоявшегося эксперимента, когда мы играли в Москве, он потребовал, чтобы мой лечащий врач (терапевт, а не психолог) пересел из одного из первых рядов на «камчатку». Причина? «Когда он сидит близко от столика, Таль чувствует себя увереннее, а мне это ни к чему».

Что поделаешь? Люди бывают мнительными, подозрительными, со своими «пунктиками»… Допускаю даже, что мнительному Корчному присутствие в зале доктора Зухаря было и в самом деле неприятно, раздражало, отвлекало… Допускаю. Но при чем тут гипнотическое воздействие — «загоняет меня в цейтнот»? Дальше — больше. В очередном интервью он объявил, что играет с кентавром, то есть сильнейшие ходы Карпову передает по прямому парапсихологическому каналу доктор Зухарь.

Шахматная горячка действительно охватила всех членов нашей делегации: врач-терапевт Михаил Лазаревич Гершанович однажды нашел оригинальное продолжение, повар предлагал рискованнейшие жертвы в духе молодого Таля, все искали, все двигали фигуры на доске… Единственный, кто был безучастен к шахматному буму, — врач-психолог, в шахматах совсем не разбирающийся. Если бы он, как померещилось Корчному, был половиной шахматного кентавра и мысленно диктовал ходы чемпиону, матч продолжался бы не более шести партии.

Своего пика «Зухариада» достигла перед семнадцатой партией, когда претендент сказал, что самолично выставит из зала «этого человека».

СЕВАСТЬЯНОВ. Соперник чемпиона взвинтил себя так, что продолжение состязания было под угрозой. После головоломной семнадцатой партии, которую претендент проиграл на глазах группы приехавших советских туристов, он покинул Багио и в течение недели отсиживался в Маниле. Там, кстати, он приобрел новых приятелей — мужчину и женщину из террористической организации «Ананда Марга», осужденных на семнадцать лет за покушение на индийского дипломата и временно выпущенных под залог. Они пообещали претенденту восстановить его душевное равновесие, воздействуя своими средствами на «русского парапсихолога». После семнадцатой партии шахматная часть группы Корчного потребовала, чтобы он заменил всем досаждавшую мадам Лееверик на посту официального руководителя делегации. Он был вынужден это сделать. Новый глава делегации английский гроссмейстер Раймонд Кин начал свою деятельность с того, что отозвал все бесчисленные протесты, которые рассматривало и отвергало апелляционное жюри. По нашей инициативе состоялась договоренность между обеими делегациями, согласно которой мы должны были пересадить доктора Зухаря далее десятого ряда, а они обещали прекратить беспочвенные протесты и вести себя лояльно. Это нигде записано не было. Мы строго придерживаемся установленного джентльменского соглашения, а между тем делегация соперника все разрасталась за счет прибывавших со всего света психологов, медиумов и т. п. И все они усаживались не далее четвертого ряда — шаманили, работали, так сказать, в диапазоне парапсихологических волн. Перед тридцать второй партией выяснилось, что уже восемь таких специалистов будут находиться сегодня в зале. Восемь против одного доктора Зухаря, к тому же пересаженного далее десятого ряда. И тогда, перед началом партии, мы вынуждены были сказать представителям делегации соперника, что, поскольку они действуют односторонне, нарушая уговор, мы считаем себя свободными от взятых обязательств. Я не хочу здесь касаться самой проблемы воздействия психологов на играющих шахматистов — существует оно или нет, речь идет только о формальной стороне дела.

Появления нашего врача-психолога в четвертом ряду Корчной не заметил. Он узнал об этом только после того, как отложил партию в совершенно проигранной позиции и напустился на своих помощников, зачем посоветовали ему избрать такой неудачный дебютный вариант.

ТАЛЬ. Он и впрямь выбрал вариант с подмоченной репутацией. Я иногда применяю его черными, но только тогда, когда считаю себя обязанным играть резко на победу. Тем не менее мне не удалось набрать пятидесятипроцентного результата. Выбор претендентом именно этого, раньше в его практике не встречавшегося варианта объясним как раз психологически — парапсихология и прочее шаманство здесь ни при чем. Очевидно, он исходил из того, что чемпион, проигравший на финише три партии из четырех, уже не в состоянии бороться, сломлен морально и настал самый подходящий момент нанести последний резкий нокаутирующий удар…

СЕВАСТЬЯНОВ. А помощники, надо полагать, стали оправдываться и сказали шефу, что дело не в выборе неудачного дебютного варианта, а в том, что доктор Зухарь снова сидел в четвертом ряду и мешал ему думать. При разборе протеста Швейцарской шахматной федерации на заседании бюро ФИДЕ фигурировало распространенное среди членов бюро в ксерокопиях письмо Кина своему другу, в котором главный секундант претендента пишет, что Корчной во время тридцать второй партии не знал, что Зухарь пересел в четвертый ряд. Кин присутствовал на заседании и подтвердил подлинность своего письма. И, таким образом, второй пункт протеста был отклонен, как совершенно безосновательный.

В феврале семьдесят девятого года бюро Международной федерации шахмат в Граце (Австрия) снова рассматривало этот вопрос и единогласно, десятью голосами, приняло решение о том, что окончательный результат матча 6 : 5 никакой ревизии не подлежит. Отмечено было также на заседании бюро, что филиппинская сторона провела соревнование идеально, что судейство было объективным и оптимальным. Бюро ФИДЕ осудило поведение Корчного в ходе матча, перед ним и после него и поставило ему на вид его скандальное поведение.

ЖУРНАЛИСТ. Теперь, когда мы прояснили не шахматные…

ТАЛЬ. Парашахматные…

ЖУРНАЛИСТ. …Моменты матча в Багио, перейдем непосредственно к спортивной борьбе. Были ли здесь какие-то неожиданности?

ТАЛЬ. Если иметь в виду конечный результат, то никаких неожиданностей: победил сильнейший, в его победе мы были неколебимо уверены. Что касается течения борьбы и ее содержания, то здесь было много загадочного и удивительного…

ЖУРНАЛИСТ. Кстати, отражает ли, на ваш взгляд, счет матча истинное соотношение сил, талантов?

СЕВАСТЬЯНОВ. Карпов настолько, мне кажется, крупнее по таланту, нежели его противник, что должен был бы и мог бы, если бы не поспешил в определенный момент, закончить матч со счетом 6 : 2.

ТАЛЬ. Ничьи таланты сравнивать не берусь — это дело темное. Соотношение же сил определил бы как 6 : 4.

ЖУРНАЛИСТ. Вы начали говорить о неожиданностях…

ТАЛЬ. На той самой пресс-конференции, где претендент пожаловал мне титул «главного клеветника шахматного мира» и поносил всех и вся полтора часа кряду, он полторы минуты уделил шахматам и сказал одну запомнившуюся мне фразу. Отвечая на вопрос, как он оценивает свою игру в предыдущем матче с Карповым и нынешнюю, он сказал: «Я стал практичнее». Тот редкий случай, когда я могу с претендентом согласиться. Он действительно стал гораздо практичнее. Никаких сверхоригинальных, заумных вещей сейчас он не делает. И вообще сложилось впечатление, что соперники в этом матче поменялись ролями. До Багио считалось, что задача Карпова играть просто, солидно, крепко, потому что его удивительная способность быстро рассчитывать варианты, хорошее позиционное чутье помогают ему безошибочно отличать плохое от хорошего и ошибаться реже партнера. Считалось также, что в сложных позициях Корчной предельно опасен, а в простых он непременно начнет что-то придумывать, наверчивать и в результате проиграет. Но в Багио все было наоборот. В сложных, насыщенных подводной тактикой позициях, где необыкновенно высока цена каждого хода, чемпион переигрывал претендента — и в чисто шахматном плане, и в чисто спортивном, загоняя противника в цейтнот. Став практичнее, достигнув заметного прогресса в чисто техническом плане, его соперник сдал в искусстве защиты — прежде это был его сильнейший козырь. Большинство партий советский гроссмейстер выиграл именно на атаке — восьмую, семнадцатую, тридцать вторую. Все они были со значительной тактической начинкой, которую претендент раскусить не сумел. Однако в простых позициях он действовал безукоризненно, четко используя в совершенно равных окончаниях ошибки чемпиона.

ЖУРНАЛИСТ. Карпов, все время подбавляющий горючее в топку, а не охлаждающий пыл своего задиристого оппонента, — и впрямь неожиданная картина… Ну, а течение борьбы, ее фабула — какие тут происходили удивительные вещи, что можно назвать переломными моментами матча?

ТАЛЬ. Мне уже пришлось в итоговой корреспонденции из Багио, опубликованной в «Правде», сравнить поединок на этом филиппинском курорте с увлекательным детективом. Пожалуй, по напряженности, драматизму и продолжительности второго такого противоборства в истории шахмат еще не было. Девяносто три дня длился матч в Багио — на восемнадцать дней больше, чем рекордный по продолжительности поединок Алехин — Капабланка. Сто семьдесят пять часов провели за доской соперники — а сколько бессонных ночей ушло на анализ отложенных позиций, сколько времени заняла подготовка к партиям!

Чтобы вы представили, как это происходило, вспомню тринадцатую партию, ставшую первым переломным моментом в состязании. Мне пришлось слышать мнение, что это был суперсюрприз матча: должен был выиграть один, а победил внезапно другой. Действительно, доигрывание принесло неожиданный результат, но ничего сверхудивительного в доигрывании не было. Корчной имел преимущество в отложенной позиции, но выигрыша у него не было. Мы очень неплохо проанализировали эту позицию — помимо нашей обычной четверки в ее анализе принимал живейшее участие руководитель нашей делегации в Багио, директор Центрального шахматного клуба Виктор Давыдович Батуринский. Идея Сe5 Крg7 подсказана им. В ту ночь никто из нас не сомкнул глаз. Обычно часа в два мы с Юрой и Игорем отправляли Толю домой спать (жили мы в отеле, а работали в специальном коттедже), а сами уже доколачивали отложенную позицию. Но тут был особый случай. Смотрим и видим — очень противная позиция, причем у Корчного при откладывании был неплохой выбор продолжений: и так, смотрим, неприятно, если у него записано, и эдак — не лучше. И когда кто-то заикнулся, не пора ли Толе на боковую (предполагалось, что завтра предстоит доигрывание), он недовольно поморщился. Ясно было, что ему не заснуть — ляжет и будет все прокручивать вслепую. Поэтому мы остались в своей рабочей резиденции и лишь к шести утра поехали все вместе. Подъезжаем и видим: наш этаж в гостинице освещен — все, и играющие в шахматы члены делегации, и не играющие — смотрят отложенную позицию, ищут выход из положения.

Доигрывание в тот день не состоялось. Корчной взял тайм-аут — страшную глупость сделал, хотя вроде бы психологически все верно рассчитал: пускай противник играет четырнадцатую под дамокловым мечом отложенной тринадцатой. Но мы поняли, что раз он берет тайм-аут, ему не так уж все ясно, и — главное — у нас появился лишний день для самого тщательного анализа. В результате мы пришли к выводу, что позиция не столь уж страшная, и чем больше смотрели, тем больше защитных ресурсов находили. На тринадцатую партию Толя шел в достаточно хорошем настроении. Здорово получилось, что в четырнадцатой выстрелила домашняя заготовка. Вспоминаю, как перед партией Толя позвонил нам из гостиницы: «А что, если «пепельницу» попробовать…» Так мы меж собой ход h3 называли. Ход g6 — после рассказов Севастьянова о космических перегрузках — окрестили «перегрузка», g3 — «белая горячка» и т. д. Простенько, со вкусом и совершенно непонятно стороннему — мало ли что — слушателю. Мы Толину идею поразглядывали, очень понравилась, — он и запустил «пепельницей»… Отложена была четырнадцатая партия, но исход ее сомнений не вызывал — претендент не мог ее не проиграть. Теперь ситуация переменилась: дамоклов меч поражения в четырнадцатой перед доигрыванием тринадцатой навис над Корчным. И вот, пытаясь выжать из позиции больше, чем она могла дать, противник чемпиона при доигрывании тринадцатой перешел границу допустимого риска и получил контрудар. Четырнадцатая, как и полагалось, пришла к победному исходу.

После этих двух выигрышей, поведя в счете 3 : 1, Карпов заиграл как-то свободно, легко, победив в интересной, самой увлекательной, хотя и небезошибочной партии матча — семнадцатой.

ЖУРНАЛИСТ. Счет стал 4 : 1. Специалисты почти единодушно утверждали, что игра пошла в одни ворота: в восемнадцатой, двадцатой, двадцать второй партиях только чудо спасло претендента. Сам Карпов назвал этот период — с восемнадцатой по двадцать вторую партию — своим золотым периодом: во-первых, по качеству игры, во-вторых, по причине слишком большого количества подарков, сделанных им сопернику. Как же так — золотой период, расцвет и ни одну из трех практически выигранных позиций не довел до победы?.. Выступая перед своими ленинградскими болельщиками, чемпион признался, что ему, очевидно, мешала тогда выиграть подспудная мысль о том, что противник уже сломлен… А как бы вы объяснили эти чудеса?

