Сергей Филатов

Небо на троих

Стыдно быть бедным и занимать низкое

положение, когда в государстве царит закон;

равно стыдно быть богатым и знатным,

когда в государстве царит беззаконие

Конфуций

© С. В. Филатов, 2019

© А. С. Пак, графика, 2019

Сашенька

рассказ

…Знаешь, последнее время я чувствую себя лишним в этом мире людей. Порой до того лишним чувствую себя, что совершенно теряюсь: зачем, для чего я еще здесь?.. Что это: испытание или кара?..

Был у меня, не друг, так, знакомый один. Фамилия нелепая у него была – Семечкин. Хотя почему нелепая, если разобраться, – вполне обычная. Потом мы как-то с ним потерялись, как все в этом мире теряются; год его не видел, а то и больше…

Недавно встретил одну нашу общую знакомую:

– Знаешь, – говорит, – Витя утонул… В своей ванной… – Печально так сказала, точно жалела его, да и жалела верно…

Ну, повспоминали: рассказала она мне, как водится, подробности, – Я ж накануне с ним разговаривала, в пятницу… Так вот… лицо в лицо…Он какой-то потерянный весь был, странный… Помню, что-то по работе спросила; посмотрел сквозь меня, точно и не слушал: «Мне бы, – говорит, – твои заботы…» И все. А в понедельник на работу не вышел. Мы, конечно, послали к нему домой. Не открыл. Потом еще сходили, опять никого. Вызвали милицию, дверь вскрыли; а Витя там мертвый уже… И воды полная ванна.

А я почему-то другое вспомнил. Неухоженный он какой-то был, Семечкин. Подсмеивались все над ним. И умный вроде, а неухоженный. Обреченный какой-то.

Еще мимоходом вспомнил: нездешний он был, приезжий. Вроде скрывался даже от кого-то. Кому-то из «крутых» у себя на родине не то задолжал, не то дорогу перешел… Впрочем, в подробности он никого не посвящал, очень уж дело деликатное…

Приехал сюда, устроился на работу к хозяину, тот ему и квартиру снял, и аванс на обустройство выдал… Грамотный он был мужик, Семечкин, по части юриспруденции – ловко бумажки всякие составлял, и для дела полезный.

И все бы, наверно, у него наладилось, пил только он сильно… Тосковал, что ли?.. А может, лишним себя чувствовал?..

… знаешь, меня постоянно мучает вопрос, откуда оно, это чувство?.. Почему у людей возникает вдруг?.. Не у всех возникает, у некоторых. Точно отмечены они проклятьем…

Впрочем, лучше по порядку. Поздняя осень, скорее всего, – конец октября. Слякоть. Сплошное месиво из листьев и грязи. И не то чтобы дождь, а что-то такое моросящее, подавляющее, неуютное. Улица, прямая и длинная, ничем не отличающаяся от сотен других деревенских улиц. Пусто.

Только один человек идет по улице, по самой ее середине; пожилой человек с тростью, в шляпе. На вид бывший учитель или бухгалтер поселкового Совета. Теперь – точно пенсионер. Видимо, его мучает отдышка, потому двигается он медленно, слегка прихрамывая, часто останавливается.

Почему-то собаки не любят людей с тростью. Не любят и все тут… Но и они сегодня совсем не обращают внимания на одинокого прохожего; охота им в такую-то погоду!.. – лежат себе в подворотнях; взглядом проводят да тявкнут разок для приличия; и то не всякая позволит.

И тут-то – откуда взялась только? – ма-аленькая такая собачонка, шерсть вся грязная, скатанная клочьями; но злая, видать; выкатывается она на середину, прямо перед пенсионером, крутится вокруг него, тявкает, наскакивает. Он, сначала незлобно, пытается отмахнуться от нее, как от назойливой мухи, цыкает, потом отталкивает тростью, верно, и ему надоедает это бестолковое тявканье… Но собачонка не отстает.

И тогда-то, остальные, ленивые, лежащие в подворотнях шавки, до этого мирные почти, – срываются с належанных теплых мест и сворой облаивают человека. Он громко, неумело матерится на всю улицу, отмахивается; собаки визжат, отскакивают, но опять бросаются на него с утроенной энергией…

Ты спросишь, к чему я это?.. Я и сам не знаю. Просто вспомнилась картинка. Потому и решил записать.

… знаешь, у нас теперь снег. Настоящая зима, хотя, конец октября. За окном рябина: тонкий прутик, торчит сиротливо, и гроздья ягод такие красные!.. – ком к горлу подступает.

Темнеет теперь рано, и утром, когда на работу собираешься, тоже темно. Поэтому, или еще почему, на работу идти не очень хочется. Но надо. Кому надо, зачем… – дело второе. Надо и все. Знаешь, «есть такое слово…»

А может, и не с этого начать?.. Да и не о себе вовсе.

Кажиков решил повеситься. Глупо вроде решил, однако твердо. Подумал – где, и получилось так, что удобнее всего в баньке. Во-первых, тепло и спокойно – никто не помешает; во-вторых, крюк на потолке есть, за него бабка кажиковская веревку для белья привязывает; удобно, в смысле веревку привязывать… Хотя, и ему ведь тоже веревку… А в-третьих, – мыло под рукой…

…работала в конторе вместе с Кажиковым бухгалтерша Саша. Все ее Сашенькой называли. Вернее, она-то давно работала, это Кажиков позже устроился. Поначалу у них с Сашенькой отношения теплые сложились, товарищеские. Кажиков раз по пять на дню к Сашеньке в кабинет заходил. Просто, ради человеческого общения. И она к нему тоже. Спрашивала: по работе что, или просто так, – Валер, ты научишь меня на компьютере?..

– Научу. Ничего сложного там нет. Главное, не бояться… – И Кажиков увлеченно показывал Сашеньке, как работать в Word, в 1С-бухгалтерии, в других программах…

Она слушала его, пыталась что-то сделать сама; получалось у нее плохо, и она шутливо, не без кокетства, себя ругала:

– И надо же такой глупой уродиться!.. Вот уж воистину, курица не птица…

– Ничего, все получится, – уверенно успокаивал ее Кажиков, – просто практика нужна.

– Да уж, – не то соглашалась, не то не соглашалась Сашенька.

– Знаешь, Валер, все у нас тут как-то не так: все друг друга подсиживают… все друг на друга стучат начальству… Все как-то не так… – Сашеньнька почему-то откровенничала с ним…

…как-то ремонт в конторе затеяли. Как раз с кажиковской комнаты начали. Пока суть да дело, Кажиков и напросился к Сашеньке переселиться. С этого-то все и началось.

Все нормально вроде, только ремонт затянулся. Стал Кажиков замечать, что присутствие его в комнате Саше вроде как в тягость. То ли привыкла она одна быть, то ли стесняется его. Он даже курить чаще стал выходить, лишь бы не мешаться. Однако, что еще сделаешь…

А строители, как назло, и вовсе торопиться перестали. Однажды вызвал Кажикова главбух, Василий Степанович. По началу все по делам, а потом и говорит:

– Тут, Валерий, вот какое дело… Сашенька заявление написала, отпуск за свой счет просит.

Кажиков только плечами пожал: ну просит и просит, стало быть, есть на то причина.

– Видишь ли, – мнется Василий Степанович, – я ее к себе вызвал, «В чем причина?» – спрашиваю. Знаешь, что ответила?.. Не знаешь… Вот то-то и оно! Одежда говорит у тебя плесенью пахнет или сыростью какой… Сидеть, говорит, с тобой в одном кабинете невозможно…

Кажикова, как обухом по голове! Ладно бы другой кто, и то сказать, с другими сослуживцами он не очень-то ладил. Точнее, не ладил никак: «здравствуйте», «до свидания», по работе что… А тут Сашенька!..

Скоро Кажиков замечать стал, что сослуживцы смотрят на него как-то странно, переговариваются о чем-то, а когда он заходит в комнату, – замолкают. Один раз услышал даже, как Юрий Витальевич, снабженец, сказал кому-то: «Дом, наверно, сырой у него; потому и запах…»

Кажиков сделал вид, что не услышал, однако закомплексовал крепко. Дома все углы, всю одежду одеколоном обрызгал. Пузырька два вылил. Все выстирал, просушил… Но разговоры не прекращались.

Он только об этом и думал, ни о чем о другом не мог, анализировал все. Почти год он проработал до этого, никто ни про какие запахи не говорил. А тут стоило Сашеньке заявление написать… Ладно бы сначала ему сказала как-то… Нет – сразу заявление!.. Ославила на всю контору. И до директора слух дошел, и он стал в сторону Кажикова коситься…

Словом, жить стало невмоготу. Кажиков решил повеситься. Зашел в предбанник – там тепло, запах распаренной березы – бабка баню недавно протопила; присел на диван, закурил.

Задумался Кажиков, ничего понять не может: что он кому плохого сделал?.. кому помешал?.. почему все так против него?.. Печка тоскливо догорает, мерцает огоньками… Сидит Кажиков, курит. И ответов не находит.

Выход один – повеситься…

… знаешь, думаю, у каждого есть своя сашенька: некая отправная точка, с которой все несчастья начинаются.

Смотрю я в окно, а там снег, белый, пушистый. И рябина, красная – ком к горлу!..

Может быть, опережаю события, оттого и чувствую себя лишним, чужеродным в этом мире людей. И мир людей чувствует это, и выталкивает, выталкивает меня. Куда?.. В будущее, в прошлое? А может, в небытие?.. – куда ушел Семечкин…

Знаю, спросишь, а Кажиков?.. Я оставил его в бане и дальше про него не знаю, да и не хочу. В таких случаях человеку лучше одному остаться…

Недавно в контору к нам, в отдел кадров зашел человек. Работу просил временную:

– Понимаете, к сестре приехал… А она умерла… Мне бы денег немного… Заработать на дорогу… Помогите… Мне бы только немного заработать…

Та же неухоженность, та же обреченность. Нет, он ни у кого не просил, он просто хотел честно заработать…

Инспектор отдела кадров посмотрела на него так, словно просит он о невозможном. Да и чем она могла ему помочь, работы у нас в тот момент действительно не было. Она лишь посочувствовала ему и грустно отрицательно покачала головой. Когда он вышел, сказала мне:

– Жалко человека… – и немного погодя добавила, – Наверное, давно в бане не был. Запах…

Не помню, может, и ее звали Сашенька…

… знаешь, я что-то устал объяснять. Но снег, но рябина… Мне кажется, они меня понимают.

Провинциальные этюды на исходе сентября

рассказ

Художнику

Юрию Бралгину

Все как-то собираюсь к Егоровичу в мастерскую зайти. С самого мая собираюсь. По телефону общаемся часто, он меня всякий раз приглашает, а я обещаю непременно зайти, в ближайшее же время. Но время идет, а я собираюсь, собираюсь… и никак не могу собраться десять остановок на трамвае проехать. Все недосуг.

Зато часто представляю, как это будет. Был же я, много раз у него был, мастерская у него хорошая, большая, света много, и энергетика там светлая, положительная. От картин ли, от Егорыча ли этот свет исходит…

Вот семьдесят ему недавно стукнуло, а он все бодр, свеж, румян, краснощек. Вот он камни мне показывает: старик, девушка, шаман… и непременный пастушок его спящий… вот Егорыч в проеме окна стоит, из окна свет льется, а он посередине, как в портретной рамке, с нимбом, седовласый, увлеченный, что-то говорит. Береста, овчина, холсты – горы, Катунь, алтайцы… разговоры, и конечно, по «чуть-чуть», и опять разговоры… холсты, замыслы и этюды, этюды, этюды…

За окном не май месяц, сентябрь.

Дома холодно, даже спать ложишься в мягком шерстяном свитере, иначе утром из-под одеяла не вылезешь. С утра хмуро, морось. К обеду – золотая осень.

Провинция. Большая свинцовая лужа растеклась по дороге, у самой бордюры. Люди осторожно обходят ее, кто-то пытается перепрыгнуть, – ботинок в луже, брюки в грязных брызгах, крепкий отборный мат, ноги промокли, настроение окончательно испорчено…

Некоторые наивно полагают, что провинция – это территориальное. Вряд ли это так, все больше убеждаюсь, – провинция это возраст души. Все мы изначально стремимся вверх, к чему-то светлому, высокому, несбыточному, «столичному», лелеем надежды, пытаемся воплотить мечты, чего-то добиваемся… Чего-то, чаще, нет.

Тогда-то подстерегает, окутывает нас быт: теплый уютный угол; миска наваристого борща; соление, варение на зиму – огурчики, помидорчики, грибочки… чуть позже, капуста, хрустящая слегка с морозца, крепкая, свежезасоленая… Опять же, непыльная, по возможности, денежная (сказал, и сам в душе рассмеялся… или прослезился) – работа; в меру не очень обеспеченная старость (понятно, забота государства о гражданах, то есть о нас с вами) и так далее, и тому подобное…

Плохого в этом ничего нет. Хорошего тоже. Просто констатируешь факт – стремиться больше некуда, выше головы не прыгнешь – штаны мешают.

Хотя прыгают. И получается. Но это из разряда «везунчиков», из тех, кто в струю попал и крепко за нее держится, и выносит его течением до самых до столичных высот, и окунается он в эти самые «высоты», купается в славе, живет «на слуху», вкушает «радости бытия» и прочее, прочее, прочее…

Но это со стороны. А на поверку – так же сиротливо, пусто, провинциально в душе. И чтобы понять это, достаточно «вынырнуть» на минутку из этого круговорота жизни, остаться наедине с собой, взглянуть на себя со стороны, и понимаешь – «слова и слава бренны», ты был собой – «таким ты и остался».

Всё. Жизнь кончена, начинается инерционное времяпровождение.

Живешь и дней своих не знаешь. Да и не хочешь знать, неинтересно. Годом больше, годом меньше – какая разница, всё равно все там будем. Так все устроено, и не нам все это менять.

Не нам?.. А кому?.. Кому, если не нам?

«Авторы, которых вы сейчас услышали, все работают на каких-нибудь предприятиях, а в свободное от работы время… – услышал я на одном из выступлений местного литературного объединения, – пишут стихи и прозу». «В свободное от работы время» – в контексте звучит как оправдание, этакий кружок школьной художественной самодеятельности, после уроков. А собственно, так оно и было в тот раз, качество читаемого оказалось весьма и весьма «самодеятельным»…

Ну вот, написал, перечитал – что-то с одной стороны все мягко и уютно получается, «пушисто» что ли, с другой – мрачно. Да…

А что за окном?.. А за окном дворник листья подметает. С автобусной остановки. Возраста он непонятного, вида бомжеватого… но в оранжевой униформе и с «модной» искусственной метлой. Настоящий дворник. Одели, метлу в руки дали… – этакое светлое пятно на сером фоне провинциальной улицы.

Не знаю почему, но все дворники у нас оранжевые. Может быть, чтобы их издалека видно было, ну чтоб машины не наехали, а, может, и просто им, дворникам так положено по должности своей дворницкой. Опять же, повторюсь, и мир провинциальный более разноцветным становиться. Мелочь, а на душе теплее.

Тем временем смел дворник все листья с остановки в кучку, собрал в мешок, присел, покурил неспешно и пошел себе через дорогу. Ну, думаю, наверное, сейчас другую сторону дороги подметать станет. Ан – нет, там, через дорогу в парковочном кармане Волга тридцать первая стоит. Подошел к Волге, деловито мешок и метлу в багажник положил, сам – за руль и дальше к следующей остановке… Я даже опешил немного, нормально, думаю!.. Вспомнил, как я его бомжеватый вид разглядывал внимательно, подумалось еще тогда – наверное, не от хорошей жизни люди в дворники идут. Забавно так стало, над самим собой забавно…

А он уехал. А листья на остановку падают и падают, опять засыпали все. Осень.

А я другое вспомнил. Друг рассказал. Как-то встретил он своего одноклассника, бомж – не бомж, но живет в каком-то полуподвале, не работает почти, перебивается случайными заработками, но на жизнь хватает – самое необходимое есть, книжки умные читает… Спросил он тогда этого одноклассника своего, как тот до такой жизни дошел. Ответ поразил и друга, и меня, когда он рассказывал: «Это вы дошли. А я к этому пришел». Действительно, все нужное у человека есть, зачем больше-то?

Вообще-то, с дворником этим я, конечно, переборщил, отвлекся, – полезно, знаете ли, иногда взглянуть – что там за окном твориться, что за страна такая, какое время нынче на дворе…

А время интересное, непростое. Как я сказал, осень, сентябрь, провинция, погода переменчивая… Да и жизнь тоже.

Когда-то город этот числился одним из главных центров, где создавался «ракетный оборонный щит страны». Было в шестидесятые-семидесятые да и в начале восьмидесятых прошлого теперь уже века такое поветрие – крепили и создавали, создавали и строили, строили и жили, жили и вооружались… словом, крепили.

Я сам в эту «мясорубку» попал. Тогда ведь как, все силы на оборонку были брошены. Был приказ – создать. И лучшие мозги, лучшие руки и прочие части тела – все лучшее со всей нашей страны необъятной стало стекаться в наш маленький провинциальный городок. Мощнейшие заводы возвели. В кратчайшие сроки. Огромнейший НИИ создали. И все это в полную силу заработало. Для укрепления оборонной мощи.

В то время и у нас некоторые элементы «столичности» проявились. Какой-никакой, а центр. Неважно чего. Пусть п/я, пусть для иностранцев закрыто… зато ракеты делаем, да такие, что через всю страну летают и попадают в квадрат размером метр на метр. А это согласитесь – ого-го!.. До сих пор гордость раздирает!

Да и культура была, и спорт – помню тогда наша футбольная команда в классе «Б» выступала, и хорошо ведь играли!.. Постоянно чуть-чуть до класса «А» не хватало… Правда, это «чуть-чуть» вполне объяснимо: лучшие игроки нашей команды, едва оперившись, едва успев стать лучшими в своей команде, разъезжались по столицам или на юга, где потеплее и послаще. Но детская и юношеская команды гремели на всю страну, а порой и за ее пределами.

Опять же жили мы, радовались, созидали. На демонстрации ходили, «ура» кричали в трибуну, стремились к чему-то…

Потом, в девяностые, когда, как вдруг оказалось, все это хозяйство стало ненужным никому, – попробовали было всю эту махину на «мирные» рельсы перевести. Вместо ракет утюги да шубы делать пробовали, пиво вот еще, «чешское», точнее по чешским технологиям… Слово тогда еще модное появилось – «конверсия». Но то ли бронепоезд наш не приспособленным оказался для запасной мирной колеи, то ли еще что… – некогда разбираться было, выживать пришлось в «новых» внезапно навалившихся условиях.

Многие оборонщики в эти годы оказались в самом прямом смысле за воротами. Больно и обидно было видеть бывшего инженера или ученого, торгующего дешевыми счетными машинками, китайскими тряпками или сигаретами… Где-нибудь на базаре или в чуланчике-офисе два на два. А что делать?

Конечно, были и такие, кто успел ухватиться за край чубайсовского ваучера. И даже выгоду из этого извлечь. Но где они нынче? Все больше по москвам да по канарам…

А в основном-то, народ весь у разбитого корыта остался… И совсем не по Пушкину, ибо не было в нас тогда духа жадности и стяжательства аки в старухе той, – не хотели мы быть «владычецею морскою», просто жили и дело свое делали.

Помню и горбачевско-ельцинскую свободу, когда дали ее, а зачем дали – не объяснили. Нате вам – пользуйтесь!..

И сухой закон помню, и мужиков – далеко не нищих! – «бычки» на улице собирающих в период искусственно созданного «табачного» дефицита (а куда денешься – курить-то хочется!), и старую свою учительницу у мусорного бачка… – это вообще без боли в сердце вспомнить не возможно. Да мало ли еще чего вспомнится вдруг, даже писать про это не хочется…

Москва, пишет законы, директивы, указы, распоряжения… а провинция пишет письма. Это единственная ее привилегия, в этом-то ей никто не отказывает. Да и отказать не может.

Москва она что? Она и писать-то разучилась. От какого москвича прочитаешь: «Милостивый государь» или «уважаемый всемерно, Иван Иванович»… «пишет Вам в огромной надежде пребывающий»?.. И как эхо – пребывающий… пребывающий… А в ответ из Москвы в повелительном наклонении – выполнить, сделать… отказать. На то она и Москва, на то и столица.

Один мой знакомый вернулся из Москвы и через некоторое время записал в своем дневнике: «Вернулся из столицы. Нагляделся там всего до слез. Две недели пил с огромным усердием, пока, проснувшись однажды утром, не обнаружил, что дома все селедкой и табачищем пропахло, на кухонном столе «жопка» от огурца, гора сухих хлебных крошек да два вяленных таракана…»

Натюрморт! А вы говорите, Москва, Москва… где вы там «жопку» от огурца найдете?

И все-таки, не мы в провинции, а провинция в нас. Как бы мы ее не прятали, не маскировали, под какие бы одежды не засовывали – она все равно даст знать. В самый неожиданный момент выпрыгнет наружу, точно чертик из табакерки, а если по-нашему, по провинциальному, – то из бутылки. И не чертик, а вполне взрослый, сложившийся черт.

С нормальными рогами.

Это у них там в столицах после бани в Питер улетают. У нас все по-другому. Пришел мужик с бани домой. Ну попарился с друзьями, бывает… А жена дома не одна. Ежели по-ихнему, по столичному – с бой-френдом. Так отомстить ему решила за все его возлияния.

– Че пришел, – говорит, – иди дальше пей.

Мужик дверью хлопнул. Пошел и добавил. Стоит на перекрестке. Ватага парней валит. Обкуренные.

– Чего, батя, стоим?

– Какой я тебе батя!..

– А кто – Дед Мороз? Давай тогда подарки дари!

Мужика переклинило, черт наружу выскочил – получку отдал, мобильник подарил, куртку новую… Наутро проснулся в вытрезвителе. Ни денег, ни куртки, ни мобилы. Ни жены. А так был бы москвич, съездил бы куда-нибудь в Питер, протрезвел, нашел бы себе бабу новую… Не судьба.

Город Бийск стоит на яме… Каждый раз возвращаясь из столиц местного, российского ли значения, – смотрю на свой город с горы. Красив. Особенно старый центр. Купцами построенный. Церковь Успенская куполами сияет, шпили купеческие… И один нелепый новодел торчит будто кайзеровская каска, весь вид портит.

Сам город далеко вдоль реки протянулся, а за рекой далёко – горы видны. К плохой погоде. Примета верная. Назавтра точно дождь или ненастье будет. Проверено.

А вообще-то Бийск – это ворота в горный Алтай. Так здесь принято говорить… и думать. Именно здесь начинается знаменитый Чуйский тракт – дорога в Поднебесную… Начинается от полуторки, стоящей на постаменте, а дальше – километров пять лесом, где вдоль дороги «девчонки в сторонке стоят», скучают. Иногда останавливается рядом с ними какая-нибудь дорогая иномарка, типа Мерседес с кемеровскими или новосибирскими номерами, иногда, реже, с местными, и садится в нее девчонка и уезжает в неизвестном направлении… так и хочется сказать «навстречу своему счастью», но нет на Мерседесах тех алых парусов…

Иногда засвербит от всех этих противоречий внутри, и думаешь, уехать подальше отсюда, далеко-далеко, и никогда не возвращаться. Но посмотришь опять на город с горы, и чувствуешь внутренне, нет, не зря он здесь построен. Как сказал один наш историк «по приказу Петра I мозолистыми руками кузнецких казаков». Место больно удачное – на самом слиянии двух рек Бии и Катуни. И предназначение его было – защищать от набегов степников-джунгар границы земли русской и местные алтайские племена. И защищал, и сжигали его, и снова отстраивали… Где они теперь те джунгары и алтайцы?

Как-то ездил в Горно-Алтайск. Пришлось границу автономии пересекать. Там на КПП стоит постовой алтайской наружности, квадратный – полтора на полтора, тормознул и улыбается:

– Дурь есть?

– Не, только стволы…

– Проезжай, – смеется.

Знает, нечего с меня взять, чай не грузовик – жигуленок. Вот с фуры, с той да, с той и поживиться можно…

Так и делают. Заработки у них в автономии нищенские, – не советские времена, когда в основном дотациями кормились, а выживать как-то все равно надо. Марал, белка много бить не дают, под другое руки не заточены, вот и изловчаются – кто во что горазд…

Еще они, как дети, блестяшки всякие любят. Понавесят значков разных, что медалей, и ходят довольнёшеньки – блистают. Точнее блестят.

Впрочем, и наши от них не отстают. Но здесь все посерьезнее, покруче. На этой наградомании у нас даже особая порода людей возникла – «пиджак для наград». Создал кто-то что-нибудь стоящее, они тут как тут. Давай, мол, мы тебе протолкнуть поможем, у нас свои люди там… и там… И помогают, и проталкивают… А потом создавшего потихоньку в бочек да в сторонку, на обочину, а себе – орденок на лацкан. А как, мол, вы хотели, не я бы, так и сидел бы на печи ваш создатель.

Их правда, – человеку увлеченному, некогда чиновникам чего-то доказывать, он сделал, пришел в кабинет, показал, как работает. Отказали. Ну и пошли вы!.. Немного в запой, и дальше работать, что-то новое создавать. Пиджаки этим и пользуются.

До того доходит, что на всякое торжество у них свой орден имеется. Пошел к казакам – казачий крест нацепил, в администрацию – российский, еще куда – коллекция большая, заслуг перед обществом не счесть – тоже чего-нибудь подберем… Посмотришь так, вроде бы человек как человек, а приглядишься идет пиджак наградами увешенный, а внутри пусто – человека и не видно.

Хотя, если вдуматься, от всего своя польза есть, вот вешалка, или гвоздь в стену вбитый, – мелочь, а куда без них?..

«Искать во всем корыстной пользы? Увольте…» – кажется, я написал когда-то. Действительно, к чему?.. зачем?.. Однако жить надо, вот и бегаешь, вот и крутишься – вот и ищешь… А потом только задумываешься, чего ищешь-то?..

И понимаешь, все намного проще. Вот скверик. Вот небо. Вот листья падают, плавно, бесшумно. Точно скользят по воздуху. Неподвижному, торжественному, удивительно прозрачному до чего-то сокровенного, изначального, до какого-то истинного понимания себя в миру. Чего надо еще, бери краски, этюдник, лист ватмана и рисуй!

Глаза закрываю, и вижу тот же сквер. Все то же. Художник с этюдником немного поодаль, увлеченный этим сентябрем, его красками, его невообразимыми небесными глубинами. Глаза открыл, – нет художника. Это просто я сам себе его нафантазировал. Будь я педантом, сказал бы сам себе: «Нетипично это для нашей провинциальной действительности». Но промолчу.

А вот, напротив, на скамейке, реально – мужчина и девочка лет пяти. Разговаривают. Мужчине – чуть за пятьдесят, судя по всему, молодой дедушка.

– Деда, когда я совсем вырасту, я за тебя замуж выйду?..

– Да нет. Я уже тогда старый буду. А ты выйдешь за молодого принца…

– Знаю, знаю! За папу! И поедем мы с ним далеко-далеко на красивом Мерседесе!

– Папа тоже тогда старым будет…

– Неправда! Папа старым не будет! – девочка расстраивается, сердится на деда, грозит ему кулачком, потом обиженно отворачивается.

А он задумывается. Что ей ответить? Конечно же, она должна быть права, она не может быть не права. Будет у нее свой принц. Он многое готов бы отдать, чтобы все так и было…

Но действительность прозаичнее, все течет, как задумано. И он, к сожалению, ничего изменить не может. Да и надо ли?..

Футбол после сорока пяти

рассказ

Футбольный сезон в нашем детстве начинался в конце марта, реже в начале апреля и то, когда март случался еще зимним холодным месяцем…

Лишь только солнце начинало греть по-весеннему, и оттаивал большой песчаный пустырь у трамвайного депо, – как мы, дружная команда-ватага квартала № 14, переодевшись в кеды, футболки, трико, ежедневно, весело и шумно гоняли черно-белый ромбиковый мяч с «после школы» до позднего вечера. И не беда, – что вокруг в тени деревьев еще чернели грязные, не совсем растаявшие сугробы, что в низинке за нашим футбольным полем скапливалась большая глубокая лужа, которая по ночам покрывалась тоненькой корочкой льда, впрочем, лед к «после школы» уже оттаивал, и, порой, мяч наш улетал в эту лужу, и доставать его с середины этой лужи приходилось большой длинной жердью, позаимствованной здесь же из забора соседней санзоны…

Первый футбол, после долгой зимы… Стоит ли объяснять, что это такое, тем несчастным хорошистам и отличникам, тем маменькиным сынкам, кто в своей жизни ни разу даже ногой по мячу не ударил. Тем, кто ходил со скрипкой и нотной папкой в музыкальные школы, потом зубрил дома, у скучного черного рояля, бесконечные этюды и пьески Черни, Моцарта, Баха… Они даже никогда не читали книги «Три удара Пеле», да и вряд ли знали, – кто он, этот великий неповторимый бразилец, непревзойденный мастер, укротитель мяча, умеющий в футболе все!.. Или абсолютно все, как нам тогда казалось.

Почти каждый из нашей шумной разношерстной команды видел тогда себя почти Пеле, Ревелино, Горинчей… И это был действительно футбол, азартный, самозабвенный, порой очень красивый! Сейчас так не играют…

Сейчас играют за деньги. То там, то здесь в газетах, с телеэкрана слышишь «купили футболиста за 5 миллионов евро», «футболист заключил выгодный контракт в 2 миллиона долларов»… Искусство продаваться, теперь в почете. Иначе не проживешь.

Но тогда о деньгах мы не думали. Мы просто гоняли мяч. Для одного из нашей ватаги – Сереги Пыжкова потом это стало профессией, он тоже стал продаваться за деньги, сначала из нашего «Прогресса» в соседний кемеровский «Кузбасс», потом куда-то в дубль первой лиги, но, как я слышал, у него там не сложилось, и в последнее время он где-то, в такой же провинции, как и наш городишко, тренирует детскую команду, опять же по слухам личная жизнь у него не сложилась, впрочем, слухи есть слухи…

Какие голы он забивал в самодельные, сколоченные из обыкновенных строганных брусков ворота! Какие голы!.. «Сухим листом» подкручивали мяч с углового, бил в падении головой или – ногой через себя…

Падать тогда было почему-то совсем не больно. Помню, как однажды, кто-то в борьбе за мяч оттолкнул меня, и я сильно ударился плечом об штангу. После этого еще часа два я бегал вместе со всеми, отдавал голевые пасы, даже забил гол – красивый – и, только придя домой, заметил, что плечо у меня сильно распухло и болит. После этого – травмпункт в соседней поликлинике, жестокий приговор врача – «разрыв соплечья», гипс и – целых две недели без футбола!..

Но, пожалуй, самыми жестокими и бескомпромиссными были межквартальные схватки, когда мы вызывали на матч одну из ватаг соседних пятнадцатого или двадцатого кварталов. Здесь бились действительно «не на жизнь» – до последнего гола. Проиграть в такой схватке считалось величайшим позором, и если такое случалось, то проигравшие, целую неделю тренировались с утроенной энергией, чтобы в следующее воскресенье непременно вызвать обидчиков на матч-реванш, и непременно выиграть его с крупным счетом! Иначе и быть не могло!

Хотя по-всякому бывало…

По-всякому бывало и в жизни. Это теперь, когда сорок пять, понимаешь, что жизнь прошла, и прошла зря или почти зря. Именно большинство из нашего поколения «создавало оборонную мощь страны», мы заканчивали ПТУ, техникумы, единственный в нашем городе политех и шли работать в «оборонку». Работали, делали ракеты, снаряды и прочие атрибуты мифа о могуществе родины.

Потом «оборонка» развалилась. Многие остались ни с чем и безо всяких перспектив на будущее. Целое поколение безработных… Хотя и сегодня во всех газетах видишь объявления – «требуются… требуются… требуются…» И, как приговор – «до 35 лет».

Нынче весна отчего-то очень погожая, очень футбольная. Такой исключительный конец марта!.. Оттаяло все, тепло уже от земли чувствуется. Особенно к полудню. Эх, самое время в футбол играть!..

Я теперь часто хожу на работу и с работы мимо трамвайного депо. Того самого. Поле наше футбольное уже пообрезали, построив с краю частную шиномонтажку. Ворота наши еще стоят, но какие-то сильно заброшенные, давно мяча «не знавшие». Подъезд к шиномонтажке и площадку забетонировали, скорехонько, как все сегодня, поставили современный, обшитый сайдингом бетонный модуль, и качают, себе, там колеса… Клиентов, правда, у тамошних шиномонтажников пока маловато, но видимо со временем место приработается, «прирастет», да автомобилисты попривыкнут и станут обслуживаться здесь. Особенно, автомобилисты с соседних гаражей.

Гаражей в этом районе полно. Вот и неподалеку от площадки расположен большой гаражный кооператив. Там находится и мой гараж. Там был и гараж Марка.

Марк, он же Марек, – наш правый край нападения. Из той «команды молодости нашей…» Какие мячи он подавал справа со штрафных и угловых! Оставалось только подставить голову или ногу. И мяч в сетке. Впрочем, вру, сетки у нас отродясь не бывало. Но это и не важно было, – главное гол забить.

Так случилось, что Марек умер первым. Мы редко встречались с ним, хотя и жили на одном квартале, машины в одном гаражном кооперативе ставили. Но как-то не пересекались.

Он, кажется, болел. Печень. Ходил весь желтый, худой. Впрочем, и пил он не по-детски.

Знаю, что после ПТУ работал слесарем где-то на одном из наших оборонных заводов. Позже, когда «оборонка» в городе окончательно «развалилась», Марек пытался самостоятельно заниматься частным строительством, попросту калымил, частенько бывал при деньгах, быстро пропивал их, снова садился на мель, и так дальше по замкнутому кругу.

Такая нестабильность, была причиной и его неустроенности в личной жизни, с женой он разошелся давно, жил с совершенно разными, совершенно случайными женщинами, достаточно часто, примерно раз в неделю, менял их, пить от этого не переставал и все болел… Печень.

«Ловила» наш Леха Борщев был вторым «в очереди». Он вообще на рыбалке умер. Сиделый он был, Леха. Сел лет в 19, по глупости, за драку. Потом еще за драку. Потом вышел, работать устроился грузчиком, женился было. Да жена гулялая попалась. Говорят, прямо при Лехе с мужиками спала. Разошелся, но работу не бросал. Все говорил при встрече: «Хватит, насиделся. Пора и жить начинать…» Начал.

Я, правда, на той рыбалке не был, но мужики рассказывали. Пока ехали, он все на здоровье жаловался. И не то, чтобы с глубокого похмелья, но немного, как говорится, в нем было… Как на место добрались, решили перекусить немного. Пока мужики консервы вскрывали, Леха полтарашку пива открыл. Ну и приложился к ней с желанием. Почти половину выдул. Поставил полторашку и упал навзничь. Мужики сначала подумали придуривается, скатерть расстилать начали, потом хватились, а Леха уже готов. Кинулись в ближайшую деревню, медика привезли милиционера… Потом Леху в багажник кое-как уложили, здоровый он был Леха, не менее сотни кило. И 150 километров так в багажнике его и везли. До дома.

После Лехи были Петька Пискунов – правый полусредний, Жора – опорный защитник, Васька Оденин и Алик – те что по краям играли, Семен…

А не так давно «случился» Юрка – центральный нападающий. Юрка вообще был любимчиком команды, и ему многое прощалось. Он мог позволить себе не оттягиваться назад, задерживаться где-то в центре поля, иногда передерживал мяч, жадничал – не пасовал… Все мы конечно мастера были тогда, но Юрка – это был Юрка.

Никто так, как он не чувствовал голевую ситуацию, нога его всегда оказывалась именно «в то время и в том месте», голы он забивал самые нужные и необходимые, еще случалось зачастую просто так, между делом, как бы нехотя, скучая… а иногда и стремительно логично завершал комбинацию, в которой участвовали мы все. Но слава-то доставалась ему, Юрке!

Он относился к этой славе снисходительно, несколько свысока, однако, мы все понимали, что Юрке все равно приятно где-то в глубине души, и славой этой он «за просто так» ни с кем делиться не согласен.

Странно, но тогда ему никто и не завидовал. Зависть могла появиться позже, но и позже завидовать было нечему… Обычная схема для нашего двора, для нашего поколения, для нашего небольшого города: работа на «оборонку», безработица, случайные заработки, водка…

Впрочем, водка и стала для Юрки той отдушиной, которая как-то скрашивала ему жизнь. На нашей улице Разина в годы пресловутой горбачевской «перестройки» поставили вагончик, обыкновенный такой железнодорожный. Кто-то из «сиделых» поставил с двадцатого квартала, не знаю, возможно, и он с нами в футбол когда-то бегал. А внутри вагончика – пивбар. А в пивбаре, кроме пива, бадяжная водка, ну, просто спирт разведенный, не по-менделеевски, а так, на глаз… Да и спирт-то не лучшего качества.

Но Юрка как-то прирос к этому вагончику. Сторожил его по ночам, вместе с барменшами – благо все они почти молодые были, и на фигуру ничего – за какую-то весьма символическую плату сторожил, к тому же имел там же в вагончике неограниченный кредит «в граммах», со всеми завсегдатаями был «на ты»…

А публика в вагончике случалась самая разная: от гитариста-неудачника до «нового русского – типа, пальцы веером все нештяк, пацаны…», от спивающегося интеллигента до бомжа «в законе». Было там, в вагончике, весело, и жизнь там куда-то текла, в отличие от окружающей жизни.

Там же беззаботно, глупо и весело текла Юркина «вагонная» жизнь. Или ее подобие… Все это раззадоривало Юрку и придавало какой-то смысл его бессмысленному существованию. Жена у него работала в банке оператором, поэтому особых финансовых затруднений Юрка не испытывал. Дочь растил опять же, когда трезвым быть случалось…

Но вот, как-то шел домой с «работы», заночевал с молодой барменшей Лилей, часа этак в четыре утра шел, – ну и встретился с наркоманами. Прилетело ему по голове, да хорошо этак, видать, прилетело, в реанимацию попал.

А встретил я тут недавно бывшего одноклассника. Он меня спрашивает:

– Про Сомова знаешь? Про Юру?

– Конечно знаю, в реанимации лежит…

– Да-а… лежит… позавчера схоронили!

– Как?

– Вот так…

Последним, пока последним, стал Вовка Остряков. Один из двух Остряковых. Не братьев, – однофамильцев. Впрочем, оба они играли в полузащите, правда, на разных флангах.

Если о Вовке, то он был тот еще «финтила», маленький, юркий, как Александр Заваров. Кто такой Заваров не футболистам объяснять не буду, был такой футболист в годы нашей юности, играл в СКА Ростов-на-Дону, в киевском «Динамо», в итальянском «Ювентусе», ну и так далее…

Порой мы просто поражались Вовкиной способности – двумя-тремя финтами проскочить через частокол тел, ног и прочего, а уж убежать от соперников ему труда не составляло. Бегал Вовка быстро… но от себя не убежал. Все один к одному, как у всех: безработица, водка, а потом еще и «дурь». На «ханку» подсел.

Жил Володя с матерью и с сестрой. Намучались они конечно с ним. Однажды я сам слышал, Вовкина мать с ненавистью говорила ему: «Когда ж ты сдохнешь-то?!» Володя что-то мычал в ответ добродушно, вроде – «скоро, скоро, мать…», пускал слюну и смотрел глубоко выпученными глазами.

Впрочем, иногда, когда Володя бывал трезв, он ненавидел себя, ненавидел жизнь свою такую, и спрашивал меня на полном серьезе: «Как думаешь, выкарабкаюсь я из этого дерьма? Знаешь как надоело, на работу никуда не берут, всем теперь до 35 нужно… А мне уж под полтинник почти… Куда я им?! А дома матери в глаза смотреть стыдно… И страшно».

Нашли Вовку дома в ванной. Со вскрытыми венами. Полная ванна окровавленной воды. И Вовка.

Хоронили тоже наскоро. Лето было, боялись, долго не пролежит – портиться начнет. Или еще почему-то. Мать Вовкина была какая-то потерянная, но не плакала. Когда смотрел на нее, – меня не покидало ощущение, что с плеч у нее огромный груз свалился. И грешным делом, думалось: «А может и прав он, Вовка…»

Второй Остряков, Серега, тот просто спился. Получил инвалидность, на вид молодой, здоровый, но что-то с ногами у него стряслось – отниматься стали. Пенсию ему назначили небольшую, но стабильную, что, согласитесь, по нашим временам немаловажно. И он ее честно, всю до копеечки пропивал. Жена постоянно «пилила» Серегу, но не уходила. Жила с ним. Любила.

В конце концов, с квартала Серега уехал, квартиру свою на «красной линии» продал какому-то барыге под магазин. Точнее обменял на меньшую. Вырученную разницу успешно пропил и в последнее время, по моим сведениям, сторожит где-то на автостоянке – сутки через трое. Так же пьет, на квартале появляется редко и все жалуется на ноги: «Понимаешь, совсем ног не чувствую, – обычно плачется он после каждой рюмки, – Да-а… А ведь играли когда-то мы… Как играли!.. Помнишь?»

Помню, Серега, конечно же, все помню! Хоть и времени немало прошло… А последние годы особенно выкашивают почему-то по-черному наше поколение, поколение, которое государство наше «оборонно-уже-немощное» давно похоронило. И немного уже нас осталось. Хотя остались еще!

И где оно, Серега, то время?

Где тот футбол?..

Философия теплотрасс

рассказ

Холодными осенними вечерами, наваливается на меня какая-то тоска, особая, глубокая и беспричинная. Не могу сказать, почему она наваливается, вроде ничего в мире не изменилось, но холодно и неуютно на душе, зябко как-то, и одиноко. Кажешься себе таким маленьким и чужим в этом мире, словно попал сюда по чьей-то нелепой ошибке: ни здесь и ни сейчас ты должен находиться… Но находишься здесь и сейчас.

А дождь сбивает уже редкие листья с тополей, мочит сиротливые кучки листвы на земле, назойливо настукивает в окно, вот он уже вперемешку со снегом, вот… впрочем, зима еще не наступила. В такие вечера я часто думаю о нем: как там ему в своем подвале, на трубах парового отопления?..

Меня всегда интересовали параллельные миры. Нет, ни в том галактическом смысле, как это нынче модно, а те, которые живут рядом с нами и внутри нас. Только мы их почему-то не замечаем, или не хотим замечать, до поры. Так удобнее.

Он – это он. В соседнем подъезде, точнее в подвале, живет человек. Человек, как человек. Живет и живет. Для удобства так и буду называть его в своем повествовании – Человек.

Часто, с какой-то непонятной настойчивостью, я бездумно эксплуатировал этот образ, но никак не мог до конца ответить на все вопросы: кто он? откуда взялся? зачем живет? о чем думает?..

Собственно, он мне не мешал, я ему тоже, – ну поздороваемся, ну поговорим иногда, так, ни о чем, ну закурить спросит – так ведь не жалко… Порой, при встречах с ним, что-то проскакивало внутри, цепляло даже… Но тут же забывалось за другими делами и заботами.