ТАЛЬ. С восемнадцатой партией не так все стопроцентно ясно, но и двух побед — в двадцатой и двадцать второй — вполне хватило бы для завершения матча. С восемнадцатой мы, помощники, немного виноваты, не очень конкретно проанализировали, все искали за Корчного контригру, а вот как взламывать оборону — четко не установили, и Толя должен был уже сам сочинять, а претендент такие технические позиции здорово защищает. Но с двадцатой партии Карпов начал допускать бросающиеся в глаза ошибки, каких он, пожалуй, со времен юношеских соревнований не делал. Потрясающую партию он испортил — двадцать вторую, где он на ровном месте переиграл Корчного необыкновенно тонко. Безусловно, это была бы лучшая партия матча, шедевр, если бы не помарка в самом конце…

Невероятно обидно, но никаких чудес — мистикой здесь и не пахнет. Все та же система безлимитного матча — она виновата. Кажется, я повторяюсь, но, право же, Карфаген должен быть разрушен: спор гроссмейстеров должны решать шахматные факторы, а не способность пересидеть партнера.

В безлимитном матче наступает период, когда изнуренные «перетягиванием каната», вымотанные колоссальными нервными перегрузками и придерживающие до поры (до какой — неизвестно) НЗ энергии, сил, соперники уже не могут выдавать чистую продукцию. С восемнадцатой по двадцать вторую Карпов и впрямь был в ударе, но провести всю партию от начала до конца на одном дыхании он уже не мог — только фрагментарно. А потом наступают минуты какой-то запредельной усталости, и тогда ты становишься неуправляем, и начинают мерещиться страхи, и ты, чемпион мира, на видишь элементарный ход, прекращающий сопротивление противника, как в двадцатой, — его видят в зале почти все, даже наш милейший доктор, давненько не бравший в руки шахмат. Или вдруг, как в двадцать второй, когда сделано сорок ходов, до откладывания остается сорок минут, позиция — лучше не бывает, можно ход записать, можно сделать открытый очевидный ход и акт о капитуляции будет подписан тут же, — ты вдруг начинаешь громоздить ошибку на ошибку… Что, почему — и сам потом объяснить не можешь. Это и есть неуправляемость. Кто-то в такие минуты отключается, начинает засыпать, попадает в цейтнот, а у Анатолия сработала его импульсивность, обычно контролируемая волей. В интервале с сорок второго по сорок седьмой ход он сделал пять ошибочных ходов из шести! Но то были цветочки, а ягодки созрели к двадцать пятой партии, когда он блестяще переиграл соперника, мог забрать ферзя за ладью и коня — все в зале видели, и он признался потом, что видел, но усмотрел какие-то технические трудности и за два хода абсолютно выигранную позицию превратил в абсолютно проигранную. И если бы претендент не поторопился на сорок первом ходу напасть на две ладьи, спастись бы чемпиону не удалось.

ЖУРНАЛИСТ. Пятую победу Карпова от четвертой отделяет длительный интервал в десять партий. После двадцать седьмой счет стал 5 : 2, оставалось выиграть только раз, всего один раз…

ТАЛЬ. А он проиграл три раза из четырех — невероятный для него результат. Ведь в финальном матче претендентов семьдесят четвертого года он проиграл всего дважды… Но то был матч с определенным числом партий — двадцать четыре, а здесь — без ограничений. И на самом финише, при счете 5 : 2 безлимитная система, прямо скажу — дурацкая, сработала уже в другом плане. Надо выиграть шесть партий — шестую за тебя никто не закончит, а вся твоя предыдущая шахматная жизнь, жизнь матчевого бойца подсказывает: «При счете 5 : 2 играй спокойно, противник рванется, напорется и проиграет, а не проиграет эту партию, ты все равно победишь — 5 : 2». Умом-то он понимал, что надо выигрывать шестую, но прежний настрой, старое чувство в нем сидело крепко: у меня хорошее преимущество — зачем же мне его терять?.. К тому же психологическая раздвоенность происходит на фоне страшной усталости и колоссального нервного напряжения сверхмарафона. И вот счет в матче, которому по идее, по логике борьбы давно бы уже надо было закончиться, вдруг к тридцать второй партии становится равным. После двадцать девятой партии (счет 4 : 5) Корчной дает интервью, где предрекает скорый разгром Карпова, после тридцать первой (5 : 5) собирает пресс-конференцию и громогласно оповещает, что в следующей, тридцать второй партии он примет дела у экс-чемпиона мира.

ЖУРНАЛИСТ. А между тем в штабе нашей делегации…

ТАЛЬ. Появился Виталий Иванович Севастьянов и сделал гениальный ход. Из нешахматных «ходов» в Багио это был, безусловно, лучший ход.

СЕВАСТЬЯНОВ. Карпов сдал тридцать первую партию, мы приехали в коттедж, минут двадцать он разбирал ее с секундантами — обидно было донельзя, все трудности уже преодолел, ничья лежала в кармане, но не увидел ход, который вел к ничьей, до сих пор его помню — Лc4… И в двадцать девятой аналогичная картина — тоже упустил ничью. Сказать, что Толя выглядел расстроенным, значит очень приблизительно, очень мягко передать то, что он испытывал, как переживал… Все было ясно: надо что-то делать, как-то переключить его. Но что и как? За три с половиной месяца интенсивнейшей, выматывающей работы в Багио он всего лишь раз выбрался на пляж — на полдня…

Я даже вспомнил в тот момент, как мы с Николаевым собирались лететь в длительный полет на «Союзе-9» в семидесятом году, напряженно готовились, а к нам все шли и шли специалисты — и с корректировкой исследований, и с доработкой какой-нибудь аппаратуры — тысячи вопросов, работа, работа, работа… Настолько мы устали, что на людей уже волками стали поглядывать — не подходи! И тут наш шеф, генерал Каманин, возьми да скажи: «Знаете-ка что, ребята, бросайте вы всю эту лабуду — вы полностью готовы, а они до самого старта будут вас мучать — и поедем на рыбалку». И поехали мы щук ловить на одно казахское озерко, поросшее камышом. Одна злая щука тяпнула моего Андрея за палец — то-то врачи переполошились: как бы заражения не вышло — через два дня в космос уходить. А как часто потом в полете вспоминали мы эту рыбалку — пустыню, озеро среди пустыни, птички там летают, поют… Засыпаешь в невесомости под птичий пересвист. Хорошо. Ну и рыбалка была отменная. Мы даже забыли, что нам надо в космос лететь…

Вспомнил я это и подумал: надо Анатолию срочно сменить обстановку, встряхнуться, отключиться от шахмат, черт побери! Спросил у Миши, Юры, Игоря, сколько ему перед тридцать второй партией надо заниматься. «Не больше суток», — говорят. Это было в пятницу вечером, а так как Карпов взял тайм-аут, в нашем распоряжении были суббота, воскресенье и понедельник, а играть надо было во вторник. Понедельник — шахматам, а на субботу, говорят, помощники, забирайте его куда угодно. А куда? В горы? Посидеть где-нибудь в ресторанчике, музыку национальную послушать, посмотреть восьмое чудо света — рисовые террасы в горах… И вдруг осенило: завтра же в Маниле финальный матч чемпионата мира по баскетболу, наши играют с югославами. «Может, махнем?» Он загорелся: «А что, поедем!» И мы поехали — от Багио до Манилы двести пятьдесят километров, сто из них — серпантин, дождь поливает отчаянно, дорога мокрая, в горах. И ну как что-нибудь случится? Или просто от этой встряски наш чемпион совсем расклеится — какой же я тогда бы грех на душу взял, сейчас страшно подумать. А тогда все это в расчет не принимал, — видел, надо действовать, и действовал. Посмотрели мы матч — предельно драматический. Толя отчаянно переживал за наших, кричал «молодцы!», в раздевалку советской сборной зашли — Толя смотрел на ребят, достойно сражавшихся, но проигравших всего одно очко в дополнительной пятиминутке, видел отчаяние Андрея Лопатова, — его утешал ветеран Алжак Жармухамедов: «Не плачь, Андрюша, ты еще совсем молодой, еще будешь чемпионом мира, обязательно будешь. Тебе не в чем себя упрекнуть — ты все отдал сегодня, так и надо сражаться». Толя смотрел, слушал и примерял это к себе — только что был выключен из сети напряжения и вот снова включился… А потом мы осмотрели манильские музеи и поехали обратно. На последнем крутом повороте увидели сверху освещенный Багио. Толя даже вздохнул: «Ох, Виталий Иванович, я и забыл, зачем мы на Филиппины приехали — играть же надо…» И тут же энергично добавил: «Играть и заканчивать матч!»

Приехали к ужину, поели. Ребята ко мне подходят, Игорь, Юра, Миша, удивляются: «Мы не узнаем Толю, что с ним произошло?» Он снова был энергичный, неунывающий, бесстрашный, каким мы привыкли его видеть всегда. Он рвался в бой: «…и заканчивать матч!»

ЖУРНАЛИСТ. А дальше?

СЕВАСТЬЯНОВ. Мы вернулись в воскресенье вечером, в понедельник он работал, во вторник перед партией отдыхал. А потом… Впрочем, все знают, что было потом. И из тысяч поздравлений, полученных с Родины, самыми дорогими были поздравления Леонида Ильича Брежнева, высокая оценка, которую дал руководитель Советского государства, Коммунистической партии достижению Карпова: «Вся наша страна гордится тем, что в тяжелой, упорной борьбе Вы проявили высокое мастерство, несгибаемую волю и мужество, словом, наш, советский характер».

Так завершился матч в Багио. А через четыре месяца, в конце февраля 1979 года, Карпов отправился на международный турнир в ФРГ. Это был его первый старт после Багио. Но до финиша турнира он — впервые в жизни — не дошел. Известие о смерти отца заставило его прекратить соревнование и вылететь на родину. 7 марта в Москве Анатолий похоронил отца — самого близкого ему человека. Евгению Степановичу Карпову шел шестьдесят первый год.

В Златоусте, городе русского булата, Карпов-старший, инженер одного из машиностроительных заводов, показал своему четырехлетнему Толе, как ходят шахматные фигуры, сыграл с сыном первые партии.

Отец был первым шахматным учителем чемпиона мира. А его главным наставником, человеком, который, по выражению самого Анатолия, «сделал сознательной мою жизнь шахматиста», стал ленинградский гроссмейстер Семен Абрамович Фурман. В свое время решение Анатолия переехать в Ленинград из Москвы, где он учился на механико-математическом факультете МГУ, во многом объяснялось желанием жить рядом со своим тренером. И Карпов перевелся в Ленинградский университет — но не на матмех, а на экономический факультет, посчитав, что серьезные занятия математикой и шахматами несовместимы.

Тем Карповым, которого знает весь мир, тем Карповым, которым гордится страна, уральский мальчишка, выпускник тульской средней школы, стал в Ленинграде. Десять лет прожил Анатолий в нашем городе. Десять самых плодоносных, спелых, золотых лет из своих двадцати девяти (он родился 23 мая 1951 года). В Ленинграде пришла к нему первая его большая победа — выигрыш межзонального турнира. Будучи ленинградским студентом, он стал чемпионом мира. Ленинградец Анатолий Карпов отстоял звание лучшего шахматиста планеты. В Ленинграде он окончил с отличием университет. Ленинградские комсомольцы дважды избирали его делегатом комсомольских съездов. В Ленинграде зимой восьмидесятого года коммунисты экономического факультета приняли его в партию. Уральский самоцвет получил ленинградскую шлифовку, огранку. Доброжелательность, благородство, деликатность, а также серьезность и глубина мысли — то, что издавна входит в состав ленинградской нравственной духовной атмосферы, были впитаны молодым человеком и стали его органикой, его естеством.

У человека одна Родина. И та большая, великая, что зовем мы Отечеством. И та малая — деревушка, поселок, городок, откуда ты вышел на белый свет. Карпов родился на Урале и считает себя уральцем. Не туляком, не москвичом, не ленинградцем. Но Ленинград навсегда остался в его сердце — как память о лучших, быть может, днях жизни, о молодости, как благодарность тем, кто создал ему все условия для жизни, учебы, творчества, как образ колдовской красоты и ирреальной загадочности белых ночей, властных и над легко поддающимися лирическому волнению душами романтиков, и над строгими душами рационалистов.

В последний раз Анатолий Карпов сыграл за Ленинград в июле 1979 года на VII летней Спартакиаде народов СССР. По семейным обстоятельствам (2 июня он справил свадьбу с москвичкой Ириной Куимовой) Карпов переехал в Москву.

Через несколько дней после свадьбы Карпов отправился в путешествие — но не свадебное, а шахматное. Когда ты чемпион мира, ты не всегда принадлежишь себе. Связанный данным ранее словом, он поспешил в Голландию, на матч-турнир, посвященный 75-летию почетного президента ФИДЕ, экс-чемпиона мира доктора Макса Эйве. Оттуда он переехал в Австрию, где давал сеансы одновременной игры с часами австрийским мастерам, встречался с любителями, читал лекции, словом, неутомимо пропагандировал шахматы, внося свою лепту в укрепление дружбы и взаимопонимания между народами.

Анатолий Карпов — не затворник, сторонящийся людей и лишь вынужденно покидающий свою башню из «кости» шахматного слона для участия в матче или турнире. Не чинясь, не выдвигая каких-нибудь экстратребований, со студенческой готовностью и доброжелательностью играет он с дипломатами ООН в Нью-Йорке и с советскими школьниками, участниками турнира Дворцов пионеров, встречается с солдатами и офицерами в частях Ленинградского военного округа и с рыбаками Камчатки, выступает на всесоюзных ударных комсомольских стройках и в научно-исследовательских институтах…

Когда Карпова чествовали в Багио, ему на голову возложили венок из благоухающих тропических роз. Тремя годами ранее он принял из рук доктора Эйве лавровый венок.

Анатолий Карпов не почивал на лаврах и, судя по его выступлениям после Багио, не намерен почивать на розах. В отличие от многих своих предшественников на шахматном троне он — играющий и выигрывающий чемпион. С 1975 года, когда Карпов был провозглашен чемпионом мира по шахматам, он выступил в двадцати соревнованиях и лишь трижды не был первым. История шахмат не знает такой блистательной победной серии!

Мне приходилось слышать от специалистов, что повышенная шахматная активность Карпова объясняется тем, что он был объявлен чемпионом мира, а не выиграл это звание в поединке (очевидно, все помнят, что одиннадцатый в истории носитель высшего шахматного титула американец Роберт Фишер отказался играть матч). И вот Карпов, считают приверженцы этой точки зрения, бросился доказывать всему миру, что он — чемпион реальный, а не провозглашенный, что он действительно сильнее всех. Отсюда турнир за турниром, игра с полной выкладкой, первое место, еще одно — первое и снова — первое…

Допускаю, что это обстоятельство (не выигрыш звания в матче, а присуждение победы без игры) сыграло роль искры зажигания, было импульсом, первотолчком для стремительного, сокрушительного наступления Карпова по всему шахматному фронту. Насколько я разобрался в натуре Анатолия, фермент его характера — не самолюбие, а честолюбие. Но, будучи человеком гордым, с высоко развитым чувством личного достоинства, он — могу это предположить — был в глубине души уязвлен в какой-то мере, что ему что-то преподносится как подарок, без борьбы, вроде бы как не совсем заслуженное… Другое дело, что он сам всего добился и все честно заслужил. Но ведь кто-то мог подумать — и думал — иначе… Да и самому себе надо было доказать, что он — сильнее всех!

Первотолчок, психологический импульс, искра зажигания, повторяю, могли быть и такого свойства. Но они, если и действовали, то только первое время — несколько месяцев после провозглашения, от силы год-полтора. Дальше начинали работать другие, более глубинные причины — сознание своей ответственности перед Родиной, перед шахматами, перед своим талантом.

«Поступай же так, мой Луцилий, как ты мне пишешь: не упускай ни часу. Удержишь в руках сегодняшний день — меньше будешь зависеть от завтрашнего».

Дипломная работа выпускника экономического факультета Ленинградского университета Анатолия Карпова была посвящена проблеме наполненности, эффективности использования свободного времени при социализме. Эту же тему научный сотрудник Ленинградского университета Анатолий Евгеньевич Карпов разрабатывает в своей кандидатской диссертации.

Не упускай ни часу… Удержи сегодняшний день… Только время дала нам во владение природа…

Как его удержать, ускользающее и текучее? Чем наполнить?..

Рассмотрим еще раз вариант Карпова — человека, владеющего временем. Подумаем…

Виталий Нестеренко

ХОДЯТ СТЕРНЕЙ АИСТЫ…

В свои тридцать лет шофер совхоза «Колос» Кингисеппского района Станислав Сергеевич Сергеев стал кавалером ордена Трудового Красного Знамени. Этой награды он, коммунист с 1971 года, был удостоен за ударный труд в девятой пятилетке. И в десятой он работает ударно, возглавляет один из лучших в районе механизированных отрядов по заготовке кормов для животноводства.

* * *

Районные гостиницы в отличие от больших городских полны местными новостями, народ здесь квартирует в основном многознающий. Потому мне вроде как повезло: сосед по номеру, оказалось, знал Сергеева.

«Как у него в отряде здорово воюют за качество! — сосед при этом показывал большой палец. — Он семенники при сырой земле не уберет, накажи — не уберет! Абы лишь бы поскорее накосить? Нет. Дождется, пока почва на ветерке протряхнет. Тогда и начнет косить: оберегает корневую систему, и об укосах завтрашних головой думает».

Словом, еще до знакомства мне о Сергееве порассказывали: его в районе знают.

Честно сказать, оно и беспокоило. Чего греха таить — имеется в иных районных, да и в кое-каких городских организациях список расхожих фамилий. Припасен и для праздничного доклада, и для прессы.

К моей радости, о Сергееве еще не писали. И это обстоятельство ныне, при обилии средств массовой информации, становится все редкостнее: наверное, многовато нас, пишущих?..

Итак, о знакомстве. Оно состоялось, Сергеев встретил меня ровно: не с объятиями и не в штыки. Но было заметно: нервничает.

Оказалось, у него ЗИЛ «охромел». Тут еще и гости.

Мы сразу же после знакомства пошли в мехмастерские.

На вид Сергеев показался мне человеком обычным — чего это его все живописали?

Рост — средний. Сказать: крепыш? Нет, но и не заморыш — скроен нормально. Прическа у него по давней моде, укороченная. Да и не в моде, как оказалось, суть: удобнее ухаживать за головой, в работе не жарко, утром причесываться — секундное дело.

Глаза у него светлые. Смуглолиц. Нос с маленькой горбинкой. Как в старину писалось в паспортах — особых примет нет. Вот разве что руки. Крупные. Не каждая большеразмерная перчатка окажется впору. При знакомстве мне даже показалось, что у него на руке что-то вроде чехла из крупнозернистого наждака. Значит, тоже обычные шоферские руки: монтировками-ключами отбитые. В зимовья выстуженные, обожженные разными ГСМ.

…Идем с Сергеевым. По календарю начало августа, солнце должно бы донимать. А его нет, небо в тучах, морось, от асфальта тянет осенней промозглой сыростью.

Вдруг к нам молчком пристраивается еще один человек. Одет он в немаркую, старенькую курточку на молниях. Резиновые полусапожки по погоде. Ростом — по плечо Сергееву, пристроился быстро, зашагал с нами в лад, деловито посапывая.

— Сын… — представил Сергеев. На два мои вопроса Сергеев-младший ответствовал кратко, дельно: тринадцать и осенью пойдет в седьмой.

И примолк солидно.

Сразу за деревней Пустомержа, где расположена центральная усадьба совхоза «Колос», дорога от околицы круто взяла вверх. Мы, миновав три достраиваемых двухэтажных жилых дома, поднялись на вершину. Нашему взору открылись две башни. Старинная кирпичная кладка, добротная, как по шнурочку, сейчас такая встречается, к сожалению, все реже. Башни походили на крепостные: кажется, не хватало лишь зубчатки по верху и амбразур.

— Старые, точно говорите, — подтвердил мои предположения Сергеев. — Силосные. Скотный двор тут был. Давно, еще при колхозе.

При этом он почему-то взглянул на своего Андрея.

Может, вспомнил что-то свое.

* * *

Издалека встает в воспоминаниях день. Летний. Колкий — остро покалывает яркое солнце. Он долгий, тот день из детства. Таких, кажется, во взрослой жизни не бывает.

Давний день тот начинается с упряжи. Славка запрягает Голубку. Эта кобыла безропотная и работящая. Не то что у Славкиного друга, у Генки. У него — Буря, Хитрющая, ехидная — даже не скажешь на нее, что просто лошадь. Если Буря не в настроении, то берегись. Изловчится — и укусит исподтишка, улучив момент.

Наука запрягать давно постигнута, еще до этих своих тринадцати лет. Она проще таблицы умножения. Сначала заводишь Голубку в оглобли. Остерегаешь ее, стараясь придать голосу басовитость, густоту: «Ну-ну, не ба-луй!» Густота и басовитость нужны на тот случай, если вблизи вдруг окажется кто-то из взрослых. Он, взрослый, тогда сразу убедится — здесь трудится народ солидный, самостоятельный.

Не беда, что чересседельник и подбрюшник почти не подвластны мальчишечьим малость коротковатым рукам. Рядом-то друг! Генка, хоть он и борется с Бурей, а все равно в любой момент поможет: закадычные они со Славкой друзья.

Вот смотрите, люди добрые, как мастерски заложена дуга в гужи! Как умело она затягивается — только бугорки-мускулы на руках играют!

Осталось вожжи подцепить: расступись, народ, айда, н-ноо!.. Давай, Голубка, поворачивайся, работать пора!

Будем сегодня возить силос с поля. Единый маршрут, наезженный: от поля на скотный двор, прямо в кирпичные силосные башни!

Ребята сами грузят, сами к разгружают. Ох и нелегки вилы! От них руки крутит, спина с болью гнется…

— Генка, у тебя тоже все болит?

— Ага! На части разламываюсь!.. Все равно велик охота!

«Велик», велосипед. Мечта… Вот она и сбылась: никелированный Конек-Горбунок. Вот он, купленный не на выклянченные деньги, — отец с матерью все равно бы не сыскали прогалины в скромном семейном бюджете…

Как у старшего брата, теперь и у Славки велосипед, купленный на собственноручно заработанные, с в о и  деньги!

Куда хочешь можешь катить! Сначала — в поле, к бригаде, к тракторам. «Дядь Коля, ну можно я?.. Ну разочек, дядь Коль, а?.. Вы же сколько раз мне показывали — скорости не перепутаю, не бойтесь!»

Бригадир — и первый Славкин учитель в тракторных, машинных науках — кивает согласно, улыбается: «Да лишь бы ты не боялся! Давай!»

И ХТЗ-7, чуть рывком, но все же в охотку, трогается с места. Подчиняется он мальчишечьей руке. И дядя Коля — Николай Сергеевич Федоров — поощрительно шлепает мальчишку чуть пониже спины: «Да ты самый форменный механизатор! Бурю с Голубкой вы — как? Холите с Генкой? Корки хлебца, говоришь, припасаете? Во-во, и с машиной так надо — обласкивай, обласкивай! Она тебе потом добром отплатит, оправдает всегда уход твой!»

Хорошим был учителем дядя Коля, его наука и по сей день служит Сергееву. Он не таит злопамятно случай, когда дядя Коля хорошенько оттягал его за уши, будто по-отцовски. И поделом. Не след под видом «станочной учебы» вытачивать на токарном себе пистоль-пугач для опасных забав. Сейчас, став отцом такого же падкого на шкоду подростка, Сергеев отлично понимает — прав был дядя Коля.

Хорошо еще, что теперь старый снаряд или проржавевшая мина совсем редкостны в полях — все уже сыскали, нет опасностей, оставленных далекой войною. А ведь у Сергеева врезалось в память, когда они с Генкой, малолетки, подпалили кучу артиллерийского пороха. Едва глаз не лишились.

Теперь «эхо войны» — большая редкость.

Теперь вот и сыну — тринадцать. Какая странная случайность: Андрей родился именно 22 июня.

«Двадцать второго июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили…»

Была такая песня в годы детства Славки Сергеева. Теперь эту песню почти и не услышишь, редко кто поет. Да и все меньше тех, кто пел ее.

Какая это незабываемая даль — детство.

Какая это незабываемая даль — война.

* * *

— Андрей, все гайки выбрал?

Андрей все их выбрал. Он наверняка понимает, сколь спешен должен быть ремонт, но — не суетлив, не мельтешит, хотя весь отряд в этот час в поле, корма заготавливают, а начальник отряда и его неторопливый сын, выбирая гайки, возятся с задним левым.

Когда Андрей выбирал их, годные в дело, я увидел старый немецкий штык. Он, обрезанный до половины, служит в шоферском инструментарии вместо ножа.

— Хорошая сталь? Золлингеновская, кажется? — я покрутил трофей, отыскивая старогерманскую фирменную марку.

— Да какая там хо-ро-шая, — Андрей полон презрения к фирме «Золлинген». — Хлипкая! Затачиваешь — она плывет. Отец вона за шестьдесят копеек в сельмаге купил ножик. Он куда обстоятельнее. Не дает мне на рыбалку, чтоб не посеял!..

За разговором дело, конечно, не забывается: Андрей будто ассистент при профессоре хирургии.

Понятно, что не впервой сын помогает так вот отцу: все у них слаженно, слов они почти не расходуют.

Позже, присматриваясь к делам и действиям Сергеева-старшего, я увидел начальника отряда столь же  о б с т о я т е л ь н ы м, если пользоваться определением Андрея качеств отечественной стали.

Сергеев начальствует в отряде второй год. Если коснуться лишь технической стороны, под его началом 8 автомашин, 3 силосоуборочных комбайна, 3 косилки и пара тракторов ДТ-75 с бульдозерными ножами…

— Андрей, ну-ка пробуй!

Не пробует, а прямо-таки профессионально крепит Андрей выбранные, перепроверенные гайки. Он при мне их выбирал с тщательностью, присущей, может, какому-нибудь въедливому и придирчивому ОТК. Правда, одну он попробовал отшвырнуть — и не вышло. Отец велел подобрать — и в отдельный ящичек: «Сейчас жирно живем, а вдруг случится так, что и эта, выбракованная, по нужде да сгодится?»

Тогда же Андрей, исполнив безропотно отцовское указание, поведал мне с улыбкой иную историю. Про вещь, которую хотели было в помойку: про старый фотоглянцеватель. Никуда уже не годный, казалось. Оно только казалось. А когда настала пора рыбалки — в окрестных сельмагах сгинули спиннинговые блесны.