Как-то по осени, когда заморозки уже начались, а отопление еще не дали, – наши доблестные работники жилтреста начали проверять систему отопления. Дома холодина, закутался во все теплое – в шерстяных носках, в свитере, сижу книжку читаю, вспоминаю всеми «добрыми» словами наших слесарей и их начальство.

Вдруг – кап… кап… Вот… «радость»! С потолка побежало.

Бегом к соседу, что этажом выше. Звоню. Нет его. Я в аварийку, по телефону. «Ждите. Приедем». Тазик подставил. Куда там, аж струями течет. Что делать, побежал в подвал…

Человек спокойно спал на трубах. Вернее, на трубах лежала старая подушка от дивана, а на ней – он. Я огляделся, насколько время позволило. Стул. Стол. Небольшой кухонный шкаф. В одном отделении чай, хлеб, несколько помидоров, соль. В другом – книги…

Вот и элеватор. Какую задвижку перекрывать?.. Черт его знает!..

Пока я соображал, Человек проснулся. Видно и он был сильно удивлен моему визиту, особенно спросонья: действительно, я бы посмотрел на себя со стороны в тот момент – глаза выпученные, газовый ключ в руках…

– Тебе… чего?.. – Это он.

– Где?.. – Это я.

– Чего перекрыть то надо? Говори ладом.

С грехом и ненормативной лексикой пополам, с трудом подбирая от сильного волнения слова, я объяснил ему свою проблему.

– Какая, говоришь квартира?.. – Он, не торопясь, вышел в соседнюю «конурку», что-то покрутил там, – Ну вот, все. Перекрыто. Иди, аварийку встречай…

Я был настолько взволнован, что даже забыл поблагодарить моего нежданного спасителя.

Потом уже как-то, разговорился с ним, поинтересовался, откуда он слесарное дело знает. Оказывается, раньше Человек на котельном заводе слесарем работал. Так сказать, высококвалифицированный специалист – рабочая интеллигенция. А на вид не скажешь. Хотя книги опять же, я еще в подвале приметил – Бунин, Достоевский…

Человек часто сидит у соседнего подъезда на самодельной скамейке, которую сочинил из старых досок. Читает. Я, проходя мимо, здороваюсь, он отвечает на мое приветствие. Иногда интересуюсь, как дела.

– Дела-то… – Человек на минутку задумывается, потом усмехается хитро, – Дела у прокурора, у нас – сам знаешь…

Он неразговорчив. На вид ему лет шестьдесят – шестьдесят пять. Одет во все старое, но выглядит аккуратно. Выбрит. И задумчив.

– Да-а… осень… Сыро… – тянет он, добавляя с явной досадой, – холода скоро.

– Скоро. – Соглашаюсь я.

Молчим. Курим.

– Ну ладно, я пошел.

– Давай.

Человек снова углубляется в Бунина. По-моему – «Дело корнета Елагина»…

Погода на дворе по-прежнему мерзкая: ветер, слякоть. Снега еще нет, – то выпадет, какой-то несерьезный, но тут же растает. Деревья уже совсем облетели, только на рябине набухли горько-красные кисти, да синицы прилетают и стучатся в окно. Им тоже холодно.

Кошка смотрит на них через стекло, лежит, нахохлившись, ленивая и сердитая. Ничего не хочется, только тепла.

Вспоминаю о Человеке. Эти дни, кажется, он даже на скамеечке не появлялся, не знаю, жив ли?.. Всякое в голову лезет.

Его нехитрую историю я узнал случайно. От вездесущей Марковны, соседки.

Человек в свое время окончил механико-технологический техникум, работал слесарем, потом бригадиром монтажников – ездил по стране монтировал малые и средние котлы парового отопления. Деньги на заводе получал неплохие, поэтому достаток у них в семье всегда был.

Сына вырастил и выучил; тот институт окончил, политехнический, тоже механик, как и отец. Пока сын в институте учился, Человек ему по учебе помогал – и курсовые чертил, и задачки решал, словом, чем мог.

Дальше – по жизни: сын выучился, на работу устроился; что-то не заладилось у него сначала – и работа без будущего, и зарплата маленькая – Человек и здесь на помощь пришел, помог ему найти перспективную работу, подсказал, как с людьми отношение наладить, и дело пошло.

Через некоторое время, сын женился. Человек много усилий и нервов потратил, чтобы и свадьбу не бедную сыграть, «как у людей», и на первое время молодым нормальные условия обеспечить – парень-то только-только за место зацепился, интерес к работе проявился, а невестка, та вообще еще училась – взял Человек «халтурку», работал денно и нощно, подсобрал кое-каких деньжат, купили молодым квартиру.

– Ну вот, – сказал он сыну, – работа у тебя есть, жить где – есть. На вот тебе еще денег, купишь машину, не новую, конечно, но за эту сумму вполне приличный «жигуленок» можно взять, года два-три, не старше…

Вроде бы все нормально складывалось: свой дом есть, не хоромы конечно, но вполне достойная двухкомнатная квартира; сына вырастил, стартовые условия ему обеспечил, дальше пусть сам думает, мужик все-таки; дерево… дерево тоже посадил, в детстве помниться… Приросло ли оно, – честно говоря, не интересовался. Хотя надо бы.

Да… Вроде бы все нормально в жизни, одно плохо, – отношения с женой после ухода сына окончательно испортились. И так-то не сахар были, но пока сын с ними жил, как-то терпели друг друга, цель, что ли общая была – парня на ноги поставить, а теперь пустота возникла.

Кто виноват? Кто первый начал?.. Разве в этом дело… Ситуация нехорошая сложилась: приходит Человек с работы – с женой ни поговорить, ни словом перемолвиться. Внешне все нормально: ужин на плите, водка в холодильнике… жена спит уже. Поел, выпил немного, телевизор посмотрел, спать лег. Никто никому не мешает… вот только выходные… Он что-то по дому делает, она тоже, – В погреб за картошкой сходи.

– Соленья брать какие-нибудь?

– Не надо, есть пока.

И все. И молчок.

Как-то пробовал с ней поговорить, – Почему мы живем так?

– ?

– Слушай, ну давай хоть на выставку какую-нибудь сходим или в музей!..

– На работу завтра, а мне еще постирать нужно.

– Да брось ты все это, потом постираешь! Ну, нельзя же так!..

– Как?

– Неужели ничего интересного в жизни нет?

–.

Понимал он, конечно, всю глупость и необоснованность своих претензий, но тянуло куда-то, что-то новое узнать, увидеть. А когда на пенсию пошел, вообще нестерпимо стало.

– Ну чего ты из угла в угол шатаешься? Сядь – посиди, телек включи…

– Да не могу я, там одно и то же – то Турецкий, то Каменская!

– А тебе что нужно?

– Не знаю!..

То ли от беспокойного характера своего, то ли от внутренней неудовлетворенности начал он даже какую-то прозу писать, сам читать любил, вот и потянуло. Сходил на заседание местного литературного объединения, а поскольку привык все «делать хорошо либо никак», а уровень местных литераторов, мягко говоря, «оставлял желать…», то захотелось какой-то более профессиональной оценки своего творчества. Познакомился с преподавательницей из местного педуниверситета. Ей лет тридцать – тридцать пять, не больше. А уже кандидат наук, филолог… Приятная собеседница к тому же, одинокая и симпатичная.

– Вы знаете, ваш сюжет интересен, однако, мне кажется, не прописан до конца. Вот ваш главный герой, он слесарь, а говорит, как старый московский интеллигент. Вот он одинок у вас, но это одиночество какое-то частное… А вы никогда не задумывались, сколько в мире одиноких людей? Вот вы… Вот я… И каждый из них одинок по-своему. Но в то же время, есть что-то общее, что объединяет их одиночества. Это, прежде всего, непонимание окружающих. А ваша героиня…

– Вы, наверное, правы… Только вот, образования-то у меня специального нету, потому и брожу, как впотьмах. Точно котенок слепой…

– А я вам книжки специальные дам, по теории прозы…

Книжки книжками, а жена не то чтобы приревновала, но при случае не преминула поддеть, – Опять к своей училке молоденькой побежал!..

– Побежал, тебе-то что?

– Скатертью дорога… Слушай, а может ты насовсем туда переедешь?

– Будешь пилить – перееду.

– Дурак!..

– Сама…

– Вот и договорились.

Слова словами, а осадок в душе остается. Как-то психанул Человек, взял да и переехал к училке. Сначала все вроде бы наладилось, но сын на него сильно обиделся. За мать. Совсем разговаривать перестал. Да и сам он себя виноватым чувствовал.

– Ты пойми, сынок…

– Не хочу. Сами накосячили, сами и понимайте.

– Не надо сердиться, всяко в жизни бывает.

– Всяко да не у всех.

Словом, запил Человек. Училка терпела, терпела, да только любому терпению конец приходит, собрала вещи – вот Бог, вот порог!

Куда идти? Не к жене же возвращаться… К сыну тоже стыдно. Вот и пошел бомжевать.

Сначала в теплотрассе жил, потом менты забрали: месяц отсидел в приемнике, выпустили. Теперь вот поселился в подвале, здесь вроде не трогают, да и соседи не гонят, понимают…

Не знаю, как Марковна узнала такие подробности о нем, человек-то он неразговорчивый, впрочем, город у нас тоже небольшой, поэтому – сам не расскажешь, люди за тебя расскажут. От слухов и сплетен так же, как от сумы и тюрьмы зарекаться не стоит.

Однако и мне как-то удалось однажды спровоцировать его на откровенный разговор. А было это так. Моя жена задержалась на работе. Настроение у меня – паршивое, сидел в окно глядел. Все та же решетка – этаж-то первый; все та же рябина – синицы ее изрядно пообклевали, да и часть ягод на асфальте уже лежит – бардовые на сером; все та же тоска осенняя, правда запоздалая уже, вот-вот зима созреет.

Выпить захотелось жутко. Позвонил одному товарищу, нет его, второму – та же история, одному пить – негоже. Взял водки и пошел к Человеку в подвал. Почему к нему – сам не знаю.

– Пришел. – Он как будто ждал меня.

– Да вот, зашел… – не то чтобы промямлил, но несколько обескуражено сказал я.

– Доставай. – Заметив мою нерешительность, он уже более доброжелательно сказал. – Не печалься, ко мне многие приходят, так что не стесняйся, присаживайся.

Он назвал фамилии нескольких людей, которые бывали у него «в гостях», так же, как я – заходили просто выпить, поговорить. Это были известные в городе люди: директор завода, предприниматель, даже артист один, – Они ко мне приходят, когда идти больше некуда… – Подвел он итог.

Мы уже выпили с ним граммов по сто пятьдесят, закусили хлебом и помидорами, они у него в подвале, будто не переводились.

– Вот так и живем: в сырости и серости, без любви, без надежды, без веры… Жену у меня Верой звали… – он, словно, не знал с чего начать разговор, а что поговорить ему хотелось, я это понял.

– И что жена, одна теперь живет? – Неуклюже, в лоб спросил я.

– Жена-то… да нет, конечно же, не одна. Нашла себе мужика… Мой прежний друг… Из моей бригады… На Севере вместе котлы ставили…

Я понял, что эта не та тема, которую ему хочется обсуждать. Но спросил, – А училка?..

Видимо, водка вконец заглушила во мне элементарное чувство такта. Но Человек и на это не обиделся. Мне показалось, что ему самому было необходимо выговориться…

Он будто даже не особенно удивился моей осведомленности, – Марковна?.. Ясно. Старая сплетница… Училка… Странная она была. Говорила все правильно, возвышено, о литературе. Не просто так, все в масштабах вселенной. А когда деньги считала, ну ни дать ни взять чистый ростовщик. Я до сих пор не могу в толк взять, откуда в людях такое несоответствие мысли и быта. Не только в ней, во всех нас… – Он немного помолчал, как бы вслушиваясь в эхо своих же слов, потом продолжил. – А молодость… молодость она свое берет. Чего ей со мной-то, со старым: ну интересы общие… опять же запился я, и никакой гарантии, что смог бы остановиться: интересы интересами, но это же еще не все… Нашла она себе молодого, из «новых», короче, бизнесмена. Родила недавно, дочку. Живут…

– Ну ладно, бабы, про них разговор особый, а сын-то что?..

– Сын… – Человек задумался. – Хороший он у меня. – По-доброму как-то сказал, по-доброму и улыбнулся о своем.

– Хороший? Так чего ж ты тогда здесь в подвале!?. – Невольно вырвалось у меня.

Я и сам пожалел, что вырвалось, однако, Человек был спокоен, – Я недавно с ним встречался… Он меня к себе жить зовет, даже настаивает, чтобы к нему переехал. Только я сам не хочу. Зачем это нужно – у него своя семья, своя жизнь. Чего ему жизнь портить, мешаться там. Да и не привык я как-то приживалкой, всю жизнь ни у кого не просил, сам себя обеспечивал, на кусок хлеба всегда зарабатывал… Ты не думай, я и сейчас, хоть и живу здесь, но пенсию какую никакую получаю…

«Скорее никакую», – мелькнуло у меня в голове. Он словно понял, о чем я подумал в этот момент, – Да, конечно государство, мягко сказать, «кинуло» нас. Люди столько труда отдали, как говориться, на благо Родины… А государство… государство просто присвоило их труд. В итоге все мы ни с чем остались. Но ничего, переживем и эту беду, на хлеб мне пока хватает, хоть и без масла… Ты не думай, у меня и паспорт есть… – Он почему-то вдруг засуетился, подался вперед к шкафу, видимо и вправду захотел предъявить мне документ.

– Че я, мент тебе что ли. На фига мне твой паспорт. – Вовремя остановил его я.

– …ты знаешь, – после долгой паузы продолжил он, – я как-то в последнее время часто задумываюсь, откуда у меня все несчастья идут, почему не кончаются… Прямо сплошная полоса какая-то. А недавно осенило, когда сын после школы с нехорошей компанией… с хулиганами связался, я его из милиций ночами вытаскивал, до греха доходило, говорил ему: «Посажу твоих друзей в машину, увезу и больше ты их не увидишь!» Просто измучился. Слава Богу, удалось убедить. Когда потом, после института уже с работой маялся, когда только жить начинал своей семьей… Я тогда все Бога молил, чтобы отвел Он от парня все несчастья, говорил Господу: «Пусть уж лучше все это на меня ляжет. Пусть мне все, что ему назначено плохого, выпадет. А он молодой, ему жизнь строить надо…» Видимо, как просил, так и сталось. И хорошо это, и правильно…

– И что?.. – Я буквально опешил от его признания.

– И ничего. Все есть, как есть: справедливо все. Не в отказ же теперь идти:

все что просил – получил. О чем еще просить, чтобы назад все вернулось – ему маету, мне жизнь беззаботную?.. Глупо.

Мы замолчали. Он, видимо, потому что все сказал, я – просто потрясенный свалившимся на меня признанием.

Холодными осенними вечерами часто задумываюсь – отчего такой повышенный интерес к нему. У меня. У тех, кто заходит к нему время от времени выпить?..

Может быть, он – живое напоминание того, что не все в жизни всегда гладко и однозначно, любой из нас может оказаться на его месте. Возразите?.. Я промолчу.

О другом – разговаривая со Всевышним, особенно, когда что-то просите у Него, обдумывайте свои просьбы, пожалуйста, даже, если они вполне искренни и идут от самого сердца. А если уж точно надумали просить, – потом не раскаивайтесь, не ищите виноватых. Их нет. Просто так все устроено в этом мире.

Отчего у меня мысли такие, тоска эта?.. Может просто осень остаточная дотлевает. А может что еще… Снег, слава Богу, лег и укрыл все лишнее. Теперь – белизна в окне необыкновенная, ослепительная. Только рябина.

Накипь

рассказ

Осень запозднела быстро, точно торопилась куда. Казалось, вчера ещё стояло золотое бабье лето, когда листья на тополях не совсем опали, но воздух уже отстранённо-прозрачен, и небо глубокое, синее, торжественное небо. А поутру нынче, заложило всё кругом чем-то тяжёлым, свинцовым, низким. Холодно, и дождь моросит мелкий, противный, не прекращается. Вот уже и в дом промозглость проникла, и в душе – холодно, неуютно.

Несмотря на непогоду, сегодня, как обычно, Валентина Сергеевна с утра чайник чистит. Чайник – старый, вместительный, с массивной черной ручкой, когда-то красивый, блестящий. Только сейчас, глядя на него, об этом даже и вспоминается-то с трудом, поверхность толстым слоем копоти покрылась, а внутри – накипь на стенках. Чистить его, конечно, дело бесполезное, вроде немного оттёр, даже какой-никакой блеск будто бы проявился снаружи, но – вскипятил в нём воду разок, и снова он тёмный, закопчённый, неприглядный.

Однако Валентина Сергеевна чистит. Сначала снаружи содой оттирает, потом кипятит с яблочными шкурками, при этом накипь внутри от стенок кусками отваливается. Потом сливает воду, ополаскивает чайник, и снова трёт его снаружи содой. И так – изо дня в день.

Дочь постоянно Валентину Сергеевну за это упрекает, – Чего ты, мам, трёшь старьё это. Давно выбросить пора! Гляди, уж скоро дыры прошоркаешь. Есть же новый чайник, электрический, мы ж тебе его на день рождения и подарили… Зачем тебе этот-то!?

– Да привыкла я к нему как-то…

Дочь не понимает, молчит. А ей действительно жалко, этот чайник – родительский, она его ещё из Чапаевска с собой привезла, когда сюда после техникума по распределению приехала.

Частенько вспоминает Валентина Сергеевна, как техникум окончили, как гуляли с подругами, с парнями-сокурсниками вдоль берега реки, окончание отмечали. Вина немного выпили, не без того, как-никак взрослые уже – дипломированные специалисты!

Валя тогда во второй раз в своей жизни вино попробовала, первый – на Новый год родители ей шампанского налили немного, так тогда она даже не поняла.

А тут – дипломы! Никто их не контролировал, и она как-то быстро захмелела. Голова приятно кружилась, язык смешно заплетался, говорила много, правда, то и дело перескакивала с одного на другое. О том говорила, что теперь новая самостоятельная жизнь у них начинается, как это здорово… скоро она в Сибирь поедет на строительство нового химического комбината, сама на распределении напросилась…

С Сашей помнит, как целовалась, это с тем мальчиком, что в техникуме дружила. Только вот он её решение не одобрил тогда, насчёт Сибири. Как-то так неопределённо расстались: не чужие, но и не друзья. Она в Сибирь поехала, а он в Москву – дальше учиться.

Дома, когда родители её собирали, ворчали сильно, но у неё-то самостоятельность уже в голове взыграла, – Пап, мам, ну что вы меня как маленькую обхаживаете! Сама всё и соберу!

Впрочем, со стороны родителей возражения категорически не принимались. Отец её, Сергей Гаврилович мужик был правильный, старых, домостроевских устоев, – Ишь, са-а-ми… с усами… Ну-ка, дочь, не перечь родителям! Чай не чужу девку, дочь родную в дальние края собираем. В Сиби-ирь… Поехала – не спросилась, теперича терпи, будь добра… А то – са-ами!.. – И жене уже. – Мать, слышь чего, собирай давай дочь! И чтоб всё как положено!..

Всегда в семье так было, отец сказал, значит, так оно и будет. И мать засуетилась сразу – бельё тёплое, носки шерстяные, варежки, валенки… Пирожков опять же в дорогу разных наложила, сала кусок… Вилку, ложку, кружку… И чайник вот этот. Чемодан да сумка всяческого добра получилось.

Ехали весело, она и ещё человек десять выпускниц Чапаевского техникума. Настроение у девчонок было самое что ни наесть романтическое. На новое место ехали, все как один с новыми, только что полученными дипломами, новый комбинат строить, и запускать. Молодые, красивые, шумные…

Всю дорогу Вале Саша вспоминался, поцелуй их прощальный. Ну что ж, не захотел он её тогда понять, не поддержал, значит, не судьба им вместе дальше по жизни идти. Как поётся: «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону…»

Веселье и общий подъём царили в купе, девчата не утихали всю дорогу, шумели, песни пели, у одной из них – Надежды гитара с собой была, и играла она на ней неплохо. Наперебой рассуждали, как устроятся, как работать будут… Что за город такой там, на самом краю Сибири, в котором такую химическую громаду-комбинат построить решили? Вопросов много было, ответов на них пока – увы… Но никто и не думал сомневаться, что всё обязательно наладится – всё, в конце концов, хорошо будет. Соседи по вагону на девчат не сердились, напротив, смотрели понимающе, улыбались, спрашивали, – Валенки-то, девчата, не забыли? В Сибири без валенок худо.

– Взя-яли валенки!.. И калоши взяли…

И звучало в вагоне: «Едут новосёлы по земле целинной…».

На перроне у небольшого старинного здания вокзала снег был не чищен, видимо только выпал, не успели убрать. Здесь встретил их молодой парень в солдатской ушанке с дырочкой вместо кокарды, в новом ватнике, сам немного нескладный, часто снимал очки, протирал их меховой рукавицей, снова надевал, и они тут же почти моментально затягивались полупрозрачной инеевой плёнкой.

– Здравствуйте, девчата! Из Чапаевска?

– А что, похожи!? – Отвечала за всех самая бойкая на язык Надежда.

Спросила, а сама так вызывающе на парня глядит, с лукавинкой в уголках глаз.

– Ну, факт. Из Чапаевска. Сразу видно, бойкие такие. – Утвердительно кивнул парень, себе ли, ещё ли кому.

– Прям-таки, и факт… Смотри-ка, какой глазастый! Всё сразу и рассмотрел.

– Надежда глазами смеётся, а сама ждёт будто, что он ей ответит. – А ещё чего увидел?

– Ну ладно, девчонки. Я тут начальник по кадрам. Вот вас и встречаю…

– Надо же, по кадрам!.. Больно молод, для начальника-то…

– Да какой есть. У нас тут все молодые, со всех концов страны. – Парень нисколько не смутился. – Степан – я.

– А я Надежда, стало быть. – И руку ему манерно протянула. – А скажите, товарищ начальник, отчество у Степана есть?

– Е-есть… Николаевич… – Немного-таки смутился парень. – Можно и без отчества. Короче так, девчата, сейчас все идём в библиотеку…

– Вы, Степан Николаевич, нас кадров-то, поскольку главный вы по нам, по кадрам, как говорится, сначала накормите, напоите да спать уложите!.. А потом уж и книжки читать будем! Вместе. Про любовь… – Никак не сдавалась Надежда.

Девчонки с любопытством следили за их интересной шуточной перепалкой, чего это Надежда?.. Неужто, понравился Степан?..

– Вот я и говорю, в библиотеку сейчас идём. Там и покушаете, и расположитесь…

– В библиотеке?..

– Ну да, общежитие-то у нас ещё не достроено. Вот и будете в нём сами себе комнаты штукатурить да обустраивать. А пока, девчонки, в библиотеке пожить придётся…

– Ладно, – нехотя согласилась Надежда, – веди уж в библиотеку хотя бы, Нико-ла-ич. Читать будем!..

Дочь у Валентины Сергеевны по её стопам пошла, политехнический институт окончила, здесь же в городе. Тоже теперь на комбинате трудится, вернее в одном из ООО – обществе с ограниченной ответственностью, из тех, что теперь от комбината остались. В техотделе. Место не пыльное, хоть работы и много, но всё – не в цехе, всё гадостью не дышать. Сама-то Валентина Сергеевна знает, что это такое – зимой в цехе мёрзнуть, летом жариться да нитроглицериновыми испарениями дышать. Как-никак всю жизнь она на формовании проработала, пороховые шашки делали. С тех пор на всю жизнь запомнила она – чем порох пахнет.

Сын у Валентины Сергеевны тоже при месте, он-то ещё раньше дочери отучился, правда, не по специальности работает, но тоже в ООО, в отделе рекламы. Всё больше по командировкам да по выставкам мотается, а так, когда не в отъезде, – у компьютера сидит. Или рекламу выдумывает, или отчёты пишет да планы разные составляет. Словом, хоть и на бывшем химическом комбинате, но химию тоже, как и дочка, пока не нюхал. Да и – даст Бог – ни к чему детям это…

Про их семью раньше не раз и в многотиражке писали, мол, есть такая рабочая династия. Про то, что они с мужем и строили всё здесь, тут же и познакомились, и химии «поглотали» в своё время, оба на пенсию по вредности с комбината пошли, – это факт. А вот сын с дочерью… Хотя понятно, время теперь другое, жизнь другая, другие и ценности…

Муж Валентины здесь же, мастером у слесарей в управлении последнее время трудился. Раньше-то, до пенсии Дмитрий Викторович в цехе вредный стаж вырабатывал, сначала слесарем, потом институт заочно окончил. После окончания мастером его сразу поставили, потом, через некоторое время, начальником участка, а уж перед самой пенсией – год начальником цеха был, чтобы зарплата побольше была, и пенсию побольше насчитали. Да только недолго он эту пенсию получал, оформил, перевёлся в управление – двух лет не проработал. Сказалась-таки химия, рак лёгких у Дмитрия обнаружили. Буквально за два месяца сдал, на нет сошёл, похудел, осунулся, смотреть страшно. И лечение не помогло, говорят, поздно хватились, раньше, мол, надо было к вам врачам обращаться. Словом, похоронила она Дмитрия…

Сама сейчас на пенсии, но пока работает тоже в ООО, в отделе метролога, бумажки с места на место перекладывает. Так полегче, конечно, и на людях вроде весь день, всё не одной дом опустевший сторожить. Да и на одну-то пенсию нынче не очень-то проживёшь, хоть и ветеранская она…

Самая первая из них, из чапаевских, Надежда замуж выскочила. За того самого начальника по кадрам, который их на перроне встречал. Буквально, через три месяца как приехали и выскочила.

Парень он хоть и нескладный на вид, но умный шибко. Одна закавыка была, фамилия у парня – Дураков. Как Степан Надежду ни убеждал, наотрез она свою фамилию на мужнину менять отказалась, так и сказала прямо, – Знаешь, Стёпа, хватит нам в семье одного Дуракова… А дети у нас все Пичугины будут.

Степан поморщился-поморщился недовольно, но и свою фамилию на Пичугин тоже менять не стал. Так рассудил, отец – Дураков был, мать – Дуракова, жили же они, и неплохо жили, в мире и согласии, вот и он проживёт как есть – Дураковым. А что до детей, он не против, пусть жена их на свою фамилию пишет, как народятся.

Свадьбу гуляли вскладчину. Степану и Наде в новом общежитии отдельную комнату выделили, по тем временам – повезло, другие-то девчонки по четверо жили в своих комнатушках. А тут – одна на двоих. Богатство!

– Ничего, – Степан Надежду утешал, – Скоро новые двухэтажки сдавать начнут, там мы с тобой обязательно квартиру получим, двухкомнатную.

– Скорей бы уж. – Вздыхала Надежда. – А то так детишек-то сюда в общагу и принесем…

– Каких детишек? Что – уже?.. – Степан даже растерялся.

– А ты и испугался сразу? – Надежда с хитринкой глядела на него, точно безмолвно смеялась про себя. – Надо же, главный по кадрам, а откуда кадры берутся, не знает…

– Ты не юли, прямо на поставленный вопрос отвечай! – Настаивал Степан.

– Уже?..

– Пока – ещё… Но, как говориться, дурное дело не хитрое, и одной ночки хватит…

– Почему дурное? Ничего не дурное, я ж только – за… А квартира… говорят, в следующем месяце начнут трехэтажки заводские сдавать, сначала, конечно, тем кто с детьми ордера дадут, но, глядишь, месяца через четыре и мы получим…

– Скорей бы…

На людях Дураковы-Пичугины часто так шутливо перебранивались промеж собой, но жили дружно, девчата, Надеждины подруги, те, кто ещё не успел замуж выйти, им завидовали по-хорошему, а Надежде говорили:

– Счастливая ты, Надюха! Вон, какого парня отхватила, и при должности, и при тебе теперь… жить да радоваться!

– А мы и радуемся. – Задорно отвечала Надежда. – Весь день радуемся до самого вечера и каждую ночку…

Среди подруг, недаром слыла она лидером, бойкий, порой задиристый характер, нередко привлекал к ней внимание и комбинатовского начальства. Уже через неделю после начала работы назначили её бригадиром на строящемся участке формования. Они, выпускницы Чапаевского техникума, специалисты-пороховики, вынуждены были тогда осваивать новые для себя специальности. Мастерская формования только-только строилась. Конечно, монтажом занимались специалисты подрядного специализированного управления, а вот к строительству девчат привлекали активно. Рабочих на стройке не хватало, несмотря на то, что на возведение комбината была мобилизована молодёжь многих близлежащих сёл. И они, будущие аппаратчицы, наравне со строителями были здесь и штукатурами, и малярами, и разнорабочими.

Командовать у Надежды получалось хорошо. Девчата слушались её с полуслова, работа спорилась, а после работы, когда они ехали домой по узкоколейке на специально оборудованном вагончике, который утром доставлял людей до стройки, а вечером вёз обратно, Надежда устраивала своеобразную политинформацию. Видимо, они со Степаном дома по вечерам не только о пополнении семейства думали, порой Степан рассказывал ей и всё, что сам слышал в коридорах комбинатовской власти. А уж Надежда потом добросовестно вводила в курс дела своих подруг. И то верно, всё лучше, чем молча ехать, и дорога короче, и усталости как не бывало:

– Вот почему здесь комбинат строить решили? – Начинала она. – Уроки Великой Отечественной…

– Скажешь тоже, причём здесь война…

– Точно. Вспомните, девчонки, в самом начале, когда наши отступали, сколько сюда, в Сибирь, предприятий эвакуировали! Здесь же практически вся промышленность из европейской части в те годы сконцентрировалась. И оружейная, и швейная – обмундирование для солдат тоже нужно же было шить… и даже спичечная фабрика… А как иначе!.. Потом-то, конечно, что-то вернули в Центральную Россию, на Украину, в Белорусь… А что-то и здесь осталось…

– Ну а комбинат-то причём? Он же с нуля строится.

– Вот тогда и призадумались светлые головы в нашем правительстве, дабы такого не повторилось, чтобы в случае новой войны не было нужды эвакуировать в спешном порядке из одного конца страны в другой целые заводы со всем оборудованием, с людьми – нужно их по всей стране рассредоточить…

– Теперь понятно, когда так доходчиво рассказала. – Кивали подруги, и тут же подначивали. – Не иначе, как твой Степан тебе про то всю ночь объяснял, всю государственную стратегию и тактику…

– А вы чужие ночки не считайте, подружки! У нас со Стёпой на всё, про всё времени хватит. И про дело поговорить, и… Будьте спокойны, уж кадрами-то мы страну обеспечим…

– Ну ты, Надюха, никогда в долгу не останешься! Палец тебе в рот не клади!

– Они все вместе смеялись, хоть и после работы, хоть и уставшие, но настроение хорошее, бодрое…

Шоркает Валентина Сергеевна чайник, а сама вспоминает. Когда цех к сдаче государственной комиссии готовили, всё в порядок приводили, красили стены, полы, драили все помещения.

Они в аккурат, с Надеждой обсуждали, что ещё сделать нужно срочно, а тут деваха к Надежде подбежала, молодая, из деревенских, из тех, что недавно только на комбинат устроились.

Подбежала и причитает, – Надежд Михаловна, Надежд Михаловна… Там у нас валики расползаются… – Что причитает, о чём – ничего не понять.

Цыкнула на неё Надежда, – Не блажи! Говорили толком – где это у вас, какие такие валики?

– Ну красим которыми… Все облезли уже… Мы пол на пульте управления докрашиваем… Теперь нечем, не успеем к комиссии!..

– Пойдём, глянем.

Посмотрели. Действительно, материал, что на валиках, весь расползаться начал, ворс полез и с краской на полу остаётся.

– Сейчас… сейчас… – Надежда начала лихорадочно прокручивать в голове варианты. – Сейчас… А-а!.. – Она махнула рукой, видимо что-то решила. – Сейчас приду! Иголку и нитки ищите! Быстро!

Валентина и девчонка, которая уже немного успокоилась, ничего не спрашивая, быстро кинулись в бытовку. Были уверены, Надежда что-то придумала, а уж иголка и нитки у девчонок в бытовой комнате всегда были под рукой, мало ли, иногда спецовку зашить надо бывает, или ещё что…

Надежда вернулась скоро, и Валентина буквально обомлела, глядя на неё. В руках подруга держала отпоротый каракулевый воротник от своего новёхонького модного чёрного пальто.

– Ты… ты… Как? – Она растерянно смотрела на подругу. – Это ж, Стёпин подарок?

– Стёпин, Стёпин… Чего встали, режьте напополам, да валики обшивайте! Времени мало…

– Ч-чё Стёпа скажет!?

– Чё-чё, не знаю пока – чё. Чё-то скажет, наверное… Не за воротник же он меня любит, я-то и без воротника – девчонка ничего себе!..

– Ну, ты, Надюха, даёшь!

– Даю… Даю… И вы давайте! Работайте уже…

Как выяснилось позже, Степан Надежде ничего не сказал, только философски пожал плечами, а на следующий день отнёс женино пальто в ателье, чтобы новый воротник к нему пришили.

А цех они подготовили вовремя, и приняли его члены комиссии без единого замечания. Пожилой, высокий с седыми висками генерал из министерства обороны, который комиссию возглавлял, в шинели с каракулевым воротником, в каракулевой папахе, поздоровался со всеми, причём с девчатами тоже за руку, сказал:

– Ну, молодцы! Хороший цех подготовили, самим приятно работать будет.

– И молодецки подмигнул Надежде. – Теперь ждём от вас качественной продукции!

– Служим Советскому Союзу! – Не растерялась Надежда.

Генерал усмехнулся тепло, как-то по-отечески, и, прощаясь со всеми – осмотр здания был окончен, комиссию повели подписывать акт приёмки в столовую – добавил, обращаясь к Надежде, – Служба – службой, дочка, а обед по расписанию. Заслужили мы обед…

Валентина замуж вышла на год позже подруги, поначалу она всё своего Сашу вспоминала, всё думала, почему он не принял её решение, почему расстались так глупо? Переживала. Но бурное развитие событий на новом месте, отвлекали её от прочих мыслей, и постепенно, все переживания притупились, отошли куда-то далеко на второй план, словно и не с ней это было, словно в какой-то другой жизни. Вокруг кипела стройка нового, важного для страны комбината, нужно было решать бытовые проблемы, связанные с обустройством на новом месте, с работой, с учёбой…

Как раз в то время, при комбинате открыли рабфак местного технического института, мастеров на производстве катастрофически не хватало, вот и решили подготовить их из рабочей среды, так сказать, из тех, кто уже был знаком с производством не понаслышке, и, конечно, хотел учиться дальше. Сначала поступали на подготовительные курсы. Было интересно, учёба многим давалась легко, тем более, у большинства поступающих за плечами уже было профильное образование. Да и руководство комбината, учитывая нехватку инженерных кадров низшего звена, наиболее зарекомендовавших себя в работе молодых специалистов, охотно назначало на инженерные должности – мастерами, технологами, но с обязательным условием, что они продолжат своё образование. Вот и Надежда с Валентиной руководили теперь разными сменами на одном участке, а по вечерам ехали на занятия, на рабфак.

Там, Валентина и познакомилась со своим Дмитрием Викторовичем. Парень был старше её года на три, окончил местное техническое училище, работал по специальности – слесарем в одной из мастерских на новом комбинате. Человеком Дима был работящим, серьёзным и ответственным, из потомственной рабочей семьи. Родители у него трудились на одном из эвакуированных сюда в первый же год войны промышленном заводе. Жили они в своем доме на окраине города, держали корову и кур. Когда родители были на работе, Диме приходилось управляться с хозяйством, так что, к труду парень был приучен с малолетства.

Немного поработав, после окончания училища, Дмитрий решил, нужно расти дальше, и поступил на рабфак. А после занятий, так получалось, он частенько провожал Валентину до общежития, тем более что и жили они с родителями неподалёку. Ну, и как это частенько бывает, провожал-провожал, а на третьем курсе, взял и сделал Валентине предложение руки и сердца. Сходили в ЗАГС, подали заявление.

И начались предсвадебные хлопоты, вот у Валентины смена заканчивается, нужно пройти посмотреть, проверить – всё ли в порядке. А мысли о другом – свадьба!.. Нужно же заготовить все, продукты закупать, платье белое обязательно, с фатой… Без белого платья она не согласна! В конце концов, первый раз замуж выходит, и хочется верить, что навсегда…

Задумавшись, зашла она на приёмку, чтобы выработку снять… а там никого нет. И конвейер остановлен уже, и пороховые шашки, которыми снаряды для «Градов» комплектуют, на специальных ложементах рядками выложены… Холодно на приёмке – она отдельно от здания в небольшом металлическом «теремке»… И – ни приёмщицы, ни грузчика…

«Не иначе, греться пошли в здание! – Подумала. – Придётся, наверное, поругать их для порядка!». Хотя понимала, попробуй-ка, постой в этом металлическом «теремке» шесть часов кряду, когда на улице мороз за тридцать. Хоть и двигаешься, хоть и изделия тяжёлые с конвейера снимаешь, выкладываешь на ложементы, обмеряешь их штангель-циркулем, всё равно холод под одежду проникает вкрадчиво, вроде и незаметно, но, чем дольше ты на морозе, тем сильнее каждую мышцу он пронизывает. А к концу смены вообще кажется, что его из тела уже ничем не выгнать.

«Ладно, – решила, – сильно ругать не буду, скажу, чтоб по очереди греться ходили». Вспомнила, как сама на приёмке начинала. Вот в такой мороз – вроде и семь одёжек на тебе, и пимы тёплые, и носки в них шерстяные, и ватник толстый… – уложишь ты изделие на ложемент, оно тёплое, только-только с формовки, сядешь рядом с ним, прижмешься спиной прямо к пороховой шашке, будто к печке, и греешься, пока новое изделие к тебе с формовки не выползет по ленте конвейера…

Греешься, и забываешь, что прямо за спиной у тебя «его величество порох», с которым, как известно, не шутят, и ты с ним, чуть ли не в обнимку сидишь, как с милым другом. Но, не дай Бог, разряд электрический искоркой с тела проскользнет к шашке, вспыхнет она как свечка. Хотя и всё предусмотрено, вроде, чтоб избежать этого: и спецодежда вся, вплоть до нижнего белья – без всякой синтетики, и инструмент весь из дюралюминия выполнен, но как знать, за каким углом чёрт стережёт…

Так и работали, а куда деться, снаряды стране нужны.

Меняла Валентину – Надеждина смена. Всё Валентина Надежде в журнале расписала – выработку, параметры технологические, а потом ещё немного с подругой в бытовке посидели, чая попили.

– Ну как, к свадьбе-то готовишься?

– Ох, и не говори, подружка, забот – полон рот!

– Не печалься, справимся! Девчонки все помогут, чай – не чужие…

– Спасибо вам… Я-то, если честно, не знаю за что схватиться.

– Разберёшься за что, а там и схватишься. Ежели сама не разберёшься, мы подскажем: мужики-то, они, чай тоже, как и пороховые шашки, все по одному чертежу сделаны…

– Всё шутишь.

– Да только и остаётся. Ты вот, мне лучше скажи, после свадьбы к своему разлюбезному жить съедешь?

– Наверное… Мы как-то об этом ещё не думали.

– Не думали они… А со свёкром, со свекровью у тебя как?.. Принимают они тебя?

– Не знаю пока, я и была-то у них раза два, и то мельком…

– Ты подруга, пока время ещё есть, этот вопрос изучи. А то не жизнь будет потом – сплошной Содом с Гоморрой…

– Ладно… – Отмахнулась Валентина, и то верно не до того ей было, другие хлопоты в голове.

К слову сказать, с родителями мужа у Валентины сразу заладилось, мать его Матрёна Ивановна в первый же утро, после того как молодые к Дмитрию переехали, невестку в оборот взяла, мягко так, по-свойски, но уверено:

– Ну что, Валюша, мужики пока по хозяйству управляются, давай-ка завтрак им сготовим. А то сейчас придут голодные… – Сказала, словно невестка здесь в доме уже всё знает.

И сразу как-то у Валентины всё на место встало, а ведь, правда, сейчас Дима со свёкром скотину покормят, придут домой – их кормить нужно, чай с вечера ничего не кушали. Она живо вошла в процесс, салат свежий нарезала, спросила у свекрови, – Что ещё?

– Да пойди на стол накрой, сейчас придут уже, я вот тут им картошечки пожарила свежей, ты укропчиком сверху посыпь, отец у нас любит, когда с зеленью.

Свёкор, Виктор Дмитриевич, после того как руки с Димой они помыли, сел неторопливо во главе стола, как бы строгим взглядом стол оглядел молча, головой кивнул. Все остальные тоже к столу подсели, слева Матрёна Ивановна, справа Дмитрий, Валентина живо сообразила, её место рядом с мужем, тоже присела. Свёкор картошку попробовал, – Чё-то плохо ты меня любишь, мать, картоху-то недосолила… Дай-ка солонку.

Попробовал салат, – А невестка – молодец, уважает свёкра, соли как раз впору. – Улыбнулся. – Ладно, давайте подкрепимся слегка, а то до обеда далеко ещё…

И всё, последнее напряжение у Валентины словно рукой сняло, поняла, у каждого здесь свои обязанности, каждый своё делает, а все вместе они – семья, и она тоже отныне член этой семьи.

Чистит Валентина Сергеевна чайник, да вспоминает. Года через три после свадьбы у них с Димой сын родился. Как она радовалась, когда ей впервые малыша в роддоме кормить принесли: маленький, розовый весь, на руки его взяла с опаской – не дай Бог, неловко что-то сделаешь, ещё повредишь, а он, вон, как смешно глазки открыть пытается, да к титьке ротиком тянется…

Дмитрий, тот, когда Валентину с малышом из роддома забирал, тоже не сразу решился малыша на руки взять, боялся, пожалуй, даже больше чем Валентина поначалу.

– Ты чего? – Улыбнулась она. – Бери смелее, твой ведь сын…

– Маленький какой… – Дмитрий всё ещё не решался.

– Ничё себе маленький! Четыре с половиной килограмма потянул!.. Богатырь!

– Вот я и говорю, маленький… – Дмитрий наконец-то осмелился, взял сына на руки. – Витькой будет.

– Витенькой, стало быть. – Согласилась Валентина.

Дочь у них спустя два года родилась, к тому времени они уже от родителей съехали, как раз перед этим им новую квартиру дали.

А дальше, жизнь как жизнь, как у тысяч других знакомых, не лучше и не хуже: детей растили, поднимали, на ноги ставили… а там, не успели оглянуться, а уж и внуки пошли, сначала у старшего, Виктора девочка родилась – Марина, потом у Светланы, у дочери – сын, Антошка.

С рождением внуков, вся жизнь как-то иначе восприниматься стала, приоритеты поменялись. Раньше что было – на первом месте работа, куда от неё денешься, надо детей обеспечивать; потом – дом, дети, приходишь с работы усталый, а нужно с сыном или с дочерью уроки делать, в школу опять же сходить, учитель зачем-то вызывает… но – это после работы.

Теперь по-другому всё. В первую голову заботы – у Маринки температура повысилась, простыла, наверное, в садике… Антошка всю ночь не спал – плакал, зубки, видать, режутся… Порой, и с работы отпросится приходится, чтобы с кем-то из внуков в больницу сходить. Сыну-то с дочерью – некогда…

И всё бы ничего жилось, да что-то непонятное вокруг происходит теперь, жизнь меняется, да как-то уж больно резко. Страны той не стало, в которой с рожденья жили, которую строили вот здесь – в Сибири… Столько сил отдано!..

Но сообразили новые «правители» на троих, посидели где-то в Беловежской пуще, попили водки, да всё за всех по пьяному делу и порешили. А то, за что народ проголосовал на референдуме, на то, как говорится, с прибором положили…

Комбинат опять же, который они всем народом строили – половина цехов позакрыли, говорят, не нужен больше порох стране, мол, мы теперь с американцами дружить будем. Вторая половина – в различные ООО переделали, работают они еле-еле с грехом пополам. Там, где сложнейшее оборудование делали – ложки да кострюли теперь штампуют, где заряды для ракетных двигателей вулканизовали – шампиньоны выращивают…

Вот и Дима её не вынес этих перемен, заболел. И умер. Опять почувствовала, как слёзы к глазам подступили, всегда так бывает, как мужа вспомнит. Лучше уж о другом о чём-нибудь.

Вот подруга её, Надежда, которая к тому времени Степана своего тоже схоронила, она в этой новой комбинатовской реальности ко двору пришлась. Своих детей им как-то со Степаном Бог не дал, то ли не очень постарались они, то ли ещё что, вот вся энергия, особенно после смерти Степановой, у Надежды в карьеру ушла.

А тут ещё, года три назад, встретила Валентина в бывшем комбинатовском управлении – даже глазам не поверила! – Сашу. Того самого. С которым в Чапаевске на выпускном целовались.

И он её узнал почти сразу, глаза у Саши округлились, зазаикался даже:

– Т-ты?..

– Я-а… – Валентина не сразу сообразила, как ей себя с ним держать, с одной стороны, можно ему былую обиду припомнить, как он с ней в Сибирь тогда не поехал… с другой – сама ведь она тогда сюда напросилась, да и столько времени прошло… – Не узнал?

– Узнал.

– Ну, и хорошо. Ты откуда? По каким делам к нам в Си-бирь? – Всё-таки не сдержалась, слово «Сибирь» нарочито подчёркнуто произнесла, по слогам.

Он понял, но сделал вид, что – нет, ответил спокойно:

– В командировку. Я теперь в министерстве работаю, ваши предприятия курирую. Нынче реорганизация у вас на комбинате намечается…

– Как это?

– Да так, акционировать предприятие будут, так сказать разгосударствление собственности…

– И что?

– Да ничего. То государство хозяином комбината было, теперь, вот, вы будете…

– Мы?

– Ну, люди… Все работники какие-то свои доли получат. Потом, кто захочет, сможет свою долю продать…

– Кому?

– Кому-нибудь…

Валентина сразу отметила про себя, хотя и интересно ей Сашу снова увидеть, поговорить с ним, но особых чувств внутри не всколыхнулось. Спокойно как-то всё, словно и не было ничего никогда.

Потом он в кафе Валентину пригласил. Её и Надежду. Как-никак в техникуме одной группе все втроём четыре года учились.

А вот, Надежду Сашина новость про акционирование комбината очень заинтересовала. Весь вечер в кафе она у него всё живо выспрашивала, что да как. Телефоны его московские записала – и рабочий, и домашний.

А после его отъезда, так энергично за дело взялась, видать не зря спрашивала – и акции у людей скупала, и под эти акции собственность на одно производственное здание оформила. Потом оборудование откуда-то закупила – термопласт автоматы для производства разовой посуды, новенькие. Позже как-то она Валентине призналась, это Саша ей с оборудованием помог, по своим московским связям. Теперь они с Надеждой – компаньоны.

Открыла Надежда производство, и дело у неё пошло, спрос на разовую посуду оказался огромным. Развернулась она, настоящей хозяйкой стала, дочь, вот, Валентинину к себе работать пристроила.

Смотрит Валентину на Светку, без очков видно, как дочь Надежде во всём подражает. Одевается как её подруга, разговаривает – ну, точь в точь – Надюха. Словечек этих, опять же, понабралась – «шопинг», «фитнес», «менеджмент», «маркетинг»… Даже походка у Светки такая же, как у Надежды, стала. Нет, Валентина не обижается, не ревнует вовсе, просто понять не может она эту новую жизнь, а стало быть, и принять многое из этого нового, непонятного.

А может и не надо понимать… Как обычно Светка в разговоре с матерью, когда аргументы исчерпает, говорит, – Мама, ну ты чё, ничё не понимаешь. Так надо!

Может, и правда, – так надо… Им, молодым, виднее.

Холодно нынче. Дождливо. Сыро в квартире, отопление дома пока не подключили. Неуютно как-то Валентине Сергеевне, вот и думает, что бы такое сделать, чтобы повеселее жить стало.

И мысль сама собой неожиданно возникла, наивная конечно, но средство испытанное: «А что, сварю-ка я сегодня борщ! Настоящий! Украинский! Как мама в детстве готовила, с мясной наваристой косточкой, с поджарками свиными, со сметанкой!.. Опять же, может и дочь с внуком придут, их тоже чем-то покормить надо…».

Она живо представила Светлану с Антошкой, хоть бы зашли… Впрочем, дочь как всегда занятая, наверное, торопиться куда-нибудь будет, и разговоры у неё все какие-то такие же торопливые – о ценах, о работе… И всё не сильно-то весёлые, мол, пошло-посыпалось, «акционирование да прихватизация», начальство, кто поближе к «корытцу с похлёбкой», теперь будто меж собой соревнуются – кто жирнее кусок от комбината себе отщипнёт, и всяк под себя загребает… Изменились, сильно изменились люди.

Вот внучёк, Антошка – тот тоже торопыга, не стой матери, тоже всё быстрее съесть норовит, чтобы к материному айфону скорей убежать, да там игры свои играть. Понакачал он на Светкин айфон этот разных игрушек из интернета, мать ругается: «Совсем всю память забил своими «стрелялками» да «ходилками», телефон вон теперь еле-еле шевелиться…».

Но всё равно, представляет Валентина Сергеевна, как они за столом сидят вместе, хорошо так, уютно, и борщ дымится красный, запашистый… И на душе у неё тепло.

Кинулась она в холодильник сперва, потом в ящик, где картошка хранилась, – ни свеклы, ни картошки нет, всё закончилось.

Придётся на рынок идти, благо недалеко.

Что делать, собралась, пошла. Сначала купила всё необходимое для готовки – пару килограммов картошки, с запасом взяла. Свеклу, морковку, лук… Решила через вещевые ряды пройти, всё равно по пути: «К тому же, надо бы Антошке носки шерстяные взять, а то осень уже, а он носится по улице в кроссовках, да в тоненьких носочках. Куда Светка только смотрит!.. Глядишь, застудится парнишка. Оно, пока молодой, ничего вроде, а потом годкам к пятидесяти вылезает всё – то спина ноет, то ноги ломит… По себе знает».

Народу на рынке немного, продавцов больше. Видимо, погода, не сильно-то в такой холод и слякоть по улице расходишься. Вон и продавцы даже, бабёнки, что помоложе, собрались у одного из стандартных железнодорожных контейнеров, которые приспособлены у них для хранения товара, чего-то кучкуются.

Молодые они, а на вид полные какие-то, ни дать ни взять – толстухи. Впрочем, поняла Валентина, это от поназдёванных на них одёжек. Подозрительно розовощёкие опять же бабёнки, явно не просто кучкуются, по всему видно – подогреваются.

И то верно, заметила Валентина Сергеевна, на прилавке пироги, сало да солёные огурчики разложены на пластиковых тарелочках, а откуда-то из-под прилавка, одна из бабёнок периодически пластиковый стаканчик «с подогревом» являет на общее обозрение. И все они по очереди опрокидывают стаканчик да закусывают тут же.

Валентина Сергеевна вспомнила себя, когда они работали на приёмке изделий, наверное, вот так же выглядели в своем многослойных одёжах. Правда, подогреваться таким вот способом у них запрещалось строго настрого, и, хотя у сменных киповцев спирт для протирки приборов всегда присутствовал в избытке, они все хорошо понимали тогда – вот он рядом – порох, с ним не шутят.

Конечно, нельзя сказать, чтобы совсем не употребляли они спиртное, вполне даже выпивали, скажем, по праздникам, как все нормальные люди, или когда день рождения у кого-нибудь случался, о то и просто так, после смены в соседнем лесочке за проходной отмечали. Тем же самым «киповским» спиртом, который разводили они либо с кофе, либо на рябине настаивали, но выпивали строго с ведома начальства, да и само начальство тоже с ними не чуралось. Почему бы не выпить, но на работе – ни-ни.

Здесь тоже, греются люди, и греются, Валентина Сергеевна вовсе не осуждала девах, сама чувствовала, зябко нынче на улице, а им стоять и стоять здесь у контейнеров, чай, продавцы, не хозяева.

Покучковавшись немного, выстроились девахи в одну нестройную, но весёлую шеренгу, растянули на двух палках какой-то транспарант, пошли по кругу вдоль контейнеров, разноголосо невпопад скандируя: «И в снег, и в дождь – голосуй за Борщ!». Редкие покупатели смотрели на это шествие, кто удивлённо, как Валентина Сергеевна, кто с улыбкой, а кто и просто отрешённо, хмуро и устало.

Честно говоря, Валентина Сергеевна, знала, что скоро выборы в городскую думу, но не сразу поняла – за какой за такой такой борщ? Прямо спросила об этом у женщины, которая торговала вязанными шерстяными вещами.

– Ты что, подруга, – собеседница явно удивилась, – То ж – Анжелка Борщ – наш кандидат на выборы. Из наших деваха, тоже два контейнера держала, с нами здесь мёрзла ещё год назад. А потом сошлась с Аликом, который рынок нынче «держит», теперича, вот, поднялась, теперича у неё у самой пять магазинов. Она-то девчонкам на водчонку и «подбрасывает», чтоб, значит, они её пиарили. А девкам что, тоже развлечение, подогреются слегка, пройдут – прокричат, всё не просто стоять-мёрзнуть… Сама же видишь, покупателей-то нынче не очень… Опять же и водка, и закуска девкам – дармовые, им какая разница за кого кричать – за борщ или за щи с хреном…

Валентина Сергеевна пожала плечами. Вспомнила, недавно собрали их – ветеранов бывшего комбината в музее трудовой славы, который ютился в подвале опять же бывшего комбинатского Дворца культуры, вспомнил кто-то из бывшего начальства, что ровно полвека назад комбинат выдал первую оборонную продукцию. Вот, и решили отметить. Городское начальство кого-то прислало с пачкой Почётных грамот, вручали, речи говорили. Валентина всё Надежду глазами искала, удивлялась, не было подруги в зале, неужто не придёт, хотелось увидеть, тем более, что последнее время встречались они не часто.

Потом всех пригласили в банкетный зал. Там столы на всех накрыты, колбаска порезана, бутерброды разные, прочая закуска. Вот тут то, Надежда и появилась. Как всегда шумная, весёлая, красивая, одета модно, с иголочки:

– Всем здравствуйте! А чегой-то у вас на столах одна закуска стоит?

Только тут Валентина заметила, за подругой вошли в зал два молодых парня, они живо раскрыли коробки, которые держали в руках и стали расставлять по столам спиртное.

– Шикует барыня-Надя… – Услышала Валентина за спиной. – Всё молодится, водку народу выставляет… Почти как раньше купцы. Не иначе, как на выборы пойдёт!

– Пойти-то, пойдёт, к бабке не ходи… Только вот у себя на заводике зарплату людям задерживает. И так копейки получают, и те не вовремя…

Валентина знала, что рабочие на заводе, хозяйкой которого была Надежда, за глаза называют подругу «барыней-Надей», но мало ли кто как кого называет. Она обернулась, чтобы посмотреть на говоривших, но не смогла точно определить, кто это сказал, да и нужно ли это было – по лицам стоявших за ней ветеранов поняла, все они расценивали происходящее примерно так же, хотя молчали, и будут молчать дальше, говорят же, что терпелив русский народ. Зная, как сегодня живут эти люди, внутренне Валентина Сергеевна понимала эту их правду, более того, поскольку сама жила не лучше, была в душе солидарна с ними в этой их обиде на нынешнюю действительность, на это их сегодняшнее ощущение какой-то брошености, собственной ненужности… Ведь, лучшую часть своей жизни они отдали строительству этого вот комбината, его росту, процветанию! А сегодня со всех сторон, со всех телевизионных экранов им, людям этим, говорят, кричат, пытаются внушить – что всё это было не то чтобы зря, но почти зря… Что жили они не так как-то… А как нужно было?

Здесь же, на торжественном Валентина спросила подругу прямо, когда выпивала с ней по стопке за «тот» комбинат, а правда ли, что Надежда в депутаты нынче баллотироваться будет?

– И ты туда же, подруга… Не парься зря! Лучше выпьем, давай, водка хорошая, прямо на заводе брала!.. – Надежда была явно возбуждена не то, потому что отдышаться не успела, только подъехала, не то от ощущения внутренней гордости, что вот так запросто, она может подарить людям весёлое настроение… Валентина подумала про это, но как-то мимоходом, про себя. Подумала, сразу и забыла – наверное, так надо.

– А что до депутатства этого, поверь, подруга, так надо… Не я, другие придут… Тут либо мы их, либо они нас. – Надежда не уточняла кто «они» и кого «нас», видимо это само собой подразумевалось, и ещё, Валентина себя на мысли поймала, словно и не Надежда, Светка ей это говорит. – Понимаешь, жизнь теперь такая пошла – не успел, стало быть, опоздал…

Странно это всё как-то, раньше, вот, агитаторы перед каждыми выборами по квартирам ходили – Валентина это хорошо помнит, сама не раз агитатором была, по комсомольской линии их привлекали – рассказывали людям за кого им предстоит голосовать, что за человек. А теперь вот кандидаты народ водкой поят или по базарам митингуют, «про борщ» скандируют… Впрочем, сама себя она тут же опять и урезонила – видно так надо.

– Что делать, подруга, жизнь теперь такая пошла… – Словоохотливая продавщица словно повторила Надеждины слова. – Вот что ты думаешь, у Анжелки образование какое? Да пэ-тэ-ушное! И всяк про это сказать норовит… Да только, что с того, зато сумела она под жизнь правильно подлечь… Оно ведь, ежели разобраться, и Владимир Ильич, как говаривал, мол, каждая кухарка должна уметь управлять… А здесь не государство даже, всего-то небольшой провинциальный городишко!.. Анжелка тут точно порядок наведёт!..

Валентина не стала вступать в спор с женщиной, молча купила у неё Антошке тёплые носки, и поторопилась скорее домой. Уже вслед услышала, как торговка напутствовала её, – Чтоб, внучку не хворать, пусть носит на здоровье! – Женщина говорила громко, перекрикивая при этом доносившееся из центра базарчика: «И в снег и в дождь…».

Когда Валентина Сергеевна заходила домой, звонок телефонный прямо с порога услыхала. Дочь звонила, сказала, что они с Антошкой сегодня не придут. «Шопинг» у неё, с подругой, по магазинам пойдут… а Антон пусть уроки учит, опять вон «отличился» – в школе троек понахватал.

Конечно, такое известие Валентину Сергеевну не очень обрадовало, но опять же урезонила себя – так надо. Да и привыкла она уже к подобному. У Светланы что… свои интересы, своя жизнь. Жалко вот только, внучка снова не увидит, теперь до следующих выходных, наверное.

– Свет, я тут Антошке носочки шерстяные купила, тёплые, ты хоть забеги на минутку, забери…

– Потом, потом, мама, заберу. Мне сегодня совсем не по пути. Не пропадёт Антошка без носок…

Что тут ответишь, спорить с дочерью бесполезно. Одно на ум приходит – так надо.

Однако и борщ варить Валентине Сергеевне как-то расхотелось. Поглядела в окно. Холодно. Дождливо. Уже машинально, по привычке, взяла в руки чайник, с досадой подумала: «Опять закоптился. И накипь внутри… Только вот чистила»…

Небо на троих

рассказ

Май. Но погода снова не весенняя. Тучи зависли над городом, низкие, грузные, дородные, будто бабы на сносях. Вроде бы пора уже и теплом весне разродиться, да никак всё не случается, оттягивается на неопределенный срок. Были попытки, слегка солнышко проглядывало, но потом быстро пряталось, и снова холодная, злая, будто свинцовая крупка с небес просыпалась вперемешку с дождем. И потому, снег хоть и осел, почернел весь, но до конца так и не сходил, лежал тяжелыми угрюмыми ледяными пластами, как в летнике, лежал среди куцых, торчащих прутьями, насаженных вдоль домов, кустов сирени.

Из гаража, что чуть поодаль от детской площадки, несмотря на такую невесеннюю погоду, с утра доносится бодрая весенняя ругань. Калитка в гараже открыта настежь, и хотя самих говорящих не видно, отчетливо слышно каждое слово. Судя по всему их двое, и я даже знаю – кто они.

– Заладили по ящику: «Афган, Афган…»

Вот тебя звал кто в тот Афган!?.

– Меня не звали, и не спрашивал никто.

Родина приказала…

– Родина… твою мать!..

– А что ты-то лично имеешь против Родины!?. Обидели его…

– Потоптал бы зону с моё, понял бы…

– Тебя звал кто на ту зону… Причём здесь Родина, если сам накосячил…

Это мои соседи с утра воюют – летчик Нестеров и Коля Цыган.

Оба они по жизни мужики нормальные, в одном доме живём как-никак, но вот мирно у Нестерова с Колей никак не получается, сколько знаю все время они, не то чтобы собачатся, так переругиваются, но бесконечно и постоянно. Впрочем, друг без друга они тоже не могут, каждый день у Коли в гараже-голубятне сидят, особенно после того, как Нестеров на пенсию окончательно оформился. До пенсии-то он, как Цыган говорит, «деловой был», всё у него какие-то встречи, собрания, заседания— то в школе с ребятишками, то в библиотеке по поводу какого-нибудь очередного праздника – везде Нестерова приглашают. Впрочем, на пенсии он давно, им – военным летчикам пенсия раньше положена, но Нестеров до недавнего времени работал в комитете ветеранов.

Однако нынче отошёл он от дел ветеранских, махнул рукой, хватит, мол, пора и честь знать. Да и «мотор» сбоить стал, всё чаще напоминает о себе «налётанный» стаж. Так и говорит, – Налетал я своё уже. Теперь самое место с вами, с пенсионерами штаны просиживать…

Впрочем, зря Нестеров это, мне до пенсии ещё работать и работать, да и Цыган не на пенсии, какая пенсия ему, сроду нормально нигде трудоустроен не был, лет пять по зонам, десять – по шабашкам да северам, а сейчас он во вневедомственной охране служит, охраняет магазин – сутки через трое.

Он, Цыган хоть и дураковатый порой, но больше прикидывается, а иногда так выдать может, как с неба «привет» от голубки: прилетит – не отскребёшь.

Допустим, недавно про весну нынешнюю так высказался, – Весна нынче, что баба дурная – ни себе, ни мужику не даёт… Сеять пора, а погоды нету.

– Се-еять… Ты-то почём знаешь, кре-естьянин строгого режима!..

– Знаю значит. Не всё вам – полковникам!..

О количестве Колиных ходок можно судить по колотым перстням на пальцах, здесь-то вся «трудовая» его биография запечатлена.

Вообще-то в первый раз сел Цыган как все – по дурости, с друзьями, такими же сопляками, как он сам был, киоск продуктовый подломили, и взять толком ничего не взяли, а шуму понаделали. Другие пацаны пошустрее оказались, убежали, а Колю повязали с поличным. В ментуре молчал он геройски, никого не сдал. Вот и перстень на пальце у него с солнцем, которое из-за черного треугольника наполовину выглянуло – память о малолетке.

А вот другой, два квадрата чёрный с белым – «не подам руки менту», стало быть. У него тоже своя история. Этот перстенёк ему на взрослой зоне земляк Васька-тубик наколол. Васька потом по УДО откинулся, да недолго воздухом свободы дышал, так всё и кхыках, пока в туберкулёзке месяца через два не загнулся.

Есть у Цыгана и полный чёрный квадрат, это когда «от звонка до звонка».

Тут вообще грустно, рассказывать не хочется… Впрочем, Коля и не рассказывает про зону, ничего и никому. Это уж я так по секрету знаю, почитай с самого детства вместе растем, только он старше чуть, потому и может себе позволить со мной этак «на правах старшего» разговаривать, допустим, скажет, – Чего расселся, сгоняй-ка за пивом!

– Тебе приспичило, сам и сгоняй.

– Молодёжь, мать твою…

Коля замолкает. Не то чтобы обиделся он, просто, о чём со мной таким грубым и нечутким разговор вести. Получается, что не о чем, если я даже его элементарной утренней похмельной дрожжи по-человечьи посочувствовать не могу.

Мы заполняем вынужденную паузу, курим. Сидим у Колиного гаража-голубятни, который он недавно откуда-то притащил сюда к дому. Обыкновенный железный гараж, небольшой, старый, внутри его Коля старыми матрацами обшил, чтоб голуби зимой не мерзли. Голубей у него много: белые, сизари… гладкие, с лохмами на ногах, будто в сапогах с отворотами сидят на шестке…

Голубей Коля любит, а когда запустит всех их сразу в небо, – уставится вверх распахнутыми, голубыми с хитринкой глазами, такие обычно у детей бывают, когда увидят что-то радостное и необычное, – Гляди-гляди, парочка белых вверх пошла! Чисто самолёты!..

Вот и сейчас захожу в гараж-голубятню, вместо приветствия говорю, – Сидим…

– Сидеть сам будешь, когда посадят. – Это Коля. – А мы здесь делами заняты…

– Понятно, деловые… На двоих соображаете?

– А ты чё, третьим встрять хочешь? Сгоняй-ка за пивом!

– Тебе приспичило…

– А-а… – Коля машет рукой. – Молодежь… Дождёшься от тебя. Ладно…

Цыган бросает взгляд вверх, говорит нам с Нестеровым, – Гляди-гляди, белые… Самолёты!..

За голубями, конечно, лучше в хорошую погоду наблюдать, когда небо чистое, не такое как сегодня. Но даже на фоне этих темнеющих туч, парочка белых – просто красавцы, и тучи только подчёркивают контраст этого их полёта с громоздкой неуютной сиротливостью в природе и в душе. Нестеров с утра немногословен, а тут как-то вообще замолчал, задумался надолго, глядя в небо…

В 1988 назначили Нестерова командиром эскадрильи, а буквально месяца через два вызвали в штаб и сказали: «Так, ребята, готовьтесь, надо менять в Афгане полтавский полк!» Неожиданно прозвучало. Но приказы не обсуждают. «Вот – маршрут перелета. – Говорят. – Собирайтесь. И – вперед! Жить будете в гостинице, так что мягкие тапочки не забудьте…»

Как сейчас помнит Нестеров, прилетели на место, аэродромчик маленький. До них на этом аэродроме истребители базировались. Как садиться? Взлётно-посадочная полоса 2,5 км длиной на 32 м шириной, совсем даже не для тяжелых самолетов. Допустим, если сравнить, с Семипалатинской полосой, там 4 км на 80 м. А тут… Конечно, сложно было, но привыкли. Потом уже нормально и садились, и взлетали.

Маршруты там, в Афгане короткие складывались, потому летали не с полной нагрузкой: заправку керосина определяли по расчетному времени полета, и по боеприпасам – обычно брали две бомбы трехтонки или четыре полуторки. Вообще-то, 24 тонны на такой самолет навесить можно…

Бомбили в основном по ущельям. Сбросишь бомбы вниз – снег сойдет, и всех духов вместе с техникой в ущелье сдувает. Задача выполнена, путь для наземных войск свободен… Или еще дают им координаты, мол, база тут. А там – одни скалы, в них ходы да пещеры понаделаны. Ударишь по этим скалам, всё породой и засыплет. Говорят, те завалы, которые они с товарищами понаделали, лет тридцать разбирать надо…

Иногда Нестеров дома, когда один, фотографии афганские перебирает, впрочем, и без фотографий эти картины у него до сих пор перед глазами: вот бомба-девятитонка, когда она вниз уходит, самолет точно на волне вверх поднимает, а рядом с ней правый летчик Витя Стахов, Саша Голбенко, его заместитель, и он – Нестеров. Или вот, один летчик из их эскадрильи на цветную пленку снимал, пара в небе идет – красиво!..

Так же в Афгане шли они парой, с Василием – товарищем по учебке. Нестеров даже ничего понять не успел, самолет друга вдруг задымил и пошёл резко вниз. В Баграме это было…

Как потом Нестеров понял, это афганцы из стингера сработали, из-за сопки. Они с Василием только на взлёт пошли, высоту набирать, а тут… Из стингера далеко – до четырёх километров – самолёт достать можно. Что греха таить, поначалу духи тамошние только так наших и щелкали.

Это потом уже наши отработали «афганскую» систему посадки, выводили самолет над точкой и снижались по спирали диаметром не более трех километров. С заданной скоростью, с выпущенными шасси, с выдвинутыми закрылками…

То ли в связи с этим, вспомнил Нестеров забавный случай, застал он как-то Цыгана за странным занятием, сидит Коля за кустом сирени с рогаткой и что-то у своей голубятни выцеливает. Тщательно выцеливает, так, что, похоже, даже подошедшего Нестерова и не заметил. А тому подумалось: «Вот так же душманы наверное за сопками сидели, ждали пока мы С Василием взлетать будем…»

Поморщился Нестеров, Колю так тихонечко по плечу сзади постукал, – С кем воюешь, душман?

Напугал Колю, тот оглянулся дико, глазёнки горят, а голос дрожит, даже заикаться начал, – А-а!.. Т-ты ч-чё!.. – Видать и, правда, не заметил, как Нестеров подошёл, но с явным недовольством оглянулся и прошипел ещё так. – Сам ты душ-шман афганский, мать твою… Спугнёш-шь ведь!..

– Ка-во?

Коля опустил оружие и безнадёжно махнул рукой, – Ну вот, блин, ходют тут всякие!..

– Ага, а потом голуби пропадают… – Сыронизировал Нестеров.

Как-то грустно Коля на него глянул, точно на ребёнка, который не может понять что-то очень простое. Однако после некоторого молчания, объяснил, – Пропадают… Крыса в гараже завелась. Сегодня голубку придушенную нашёл…

– Понятно… – Вздохнул Нестеров, а про себя решил, зря он так на Колю, не душман он вовсе, скорее, наоборот.

Хотел было даже извиниться перед ним вслух, только не понял бы Коля за что, ведь ничего Нестеров ему не сказал. Впрочем, мысленно всё же извинился. А так промолчал, глянул вверх на голубей, которые кружили высоко. По привычке прикинул расстояние на глаз, и подумал о них, как о самолётах: «Нет, этих стингером, пожалуй, не достанут…»

Пока мы с Нестеровым любуемся парой белых, рисующих на тучах круги, Цыган где-то уже отыскал «сынка» лет семнадцати. В самом деле, не Нестерова же за пивом посылать, он как-никак – подполковник, в Афгане служил. Коля хоть и переругивается с Нестеровым, но уважает, даже немного побаивается, пожалуй. Ну и я не пойду, известное дело – «хоть и молодежь, но с норовом». Сунул Цыган «сынку» мелочь и наставляет, – За пивом сгоняешь. Видишь, люди по-от-дыхают. Только «Жигулёвское» не бери, оно вчерашнее. Бери «Чешское», «Чешское» с утра выгружали, сам видел…

Парень Коле отказать не может, Цыган в авторитете у всей мелкой шпаны в округе, да и разговаривает он с молодым голосом, не терпящим никаких возражений, как бы незримо добавляя, припечатав всеми своими наколотыми перстнями сразу, – Цыган сказал!

Пиво пьем втроём – Нестеров, я и Цыган – здесь же в гараже. «Сынка» Коля сразу прогнал, – Нечего взрослым разговорам мешать! Да и пиво молод ещё с серьёзными мужиками распивать…

Цыган хоть строг, но щедр, дал парню какую-то мелочь, – Иди-иди. Конфет вот подруге купишь… Есть подруга-то?..

В гараже сладковато пахнет птичьим помётом, под потолком воркуют голуби, те которые сегодня не захотели летать, впрочем, Коля и не настаивает – не хотят и не надо, холодно нынче там – в небе.

Сидим втроём в голубятне, пиво потягиваем. Что ещё в такую погоду делать? По «ящику» тоже смотреть нечего, тоска какая-то идёт без перерыва. То боевики, то ураган, то наводнение, а то и шоу какое-то дурацкое – много их нынче развелось, все на одно лицо. И будто бы люди, ходят, разговаривают о чём-то, а сами то и дело смотрят, как соседа ловчее «кинуть»… Да ещё и нравоучают при этом, вот мол, природа наша такая, что в таких экстремальных ситуациях нами, жадность да похоть движет, да ещё жажда славы…

Хочется ответить порой «ящику», чего всех по себе-то… но с ним, с «ящиком» спорить, что до Бога в нашей глухомани докричаться. Так что – «заплати налоги и спи спокойно», увы, ничего более умного в голову как-то не приходит.

Впрочем, так легко от «ящика» не отвяжешься, к вечеру заходишь домой, руки сами тянуться к пульту, умом понимаешь, не надо его включать, опять какое-нибудь дерьмо оттуда польётся, но руки-то вот они…

Чего только в мире не твориться, в мире, но не у нас. А у нас, если местные газеты почитать – а других нет – тишь да гладь, салют да праздник, невольно вспомнишь профессора Преображенского: «Значит, никаких не читайте».

Недавно вот сказали, в Казани «Боинг» наш упал, вернее ихний американский «Боинг», на котором негры в Африке лет пятнадцать отлетали, а теперь он нашей российской авиакомпании передан, потому как неграм уже страшно на нём летать, а нашим можно – мы привычные, лишь бы взлетал, авось сядем. При посадке и упал, 50 человек – как корова языком, экипаж и все пассажиры. Что-то в последнее время они часто падать стали…

Хотел я про это у летчика Нестерова спросить, почему, мол? По «ящику»-то всякое наговорят. Но Нестеров эту тему даже разговаривать отказался. Так сказал, – Не люблю я досужих разговоров. Вот когда ящики найдут с бортовыми самописцами, расшифруют записи, когда факты будут, тогда и без домыслов все понятно станет… А так, болтовня одна!

Сказал, как отрезал. Он, Нестеров, может. И право имеет, потому как, хоть и не тот Нестеров, что мертвую петлю изобрёл, но летчик, военный, полковник запаса, боевые награды за Афган имеет.

Как-то помню, к нему журналистка из газеты пришла, интервью брать, а Нестеров в весёлом расположении духа был – вообще он по жизни приколист, да и журналистка та, ко всему, молоденькая, симпатяшка такая – вот он сходу и пошутил с серьёзным лицом, как умеет, – Нестеров? Мертвая петля?.. Не-е, это не я, это дед мой. – Заметив, что девчушка уже купилась и приготовилась вопросы разные задавать, добавил, улыбнувшись. – Шучу, конечно, тот легендарный Нестеровым, который первым «мертвую петлю» сделал, со мной просто однофамилец. Так уж получилось… – И руки развел, извиняясь как бы.

Вообще он хоть и нарочито разговорчив временами бывает, когда в настроении, даже ироничен, но много из него о том же Афгане не вытянешь. Другое дело о службе в Союзе, об училище…

Как и многие мальчишки пятидесятых-шестидесятых, он с самого детства мечтал летчиком стать. Ещё когда в школе учился. Как он сам обмолвился однажды, в их классе из тринадцати парней, по крайней мере, двенадцать точно в летчики хотели пойти.

В соседнем с нами городе тогда, в аккурат, летное училище только открылось, и парни буквально бредили, летчик – это было круто!

А в 10-м классе, когда приписную проходили, им сказали: «Ребята, мы понимаем, что все вы хотите в летчики пойти, но реально на что-то претендовать из вас могут только пятеро».

В итоге – комиссию двое прошли: Нестеров и ещё один парень из их класса. Тот второй в авиационное техучилище поступил, а Нестеров, как и мечтал, поехал поступать в лётное.

Вот и сейчас, мы с Цыганом как-то издалека развели его на рассказ.

Рассказывает Нестеров, неторопливо потягивая пиво, словно специально затягивая историю, чувствует наш интерес, вот и смакует слова, да нет, точно специально, – В училище мы жили за забором, в казармах рядом с учебными корпусами.

Дисциплина была строгая, армия есть армия. За территорию отпускали нечасто, в основном по выходным в увольнение…

– Как на зоне… – Встревает, было, Цыган.

– На зоне… – Нестеров презрительно кривит улыбку. – Сравнил задницу с пальцем.

Какое-то время он молчит – молчит и Коля, понимая, что сейчас лучше не вмешиваться – потом точно нехотя продолжает, – А с апреля мы обычно выезжали на лётную практику. После первого курса, помню, в Алейске были. Там рядом ракетные шахты располагались, глубокие такие, для запуска межконтинентальных… Сверху когда на них смотришь, они на запятые похожи. Нам строго-настрого запрещали над ними летать, тогда это всё это было ССС – совсем совершенно секретно…

И опять Нестеров пиво потягивает, молчит нарочито сосредоточенно, то ли интерес подогреть старается, то ли сам он сейчас где-то в своих воспоминаниях. Вполне может быть, что именно в этот момент он как раз мысленно шахту стороной облетает.

Помолчав так, приступает к новой главе повествования, – На третьем курсе летали мы на боевых самолетах, уже в Славгороде. На штурмовиках ИЛ-28. Ну а к четвертому – разделение началось: кто-то на ИЛах специализировался, кто-то на ЯК-28…

После училища по распределению попал Нестеров в гарнизон Иркутской области, там отлетал чуть больше десяти лет. Потом снова учеба на курсах командиров, после курсов вернулся к себе в часть…

И снова Нестеров привычно и надолго замолкает, я уже как-то привык к его этой манере общения, жду, знаю, сейчас промолчится и приступит к очередной главе, – Где-то в середине 80-х в войсках началась ротация лётного состава. Те летчики, которые прослужили более десяти лет на Востоке, могли написать рапорт о переводе в европейскую часть страны…

Тогда-то и попал Нестеров под Оршу, в гарнизон Балбасово, – С этого аэродрома в Балбасово, где мы базировались, еще немцы в Великую Отечественную на Москву летали. Там, недалеко от аэродрома, до сих пор остались здоровенные воронки от наших, русских, бомб. Это наши аэродром бомбили, когда войска третьего Белорусского в сорок четвёртом Оршу освобождали. Со временем в этих воронках образовались небольшие озера, и мы с парнями после полётов часто ходили туда купаться. Осколков от этих бомб там кругом, что камешков на берегу, много мы их находили. У меня раньше они где-то дома валялись, но потом сын куда-то порастерял…

Нестеров рассказывает, а Цыган точно закемарил, поутих, но вижу – слушает, хоть и виду не подаёт. Сиделый-то он, Коля – сиделый, но про войну, как и я, – только понаслышке…

Впрочем, насчёт войны у меня опыт даже поболе Колиного будет. По окончанию политехнического института, ещё молодым специалистом, пришел я работать на химический комбинат. По результатам защиты дипломного проекта, государственная экзаменационная комиссия рекомендовала меня на работу в научно-исследовательскую лабораторию производства, где готовили комплектующие для межконтинентальных баллистических ракет. Думал, буду заниматься наукой в этом направлении, но на практике всё иначе получилось. Поскольку лаборатория была заводская, занимались мы в основном сбором статистических данных для нашего профильного НИИ, о науке никто и не вспоминал. Да и работники института относились к своим коллегам-производственникам не иначе, как к дополнительному штату лаборантов, приезжали, давали нам ЦУ, БЦУ и ЕБЦУ, так у нас шутливо называли «ценные указания», «более ценные указания» и «ещё более ценные указания».

К тому же, в то время на комбинате запускалось совершенно новое производство, и меня, вместе с другими молодыми инженерами, командировали туда в качестве слесарей для монтажа технологического оборудования. Сроки запуска поджимали, поэтому вокруг царила суета и неразбериха, нас перебрасывали с одного участка на другой, не везде был полный комплект документации, все дорабатывалось буквально на ходу. В «голове» технологической цепочки оборудование уже обкатывали, а «хвост» еще и не начинали монтировать. Мы, вновь испеченные инженеры-слесаря, под руководством более опытного наставника, которого звали Ефтифей Калинович, пытались сопрячь какой-то насос импортного производства с нашим российским электродвигателем. Чтобы соединить их, необходимо было снять подшипник с вала насоса. Действовали по-русски, с помощью лома, кувалды и упоминаний чьей-то опять же российской матери. Не получалось. Подшипник крепко сидел на своём месте.

– Ну, хватит. – Наконец махнул рукой Калиныч. – Пойдем документацию поглядим.

– Чего ты там поймешь-то? – Возразил ему третий наш напарник Толя, такой же «зеленый» молодой инженер, как и я. – Она же по-импортному, поди, написана?

– Ну и что. – Резонно ответил Калиныч. – Ты же инженер, там – цифры, схемы…

Он, и вправду разобрался в документации на удивление быстро, – Ну вот, – объяснил нам он, – тут специальный гидросъемник нужен с усилием не менее трех тонн. Короче, пошли курить на проходную…

Старших надо слушать, так нас воспитывали, и мы с Толиком поплелись за Калинычем. От здания отошли метров, наверное, тридцать, когда за спиной жахнуло. Раз, второй, третий… Обернувшись, я увидел облако пыли вверху, почти над собой, а впереди уже на приличном расстоянии мелькали спины Толика и Калиныча.

Добежали мы быстро. До какого-то передвижного вагончика-мастерской, по-моему, это был вагончик сварщиков, впрочем, в тот момент мне было абсолютно всё равно. Мы буквально распластались по стенке вагончика с обратной стороны. Почти одновременно с нашим распластыванием по крыше вагончика застучали осколки стекла и камни. Переждав несколько «бахов», мы отбежали подальше от здания, и пошли в сторону проходной. По пути нагнали мастерицу с соседнего здания, она бегала в панике вокруг раненого мужика-строителя, не зная, что предпринять. А у него из-под рукава спецовки быстро стекала струйка крови. Толик решительно оторвал рукав от нательной манишки, мы перетянули раненому руку и помогли довести его до медпункта. Как выяснилось потом, он с передвижной строительной вышки красил соседнее здание, и упавший осколок стекла разрезал ему вену. Но выяснилось это позже, уже при «разборе полетов».

Курить нас, конечно, не выпустили – проходная была перекрыта, к тому же заблокировали все внешние телефоны. Чуть позже с каждым из тех, кто в то время находился на территории, беседовали особисты, выясняли – кто и где находился в момент взрыва.

Домой я попал уже вечером. Меня встретила жена со слезами на глазах. Взрыв она слышала, не могла не слышать, рвануло сильно, и еще, ей позвонила подруга, которая работала в больнице, и спросила вполне искренне, – У тебя муж, где сейчас работает? Там-то, там-то? А там взрыв был, оттуда раненых привозят, но ты не волнуйся, твоего пока не привозили…

Слава Богу, по счастливой случайности – а на территории в момент взрыва людей было полным-полно – всё обошлось небольшими ранами и царапинами, жертв не было. Но для меня это стало хорошим предостережением, оборонка – дело серьезное, здесь не шутят. Особенно это было понятно, когда я смотрел на направляющие взорвавшегося здания из массивного стального проката, скрученные винтом. Они одиноко торчали кверху на месте бывшего здания, стен между ними уже не было…

Ближе к полудню неожиданно выглянуло солнце. Цыган «проснулся», как-то приободрился, и давай голубей из гаража выгонять. Там в гараже наверху над воротами специальный вылет для них, вроде клетки. Коля дверцы у клетки распахнул и, – Кыш! Кышь!..

Голуби, громко хлопая крыльями, взмывают в небо, – Кыш! Кыш! – Подбадривает их криками Цыган.

Он сам как птица машет руками, подпрыгивает как мальчишка, а глаза при этом у Коли весёлые-весёлые, не как обычно. Похоже, что Коля и сам с этой шумной, хлопающей крылами стаей готов в небо взлететь. Но голуби взлетают, кружат там, в небе, а Коля остаётся на земле.

– Ну что? – Весело спрашивает он нас. – Видали, как пошли! А белый-белый, глянь какие бабочки нарезает!.. Красота!

Действительно, испытываешь какой-то мальчишеский восторг, когда смотришь туда, в небо, и слушаешь Колю. И даже не знаешь, от чего больше этот восторг тебе передаётся, то ли от голубиных «бабочек» в небе, то ли от Колиных выкриков и подпрыгиваний здесь на земле, – Смотри-смотри, во-о, даёт! Это он перед голубкой так красуется-выделывается! А она-то, она, будто и не замечает его!..

Ближе к семи часам после полудня солнце садится, красиво озаряя верхушки зданий и тополей красным цветом. Отблескивают окна верхних этажей, бросая слепящие отраженные лучи прямо в глаза.

Пиво выпито. В гараже непривычно тихо. Цыган задумчиво сидит на стареньком, кем-то выброшенном диване, который недавно самолично перетащил сюда в голубятню. Нестеров тоже задумчив. Оба молчат. Я невольно, молча, сижу рядом с ними, смотрю на парящих в небе голубей, которые в этот момент невероятно красивы и торжественны.

Довольно странное у нас возникает молчание. Вроде бы все обговорено, все уже переругано, здесь на земле… Особенно между Нестеровым и Колей, но небо они не делят, не хотят делить. Небо неделимо. Оно большое, и для всех.

И компания у нас странная какая-то: один делал всё, чтобы запускать ракеты, другой летал в этом небе и бомбы бросал на других… третий – голубей, вот, запускает. И он, в своём занятии, пожалуй, из всех нас наиболее близок к этому небу…

А небо у нас одно на троих.

Подать милостыню

рассказ

1

Как-то встретил случайно своих одноклассников – Василия Зорева, и ещё одного, Булатова. Недалеко от церкви Успенской встретил. Суббота была, у церкви как всегда полно нищих. Когда мимо проходили, Василий достал из кармана какую-то мелочь и раздал каждому понемногу.

А этот третий, Булатов, поморщился как-то, – Не понимаю. Зачем?.. Попрошайкам…

Он насобирает, а к вечеру пойдет и пропьёт всё.

– Ты дурак, что ли!? Как не подать? – Искренне удивился Зорев.

– Не понимаю.

2

Виктор Булатов говорил, горячо жестикулируя, с горящими глазами, будто убеждал кого-то – нас с Васькой, себя ли: «Понимаешь… Я увидел её в магазине… Одета бедно, но аккуратно… – скорее всего, учительница бывшая. Она… она, понимаешь… дотошно так выбирала хлеб и молоко. «Социальные». Ну, самые дешёвые!.. То цены рассматривала. То вздыхала, доставала из кошелька металлические монетки, пересчитывала… – Было видно, что Виктору очень необходимо рассказать это. – Понимаешь, я увидел её глаза… Глаза человека, который никогда в своей жизни не просил. Милостыню!..»