«Отец говорит: а из глянцевателя вырежь. Хорошая вышла блесна, лучше даже покупной. И бесплатная. Если очень блестит — наждачком чуть тронь, она и порыжеет… А чего ей, рыбе, не клевать? Я Володьку Фомина тоже учил на спиннинг. Два дня на Ревицу ходили — хоть бы одна для смеха клюнула. Я было озлился, два дня вовсе не ходил. Потом опять перестал обижаться, взял спиннинг. Что было!.. Две форелины! Одна старая-старая, брюхо такое желтое. Килограмма на два!»

При этом восторженном «два» из-за машины подал голос отец. Поправил: даже полтора не вытянула. Оба Сергеева засмеялись понимающе.

Итак, мехмастерские. Ремонт ЗИЛа в разгаре. У грузовика нарощенные выше обычных борта. В кузове я углядел волокушу с цепью. Впоследствии видел, сколь оно удобно с ее помощью в считанные минуты сгружать силосную массу.

Неподалеку от ремонтируемой машины стояли красные «Жигули». Это на них сюда же приехал поутру Гена. Тот самый, друг детства. Теперь он, разумеется, Геннадий Георгиевич, по фамилии Карру.

Рядом с «Жигулями» вскоре оказался еще один мальчонка, вполовину, пожалуй, младше Андрея. Димой зовут. «Дима, опять за зажигание? Сколько раз говорено — не трожь!»

Но окрик вовсе не строгий. Это — Карру-отец. Он крупно скроен, плечи с гвардейским разворотом, лицо округлое, добродушное, хотя его, Карру, фамилия переводится с эстонского грозновато: «Медведь».

Геннадию Георгиевичу в мехмастерские ненадолго: он заглянул сюда, чтоб взять инструмент. Познакомившись, мы с Карру идем на улицу. Точнее — на площадку, где Геннадий Георгиевич ладит к уборке зерновых «Колос».

— Тьфу, опять моросит! — чертыхается Карру, ведет меня к комбайну. Напросился я — ведь «Колос» не совсем обычный. Интересно.

Например, клинцовый барабан — такого вообще нет в серийных зерноуборочных. Своими крепкими клиньями этот барабан призван разрывать плотную массу полеглых хлебов, заведомо неподвластных «Колосу» обычному. Таким способом зерно вымолачивается не пропадая, — эта вот машина противоборствует нашему неласковому северо-западному климату, погодным прихотям.

— Нет, не моя придумка. Коллективный ум! — Карру чужой славы не надо. Он показывает еще один, усовершенствованный с помощью ученых из Сельхозинститута города Пушкина узел. Они вместе с механизаторами-практиками задались целью все же создать, наконец, комбайн, способный одолевать и полегшие хлеба, и другие горечи хлеборобов Нечерноземья.

— Так что не моя придумка, — говорит Карру, — вот Слава, он кое-что тут накумекал, помогал ученым.

— А вы со Славой все время вместе?

— Да только в армии в разное время служили. А так — от весны и до весны, знаете такую армейскую песню?

* * *

Весеннее, припозднившее в том, 1979 году солнце пригревало щедро, благостно. Кончался май — уже отпраздновали очередной День Победы.

Земля, словно истосковавшись за долгую, казавшуюся вечной зиму, радостно подставляла себя плугу.

Она повидала немало, эта земля, прилегающая к устью реки Нарвы.

Я объездил те места — много памятников, военных мемориалов. Едешь — и вдруг встает навстречу «тридцатьчетверка» на пьедестале. А над излучиной Нарвы — вонзенные в небо трехгранные, из бетона, штыки: во славу героев-пехотинцев.

Станислав Сергеевич рассказывал о свежевспаханной земле: отливала она, разверзанная плугом, цветом крови, алела от ржавчины, от обилия осколков, другого военного старого железа…

И вот что случилось во время весновспашки в конце того мая: плуг вывернул останки — покореженное, проржавевшее дуло «дегтяря», был такой в войну пулемет системы Дегтярева.

Сергеев там и нашел пластмассовый разъемный патрончик — «смертный медальон». Внутри оказались две узкие, мелко исписанные бумажки. С фамилией, именем, отчеством того, кто в войну сложил свою голову именно здесь, где ныне пашут, хлеб растят…

* * *

…Пока мы с Карру смотрели экспериментальный комбайн, в мехмастерских, оказывается, дела шли к победному концу. Я застал отца с сыном, затягивающих последние, особенно неподатливые гайки — футорки.

— Теп-ла-я ра-бот-ка, — в такт движениям, ритмично приговаривал отец. Сын ему вторил:

— Со-гре-ешь-ся…

— Да не рви, не бери на силу! — поучал отец. — Еще резьбу сорвешь. Ишь, сила!..

Вправду, в тощеньком подростке откуда она, сила, и бралась. Наверное, окреп в этакой вот отцовской науке-практике, да и наследственные клетки-гены.

— Ну, теперь все, порядок, — удовлетворенно говорит отец, проверив еще разок крепление ступицы ко внутреннему колесу. — Давай прогрей двигатель, коль сам согрелся.

Андрей, как десантник по тревоге, в мгновение взбрасывает себя на высоковатое, не под его рост сиденье окончательно обутого, вставшего твердо на все четыре ЗИЛа. Без помех, единым движением запускает двигатель. Тот работает ровно — Андрей при этом вслушивается. Сторожко, будто опять он из автоОТК. Лицо у него сосредоточенное, взрослое.

Мне сразу же представляется та пора, когда Сергеев-старший взбирался радостно и быстро на сиденье старичка ХТЗ.

Вот и прогрет двигатель, вот мы все трое в кабине.

Быстро добираемся до участка, где работает отряд. А он — не работает.

В продрогшем под холодным дождем поле остро пахнет свежесрезанной зеленью: хороши нынче травы, укосны.

На окошенном крае стоит бездеятельно комбайн, тут же — ненагруженные автомашины. Только мы к ним подрулили — сразу вокруг собрался народ.

Лица хмурые:

— Режемся…

Это значит, что колеса силосоуборочного комбайна взрезывают почву, перенасыщенную влагой, — дождит вообще сверх всяких норм.

Можно, махнув рукой, косить дальше. Но прав был мой сосед по районной гостинице: Сергеев сам не позволит и другим повелит — корневую систему многолетних трав не портить, думая об укосах следующих.

— Куда дальше! — слышны голоса. — Да и вечереет…

— Так-так, — Сергеев скороговоркой. — Так. Значит, пусть сюда Дорофеев по-быстрому. Кто первый добежит к весовой, тот и передаст ему.

Я еще в мехмастерских успел повидать машину, на которой работает Дорофеев: она опять-таки не похожа на своих собратьев по серии. Вместо стандартных, в тридцать сантиметров шириной, колес — дорофеевская «обута» в другую резину. Потому что узкое колесо и есть то самое «лезвие», которое вожделенно впивается на ходу во влажную землю, режет ее, портит корневища.

А резина широкая (ее называют арочной), в обхват с хороший бочонок, — вроде бы лыжи для заснеженного пути: комбайн идет ходко и по переувлажненной трассе, не портит многолетних трав.

…Закончилась полевая пятиминутка, нам снова в путь. Это маневр техникой; подобное содержится и в знаменитом ипатовском методе хлебоуборки.

Здесь тактическое обоснование нашего переезда таково: «Ничего, что на переход убежит определенное число минут. Там — почва с песочком, она с утра успела просохнуть, теперь посуше. К закату дело идет? Ничего, ничего. Даже если каждый из нас сделает по одной ездке — приплюсуется сорок тонн силоса. Тоже вес!..»

Все это объяснено мне в кабине. Пока едем, я спрашиваю о лучших в его отряде. Сергеев одной из первых называет фамилию Евпалова. А она мне немного знакома.

* * *

Евпалов, Евпалов… Так и есть: в блокноте она появилась, эта фамилия, после встречи в рабочкоме совхоза. Там и поведали вкратце судьбу этого человека.

Его зовут Анатолием. До работы в отряде жизнь вроде бы дала трещину. Разладилась вконец. Пошел по совхозу упрямый слушок, что Анатолий стал куда чаще прежнего заглядывать в рюмку.

Ну, и поехало-пошло: в одном месте не сработался, в другом. Глаза все с краснотцой, голова понурая: «Значит, такой я неприкаянный…» И — опять за нее, за горькую…

Сергеев как-то повстречался с Анатолием. Поговорили. Тот снова свою песню: «Все одно никому я не нужен, никто меня не берет!» — «А если я тебя?..» — «Не дозволит начальство!»

Сергеев пошел в дирекцию. Вроде как на поруки взял? Да нет, совхозное руководство давно присмотрелось к Сергееву: коль он берется за какое-либо дело, то худого от этого никогда нет. Потому ему и тут не возразили.

И Анатолий прижился в отряде. Почувствовав к себе доверие, круто изменил свои прежние повадки: то один из водителей Евпалова к себе зазовет, то другой. Не ханжи, иногда и бутылка на столе появится. Но в тепле, в доме оттаивал постепенно человек, по личным причинам чувствовавший себя до этого одиноким, никому не нужным…

Словом, через год примерно Анатолий Евпалов стал другим человеком. И когда на следующую страду зашла речь в парткоме, кого бы на период заготовки кормов в партгрупорги — Сергеев опять вспомнил человека, опять вроде как размыслил вслух: «А что, если мы комиссаром Толю Евпалова?..»

Теперь у него в отряде есть хороший комиссар. Его фамилию начальник мехотряда называет в числе первых, когда речь касается и передовиков соревнования за успешную подготовку к зиме.

* * *

К новому месту работы мы приехали вторыми. Впереди нас оказался ГАЗ Толи Михиенкова — он рванулся более прямой дорогой, проселками, а мы — асфальтом.

Вечереть только-только начинало.

Подруливали одна за другой остальные машины. Выстраивались ровно, будто на армейском плацу. Шоферский народ расположился уютным кружком на траве, подстелив ватники или водительские сиденья — кто какой хозяин.

Подсели к обществу и мы.

Поодаль реяли над далековатой щетинкой леса большекрылые птицы.

— Выжидают… — кивнул в их сторону Сергеев. Оказалось, здесь давно, уже несколько лет кряду, облюбовали себе жилье аисты.

— Одна и та же стая, — пояснил Сергеев. — Всегда нечетное число. В прошлую уборку зерновых Генка считал — девять. А нынче семь бывает, бывает — пять. Значит, с холостяком одним, или со вдовцом. Все парно, а его не гонят, горемыку. Жалеют, — и голос у него потеплел.

— А что их привлекает?

— Да как же!.. Хлеба убираем, травы ли косим — распугиваем и мышей полевых, и кое-где лягушек, жаб. Они пешком, крылатые, нам вслед и ходят. Нечетные… — Сергеев улыбнулся, поднимаясь.

Опять стало похоже на армейский плац: командир поднялся, остальные (правда, без громкой, по-воински, команды) тут же пошли к своим машинам. Потому что подоспел комбайн. И начал действовать, заработал без понуканий и инструкций четкий «сергеевский» конвейер, о котором мне рассказывали еще в районном центре — в Кингисеппском горкоме партии: «У него ну как на настоящем конвейере: один за другим, по технологической цепочке, безостановочно, упорядоченно…»

Верно. Четкая, заранее отлаженная, отработанная вереница.

Конструкторы силосоуборочной машины — она создана совместно странами — членами СЭВ — предусмотрели на крыше водителя мигалку. Ну почти такая же, как на «скорой» или «пожарной». Надо подозвать очередную машину под погрузку — водитель комбайна и включает призывный свет.

У Сергеева он не включает. Нет необходимости: сергеевцы, как суворовские гренадеры, — каждый знает свой маневр, каждый внимательно следит, чтоб не потерять даром времени, не дать комбайнеру возможности сигналить мигалкой.

Очень ладно работалось по вечерней зорьке отряду Сергеева. Он действовал примерно в тех местах, где некогда погиб у «дегтяря» пулеметчик. Его прах ныне захоронен в братской могиле, вблизи родной всему роду Сергеевых деревни.

* * *

Сергеев показал мне, даже дал подержать в руках узкую, с выцветшими, тронутыми временем краешками полоску бледновато-розовой, чуть пожухлой, похожей на пергаментную бумажку. Сказал, что сын, Андрейка, и обмерил ее: 13 сантиметров в длину, 4 — в ширину.

Этот листочек был в пластмассовом патрончике, который подобрали у отвала в майский пахотный день.

Не могу забыть, как мы вместе с Сергеевым после работы, в густые сумерки притормозили близ околицы его родной Тормы.

На развилке, среди пышных, ухоженных флоксов и солнечно-оранжевых ноготков, стояла укрепленная вертикально плита из нержавейки. Большая, отполированная до зеркального блеска. На ней четко, строгим шрифтом выфрезерованы фамилии земляков.

Вся Торма — неспешно обойдешь в десяток минут. А погибших на войне — 22… Почему-то тот скорбный список начинается на плите с буквы «С»:

«Они погибли за Родину: Степанов И. Д., Семенов М. М., Сергеев А. К., Сергеев А. Н.»…

— Вроде бы однофамильцы, — тихо сказал стоявший за моей спиной Сергеев. — Хотя знаете как в деревне? Все окрест если не ближние, то обязательно дальние родичи.