Что говорить, человек Булатов был крайне импульсивный, настроение его могло меняться быстро и диаметрально: то он выглядел рассудительным и даже мудрым – гораздо мудрее своего так называемого «среднего» возраста – порой, даже казалось, что слышишь слова человека пожившего, повидавшего на своем веку, хотя, впрочем, повидать он успел, и повидать, видимо, немало; то вдруг взрывалось у него что-то внутри, он мог наорать, оскорбить человека «за просто так», хотя порой за дело, но делал это очень резко, прилюдно, буквально тыкая «мордой в грязь»; потом мгновенно замыкался, молчал, уткнувшись в монитор компьютера, на все вопросы отвечал нехотя и односложно, презрительно, через губу, и не отрывал глаз от монитора.

Наверное, поэтому, многие считали его человеком жёстким, но почему-то хотелось верить, что настоящий Виктор всё же тот, который говорит всегда так искренне и так убежденно: «Почему?.. Почему так?.. Почему в России всегда так?..»

Не совсем понятно, кому и зачем мы задаем порой этот вопрос. Почему в России… При этом, сами, точно, смотрим на всё со стороны, что-то хорошо понимаем, что-то недопонимаем вовсе, но спрашиваем – себя ли, ещё кого? – Почему в России всегда так?

С работниками, а он был хозяином небольшого бизнеса, Булатов почти всегда общался грубо, жёстко, но, как сам считал, – вполне справедливо, – Увольняешься?

– Да, Виктор Александрович. Вот, уезжаю к матери на Север. Она мне там работу хорошую подыскала. Денежную… Послезавтра уже ехать надо…

– Скатертью дорога. – Обрывал говорившего Виктор.

– А расчёт когда можно будет получить?

– Закон знаешь?.. Вот, через две недели и придёшь.

– Но, Виктор Александрович, мне же послезавтра ехать надо… Поезд… Билет уже купил. Да и там ждать не будут…

– Твои проблемы.

– Виктор Александрович, я же всегда к вам по человечески… И вечером, и в ночь… когда груз приходил, всегда на разгрузку вызывали… Разве я отказывался когда?.. Войдите же в моё положение!

– Я не баба, чтоб в положение входить. Твои проблемы.

– И что мне теперь, без денег ехать?..

Виктор погружался в монитор, тем самым окончательно давая понять, что разговор окончен. Человек растеряно стоял перед ним, молча, потом видимо понимал, что продолжения разговора уже не будет, досадливо махал рукой, разворачивался и уходил восвояси, бросая напоследок, – Да засунь ты эти копейки себе в!..

Спустя время, находило на него, Виктор как бы оправдывался, перед кем-то, перед собой ли:

– Понимаешь, я ведь не жадный. Просто люди у нас совершенно разучились работать. Не хотят. Зато денег все хотят. Всем заплати. А никто не задумывается, как они, эти деньги мне даются! Я прежде, чем всё это иметь, три года кверху ж… на базаре простоял!.. А им всё и сразу!.. Посмотри на китайцев, пашут день и ночь за копейки, и не жалуются! Недаром на городском совете предпринимателей серьезно ставили вопрос, почему бы работодателям не использовать по найму китайцев. Смотри, их сколько нынче понаехало!..

В такие моменты Булатов был похож на токующего глухаря. Для тех, кто не знает, у этой птицы есть в ушах такие косточки, и когда глухарь начинает токовать, – косточки эти перекрывают ушную раковину, и он слышит только свое пение…

3

День был жаркий. Июльский. Василий предложил зайти в городской парк напротив Успенки, выпить по кружечки пива. Виктор отказался, – Дела у меня… А знаете, пошли со мной. Мне к батюшке нужно…

Бизнес у Булатова продвигался неплохо, даже появились излишки. Он начал всерьёз задумываться, что бы ещё такое предпринять, желательно для души. А поскольку, в пору своей совсем зелёной юности он месяц проработал корреспондентом в районной газете «Путь к коммунизму», – мысль о собственном издании прочно захватила его.

Он и сейчас чего-то пописывал, впрочем, пописывал в стол – точнее на «винчестер» своего «компа» – где его пока неизвестные опусы дожидались своего часа. Хотя никто не знал, что это за час и когда он наступит, – дело не в этом. Главное, чтобы сам человек верил в это и надеялся.

К отцу Григорию Виктор зашел, чтобы получить благословение на открытие новой газеты. Его газеты.

По дороге мы подшучивали над Виктором: «Владелец заводов, газет, пароходов…» Хотя вполне по-дружески подшучивали, убеждённые, что движет Витькой благое намерение. И, не вспоминая как бы, куда благими намерениями дорога устлана…

Как бы там ни было, но убеждать Виктор умел. И одобрение святого отца было получено, без особого труда. Тем более что целая полоса в газете отдавалась под православный раздел. Как-то сам по себе разговор с батюшкой перетёк в мирное житейское русло, и поэтому для большей теплоты беседы мы вчетвером попивали чай, и отец Григорий угощал мёдом:

– Медок-то с нашей пасеки, – смаковал он, смачно цепляя ложкой мёд, – у нас в храме своя пасека есть. Каждое лето пчёлок в поля вывозим…

– Добрый медок, – соглашались мы.

– Майский, – со знанием дела пояснял отец Григорий, – видишь какой… – он не мог найти подходящего определения, – душистый!.. А прозрачный какой, аки Слово Божие…

– А кто его слышал, это Слово? – Встрял Василий со своим извечным желанием «оживить» разговор.

Но батюшка был непоколебим и настроен весьма благостно:

– Слышали люди. Да забыли… А чтобы вновь услышать, уверовать надо. Вера она всегда необходима человеку. А сегодня, может, нужнее, чем когда-либо. Сегодня люди видят вокруг себя много несправедливости, озлобляются, опять же. А света впереди не видят. И Слово Божьего не слышат потому…

При этих словах Виктор как-то заерзал, едва не опрокинул кружку с чаем;

мы поняли, что Булатову что-то очень хочется сказать батюшке, но что именно мы понять пока не могли.

– Ждут его, Слово, как милостыню свыше ждут. – Меж тем дале проповедовал отец Григорий. – А ждать-то и не надо – иди навстречу, и все тебе откроется…

– …Батюшка… Недавно я видел в магазине женщину… – «Вот оно», – точно пробило нас с Василием одновременно, но мы терпеливо выслушали эту историю во второй раз. – …Когда я уже расплатился и выходил, она подошла к кассе, протянула горсть мелочи… Не знаю, что меня стукнуло в тот момент, я вытащил деньги… бумажку и протянул кассирше: «Возьмите. За женщину». Увидев недоумение, пояснил: «У меня есть и не убудет… Возьмите»… Батюшка! Видели бы вы её глаза…

После этого Витькиного откровения разговор с батюшкой как-то быстро пошел на убыль. Мне даже показалось, что отец Григорий потерял к Виктору, к его газете всякий интерес…

4

Мы молча пили пиво в парке напротив Успенки. Даже Виктор не оправдывался, а может, просто не успел ещё придумать это оправдание. Для нас, для себя ли…

Давно заметил, что, попав в такую ситуацию, человек чувствует некий дисбаланс. А потому у него неизменно возникает желание объяснить себе случившиеся, как некое стечение обстоятельств. Убедив себя в этом, он восстанавливает покачнувшееся было равновесие. Вот и ладно, вот и хорошо, говорит себе, вот и забыть всё можно…

А мне отчего-то вспомнилось, молча вспомнилось, как недавно на родине Василия Макаровича, в Шукшинских Сростках от одной сотрудницы музея услышал я одно воспоминание о военных годах. Воспоминание мальчика из семьи высланных Поволжских немцев. Вернее, это тогда, в войну, ему было лет двенадцать всего, сейчас же – это старый умудренный опытом человек, но случай тот запомнил он на всю свою жизнь. Запомнил до мельчайших подробностей.

Вот коротко его рассказ: «Жили мы тогда у одной бабушки. Она пустила нашу многодетную семью на постой с одним условием, что мы будем отапливать избу. Поэтому мне приходилось почти каждый вечер ездить на санках за дровами через Катунь. А днём я брал сумку и шёл к Чуйскому тракту просить милостыню ради Христа. Когда бабушка совсем слегла, и к ней переселились родственники, чтобы ухаживать за ней, в постое она нам отказала.

Но опять нашёлся добрый человек – бригадир Ермолай Григорьевич Емельянов. Или попросту дядя Ермолай – герой одноимённого рассказа Шукшина. Он разрешил нам жить в бригадной избушке, где хранилась конская сбруя и хомуты.

Особо запомнился один случай. Однажды два дня мы вообще не ели ничего, просто ничего не было. И тогда мать, решила продать самое дорогое, что у нас было – костюм, фуражку и туфли отца. Предложила бригадиру. Тот сначала отказался, а потом вернулся, забрал свёрток и привёз нам картошку и муку… И потом долго ещё возил продукты, как бы рассчитываясь за костюм.

Прошло время, и из трудармии вернулся отец. Его «актировали». То есть, списали по состоянию здоровья. Пришел – кожа да кости. Соседи, узнав про его возвращение, несли, кто что мог.

Приехал и дядя Ермолай, привёз творог, сметану ещё что-то из продуктов, подбодрил отца, чтобы не переживал: кости есть – мясо нарастёт. А, уходя, отдал матери свёрток. Сказал: «Потом посмотришь». Когда мать развернула, в свертке оказался отцов костюм, туфли и фуражка, завёрнутые в ту же самую тряпку…»

Чечен

рассказ

Посвящаю моему отчиму…

Отпевая, батюшка сильно кашлял, глухо, откуда-то точно из глубины грудины, оттого сбивался в самых неожиданных местах молитвы, краснел, морщился, будто досадовал на себя, но всё же мужественно пересиливал в себе простуду и продолжал исполнять свой долг: «Картина земной жизни человека, предстоящего… к-ха, к-ха… перед лицом смерти, поистине… к-ха, к-ха… выглядит мрачной и… к-ха, к-ха… почти безысходной…».

Отпевали Максима – двадцатилетнего парня, с рождения больного детским церебральным параличом. Собственно и этим, своим совсем не долгосрочным пребыванием на земле, он обязан был своим деду и бабке, которые все двадцать лет кормили его, буквально с ложечки, купали, каждый раз точно новорожденного, и даже пытались научить читать и считать. А он сидел в своём инвалидном кресле, не говорил, г-гыкал, так реагируя на те, или иные их слова и поступки, иногда радостно широко улыбался, иногда хмурился сердито, и временами отчаянно жестикулировал руками, точно пытаясь что-то им объяснить.

Буквально несколько месяцев тому назад, после перенесенного воспаления лёгких, Максим слёг, и всё это время в кресло его почти не усаживали, он лежал, практически ничего не кушая. Если и удавалось бабушке каким-то немыслимым образом что-то скормить ему, буквально через пять минут парня рвало, и всё съеденное выходило наружу. Видимо, все мышцы парня настолько ослабли за время болезни, что желудок просто отказывался работать, Максим похудел почти вдвое, лицо его страшно осунулось, точно всё целиком ввалилось вовнутрь, только нос и надбровные дуги выпирали далеко вперёд и как-то нелепо торчали тремя колышками небритые усы и тонкая, очень похожая на чеховскую, интеллигентская бородка.

Месяцы эти не прошли бесследно и для деда с бабкой, они настолько намучались с больным внуком, что оба сгорбились и выглядели усталыми и похудевшими. Теперь они стояли у гроба вместе с другими родственниками, держали как все в руках свечи, крестились, устало и отрешённо.

Дед – чеченец по национальности – человек не воцерковленный, даже более того не крещённый – осенял себя крестным знамением крайне неумело, неправильно, делал это впервые в жизни, но все присутствующие тактично старались этого не замечать. Он держал свечу в правой руке, при этом пытаясь перекреститься левой, впрочем и это получалось как-то культяписто, без всякого соответствия серьёзности момента. Одна молодая родственница, стоявшая рядом, шёпотом подсказала деду:

– Иса Усманович, свечку-то в левую руку возьмите, а креститесь – правой. Тремя пальцами, сверху – вниз, справа – налево…

Он машинально кивнул, понял – не понял ли, но переложил свечу в левую руку, сжал большой, указательный и средний пальцы и перекрестился.

«…и мертвые во Христе воскреснут прежде; потом… к-ха, к-ха… мы, оставшиеся в живых, вместе с ними… к-ха, к-ха… восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе, и так… к-ха, к-ха… всегда с Господом будем…», – простужено речетативил батюшка, в такт молитве покачивая кадилом, в комнате было душно, густо чадили свечи, люди крестились, и искренние выражения скорби и сочувствия неподвижно застыло на их грустных лицах.

…Из детства Иса помнил немногое. Пожалуй, более всего, запало ощущение чистого горного воздуха, который вдыхаешь, точно родниковой воды испробовал, и пьёшь, пьёшь бесконечно, да ещё – то неповторимое притяжение бездонной синевы над горами, в которую хочется смотреть и смотреть, пока весь целиком в ней не растворишься.

И двух лет ему не было, когда в феврале 1944 года, пороизошли знаковые для целого народа события. Ровно в два ночи во всех городах и аулах Чечни сотрудники НКВД по радио получили кодовый сигнал «Пантера». А в шесть часов утра военные уже стучались бесцеремонно во все дома и грубо будили хозяев. Так началась в Чечне заранее подготовленная высшим руководством НКВД операция «Чечевица». Без всяких лишних объяснений, без тени всякого понимания и сочувствия, военные выделяли ничего не подозревающим, полусонным людям на сборы условно два часа, впрочем, и это время редко выдерживалось полностью, а потом буквально заталкивали их в грузовики и везли на ближайшую железнодорожную станцию. Там испуганных людей, опять же без всяких разъяснений, сразу грузили в телячьи «теплушки» и, не мешкая, отправляли состав куда-то за Урал, куда именно никто из отправляемых не ведал, потому как хранились все детали операции в величайшей тайне.

Тогда им, переселенцам, на семью разрешили взять с собой до пятисот килограммов груза, но поскольку фактически времени на сборы не было, большую часть вещей пришлось оставлять дома. К тому же в каждую тесную «теплушку» набивали тогда до пятидесяти человек переселенцев вместе со всем имуществом, и если у кого-то пожиток было слишком много, их излишки бросали здесь же на перроне…

Надолго остались в памяти и те детские ощущения бесконечного, словно навсегда поселившегося в теле холода и нескончаемо-долгой дороги. Это когда рельсы внизу надоедливо стучат – тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук, точно где-то в голове кто-то надоедливо настукивает по маленькой наковаленке; а в щелях между досками стенок «теплушки» то и дело мелькают, сменяя друг друга бесконечные горы и равнины, поля и леса, и изредка, усиливая многократно звуки, мелькнут там опоры какого-нибудь железнодорожного моста. А внутри вагона всё уныло и серо – пыль в воздухе, кучи пожитков, люди, как-то мостящиеся на них, теснота, ворчание и несмолкающий детский плач, поэтому, конечно, интереснее смотреть в щель, припав лицом к доскам. Тогда внутренностей теплушки не видно, а только мелькание сменяющихся пейзажей. Но это не проходящее состояние внутреннего холода, от которого, кажется, никогда не избавиться?..

Как писал позже в докладе Лаврентию Берии начальник конвойных войск НКВД генерал Бочков, обозначая всю масштабность и грандиозность операции: «в 180 эшелонах по 65 вагонов в каждом было отправлено 493 269 человек. В пути родились 56 младенцев и умерли 1272 человека, главным образом от простуды или обострения хронических болезней». Подавляющее большинство вынужденных переселенцев было тогда доставлено в Казахстан и в Киргизию.

Они, трое ребятишек, из которых Иса был самый младший, вместе с матерью – их отца забрали на фронт гораздо раньше – обосновались в Павлодарской области… Как они жили, как выживали, про то нужно писать отдельную повесть. Однако среднюю школу Иса окончил в Казахстане с отличием, а потом поступил и в институт. И не куда-нибудь, – на родину – в Грозный. На строительный факультет, как и мечтал.

…В Сибирь он приехал по распределению, сразу после окончания. Тогда ректор вызвал к себе пятерых выпускников, в том числе и его, в качестве аргумента показал им письмо из главка, где начальство в строгом тоне отчитывало ректора за то, что уже три года, несмотря на запросы из Москвы, он не посылал молодых специалистов на работу в Сибирь.

– Вот, выручайте, парни! – Обратился он к ним с просьбой, и тут же в приказном тоне добавил. – Нужно ехать!

Ректору – тому, кого они боялись и уважали все пять лет учёбы в институте, седому, высокому, строгому и непреклонному, до сего момента вершителю их судеб – отказать было сложно, тем более в такой ситуации. В то время дипломы на руки выпускникам не выдавались, их просто пересылали по месту распределения молодого специалиста, и только после отработки, он мог забрать это свидетельство об окончании вуза, и далее уже распоряжаться своей судьбой по собственному разумению. Иначе диплом, а вместе с ним и пять лет упорных занятий, просто аннулировались.

– Услуга за услугу. – Иса как-то неожиданно для себя насмелился и впервые за пять лет обучения поставил условие самому грозному ректору. – Мы помогаем вам – едем по распределению в Сибирь, а вы нам дипломы сейчас отдаёте!

– Как это сейчас! Ты что!.. – Ректор поперхнулся от такой неслыханной доселе дерзости.

– Ну да, на руки…

– Как на руки!?

– Ну, просто, отдаёте и всё…

– Да вы… вы… шантажисты вы!.. А ты… ты, Иса… просто чечен вредный!..

Он, помнится, не сильно обиделся тогда на ректора за «чечена», тем более, дипломы им всё-таки по распоряжению все того же ректора решили отдать, единственное, что он потребовал от обнаглевших выпускников, чтобы они дали ему слово, что обязательно до места доедут. Конечно, слово пришлось ректору дать, но «чечена» Иса запомнил на долгие годы.

Впоследствии, вот так же его пасынок, мальчишка лет десяти – который очень остро переживал, что отец бросил их с матерью, а теперь у него, вот, отчим… – когда Иса ругал его, и чаще всего по делу, за какой-нибудь проступок, демонстративно уходил в другую комнату и открывал томик стихов Лермонтова. Иса даже знал, что он теперь открыл наверняка – «Казачью колыбельную», бубнит, небось, про себя: «По камням струится Терек, // Плещет мутный вал; // Злой чечен ползет на берег, // Точит свой кинжал; // Но отец твой старый воин, // Закалён в бою…».

Впрочем, на пасынка он тоже не обижался, прекрасно понимая, что мальчишке пришлось пережить разлуку с отцом, а большинство подростков в этом возрасте категоричны, и порой жестоки в этой своей категоричности. В сущности, по горским законам, а Иса уважительно относился к законам своей родины, отец предал мальчика. Но Иса никогда об этом и не думал даже говорить пасынку, зачем парню соль на больное сыпать. В принципе он любил этого парня, и относился к нему, как к родному сыну, верил, позже всё это мальчик сам поймёт, а пока нужно было искать какие-то компромиссы, чтобы и не ранить пацана словом невзначай, но и воспитать его, чтоб вырос он настоящим мужчиной…

До Сибири после института Иса таки добрался. Один. Попутчики разбежались по дороге. Двое из них просто не пришли на вокзал, ещё в Грозном, оно понятно, дипломы на руках, можно спокойно ехать в любой конец страны – строители везде требовались – и никто не достанет тебя, даже грозный ректор.

Ещё один попутчик Исы исчез в Москве, вышел, вроде бы побродить по столице, да так и не вернулся к отходу поезда. Иса такого их отношения к данному слову не одобрял, он с детства был приучен – сказал – в лепёшку разбейся, но сделай. Да только и попутчики его люди взрослые, каждый за себя сам решает.

Последний собрался и вышел на Урале. Не таился, как-то виновато быстро собрал сумку, лишь старался в глаза Исе не глядеть:

– У меня тут родственники недалеко живут, заеду – погощу… – Сказал как оправдываясь. Что ему отвечать Иса не знал, но точно понимал, ни в какую Сибирь его сотоварищ уже не поедет. А он, Иса, снова должен быть ехать туда, уже во второй раз, теперь уже не в «теплушке», в нормальном плацкартном вагоне, и оставалось ему только молча пожать плечами, отвернуться к окну, чтобы дальше разглядывать мелькающие за ним Уральские горы и бесконечные, заснеженные сибирские равнины.

На Алтае, куда он прибыл в феврале, стояли морозы под сорок. Ни в Грозном, ни даже Павлодаре, где он провёл свои детство и юность, таких морозов Иса не помнил. Когда вышел на перрон в легком демисезонном пальтишке, в осенних туфлях, тоненьком свитере, без шапки, в брюках, под которыми не были пододеты ни кальсоны, ни трико, – он сразу почувствовал, как холод забирается внутрь, под одежду и дальше под кожу, точно прокалывая всю её поверхность тоненькими болезненными иголками.

В здании вокзала, немного отогревшись, узнал у дежурного, где находится нужное ему управление треста единственного в городе, с грехом пополам дождался нужного автобуса и поехал навстречу судьбе.

В управление треста он заскочил почти бегом, сильно замёрз. Сразу на первом этаже увидел радиатор отопления, припал к нему плотно и почувствовал, как холод мелкой дрожью стал выходить из него. Грел руки, прислонялся к радиатору то спиной, то боком, и наслаждался, наслаждался этим растекающимся по телу теплом. Холод выходил не сразу, постепенно, теми же тонкими игольчатыми каналами, больно, но приятно.

Пока он грелся, мимо по коридору проходили люди, которые, хоть и поглядывали на Ису, но особо не обращали внимания на его манёвры вокруг радиатора отопления. Видимо, такое здесь было не в диковинку, ну замёрз человек, оно и понятно – на улице минус сорок. Впрочем, один мужчина, высокий, седой, со строгим голосом, чем-то на их ректора похож, глянул на Ису, подошёл и спросил сразу в лоб:

– Ты – Алиев? По распределению?

– Да-а… – Иса удивился, даже слегка растерялся от неожиданности.

– А остальные где? Вас ведь пятеро было…

– Да они… это… В пути они…

– Понятно. – Мужчина кивнул головой, усмехнулся. – Ну, ладно, хоть ты не сбежал, доехал. Пошли!

Потом они долго беседовали в кабинете – мужчина оказался управляющим треста – пили горячий чай, который управляющий сам заварил прямо здесь в кабинете в большом чайнике, разговаривали, пока начальник отдела кадров, забрав документы Исы, ходил по управлению и что-то оформлял. Когда он вернулся, Иса уже многое успел поведать собеседнику о себе, а тот с интересом слушал, спрашивал о родителях, об учёбе, о планах. Кадровик прямо с порога доложил:

– Всё оформил. Мастером на строительство жилого дома. Хоть завтра на работу пусть выходит. Вот, только насчёт подъёмных… кассир сегодня отпросилась пораньше…

– Ладно. – Управляющий махнул рукой. – На вот. – Достал из кошелька сто рублей и протянул Исе. – Да не отказывайся ты, получишь – отдашь. И одежду тёплую себе купи, шапку там… ботинки, телогрейку на первое время, без этого здесь никак. Вон и универмаг – напротив. А общежитие тоже недалеко, за углом. Найдёшь… На работу послезавтра выходи… денёк отогреешься, и к восьми ноль-ноль, сюда. Чтоб – без опозданий!

Строили тогда и в городе, и в районе много: и жилье, и промышленные здания – целый завод оборонный возводился со всеми коммуникациями – ТЭЦ, водоочистными сооружениями, с жилыми микрорайонами и прочим. В окрестных деревнях строили фермы, силосные башни… Поэтому скучать Исе не приходилось, работы хватало.

Так он отработал три положенных года, потом ещё три пролетели незаметно…

Парень Иса был привлекательный, этакий утончённый кавказкий профиль горца, вьющиеся слегка волосы и глубинно-синие глаза. Такой глубокий синий цвет бывает только у неба. В сентябре. Когда уже установились последние погожие деньки – «бабье лето», и небо над полями такое чистое, без единого облачка, нереально синее, будто на картине. Такое же небо бывает на его родине в Чечне, где-нибудь высоко в горах, и если долго смотреть в него, не отрываясь, возможно, тогда откроются тебе некие потаённые глубины, которые в суете житейской ты ни за что не разглядишь.

Конечно, недостатка в женском внимании Иса не испытывал, но все его знакомые молодухи, пытавшиеся окрутить парня, почему-то были ему неинтересны и скучны, похожи одна на другую точно копии-близняшки, и какими-то фальшивыми, ненастоящими казались они ему. Неожиданно для всех молодой интересный прораб-чечен женился на разведённой женщине с ребёнком, да так и остался жить здесь, в Сибири.

И, надо сказать, жили они с ней дружно, а через какое-то время семья прибавилась, у них родилась дочка. Жизнь пошла дальше своим чередом, они работали: Иса строил жильё, заводы, фермы, жена преподавала в сельскохозяйственном техникуме. Так, постепенно, сына с дочерью на ноги поднимали…

К тому времени Иса вырос по службе до старшего прораба, сам уже руководил строительством крупных объектов, потом сдавал их заказчику. Подчинённые его уважали и немного побаивались. Делать он старался всё на совесть, как учили его в институте, да и знания у него были отличные, и он с благодарностью вспоминал теперь своих преподавателей и строгого ректора, который читал им в годы учёбы курс промышленного строительства. Но реальность как всегда вносила свои коррективы, многое ему приходилось постигать на практике: стройка есть стройка, мужики иногда наровили схалтурить: либо котлован под фундамент на полметра недокопают, либо цемента в раствор недолокладут. Иса ругал их:

– Вы что, нехристи, делаете? Не понимаете что ли, здесь грунтовые воды вот они – рядом, через два-три года у вас этот фундамент осядет и его так весь перекосится!.. А раствор, он же у вас через год весь рассыплется… И что? Как потом люди в «вашем» доме жить будут!?

– Да брось ты, Усманыч, тут, ежели по чертежу всё копать, нам неделю ещё возиться. А цемент сэкономили, пригодиться он… И дом этот сто лет простоит как миленький, ничего с ним не станется… – Недовольно ворчали, оправдываясь, мужики.

– Простоит! С такими как вы, как раз и простоит! Халтурщики! А цемент поди продать удумали, на сторону? Чтоб завтра всё как положено исправили. – Здесь он добавлял ещё несколько расхожих слов из просторечно-нецензурного строительного лексикона, ругаться за годы работы на стройке он выучился отменно, грозил мужикам пальцем, и шёл в свой вагончик-прорабку – дальше читать чертежи, писать сметы, закрывать наряды…

– Вот, чечен упрямый. Ничем не переспоришь. – Ворчали вслед мужики, хотя, нужно заметить, всё потом исправляли в точности, как он наказал.

Как-то, при сдаче одного промышленного объекта, один из членов комиссии – пожарный стал кочевряжиться. Не то чтобы недоделки серьёзные на объекте были, напротив, всё было дотошно по проекту выполнено, просто, как Иса понял, выпрашивал мужик, чтоб «на лапу дали», ну или напоили хотя бы «на халяву».

Сначала Иса терпеливо объяснял пожарному, что и выходы запасные есть, и дверные, и оконные проёмы по размеру выставлены… Но пожарный был непреклонен, даже категоричен. Исе надоели его придирки, и он резко вспылил. Видать взыграла чеченская кровь, взял да и послал пожарного куда подальше.

Скандал тогда случился, еле замяли. Пришлось тогда самому управляющему трестом объект предъявлять, как уж они там с пожарным договорились, Иса про то не ведал, только акт всё-таки пожарный подписал. А потом у Исы с управляющим серьёзный разговор случился.

– Ты же взрослый человек, Иса Усманович, всё понимаешь. Ну, что тебе стоило мне позвонить, я бы что-нибудь выделил. Дали бы этому мздоимцу чёртову… напоили бы его до поросячьего визга, он бы и успокоился…

– За что ему давать-то? – Упорствовал Иса. – У нас всё в порядке. Никаких нарушений нету.

– Да просто так, чтоб не выёживался тут. Всем бы спокойнее было.

– Этому просто так, тому просто так… Этак что у нас от государства-то останется!

– От государства… Развёл мне тут демагогию! Да пойми ты, они чиновники привыкли брать… Тем и живут.

– Поменьше давали бы, тогда и не брали бы…

– Сложно с тобой, Усманович, разговаривать…

– Но ведь прав я?

– В том-то и дело, что прав… Ладно, ступай – работай.

Время спустя у дочери, которая родной Исе приходилась, родился первенец – Максим. Хотя и были какие-то отклонения при родах, поначалу казалось, что мальчик здоров и жизнерадостен, что растёт и прибавляет, как все. Однако, скоро после его рождения, врачи направили его на обследование, и их диагноз прозвучал как приговор – детский церебральный паралич. Максим к десяти годам мог только сидеть в инвалидной коляске, совсем не говорил, хотя попытки что-то сказать делал постоянно, движения его были настолько не координированы, что кушать без чьей либо помощи он не мог. Они искали специалиста, способного излечить мальчика по всей стране, но тщетно – никто помочь не парню не брался, а если и брались, то ничего не помогало, видимых улучшений не было.

Поначалу за Максимом ухаживали и мать, и отец, и бабушка с дедом, но позже дочери с мужем не пожилось, они, как это говорит теперь молодёжь, разбежались в разные стороны, потом дочь снова вышла замуж, у неё родился ещё один ребёнок, потом второй… И все заботы по уходу за пятнадцатилетним Максимом легли на бабушку с дедом. К тому времени они уже вышли на пенсию, жили в своём доме, в посёлке за городом, и внук постоянно находился с ними. А дочь с мужем жили в городе и приезжали обыкновенно по выходным.

Конечно, усаживать в кресло взрослого парня, который не мог координировать свои движения, переносить его с места на место, купать… для деда с бабкой было тяжеловато, да и весил он уже под пятьдесят килограммов, а у них, как ни крути, – возраст. Но бабушка с дедом лелеяли Максима, как только могли: бабушка могла кормить его часами, а он кушал неуклюже, то сглатывая, то выплёвывая очередную «ложечку за маму», после этого она занималась с Максимом, развешивая на специально выпрошенной в местной школе старой классной доске буквы и цифры. Называла их по очереди, потом просила Максима показать ту или иную, и радовалась, когда он указывал правильно.

Иса постоянно, когда ходил в магазин за продуктами, покупал внуку яблоки, бананы, другие фрукты в больших количествах, приносил всевозможные «Баунти» и «Милки-Вей», словно они могли помочь излечить мальчика, потому всего этого добра в доме было всегда в переизбытке. Всё это лежало и в холодильнике, и в различных вазах, просто на столе, на окне. Другие, младшие внуки, поэтому любили приходить в гости к Максиму, собственно и сам Максим тоже сильно радовался им, жестикулировал, пытался что-то показать и рассказать, они тоже разговаривали с ним, что-то рассказывали парню, показывали игрушки, играли здесь же, рядом с его инвалидным креслом, и угощались фруктами и сладостями. А он смотрел на них, жестами и гыканьем выражал свою радость, иногда смеялся взахлеб, конечно, такое общение ему было необходимо.

Всё продолжалось так, пока Максим неожиданно не простыл. Врач определил у него воспаление лёгких. Иммунитет у парня, двадцать лет просидевшего в коляске, был ослаблен, он стал чахнуть буквально на глазах. Воспаление вроде бы вылечили, но начались проблемы с желудком, бабушка с дедом отчаянно пытались поставить Максима на ноги, но все, кто приходил к ним, начиная о родственников, кончая местным врачом, смотрели на Максима, понимая, что дни его сочтены. Конечно, никто этого никогда здесь вслух не произносил, но подспудно такое ощущение довлело над всей атмосферой в доме.

В конце концов, у парня случился сильный приступ, то всё его тело вытягивало вдоль позвоночника, как струну, тогда он корчился от боли, потом на какое-то время судороги отпускали, но повторялись, и он снова, и снова начинал задыхаться, жадно ловил воздух ртом и откашливал откуда-то изнутри кровавой слюной. Доктор, которого бабушка с дедом вызвали ночью, сделал ему укол, чтобы хотя бы снять болезненные конвульсии. Видно было, что он сильно переживает:

– Это единственное, что я могу сделать. Он минут через двадцать должен успокоиться, судороги должно снять…

– А что потом?

– К специалистам надо… Я же – только педиатр.

– Обращались, никто его не берёт. Сейчас пенсионеров-то после 70 не очень-то принимают, а здесь с такой болезнью… Кто же на себя лишнюю ответственность брать захочет…

– Да-а. – Вздыхал доктор. – Дореформировались… Наделали гипократов без клятвы…

После его укола, Максим успокоился и даже заснул. На следующий день он с самого утра лежал тихо, ничего никому не пытался сказать жестами, при этом глаза его были такими ясными и усталыми, казалось, что он сам прекрасно осознаёт ситуацию и, как бы безразлично, наблюдает её со стороны. А ближе к четырём часам, после полудня Максим совсем затих, перестал дышать.

…В конце августа на кладбище как-то особенно щемяще красиво. Листву окрестных берёз и тополей начинает понемногу золотить осень, иногда уже одиночные листья отделяются от веток и подолгу качаются в воздухе из стороны в сторону, точно ленивые качели, они медленно опускаясь на землю, будто дорогу к ней ищут, даже и не подозревая, что дорога эта ведёт к вечному покою. В небе появляется первая осенняя глубина и та неповторимая сентябрьская синева, в которую глядишь без отрыва, как заворожённый, точно выискивая там, некие откровения. Но их там либо нет, либо они так глубоко и потаённо упрятаны в этой синеве, что недостижимы нашему с вами разумению и видению.

Могилку Максиму сладили прямо у кладбищенской ограды. Мужики-копальщики убрали на время из ограды одно звено, чтобы процессии было удобнее заходить на кладбище, и теперь стояли, курили в сторонке, ожидая, когда можно будет приступать к опусканию гроба.

Несмотря на специально разгороженный проход, люди всё равно пошли в обход, через кладбищенские ворота. Так было дальше, но, видимо, никто никуда не торопился. Людей провожать Максима пришло много, все в посёлке были наслышаны о его болезни, сочувствовали, деду с бабкой, а у кого-то из пришедших тоже погибли дети – во время боевых действий в Чечне и в Приднестровье… у кого-то ребёнок был повержен тем же недугом, и они на себе сполна испытали подобное горе, и, конечно, не могли не выразить своё соболезнование.

Пришёл и местный доктор. Он стоял в сторонке, потупив взгляд, словно корил себя, что не смог помочь. Хотя его вины в смерти парня не было, да и откуда он рядовой детский поселковый педиатр мог знать, как в данном случае лечить Максима, если городские и даже столичные специалисты лишь бессильно разводили руками, осмотрев парня, и отказывались от него. Что он-то мог сделать?

В основном молчали. Лишь некоторые изредка переговаривались промеж собой:

– Ну вот, отмучались. Сделал Максим подарок бабке с дедом, освободил их от мучений…

– Да уж, взял его Господь к себе. Батюшка об отпущении грехов говорил…

Какие у парня грехи-то были! Двадцать лет прожил, а нагрешить толком – даже и возможности не было. Чист он пред Богом, как младенец чист…

Когда к могилке подошли, гроб поставили на табуретки, стали по одному прощаться. Сначала родственники, потом все остальные. Неразговорчивый, замкнутый в последнее время Иса прослезился над внуком, и, обращаясь только к нему, будто никого вокруг себя не видел, как из сердца выдохнул: «Максимушка, друг ты мой, единственной ты у меня единственной только и был. Никого, никого я так больше любить не смогу».

Чувствуя его состояние, родственники отвели Ису в сторону, усадили на скамеечку возле соседней могилки. Потом гроб опустили, застучали комья земли. Иса тоже поднялся, подошёл, держась за оградки, бросил в могилу три пригоршни, застыл. Его снова взяли под руки, отвели к той же лавочке. Так он практически и сидел, пока закапывали, смотрел куда-то сквозь всех своими глубоко-синими глазами, в которых отражалось не то сибирское, не то кавказское небо, не то некие откровения, которые никто из присутствующих кроме него не видел.

Мужики поставили временный деревянный крест, неспешно, со знанием дела утрамбовали холмик над могилкой, установили венки… Венков и цветов было так много, что их едва разместили на могилке и вокруг неё. А люди всё стояли и смотрели, кто-то уже разговаривал, кто-то, молча переживал в себе, как врач, так и стоявший с потупленными глазами… К нему подошла бабушка Максима, глаза у неё тоже были красными, заплаканными, но она взяла себя в руки, сказала доктору:

– Не корите вы себя так… Вы сделали всё, что могли. – И обращаясь уже ко всем, произнесла громко. – Спасибо вам, дорогие мои соседи, что пришли проводить сегодня Максимку в его последний путь. Просим вас к двум часам на поминальный обед в школьную столовую…

На обеде, как это всегда бывает, все более-менее успокоились, напряжение, которое было на кладбище, спало. Разговоры за столом теперь велись более приземлённые, о делах насущных и повседневных. Впрочем, мужики, когда выпивали, по обыкновению не чокаясь, не забывали произнести дежурное: «Упокой, Господи. – Или. – Земля пухом». Женщины тоже вздыхали: «Царствие Небесное», морщились, проглотив горькую, но, спустя несколько мгновений, вновь возвращались к своим земным проблемам, которых в этой жизни всегда хватает у каждого.

Бабушка Максима суетилась, помогала женщинам, которые разносили первое, второе, компот, и даже не столько им была необходима её помощь, сколько это нужно было ей самой, чтобы хоть как-то отвлечься от грустных мыслей. Ребятишки, которые ходили с родителями на кладбище, тоже теперь кушали, смотрели на взрослых, они ещё не совсем отошли от увиденного и пережитого там, на кладбище, а некоторые из них впервые так близко увидели смерть. Впрочем, и полное понимание увиденного и услышанного у многих из них ещё не случилось.

И даже доктор, хоть и молчал за столом, но было видно, что глаза его ожили; и не то от выпитых ста граммов, не то от разговоров, что велись вокруг, взгляд его был уже не столь виноватым и обречённым, более осмысленным. Он видел вокруг себя этих ребятишек за столом, понимал, он сейчас необходим им, прежде всего, чтобы дальше по жизни выполнять свой долг детского врача и лечить их хвори и болячки.

– Блинчиком, обязательно закуси…

– Спасибо, конечно. Ну, Царствие Небесное…

Лица оживали, а у кого-то и краснели… И только Иса, сидя за столом, почти ничего не ел, хотя выпил пару стаканов водки, смотрел всё так же отрешенно вдаль, сквозь всё и всех, точно ничего не видел.

А когда начали расходиться по домам, он остановился на улице и долго, пристально смотрел на церковь, построенную здесь же на школьной территории. Кто-то спросил:

– Ну что, Иса Усманович, как ты?

– А-а? – Его словно выдернули этим вопросом откуда-то из небытия. – Что?

– Как ты? – Спрашиваю. – И видимо, желая отвлечь Ису от грустных дум, спросивший попытался пошутить. – Смотрю, на храм православный загляделся… Сам строил, сам и любуешься… У тебя ж другая вера, ты же – чечен?

– Спрашиваешь, как? Тяжело. А вот ты, хоть и взрослый человек, хоть и православный, верно, да дурак. Бог ведь для всех един. И если ты с любовью в душе живёшь к людям, если ты Его любишь, Он тебе тем же ответит. Храм строил? Да. Только какая в том моя заслуга? Не моя – Максимушкина… Всё, всё ради него родимого…

– Прости, Иса Усманович. Да и не печалься так, таких, как Максим, Господь сразу в рай определяет.

– Да, да… Конечно, в рай…

Некоторые люди после поминального обеда заходили ещё в церковь, просто помолиться, либо поставить свечку за упокой души раба Божьего Максима. И там, у входа они читали надпись на прикреплённой к стене табличке: «За возведение сего храма прораб Иса Усманович… удостоен Патриаршей Грамоты Русской Православной Церкви, храм возводили…» – и далее перечислялись имена и фамилии всех людей, которые участвовали в его строительстве.

Позёмка

складень трехстворчатый

Надпись на обороте

вместо пролога

Помнится, в детстве ещё – как говориться, любопытство не порок – залез я в мамин ящик стола, и где-то там, в самом дальнем углу, под различными нужными и ненужными стопками всяких бумаг, нашёл медную, иконку – не иконку, – створку. Сразу понял, сюжет, изображенный на ней, точно библейский. Знаю, потому как, библию у прабабушки своей Лёли до этого видел не единожды, даже листал её. А прабабушка моя Лёля, Елена Ивановна, набожная была, она и меня, как рассказывали родители, тайком от них в церковь сносила и окрестила там, в возрасте примерно полугода.

А иконка та медная, которая и не иконка будто бы, она – как часть какая-то чего-то мне незнакомого. Будто ставенка оконная она, вот и навесы на ней с одного краю есть, а с другого штырёк какой-то, вроде защёлки-замка… Непонятно мне было: что это? И хотя без спросу в ящик залез, любопытство, оно всё одно – сильней, спросил у мамы. Мама, на удивление моё, не заругалась даже – что без спросу, только сразу серьёзной какой-то стала, задумалась надолго, прежде чем ответить мне, потом спросила:

– Ты где нашёл-то? А то я думала – потеряла…

– Да вот здесь в столе, под бумагами.

– Это, Серёжа, складень. Иконка такая путная, из трёх частей она – «окошечко» и две «створки». Складывается, удобно – место мало занимает. Их раньше люди с собой в путь брали, потому и путная она, чтобы в дороге помолиться можно было… А вернее, тут часть складня – створочка одна. Бабушкин это складень был, Лёлин…

– А где ж другие тогда части?

– Другие?.. Одну-то створочку она нам с твоим папой отдала, как поженились, вторую сестре моей – твоей тёте Нине с её мужем Виктором, тоже после свадьбы…

– А третья где? Где «окошечко»?

– «Окошечко»? – Мама плечами пожала. – Теперь уже и не вспомню, наверное…

– А кто это нарисован там?

– Не нарисован, это называется гравировка, видишь – фигурки выдавлены, будто объёмные… А кто? Да, тоже не вспомню… Была бы теперь бабушка жива, она бы тебе всё про всё рассказала.

Мама моя тогда не то чтобы не верила в Бога, просто время тогда такое было, примерно середина 60-х. Оттепель.

За веру тогда уже никого не преследовали, но верить, всё-таки лучше было – молча, про себя, особо никому веры своей не афишируя. Потому и вера жила порой, где-то внутри человека, настолько внутри, что мог он непроизвольно, вдруг воскликнуть: «Боже ты мой!», но сам себе в вере своей никогда, даже в мыслях, признаться не решался. Ну, вырвалось и вырвалось. А вера, она, наверное, была, независимо от человека, где-то в душе, в самом укромном уголке её. В таком укромном, что если и спросит кто «а где это?», – ответ будет один – «теперь уже и не вспомню…».

Гораздо позже, когда я уже взрослее стал, когда все вокруг изменилось, появились компьютеры, интернет, – по образу и подобию, разыскал я в электронной паутине изображение этой маминой створки, и, судя по всему, – была это левая часть складня «Спас нерукотворный» с навершием. На навершии складня изображена была «Троица Ветхозаветная» или «Гостеприимство Авраама»: «И явился ему Господь у дубравы Мамре, когда он сидел при входе в шатёр, во время зноя дневного. Он возвёл очи свои и взглянул, и вот, три мужа стоят против него…».