— А того пулеметчика где захоронили?

— Поближе к центральной усадьбе. Тоже, значит, наш земляк, если голову на нашей земле сложил.

В «смертном медальоне» было указано место рождения, фамилия, имя, отчество: «…Уроженец деревни Романово, Романовского сельсовета, Калининской области…» А года рождения почему-то не указано.

Все равно я переписал данные: вдруг где-то и есть родные солдата, захороненного теперь в нашей, родной для всех — калининских, кингисеппских и иных, — кровно родной, побратавшей нас спокон веку земле.

* * *

…На полную мощь работал сергеевский конвейер: спешили ребята, подгоняла их вечерняя зорька.

Вот настал черед и нашего ЗИЛа. Общее отрядное правило, распространяющееся и на командира: мы, скажем, приехали вторыми, вслед за Толей Михиенковым. Значит, и под погрузку сохранится очередность: мы вторыми пристраиваемся, пробежав сотни метров свежескошенной дорожкой к комбайну. Нет никаких команд типа «начали» или «давай»: шофер и комбайнер понимают друг друга без слов и жестов.

Может, кто видел в кино дозаправку в воздухе военных самолетов? Они имеют зримый связующий символ — серебристый канатик-шланг. Шланг этот ясно видим — и яснее смотрится четкая, спаренная работа двух пилотов «на ходу», во время скоростного полета.

А здесь — никаких тебе канатиков, никаких соединений. Но есть полное впечатление: слиты воедино шоферская и комбайнерская кабины, спарены воля водителей, каждое из их движений.

Силосоуборочный забуксовал — прорабатывает мотовило. Во мгновение Станислав исчезает из кабины, оставив нас вдвоем с Андреем. Вот Сергеев вместе с комбайнером — это Кирилл Васильевич Запорожан, он тоже значится в моем списке лучших из отряда — колдуют, высвобождая мотовило.

Кажется, и минуты не прошло, — вновь заработали на сопредельных скоростях, как тот самолет с летающим танкером, обе машины. Вновь в наш, не по росту ЗИЛа высокий кузов сыплется и сыплется густой зеленый пахучий дождь. Измельченная тимофеевка заполняет кузов равномерно. Это Станислав регулирует загрузку, то слегка сближаясь с комбайном, то как бы отстраняясь от него. Ну как самолеты!

Потом нас, загрузившихся ровно и полно, сменяет очередной. Это Сережа Егоров. «Полторы нормы у него — закон», — сказал начальник отряда, диктуя мне традиционный для журналиста список лучших.

Потом мы чуть было не застряли при въезде с проселка на асфальт. И пока Станислав, высадив нас, пассажиров, во имя техники безопасности, буксовал, меняя скорости и направление, неподалеку притормозил кто-то из отрядных. Сергеев буквально ревет мотором своего ЗИЛа, а он, притормозивший, стоит поодаль. Дескать, ты давай. Пока сам. Не сдюжишь — тогда уж я тебе помогу. А как иначе? Если бы я буксовал так же — неужто ты проскочил бы на первой скорости мимо?

Станислав выцарапался наконец на сухую дорогу — ЗИЛ при этом очень рискованно клонился из стороны в сторону (борта-то высокие, кузов полон!)

Поехали опять. На окантовке ветрового стекла трепещут порубленные комбайном под единый размер травинки. Приткнувшись ко мне бочком, тихо сидит Андрей. Руки его, по-деловому измурзанные солидолом, еще чем-то машинным, помалу двигаются. Они, похоже, дублируют движение рук водителя. И лицо у Андрейки сосредоточенное, деловое. Кажется, весь он устремлен вперед, только вперед, все внимание на дорогу…

Мы въезжаем на мост через небольшую речку. Ее берегом гонит подпасок деревенское стадо. Коровы явно заскучали по родному хлеву — бегут, смешно галопируя. Бежать за ними подпаску мешает гитара. Она по размерам ничуть не меньше самого музыканта: очень большая. Болтается на шнурке, переброшенном через голову, мешает бегу.

Андрей, проследив за моим ироничным взглядом, смеется, глазастик:

— Он только днем на такой тренируется! Пока пасет! А вечером в клубе — так на электро!..

И — смеется: очень смешно гоняться за коровами с большеразмерной неэлектрифицированной гитарой.

А у меня все не идет из памяти только что виденное: как за комбайном, за нашими машинами вышагивали деловито, сосредоточенно, безбоязненно и привычно с полдюжины аистов…

* * *

На этом бы и поставить точку, но дело в том, что мы с Сергеевым разыскали все же родичей нового земляка родных сергеевских мест. Не так давно из Калининской области пришло письмо от сестры солдата Великой Отечественной Шмулева Василия Ивановича, уроженца деревни Романово.

Поблагодарив за весть, Анна Ивановна Шмулева из калининского села Романово пишет:

«Трудно высказать, каково нам в сегодняшний день, всем братьям и сестрам погибшего, узнать про «смертный медальон» нашего родного брата. Он родился. 14 декабря 1921 года, в октябре 40-го был призван… Службу проходил там, где вы описываете, на границе с Эстонией. Наша мама получила от Василия последнее письмо в июле 1941-го. С тех пор мы думали — без вести пропал. Мама до самой своей смерти треугольничек тот, без марки, держала. Незрячей уже стала. Но каждый день рождения Василия возьмет в руки его последнее письмо да гладит, гладит, слезами обливаясь. Глаза ведь не видят…»

…И опять вижу этих безбоязненных аистов: идут за нами следом, идут. И — зорька хорошая.

Александр Холодилов

СЕЛЬСКИЕ БУДНИ

Странички из жизни секретаря горкома

Никогда Николай Федорович не получал столько писем, как той памятной зимой. По счастливой случайности Указ о присвоении ему звания Героя Социалистического Труда был опубликован в декабре, в день его рождения. Поздравления он получал вплоть до самой весны.

Не скрою, я тоже был искренне рад за Николая Федоровича. Давно знакомы мы с ним, так что не с чужих слов знаю, что «Золотая Звезда» Героя им честно заслужена.

Имя его в Указе соседствовало с именами знатных тружеников ленинградской деревни — бригадира, звеньевого, доярки. Эти люди тоже хорошо знакомы мне. Они отличились в поле, на ферме. А какой мерой измерить заслуги перед Родиной секретаря горкома партии? Ведь его труд не учтешь ни в гектарах, ни в тоннах…

1. ЖЕЛЕЗНЫЙ АЛЕША

С чего начать о нем рассказ?

В памяти оживают события разных лет. Менялись у Николая Федоровича должности, а призвание оставалось одно — партийная работа.

И все же как ни ярки сегодняшние будни, рассказ свой начну не с них, а с не столь отдаленного прошлого, без которого, мне кажется, не понять сегодняшнего Федорова.

В 1944 году, после ранения, он приехал на побывку в Лугу. Пришел в райком, чтобы стать на партийный учет. Его встретил там человек, сидящий в инвалидной коляске. Приветливо улыбнулся, посмотрел документы и по-дружески разговорился с солдатом:

— Скоро сев, а в Волошове еще нет председателя сельсовета, — задумчиво сказал он. — Вот опять оттуда звонили и спрашивали, нет ли кого на примете…

И вдруг, оживившись, спросил:

— А вы в отпуск надолго? Как дома? Отец, мать живы-здоровы?

Узнав, что отпуск дан солдату на три месяца, что он еще до войны выполнял комсомольские поручения по ликбезу и другим важным делам, человек в коляске предложил Федорову:

— Вам, как коренному лужанину, и карты в руки. Пошлем вас председателем в Волошовский сельсовет. Не возражаете? А с военкоматом договоримся. Заходите завтра, обсудим все, что касается вашей новой работы. — И он крепко пожал солдату руку.

Человека в коляске с чьей-то легкой руки лужане называли Железным Алешей или четвертым секретарем райкома. Николай Федорович о нем много слышал еще до войны.

Алексей Николаевич Васильев организовывал в Луге колхозы. Темной ночью в Великом Селе его, сидевшего у освещенного окна, достала кулацкая пуля. Врачи, богатырский организм и огромная воля помогли выжить, но из-за паралича ног на всю жизнь он остался прикованным к коляске. Болезнь не сломила его. Железный Алеша остался в строю. В ту военную пору он возглавлял в райкоме партии сектор учета. Но не эта скромная должность определяла его общественное положение. Когда секретари райкома находились в разъездах, он без них решал многие вопросы. Ему было дано на то право. Русоволосый парень понравился ему с первого взгляда.

И все же стать председателем сельсовета Николаю Федоровичу было не суждено. Сделали его инструктором райкома комсомола. За ним закрепили самый дальний в районе Волошовский куст. От Луги туда — тридцать четыре километра. И то если идти лесом, напрямик. В ту пору райком комсомола не мечтал ни о машине, ни о мотоцикле. Да если бы они и были, то все равно Волошово не стало бы ближе к Луге. Машины ходили только до Серебрянки, а дальше начиналась такая дорога, по которой с трудом пробирались и на телегах.

В райкоме партии был заведен такой порядок: кто бы ни посылал комсомольских и партийных работников в командировку, обязательно просил зайти перед отъездом к Алексею Николаевичу, потому что дорожили его советом, считались с его мнением. Напутствуя Федорова, Алексей Николаевич говорил ему:

— В волошовских колхозах пока мало коммунистов. Упор делай на комсомольцев, молодежь. Через них решай вопросы. Вникай во все. Раз ты коммунист — будь бойцом. Вернешься — потолкуем обстоятельнее.

В воспоминаниях о своем наставнике у Федорова есть такие строки:

«Он встречал нас, как братьев, звал по имени, однако такое обращение было далеко от панибратства. Спустя годы, когда у меня прибавилось и знаний, и опыта, я часто вспоминаю манеру Алексея Николаевича разговаривать, его немногословную речь, его живые наблюдательные глаза. С ним всегда хотелось выговориться, потому что мы знали, что тебя слушают с неподдельным интересом. Алексей Николаевич, выслушав тебя до конца, по-дружески, но обстоятельно разбирал твои ошибки и промахи, подсказывал, как надо было поступить в том или ином случае. Актеры говорят, что дар сопереживания необходим людям их профессии. Плох тот партийный работник, который глух к чужой беде, — ему не понять людей, к нему они не пойдут. Алексей Николаевич, слушая меня, загорался, глаза его поблескивали, и временами он прерывал меня и говорил: «Какой это замечательный человек! Ты его не упускай из виду. Коммуниста из него растить надо!»

Только теперь, с высоты прожитых лет, я по-настоящему оценил огромное воспитательное значение бесед Алексея Николаевича с начинающими партийными и комсомольскими работниками. Он обладал редким даром убеждать, притягивать к себе людей, умел в ворохе фактов выбирать главный, характерный для сегодняшнего дня, окрылять собеседника, зажигать его своей идеей. Мне повезло, что в начале моего жизненного пути я прошел школу у настоящего коммуниста. Он мне привил вкус к партийной работе. И за это я ему благодарен на всю жизнь».

В сегодняшнем Федорове очень много от Алексея Николаевича Васильева, повторившего подвиг Николая Островского. Та же простота, та же вдумчивость, та же чуткость, страстная партийная заинтересованность в судьбе каждого человека, принципиальность и высокая требовательность. Не пройди Николай Федорович выучку и закалку у настоящих коммунистов, может, он и не раскрылся бы с такой полнотой как партийный вожак. Не зря к Федорову, как в свое время к Васильеву, тянет людей. Они несут ему свои заботы, радости, горести и сомнения. И не потому, что он безудержно добр. Нет, бывает, и отказывает в просьбах, но отказывает так, что люди уходят от него без обиды, понимая правомерность его решения. И все знают: Николай Федорович не дает пустых обещаний, но если уж скажет слово, то можно ему верить.

Авторитет его идет не от должности. Федоров подкупает человечностью, открытым сердцем, партийной принципиальностью.

Мне не раз доводилось видеть, как Николай Федорович ведет прием, как он разговаривает с коммунистами, когда бывает в совхозах или на промышленных предприятиях, как он их слушает. Меня всегда в нем поражало сильно развитое чувство сопереживания — то самое чувство, которым был щедро наделен Алексей Николаевич Васильев, Железный Алеша.

2. НА НОВОМ МЕСТЕ

И вот уже восемь лет Федоров — первый секретарь Тосненского горкома партии. После Луги ему было нелегко осваиваться на новом месте. Новые люди, новые характеры, огромные объемы производства овощей, молока, мяса, солидная промышленность. Один штрих: здешние совхозы дают Ленинграду почти половину производимых у нас в области овощей. Под силу ли окажется новая работа, найдет ли себя секретарь горкома на новом месте? Николай Федорович чистосердечно признается, что первое время робел, не чувствовал в себе былой уверенности, хоть и проработал до этого первым секретарем в Луге ни мало ни много — десять лет.

Поначалу у него нет-нет да слетало с языка: «А вот у нас в Луге…» Замечал кое у кого улыбки после этих слов. Дескать, Николай Федорович, здесь не Луга, а Тосно, здесь посложнее. Федоров понимал это.