Из того же интернета узнал ещё много всякой информации о складнях. Всё-таки, как бы мы не ругали интернет, иногда он весьма полезен, если конечно правильно пользоваться. Только ведь, если вдуматься, с любой вещью так. Скажем ручкой шариковой, можно в тетрадке писать, что-то полезное и умное, а можно и на парте – вредное и даже очень неблагозвучное…

Так вот, о складнях. Есть свидетельство XVII века архидиакона Павла Алеппского о том, как их носили ратники: «У всех без исключения непременно имеется на груди красивый образ в виде тройного складня, с которым он никогда не расстаётся, и где бы ни остановился, ставит его на видном месте и поклоняется ему. Таков их обычай».

А сами первые складни, оказывается, были завезены на Русь из Византии примерно ещё в X веке.

Размер створок древних складней определялся средником и был равен его половине, створки не заходили одна на другую, а закрывались встык. Прообразом такого типа складней послужили, безусловно, Царские врата, закрывавшие вход в алтарь. Впоследствии створки стали делать и вровень со средником, они полностью перекрывали одна другую и замыкались сбоку на специальную защёлку-замочек, вроде старинной церковной книги в деревянном или медном футляре. Судя по всему, у бабы Лёли и был именно такой – «книжный» вариант складня…

Впрочем, информация информацией, а именно того средника с навершием я так никогда вживую и не увидел. Может быть, этим моим невидением и неведением и объясняются мои постоянные попытки отыскать целое в различных, на первый взгляд, событиях и фактах окружающего меня повседневного мира, собрать их воедино. Сложить их – эти события и факты – в одно целое, каким оно, безусловно, и было изначально, ещё задолго до меня.

И вот однажды, на одной из старых фотографий, совершенно не имеющих отношение к нашей семье, которая случайно попала мне в руки – как мне показалось тогда – увидел я что-то очень похожее на тот прабабушкин складень. Вот только, фотография была очень уж старая, а сама иконка на ней очень уж мелкая, и возможно мне всё только почудилось…

Хотя, как знать. Но об этом – чуть позже…

I. Двое

правая створка

Всю свою жизнь они прожили вдвоём, исключительно друг для друга. Вот и сейчас они вместе, лежат в одной оградке на сельском кладбище. Стандартной, металлической. Они – это тётя Нина и дядя Витя – мои родные дядька и тётка… На фотографиях, что на памятнике, оба они ещё молодые: он – огромный и сильный, в летней тенниске в полоску, такие были модными в 60-е, добродушно улыбается; она – миниатюрная, серьёзная, в белой блузке с ажурной строгой вышивкой, точно сейчас прямо экзамен принимать станет, то ли у него, то ли у своих студентов.

Она всегда, несмотря на его рост и огромность, командовала им направо и налево, а ему, похоже, даже нравилось подчиняться её командам. Он лишь шутливо отвечал ей что-нибудь шутливо-дежурное, вроде: «Слушаюсь, товарищ генерал!» или «Будет исполнено, товарищ начальник!», и шёл исполнять. И этот шутливый тон, и это его неизменное «товарищ», и то, как она смешно грозила ему пальцем вслед – со стороны это всегда выглядело забавно, впрочем, вызывало в душе невольное умиление. Он охотно принимался ремонтировать какую-нибудь полку по её приказу, или чинить покосившийся забор, поправлять ступеньки крыльца или что-то ещё. Делал он это всегда обстоятельно, по-хозяйски неторопливо, по-крестьянски – на совесть и надолго.

И сейчас, когда стою у их оградки – а могилки внутри неё присыпаны снегом, февраль как-никак – думаю: вот они снова вместе и здесь, и памятник у них – мраморный, строгий, один на двоих, с их фотокарточками, с надписями, с датами; и аккуратная крашеная скамейка здесь же в оградке рядом с могилками, её ещё тётя Нина ставила, чтобы можно было посидеть рядом со своим Виктором, поговорить, точнее, сказать ему что-то наболевшее, очень важное.

А весной, пожалуй, на родительский день, надо будет прибрать здесь всё, облагородить, цветы на могилках посадить… Хотя и сейчас неизменно в душе ощущение возникает, что всё здесь у них, аккуратно, по-хозяйски, навечно…

Работать руками Виктор умел, приучен был к этому с самого детства. Впрочем, как и Нина, она тоже хозяйственная была, хлопотливая, особенно готовить любила, и угощать всех пирогами, ватрушками, булочками, которые сама напекла, обыкновенно в огромном количестве.

Оба они родились и выросли в соседних сёлах двух соседних районов – Большереченского и Муромцевского, которые недалеко, конечно по нашим сибирским меркам, от Омска. Этакая степь и лесостепь, озёрная и болотистая. Местность не то чтобы равнинная, но сильно продуваемая сквозными ветрами со всех сторон, особенно зимой, особенно в метель, когда переметает все пути-дороги, заметает деревенские избы почти по самые крыши. Иногда даже смотришь на деревню издали, и, кажется, что дымы тянуться прямо над чистым полем из самых сугробов. И никто без особой нужды в ту пору из дома не выходит. Но если поближе к деревне подойти, увидишь и узкие тропинки-траншеи в сугробах пробитые, и сами дома, точнее дворы расчищенные, так, чтобы можно было пройти от дома к сеновалу, от сеновала к колодцу, от колодца к сараю, где скотина в стойле не кормлена.

Это зимой так, а летом здесь раздолье раздольное. Луга травные по пояс, рощи берёзовые, светлые да чистые, озёра да болотины в лугах проблёскивают. Да ещё в лугах тех не только травы – клубники полно, а в рощах грузди да ягоды разные – костяника, земляника, черника, а озёра карасём да щукой богаты, да в заводях кувшинки по воде плавают, а на болотах клюква красными ягодами манит. А уж весной!.. А осенью!..

Виктор Чижов хорошо запомнил, как ходили они в детстве с дядькой его – Валерой на озеро Уленькуль, запомнил, хотя и лет Виктору было тогда не более пяти, перед самой войной оно было. А озеро Уленькуль на краю берёзовой рощи прямо на лугу разлеглось, точно огромная лужа, дно пологое, местами травянистое, а кое-где – песочное. Валере, дядьке его в ту пору лет четырнадцать было, он, да ещё два-три его товарища-сверстника, брали с собой Витю – а куда его? – родители-то Витюшкины на работе, вот и оставляли его взрослые – на дядьку. А тут дружки к Валере пристают – пошли, да пошли, купаться на Уленькуль, кто быстрей до кувшинок доплывёт. Как тут откажешься!

Купаться, конечно, интересно, да только Валера не сильно разумеет, что плавать Витя не может пока, то курнёт он мальца в воду, учит, так сказать – надолго Витя запомнил эти купания – то поднимет его вверх на руках, и опять – то на воду, а то и под воду опустит – плыви, мол, парень. Витя ручонками и ножонками гребёт-старается, а всплыть на поверхность, ну, никак у него не получается, повернёт голову вверх, а там наверху-то – зеркало воды светлое, чистое, солнечное, по нему кувшинки плавают, а от Вити, кругом пузырьки воздуха поднимаются, и такие дорожки они световые образуют вперемешку с идущим навстречу им дорожками солнечными… Поднимет его опять Валера, Витя кричит: «Хватит, дядька, хватит!». Валера смеётся: «Ничего, учись, парень!». И опять его под воду.

Повзрослев, Витя понял, конечно, Валера всё тогда под контролем держал, не дал бы ему ни за что захлебнуться, только всё равно тогда-то страшно было. И вот это детское ощущение страха вперемешку с красивыми бурлящими пузырьками воздуха вокруг и потоком солнечного света сверху, оттуда – от кувшинок, с чистой поверхности воды, частенько – нет, нет – да и вспоминалось ему. Ощущение того, что держат тебя чьи-то руки, чьей-то волей сильной барахтаешься ты в этом мире, точно в озере Уленькуль, но от тебя здесь мало что зависит.

Нина Ожегова, как мы уже сказали, жила в соседней деревне. Отец её вернулся с войны, разгромив фашистов, героем вернулся, с орденом да медалями, да с осколком в спине и с контузией. Постоянно пытался что-то делать по хозяйству, то дрова на дворе колет, то на огороде матери помогает, да только получалось у него не то, что допрежь было, не как до войны. И осколок проклятый по ночам болью скручивал, Нина хорошо помнит стоны отца да вздохи матери, да и контузия иногда поднималась у отца к голове, и это она помнит – как падал он тогда на грядки в огороде, полз вперёд и кричал кому-то, видимо, в той своей ещё военной реальности: «Вперёд! В атаку!..».

Недолго отец мучился, через год после войны снесли его на кладбище, что сразу за деревней на краю рощи ютилось. Нине в ту пору уже восемь исполнилось, хорошо помнит она всё: как соседки в доме причитали, как мать у гроба сидела, глаза пустые – слёз не было, всё выплакала уже – куда-то вдаль смотрят. А что вдали? Нина никак представить не может. Тошно ей в доме сидеть, бабьи причитания слушать – свечки жгут, накоптили, а всё воют и воют, всё к матушке подходят да говорят ей одно и то же: «Держись, Наденька, держись милая, что поделашь теперича-то…».

Нина на улицу вышла. Есть у неё в сарае место своё заветное, закуток маленький, это где её любимец – телёнок Апрелька стоит. Почему Апрелька? Да потому что в апреле родился, а сейчас август уже. Смешной такой, Нина ему сено даёт, а он губами хватает сено вместе с пальчиками, пальчики языком изо рта выталкивает, а сено жуёт. Тёплые у Апрельки губы, мягкие, родные.

Вот и теперь она к любимцу своему, в сарай пришла, ему только и расскажет всё – что нет у неё теперича папки, а мамка сегодня совсем не такая, как чужая сидит, не видит её, Нину. И не слышит совсем. Про тёток ему тоже расскажет – всё причитают и причитают…

А в сентябре, поедет Нина в интернат, в Большеречье, у них-то в деревне своей школы пока нет, до войны была начальная, да только нынче в деревне учителей не осталось, кто на фронт ушёл да не вернулся, кто в Омск уехал. Да и ребятишек тех, что с первого по третий класс – всего трое, накладно по нынешним временам в деревне свою школу держать. Вот и отправляют их в центральное село, там и с других деревень тоже ребятишек привезут…

А здесь, дома, мама с сестрёнкой младшей да дедом старым, да ещё с коровой Зорькой да с её любимцем Апрелькой – останутся.

Витя в школу на год позже сверстников пошёл. Его-то отец с войны не вернулся, похоронку они с матерью получили, мол, погиб геройски при защите Москвы. Приходилось Виктору матери по хозяйству помогать, какая уж тут школа. И за дровами с санками зимой в лес ходили, и пилить ей с братом дрова помогали, она за одну ручку пилы тянет, они вдвоём за другую силятся, понемногу и получалось что-то. А то и сам Витя колоть чурки пробовал, да только, берёзовые – они крепкие, просто так не расколешь, да и колун тяжёловат для него, Витя – раз! – колуном из-за спины, он вошёл в чурку немного, расколоть не расколол, хотел Витя, было, вытянуть колун, чтобы ещё раз ударить, да не может колун с чуркой поднять. Мама сзади подошла, смеётся:

– Ну что, мужичёк, не получается? Давай-ка я расколю… – И привычным движением, по-мужицки – раз, и всё, чурка надвое разлетелась.

– Ну, ничего. – Мать одобрительно, ласково гладит Витю по голове. – Подрастёшь, всё получится. А пока, пошли, пообедаешь, я там супчик из зайчатинки свежей сварила. Дядя Паша вчера принёс мяска, петли он ставил по первотропку, вот и попался зайчишка…

Витя знает, сосед их Пал Палыч, после войны дважды уже к маме сватался. Он, сосед, как и папка, тоже воевал, вот, и рука у него раненая, пальцы на ней совсем не шевелятся. Витя даже рану видел, когда на покосе вместе с дядей Пашей были. Говорит, осколком мины нерв перебило, это когда Будапешт брали. Где он этот Будапешт? Витя задумывается, вот ранило дядю Пашу, а он говорит – повезло, мол, жив остался. А отец его Андрей Ильич… только похоронка в доме от него и есть. Мать её, похоронку ту дяде Паше всякий раз, молча, показывает, когда тот свататься приходит, а он только головой кивает, мол, всё понимаю, и добавляет:

– Я ж не тороплю тебя, Анна. Знай только, если надумаешь, я тебя завсегда жду. Да и легче вдвоём пацанов-то твоих поднимать будет…

Витя тоже мамку не понимал, трудно ведь ей с ними двумя приходится, ладно он постарше, а вот младший Гошка с ним-то каково… И чего мамка кочевряжится, отца не вернёшь, а дядя Паша добрый, и мамке всегда помочь старается, и по хозяйству: вот, сено вместе для скотины заготавливают, да и огород вскопать по весне если нужно, – он всегда рядом…

Но недавно мамка как-то вдруг спросила у Вити:

– А что, Витюша, как думаешь – ты ведь старший у нас мужик в доме – возьмём дядю Пашу к себе жить, али нет?

– Возьмём, чё не взять. Тяжко же без взрослого мужика…

Мама улыбнулась:

– Ну и ладно, и хорошо. Мужичок ты мой!.. Вот в сентябре отвезёт тебя дядя Паша в Большеречье, в интернат, учиться будешь. Мы к тебе в гости приезжать станем, с Гошкой да с дядей Пашей. А пройдёт зима, как вернёшься домой, мы к тому времени, и избу поправим, и съедемся с дядей Пашей, может…

Как так съедутся? Странно Вите было слышать это. У дяди Паши ведь и домишко-то – по соседству, даже ограды между ними доброй нет, а через плетень что – перелез и делов-то. А то! Витя и сам несколько раз уже видел, как дядя Паша ночью к мамке через плетень лазит, пройдёт потихоньку в дом, будто не слышно никому, закроют они дверь в комнату, и шепчутся, шепчутся всё. О чём не разберёшь, но цельную ночь, до утра.

– Ну что, Витюша, в школу-то поедешь? – Мать вопросительно смотрит, ласково.

– Да куда же денусь-то… Учиться оно надобно.

– Ах ты, мужичок мой. – Мать прижимает его крепко. – Одна у меня надёжа, на тебя да на Гошку. Вырастите, будет кому воды подать.

– Чё не подать, всегда подадим… Не сомневайся даже.

Мать Нинина к сентябрю отошла немного после похорон отца, Нину в школу собирала – плакала:

– Ну, ничего, Нинушка, выучишься, умной будешь. Сначала интернат в Большеречье окончишь, а дальше, глядишь, и в Омск куда поступишь… Или дальше… Ты уж, гляди, старайся там!

Нина только молча кивала матери. А та, причитая, собрала ей картошки на пропитание, мешок цельный, сказала, к Новому году как снова приедет к ней, ещё привезет. Продуктов по мелочи набрала всяких – грибов сушеных, клубники полный отцов кисет набила, большой кисет получился, что вещмешок, мыла сунула большой кусок, мол, сама стираться там будешь, по тем временам такой кусок мыла – богатство. Договорилась с соседом дядей Сашей Корючиным – он как раз собирался в Большеречье ехать, картошку продать – мол, увезут они Нину в интернат на его телеге, а заодно и других учеников с деревни прихватят.

Пока мама продукты да пожитки собирала, Нина пошла с Зорькой да с Апрелькой попрощаться. Зашла на сеновал, сена свежего прихватила. Апрель-ка сено жевать не стал, прихватит Нине пальчики своими губами, вытолкнет их языком, опять прихватит, да смотрит на неё огромными умными телячьими глазами, до свиданья, мол. Всё Апрелька понимает, только что сказать не может. Долго они с ним теперь не увидятся, считай до самого лета, да ведь и не навсегда прощаются.

Хотя Нина запомнила, ещё с той поры, когда бабы своих мужиков на войну провожали, говорили промеж они собой:

– На день провожаешь, попрощайся навеки…

Почему? Примета что ли такая…

Телега у соседа скрипучая, да ещё картошкой гружённая, мешков десять, наверное, каждый ведра по четыре, да Нина с мамой, да пожитки Нинины, хоть и немного, всё равно – груз, да ещё двое ребятишек…

Дядя Саша впереди правит, они все кучкой сзади сидят, сеном так душисто пахнет, видать вчера дядя Саша с поля сено возил – вон ещё в телеге травинки остались. Скрип, скрип, одну рощу проехали, вторую… а потом уж Нина и со счёту сбилась, потом пирожки мамины с клубникой в ход пошли, все вместе ели, прямо на ходу.

Так – потихоньку, помаленьку – ближе к полудню в Большеречье добрались. Выгрузил их дядя Саша у интерната со всеми пожитками:

– Давай, Надежда, девчонку свою устраивай, я пока на пункт съезжу, сдам картоху. Как управлюсь, за тобой и заеду…

Мать вещи Нинины занесла, продукты ей сказали на кухню сдать – в общий котёл.

– У нас здесь повар есть, мы всем ребятишкам сразу и завтрак, и обед, и ужин готовим. – Объяснила ей воспитательница. – А едят они в столовой, все вместе в одно время.

Воспитательница показала маме столовую, класс, комнату, где Нина жить будет, даже кровать Нине определила:

– Вот, клади сюда мешок свой. Здесь спать будешь. А вот тумбочка, сюда вещи сложишь, она тоже твоя и ничья больше.

В интернате Нина себя сразу этакой маленькой почувствовала, коридоры длинные, комнаты, где занятия проходят огромные, спальни по десять коек – отдельно комнаты для девочек, для мальчишек. Потолки вездё белённые, высокие, у них в деревне даже в магазине потеснее будут. И ребятишек вокруг много, есть такие как она – первогодки, а есть и постарше. И мамы рядом нет.

Все ребятишки поначалу кучками гуртовались – каждая кучка с одной деревни. Потом по комнатам их воспитательница развела. Девчонки-то сразу в комнатках порядок наводить стали, полы мыть да пыль протирать, а ребята, кто постарше, те вещмешки побросали на кровати, и за угол курить пошли…

Витя тоже, было, за старшими парнями поначалу потянулся – не понял куда они, он-то и повыше сверстников своих был, и покрепче, да только увидел, что парни самокрутки скручивать начали, вернулся. Курить он, конечно, и дома пробовал, стащил как-то у дяди Паши махры щепотку из кисета, нашёл бумажку, скрутил, затянулся… не понравилось ему, и глаза ест, и во рту – вонища, чё хорошего!

Вернулся он в здание, тут-то Нину и приметил: стоит девчонка в коридоре, напугана, не напугана – не поймёшь толком. Глядит в потолок, сама застыла, глаза широко раскрыты, вся сжалась, что воробышек. Подошёл:

– Ты чё там увидела?

– Высоко-о… – Нина от неожиданности ещё сильнее сжалась, и так доверчиво на него глянула. – А ты драться не будешь?

– Не-е. Я лучше тебя защищать буду, если вдруг кто обижать станет. Можно?

– Можно. – Нина улыбнулась. – А я – Нина.

– Виктор. – Он протянул ей руку и крепко сжал.

– Ой, палец больно. – Поморщилась Нина.

Виктор растерялся, руку отпустил и застыл виновато.

– Ладно, ничего. – Нина снова улыбнулась, посмотрела вверх на потолок, и потолок как будто ниже стал, и испуг у неё куда-то улетучился, уверенность появилась.

Все десять лет они так, бок о бок, с Виктором вместе и проучились, даже сидели всё время за одной партой. В какой-то момент дружба переросла у них в нечто большее, ни у кого из их одноклассников даже сомнения малого не возникало, что они после школы поженятся.

За время учёбы многое поменялось в жизни. Мама Виктора и дядя Паша действительно вскоре поженились. Плетень между домами сразу убрали, объединили огороды, на месте дяди Пашиного дома соорудили большой сарай с сеновалом, там же баньку поставили.

А со временем у мамы с дядей Пашей появилась общая дочка – Наташа, стало быть, Витина сестра, и теперь, приезжая на лето домой, он чувствовал себя совсем уж взрослым и самостоятельным, даже, в какой-то мере, ответственным за судьбу мамы, брата Гошки, Наташи. Да и дядя Паша стал к тому времени сдавать, всё чаще напоминала о себе фронтовая рана, руку он теперь подвязывал старым полотенцем, когда выходил из дому, чтобы она не болталась беспомощно вдоль тела, пальцы совсем перестали его слушаться, и делать по дому мужицкую работу он уже почти не мог. Хорошо хоть Гошка к тому времени подрос, и стал теперь, как говорила мама, настоящим мужичком. Витя вспоминал, когда-то, тоже самое, мама говорила и о нём. Улыбался и хлопал брата по плечу:

– Растёшь, Георгий. Скоро меня обгонишь.

– Не обгоню, ты вон какой длинный. – Хмуро возражал брат.

В школу Гошку, как и когда-то Витю, отдавать не торопились, хотя возраст и подошёл:

– Пусть ещё с годик-другой дома поотдыхает. – Вздыхала мать. – Успеет ещё, выучится. Пока вот ты, давай, науку осваивай…

Мать гладила Виктора по голове, как маленького.

– Ну ладно, ты, мам, чё ты… – Басил Виктор. – Я ж не Гошка тебе, мне лет уж почитай…

– И то, правда, совсем взрослый уже мужик, скоро в армию. – Соглашался с ним дядя Паша. – Сегодня, поди, опять к своей Нинке на свиданку вечерком побежишь, за пять-то вёрст?

– Почитай, не почитай… а для меня, Витюшка, всегда ребетёнком останется… – Не соглашалась с ними мама. – Ты, вот что, Витенька, меньше разговаривай, а молочка-то подливай, подливай, только щас, надоила, парное ищё.

А вечером Виктор действительно уходил к Нине в соседнее село. Если напрямки, через лес, действительно туда вёрст пять получалось, а по дороге – все десять. Однако, дело молодое, домой приходил часто под утро, всю ночь они с Ниной бродили за селом, разговаривали. И целовались. А утром, возвратившись, он успевал часок поспать, и ехали с матерью да с Гошкой на покос, а дядя Паша дома оставался кашеварить да с Наташкой нянчится.

У Нины дома тоже перемен было, хоть отбавляй. Мама после смерти отца лет пять прожила, потом резко заболела, а в августе умерла. Хоронить маму соседи помогали, дед-то уже совсем старый стал, едва сам с кровати встает, а уж рубаху или штаны надеть совсем не может, какой с него помощник.

На похороны из Омска сестра мамина с мужем приехали. Она хоть и двоюродная, но с мамой росла вместе. С Ниной они после поминок поговорили, как со взрослой:

– Младшенькую-то с дедом Иваном мы, Нина, к себе в Омск заберем, им одним здесь не управиться с хозяйством. Дом продадим, деньги и тебе и сестрёнке сгодятся потом. А ты учись, школу заканчивай, потом глядишь и поступишь куда… А поживёшь пока в интернате, мы там уже договорились с директором…

Теперь она снова почувствовала то же самое, как при первом приезде в интернат: высокие белые потолки и мамы рядом нет. Только теперь уже, наверное, это навсегда… Директор сначала попричитала над ней по-бабьи, мол, сиротинка, как же ты теперь, а потом предложила помогать после занятий на кухне, картошку почистить, посуду ли помыть, словом всё, что сможет делать. Нина согласилась, не хотела обузой для всех быть, хотя от причитаний директорши, что-то сиротское комом к горлу подкатило, хотелось ей жалеть себя или плакать, спрятавшись где-нибудь в уголке, закрыв лицо наглухо ладошками.

Снова выручил Виктор. Он появился к началу занятий, ещё больше, чем был, такой же сильный и возмужавший, приобнял Нину, сказал как тогда, при их первой встрече:

– Можно я помогать тебе буду?

Она снова согласилась:

– Можно. Помогай.

В армию Виктора взяли сразу по окончанию школы, к тому времени ему девятнадцать исполнилась. Призывали из Омска, в военкомате на медкомиссии старенький врач-фронтовик, возглавлявший медицинскую комиссию – на кителе под халатом Виктор у него среди прочих разглядел медаль «За отвагу» и сразу проникся уважением – сказал ему:

– Ну что, парень, поздравляю, границу нашу охранять поедешь на Дальний Восток!

Виктор не стал возражать доктору, на Дальний Восток, значит, на Дальний Восток. А тот похлопал Виктора по плечу:

– Страну посмотришь… А то, ведь дальше своего района, поди, нигде не бывал?

– Не бывал. – Согласился Виктор.

– Ладно, ступай. Годен.

Запомнилось ему и прощание на железнодорожном вокзале, Нина, которая к тому времени уже переехала в Омск – пока жила у родственников, но в августе собиралась поступать на химфак в Томский университет – пришла провожать его. Они стояли на перроне среди сотен других пар, как и все обнимались:

– Я тебя ждать буду. – Говорила она, вытирая платочком слёзы. – А ты пиши мне, не забывай, вот только до места доедешь, сразу и пиши…

– Напишу. – Соглашался Виктор. – Как только, так сразу…

А из репродуктора, висевшего у входа в вокзал, звучали слова, такой знакомой по фильму «Трактористы», песни: «На границе тучи ходят хму-уро. Край суро-овый тишиной объят. На высо-оких берегах Аму-ура…».

Нина живо пыталась себе представить эти высокие берега дальневосточной реки, Виктора, он почему-то сидел на броне тридцать четвёрки с биноклем в руках, и получалось у неё какая-то пасмурная, тревожная картина всего увиденного пространства. Высокие кручи над рекой, низкие серые тучи над ними, сжимающие объём воздушного пространства, и Виктор, тревожно вглядывающийся в тот, пустынный, враждебный берег Амура. А из репродуктора неслось: «Часовы-ые Родины стоят».

Она сказала ему об этих своих тревогах, а он, как всегда спокойно, по-доброму усмехнулся:

– Ну и напридумывала, фантазёрка ты моя!..

– Ты главное пиши, не забывай писать…

Первое письмо от Виктора пришло через месяц: «Нинушка, родная! Пишу, как обещал сразу, как только на заставу прибыли. Обустроился здесь нормально, с ребятами познакомился. Здесь, на заставе много народу всякого, со всей нашей Страны необъятной. Но больше сибиряки и с Урала – можно сказать, родня. Кормят сытно и вкусно, как дома. Ребята, кто давно служит, стараются помогать – объясняют, рассказывают, показывают. Прошёл уже курс молодого бойца. А завтра, объявили, в первый раз заступлю в наряд по охране государственной границы СССР. У меня всё нормально, привыкаю, так что ты не волнуйся. Как продвигается твоя подготовка к поступлению?..».

Нина сильно письму обрадовалась, значит, помнит её Виктор, не забыл, сразу ответ писать села, но, подумав, открыла книжку по химии, прав он, готовиться нужно к экзаменам, времени-то совсем мало остаётся, и не хочется ей Виктора подвести, знала, как он на неё надеется.

Сочинение, химия, физика, математика… – за сдачей экзаменов август пролетел как мгновение. И вот она из совсем недавно ещё простой деревенской девчонки-абитуриентки, превратилась в студентку старейшего за Уралом Томского университета. Необыкновенный прилив гордости внутри, вот бы с Виктором поделиться!.. Написать она, ему, конечно, напишет, да только в письме и сотой доли тех эмоций не передашь. Всё здесь не так, как в интернате: и профессора такие седые, такие важные ходят, в костюмах, да при галстуках, и учебные аудитории огромные и светлые… – всё здесь, точно, хранит в себе благородный отпечаток времени. Недаром раньше университет и назывался так торжественно и звучно – Первый Сибирский Университет имени Его Императорского Величества Александра III. Профессора про то говорили с гордостью, не упускали случая подчеркнуть, чтобы и студенты понимали все, где они теперь учатся и испытывали благоговейное чувство уважения. Часто на публичных лекциях, которые проходили в то время в университетских аудиториях, упоминались фамилии сибирских купцов Демидова, Сибирякова, Сухова, Соколова, московского купца Трапезникова и другие – собственно всех тех, кому университет был обязан своим открытием в 1888 году. Люди эти не жадничали – вкладывали огромные по тем временам суммы денег на постройку и оснащение нового университета…

Нина уже на четвёртом курсе была, когда Виктор из армии вернулся. Зашёл к ней в общежитскую комнату, возмужавший, изменившийся. Что конкретно в нём изменилось, она сразу и не поняла, а когда присмотрелась – взгляд, пожалуй. Он другим стал, раньше обычно – весёлый, озорной, а теперь внимательный, смотрит на тебя, точно куда-то в самую душу заглядывает. А ещё ощущение такое, будто и дальше он всё сквозь тебя видит, далеко-далеко за тобой.

Зашел, сразу огорошил:

– Ну, вот и вернулся! Неделя у нас, чтобы расписаться, а через неделю еду по партийной путёвке в город Ангрен. Это километрах в ста от Ташкента, в горах. Там угольный разрез есть, один из самых больших в тех краях. А нынче недалеко от него новые рудники открываются, там урановую руду добывать будут. Это очень важно и нужно сейчас для страны. – Говорил прямо как на партсобрании, чётко, без запинки, Нина его сроду таким не видела, даже когда он в школе на уроках отвечал. – Сама знаешь, положение международное сложное, а уран для атомных бомб стране нужен…

– Как уезжаешь? – Нина растерялась даже. – А я?..

– А ты учись. Химики нам там тоже нужны будут.

– Ты бы написал хоть об этом заранее…

– Когда ж было? Я уже, когда за документами увольнительными в канцелярию пришёл, меня и обрадовали. А что возразишь? Партия приказала: «Надо!». Мы отвечаем: «Есть!». У меня теперь вас двое – ты и партия, партия и ты…

Нина знала эту особенность Виктора, зачастую о серьёзном он говорил весело балагуря, даже не понять было, где он шутит, а где – нет:

– Мели, Емеля… Всё отшучиваешься. Надо же, и оправдание себе придумал – «ты и партия» – наверное, чтоб от меня быстрей сбежать… А раньше, так я одна была…

– Ниночка, ты же у меня сознательная, всё понимаешь. Какие тут шутки… К тому же, мне там через два года отдельную квартиру обещают. Как раз ты свою учёбу закончишь к тому времени…

– Так-то, оно, так. – Согласилась Нина. – Просто нежданно как-то…

– Ничего, всё образуется…

Свадьбу отпраздновали просто, по-студенчески, в общежитии. Нинина соседка по комнате на эту неделю, что Виктор был, в другую комнату перешла, Виктор с Ниной сходили в загс, объяснили ситуацию, заявление подали, а на следующий день их уже и расписали. Подруги радовались:

– Счастливая ты, Нинка!

Только аспирант Гена, который совсем недавно институт окончил, и теперь работал над кандидатской диссертацией, а Нину привлекал к работе в качестве лаборанта, чтобы она материал себе на диплом нарабатывала, поморщился:

– Тоже мне, романтик выискалась… И что тебя на эти рудники потянуло?..

– Не что, а кто. Нам с Витей партия приказала! – Отвечала Нина весело, почти как Виктор, она и правда счастливой, как никогда прежде была, будто на крыльях летала, и всё, что вокруг происходило, воспринималось в радужном, необычайно радостном свете. Она даже Гене в ответ на его бурчание – знала ведь, почему тот бурчит, просто не равнодушен к ней Гена, только стеснительный он очень, прямо сказать об этом не осмеливается – улыбнулась приветливо:

– Ген, а ты на свадьбу тоже приходи. Сегодня после лекций у нас в комнатке, в общежитии. Соберутся все наши девчонки, парни… Там из деканата кто-то придёт, наверное. Тоже поздравить нас с Витей хотят…

– Постараюсь… – Геннадий снова поморщился, но руку протянутую Ниной пожал. – Поздравляю.

– Спасибо! – Нина полетела дальше, счастливая и радужная.

Горы сразу очаровали Нину своей красотой и величием. Приехала она весной, сразу после защиты дипломной работы. Когда прощалась с сокурсниками, пришёл проводить её и Геннадий.

– Едешь? – Спросил он как-то чересчур серьёзно.

– Еду! – Нина не скрывала своей радости.

– Ну-ну… Счастливо.

Окрестности вокруг Янгиабада – так назывался город, где жили все работающие на руднике – были сплошь покрыты цветущими тюльпанами. Такое количество тюльпанов Нина увидела впервые в жизни – сплошной ковёр цветущих тюльпанов, создавалось даже впечатление, что горы полностью состоят из этих цветов.

Виктор заметил её восторженную возбуждённость, довольно улыбнулся и добродушно широко развёл руки:

– Это всё тебе, Нинушка!

– Мне!?. – Она засмущалась, будто при первой встрече в интернате, как та девчонка. – Всё?..

– Всё без исключения! – Подтвердил он.

Она, в ответ загадочно улыбнулась, но словно спохватившись, деловито спросила:

– А окна у нас куда выходят?

– Все – с видом на горы! – Заверил её Виктор.

Каждый день он открывал ей всё новые и новые уголки этих гор, возил на старый законсервированный рудник, такой мрачный вход внутрь горы, и когда встаёшь рядом с решёткой перекрывающей его, кажется, слышишь, как оттуда, изнутри тянет сквозняком. Нина почувствовала даже, дыхание горы – холодное и с лёгким запахом застоявшейся сырости:

– А зачем решётка? – Искренне удивилась она.

– Как зачем! Да чтобы никто туда не залез по глупости. Знаешь, сколько там всяких ходов пробито? Залезет туда пацан любопытный, заблудится, ищи его потом…

– Были такие случаи?

– При мне нет.

Ходили и на природные «ванны», которые находились тоже недалеко от городка. Река там спускалась по скалистому руслу, с горы, в ущелье, образуя каскад небольших водопадов, а под каждым из них в скале образовалось по углублению, точно ванны. Вода в солнечные дни прогревалась в этих ваннах настолько, что было можно с комфортом сидеть в такой ванне часами, закрыв глаза, слушать шум водопада. Ванны ей очень понравились, правда, после случая, когда она увидела в одной из них быстро проплывшую наискосок змею, стала бояться.

– Что ты… – Успокаивал её Виктор. – Не бойся, змеи сами тебя боятся. Она никогда тебя не укусит просто, убежит. Если, конечно ты ей на хвост не сядешь.

– А вдруг сяду? – Искренне возражала Нина.

– Там же видно всё, вода-то прозрачная…

– Прозрачная… – Соглашалась она, но страх от этого не исчезал.

Тогда Виктор брал палку, шурудил её воду в углублении, потом говорил:

– Видишь, никого нет.

И только после этого Нина не без опаски располагалась там.

На работу она устроилась почти сразу, Виктор был прав: её химфак здесь оказался востребованным. У неё даже был выбор: пойти трудится на рудник в лабораторию или преподавать химию в школу. Но Нина выбрала третье, в соседнем Ангрене находился филиал республиканского университета, и её охотно взяли туда. Она ездила шесть раз в неделю, преподавала студентам химию – всего-то каких-то двадцать минут на автобусе по горной дороге и ты в Ангрене – и с благодарностью вспоминала Геннадия, который хорошо поднатаскал её по этому предмету.

По выходным, которые Виктор полностью посвящал ей, они иногда прогуливались по улочкам шахтёрского городка, дышали горным воздухом, пропитанным ароматами черешен и яблонь, шли на базар, покупали эти самые яблоки и черешни, большую душистую дыню-торпеду или круглый арбуз, и обязательно, Виктор особо настаивал на этом, корейской капусты. Настолько острой, что Нина даже в рот её взять боялась. Раз попробовала, и ей хватило на всю оставшуюся жизнь.

А вот Виктор ел эту жгучую смесь целыми упаковками – корейцы на рынке обычно расфасовывали её в полиэтиленовые пакеты примерно по килограмму и запаивали эти пакеты нагретым паяльником. Съесть за раз содержимое одного пакета для Виктора не составляло никакого труда, он аппетитно кхекал, дразня жену:

– К-кхе, к-кхе, хороша капустка!..

– Как ты только эту гадость есть можешь? – Сердилась на него Нина. – Ещё и кхекаешь тут!

– Вкусно же, попробуй!

– Ну, уж, сам и ешь! Попробовала я…

Горы вокруг городка, со всех сторон, были заселены узбеками. Большие многодетные семьи ютились в глиняных мазанках, а вокруг своего жилища они обыкновенно разбивали огромные сады. Женщины, старики и мал мала меньше загорелые чернявые ребятишки ухаживали за садом, а мужчины, главы семей, работали в том же Янгиабаде – в пожарной части или в милиции, да ещё торговали фруктами и овощами на местном рынке. Самих рудников местное население сторонилось, и когда их об этом спрашивали, они либо отвечали неохотно и односложно: «Шайтан – там», либо просто отмахивались и прекращали всяческий разговор на эту тему. В бригаде у него, а Виктор работал к тому времени бригадиром забойщиков, были люди самых разных национальностей – и русские, и украинцы, и корейцы, и даже один татарин – но местных не было ни одного.

Бригада была дружной, и на выходные с семьями они частенько выезжали на отдых, куда-нибудь на Ташкенское водохранилище или в соседний Чаткальский заповедник. Тот самый, в который, якобы, некогда приезжал охотиться на фазанов сам Хрущёв, так тогда, как рассказывал Виктор, всю дорогу от Ташкента до заповедника, а это около ста километров, за одну ночь заасфальтировали. Тогда, опять же по рассказу Виктора, всех жителей окрестных кишлаков к этим дорожным работам привлекли… Да, и такое бывает.

Конечно, бригадные мужики на фазанов не охотились, они в отличии от Никиты Сергеевича, понимали – нельзя в охотиться в заповеднике, а потому жарили шашлыки, ловили в горной речке красивую рыбу с красивым именем – Маринка, варили уху, сидели у костра, пели песни под гитару, выпивали, не без того… Словом, активно и весело отдыхали от трудовых шахтёрских будней.

Зато в рабочие дни Виктор приходил домой уставший, ужинал по-быстрому, смотрел телевизор или интересовался, как дела у Нины на работе, но неизменно засыпал где-нибудь на половине дежурного фильма или Нининого ответа. Она всё понимала, совсем не сердилась на него, просто укрывала Виктора пледом и тихо ложилась рядом, чтобы не потревожить сон мужа.

Именно в эти годы я частенько бывал у них в гостях. Мы приезжали с мамой из своей Сибири, ходили по горам, ели черешню и дыни, дядька в выходные возил нас на Ташкентское водохранилище, там мы с ним ловили на закидушки огромных усачей, это такая рыба, вроде нашего сома, варили уху – словом, отдыхали по полной, чтобы запастись теплом на всю нашу длинную сибирскую зиму. В один из таких приездов, я и нашёл в тёткином столе вторую створку прабабкиного складня. Радостный я выбежал к ней, она как раз сидела в комнате, разговаривала с соседкой.

– Тёть Нин, смотри, чего нашёл!

Она как-то побледнела, напряглась вся, выхватила у меня створку из рук и сунула в карман своего халата:

– Ты где это взял?

– Да, там…

– Ты… ты… зачем!?

Видя, что тётушка сердится, соседка быстро собралась восвояси:

– Ну, ладно, Нин, пойду я…

– Да, да…

Как только соседка вышла, тетя Нина взяла в руки веник:

– Кто!? Кто тебе разрешил!?

Почуяв неладное, я быстренько юркнул на кровать и с её спинки быстро забрался на шифоньер. Я и раньше проделывал этот путь, но не так быстро, как в этот раз. И надо сказать, что сделал я всё вовремя, тетушка прыгала возле шифоньера, пытаясь достать меня веником, такой разъярённой я не видел её ни разу, но достать меня она не могла, потому как рост не позволял, а я, не знаю, то ли с перепугу, или ещё почему, но как-то очень спокойно, по слогам выдавил ей:

– Ну, и – ду-ра.

Она села на диван, поставила веник рядом и расплакалась. Спустя некоторое время, сохраняя осторожность, я спустился со своего убежища, подсел к ней тихонечко:

– Ты чего?

Она, ещё всхлипывая, погладила меня по голове, и ласково сказала:

– Сам – дурачок.

Потом я слышал, как она говорила маме:

– Представляешь, соседка у нас в партбиблиотеке работает, а Серёжа тут с иконкой…

– Да ладно ты, обойдётся всё…Она, поди, и разглядеть-то ничего не успела.

– Утешала её мама.

К сорокалетию Родина высоко оценила труд Виктора, как бригадира передовой смены забойщиков, его представили к присвоению звания Герой Социалистического Труда. Золотую Звезду и удостоверение вручали на майские праздники в здании Правительства республики Узбекистан.

Вернувшись из Ташкента, в тот же день Виктор с Ниной собрали всю бригаду. Отмечать решили в заповеднике, и недалеко, а транспорт к тому времени был у всех бригадных, как говорится, решили, сели и поехали. Всё самое необходимое – палатка, матрас, подушки, тёплая одежда, снасти для рыбалки – всегда было у Виктора наготове в багажнике, так что собираться долго не пришлось. Заехали в магазин, взяли продукты, ящик водки, бригада-то большая как-никак, и две бутылки Советского шампанского для женщин и для куража: – Герой я или кто? Право имею шампанского испить. – Шутил Виктор.

– Герой. – Соглашалась Нина. – Помнишь, как в детстве – штаны с дырой…

– Где? – Виктор с серьёзным видом искал эту самую дыру на штанах. – Не вижу…

– Да зашила уже. – Отшучивалась Нина.

– Так имею или нет!?.

– Имеешь, имеешь… Геро-ой…

Шампанское пили чисто символически, а Звезду, как и положено, обмывали водкой. В вечерних сумерках, при свете костра она отблёскивала в стакане, словно золотая пластинка, на который случайно упал лучик солнца – блеснёт, погаснет, снова блеснёт.

– Давай, Виктор, пей. – Подначивали его мужики. – Расскажешь потом, какое оно на вкус – золото.

Виктор выпил, но вкуса особенного не почувствовал, водкам как водка. Вытер носовым платком Звезду, завернул в него же и сложил аккуратно в футляр. А футляр в карман сунул, да пуговку на кармане застегнул, чтобы футляр невзначай не выпал.

Привкус золота Виктор почувствовался позже. Спустя время выбрали его депутатом на республиканский съезд профсоюза, а там, на съезде, выдвинули кандидатом прямиком в Центральный комитет профсоюзов отрасли. Проголосовали единогласно.

И пошло-поехало, стал он с той поры по совещаниям больше бывать, чем в шахте с отбойным молотком, забывать даже стал, как ребята по матушке кроют коли, что не так. Теперь он больше всё разговоры государственные слушал, да сам иногда вёл, костюм чёрный специально для этих «выходов» у него отглаженный в шкафу всегда висит, на нём все награды, что на доске почёта вывешены, здесь же рубаха белая, крахмальная, и галстук. Правда как-то не в своей тарелке себя чувствовал поначалу, не всегда понимал смысл этих всех бесконечных совещаний и съездов, но потом привык, понял – если собираются, значит, так надо.

И всё же, гораздо веселее было, когда случалось, что делегация какая на рудник приезжала – те же шахтеры с Украины или с Кузбасса – по обмену опытом. Кому их в головное предприятие – на рудно-обогатительную фабрику везти, как ему, как не Виктору Андреевичу. А там попутно культурная программа организуется дня на два – на три, свои ребята, шахтёры, с ними, если что, и по матушке выскочит, поймут – не осудят. Опять же, ташкентские фонтаны показать им нужно, которые после землетрясения в столице понастроили, в Самарканд их свозить, поводить по мавзолеям Шахи-Зинда, в обсерваторию Улугбека, ну и так далее.