Народная мудрость гласит: «Век живи — век учись». Партийному работнику любого ранга учеба необходима вдвойне. Самокритичное отношение к себе позволило Федорову быстро освоиться в новой обстановке. Он непрерывно учится сам и учит других, не стесняется советоваться с хозяйственниками, секретарями парткомов. У каждого из них он находит для себя немало полезного и поучительного. В Николае Ивановиче Комендантове, возглавляющем сейчас фирму «Детскосельская», ему нравится основательность, стремление докопаться до мелочей. Внешне медлительный, немногословный, а заглянуть глубже — увидишь, что его мысль никогда не работает на холостом ходу. Владимир Адамович Флейшман, директор недавно введенного в эксплуатацию экспериментального свинооткормочного комбината «Восточный», любит решительность и размах. Он не признает полумер, мыслит крупными категориями, быстрее других подхватывает новое. Григорий Афанасьевич Загорный, директор совхоза «Ленсоветовский», — другого склада. Этот мягче, в основе его хозяйствования лежит научная система, продуманный, выверенный расчет. Он внимательно следит за достижениями сельскохозяйственной науки, передового опыта, читает много сам и заставляет читать других.

И у секретарей парткомов свой почерк. Например, Иван Николаевич Гордейчик в совхозе имени Тельмана берет человеколюбием, умением задеть в человеке нужные струны. Общение с такими людьми Федоров считает для себя незаменимой школой. Как-то я его спросил, какой тип хозяйственника ему больше по душе. Николай Федорович сказал:

— Я — за хозяйственника партийного, с широким кругозором. В Луге, например, я поддерживал особый контакт с Иваном Петровичем Сафроновым, директором совхоза имени Володарского. Меня привлекало в нем умение создать в коллективе атмосферу дружбы и требовательности. В земледелии проверял себя на совхозе имени Дзержинского. Брали сомнения — ехал туда. Походишь, посмотришь, посоветуешься — и чувствуешь потом себя уверенно, никто не собьет с толку. А в Тосно, не скрою, опираюсь на совхозы «Детскосельский» и имени Тельмана.

Время делает свое дело. Теперь Николай Федорович, когда заходит где-нибудь разговор об интенсификации сельскохозяйственного производства, о новинках в овощеводстве или животноводстве, о новых формах партийной работы, незаметно для себя роняет: «А у нас в Тосно…» Значит, освоился он и в новом районе. Значит, и здесь, в Тосно, его стали считать своим человеком.

Признание, естественно, пришло не сразу.

Секретарь парткома совхоза имени Тельмана Иван Николаевич Гордейчик рассказывал:

— Когда Федоров пришел к нам в Тосно, мы знали, что ему будет нелегко. Его предшественник пользовался авторитетом. Работник был сильный. После такого нелегко возглавлять партийную организацию. Мало сберечь добрые традиции, надо идти дальше. Не каждый человек быстро найдет себя в такой обстановке.

Словом, мы приглядывались к секретарю, а он к нам, активистам. Когда увидел, что его ссылки на лужский опыт не доходят до нас, решил действовать иначе. Как-то в августе созвал секретарей партийных организаций, некоторых агрономов, посадил в автобус и повез в Лугу.

Мы думали, что он решил нам показать в родных краях кукурузу. Лужане, как известно, верны этой культуре, из года в год сажают ее на больших площадях. Кукуруза действительно была на диво, тонн по пятьдесят верных на каждом гектаре. А в августе у нее самый рост. Значит, она еще зеленой массы добавит.

После неудачи, постигшей земледельцев области в начале шестидесятых годов, наши совхозы отмахнулись от кукурузы. И, как мы увидели в Луге, зря. Федоров снова открыл нам глаза на кукурузу. С той поры она и в нашем районе заняла достойное место в севооборотах. И все же, я думаю, не только кукуруза послужила поводом для поездки в Лугу. Видимо, Федорову хотелось узнать, чем мы дышим и живем. А нам представилась возможность посмотреть, как лужане относятся к своему земляку.

Первая остановка была в совхозе «Скреблово». Прохожие здоровались при встрече с Николаем Федоровичем, как с близким человеком. Он приветливо улыбался, каждому находил нужное слово. Хорошо знал здешних людей. Впрочем, не только здешних. В другом совхозе мы наблюдали такую же картину. В тот день мы почувствовали, как велико уважение земляков к Николаю Федоровичу. Для себя сделали вывод: с таким можно работать!..

Трудной, очень трудной была для нашего совхоза в девятой пятилетке молочная проблема. Начали пятилетку мы не блестяще. Строители затянули сооружение ферм, это сказалось на темпах роста дойного стада, мы задолжали государству сотни тонн молока. Надо было погашать долг, изыскивать резервы для досрочного выполнения заданий пятилетки. Зоотехники колдовали над планом воспроизводства стада, агрономы — над севооборотом, чтобы побольше запасти кормов. Меры принимали будто правильные. А Николай Федорович выслушал нас и сказал:

— Так не пойдет. Планы останутся на бумаге, если не создадим на фермах партийные группы.

Партгруппы стали создаваться, и это очень нам помогло. Вспоминаю, как животноводы вырабатывали свой встречный план. 6570 тонн молока было решено первоначально продать государству. Казалось, все на пределе.

Николай Федорович похвалил наши наметки, а потом спросил:

— А с механизаторами и полеводами о встречном плане говорили? Нет? Тогда советую все это через партгруппы обсудить и с ними. Наверняка последуют поправки. Это же будет и первым боевым заданием партгруппам.

И он был прав. Во встречном плане появилась другая цифра — 6844. И этот рубеж оказался достижимым. Не буду вдаваться в детали, говорить о том, чем и как занимались наши партгруппы, но задание пятилетки по производству и продаже молока государству коллектив совхоза выполнил досрочно. Животноводы совхоза поверили в свои силы и выступили запевалами соревнования за выполнение заданий десятой пятилетки по производству молока за четыре с половиной года. Идея Федорова о партгруппах нашла свое развитие в решении пленума горкома, обсуждавшего вопросы, связанные с комплексным развитием Нечерноземья. Теперь партгруппы созданы на каждой ферме, в каждом производственном подразделении. Эту принципиальную линию горком сейчас настойчиво проводит в жизнь.

3. ТРУДНЫЕ РЕШЕНИЯ

Лучшей аттестацией земледельца является урожай. За последние годы в районе с каждого гектара берут в среднем по 25 центнеров зерновых, по 180 — картофеля, 374 — овощей, по 438 — кормовых корнеплодов. Много это или мало? Смотря с чем сравнивать. Если оглянуться назад, то лет десять тому назад такие урожаи получали только отдельные бригады и звенья. Если достигнутое соразмерять с рубежами, намеченными на перспективу, то гектару еще множить и множить свою силу.

Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства Нечерноземной зоны РСФСР» требует вносить в планы социально-экономического развития совхозов существенные коррективы. Сейчас внимание в первую очередь обращено на повышение плодородия земли. У тосненских земледельцев в этом деле уже есть опыт. В совхозах на обширных площадях произведена мелиорация земель. Ежегодно под урожай вносится около миллиона тонн органических удобрений. Дозы небывалые. Искусственный полив сейчас применяется не только на овощных плантациях, но и на долголетних культурных пастбищах. Что ж, пришло время и на выпасах вызывать дождь по заказу. Без повышения продуктивности кормовых угодий невозможно решить молочную проблему. А она и в этой и в следующей пятилетках для ленинградских земледельцев наиглавнейшая.

Тосненские животноводы не раз завоевывали во Всесоюзном соревновании Красное знамя ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ. Совхозы района ежегодно увеличивают на 15—16 процентов продажу молока государству. Их прибыль исчисляется миллионами рублей.

Однако резервы еще велики. Это показывает пестрота и в надоях, и в урожаях.

Вроде бы и хвалят тосненских животноводов, а Николай Федорович утверждает, что так, как сегодня, работать уже нельзя. Новые появились ориентиры. На экспериментальной ферме в «Ушаках» на одного работающего приходится сорок коров. Иными словами, производительность труда здесь в три раза выше, чем на обычных фермах. Будущее молочного животноводства за такими вот молочными комплексами. Экспериментальная ферма в совхозе «Ушаки» — не идеал, но и ее опыт свидетельствует о большом преимуществе промышленного способа производства молока. Беспривязное боксовое содержание коров в сочетании с доильными установками типа «елочка» позволило значительно увеличить производительность труда, заметно повысить культуру производства.

Ферма в «Ушаках» была первой пробой. Сейчас Федоров все реже и реже вспоминает о ней, потому что вошли в строй новые, более крупные молочные комплексы в совхозах «Мгинский» и «Ленсоветовский». Первый рассчитан на восемьсот, а второй — на тысячу двести коров. Тот и другой уже дают продукцию. Тревоги предпусковых дней будто бы улеглись, жизнь на комплексах входит в нормальное русло.

И все же это впечатление обманчиво. Наоборот, забот у секретаря горкома прибавилось. Теперь предстояло решительно, в полтора раза увеличить производство молока — вещь не простая. Если б речь шла о повышении надоя с двух с половиной до трех тысяч килограммов молока от коровы — это одна степень сложности. А тут восхождение начинается от четырехтысячных рубежей. В хозяйстве слабом резервы на виду, в сильном — лежат поглубже, не столь уж заметны с первого взгляда. Да и экономика не за то, чтоб повышать надои любой ценой.

Путь один — концентрация и специализация молочного животноводства, перевод его на промышленную основу. Вот магистральное направление на всю пятилетку. Направление это всесторонне обсуждено на пленумах обкома партии, одобрено и поддержано ленинградскими коммунистами. Идет реализация разработанной партией программы интенсификации сельского хозяйства.

Готовых инженерных решений нет. И проектировщики, и строители прокладывают первый след, накапливают опыт. Трудно в такой ситуации избежать ошибок. Федоров не устает повторять директорам совхозов и специалистам:

— Надо больше ездить, собирать опыт по крупицам. Иного выхода нет. Через год закладываем еще четыре молочных комплекса. Пусть вберут они в себя все лучшее, что имеет наука и практика.

Секретаря горкома понять можно. С районного полигона (так кто-то окрестил первые молочные комплексы) шли не только радостные вести. Проекты были с серьезными ошибками, что вело к многочисленным переделкам. Особенно не повезло на этот счет комплексу в совхозе «Мгинский».

Пока здесь возведен комплекс на восемьсот коров. В перспективе появится второй, более вместительный. Неподалеку намечено сооружение крупнейшей птицефабрики, которая будет давать не менее двухсот миллионов яиц в год.

Проектировал мгинский молочный комплекс институт «Ленгражданпроект». По замыслу проектировщиков чуть ли не все производственные операции должны проводиться нажатием кнопки, автоматически. Эксперимент был задуман смелый. Институт убеждал, что все выверено, продумано, конвейер пойдет наверняка.

Монтажники придерживались другого мнения. При первой же встрече они встревоженно заявили Федорову: система раздачи кормов неработоспособна, пусть проектировщики срочно дают другой вариант. Легко сказать — другой вариант! Комплекс отстроен, механизмы установлены, не сегодня — завтра надо сюда ставить скот. Дело принимало серьезный оборот. Секретарь горкома созвал проектировщиков, строителей, монтажников. Проектировщики доказывали, что все должно пойти. Не верить им не было оснований.

И вот настал день, когда механизмы комплекса должны были прийти в движение от простого нажатия кнопки. Пластмассовые корзинки с сеном поплыли из кормового цеха в коровники. По идее, каждой корове под нос подходит корзинка с кормом. Но коровы не захотели соблюдать очередь и, завидев корм, дружно устремились к корзинкам. Они тотчас были смяты, конвейер, не успев сделать и одного оборота, замер. Повторные пробы ни к чему не привели. «Невоспитанные» пеструхи неуважительно отнеслись к полновесным персональным корзинкам и сами разрешили затянувшийся спор специалистов.

Директор совхоза Л. М. Литвинов с горечью доложил о неудачном эксперименте Николаю Федоровичу. Тот выслушал его и спросил:

— Что теперь думаешь делать?

Последовала длинная пауза.

— Придется пока кормить коров вручную, — уныло сказал Литвинов. — Но где же взять людей?

— Тебе виднее. А как исправлять ошибку, обмозгуем вместе.

Федоров положил трубку на рычаг. Да, получилось плохо. Комплекс не пошел. Не пошел из-за неверных инженерных решений. И подумал про себя: «Будь Литвинов таким же напористым, как директор свинооткормочного комбината «Восточный» Флейшман, он заставил бы проектировщиков сразу устранить промахи». Прямой вины директора в случившемся нет, все сделано по проекту, но ведь можно было предвидеть, что проект в чем-то окажется неудачным. Да, собственно, и он как секретарь горкома оказался не на высоте, не придав значения профессиональным спорам между монтажниками и проектировщиками. Ошибку, конечно, можно было предотвратить. А теперь снова переделки. Во что же обойдется этот комплекс? Через сколько лет окупятся затраты? Во что выльется себестоимость молока?

А как в «Ленсоветовском»? Тоже затянулась стройка. Два года переносятся сроки ввода в эксплуатацию молочного комплекса. Там запроектировано боксовое беспривязное содержание скота. В доильных залах предусмотрены установки «елочка». Раздача кормов будет производиться с помощью конвейера. Если конвейер выйдет по каким-либо причинам из строя, продуман запасной вариант. Такого срыва, как во «Мгинском», здесь быть не должно. Комплекс надежен и удобен в работе. Непредвиденные трудности, однако, могут возникнуть.