И конечно, «звон малиновый» всю дорогу, непременно. Это – в микроавтобусе, где-нибудь на заднем сидении ящик водки гремит, чтобы коллег угощать, не на сухую же им опыт передавать, это даже не по-шахтёрски как-то… Ну а вечером в гостинице, само собой – снова посиделки.

Ближе к пенсии, начальник рудника и вовсе вывел Виктора из шахты, пригласил к себе и сказал:

– Хватит тебе, Виктор Андреевич, под землёй жить-проживать. Пора уж и прописку менять – наверх подыматься, ближе к свету да к заслуженному отдыху. Поработаешь диспетчером на руднике, ну и профсоюзными делами своими будешь заниматься заодно…

– Отчего ж… Верно, ты Николаич, мыслишь, отчервяковал я своё под землёй, пожалуй. Пора и на солнышке погреться. Спина вон сгибается с трудом, а порой так поясницу прихватит, что думаешь, не разогнёшься уже. Только ядом пчелиным да жёниными молитвами и спасаюсь…

– Вот и сговорились.

И не то что там какие-то особые привилегии, но жили они с Ниной в достатке, ни в чём себе не отказывали. И то подумать, много ли им надо вдвоём-то. Квартиру поменяли, свою двушку на трехкомнатную. Места в доме много стало, хоть в прятки играй, одна комната – гостиная, другая спальная, а в третьей Виктор себе рабочий кабинет устроил.

Всё как на руднике, и стол письменный поставил основательный, и кресло кожаное, и полки с подписными изданиями – Пушкин, Лермонтов, Ленин… Зачем кабинет? Да хоть бы и работать! Как-никак – член ЦК, хоть и профсоюза, но все равно звучит. Впрочем, до работы дома редко доходило, а вот в книжном шкафу, на средней полке, в аккурат за десятым и одиннадцатым томами сочинений вождя, всегда есть у него «запаска» на «всякий пожарный» – бутылка коньяка и стопка, чтоб не из горла пить. Нина про ту беду знать – не знает, а знала бы, давно бы ему «хвоста накрутила». Но он осторожненько, чтоб её особо не расстраивать…

Кроме квартиры, из крупных перемен, он ещё машину, свой старенькую ГАЗ-21 – за которой в прежние времена длинную очередь выждать пришлось, почитай года четыре – теперь поменял на ГАЗ-24. Эту ему гораздо быстрее, как герою, без очереди выделили. И старая, красивая была – олень никелированный блестящий на капоте в прыжке застыл, сама голубая, что морская волна; ну а уж эта, новая – совсем загляденье, чёрная, как у республиканских чиновников, благородным воронением отливает!.. Он специально такую дождался, мечтал о ней. А бежит по дороге как – никто за ней не угонится!

Однако всё хорошее рано или поздно кончается. Ну, разве можно было подумать, что настанет время и не станет больше ни Советского Союза, который рассыплется в одночасье, как карточный домик, под предательский звон стаканов в Беловежской пуще, ни системы, стабилизирующей мировое равновесие;

а бывший советский Узбекистан превратиться в одну из стран-осколков в постсоветском пространстве.

Не могли они с Ниной представить и то, что на улицах, ставшего уже родным Янгиабада, откуда-то с соседних гор что ли, из тех самых садов, появятся кучки обкуренной анашой, разнузданной, агрессивной шпаны, готовой пристать к любому прохожему при первой попытке сделать им какое либо самое незначительное замечание.

Виктор с досадой и растерянностью читал газеты – местные, центральные, и не понимал, как такое может происходить вокруг. С одной стороны он, как человек государственный, вроде бы и знал, наверняка, были объективные предпосылки тому. И впору бы чуть раньше было задуматься всем здравомыслящим, в том числе и в высших эшелонах власти. Но не задумались. Почему? Объяснить этого себе Виктор не мог, кроме расхожей фразы: «Видимо им там не до того тогда было…», – на ум ничего не приходило. Но если «не до того», то до чего тогда?

Особенно громким скандалом для «хлопковой республики» стало так называемое «хлопковое дело». Борьба с непобедимой коррупцией, которую затеял тогда очередной генсек Юрий Андропов, вскрыла злоупотребления на местах. Местное республиканское начальство в ответ на завышенные планы по выращиванию хлопка научилось «ударно рапортовать», а чтоб приписки казались убедительнее «наверху», отчёты в Москву отправлялись вместе с переводами на чей-то конкретный счёт, в которых фигурировали немалые суммы.

Результатом андроповской кампании против взяточничества стала невиданная доселе «публичная порка» руководства республики. Как Виктор, не без удивления узнавал от своих более искушенных коллег по ЦК профсоюза – впрочем, месяцем позже всё это появлялось в газетах – по «хлопковому» делу были осуждены несколько тысяч чиновников. Буквально весь партийный и хозяйственный аппарат республики подвергся тотальной чистке, а некоторые самые известные фигуранты того громкого дела были даже приговорены к расстрелу.

– И что творят! – Обращался он Нине. – К чему идём-то?

Нина только пожимала плечами, в глазах её тоже прочитывалась растерянность и грусть от бессилия хоть как-то разобраться в происходящем. А события, меж тем, развивались с пугающей быстротой. Росло недовольство местного населения, люди почему-то были уверены – а возможно, уверенность эта кем-то искусственно подогревалась извне – Москва ведёт себя чересчур бесцеремонно, вмешиваясь в дела Ташкента.

Практически сразу за этим последовала волна жутких погромов в Ферганской области. В массовых драках с одной стороны участвовали узбеки и таджики, с другой – турки-месхитинцы. Тревожные известия доходили до Виктора с Ниной всё чаще и чаще, газеты, экран телевизора обрушивали на людей информацию одна страшнее другой. Так, в одной из драк в пригороде Ферганы – Кувасае 24 мая был убит некий Ислом Абдурахманов. На следующий день после его похорон на центральной площади Кувасая собрались молодые люди, обкуренные и охваченные массовым безумием. И достаточно оказалось бросить в эту толпу, как и во всякую другую, провокационный призыв, мол, «турок надо проучить», и она восприняла это, как сигнал к незамедлительному действию. Будто по мановению в руках разгулявшегося молодняка появились обрезки железных труб, палки, камни. Спустя несколько дней волнения перекинулись на центр города и пригороды Ферганы – Ташлак, Маргилан, поселок Комсомольский. Озлобленные, словно обезумевшие люди жгли дома, жертвы исчислялось сотнями, количество раненых – тысячами. 4 июня толпа собралась у здания местного райкома партии, где находились несколько сотен эвакуированных турок, собравшиеся требовали выдать их, но не получив положительного ответа, они направились к отделению милиции освобождать задержанных раньше погромщиков. Теперь в руках людей уже были взявшиеся откуда-то бутылки с зажигательной смесью и охотничьи ружья. Штурм здания МВД продолжался более четырёх часов, но, к счастью, не увенчался успехом. В конце концов, турок удалось вывезти из города, в Фергану были введены воинские подразделения, в городе был введён комендантский час. Буквально следом беспорядки перекинулись на Коканд, где всё развивалось абсолютно по тому же сценарию, с той лишь разницей, что накал агрессии с каждым днём увеличивался. Так, при штурме здания МВД в Коканде, нападавшие использовали грузовик и автобус, чтобы протаранить ограду…

Всё это вместе, как и события последующих двух лет, привело к тому, что бывшая советская республика Узбекистан, некогда одна из определяющих экономику СССР, в 1991 году окончательно вышла из состава Союза и вступил в Содружество каких-то там, вновь отколовшихся от единого общего, независимых государств. Для некоренного населения республики, в том числе и для Виктора с Ниной и ещё тысяч советских граждан, такие перемены не сулили в ближайшем будущем ничего хорошего.

Почти не раздумывая, Чижовы продали свою трехкомнатную квартиру и уехали жить в одно из сёл на Алтае, где к тому времени проживала младшая сестрёнка Нины – моя мама. Как Герою Труда Виктору сразу выделили на льготных условиях право на покупку участка или дома, помогли с переселением…

Поначалу Алтай вызвал у Виктора трепетное чувство, природа, конечно, отличалась от природы Омской области, но всё равно – что-то родное, знакомое, столь возрождающее в душе далёкие детство и юность. Вот он, сосновый бор с грибами и с ягодами, чуть дальше берёзовые перелески, совсем, как у них в Большеречье, такие же светлые и воздушные. Вот и речка небольшая с карасями, которых местные, почему-то называют промеж собой буфало, хотя Виктор ловил этих карасей, жарил их, пробовал – Ну и что, карась, он карась и есть, разве что немного костистее, чем на Родине…

Нина тоже по приезду на Алтай с радостью узнала, что в близлежащем городе в местном научно-исследовательском институте работает тот самый бывший аспирант Геннадий, правда, он к этому времени стал уже большим учёным, одним из руководителей этого института, о нём часто писали в газетах и показывали его по местному телевидению.

Нина, через телефонную справочную, узнала телефон Геннадия, созвонилась с ним. Он очень удивился её звонку, пригласил в гости. Дома познакомил со своей женой, с сыном и дочерью, искренне был рад встрече, а его жена накрыла по такому случаю прекрасный стол, они просидели целый вечер, вспоминали университет, Томск, листали альбом со старыми фотографиями…

Конечно, Гена очень изменился, отметила про себя Нина, постарел сильно, стал более уверенным в себе, вот и командные нотки в голосе слышны. Да ведь и она не помолодела. Хотя в Геннадии всё равно можно было узнать того интеллигентного, робкого парня, который так смущался общаясь с Ниной тогда, в далёкие университетские годы…

Пожалуй, на этом их эйфория от встречи с Алтаем закончилась. Конечно, Виктор ожидал чего-то большего, чего именно он не знал. А вот Нина по приезду сюда совершенно точно была уверена, что её Виктор, добывая уран для Родины, заработал, право на достойную и обеспеченную старость.

Однако не тут-то было. Родина, в образе нагловатого чиновника из администрации района, куда они переехали, сказала: «У меня таких героев, как ты… – в очередь стоят! Что мне твои «корки». Ты там на узбеков всю жизнь отгорбатился, теперь сюда вот приехал. Чего ты хочешь? Чтобы я тебе воду провёл? Ищи вон, нанимай кого-нибудь, а у меня люди делом заняты…».

Очень хотелось Виктору не сдержаться в этот момент, дать «в торец» тому чиновнику. Наверное, так бы и сделал он по-шахтёрски, благо, Нина рядом была, знала уже его вспыльчивую в последнее время натуру, сдержала.

А потом так сказала, когда вышли:

– Ты, Витя, никуда не ходи больше… Я сама всё сделаю. А ты лучше домик пока подремонтируй, развалюшку нашу…

– Есть, товарищ командир! – Согласился Виктор, впрочем не так бодро и весело, как раньше.

Но стал исполнять, как всегда: поднял и укрепил провалившуюся веранду, полностью перестлал пол на кухне, потом подвёл холодную воду, сделал автономное отопление от котла, баньку подремонтировал.

– Ну, теперь летом веников наломаю, и париться можно.

– Да, банька это хорошо. – Согласилась с ним Нина. – Как в детстве…

Она, деловито, взяла на себя решение всех вопросов с чиновниками, и терпеливо ходила по всем инстанциям, добивалась обещанного государством, не всегда успешно, но потихоньку дело двигалось. А Виктор сильно переживал каждую её неудачную попытку. И дело-то было даже не в тех заслуженных льготах, в которых ему, а точнее Нине, отказывали, ссылаясь на различные причины, дело было в другом – в отношении этих чиновников. Почему он, облучённый насквозь этим ураном, который он добывал для Родины, настолько облучённый, что они с Ниной даже детей завести так и не решились, должен идти и выпрашивать у них своё заработанное, как какую-то подачку. Вот был СССР, теперь Россия… Как там ещё дальше это государство называться будет, кто знает!.. А его просто списали сегодня за ненадобностью, как ненужный балласт, предварительно выжав из него всё, что было можно…

Эти мысли, да и тридцать лет работы на урановом руднике, даром не прошли. Со временем Нина заметила, Виктор стал иногда странно реагировать на действительность, будто и не узнает никого, даже её, порой спрашивал:

– Ты кто?

– Виктор, это же я – Нина!

– Да-а, Ни-на… Ты что ли?.. А они тогда кто?

– Кто они?

– Ну, эти, рулят которые сегодня…

– Демократы?

– Во-во – дерьмократы… Хотя нам теперь всё равно, что коммунисты, что антихристы…

– Витя, зачем ты так, не болтай лишнего!..

– Не буду…

В какой-то момент, он сел за руль своей Волги, поехал, – куда? зачем? – не помнит. Хорошо Нина рядом с ним была, на соседнем сидении. То ли переклинило что-то в голове, выжал Виктор газ до полика… и в бетонную стену прямиком, на таран.

Нина, хоть и перепугалась, но успела его тряхнуть так, что он очнулся. Затормозил. Остановился. И ещё долго сидел ошалевший, смотрел вперёд, точно в никуда. Совершенно не соображая, где он и что происходит. После этого машину они загнали в гараж, и Нина забрала у него ключи, спрятала от греха подальше.

Виктор сдавал буквально на глазах, буквально за месяц он из большого и сильного героя-шахтёра, превратился в сгорбленного старика, потерянного, вечно чем-то недовольного, хмурого. Через пару месяцев Виктор скончался от инсульта. Нина похоронила его со всеми почестями, как полагается герою. Сколько денег на книжке было, всё сняла, поминки справила, поставила на могилке оградку, памятник. Здесь же в оградке, место для себя предусмотрела. А когда гроб опускали, так завещала:

– Пожалуйста, меня потом вместе с ним положите, рядом…

После смерти Виктора, она тосковала сильно, из дома почти никуда не выходила, только по крайней необходимости.

Умерла, через год. Пришла к ней социальная работница, пенсию принесла. Сели чай пить, а Нина на двор за дровами вышла. Сказала женщине:

– Ты посиди немного. А я пойду дров принесу, подтопить надо котёл, зябко что-то.

Десять… двадцать минут прошло, женщина забеспокоилась, вышла во двор, а Нина прямо тут, у поленницы и сидит, прислонилась к дровам спиной, голову на грудь свесила. Мёртвая уже.

Похоронили её рядом с Виктором, как она и хотела.

II. Глубина времени

середник

В фотографии есть такой термин – глубина резкости. Говоря языком научным, мудрёным – «глубина резко изображаемого пространства – это расстояние вдоль оптической оси объектива между двумя плоскостями в пространстве предметов, в пределах которого объекты отображаются в сопряжённой фокальной плоскости субъективно резко…». Примерно, как-то так.

Что интересно, пространство получается более объёмным, когда резкость наводится на наиболее отдалённый предмет. При этом предметы, находящиеся ближе к снимающему, получаются более размытыми и нечётким, в то время как те, что вдали от нас имеют достаточно чёткие очертания и формы, настолько, что можно рассмотреть какие-то их мелкие детали.

Нечто подобное происходит и со временем, зафиксированным в нашей ли памяти, в памяти ли общечеловеческой. Чтобы увидеть далёкое прошлое, необходимо сфокусировать на нём свой взгляд, не слишком отвлекаясь на сегодняшнее – сиюминутное, суетное.

И когда начинаешь так вглядываться, – те события вековой давности кажутся вдруг наиболее понятными и выпуклыми, а происходящее сегодня, оно, точно дымкой некой подёрнуто.

Копии фотографий и документов, о которых пойдёт речь, попали мне в руки совершенно случайно. Общественная организация, в которой я служил, занималась, в том числе, различными историческими изысканиями, поэтому, достаточно часто её архивы пополнялись интереснейшими документами о различных эпохах, о людях той или иной эпохи, о каких-то великих и не очень великих событиях. К слову, величина того или иного события, той или иной личности – категория тоже довольно относительная, и во многом зависит от выбранного ракурса.

Среди прочих, были в архивах общественной организации и эти документы, которые переслал сюда один старый друг упомянутой организации, частный коллекционер из Новосибирска. То была часть каким-то чудом сохранившегося семейного архива уроженца Тобольска – мещанина Ивана Михайловича Городецкого: единственный, изданный при жизни сборник его стихов… несколько фотографий из семейного альбома… вырезки из газет, в частности, из популярной тогда в Западной Сибири газеты «Сибирский листок» и некоторые другие официальные и неофициальные бумаги.

Забегая вперед, именно здесь, на одной из этих фото, как мне показалось, я вдруг узнал прабабушкин складень, точнее, увидел, ну, очень похожий на него. Вглядываясь, я поначалу даже был точно уверен, что это именно он, но потом как-то засомневался, и сомнения эти побудили меня вглядываться в архивные материалы всё тщательнее и тщательнее. Так, просматривая старые фото, я невольно, постепенно проникался мыслями этих людей, читая старые документы, старался представить, как и чем они жили тогда, о чём мыслили.

Воображение словно фокусировало мои мысли на том далёком времени, я вспоминал, точнее более воображал то, чего никогда в своей жизни не видел, не слышал… Хотя… впрочем… очень может быть… где-то на уровне подсознания… глубоко ассоциативно…

Чтобы понять саму пространственную притягательность места, о котором пойдёт речь, особенности того среза времени, на котором были сфокусированы мои мысли, – чуточку истории и лирики.

За четыреста с лишним лет, как дань богатейшему историческому прошлому этого города, немало заслуженных эпитетов было подарено Тобольску в различные времена различными людьми: «Ворота Азии» и «Жемчужина Сибири», «Богоспасаемый град» и «Город, ангелу подобный»… Но, как мне представляется, в каждом из них заключена лишь малая частица общего представления об этом удивительном городе.

Когда ты подъезжаешь к Тобольску, город возникает на холмах, далёко пред тобой, парящим над рекой и холмами, своим несравненным, белокаменным Кремлём, куполами его Софии, особенно рано утром, особенно в свете только проявляющейся из-за горизонта зари, особенно когда парной туман ещё не совсем осел в утренние воды Иртыша и Тобола…

Основанный в июне 1587 года при слиянии двух сибирских рек, Тобольск, и вправду, был, да и поныне остаётся одним из самых примечательных и величественных городов Сибири. Человека, посетивший его хоть раз, до конца жизни хранит воистину неизгладимое впечатление об этом таинственном месте, где небо с землёй, точно, сходится. Это ощущение подчёркивает и необычный, замысловатый рельеф самой местности, увидев величественные иртышские мысы, уже сложно избавиться от этого глубоко запавшего в память образа. Граница неба и земли здесь, и вправду, – условна, как некая проведённая на песке черта, которую при желании переступить легко и просто. Переступил, и ты – на небе!..

Может оттого и Кремль, и сам город воспринимаются как нечто нерукотворное, единённое с ландшафтом, с природой этой, едва ли, не ей, природой-матушкой, порождённое. Недаром, писал некогда Пётр Павлович Ершов, будто извиняясь и уточняя место, где начинается действие его волшебной сказки, обозначая точку её отсчёта – «не на небе – на земле…». Видимо, и он подобную двойственность этого единства, когда писал эти строки, прочувствовал. Хотя, верно, умом и понимал – что бы там ни было, сказка должна здесь, на земле начинаться. А потом уже, идите вы – куда хотите, придумывайте всё, на что способны, что вам фантазия подскажет… Но корни должны быть земными, кровными.

Есть у Тобольска и ещё один величавый титул – «Стольный град Тоболеск». Действительно, на протяжении столетий Город ангелу подобный по праву был столицей всея российской Сибири. Ещё осенью 1582 года, здесь, где река Тобол впадает в Иртыш, казачий атаман, по одной из версий – Василий Алёнин по прозвищу Ермак со дружиной разгромил огромное войско сибирского хана Кучума, открыв дорогу в «дальнюю заочную вотчину». Как пророчески сказал тогда сам атаман своим сотоварищам: «Казачье вершим дело, а обернулось оно общерусским».

Так и стало. Уже через пять лет от той битвы по указу царя Фёдора Иоанновича стрельцы и казаки служилые, которых воевода Данила Чулков привёл, заложили на высоком иртышском берегу град Тоболеск. А ещё через несколько лет, уже к началу XVII века, град тот стал главным городом Сибири.

Уже с 1708 года Тобольск административный центр огромной Сибирской губернии – Урал, Сибирь, Дальний Восток… Именно здесь, в Тобольске связались в крепкий пространственный и временной узел торговые, культурные и духовные пути всего русского, российского Зауралья. Здесь же по Указу Царя Петра I отстроен единственный в Сибири каменный Кремль, тот самый, парящий, а автор этого проекта, коренной тобольчанин Семён Ульянович Ремезов – талантливейший архитектор, учёный, картограф и летописец. Воистину жемчужиной Тобольского Кремля воздвигся по воле Ремезова первый каменный храм Сибири – Софийско-Успенский кафедральный собор; и далее, в городе изначально велось собственное летописание, в 1789 году здесь отпечатана первая в Сибири книга, а в восьмидесятых годах основан профессиональный театр, чуть позже открыта первая за Уралом духовная семинария…

Вот в таком месте, не на небе, на земле, осенью 1864 года милостию Божией в семье небогатого тобольского мещанина Ивана Городецкого родился наследник – сын Михаил. Как и все мальчишки его сословия, Миша сызмальства ходил с родителями в храм к Софии на Воскресную, а когда немного подрос, отец, дома, начал сам заниматься с мальчиком обучением чтению, письму и счёту. Времени на эти занятия с сыном старший Городецкий не жалел, объяснял мальчику всё терпеливо, спокойно, доходчиво, а если Миша чего и не понимал, родитель не ленился повторить с ним урок ещё и ещё. И так мог по нескольку раз кряду, пока не убеждался, что Миша всё усвоил твёрдо и надолго.

Такая настойчивость отца дала свои результаты, в юношеском возрасте у Миши в характере уже достаточно явно прослеживались такие, несвойственные для его возраста черты, как энергичность, предприимчивость, и по-взрослому здоровая расчётливость. Это сильно выделяло подростка среди других его сверстников, кроме того, рос он мальчиком набожным и чувствительным, был отзывчив к чужим бедам и трудностям. Коли шли они в воскресенье с родителями на службу, Миша по дороге к храму всегда раздавал нищим милостыню из мелких монеток, которые специально для этой цели выделял ему отец. Старался никого не обделить. А если монеток вдруг не хватало – в некоторые воскресные дни нищих у Софии собиралось очень много – то останавливался и вопрошающе смотрел на родителя. Заметив это, старший Городецкий тоже останавливался и строго вопрошал сыну:

– Что, не хватило всем? Плохо посчитал, значит.

Миша, смутившись, кивал.

– Ну, на вот ещё копеечек… Но лишнего не давай, по одной только на брата. И считай лучше!..

Миша брал у отца деньги и распределял уже более тщательно между нечаянно обойденными им просителями.

По наступлению определённого возраста, лет шестнадцати, отец решил, что Михаилу уже вполне по силам становиться на самостоятельный путь. Он, через своего хорошего знакомого, посодействовал устройству сына, и хотя жил Михаил пока с родителями, но зарабатывать стал самостоятельно, а трудился он у крепкого тобольского купца Николая Александровича Ершова – владельца сети большой бакалейной и иной торговли в самом Тобольске и в округе.

Всё было Мише в новинку, и сама торговля, и то, как надо было организовать и учитывать любое передвижение товара, а номенклатура была очень разнообразная: что-то нужно было срочно довезти на склад или в магазин, что-то заканчивалось и нужно было докупить этого товара, какой-то товар наоборот попридержать, потому как, по прогнозу хозяина, ожидалось повышение цены именно на него. Первоначально все эти премудрости давались парню с трудом, и он порой засиживался в конторе дотемна.

В диковинку было ему и то, как дружно всё налажено в семье у хозяев. Глава всего дела – жена покойного купца Александра Ершова, отца нынешнего хозяина, Глафира Ивановна была женщиной властной и прозорливой, старалась далеко глядеть в будущее своих сыновей, и потому с самого начала пыталась привлечь их к общему семейному делу. Для этого выделила она каждому из них по лавке на главной торговой площади Тобольска – пусть привыкают и учатся. Все они, Ершовы, – и Павел, и Семён, и Николай, и Яков, и Григорий – Александровичи окончили одну и ту же Тобольскую гимназию, состояли в купеческом сословии и занимались каждый своим, определённым Глафирой Ивановной, направлением. При всём при этом многочисленное семейство Ершовых жило дружно, и братья постоянно помогали друг другу, и в этом тоже, конечно же, была немалая заслуга Глафиры Ивановны.

В недолгом времени с того момента как Михаил начал работать у Ершовых, как-то тихо, мирно, и почти одновременно отошли в мир иной сначала матушка, потом и отец. Старший Городецкий при этом, честно и достойно выполняя свой отцовский долг, оставил Михаилу в наследство имущества на целых 42 рубля – деньги по тем временам немалые, однако и недостаточные, чтобы начать своё дело. Именно тогда в голове у юноши отчётливо отложилось, теперь жить ему самому – со своими заботами, самому задумываться всерьёз о будущем, самому готовить себе пищу, самому убираться дома, и, конечно, зарабатывать на хлеб насущный. Потому лучше ему пока держаться поближе к Ершовым, которые, видя усердие и старание молодого Городецкого, относились к Мише, почти как к члену своей семьи.

К тому же, в связи со всеми указанными выше обстоятельствами, Михаил уже всерьёз стал задумываться о женитьбе. Первый его брак с женщиной из небогатого мещанского рода Татьяной Васильевной хоть и получился поначалу счастливым – 29 ноября 1888 года жена родила ему сына Николая – однако, счастье продлилось недолго. В 1892 году Татьяна Васильевна заболела холерой и умерла в возрасте всего лишь двадцати семи лет отроду, оставив на руках Михаила четырёхлетнего малыша.

В том году по всему Обскому бассейну прокатилась страшная эпидемия холеры, болезни по тому времени мало изученной, но крайне опасной и, более чем в половине случаев, заболевание заканчивалось трагично. Предположительно зараза эта в Тобольск, как и в другие поселения Верхней Оби, занесена была переселенцами из Центральной России. Огромные количество последних скапливалось сначала в крупных населённых пунктах, а уже оттуда расходились по окрестностям в поисках постоянного места для устройства собственного жилья. А вызван был этот наплыв на обширные плодородные сибирские земли неурожаем в европейской части России.

Учитывая, что врачей в Сибири в то время катастрофически не хватало, болезнь распространялась с пугающей быстротой. В некоторых, большей частью низинных и заболоченных местностях, умирало до шестидесяти человек из сотни заболевших. По официальным данным, а скорее всего, данные эти были сильно приуменьшены, в 1892 году в течение лета холерная эпидемия только в Тобольской губернии унесла жизни более четырнадцати тысяч человек, практически одного из каждой сотни жителей.

Затрудняло положение и то обстоятельство, что гигиеническая культура населения губернии, особенно людей крестьянского сословия, и материальный уровень их быта оставляли, как говориться, желать лучшего. Михаил и сам, выезжая по торговым делам в окрестности Тобольска, был свидетелем, как крестьяне зачастую просто скрывали факты заболеваний в своём селении. Особенно это было характерно для старообрядческих поселений, жители которых принципиально не желали лечиться у медиков с их «погаными» снадобьями. В одной такой деревне он наблюдал однажды, как все жители при приезде добровольных медбратьев – студентов-медиков из Томска попросту разбежались по близлежащим окрестностям, в селении остался один только староста, который разводил руками и на все вопросы приехавших врачей мычал что-то невразумительное, вроде: «Дык… Ить… Так вот…».

По донесению участкового сельского врача из другой соседней деревни: «…жители бросили все занятия, пьянствуют и страшно буйствуют, никто не хочет хоронить умерших и даже делать гробов, так что всё это приходится исполнять одному старосте вместе с сотниками». Мужики, действительно, для профилактики болезни, большей частью, предпочитали выпивать с утра и вечером натощак по одной – две рюмки водки, притом, как их дворы и амбары быстро и нещадно зарастали навозом и бытовым мусором, который они не вывозили целыми неделями, а порой и месяцами. А воду для питья крестьяне набирали прямо из тех водоёмов, в которых их бабы стирали бельё, здесь же рядом купались их ребятишки. Ну как им было объяснить, что за опасности они подвергают и себя, и окружающих.

Любая беда обрастает страхами, что снежный ком снегом. Рассказывали в Тобольске и другие страшные истории. Якобы, в некоторых деревнях вверх по Оби по ночам раздавались выстрелы, это мужики, после принятого днём «лекарства», охотились на холеру. Та представала им в образе страшной старухи с вёдрами в руках. А бабы в то же время обходили кругом селение, нарядившись пострашнее, во всякое рваньё, шумели и кричали, отпугивая поветрие, впрочем, как и их мужья, тоже изрядно не трезвые. Некоторые села опахивали по кругу, а всех проезжавших в принудительном порядке окуривали дымом от костров, разожженных у поскотины. Кое-где пытались раскопать могилу волхитки и, уничтожив труп, не дать ей распространять болезнь по селу, а в некой деревне Половинка крестьяне собрались даже убить односельчанина и, тем самым, умилостивить ведьму. Всё это наваждение прекратилось с наступлением осенних холодов. Холера отступила сама так же нежданно, как и объявилась.

Похоронив жену, Михаил, сразу ощутил, как пусто и непривычно стало в доме, особенно это чувство не покидало его по-первости, пока Николаша, после похорон Татьяны некоторое время находился у её родственников. Когда же сын возвратился домой, за повседневными делами да заботами о нём, горе стало понемногу отступать, горевать просто не оставалось времени. С утра ему нужно было разбудить, одеть, накормить Николашу, потом передать его под присмотр няньке, обязанности которой согласилась исполнять за небольшую плату дальняя родственница его покойной жены – Настя Киселёва. Вообще-то Настя денег брать категорически не хотела, мол, за Николашей пригляжу, попутно по хозяйству чего сделаю, полы помою, а сама с детьми у вас столоваться буду… Но Михаил всё же настоял, ладно бы один раз помогла, а здесь – постоянно. Неправильно будет, если человек задарма работает, пусть даже и родственница, всё одно, не по-человечьи. Вот и приплачивал Насте немного, тем более что у неё семья небогатая, а ребятишек своих – двое, ей «лишняя» копеечка лишней не станет…

Собирается Михаил на службу, чай ему Настя согрела, пьёт Михаил, на блюдечко дует, баранкой закусывает. Своё думает. Николашка у него парень хороший, смышленый растёт. Хоть и малой, но уже теперь видно – толк с него, пожалуй что, будет. Вон они во дворе играют со старшим Настиным Женькой. Ровесники они. Женька покоренастей, а Николашка – повыше, в отца пошёл. Улыбается про себя Михаил, приятно в сыне своё узнавать.

А младшенькая Настина дочка, тем временем, с матерью на кухне, обед готовят. Пусть семья бедная, но Михаил против дружбы Николаши с Настиными детьми ничего не имеет, главное, что люди Настя с мужем хорошие, благочестивые, душевные. Спасибо, опять же, им за помощь. К тому же, родственники, хоть и дальние. Да и Николашке со сверстниками общаться нужно, так что пусть…

На обед Михаил домой возвратился, благо сегодня никуда не ехать, весь день на месте – в лавке. Пообедали они все вместе за одним столом – Михаил, Николаша и Настя с детьми. Михаилу снова в лавку идти надо, дел там невпроворот. Он Насте наказывает:

– Ты приглядывай за пацанами. Главное, чтобы со двора не бегали, там дырка в ограде есть, прямо к Курдюмке. Надо бы заделать. А то на речке всякое с мальцами может случиться, они ещё и плавать-то толком не умеют.

– Не волнуйся, пригляжу. – Настя согласно кивает головой. – А насчёт дырки – мужу скажу, заколотит её сегодня же досками… Ступай, ступай, не беспокойся, а то на службу опоздаешь…

– Пошёл…

Сразу после обеда хозяин Михаила прямо с порога огорошил:

– Ну, что, Михаил Иванович, дома-то всё нормально? За сыном есть кому ныне приглядывать?

– Да Настя Киселёва с ним нынче, родственница Татьянина.

– Ты вот что, Михаил, собирайся-ка в дорогу, на ярмарку на Нижегородскую. Кой-какой товар наш туда повезёшь – продашь. Да с тамошними купцами знакомство наладишь, надо кое-что и оттуда для торговли привезти, а то кончается у нас на складе. Я уже мужикам и всё, что на продажу грузить наказал, и список полный тебе составил, чего прикупить там надобно будет. Да и билет открепительный приготовил, вот, держи…

Михаил список взял товара, билет, читает: «Предъявитель сего Тобольский мещанин Михаил Иванов Городецкий, вдов по первому браку, вероисповедания православного, отпущен от Тобольской мещанской управы для жительства в разных губерниях, сроком от ниже письменного числа на один месяц.

Если же он в течение льготного месяца после сего срока не явится, то с ним поступлено будет как с бродягою…

Приметы: рост 2 аршин 9 вершков; волосы – светлые; брови – русые; глаза – серые; нос, рот, подбородок – обыкновенные; лицо – узкое».

«Х-м… надо же, узкое», – в зеркало глянул на себя краем глаза, да в улыбке расплылся, лицо в момент шире стало, опять на билет посмотрел, а там, как положено – подпись за мещанского старосту стоит, да печать казённая.

– Серьёзно как…

– А ты думал! Смотри, не забудь, там отметиться нужно будет и пошлину уплатить. А как оплатишь, дадут тебе марки: одну в Московском городском управлении, вторую в Нижегородском ярмарочном управлении. Ты их вот сюда прямо, на оборот-то, и приклей. Не потеряй. – Ершов наставляет неторопливо, с толком, с расстановкой, но его понять можно, дело-то серьёзное, денежное, да и Михаила в первый раз так далёко отправляет. – И штампы о прибытии там поставь, не забудь. В Шереметьевском подворье – в Москве значит, да ещё на ярмарке в Нижнем…

– Хорошо, Николай Александрович, всё исполню, ничего не забуду. – Заверяет Михаил хозяина, терпеливо выслушав длинные его, почти отеческие, наставления.

С ярмарки Михаил Иванович с прибылью вернулся, за что и хозяин его похвалил, но особо приятно ему было то, что приветливо приняла и Глафира Ивановна. Она, несмотря на возраст свой, по-прежнему все дела ершовские направляла, да всех сыновей контролировала. Женщина была строгая, улыбалась редко, а тут Михаилу такая милость – улыбнулась ему одобрительно, да внучке, тоже Глафире, которая тем часом здесь же рядом в лавке находилась, сказала ласково, – А ты, Глафирушка, присмотрелась бы повнимательнее к этому вот молодому человеку. Видно, что он со всех сторон положительный будет, чем тебе не партия?..

Сказала будто в шутку, да только кто же в семье к её словам не прислушается. Младшая Глафира смутилась даже, покраснела, – Скажешь тоже, бабушка…

– Скажу. А ты, Глафира-свет-Николаевна, услышь меня, бабушку твою старую! – Уже более строго, но всё так же ласково, пригрозила внучке пальцем Глафира Ивановна.

Конечно, и сам Михаил понимал, что долго вдовствовать это плохо, неприлично как-то даже считается, да и общество осудит, хоть и за глаза, но только когда за спиной шепотки слышишь, – оно ещё неприятнее.

А дочке хозяина в ту пору семнадцать исполнилось, барышня как раз на выданье, собой хороша, умна, образована, как-никак Тобольское духовное женское училище окончила. Да и, чего греха таить, не раз, бывая у Ершовых, он примечал, какие заинтересованные взгляды тайком бросает на него Глафира-младшая. Знал про неё, что, будучи вторым ребёнком в многочисленной семье Николая Александровича, она названа в честь своей бабки, сумевшей после смерти мужа объединить и успешно продолжить семейное дело.

В круг коммерческих интересов Ершовых, в момент смерти мужа Глафиры Ивановны, попадали самые различные направления, начиная от кожевенного производства, изготовления мыла, свечей до торговли галантереей, модным платьем, ювелирными изделиями. А то дело, которое возглавлял ныне Николай Александрович, волею той же Глафиры Ивановны, изначально специализировалось на бакалейной торговле, хотя, позже значительно разрослось, и его лавки стали торговать мануфактурой, галантереей и прочими товарами, столь необходимыми в быту.

Те слова Глафиры Ивановны, сказанные как бы мимоходом, почему-то отложились в голове Михаила, с этого времени он всерьёз стал задумываться над перспективой брака с младшей Глафирой Ершовой. Да и родители невесты, зная его самостоятельность, понимали, с таким мужем их дочь всегда будет счастлива и обеспечена.

Справедливости ради, стоит заметить, что и Михаил Городецкий был перспективным женихом для Ершовых, к тому времени он уже вырос по службе в ершовской лавке от приказчика до управляющего, а свой проверенный человек во главе семейного дела – это многие преимущества даёт.

Сказано – сделано. Сели по-семейному за стол, свершили помолвку да сговор, а через месяц – честным пирком, да за свадебку. Гуляли хорошо, весело, без драки тоже не обошлось, приказчики глаза водкой налили докрасна, да сцепились, дураки пьяные. Николай Александрович их разнять велел, да в бане всех запереть. На следующий день наказать было задумал, да парни перед хозяином повинились искренне, мол, не понимаем, чего такое на нас вчера нашло, всё она – водка проклятая. Подумал Ершов, подумал, да рукой на парней махнул:

– Ладно, идите уже… Не стану память о дочкиной свадьбе себе портить…

И послал парней так далёко, что дальше некуда. Но назавтра, приказал, чтоб на работу – по часам и без опозданий.

В 1896 году в семье у Михаила и Глафиры Городецких родилась дочь – Мария. Однако то ли роды были тяжёлые, то ли девочка родилась изначально слабой, только, даже, не достигнув и годовалого возраста, Мария умерла. Глафира Николаевна горевала тогда безутешно, плакала, почти не переставая, ходила потерянная исхудалая лицом с почерневшими впавшими глубоко глазами. Однако Михаил, надо отдать ему должное, в этот период был к ней особенно внимателен и ласков, как никогда старался предупредить любое её желание, и постепенно Глафира оправилась от горя. А, спустя некоторое время, старания и ласки Михаила увенчались успехом – на свет в семье Городецких появился второй сын – Иван. Случилось это 8 марта 1899 года.

Уже сам по себе факт рождения в семье Городецких-Ершовых сулил маленькому Ване блестящее будущее. В его архиве, сохранилась детская фотография в возрасте около двух лет, выполненная в тобольском фотоателье Марии Михайловны Уссаковской.

Заметим, по тем временам, ателье Уссаковской считалось в Тобольске одним из самых лучших и передовых. Достаточно сказать, что знаменитый исследователь Сибири Александр Александрович Дунин-Горкавич, человек, безусловно искушённый во всяких новшествах, тесно дружил с семьёй Уссаковских. И на одной из фотографий, сохранившихся в Тобольском музее-заповеднике, тоже, кстати, вставленной в фирменное паспарту фотосалона Уссаковской, Дунин-Горкавич запечатлён вместе с самой хозяйкой фотоателье и её мужем – надворным советником Иваном Константиновичем.

Муж хозяйки фотоателье, к слову, тоже был заядлым фотографом-любителем. Общность интересов, и, в частности, занятия фотографией, сближала Александра Александровича с Уссаковскими. Ему, как человеку с весьма прогрессивными взглядами, часто приходилось пользоваться в своей работе таким достижением техники, как фотография, и главными его консультантами, а зачастую и помощниками при обработке фотоматериалов были именно Уссаковские, особенно этим «грешил» Иван Константинович. Иногда, колдуя над очередными снимками, Александр Александрович с Иваном Константиновичем позволяли себе и по рюмочке клюквенной, которую Мария Михайловна приготавливала сама и отменно, тогда разговор у них как-то особо ладился и был оживлён и громок. Хозяйка заглядывала к ним в лабораторию и ворчала:

– Ну, встретились, горе-фотографы… Ну, разговорились… Потише-то нельзя, а то больше клюквенной не получите.

Впрочем, ворчала больше для порядка, чтоб не особо увлекались, а так, была она женщиной доброй и очень талантливой. По фотографической части, сама Мария Михайловна больше специализировалась на портретах, как семейных, так и жанровых, особенно ей удавались портреты детей, потому серьёзный светловолосый мальчик в бархатном костюмчике с кружевным воротником, невольно вызывает в душе чувство симпатии и умиления, с такой любовью выполнен этот портрет юного Вани Городецкого.

Собственно эти всеобщая любовь и умиление, царившие в семье Городецких, по отношению к своему младшенькому – как правило, именно младшим в семье достаётся больше всего любви и внимания родных – предопределили черты Ваниного характера. Вполне благополучные, жившие в достатке и любви, уважаемые всеми родители, тёплое отношение богатых многочисленных родственников по линии Ершовых, огромная библиотека в доме – всё это развивало творческие способности и фантазию мальчика. В четыре года он самостоятельно складывал слова и даже небольшие предложения, а к пяти уже вполне сносно и осмысленно читал небольшие детские книжки.

Старший брат Николай, напротив, хоть и был мечтателем, но воспринимал всё окружающее более реалистично, чем Ваня. В семье к нему тоже относились очень внимательно, особенно Глафира Николаевна, заменившая ему мать. Поскольку сама она тяжело перенесла смерть своего первенца, Глафира Николаевна прекрасно понимала, что чувствует мальчишка, оставшийся в четыре года без матери, и всячески старалась компенсировать ему эту потерю.

Но в душе Николая всё равно, постоянно, время от времени, оживало какое-то подспудное желание, доказать всем вокруг, а может, прежде всего себе доказать, что он, несмотря ни на что, способен на многое. Поэтому среди мальчишек на своей улице, он старался первенствовать во всех играх, был настоящим атаманом, заводилой во всех проказах, а вот к брату Ване Николай относился очень бережно и нежно, наверное, не менее нежно, чем отец и мама-Глафира.

Особенно любил Николай для брата истории разные придумывать. А Ванька, он что, он, знай себе, слушает, глядит широко раскрытыми глазами на брата, верит всему, что старший брат говорит – старший ведь! – да внимает ему зачарованно.

Вот и нынче, Николай смастерил для брата фрегат, сам корпус из полешка выстругал – всё как надо: и мачты с парусами поставил, и ограждение из нитки шёлковой вдоль бортов натянул – готов фрегат в дальние страны плыть. Да и время самое подходящее для навигации, вода в Курдюмке поднялась, все ручьи в округе нынче туда устремились. Плыви – не хочу…

Запустили они с Ваней фрегат, медленно он, так горделиво от берега отошёл, да наискосок, под парусом к середине речки направился, а Николай, знай себе, рассказывает:

– Ну вот, поплыл наш корабль, Ваня! По Курдюмке до Иртыша поплыл, потом по Иртышу до Оби, а там до моря ледовитого, а потом вокруг земли нашей мимо голландцев с англичанами, мимо чёрных людей, которые в Африке живут, а чёрные они, те люди, потому что на солнце обуглились… да в Индию потом, а там люди красные живут… Индия, Ваня, это страна такая тёплая, где чай растёт и специи разные. Доплывёт наш фрегат до Индии, там загрузится чаем да специями, и привезёт их в Тобольск к деду нашему Николаю Александровичу, в лавку евонную…

Ванька слушает всё, верит Николаю, а рот у него открыт удивлённо. А кораблик всё ближе и ближе к самой середине Курдюмки, вот подхватила его быстрая струя и понесла к Иртышу и дальше в Индию…

– А когда он с чаем-то вернётся?.. – Спрашивает наивно Ваня.