Положив трубку, достал лист бумаги, на котором обозначено, чем у него заняты дни недели. Свободных «окон» не было. А так надо после разговора с Литвиновым съездить в совхоз «Копорье», своими глазами взглянуть, как там обживается первый в области молочный комплекс.

Откладывать поездку на более поздний срок Федоров не захотел и позвонил генеральному директору фирмы «Тосненская» Г. В. Секину. Тот принял его предложение, и во второй половине дня они взяли курс на «Копорье».

В дороге разговор шел опять о самом наболевшем — о комплексах. Совхоз «Мгинский» входит в объединение «Тосненское», созданное два года назад, и Секин был осведомлен о тамошних неурядицах.

— Как ты думаешь, — спросил Секина Федоров, — в чем корень ошибок проектантов на комплексе во «Мгинском»?

— Причина? — Секин придвинулся к Федорову. — Проектировщики не прислушиваются к голосу производственников. Мы просим дать тульский вариант комплекса. У них четыреста коров обслуживают шесть человек. Это то, что нам надо. Знаете что ответили? Не можем, не наш институт проектировал. Дадим свое. Престиж! Где-то вычитали, что применялись подвесные кормушки. Решили попробовать на нашем комплексе.

— Говоришь, всему виной негодное техническое решение? Директор протестовал, ты — тоже, а проект на свет все же родился неполноценный. Кто же прав? Читаешь журналы и видишь, что в некоторых странах появляются животноводческие комплексы, всю работу которых — от дозировки микроэлементов в кормах до учета надоев — программируют электронно-вычислительные машины. У нас в области построены три экспериментальных молочных комплекса. Это настоящие фабрики промышленного типа. Хотя на них нет пока ЭВМ, но уровень механизации и автоматизации таков, что требует особой аккуратности, строгости в соблюдении технических норм и правил как в ходе строительства, так и в эксплуатации. У нас же действуют кто во что горазд — и случилось ЧП: не пошел комплекс. Чья вина? Кто рассудит спорящих?..

Я слушал их разговор и тоже пытался понять, почему с такими большими издержками ведутся у нас поиски оптимальных вариантов молочных ферм на промышленной основе. Работают экспериментальные фермы в совхозах «Ушаки» и «Победа», молочные комплексы в «Копорье», «Мгинском», «Ленсоветовском». У них накоплен плохой ли, хороший ли, но опыт. Ленинградцы ездили в Сибирь, на Украину, в Молдавию, Белоруссию, Подмосковье — всюду бывали, где есть чему поучиться. Стало быть, можно было отобрать то, что наиболее подходит к условиям нашей области, как-то обобщить отдельные варианты, положить их в основу технического перевооружения ферм? Не только можно, но и нужно. Наконец, надо критически осмыслить и свой первый опыт.

Мои спутники не пожалели, что поехали в Копорье. Из трех молочных комплексов нашей области копорскому повезло больше всех. У него был зрелый проект, об освоении его заботились заранее. Мне не раз доводилось бывать на нем в предпусковые дни, и я видел, как вместе с монтажниками трудились здесь совхозные инженеры, электромонтеры, слесари — те, кому сейчас доверена сложнейшая техника. Дирекция и партийная организация совхоза отобрали для работы на комплексе лучших из лучших. И начальник комплекса В. Н. Журавлев, и главный инженер П. П. Быстряков, и инженер-электрик А. В. Ануфриев прошли хорошую выучку в пусконаладочный период.

Федоров и Секин ходили по пустому комплексу, осматривали механизмы.

— Ну и масштабы, черт возьми! Велик ли совхоз «Копорье», а тысячу двести коров собирает под одной крышей. А возьмите наше Синявино… Обкатаем, не может быть, чтоб не обкатали, комплекс на восемьсот коров, да второй построим на две тысячи. Да птицефабрику возведем на двести с лишним миллионов яиц. И это не отдаленная перспектива, а завтрашний день. — Федоров улыбнулся и продолжил: — Вспоминаю Лугу, когда в послевоенные годы работал инструктором в колхозах Волошовского куста. Приедешь в контору, там всей обстановки — стол, табуретка и скамейка. Не забыть, как выбирали курощупа, чтоб проверить, сколько яиц даст птицеферма. Было сто двадцать кур. Пошел дед, проверил: завтра пятьдесят кур должны снестись. Птичница шумит, слагает полномочия. Почему? Да, говорит, разбредутся по бурьяну, растеряют яйца, а я отвечай? Сделали насесты, гнезда для кладки яиц… А теперь счет на миллионы. Ведь было и то время, было!.. Но хватит воспоминаний. Как видишь, и в Копорье свои беды. Так кто же нас, Густав Васильевич, с проектировщиками рассудит?

Секин живо отозвался:

— В Ленинграде сосредоточены крупные силы сельскохозяйственной науки. Но действуют наши институты вразнобой. Видимо, координировать всю работу в молочном производстве должно Ленинградское отделение ВАСХНИЛ.

— Ты, пожалуй, прав. Авторитетного арбитра нам не хватает. Потом, кто-то должен нести ответственность за научные рекомендации и разработки. Если сегодня нам прощают издержки в строительстве комплексов, то завтра не простят. Отступать нам в этом деле нельзя. По состоянию дел в молочном животноводстве обком партии теперь судит о зрелости и боеспособности партийных организаций. На ближайшем же бюро придется снова вернуться к комплексам. Продумай все со специалистами и выскажи свои соображения. А Литвинову помоги чем можешь. Тяжело ему.

Когда они с Секиным попрощались, шофер Иван Кулеш вопросительно взглянул на Николая Федоровича: теперь, мол, куда, в горком или к дому? И услышал привычное после таких поездок:

— В горком, Ваня. Надо посмотреть почту.

4. УБЕЖДЕНИЕ ОПЫТОМ

Если взглянуть на карту, то Тосненский район, беря начало у городской черты Ленинграда, за мясокомбинатом, протянулся по обеим сторонам Московского шоссе до самой Новгородчины. Раздольная, ровная, как стол, Приневская низменность. Мелколесье, болота, и опять поля и поля…

Шумит, гудит днем и ночью дорога. Каких только путников она не знала на своем веку! Когда-то под звон бубенцов мчались по тракту почтовые тройки. По этой дороге совершал путешествие из Петербурга в Москву Радищев. Убожество, грязь, нищету встречал он здесь.

Сейчас иные песни звучат над асфальтированным большаком. И все же и в век скоростей внимательному путнику многое успевает рассказать дорога. Мчится в вечерних сумерках машина, поселки встречаются на пути, и над крышами многоэтажных домов неоновым светом горят названия совхозов. Что ни поселок — то клуб, столовая, магазины, детсад, а поодаль — просторнейшие шатры теплиц под прозрачной пленкой.

А вот и Любань. Совхозы здешнего куста до недавнего времени считались самыми отстающими в районе. А сейчас и здесь все выглядит так, как в пригороде. Особенно заметно изменился облик деревень в последние годы, после XXIV съезда партии. Начало этим переменам положил мартовский (1965 г.) Пленум ЦК КПСС. Земли тосненских совхозов за последние годы превратились в щедрый огород. Овощеводство — отрасль отлаженная. В любой год совхозы с урожаем. Когда льют дожди — спасает дренаж, когда засуха — выручает полив. Специальные отряды организуют химическую защиту плантаций от вредителей и болезней. Словом, технология гарантирует стабильный урожай. Сейчас тосненцев заботит не то, как вырастить продукцию, а как без потерь довести ее до потребителя.

Речь товарища Л. И. Брежнева на торжественном заседании в Алма-Ате, посвященном двадцатилетию освоения целины, заставила секретаря горкома более пристально вглядеться в положение дел в овощеводстве.

— Жизнь ратует за внутрирайонную специализацию, за концентрацию производства, — убежденно заявил он тогда и показал листок с экономическими выкладками. — Смотрите: производством овощей у нас занимаются все совхозы. Осенью пригородные «киты» плачут, что некуда девать капусту, а любанские совхозы кормят ею скот. Так не лучше ли планы поставок капусты любанских хозяйств передать пригородным совхозам, а там сконцентрировать производство молока и картофеля? Речь идет о создании специализированных объединений на селе. Но пока они заявят о себе, пройдет год, а то и больше. А нам хотелось бы внести коррективы в плановые задания хозяйств к весне. Мы высвободим для нужд молочного животноводства около семисот гектаров пахотных земель. Прикиньте, какой выигрыш сулит эта поправка. Думаю, что областные организации поймут выгоду углубленной специализации и поддержат наши предложения.

И Федоров не ошибся. Сельские производственные объединения весной были созданы. Теперь их в районе два. Доводы горкома партии приняты во внимание, в планы совхозов внесены поправки.

Такие объединения — явление новое. Я интересуюсь их становлением. И вдруг звонит Федоров:

— Приглашаю в совхоз «Детскосельский» на отчетно-выборное партийное собрание. Есть время — приезжайте. Разговор будет интересный.

Путь из Ленинграда до совхоза «Детскосельский» недолог. Двадцать минут на электричке, пять — на автобусе, и вот он — совхоз, ставший головным в недавно созданной фирме. Приехавшая вместе со мной девушка, выйдя на центральную улицу поселка, спросила, как пройти в совхоз. Когда ей ответили, что это и есть совхоз, она не поверила и повторила свой вопрос, обращаясь к другому встречному.

Да, не похож здешний поселок на деревню. Все тут на городской лад. Два года прошло с тех пор, как партком отчитывался перед совхозными коммунистами. Срок невелик, но за это время построены 115-квартирный дом, Дом культуры на шестьсот мест, новые животноводческие помещения. Почти все, что предусматривалось планом экономического и социального развития на девятую пятилетку, воплощено в жизнь. Заметно похорошели улицы. Кругом газоны, цветы. Березки, посаженные лет десять — пятнадцать назад, разрослись, образовали нарядную рощу.

Собрание было вечером. Коммунисты пришли прямо с полей, ферм, из мастерских. И докладчик — секретарь парткома Михаил Михайлович Ватрухин, — и выступающие в прениях коммунисты подытоживали сделанное за минувшие годы, соразмеряли достигнутое с рубежами, намеченными на десятую пятилетку.

Был август, шла уборка урожая, а совхоз по всем статьям уже выполнил пятилетку. Совхоз берет на круг по 30 центнеров и более зерна с гектара, по 50—55 — сена многолетних трав, свыше 300 — овощей. Производительность труда возросла на шестьдесят с лишним процентов.

Федоров внимательно слушал секретаря парткома. Улучив момент, подал реплику:

— Иногда слышишь: мол, чего «Детскосельскому» не жить, когда государство вложило в него миллион! Что скажет партком по этому поводу?

Ватрухин улыбнулся:

— В фойе висят диаграммы. Экономика показана зримо. Могу добавить: чистая прибыль за пятилетку составила около двадцати миллионов рублей. В хозяйство вложено восемь. Затраты давно окупились с лихвой. Наши миллионы работают.

Заставить работать каждый новый миллион капиталовложений с максимальной эффективностью непросто. Многое для этого нужно. Скажем, во многих совхозах все еще сетуют по поводу того, что молодежь уходит в город. Причины этого явления, безусловно, сложные. Но опыт совхоза «Детскосельский», накопленный после XXV съезда партии, убеждает, что этот процесс может стать не стихийным, а управляемым. По инициативе Федорова в планы социального и экономического развития совхоза и района в целом включены специальные разделы, нацеленные на закрепление молодежи на селе. Проблемы социальные там тесно увязаны с производственными.

Вдумайтесь: почему в некоторых совхозах и колхозах, щедро выделяющих средства на культурно-бытовые нужды, ребята и девчата, окончив школу, все же уходят искать счастья на стороне? Их сердца не завоевал ни новый клуб в деревне, ни городской дом со всеми удобствами. Не являются решающим моментом в выборе будущей профессии и высокие заработки. Бывает, что вчерашние школьники поступаются и этим козырем, лишь бы найти работу в городе.

«Детскосельский» находится под боком у Ленинграда. Возможности у молодежи в выборе профессии неограниченные: не расставаясь с отчим домом, можно найти дело в городе. В комсомольской организации сейчас насчитывается сто шестьдесят человек. В поле, на ферме, в мастерских — всюду поднимается молодая поросль. Взамен старого, ставшего тесным, в совхозе выстроили новый Дом культуры.

— Растут запросы молодежи, — замечает в таких случаях скуповатым директорам Федоров, — с этим нельзя не считаться.

Директор совхоза «Детскосельский» хоть и прижимист, но тут любит размах. Для него спорт — не забава, а добрый помощник делу. При встрече с комсоргом он, как истый болельщик, спрашивает:

— Ну как наши хоккеисты вчера в Ленинграде выступили?

Проигрывают — огорчается, одержат победу — напишет приказ, не пожалеет премии. Каких только нет спортивных секций в совхозе: и хоккейная, и волейбольная, и футбольная, и лыжная, и классической борьбы. Десятки призов и кубков завоевали в соревнованиях совхозные спортсмены.

Сделано для молодежи в «Детскосельском» много, ко похвальбы на собрании не было. Наоборот, бригадир Валентина Романовна Паршина нашла повод для критики.