Николай задумывается:

– Да, поди, через год, не ране…

Тут Женька Киселёв тихо подошёл, они даже не услышали, настолько увлечены были плаванием. Ваня даже испугался от неожиданности, а Женька спросил:

– Опять малому сказки рассказываешь?

– Сказки, не сказки, а вырасту, сам в Индию поплыву!

– Ну, да… – Согласился с ним Женька. – Поплывёшь…

В 1905 году Николай закончил четырёхклассное Тобольское городское училище и по настоянию отца продолжил своё образование уже в Москве.

У самого Михаила Ивановича после отъезда Николая, дела неожиданно в гору пошли, настолько, что стал он свои капиталы в другие дела вкладывать. Попробовал себя и в торговле недвижимостью, по крайней мере, в сохранившихся архивных документах зафиксированы несколько таких сделок с его участием.

К тому времени на Михаиле Ивановиче уже числились три деревянных дома по улице Большой Архангельской за номерами 5, 7 и 9, а так же каменная лавка в элитной части города. Управляться со всем этим хозяйством ему помогала прислуга из шести человек: сторож, дворник, кучер, горничная, кухарка и помощница по дому. В один из этих домов, где Михаил Иванович с Глафирой Николаевной проживали постоянно, даже было подведено электричество, что по тем временам для Тобольска было ещё огромной редкостью.

Интересен и такой документ, где горожанин, принадлежащий к купеческому сословию Михаил ИвановичГородецкий в мае 1909 года, вместе с купцом Георгием Николаевичем Константиновым – владельцем каменного двухэтажного магазина на Базарной площади, просят Тобольскую городскую Думу о продаже им полосы городской земли, идущей по берегу Курдюмки, рядом с принадлежащими им усадьбами. Все чин по чину просят, с надлежащим обоснованием: «Принадлежащие нам усадьбы в квартале Богоявленской улицы, выходящие лицевой стороной на берег речки Курдюмки, расположены неправильно, как бы это полагалось, не по прямой линии. Предполагая в недалёком будущем произвести новые постройки на этих усадьбах, мы вместе с тем желали бы придать береговой линии квартала правильное направление прямой линией от угла дома, стоящего на Большой Архангельской улице, до угла поворота речки у усадьбы Губернской Гимназии».

Просьбу эту думские рассмотрели, и решили удовлетворить.

С разрастанием своего дела, поприбавилось у Михаила Ивановича и забот. Причём не только по предпринимательской части, гражданским долгом представителей мещанства и купечества считалось обязательно состоять на какой-нибудь общественной службе. Будь то обязанности церковного старосты, или участие в одном из благотворительном обществ… Вот и Михаил Иванович на протяжении многих последних лет выполнял обязанности церковного старосты при церкви Тобольской каторжной тюрьмы. По одному из сохранившихся документов, он «истратил с 1901–1909 гг. из собственных средств более 1000 рублей, кроме того к праздникам Рождества Святого и Святой Пасхи жертвовал значительную сумму и разных припасов для воспитанников Сиропитательного заведения…».

Пока отец делами занимался, Ваня тоже не бездельничал, науки усиленно осваивал, за старшим братом тянулся. Отец прочил ему тоже пойти по стопам Николая, Ваня не противился тому, но особый интерес у него вызывали науки гуманитарные, он буквально зачитывался книгами по истории, художественными – о различных путешествиях. Но особенно стихи ему по душе пришлись, складно всё так, читал он и Гете, и Гейнё в подлиннике, да и сам что-то писать уже пытался, правда, записей его стихов в архивах не сохранилось, но косвенные упоминания встречаются, например, в предисловии к его сборнику.

А ещё любил он сильно фото рассматривать, те, что Николаша из Москвы домой слал. Сядет в гостиной в кресло и перекладывает фотографии часами: вот Николаша – студент московский, а вот франт этакий, в костюме модном, с бабочкой на шее – это, верно, перед самым окончанием Московского училища иностранных коммерческих корреспондентов. И подпись с обратной стороны Николашиной рукой выведена – 30-го апреля 1911…

А время шло, вскоре и сам Николай из столицы домой возвратился. Повзрослевший сильно. Ваня брата даже не сразу узнал, а как узнал, очень ему обрадовался, давно не виделись. Правда, рядом с отцом Николай всё равно пока мальчишкой смотрится. Отец-то за годы Николашиного отсутствия и капитал поприбавил значительно, вот и стройку новую в поместье затеял – новые хозяйственные амбары да баньку ставить будет.

И в глазах общества тобольского отец вес поднабрал, состоял он теперь директором попечительного Комитета о тюрьмах, даже награждён был по тюремному ведомству. Две медали у него нынче для ношения на груди – серебряная да золотая, с оттиснутыми на них надписями «За усердие». Тобольчане Михаилу Ивановичу уважение оказывают, уже в который раз избирают его гласным городской Думы, а это не за просто так – это ещё и заслужить надо.

Хлопает Михаил Иванович сына по плечу:

– Вырос, вырос… Гляди какой статный!..

По всему видно, гордится он сыном. А Иван вообще на брата с обожанием глядит.

– Ну, как, Ваня, поедешь в Москву учиться? – Старший брат спрашивает.

– Поеду, – Иван отвечает, а сам думает: «Видно, шибко людно там, в Москве этой. Интересно жить, большая она, наверное. Куда как больше Тобольска…».

Спрашивает у брата:

– Верно Москва большая?

– Верно, Ваня. – Николай улыбается брату, по плечу одобрительно хлопает. Не изменился, такой же добрый и внимательный. Вот и про стихи Ивановы – не мог Иван брату не похвалиться – Николай так сказал:

– Это правильно, ты пиши, братишка, глядишь, поэтом станешь! Видел я в Москве поэтов, уважаемые люди.

– Да я так, для себя, просто оно складывается…

– А как ты думал, то и хорошо, что для себя. А вот, когда пишешь, да на других оглядываешься, ничего хорошего не получится. Для себя, оно искреннее, потому как, себе-то врать зачем…

Как человека с хорошим образованием и знанием языков – немецкого, французского и английского, Николая с огромным удовольствием взяли на работу в чаеторговое товарищество «Преемник Алексея Губкина наследник А. Кузнецов и К°» – крупнейшее, в своей отрасли, предприятие не только по Сибири, но и по всей Российской империи.

Ещё в 1840 году кунгурский купец первой гильдии Губкин основал своё чайное дело, после смерти купца фирму унаследовал внук – Александр Григорьевич Кузнецов. Он-то в 1884 году и учредил сей торговый дом с капиталом в 1 200 000 рублей. Фирма широко поставляла чай не только в Россию, так, допустим, в 1889 году Кузнецов удивил французов, представив им свою новинку – прессованные чайные плитки, которые сразу завоевали симпатию у капризных французов и француженок.

Главная контора товарищества находилась в Москве, а чаеразвесочные фабрики работали в Москве, Одессе, Самарканде, Тюмени, Челябинске, Иркутске. Чайные конторы Кузнецова открывались в крупнейших чаепроизводящих странах: Китае, Индии, Цейлоне и на острове Ява. Огромные партии чая закупались и на крупнейшем чайном рынке мира в Лондоне.

В 1898 году в Ханькоу товариществом была приобретена фабрика для выработки кирпичного и плиточного чая «Синтай», именно Ханькоу и стал местом постоянной работы Николая.

Когда отец с матерью и Иваном Николая провожали, отец спросил риторически:

– Едешь?

– Служба. – Пожал плечами Николай.

А Глафира Николаевна ему в дорогу иконку дала складную:

– Вот, помолишься где, Николаша… Дом да нас вспомнишь лишний раз. Пиши уж, не забывай!

– Не забуду, мама-Глафира.

Хоть и не родная ему Глафира Николаевна, а Николай чтит её, да и как не чтить, почитай с малых лет она его ростила.

И снова нынче брат далёко от дома. А Иван старается, помнит он, что Николаше хорошо учиться обещал. И обязательно он в Москву поедет, и поступит там на учёбу, как между ними с братом говорено было. Да и отец за то – только «за», обеими руками.

Смотрит Иван на фотографии брата, да читает его путевые очерки в газете «Сибирский листок». Газета известная. Основал её ещё народник Сыромятников в 1890 году, первый номер 20 декабря вышел. Поначалу в ней разрешалось публиковать только статьи на торговые и финансовые темы. Но Сыромятникова то не устраивало вовсе, попытался он добиться разрешения у властей разнообразить содержание статьями по истории и даже художественными рассказами, но власти, на то они и власти, с разрешением не торопились, Бог его знает, что там у этого народника Сыромятникова на уме…

В 1893 году газету купил Тимофей Никифоров. Сам он из землемеров был, поднакопил деньжат и решил газету выпускать, а что, люди газету читают – дело прибыльное. А поскольку сам он в газетном деле мало что смыслил, главным редактором пригласил человека грамотного – Ивана Львова. Ваня его знает, Львов когда-то раньше, ещё до того как он в гимназию пошёл, преподавал там географию и историю. За новое дело бывший учитель взялся с интересом, и работа пошла – газета спросом стала пользоваться, подписка почти вдвое выросла.

А в 1900 году газету приобрела народница Мария Костюрина, которая таки добилась разрешения публиковать в газете статьи на общественные темы. «Сибирский листок» с того времени ещё популярней стал. Среди его авторов появились такие известные личности, как писатель Мамин-Сибиряк, поэт Павел Грабовский, исследователь Сибири и публицист Николай Ядринцев… Иван гордится, что и брат его теперь с такими известными людьми в одной упряжке, известный теперь Николаша, вон сколько людей «Сибирский листок» нынче читают: жители Западной Сибири выписывают «Листок» – в Тобольске, и в Тюмени выписывают, в Омске и в Томске, в Иркутске и в Минусинске… И даже в самой Москве, и там сибиряков тоже нынче немало проживает.

Впрочем, в «Сибирском листке» не только очерки брата Ивану интересны, там и про войну с германцами пишут, вот, к примеру, письмо Николашиного друга Жени Киселёва недавно опубликовали. В письме том не только про войну – а Женя теперь почти год как воюет, только война началась, его и забрали сразу – там и про маму, и про отца Ваниных тоже написано: «Движимый чувством истинной признательности составу фирмы «Н-ки Н.А. Ершова С-вья», я обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой, не отказать в любезности предоставить мне возможность, посредством Вашей достоуважаемой газеты и вместе с тем, дорогого мне, Тоболяку, органа печати ещё раз принести от глубины сердца благодарность: Константину Николаевичу, Петру Николаевичу, Николаю Николаевичу, Анне Николаевне, Анне Васильевне Ершовым, Михаилу Ивановичу и Глафире Николаевне Городецким за их отеческие заботы о моей семье.

Шесть месяцев назад долг перед родиной призвал меня на поле брани, а тяжёлые мысли за будущее моей семьи тяжело ложились на сердце, не оставляя меня ни на минуту, – но не без добрых душ на свете, – фирма Ершовых не только обеспечила существование семьи, но перечисленные лица (состав фирмы) приняли лично горячее участие в ней. Особенно неоценима отзывчивость гг. Петра Николаевича Ершова и Глафиры Николаевны Городецкой и других лиц фирмы в период появления в моей семье новой жизни, ребёнка, по счету пятого. Но эта моя благодарность мало отвечает благородным чувствам Ершовых и Городецких. Нет и тысячу раз нет, она слабо выражена. Мне так и хотелось бы крикнуть: «Вот где добрые отзывчивые русские души, вот чистая святая Русь».

И с более спокойным сердцем за семью я остаюсь здесь, с одним лишь желанием разбить врагов во чтобы то ни стало.

Евгений Киселёв. 1915 г., 5 мая».

Ваня хорошо помнит, как Николаша с Женей его, мальца тогда ещё, всегда повсюду с собой брали. И когда рыбачить на Иртыш уходили, натаскают, бывало, рыбы, костёр разведут, рыбу на прутике обжарят, а в углях картошки свежей напекут. Вкусно-ота неимоверная! Не то что дома на сковороде. Картофелину прутиком из костра выкатишь, горячую поподкидываешь её на ладонях, чтоб остыла, и чистишь… – Запах!.. А вкус!.. Вымажешься при этом весь в угле – и руки, и щёки, и нос… ну и ладно, Иртыш вот он, рядом, пошёл – окунулся…

И где-то в голове у Ивана зарождают неясные ещё строки – само стихотворение появиться гораздо позже, и он опубликует его в своей единственной книге – строки эти созвучны костру и тем детским ощущениям:

Из тонких прутьев верб кривых,

коры берёзы серебристой,

из листьев ржавых кружевных,

ветвей и хвои сосны смолистой

…

я разложил костёр густой…

Вернётся ли оно к Ивану – то счастливое время?.. Вряд ли, детство, как правило, не возвращается. Да и всё другое – тоже.

Война, вот… Женя теперь солдат, Родину от германца защищает. Какой он тот германец, что ему надо в России? – Иван представить пытается, но получается плохо. Понятно, что с ружьём, понятно, что в каске, и, непременно, в противогазе. Почему? В газетах то и дело мелькают сообщения о применении германцами боевых отравляющих веществ. А сами же германцы, по свидетельству русских солдат и офицеров, надевают во время газовой атаки специальные противогазы, которые состоят из маски и фильтра в виде привинчивающейся к нему жестянки, заполненной поглотителем. Иван видел фотографии германцев в газетах, такие люди точно с головами кузнечиков или стрекоз, сидящие в окопах…

А вот Женю он хорошо помнит, его и представить не трудно. Сидит Женя в окопе, влажным рукавом шинели рот прикрывает, чтоб не задохнуться. Думает, наверное, о том, что здесь, дома сын у него родился, пятый уже. Иван и на крестинах Жениного сына был, они ведь родственники, видел малыша, забавный, красный весь, а когда батюшка его в купель окунул, парнишка ему в бороду вцепился обеими ручонками и раскричался. Да громко так, напористо раскричался, сразу видно – парень, не девка…

А вот и Николашино, оно тоже в «Сибирском листке» напечатано. Сам-то он нынче в Китае. Интересно брат пишет, образно и содержательно, с большим знанием дела: «Самой крупной покупательницей китайских чаев является Россия… Общее число вывоза чая в Россию 32–37 миллионов фунтов ежегодно. Вывоз в другие страны выражается в 48–55 миллионов фунтов, причём крупные цифры падают, главным образом на Англию и её колонии…».

Это он из Ханьхоу прислал корреспонденцию, а напечатана та статья в газете за 25 июня 1915 года. Читает Иван, представить пытается, тридцать семь миллионов фунтов!!! – это сколь ж мы в России чаю за год выпиваем! Представляет, и тут же наливает кипятку из большого семейного тульского самовара, чай заваривает да пьёт его с баранками…

Или вот – фотография, её Николаша Ване письмом прислал. На ней брат изображен в форме отряда русских дружинников, а на шее иконка мамина выглядывает, которую она ему в дорогу подарила. Как сам Николай пишет в этом же письме, организован у них отряд добровольцев: «…в Ханьхоу неспокойно, и в случае нужды мне с другими добровольцами предстоит защищать российскую концессию. Мы постоянно ходим на занятия, а обучает нас военному строю и делу запасной унтер-офицер Мусевич. Как мы его называем – Усевич, уж сильно усы у него пышные. Сам он – мужик строгий и правильный, хотя дотошный. Что, впрочем – хорошо, ведь настолько важно сейчас создание такого отряда, что на занятиях наших всегда самолично присутствует Андрей Терентьевич Бельченко, человек во всех отношениях интересный, назначенный сюда недавно генеральным консулом…».

Ещё одна газета, уже за 3 декабря того же года, где Николай остров Пенанг описывыет, это уже по пути на место нового назначения Николаши – в Индию: «Около 12 часов дождик начал редеть и потом совершенно прекратился, но только густые облака неохотно открывали нам картину города и гор. Через час выглянуло солнышко и начало собирать влагу и сушить землю…»

Иван закрывает глаза и представляет, это не Николаша, а он сам глядит на берег, слышит шумы пароходных лебёдок и крики чернокожих туземцев, разгружающих пароход, на непонятном языке, но резкие, лающие, словно бьющие по голове молотом. Уже через полчаса это начинает сильно раздражать, и хочется скорее туда на берег, тем более что паспорта местные чиновники у всей команды и пассажиров уже проверили, и в сущности, никаких препятствий не осталось: «Взяв лодку, я съехал с парохода. Море было совершенно спокойно, и лодочник быстро доставил меня к пристани. Лишь только стоило подняться на пристань, как меня обступила толпа возниц, каждый приглашая к себе и желая заработать несколько лишних центов, так как путешественники всегда переплачивают им…».

Вот, не особо-то утруждая себя выбором, Николай подзывает жестом молодого туземца-рикшу, садится в экипаж, и с удивлением обнаруживает, что этот вид транспорта не уступает в лёгкости и скорости передвижения московским извозчикам. Пожалуй, лишь с разницей, что московский «ванька» сидит впереди и понукает лошадок, а здесь никто никого не понукает, парень сам бежит вместо лошадок и тащит экипаж, и бежит он довольно быстро и привычно легко.

А вот и кладбище, где похоронены русские матросы с «Жемчуга»: «Меня встретил мальчик, выбежавший из дома смотрителя, и спросил, что мне нужно. Я попросил показать могилы русских моряков, он повёл меня по дорожкам среди памятников и вот мы дошли до двух рядов могил без крестов и квадратной площадки земли, углубленной на 2 вершка над общим уровнем. Это и были могилы русских, как мне сказал мальчик…

Углубленная площадка – братская могила, в которой похоронено 11 человек матросов, за ней шесть могил в первом ряду и пять во втором. В первом одна или две офицерские, а остальные матросов, в конце же второго ряда три могилы французских матросов с миноносца – тоже жертвы «Эмдена», потопленного в один день с «Жемчугом».

С грустью покинул кладбище и поехал к другому кладбищу морю, которое погребло в своих водах на 13 саженной глубине «Жемчуг» и его славных героев матросов. Тут есть памятник – небольшой буй для предостережения пароходов…».

Позволю себе небольшое авторское отступление, дело в том, что дед мой – Иван в начале ХХ века служил боцманом на том же «Жемчуге» и на «Аскольде». И этот очерк, невольно, навеял на меня некие воспоминания. У мамы есть фотография деда Ивана, где он совсем ещё молодой, в бескозырке с надписью «Аскольдъ». Я иногда смотрю на это фото и на то, где он старенький уже, стоит вместе с телёнком Апрелькой, конечно, годы сильно изменяют людей, но глаза – они почему-то практически остаются прежними, взгляд у деда Ивана, который гладит Апрельку, всё тот же молодой и немного озорной.

Мама рассказывала, что дед, особенно когда позволял себе стопочку-другую, собирал детишек на завалинке у дома и радовал их бесконечными рассказами про дивные острова, к которым ходил морем, именно ходил – не плавал, потому как, опять же со слов деда моего Ивана Ивановича плавает известно что в проруби; про чернокожих туземцев, которые живут на этих островах, и ходят «совсем голые, едва-едва срам свой кусочком материи прикрывая»; про сказочных птиц и зверей рассказывал, которые в тамошних джунглях водятся… И ещё много-много всего…

Но вернусь к Городецким. На Ивана тоже воспоминания нахлынули, вспомнил он вдруг тот фрегат, который в детстве смастерил ему Николай. Так и не доплыл тогда их корабль до Индии, за первым же поворотом Курдюмки зацепился за коряжину, что из воды коварно торчала, прямо шёлковой нитью, что вдоль борта натянута была и зацепился. Течением кораблик болтает, мачта у него покосилась набок, парус обвис. Жалко Ивану корабль, такой он красивый, шибко уж на правдишный похож. Пытался Ваня его палкой достать да освободить, да где там, коряжина та – почти посередине Курдюмки торчит, никак до неё не дотянуться.

А когда на следующий день пришёл он на то же место, корабля уже не было. Иван расстроился, однако брат утешил – сделал ему тогда новый…

Ну а про то, что в Пентанге произошло, Иван в газетах читал. Наш русский крейсер «Жемчуг» водоизмещением 3380 тонн, 15 октября на рейде стоял. А вражеский немецкий крейсер «Эмден», замаскированный под английские корабли – надо же, даже одну ложную трубу на нём немцы сделали! – вошёл в гавань Пентанга. И, как писали «с дистанции примерно одного кабельтова по «Жемчугу» выпустил первую мину из правого бортового аппарата», в тот же момент немцы открыли всем правым бортом шквальный огонь по носовой части «Жемчуга». На корабле среди матросов началась паника, часть команды бросилась за борт.

Некоторые же офицеры примером личного мужества попытались восстановить нарушенный порядок: к примеру, старший артиллерийский офицер Рыбалтовский, открыв в одиночку огонь из ютового орудия, дважды даже попал в «Эмден», а вахтенный начальник мичман Сипайло успел сделать один выстрел из бакового орудия, но был убит. А «Эмден», развернувшись, повторно выйдя на «Жемчуг», выпустил мину из левого аппарата, которая попала прямо под капитанский мостик, где находился пороховой погреб «Жемчуга». Вверх из-под палубы высоко взлетели столбы дыма и пара, корпус крейсера разломился надвое и в считанные секунды ушёл носом в воду. Меньше чем через минуту на поверхности осталась только верхушка мачты с реем, которая ещё долгое время, пока останки «Жемчуга» не подняли, так и торчала из воды, напоминая об этой ужасной трагедии. А немецкий крейсер, выходя из гавани, потопил заодно ещё и французский миноносец. И исчез, как ни в чём не бывало, в ночной тьме…

Иван никак не мог понять: за что воют, зачем?.. Ну ладно они, иногда, бывало, дрались с парнями с соседней улицы, то всё понятно – из-за девчонок дрались. А там?

Спросил он у отца. Михаилу Ивановичу сильно разговаривать некогда, у него дела – занятой он. Даже объяснять не стал, отшутился:

– За что? Да чай, наверное, не поделили…

Не видит что ли, Иван не ребёнок уже, чего шутить-то, когда о серьёзном спрашивают.

Но мама, зато, время нашла – всё Ивану объяснила:

– Не поделили. Только не чай. Германцы да австрийцы они сильно власти над другими народами хотят, чтобы над всей Европой и Азией… Но ты бы, Ванюша, вместо того чтобы войной интересоваться, да о всяких глупостях думать, готовился бы лучше к поступлению. Вот и отец хочет тебя нынче на месяц в Москву отправить, чтобы разузнал всё насчёт учёбы, что там и как, чего для поступления надобно?.. Поживёшь там у его знакомого купца, он уже обо всём договорился.

Конечно, всё сделал Иван, как родители велели, да только, как братовы корреспонденции не читать, да не задумываться о том, что в мире происходит. Вот и брат об этом шибко уж интересно пишет, словно роман с продолжением читается.

Февраль 1916 года, Иван уже и в Москве побывать успел, съездил в конце прошлого года. А Николая тем временем уже из Калькутты пишет о своём переезде: «Последняя часть моего путешествия и самая скучная это от Пенанга до Калькутты. За неимением пассажирского парохода пришлось воспользоваться первым товарным, который тащился по 10 узлов в час, но и с этим можно было мириться, если бы он давал пассажиру хоть небольшой, но комфорт, который так необходим во время больших морских путешествий…

Все разговоры велись преимущественно на одну тему «война». Причём англичане временами договаривались до абсурда и уверяли, что Дарданеллы давно уже пали и Константинополь в руках их соотечественников, но только об этом умалчивает печать, ибо боятся, что мусульмане в Индии могут поднять восстание…».

И здесь – война, война, война… Чего людям не хватает?

Хотя насмотрелся он там, в Москве, всякого, кажется, всё у человека уже есть, а ему всё больше и больше хочется. Аппетиты у них, в столице, к богатству – не мерянные. Кажись, не лезет больше в человека, вон и живот сверху, точно мешок, над штанами надвис, а всё под себя гребёт и гребёт ручищами.

А у иных и немного своего в кармане, но вместо того, чтобы работать да приумножать то малое, что имеют, они в чужом кармане будут денежки глазами считать-пересчитывать. Жадность да зависть – страшное с людьми делают. И как то в Москве это все явственнее, более наружу, что ли, то ли оттого, что город большой да богатый?..

А ведь, не везде так. Хороших людей – всё по миру больше. Вон и Николаша пишет: «Познакомился со старшим механиком парохода, который не раз проезжал через Сибирь и Россию к себе на родину в Англию… Ему хорошо известна русская жизнь, которую он очень любит и особенно восторгался русским хлебосольством. Он много рассказывал про свои приключения, которые ему пришлось испытать во время путешествия по России… Спросив меня, что неужели теперь в России совсем не пьют водку и получив утвердительный ответ, никак не мог понять, что так быстро могла свершиться подобная перемена…».

Или сам Николаша, ведь, сколько хорошего видит и замечает он округ себя. Как удивительно красочно описывает тот же заход солнца в море: «Солнце то пряталось за тучи, зажигая их края тонкой золотой полоской, похожей на зигзаги молний, а сама середина их становилась тёмно-свинцового цвета; белые облака выливались во всевозможные причудливые формы: то появлялись старинные парусные корабли, то живописные старинные руины, охваченные заревом пожара, то огнедышащее многоглавое чудовище. По мере того, как солнце уходило на покой, всё сливалось в одну массу, которая постепенно темнела и застилала весь запад. Восток же и до того был пасмурно молчалив, одевшись в лиловую мглу… То на совершенно чистом небе оно огненным шаром скатывалось в море и достигнув его краем своим, как будто бы вытягивалось и приняв форму эллипсиса быстро пропадало в морской пучине, пустив по небу широкие полосы розовых лучей…».

Зачитаешься!

Иван и зачитывается, порой до полуночи не спит. Благо дома электричество есть. Родители ворчали, правда, но интересно ведь…

А уж как Николка был рад встретить своего старого знакомого там, в Индии, на своём новом месте службы! Вот пишет: «Около городской пристани пароход бросил якорь. Я был рад, что скучное путешествие наконец-то закончилось, после которого можно будет отдохнуть… и ещё больше обрадовался, когда заметил, что меня идет встречать мой знакомый тоболяк – русский вице-консул в Калькутте».

Как ни крути, а для Николки земля воистину тесна, вот в Калькутту приехал, а навстречу – земляк из Тобольска… Забавно, думает Иван, а вот я в Москве за целый месяц ни одного тоболяка и не встретил…

– Читаешь?.. Читай-читай, чего там Никола завирает… – Отец немного насмешливо говорит, а сам собирается. – Теперь надо в лавку дойти, да в Думу ещё после заскочить…

Дел, конечно, у него много, только чего он опять с Иваном, как с маленьким. Думает, Иван не видит, как сам-то он, вечерами, тоже Николкины статьи читает да перечитывает, ещё и пометки у себя в конторской книге карандашом какие-то делает.

Заглянул раз Иван туда, а там: «Главные предметы ввоза – хлопковые ткани, пряжа, металлы…». И цифры, цифры, цифры… – то ж из Николкиной статьи.

Ну и ладно, пусть. Он опять погружается в новую главу: «Калькутта по первому впечатлению кажется большим европейским городом: асфальтовые мостовые, трамваи, автомобили, дома красивой архитектуры, всё это говорит о влиянии Европы. Тут нет характерных туземных построек, по которым бы сразу можно было определить тип города…».

Почему, завирает? Не прав отец, читать интересно, значит, правду брат пишет. Время уже к обеду, мама к столу зовёт.

– Сейчас, иду уже… – Откликается Иван.

А сам, всё дальше читает: «…назначение форта Вильяма совсем другое: защита европейских жителей от нападения индусов, банде которых не так-то легко будет справиться и с этим фортом. Подобные форты разбросаны по всей Индии, где англичане видят большие опасности для себя. Надо сказать, что они не совсем-то верят туземцам в их лояльность. Пока всё идёт хорошо, но никто не знает, какой сюрприз готовят гостеприимные хозяева страны своим гостям в «благодарность» за полное её порабощение. Опасаются же их потому, что было немало примеров недовольства англичанами: 1756 и 1857 гг. в памяти у всех…».

– Ваня, скоро ты там? – Глафира Николаевна сердится уже.

Иван с сожалением отрывается от чтения, перекладывает страницы цветной ленточкой и выходит в гостиную.

– Пришёл? Ну, слава Богу! Нельзя же так, про обед-то забывать. Чтение – чтением, а обедать вовремя нужно… – Уже ласковее говорит Глафира Николаевна.

Иван ест быстро, а сам думает, а дальше там, верно, ещё интереснее будет. Оказывается – первые впечатления о Калькутте ошибочны, и когда проникаешь в её центр, то она всё больше и больше напоминает город-муравейник, где всё кишит и шевелиться, «где живёт свыше миллиона туземцев… сразу же становится очевидной физиономия Калькутты, как чисто азиатского города».

Быстро Иван доедает, говорит спасибо и спешит к своей подшивке «Сибирских листков». Он специально собирает, те, что с Николкиными статьями, и сшивает их по краю суровой ниткой, чтоб они все вместе были, как книга.

«…на широких улицах и в красивых домах с садами и площадками для лаун-тенниса живёт небольшая горстка белых (40 000). В туземной же части масса домов с полуразрушенными и грязными фасадами, узкие и грязные улицы, на которых два встречных экипажа с трудом могут разъехаться. Бесчисленные тупики. Беспрерывное движение телег, запряжённых парой волов, с грузом и та же грязная и полуголая толпа заполняют улицы…»

«Странно, – думает Иван, вспоминая записи отца, – столько тканей ввозят, а полуголые по улицам ходят. Куда же тогда всё это уходит?..».

Интересно описывает Николка и свой поход в ботанический сад с диковинными растениями, Иван видел, отец вчера именно этот «Листок» читал: «Разве может быть что-нибудь прекраснее и великолепнее растительного царства! Вот только что я вернулся из ботанического сада. Не буду перечислять те редкие породы, собранные в нём, а остановлюсь на двух-трех как самых интересных. До чего может быть изобретательна природа, это можно видеть на дереве баниан, которое чтобы удержать свои огромные ветви, отпускает от них корневидные отростки и, достигнув земли, они служат для него и корнем и подпоркой. А оно продолжает тянуться дальше и снова обеспечивает себе устойчивость таким же образом, и так идёт без конца. От одного ствола за 140 лет (возраст дерева) образовалась целая роща, которая в сущности одно дерево…».

А вот в письме Ивану Николай написал: «Здесь в Калькутте, я уже собрал интересную коллекцию тропических растений, но думаю, пополнять её и далее. Как вернусь в Тобольск, хочу передать её в подарок торговой школе… Здесь же, пока – работаю и путешествую. Собираюсь съездить на Гималаи, посмотреть, как там люди живут. Вернусь, обязательно напишу о поездке в «Сибирский листок»…

«Сильно развитая железнодорожная система облегчает выбор прекрасных уголков Индии и способствует путешествиям. Самым красивым местом считается Дарджилинг, расположенный на высоте 7896 ф. над уровнем моря. Кроме красивого местоположения он привлекает путешественников своим прекрасным горным воздухом. Сюда я и решил поехать, отдохнуть немного от тропического зноя и посмотреть на те величайшие снеговые вершины мира, с которыми был знаком только из географии…

С каждым поворотом развёртываются всё новые и новые картины, а остающийся позади горизонт Бенгальской равнины, перевитый серебряными лентами сверкающих рек, утопает в солнечных лучах и бежит вдаль. Впереди первая цепь Гималаев, возвышающаяся от 5000 до 8000 ф., покрытая сплошь лесами. По мере того, как поезд поднимается все выше и выше, дорога бежит через густые джунгли, кусты тростника, похожие на гигантские мётлы, а разные ползучие травы, перекинувшись гирляндами с одного дерева на другое, украшают лес, в котором всё так перевито и запутано, что даже смелый путник не рискнёт пробраться через эту чащу, а между тем она заманчива красивыми орхидеями и другими тропическими цветами. Эти непроницаемые дебри служат хорошим убежищем для носорогов, буффало, медведей, ланей и диких кабанов…».

Джунгли и горы… А вот в Тобольске гор нет. Красиво всё это, наверное, и диковинно. Иван закрывает глаза, пытается представить снежные вершины Гималаев, джунгли, кишащие носорогами, медведями и кабанами… И засыпает, чтобы уже во сне картина обрела краски и звуки…

Как и брат, Иван Городецкий, на радость родителей, стал всё же московским студентом, но, увы, обучение его продолжалось недолго, в России наступил 1917 год, и в связи с известными развивающимися событиями, Иван был вынужден вернуться из Москвы в Тобольск.

А вскоре и Николай тоже вернулся на родину. Как он и обещал в письме брату, в октябре 1917 года Николай передал в Тобольский губернский музей некоторые экспонаты тропических растений и богатую коллекцию индийских монет…

Поначалу «весёлых» времен в Государстве Российском в самом Тобольске всё было достаточно спокойно. Новая власть шествовала триумфально и утверждалась в основном по железным дорогам, а ближайшая из них находилась от Тобольска более чем в 260 верстах. Поэтому даже о приходе к власти большевиков в городе стало известно только спустя почти две недели после самого события в Санкт-Петербурге.

А незадолго до того, ещё в августе, по решению временного правительства, в Тобольск был сослан свергнутый Российский Император Николай II вместе со всей семьёй. Первые месяцы в Тобольске жизнь сосланных венценосных особ была достаточно размерной, как писал сам Император – «нам здесь хорошо – очень тихо… – Хотя, он же очень эмоционально комментировал в своих дневниках, доходящую до него извне информацию, – Тошно читать описания в газетах того, что произошло две недели тому назад в Петрограде и в Москве! Гораздо хуже и позорнее событий Смутного времени».

Иван с Николаем часто слышали дома, как мать за обедом рассказывала Михаилу Ивановичу:

– Государя с Государыней, да с ребятишками в губернаторском доме поселили, на втором этаже. А на первом – слуги живут, да столовая… Караульные там статные такие, они рядом в доме Корниловых живут, говорят, не штабисты, а самые, что ни на есть боевые солдатики. У многих по Георгию на груди, да не по одному… Вежливые… Народ идёт мимо, у дома останавливается, шапки снимают, на окна крестятся, а они так по-доброму: «Проходите, проходите… Запрещено здесь стоять…». А вчера, на Рождество Богородицы, их на службу в Благовещенскую церковь водили, всей семьёй…

Вот как описывает эти дни в своих мемуарах князь Феликс Юсупов: «Поначалу условия содержания царской семьи были сносные. Охранники вежливы, а начальник охраны, полковник Кобылинский, искренне привязанный к государям, делал для них всё, что мог. Но после октябрьского переворота «солдатский комитет», так сказать, обесправил его, и узники стали подвергаться унижению и оскорблениям. В феврале 18-го армия было демобилизована, прежние солдаты охраны сменились новыми – наглецами и подонками. Положение заключенных становилось с каждым днем всё хуже».

Действительно, вплоть до февраля 1918 года новая власть не проявляла никакого интереса к царствующим особам, наверное не до того было. Но в феврале почти одновременно большевистские советы Екатеринбурга и Омска вдруг вспомнили о царственных узниках и обратились к Свердлову с предложением, перевести царскую семью именно к ним – одни в Омск, другие в Екатеринбург. А после 26 марта 1918 года, когда в Тобольске была окончательно установлена Советская власть, из Омска в Тобольск прибыл комиссар Вильгельм, он же Василий Дуцман. Поначалу новый комиссар никак не вмешивался в события, ограничиваясь надзором за царской семьёй, но после разгона прибывшими под руководством Демьянова и Дегтярёва красноармейцами земской и местной управы, в городе был переизбран Совет. Император так упоминает об этом в своих дневниках: «Утром слышали со двора, как уезжали из Тобольска тюменские разбойники-большевики на 15 тройках, с бубенцами, со свистом и с гиканьем. Их отсюда выгнал омский отряд!».

Однако смута на этом не успокоилась, 31 марта в Тобольск прибыл второй отряд из Екатеринбурга под командованием комиссара Заславского, который тоже заявил свои права на «охрану» царствующих особ. Но чуть позже, во время этого конфликта в Тобольск во главе ещё одного отряда численностью более полутора сотен человек прибыл комиссар ВЦИК Яковлев. Ему в течении короткого времени удалось взять отряды красноармейцев под свой контроль и даже изгнать Заславского.

Всё это как-то плохо укладывалось в голове у Ивана, да и отец с Никол-кой тоже нервничали, ходили хмурые, совершенно не понимая, чем это всё закончится. И только Глафира Николаевна пыталась по-женски успокоить их: «Авось, всё образуется…».

Но в апреле по городу прошёл слух, императора с семьёй большевики куда-то срочно вывезли, как позже выяснилось – в Екатеринбург, а ещё позже стали говорить и вообще ужасное, – будто большевики расстреляли всю семью, даже детей. И спрятали их останки в каком-то потаённом месте. И верилось, и не верилось. Даже спокойная обычно Глафира Николаевна крестилась на икону и с ужасом в глазах спрашивала: «Господи, да что же это делается-то? Что же?..».

В ноябре 1918 года в Омске Верховным правителем России был провозглашен адмирал Колчак. И снова город полнился слухами, теперь уже о том, что войска красных разгромлены по всему фронту, и Россия от Урала до Тихого океана освобождена от большевиков. Обсуждалось дальнейшее наступление на Москву.

Вскоре и в Тобольске появилась новая «старая» власть. Казалось, всё возвращается на круги своя. В честь победы указом Временного Сибирского правительства были учреждены два ордена: «Освобождение Сибири» и «Возрождение России», по слухам, награды эти были изготовлены из чистого золота и украшены драгоценными камнями, хранились награды в Тобольске, а осенью 1919 года их собирались вручать самым достойным представителям Белого движения.

Как-то воспрянули духом и Городецкие. Особенно Николай, его новая власть назначила в следственную комиссию по убийству царской семьи. Целыми днями он бегал, разговаривал с людьми, копался в документах, что-то выяснял, словом оживлён был необычайно, как человек, истосковавшийся по делу, теперь у него снова появилось внутреннее ощущение своей нужности, а по вечерам Николай делился с родными результатом расследования:

– Представляете, из Екатеринбурга сегодня сообщили, при осмотре «Ганиной Ямы», обнаружены обгоревшие вещи и драгоценности царской семьи, а ещё кусок человеческой кожи и вставная челюсть доктора Боткина… А в доме Ипатьева по Вознесенскому проспекту – личные вещи, иконы, книги… Там же на первом этаже в одной из комнат на полу и стенах – замытые пятна крови и пулевые отверстия от «Маузера», «Браунинга», «Кольта»…

К слову, именно материалы этой следственной комиссии сохранились в комплексе следователя по особо важным делам при Омском окружном суде Н.А. Соколова, и находятся на хранении в ряде архивов России, США, Великобритании.

Все слушали Николая и воспринимали каждый по своему, отец – задумчиво, словно что-то пытался свести воедино, иногда переспрашивал Николая:

– В шахте точно останки Романовых?

– Говорят так, да и вещи личные…

Глафира Николаевна, крестилась и молча вздыхала, а Иван слушал брата заворожённо, как в детстве, только что рот широко не открывал, да и в глазах не было уже того наивного детского восторга.

В начале осени 1919 года Тобольск посетил сам Верховный. Говорят, побывал на могиле епископа Гермогена, в гостях у нынешнего епископа Иринарха, в Тобольском Губернском музее… А когда Верховный выходил из Софии, по-военному статный, в парадном кителе с наградами, вот только глаза – Иван сразу обратил внимание – у Колчака были какие-то усталые, обречённые…

Это можно было понять: накануне, в августе, к городу подступила 1-я стрелковая дивизия Блюхера, и командующий 1-й Сибирской армией генерал-лейтенант Анатолий Пепеляев объявил эвакуацию всех гражданских учреждений. Сохранилась телеграмма управляющего Тобольским отделением государственного банка, в коей чиновник выражает беспокойство по поводу эвакуации всех ценностей в Сургут, вот её текст: «Этот город находится на расстоянии пяти верст от пристани, сообщение на лодках в которых придется перевозить массу ценностей, в том числе много звонкой монеты. Город представляет рыбачий поселок с 1100 чел. жителей, ни одного каменного здания; ценности для безопасного хранения сложить негде. Возможность быть оставленными со всеми ценностями, имуществом и служащими на пустынном берегу Оби при военной охране всего 30 человек вынуждает нас решительно доложить о том, что за сохранность находящихся в нашем ведении ценностей мы поручиться не можем… Настоятельно ходатайствуем о направлении всех учреждений министерства финансов на пароходе „Иван Корнилов“ в Омск».

Но, несмотря на предостережение чиновника, пароходы отправились по Иртышу и Оби в Томск. Среди них был и пароход «Пермяк», на котором под охраной офицерского отряда штабс-капитана Киселёва находились драгоценные реликвии сибирского белого движения и церковная утварь. Зима застала экспедицию в пути. Киселёв приказал спрятать опломбированные ящики на высоком берегу у села Тундрино. Из дальнейшего известно, что до Томска пароход так и не дошёл, а самих сокровища с тех пор никто никогда больше не видел.

22 сентября 1919 года город был освобожден от колчаковцев, и в Тобольске вновь установилась Советская власть…

С этого момента в судьбах Городецких возникает много белых пятен. Документов этого времени почти нет, лишь даты на некоторых фото да на стихах Ивана Городецкого, а ещё мои догадки и предположения.

Знаю точно, с приходом красных в октябре 1919 года Городецкие на пароходе покидают Тобольск. По этому поводу у Ивана есть щемящее душу стихотворение «Отъезд», датированное тем же годом:

Еду. Скорбь туманит очи.

Грудь пуста. Душа без сил…

Светлый сумрак летней ночи

землю жаркую покрыл…

Милый город, озарённый

убывающей луной,

приковав мой взор влюблённый

вдохновенною красой,

тихо-тихо в дымке сонной

исчезает за кормой!..

Угли-искры в сумрак ночи

рассыпает пароход…

Еду. Скорбь туманит очи.

Мысли спят. На сердце – гнёт…

Так же известно, что оставшиеся без хозяев дома Городецких были разграблены, а имущество, которое не успели растащить представители нового революционного класса, было описано и передано в собственность организации с более чем странным названием «Утрамот», как выяснилось, ведающей учётом и порядком в сфере гужевого и иного транспорта. Впрочем, это не удивительно, подобные «утрамоты» в то время возникали почти на каждом шагу и множились как кролики, а вот судьбы людей терялись и обрывались, словно исчезали в какой-то мутноватой дымке тех лет. Будто позёмка подчистую выметала слежалый февральский наст, обнажая в нём ямки застаревших следов, а новых, нынешних следов, не оставалось вовсе, словно и не было никогда…

Совершенно точно можно сказать, что в 1919 году Иван Михайлович Городецкий оказался в Семипалатинске – зачем он туда переехал? По какой причине? Кто из родных был вместе с ним?.. Не понятно.

В этом городе Иван прожил несколько лет, здесь же в 1924 году в 25-летнем возрасте он издал свой первый и единственный сборник стихов «Итоги». В сборнике есть стихотворения, которые предположительно могут указывать на судьбу его родных. Например, в «Портрете», написанном Иваном в 1920 году, скорее всего, говорится о его встрече с братом Николаем:

Он, он!.. Но изменился: Возмужал.