— Если в производстве кое в чем мы преуспеваем, — сказала она, — то в работе с людьми у нас немало пробелов. Посмотрите: не выполнен только один пункт из плана экономического и социального развития совхоза. Какой? Строительство спортивного комплекса. Обманули мы надежды нашей молодежи. Если в одиночку не смогли поднять эту стройку, то, может, поднимем коллективно, всей фирмой, а?..

В зале оживились, Федоров, не сводя глаз с Паршиной, шепнул директору:

— Молодец! Широко мыслит Валентина Романовна. Прими ее выступление к сведению. Говорила не как бригадир, а как член горкома. Подумай и скажи, какая помощь требуется от нас…

Необычно было то собрание в «Детскосельском», — коммунисты подводили итоги выполнения первого пробного плана экономического и социального развития, намечали пути для продвижения вперед недавно рожденной фирмы. То и другое требует пристального внимания совхозной партийной организации и горкома. Тут есть о чем поспорить, поразмыслить.

Федоров тоже попросил слова. Обычно представители вышестоящих органов выступают в конце собрания, как бы подводя итог, дают оценку. Так водится. Федоров взял слово до завершения прений и попытался в положенные ему, как и всем, десять минут подвести итоги сделанному, рассказать, какие стоят задачи перед районом, объединением и совхозом.

— Поймите, — говорил он, — объединение — не просто название. Вспомним историю развития сельского хозяйства. Как выглядела деревня в годы коллективизации? Что ни деревня — то колхоз. Потом две объединились в одно хозяйство. Возможностей стало больше. После войны укрупненный колхоз объединил по пять — семь деревень. Опять ломка. Зато получили простор для техники. А теперь жизнь подвела к созданию фирм. Ну а как новое объединение использует предоставленные возможности, во многом зависит от головного совхоза. С него должны брать пример. Отсюда и новая роль коммунистов, парткома, новая мера требовательности к себе, к товарищам…

Его выступление дало новый импульс собранию, заставило коммунистов с позиций завтрашнего дня обсудить затронутую секретарем горкома проблему. Да, преимущества фирмы уже дали себя знать. Объединение выращивает свыше ста тысяч тонн овощей. В областных поставках почти каждая третья тонна их идет с полей нового объединения. И все же до последнего времени каждый совхоз выращивал до двенадцати овощных культур, мало сообразуясь с почвенными условиями. Особенно из-за такого планирования страдали «малотоннажные» овощи. Это привело к тому, что цветная капуста, укроп, редис, салат в некоторых совхозах стали убыточными.

Курс на углубленную специализацию принес свои плоды. В десятой пятилетке в целом по фирме ассортимент продукции расширился, а набор овощных культур в каждом совхозе сократился. В совхозе «Ленсоветовский», например, выращивают овощи двух наименований вместо девяти. В четыре раза сократился набор культур в совхозах «Федоровское» и «Шушары».

По домам расходились поздним вечером. Федоров не скрывал своего удовлетворения. Он радовался за совхоз, за здешних людей, упорно идущих к своей цели.

5. ЛЕТНИЙ ОТПУСК НИКОЛАЯ УКОЛОВА

Много, очень много дел у секретаря горкома. И все же он не в плену у стихии. Если нет Федорова на месте, то горкомовские товарищи всегда подскажут, в какой день и час его можно увидеть.

Сегодня день у Николая Федоровича посвободнее, и мы с ним неторопливо толкуем о делах района, о том, что его сейчас заботит больше всего. Накануне он колесил по району, домой вернулся близко к полуночи.

— Смотрел, — рассказывает он, — как готовятся а коллективах к очередному съезду. У людей очень хороший настрой. Обязательства районом взяты высокие, нет сомнения, что мы их выполним. С утра побывал на заводе, у торфяников, а вечером поехал на партийное собрание в «Агротехнику». Разговор был полезный. Многие доярки взяли обязательство надоить по пять тысяч килограммов молока от коровы. И это — в совхозе, который еще недавно считался отстающим. Впервые за много лет совхоз зимует, имея корма в достатке. Вот и повеселели люди… Кстати, по урожайности зерновых, картофеля «Агротехника» поравнялась с лучшими совхозами области.

К добрым переменам в «Агротехнике» Николай Федорович имеет прямое отношение. Это хозяйство сейчас возглавляет бывший заведующий сельхозотделом горкома партии Николай Уколов. Бывало, вернется из командировки, придет к Федорову и говорит:

— Ума не приложу, что делать с «Агротехникой». Не находит директор общего языка со специалистами. Действуют вразнобой, кто во что горазд…

Слушал Федоров грустные доклады заведующего сельхозотделом, а сам приглядывался к нему.

— Вот, говоришь, не знаешь, что делать с «Агротехникой», — сказал он однажды. — А я знаю. Тебе туда надо поехать директором. Как смотришь на такое предложение? Подумай, посоветуйся, не тороплю с ответом…

Николай Федорович не ошибся в человеке. Пришелся ко двору он в совхозе, обнаружил незаурядные организаторские способности.

Отставала в районе не только «Агротехника», и секретарь горкома понимал: для того чтобы району крепко встать на ноги, надо поднять до уровня передовых все совхозы любанского куста. Путь один — развивать у хозяйственников чувство локтя, делать общим достоянием богатый опыт пригородных совхозов. Пока что пригородные «киты» делились с глубинкой только кормами. Конечно, и это хорошо. Но сегодня нужны более широкие связи, нужно шефство передовых хозяйств над отстающими.

Рывок, сделанный «Агротехникой», — прямой результат такого шефства. Многое здесь переняли у коллектива совхоза имени Тельмана. Уколов не один день провел у своих шефов, вникал во все детали, сидел на планерках, стараясь постичь организацию управления производством, изучал набор машин для механизированного возделывания картофеля и овощей, заготовки кормов. А его коллега Н. И. Комендантов пожил в «Агротехнике», «изнутри» осмотрел хозяйство, дал дельные советы. Отношения этих хозяйств сейчас строятся на основе взаимопомощи.

Взаимное обогащение опытом становится привычным делом в хозяйствах района. «Детскосельский» в свое время оказал помощь совхозу «Тосненский», «Ленсоветовский» — «Мгинскому». В трудные минуты они выручают друг друга. Как-то летом, в пору жатвы, Федорову позвонила главный агроном совхоза «Тосненский» Г. И. Данькова. Агроном взывала о помощи. Летние дожди усложнили уборку. Переспелый ячмень клюнул колосом в землю. Убирать хлеб надо было разом, а в хозяйстве на ходу только два комбайна.

Галина Ивановна — тоже выдвиженец Федорова. До недавнего времени она работала бригадиром в совхозе «Ленсоветовский». Федоров разглядел в ней толкового специалиста и организатора. Для укрепления агрономической службы ее перевели в слабый совхоз. Она так и сказала сгоряча секретарю горкома: «Когда присылали сюда — обещали помочь, вот и помогайте…»

Федоров мог взять трубку, позвонить в управление сельского хозяйства, нажать, подтолкнуть, наконец, обратиться в передовые совхозы, чтобы «Тосненскому» помогли техникой. Но он тогда ответил агроному: «Хорошо, разберусь…»

Я знал, что кроется за этой фразой. В сигнале агронома его насторожило, что генеральный директор фирмы был в хозяйстве, видел все его затруднения, обещал принять меры, но ничего не сделал! Почему? Забыл? Или нечем помочь совхозу?

Последовал разговор с работниками объединения, с руководителями автохозяйства, с пригородными совхозами, где уборка ржи и ячменя была уже закончена.

Николай Донских, главный агроном совхоза «Ленсоветовский», позже рассказывал:

— Неудобно нам стало, хоть от Николая Федоровича услышали всего лишь упрек, что вот, мол, Данькова — ваша воспитанница, а ее оставляете в беде. На другой же день послали в «Тосненский» комбайн, трактор с волокушей. И хлеб, и солому — все убрали вовремя.

Директор совхоза «Мгинский» Леонид Максимович Литвинов как-то говорил мне, что каждый из его коллег считает, будто именно он на особом счету у Николая Федоровича. «Бывало, спорим друг с другом, отстаивая свою правоту. А потом выясняется, что мы все у него на этом особом счету. Интересно: как и когда этот счет рождается?»

Действительно, как? Что главное при подборе кадров? Интуиция, определенная система? Почему из одного специалиста вырастает хороший директор, а из другого не получается дельного хозяйственника?

Директорами не рождаются. Директорами становятся. Важно разглядеть в человеке организаторский талант, дать выучку, верное направление. Федоров не сиюминутно, как может показаться, решил — быть или не быть Уколову директором. Уколов не знал, что Федоров обсудил свой выбор со всеми директорами, давно приглядывался к нему, исподволь готовил своего помощника к новой роли. А потом настал день и час, когда он сделал ему неожиданное, с точки зрения Уколова, предложение. А неожиданного ничего не было. Просто, как подметил Литвинов, Уколов оказался на «особом счету».

И молодому партийному работнику повезло, что у него оказался такой вдумчивый руководитель. Николай Федорович не опекал по мелочам своего выдвиженца, а следил за каждым его шагом, поддерживал в трудные моменты. Не все ладилось поначалу у Уколова. Были у него и стычки со специалистами, людей не хватало. Дисциплина никудышная. На фермах — неорганизованность, грязь. Поля запущены. Кое-кто нового директора встретил в штыки. В горком партии посыпались анонимки: директор администрирует, разгоняет кадры. Федоров эти анонимки складывал под сукно, но часто бросал все дела и ехал взглянуть, как барахтается Уколов. Подбодрял советом, словом, улыбкой. Уколов обрел уверенность, увидел перспективу. Раскрылся у него талант хозяйственника. Но Николай Федорович не упускает его из своего поля зрения, от души радуется успехам совхоза.

Было что-то символичное в том, что первую награду — орден Трудового Красного Знамени — Уколов получал в Доме культуры совхоза имени Тельмана, на районном слете передовиков сельского хозяйства. Федоров искренне поздравил с наградой своего выдвиженца и, пожимая ему руку, сказал:

— Ну, ты теперь созрел для большого полета. Дерзай, выходи на высокую орбиту! Возможности у вас преогромнейшие. Любанские совхозы в новой пятилетке должны показать себя с самой лучшей стороны.

При очередной нашей встрече, рассказывая о тосненских новостях, Николай Федорович опять вспомнил об Уколове:

— Ушел в отпуск. Схлопотали путевку, чтоб смог подлечиться.

— В отпуск? Летом? А уборка? — удивился я, зная, что директора, как правило, отдыхают осенью, когда схлынет уборочная страда. Да и осенью они не знают, когда лучше идти в отпуск. В конце года идет планирование, уедешь в санаторий — без тебя такое напланируют… Про весну и лето говорить не приходится. Директору в эту пору об отпуске и заикнуться не дадут. Еще спросят: «Вы что, не понимаете, что такое уборка?»

Заметив мое удивление, Николай Федорович рассмеялся.

— А что такого? Отдыхать лучше всего летом. Так ему и сказал: «Поезжай, если уверен, что замена есть».

Ничего плохого не случилось в совхозе за время летнего отпуска молодого директора. Хозяйство, несмотря на трудности засушливого лета, на двадцать с лишним процентов увеличило производство кормов, получило высокие урожаи зерна, картофеля, кукурузы, справилось с заданием по продаже государству молока и мяса. Словом, директор выдержал экзамен. Федоров убедился, что у Уколова выросли надежные помощники. Это главное.

* * *

Многим Николай Федорович Федоров помог расправить крылья… Что ж, с ним и слабый станет сильнее. И в Луге, и в Тосно немало людей, в душе которых он оставил неизгладимый след.

Так какой же мерой измерить заслуги перед Родиной секретаря горкома?

Любовью к людям. Сколько знаю его, он всегда на стрежне жизни, среди людей. За такими вожаками идут. Таким верят, с такими побеждают.

Примечания

1

«Звезда», 1967, № 2.

2

Когда очерк был написан и готовился к печати, я с печалью узнал, что Виктор Павлович Бычков скончался после недолгой, но тяжелой болезни. (Прим. автора.)

Content

Ленинградцы

Анатолий Чепуров, первый секретарь правления Ленинградской писательской организации СЛОВО, РОЖДЕННОЕ ОКТЯБРЕМ

Юрий Помпеев НЕТ ВЫШЕ ЗВАНИЯ

Роальд Назаров ТОТ САМЫЙ МИРОНОВ

Евгений Кутузов МОЙ ДИРЕКТОР, ИЛИ ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

Семен Ласкин УЧИТЕЛЬ

Александр Итигин ПИСАРЕВЫ С ЗАВОДА ИЛЬИЧА

Валентин Тублин В СЕРЕДИНЕ ПУТИ

Илья Миксон КОРАБЛИ И КАПИТАНЫ

Алексей Ельянов ТАКОЙ ХАРАКТЕР

Борис Никольский ЛЕТЧИКИ

Валерий Воскобойников РУКОВОДИТЕЛЬ

Людмила Региня УРВАНЦЕВЫ

Андрей Островский БОРОТЬСЯ ЗА ЧЕЛОВЕКА

Анатолий Стерликов ЕГОРЫЧ

Алексей Самойлов ВЛАДЕЮЩИЙ ВРЕМЕНЕМ

Виталий Нестеренко ХОДЯТ СТЕРНЕЙ АИСТЫ…

Александр Холодилов СЕЛЬСКИЕ БУДНИ

Примечания