Чуть постарел. Какой-то тяжкий опыт,

какой-то рок заметно наложил

на все черты, на все движенья, позы

свою печать… Все прежний гордый вид;

но уж не тот… Высокий лоб морщины

прорезали жестоко. На висках

засеребрились шелковые кудри…

Глаза чуть впали. Щеки, нос чуть-чуть

осунулись… Взор, горевший жадно,

слегка потухнул… Надо ртом легли

две полосы больных. И губы сжались

в усмешке затаенной боли, зла

и горечи… – Он, он. Но изменился!..

А в одном из более поздних своих стихотворений Иван пишет о своих переживаниях, связанных с гибелью близкого человека, думается, скорее всего, брата Николая…

Что случилось с Глафирой Николаевной тоже неясно. Но в «Итогах» есть необычное произведение с названием «Агония», в котором автор описывает предсмертные страдания пожилой женщины. Написано оно в 1920 году, возможно, речь идёт именно о матери:

«В душной комнате, на смятой постели – беспокойно разметалась больная: поседелые волосы, впалые щеки, искаженные болью взоры…, и губы дрожат, испуская клокочущий мученический хриплый крик:

– Ааа!.. А-а-а… а-а-а… а-а… аа!..

Жутко борется с разъяренным недугом утомленное жалкое тело: раскраснелось лицо; в усталом мозгу лихорадочно путаются мысли; и рвется из груди:

– «Ма-ма-мало… воздуху!.. Во-воздуху!.. Пить… пить… пить… пить! Ааа!.. А-а-а. а-а-а… а-а… аа!..

Сдвинулся сумрак. Все слабее и реже бьётся исстрадавшееся сердце, раскрывается рот, в последних судорогах сжимаются потные пальцы, в тягучей тишине среди рыданий родных расплывается скорбный крик:

– Ааа!..а-а-а. а-а-а. а-а. аа!..»

В предисловие к «Итогам» Иван Михайлович пишет: «К сожалению, по 1918 г. часть рукописных материалов мною утеряна и не могла быть ни найдена, ни восстановлена по памяти. Равным образом будут некоторые большие или меньшие отдельные пробелы и для последующего периода. Впрочем, в целом они не слишком значительны и мало нарушают общую полноту сборника. Все публикуемые стихотворения впервые поступают в печать, т. к. до сего времени я не предпринимал в данном отношении никаких шагов».

На самом деле, это не совсем так, есть в этом утверждении малая толика лукавства. Видимо, в то время было небезопасно вспоминать, что впервые он опубликовал свои произведения на страницах журнала «Отечество», выходившего В Тобольске в белогвардейский период…

Далее в архиве есть фото, где Иван Городецкий уже – сотрудник Центрального статистического управления в Алма-Ате. Здесь он, как известно из рассекреченных архивных документов спецслужб, попал под репрессии, и 31 января 1930 года его арестовали. А 28 июня 1931 года коллегия ОГПУ СССР вынесла обвинение по достаточно серьёзным статьям Уголовного кодекса: подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения… и контрреволюционный саботаж, ни больше, ни меньше. Обе эти статьи предусматривали суровые наказания, вплоть до расстрела… Однако, последняя дата на его неопубликованных стихах, которые остались в архиве как рукописные листки бумаги, стоит – 1948 год… А 20 марта 1989 года Иван Михайлович был реабилитирован посмертно Указом от 16 сентября 1989 года прокуратурой Казахской ССР…

Об его отце – Михаиле Ивановиче известно тоже немного, так например, что в 1935 году он проживал в Красноярске, о чём свидетельствует фото с надписью на обороте: «Городецкий Михаил Иванович, г. Красноярск. Снимался 7 марта 1935 года»…

Вот и всё о Городецких. Остаётся только предполагать, как сложились их судьбы после революции, где они обрели покой, где их могилки. По их судьбам прошла, промела страшная позёмка забвения длиною в полвека, смела все следы, обнажив старые, чёткие углубления в застывшем насте времени, открыв нам далёкое прошлое и украв день вчерашний…

А может, и день сегодняшний.

III. Земное. И кровное

левая створка

Снег выпал как-то неожиданно быстро, хотя, по календарю сильно под-задержался. Перед этим снежным изобилием стояла на дворе затяжная хмурая осень, пасмурная, слякотная и неуютная для души. А первого декабря люди проснулись с утра от мягкого мерцающего вокруг свечения, которое проистекало из-за окна, откуда-то с улицы, а там, падал снег, такой же пушистый и лёгкий как это свечение, большими воздушными, словно взбитыми каким-то невидимым миксером хлопьями… Делать что-то в такую погоду казалось почему-то бесполезным, даже глупым. Зато думалось охотно и несуетно, и вспоминалось легко.

Вот так живёшь ты на этой земле, и вроде бы срок, отпущенный тебе здесь – недолог, но порой, усиленно вспоминая события вроде бы недавние, ты совершенно не можешь наполнить их зримыми деталями десяти-, пяти-, двухлетней давности. Помнишь точно, что были они эти детали, ты их видел так же ясно, как и всё что теперь происходит вокруг, но вот только сами картинки вспомнить не можешь, словно там, в недрах памяти теперь сплошное, ровное снежное поле, без малого бугорка или ложбинки. Но случается так, что в какой-то определённый момент вдруг наполняются они точными, будто проявленными деталями и становятся объёмными, почти как реальность вокруг, или даже ещё объёмнее и реальнее. Они, воспоминания эти, вдруг воскресают и вновь обретают цвет, звук, запах и вкус, проносятся перед глазами, точно кадры какого-то знакомого давно кинофильма или глава знакомой какой-то повести, но, если не зафиксировать, не записать всё это вовремя, достаточно скоро снова всё исчезнет, загладится, затянется тонкими струйками времени. Таково свойство нашей памяти.

К сожалению, мы не всегда вовремя понимаем это. Может зря. Есть люди, судьбы которых в силу общественного внимания к ним, так или иначе фиксируются кем-то, за ними буквально ходят и записывают каждый шаг, и память о них невольно обречена остаться, но большинство – иные. Они не ведут дневников, да и семейный фотоальбом собирают лениво и бессистемно, про них не пишут газеты, не снимается кино… но они были здесь, среди нас, они – жили, дышали, а теперь их как бы нет, прошло совсем немного времени по вечностным меркам, а следы их уже позёмка времени затянула…

Замечу, что, по моему глубокому убеждению, наивно считать, что всё в мире без этих людей происходит, без их участия, или, как это любят повторять глупцы – историю вершат личности. Да, они инициируют движение, но вершат!.. Это было сказано в эмоцилнальном порыве, в конкретном контексте, а повторяется по любому удобному случаю, причём отдельно от этого контекста, вырвано из него. На самом деле, что Иисус и Пилат без тысяч иудеев, тех, что стояли в тот момент в толпе и назидали прокуратору Иудеи: «Распни, распни Его!»; что Суворов без тех солдатиков, которые с альпийских горок на безымянных своих задницах тысячами съезжали?.. Однако, почему-то изначально, мы уверены, что судьбу Иисуса решил прокуратор Иудеи, а Альпы «Суворов перешёл»… А уж потом, если задуматься вдруг случиться, вспомним и про иудеев в толпе, и про тех солдатиков… Правда не всегда вспомним, а только «если задуматься вдруг случиться»… Как вам такой расклад? Ведь промолчи та толпа, не прокатись какие-нибудь Иван, Степан да Николай с горки – произошло бы тогда то, что произошло? Вот и я про то.

Может быть, судьбы этих людей забытые интересны ничуть не меньше, чем судьбы известных исторических личностей, о которых всё записано доподлинно, хотя и приврано иногда, потому как переписано не единожды, и, которые, якобы историю эту вершат… На такие вот мысли наводил меня этот перводекабрьский снегопад, видимо погода располагала именно к такому спокойному, размеренному философскому восприятию действительности.

Собственно, сама эта история, которая ожила в тот момент во всех подробностях у меня в мыслях, началась с той зимы, когда я устроился работать начальником отдела маркетинга на спиртовый завод, находящийся километрах в тридцати от города. Мне приходилось каждый день выезжать из города часов в шесть, чтобы вовремя успеть на планерку, директор завода был мужик старой закалки – серьёзный и строгий и опозданий не терпел. Любая причина, которой объяснялось опоздание на работу, рассматривалась им как разгильдяйство и недопустимое нарушение дисциплины. Если даже дорогу переметало, как в ту зиму, и проехать в деревню Соколово, где располагался сей спиртовой завод, не представлялось никакой реальной возможности, виноват, всё равно, был опоздавший. «Не можете прийти вовремя на работу – не уходите! Здесь и ночуйте», – обычно говорил в таких случаях директор, пожимая плечами и усмехаясь. В такие моменты хотелось послать его куда подальше, однако в городе с трудоустройством тогда было ещё туже, чем в деревне Соколово, и директор это прекрасно знал. Невольно приходилось мириться с этой чертой его характера, как говориться – «а куда… денешься с подводной лодки…», ну, или со спиртового завода.

Первый, кого я встретил на заводе, был Юра. Вообще-то звали его Юрий Фёдотович, но он как-то сразу протянул руку, улыбнулся и представился: «Юра». Был он горбат, вроде бы с рождения, поэтому ходил несколько неуклюже и медленно. Однако со временем я совсем перестал замечать этот его физический недостаток, даже привык.

– Сергей, – ответил я и тоже протянул руку. Так и пошло.

– Ты на своей, что ли, приехал? – Юра искренне удивился. – Чего бензин жечь, давай мы с утра тебя забирать будем…

Так сложилось, что некоторые главные специалисты завода жили в городе, и на работу нас возила «Волга», которая, вообще-то, находилась в распоряжении главного инженера Полянова. Но сам главный тоже жил в городе, и, учитывая это обстоятельство, плюс городской водитель, плюс Юра – начальник отдела снабжения, ну и я – в общем, нас набирался полный комплект, как шутил Юра – «экипаж машины боевой».

Шутить он любил. Да и вообще, мужик был компанейский. Мы с ним делили один кабинет на двоих, и частенько, после работы, пока ждали Полянова, Юра предлагал мне как бы ненастойчиво:

– Как? По сто?..

– По сто пятьдесят. – Соглашался я.

Благо в водке недостатка не было, у меня всегда стояли в шкафу выставочные образцы, да и Юре полагалось на всяческие непредвиденные снабженческие расходы. Выпив с Юрой помаленьку с устатку, мы шли «в производство», к главному, вытаскивали его из кучи бумаг и чертежей, которыми всегда были завалены он сам и его рабочий стол.

– Работать не дают, – ворчал Полянов. Однако добавлялся с нами ещё по сто, и мы дружно ехали домой, в город.

Дорога эта была нами настолько «прикатана», что только поля мелькали за окном да редкие околки, да полынная межа стояла традиционно вдоль всей дороги. Вот «пьяный» поворот проскочили, вот – выезд на трассу, вот – Чеморовская птицеферма, поселок с пацифистским названием Мирный, посёлок Новый, нефтебаза… И вон он уже город маячит близко своими многочисленными огнями вдоль всего горизонта…

Возвращались почти всегда потемну, работа у Полянова никогда не переводилась, да и жил он, большей частью, холостяком, поэтому домой, обычно, не торопился, вроде как незачем.

Зимой привычная дорога менялась. Поля и околки засыпало снегом. Само полотно дороги почти всегда перетягивали белые струйки позёмки, а со временем, к февралю, на обочинах, стараниями ветров и снегоуборочной техники вырастали огромные снежные стены, ехать приходилось в сплошном тоннеле, немного жутковатом, особенно когда в полях начиналась метель. Тогда, местами тоннель начинало перетягивать, и грозной перспективой над нашим экипажем нарастала большая опасность – застрять здесь на ночь. Эта тревога укреплялась ещё и тем, что смотришь за окно – вроде вот только проехала впереди тебя машина, вот он – след от этой машины, а буквально через минуту посмотришь – и нету уже никакого следа, как будто и не было вовсе, а на дороге прямо перед тобой вырос небольшой снежный перемёт. И тянет, тянет позёмка, всё больше и больше наращивая его… Впрочем, на этот случай, лопаты у нас всегда были с собой в багажнике, да и КАМАЗы на завод за водкой шли довольно регулярно, почти круглые сутки…

Одно время даже спрос на водку настолько возрос, что мне приходилось самому помогать экспедиторам – развозить её по деревням заводским транспортом. Зачастую в день заказывали по две-три машины из разных деревень. Тогда я садился в одну из машин, экспедитор – во вторую, и мы везли товар в противоположенные направления. Я выбирал себе маршрут обычно так, чтобы удобнее было потом возвращаться через город. Там я отпускал водителя, а сам уже добирался домой на трамвае или на маршрутке…

Четвёртым в экипаже нашей «Волги» был Владимир, наш водитель. Он попал на завод по рекомендации одного высокопоставленного чиновника, который сперва был знаменитым артистом, а потом волею судеб или по иной причине вошёл во власть – как кур во щи… или в ощип? (филологи до сих пор не могут прийти к единому мнению, вот и пусть себе разбираются) что, впрочем, одинаково приятно – словом, вошёл он туда, да так оттуда и не вышел…

Они с Владимиром каким-то образом пересеклись, когда чиновник тот, ещё будучи артистом, приезжал на родину. Владимир даже рассказывал, что название одной из водок, выпускаемых на заводе, пошло со слов этого чиновника-эксартиста. Якобы между ним и тем артистом состоялся такой разговор, когда Владимир вёз его из аэропорта в село, где собственно тот артист, впоследствии чиновник, и сподобился родиться, а в то время, когда Володя вёз его из аэропорта, он уже строил себе в родном селе двухэтажный особняк, чтобы приезжая сюда с огромным количеством друзей артистов, не испытывать при этом никаких неудобств:

– Ну а как водка у вас тут? – Спросил артист, наверное, потому что захотелось о чём-то спросить.

– Отменно! – Признался Владимир. Так с той поры и пошло название «Отменная».

Тогда Володя ещё работал в городском таксопарке и частенько калымил на межгороде. Может быть поэтому, а может, потому что любил он иногда «загибать пальцы», в гараже к нему прилипла кличка Вовка-таксист.

Хотя, в целом, человек Владимир был не высокомерный и незлой, просто очень впечатлительный. И временами вспыльчивый.

Один раз в райцентре кто-то из шоферов слегка покарябал дверцу Вовкиной «Волги». Как настоящий таксист Вовка стал наезжать на виновника:

– Ну, ты, водила, на букву «му»! Не то, что ездить ни хрена не умеешь, припарковаться нормально не можешь!..

– Да я чё… Потащило меня на тебя… Скользко… – Оправдывался щуплый деревенский мужичёк лет сорока пяти.

– Блин…, понакупают прав!.. – Не унимался Вовка.

– А ты в торец ему! – Подсказал кто-то из невольных зрителей, оказавшихся рядом.

– В торец, говоришь? – Вовка резко развернулся к подсказчику. И – на ему, подсказчику! – чтоб не подсказывал. – Без тебя разберусь, кому тут в торец!

Вовку с подсказчиком мужики быстро разняли. А виновник стоял и хлопал глазами, протягивая Вовке пятисотенную бумажку.

– Да пошёл ты!.. – Вовка развернулся и сел в машину. – Без твоих денег как-нибудь… – И уехал, денег так и не взял.

Вообще-то, в молодости Владимир увлекался авторалли и даже получил звание кандидат в мастера спорта. Но дальше спортивную карьеру продолжать не стал, жизнь закрутила. А водитель он был отменный.

Как-то на завод приехал очередной проверяющий из Москвы. Неделю жил в заводской гостинице, пил беспробудно, а чего ещё в деревне делать-то, тем более на спиртово-водочном заводе. Конечно, в бумагах копался, нужно же показать видимость работы, в основном до обеда. Обедал обычно с коммерческим директором. Ну а тот, большой дипломат был, не мог ни угостить гостя. По маленькой, ещё по маленькой…

С обеда проверяющий выходил слегка навеселе и с полиэтиленовым пакетом, где угадывались очертания бутылки водки. Он забирал с собой бухгалтерские отчёты и шёл в гостиницу, которая находилась здесь же при заводе.

– Там поработаю. – Говорил он коммерческому. – Там спокойнее, никто не отвлекает.

– Конечно, конечно… – Соглашался коммерческий на полном серьёзе, только легкая хитринка таилась в тот момент в уголках его глаз. – Там спокойнее, там никто вас не потревожит…

После такой недельной «проверки», выглядел проверяющий довольно помято, под глазами отсвечивали огромные чёрные круги. Собирался он как-то вяло, времени совсем не чувствовал, а когда вышел к машине, глянул на часы:

– Ё-моё!.. Я же на автобус опоздаю.

– Во сколько автобус? – Деловито поинтересовался Володя.

– Через 30 минут…

– Успеем. – Володя был спокоен и деловит.

Я надолго запомнил ту поездку. Володя летел, точно угорелый, не знаю как проверяющему, но даже мне местами становилось страшновато, особенно на поворотах, когда машину немного заносило. Тогда я бросал взгляд на Владимира, он был спокоен и даже, как казалось со стороны, несколько расслаблен. Один раз он даже перехватил мой взгляд, подмигнул мне, и я увидел в его глазах весёлые, искрящиеся чертинки. Я расслабился, решил – будь что будет. В самом деле, не «каркать» же под руку профессионалу.

Когда прибыли на вокзал, минут за пять до отправления автобуса, проверяющий из Москвы был бледен, судя по всему, поездка полностью протрезвила его, пожимая Виктору руку, он только и смог сказать:

– Спасибо, что довёз.

– Ерунда. – Ответил Владимир. – Вот на ралли Даккар-Париж… – Я понял, что он сейчас опять превратился в того Вовку-таксиста, который вот-вот нафантазирует целую кучу разного трёпа и даже не покраснеет.

– Пора! – Я неназойливо, но настойчиво подтолкнул москвича к автобусу.

– Да, конечно… – Проверяющий растерянно, явно ещё всё не в себе, протянул девушке-контролёру билет.

– Счастливо доехать! И долететь… Привет Москве.

– Да-да, конечно…

Так случилось, что в тот злополучный день я уехал на развоз водки «без возврата». Полянова вызвали в краевой центр, повёз его, естественно, Володя, они тоже не собирались возвращаться вечером на завод. Договорились, что начальник гаража выделит вечером УАЗик, чтобы отвезти Юру в город. Начинало смеркаться, возвращаясь из поездки, я заметил, что через трассу тянет тонкими, но многочисленными снежными струйками, в некоторых местах уже даже образовались небольшие перемёты.

– Смотри, осторожнее, – предупредил я водителя, прощаясь с ним в городе.

– Учи учёного!

– Ладно, учёный, счастливо добраться…

А поздно вечером мне позвонила Юрина жена. Сообщила, что Юра попал в аварию и сейчас находится в городской больнице, в реанимации.

Как потом рассказал Вадим – водитель, который отвозил Юру, все произошло так. Смеркалось, и трасса казалось будто бы чистой. Ну, позёмка и позёмка, впервой что ли! На повороте, он вдруг увидел перед самой машиной перемёт, и не успел даже притормозить, УАЗик крутануло в сторону, три раза перевернуло и выбросило в сугроб за обочину. Вадим – водитель, успел только крикнуть: «Ай, бл!..», – распахнуть дверцу и выпрыгнуть из машины. А Юра, в силу своего физического недостатка, не успел даже сгруппироваться. Когда к ним подбежали водители машин идущих следом, Юра выкарабкался из машины сам, встал на ноги, по словам Вадима, а потом в один момент резко весь почернел лицом и присел, держась за голову. Его сразу же посадили в одну из проходящих легковушек и повезли в город, в больницу.

На следующий день мы с Поляновым собирались навестить Юру после работы. Но не успели. Ему стало хуже, и его отправили в край. Потом от Юриной жены узнали, что у него раздроблено два позвонка, и ему сделали операцию на позвоночник. Чувствует он себя лучше, но это опять же со слов жены.

Через неделю мне по делам нужно было ехать в Барнаул. И конечно, я решил, что обязательно заеду к Юре, к тому же коммерческий директор попросил отвезти хирургу благодарность в виде ящика водки.

В палате, где лежал Юра, было ещё человека три, все послеоперационные. Выздоравливающие. Но самым «выздоравливающим» – жизнерадостным и неунывающим был здесь наш Юра. Он со всеми шутил, всех подкалывал. А самое главное, подшучивал над собой:

– Посмотри, – Юра поднимался, подтягиваясь рукой за трубу, которая была специально расположена над кроватью, и протягивал мне рентгеновский снимок, – видишь, какую мне железяку поставили.

На снимке было чётко видно позвоночник стянутый с двух сторон металлическими накладками. Конструкция была закручена самыми настоящими болтами.

– Не раскрутится? – Сомневался я, подыгрывая ему.

– Будь спок! Не дождётесь!.. Ни вы, ни тёща.

– А как смазывать будешь?

– Ха, странный больной!.. Чего там мазать-то, там же всё проспиртовано!

– Ну, допустим, больной-то – это ты…

– А вот тут ты, Серёга, крепко заблуждаешься. Все мы в той или иной степени больные, пока живём. Вот помрём, тогда…

– Тьфу, на вас!

– Прежде чем тьфу – посмотрел бы, с какой стороны ветер. А то не ровен час, против получится. – Отшучивался Юра.

В принципе, это было нормальное наше общение, так мы разговаривали всегда. Я порадовался за Юру, а как же – мужик в норму приходит. Соседи по палате тоже улыбались. Было видно, что Юрино присутствие в палате здорово поддерживает им настроение.

– Ну, ты, блин, по косточкам его собрали, свинтили, а он всё прыгает да шуткует. – Сказал кто-то из них. – В армии с такими обычно хорошо…

– Ну да, горбатого, как говорится, могила исправит. – Не остался в долгу Юра.

Через два месяца, он выписался, но на работу не вернулся, оформил инвалидность и пропадал месяцами на даче…

Второй «потерей» в экипаже стал наш главный – Полянов. Он вообще был из категории «везунчиков», постоянно попадал в какие-то нелепые истории, впрочем, всё из-за своей невоздержанности на язык. В своё время он работал на родственном предприятии в городе, работал хорошо, вроде бы директор был им доволен… но, как говориться, «попал» под раздачу по собственной «инициативе». Человек он был прямой, и несдержанный, говорил обычно то, что думает, а это, как известно, чревато… Сказал что-то «лестное» про того городского директора, да ещё и не в той компании, где можно говорить, ну и вылетел в 24 часа с завода «по собственному желанию».

А поскольку инженер он был грамотный, да ещё и с высшим специальным – что в деревне большая редкость – вот и подобрал его наш деревенский директор, такого, как есть, выброшенного «по собственному»…

Полянов, конечно, был ему за то благодарен, и в благодарность буквально «горел» на работе, за любое дело брался увлечённо и творчески, всё чего-то на заводе оптимизировал, модернизировал, много ездил по другим предприятиям, по выставкам разным, бывало, подсмотрит где чего, да и сам сидит в кабинете вечером что-то проектирует, а где что посерьёзнее, так и специалистов приглашал на завод – профессоров, докторов наук, ну, тех, что по спирту…

Наверное, если бы не мы с Юрой, так бы и сидел на заводе ночами. Но, справедливости ради, отмечу, рвение его давало свои результаты, завод наш быстро пошёл в гору, выбился в передовые по министерству, директора нашего постоянно хвалили на всех совещаниях, даже в Москве. Конечно, директору это нравилось очень, и поэтому к Полянову он относился подчёркнуто дружески. Хотя, скорее всего, где-то в глубине души завидовал способностям главного оперативно и грамотно, без лишней суеты решать любые технические вопросы.

Беда, что жизнь Полянова так ничему не научила, и здесь, на заводе, он иногда позволял себе лишнего, впрочем, говорил-то он всё по совести. К примеру, – Да не прав директор, кто ж так делает, перейдём сейчас с солода на «химию», ну, сэкономим на технологии копейки, а потом заплачем хором, что водку нашу никто не берёт!..

Конечно, утрировал он, водку и после перехода на «химию» также брали, мужикам им что – лишь бы внутри грела, да дури в голове добавляла, но, что качество упало, так то – к бабке не ходи, всё на себе опробовано. И послевкусие во рту какое-то гадкое, и голова наутро «бо-бо»…

Словом критиковал директора Полянов правильно, только мог бы и подумать, что не при всех в заводе можно такое вслух говорить. Фискалов здесь всегда хватало, многие, таким образом, свою преданность начальству выражали, послушают они Полянова – и к директору. И как бы невзначай ему между слов, – Да вот, Михал Викторыч, Полянов говорит с «химией» мы всех клиентов растеряем…

– Да-а… А ещё чего говорит?

– Ну что не правы вы, мол, веками люди рожь да ячмень проращивали, да солод делали… Вот, мол, на солоде и надо продолжать, как-никак – натуральный продукт…

– Слушай его… Много он понимает…

Конечно, вида директор не подавал, но внутри своё копил. Понятно, что долго такое продолжаться не могло, нашёл директор причину, вроде бы как по случаю: в то время в спиртовой промышленности начался новый виток – государство попыталось в очередной раз утвердить свою монополию на эту отрасль, как на стратегически важную. Вот директор и предложил под эту марку Полянову «по собственному», якобы, в связи с новыми веяниями, провести на заводе ротацию кадров решил. Хотя, в принципе, причина-то на виду была, мешать ему стал Полянов – контрольный пакет акций пришлось государству продать, а на заводе ввели должность исполнительного директора. Ну как Полянова «новые хозяева» директором поставят, мужик-то грамотный. Вызвал того к себе в кабинет и прямо предложил, а иначе, мол… словом понятно. Полянову не привыкать, он только пожал плечами, да и заявление написал…

В ту пору – в те пресловутые 90-е – внутри меня отчётливо складывалось понимание, что что-то вокруг рушится и уходит, мир становится другим, чужеродным что ли… Не родным… Впрочем ощущение подобного неродства, оно периодически возникало и раньше, временами, потом отпускало, тогда я забывался и продолжал жить как все в общем течении мира. Думаю, что состояние этакого неродства бывает временами у многих, если не у каждого, и причины тому разные, но мы стараемся приглушить в себе это ощущение, забыть про него, стараться не думать об этом, иначе все мы давно стали бы пациентами соответствующей больницы. Однако в большинстве случаев этого не происходит – пациентами мы становиться не торопимся, словно какой-то предохранитель срабатывает у нас внутри, и мы стараемся переключиться на что-то другое, не думая о чужеродности окружающего мира, находя в нём приемлемые для себя компромиссы. Непроизвольно отбрасываем всё ненужное, тревожащее нас, и это тоже одно из свойств нашей памяти.

Сами причины ощущения этого неродства у каждого могут быть свои. Как я понял про себя, вся беда моя кроется в том, что родился я не здесь, не в этом городе… Но я слишком долго жил здесь, так долго, что иногда даже думаю, а может здесь, именно здесь моя родина… Но тут же сам себя и осекаю, – нет, не здесь, не родина… Хотя…

Родители мои окончили институты в Омске и приехали сюда по распределению. Тогда время было такое романтическо-героическое – все ехали куда-то по распределению, что-то строили, что-то создавали на благо и для укрепления… делали всё это искренне, на каком-то внутреннем эмоциональном подъёме. И всё это была наша страна – наша общая Родина. Вот и родители мои поверили тогда, что именно здесь, на новом месте обретут для себя новую родину…

Что-то не сложилось у них, они развелись, мама осталась жить здесь, преподавала в техникуме, а отец подался искать себя в более северных широтах – уехал в Красноярск, к брату. Я остался с матерью, и с отцом долгое время – лет двадцать – не поддерживал никаких отношений, просто забыл о нём. Потом повзрослел, и у меня стали возникать вопросы к отцу, тогда я даже ездил к нему специально, чтобы получить ответы на эти вопросы.

Мы с ним, в то моё посещение, много говорили за жизнь, ездили к нему на дачу в Верх-Бирюсу, ловили там хариусов, топили баню… а потом пили нашу соколовскую водку, которую я привёз ему как гостинец, и закусывали малосольными, выловленными буквально час назад, хариусами…

Он знакомил меня с моими сёстрами – его дочерями от второй жены, говорил, что несмотря ни на что, мы все здесь сидящие – его родная кровь, и поэтому должны по жизни крепче держаться друг за друга… А я, слушая его, почему-то вспоминал деревню под Омском, где жил у бабки с дедом, пока они с мамой учились в своих институтах, вспоминал их приезды на Новый год с гостинцами, как я радовался этим конфетам и пирожным, но больше всего, конечно радовался тому, что папа и мама будут со мной здесь в деревне целую неделю. Вспоминал, как он приносил мне сгущёнку с местного молочного завода, которой угощал его деревенский друг, как звали самого этого друга, я почему-то не запомнил, у меня он прочно отложился в памяти, как «дядя-сапог». Зимой и летом дядя-сапог ходил в кирзовых сапогах, наверное, отсюда и родились мои детские ассоциации. Отец вместе с ним весело хохотали над этой моей фантазией, а мама и бабушка грозили мне пальцами, впрочем, совсем не сердито.

Еще отец в эти зимние дни ходил вместе с дядей-сапогом на охоту, они ставили петли на зайцев, а однажды, на самый Новый год, принесли в дом настоящего живого зайца. Помню, как сжавшийся беляк пугливо сидел в маленькой выгородке, которую отец смастерил ему из старых досок в закутке за печкой, а я кидал зайцу морковку, он жался в дальний угол, а когда я отходил, быстренько хватал морковь и торопливо грыз, словно боясь, что я отберу, хотя отбирать у него морковку я вовсе не собирался. Не знаю почему, но именно эти воспоминания нахлынули на меня тогда, за столом в Верх-Бирюсе…

А отец всё говорил и говорил что-то мне, сёстрам, перепрыгивая с одной темы на другую, словно боялся чего-то недосказать. Рассказывал увлечённо, как он строил эту дачу, как поднимал огород на здешних камнях у самой речки Бирюсы, сколько земли сюда перевозил, сколько ещё собирался здесь построить – и большой гараж для своего небольшого грузовичка, который приобрёл недавно, и просторную летнюю кухню рядом с баней, и небольшой магазин…

Рассказывал, словно подразумевал между строк, вот построю я всё это, а кому оставлять?.. Не девчонкам же! Но я, как мог, старался уйти тогда от этих разговоров… А в голове настойчиво вертелось: «Кому? Да кому угодно, только не мне! Я уж точно не собираюсь переезжать сюда, вступать в права наследства на всё это натуральное хозяйство – с домом, с баней, с огородом, да ещё и с магазином в перспективе». Наверное, даже наверняка, тлела тогда ещё в душе моей обида на отца, да и слишком далёк я тогда был от всего этого, от такой вот осёдлой жизни, меня все время тянуло куда-то в новые места открывать для себя что-то новое. А он убеждённо, как о чём-то глубоко нажитом и твёрдо осознанном говорил мне о земле, о нашем неминуемом родстве с ней матушкой, но никак, даже очень отдалённо, не мог представить я себя таким же вот привязанным к одному месту. Слишком уж далека была моя тогдашняя дорожно-кочевая жизнь от окружающей его деревенской идиллии.

Да и волновало меня совершенно иное. Честно говоря, тогда я так и не получил ответа на свой главный вопрос, с которым к нему приехал – почему он от нас тогда ушёл, почему бросил? Прямо спросить его об этом я не решился, а разговоры наши, хоть почти и подходили к этой главной теме почти вплотную, но, будто, натыкались на некую невидимую грань и останавливались на полпути. Сейчас я почему-то думаю, он и сам, вряд ли бы мне ответил тогда на мои вопросы, просто не знал бы, что ответить, и, прежде всего, пожалуй, самому себе.

Расстались мы тогда с отцом нормально, не врагами, но и, точно, не друзьями… Хотя я чувствовал, что ему очень хотелось изменить эту ситуацию, да и сам я был не очень-то ей доволен, хотелось прояснить всё, определиться окончательно, но поделать с собой я ничего не мог, грань удерживала, вопросы так и не были заданы. После этой поездки у меня как-то само собой написалось стихотворение, которое я назвал «Таёжное», вот оно:

В беде не лицемерят и не лгут…

Пускай, порыв мой десять раз нелеп —

Я подал руку своему врагу

И разделил с ним свой костер и хлеб.

Но не пытайтесь нас объединять:

Мы дале спор продолжим вековой, —

Мой враг обсох у моего огня,

Мой враг окреп от хлеба моего…

Впоследствии я много думал об отце, меня опять тянуло к нему в Красноярск, вопросы снова и снова возникали в моей голове, опять необходимо было получить на них ответы, но как-то всё не случалось…

И вот, лет через десять после этой нашей встречи, на заводе у меня образовалась командировка в ту сторону. Случайно ли, но буквально накануне этой поездки я получил известие от брата отца, оказывается, отец умер и похоронен там, в Верх-Бирюсе, где он последнее время обитал почти безвыездно. Жил на своей даче, что-то всё время строил, немного занимался коммерцией, ловил хариусов и топил по субботам баню…

В Красноярск мы решили ехать на «Волге» с Владимиром. Юра и Полянов к тому времени на заводе уже не работали, и из всего «экипажа» нас «иногородних» теперь оставалось только двое. Погода была не самая удачная для подобных поездок, после Крещения морозы стояли под 40, и в воздухе повсеместно висела густая морозная дымка, деревья повсюду оделись в серебряные игольчатые шубы, и потепления в ближайшее время не предвиделось. Однако суровая служебная необходимость и приказ нашего строгого директора заставляли тронуться в путь.

– Поди, не замёрзнем. – Владимир задумчиво поморщился. – Я радиатор дополнительно утеплил, антифриз залил, да и лампу паяльную взял на всякий пожарный…

– Будем надеяться… – Я расстегнул свой пуховик, печка в «Волге» работала исправно, в салоне было тепло, даже жарковато, но приходилось терпеть, по такой погоде форточку не очень-то откроешь. – Хотя пилить туда – больше тысячи вёрст, считай…

– Да, за тысячу. – Согласился Володя, и мы тронулись.

Практически всю дорогу, Владимир ехал на удивление спокойно, не то чтобы тихо, но и не торопился.

– По такой погоде, Серёга, не дай Бог, что случиться с машиной. Встанем где-нибудь в степи, ни один чёрт не остановится. – Объяснил он. – Так что, тише едешь, дольше будешь…

– Да вы – философ, батенька! – В тон ему попытался пошутить я.

– После третьей обыкновенно…

– Насчёт третьей – довезёшь, тогда поглядим…

– Гляди – не гляди, тыща вёрст впереди!

– О, ещё и поэт, однако…

– Не обзывайся…

Так мы с ним трепались, практически всю дорогу, и ни о чём вроде, но Владимир сам меня попросил об этом, когда ещё отъезжали, – Ты главное, со мной разговаривай. Дорога дальняя, не ровен час засну.

Потому, говори что хочешь, хоть песни пой…

– Уговорил, щас спою…

Доехали мы достаточно быстро, часов за двенадцать, со всеми остановками на обед и по другим путевым делам. Курили на ходу, но форточку открывали только, чтобы сигарету выбросить, если постоянно её открытой держать – холодно. Да и мело от души, хорошо хоть на обочинах сугробов не было, дорогу не переметало – весь снег ветром в поле стягивало. Иначе…

Кто-кто, а я слишком хорошо представлял, насколько коварна позёмка в поле. Как-то однажды на охоте, я в азарте ушёл далеко в сторону от машины по заячьему следу. Местность была холмистая, один холм перешёл, второй… а потом со счёту сбился – то ли через три холма прошёл, то ли через четыре… В аккурат здесь и потянуло. Спереди след заячий замело совсем, почти не видно, оглянулся – а и мой след на глазах затягивает. Понял, возвращаться надо, иначе к машине не выйду. Вроде и в обратном направлении пошёл, один холмик перевалил, второй, третий, четвёртый… – нет машины. Честно скажу, испугался. Присел, думаю, а дальше-то куда стопы свои направить, так ведь забреду чёрти куда, до ближайшей деревни километров сорок, местность мне незнакомая.

Благо вспомнил, что я не просто человек, а человек с ружьём на плече. Ну и стрельнул вверх пару раз. Мужики, которые со мной были, услышали и в ответ сигнал подали. Оказалось, дорога-то за холмом была, где-то с километр я уже от машины вверх ушёл. Хорошо, что так всё закончилось…

Свои командировочные дела в Красноярске мы с Владимиром сделали быстро. Пока я бегал – оформлял бумаги, он всё, что мог в машине проверил и перепроверил раза на два. Спасибо и хозяевам, позволили нашу «Волгу» в тёплый бокс загнать. Вечером встретились с Володей в гостинице и решили – выспимся хорошо перед дорогой, а завтра обратно домой.

Гостиница у фирмы, в которую мы приехали, была своя – ведомственная, небольшая, но довольно уютная, комнатка на двоих с телевизором, телефоном, санузлом и душем, была и электрическая плита, на которой вполне можно было разогреть купленные в близлежащем магазине куриные окорочка-гриль и вскипятить чайник. Естественно, под такую закуску после долгой дороги и не менее утомительного дня была у нас с Владимиром и вторая, и третья, а потом и разговор по душам.

– Заказ на печать этикеток я, конечно, оформил, пока на полмиллиона штук.

– Отчитывался я перед ним. – Да только сомневаются что-то хозяева фирмы, что долго так проработаем. Москва не даст…

– А чё так?

– Да они попытаются сейчас все заказы на столичные фирмы повернуть, те, что под боком да под ними лежат…

– Неужели выгоднее этикетки из первопрестольной везти, чем здесь, у нас в Сибири печатать? – искренне удивлялся Владимир – Не выгоднее. Ты сам прикинь, только один транспорт во что вылезет. Да и заказывать они предлагают партии не в полмиллиона штук, а раз в десять больше, чем у нас месячная потребность. Им-то, конечно, машину печатную десять раз заново не настраивать – раз отладил, а там гони да гони. А нам на складе держать такое количество сразу мёртвым капиталом – это деньги из оборотки на полгода изъять… Да и вообще, всё гораздо проще, приобрёл какой-нибудь брат или сват чиновничка из нашего департамента дорогую импортную пяти-красочную печатную машину, скажем германскую или японскую, производительность у неё огромная, а загружать как-то надо. Вот и собирают всё туда со всей России-матушки… А чиновник тот, неужто он не порадеет родному человечку. Вот ты бы отказал своему родственнику?

– Не знаю… – Владимир честно пожал плечами. – Может, и не отказал бы. Только сначала надо на том месте оказаться…

– То-то и оно, все мы так: возмущаемся, критикуем, машем руками у себя на кухне, а дойдёт до дела, нас не слышно и не видно. А уж коли самим выпадает, то и мы не лучше того чиновничка…

– Да-а… Россия…

Здесь же за хмельным делом, вспомнилось мне про отца, что даже на могилке его не пришлось побывать…

– А родственников-то здесь не осталось что ли? – Поинтересовался Владимир.

– Дядька, брат отца, в Абакан переехал. Здесь только сёстры. Только мы с ними связь не поддерживаем, даже адреса их толком не знаю…

– Во, как! – Владимир тоже слегка захмелел. – Ну и давай доедем до этой самой Верх-Бирюсы, лишняя сотня километров для двух дураков – не крюк!

– Доехать-то не проблема. А бензин как спишешь потом?

– Нашёл проблему! Странный ты больной, кто засекал, сколько мы по городу с тобой кругов намотали, чтобы все бумажки оформить!? Так что, давай добежим! Отец как-никак…

– Да я-то не против, тебя грузить не хочется.

– Так, и мне не в напряг, подумаешь три часа потеряем…

– И то верно, давай! Когда ещё здесь побываю…

Как говорится, мужики сказали, а поутру проснулись они трезвые и вспомнили, всё что наговорили, хочешь – не хочешь, надо делать, иначе друг перед другом стыдно будет.

Дорога до Верх-Бирюсы была мне знакома, сначала вдоль реки вверх по Енисею, мимо астафьевской Овсянки, до ГЭС, здесь дорога петляла – извилистая, со множеством спусков и подъёмов, крутых поворотов-тягунов, больше похожих на вытянутые длинные языки; потом сразу за Дивногорском нужно было переехать через Енисей и ещё километров тридцать в направлении Абакана по тайге. И в том месте, где она пересекала верховья реки Бирюсы, как раз и находилась небольшая таёжная деревушка Верх-Бирюса.

Она показалась из-за поворота неожиданно, из-за заснеженных высоких елей возникла в наполненном мелким инеем воздухе, – маленькие, почти под крышу заваленные снегом домишки, верхушки изгородей, торчащие кое-где из-под сугробов и абсолютно пустые узкие улочки, где нам приходилось, даже не ехать, пробираться по единственной накатанной санями колее.

– Не встрять бы. – Озабочено пробурчал себе под нос Владимир. – Ну что, Сусанин, где кладбище-то помнишь?

– Да вроде бы там, в конце деревни… – Не очень уверено ответил я.

Впрочем, спросить нам всё равно было не у кого, по-прежнему на улице не проявилась ни одной живой души, даже собак и тех не было видно. Похоже, что жизнь сконцентрировалась теперь, в этот мороз, там, внутри этих домов, о чём, впрочем, свидетельствовали и дымы, точно накрепко привязанные к трубам почти каждого из домов.

– Ладно. Разберёмся. – Владимир был явно озабочен подобным, встречающим нас, безмолвием.

Он изо всех сил старался не уйти в сторону с колеи, иначе нам грозила достаточно сомнительная перспектива – накопаться вдоволь в местных сугробах.

– Здесь и развернуться-то негде… – Заметил я.

– Вижу.

Память меня всё же не подвела, кладбище действительно находилось на дальнем от своротка с Абаканской трассы краю деревни. Мы доехали до последней избушки, где колея словно обрывалась, зато здесь мы обнаружили небольшой утоптанный пятачок для разворота.

– Ну вот, Серёга, всё, похоже, приехали. – Подвёл итог Владимир. – Дальше – пешком. Я тебя здесь подожду, пока машину погрею.

Молча кивнул ему, мы покурили на пару, я сунул в карман распечатанную бутылку водки и пластиковый стаканчик. Тропинка на кладбище давала небольшой круг, но я неосторожно решил срезать и ломанулся напрямик через сугробы. И… провалился в ручей, который тёк под снегом, намочил ботинки, но даже как-то не придал этому особого значения. Думал только об одном, что я теперь скажу отцу…

На кладбище снег лежал не притоптанный, сразу стало понятно, никто из местных не заходил сюда давно, видимо и умирать-то в такие морозы никому в Верх-Бирюсе отнюдь не хотелось. Следов на кладбище не было, и только крайнюю к лесу могилку пересекали на пару две заячьих тропки.

Отцову могилку нашел без труда, на том же краю кладбища, что подходил к самым елям. Без оградки, заваленная снегом, как и все остальные на кладбище. Но с мраморным памятником и с фотографией на нём. А с неё на меня глаза в глаза смотрел отец. Уже не помню точно, что я говорил ему, что-то нахлынуло, теперь уже мне хотелось выговорится, сказать всё, что не успел тогда, в последнюю нашу встречу. Я говорил и говорил, верно, что-то тёплое и горькое одновременно, а он молчал. Запомнилась тишина на кладбище: ели, горы, кресты и памятники торчащие в сугробах, и тишина. А там под горкой, в замёрзшей, казалось, дымке, под сугробами жили дома с примороженными к трубам дымами, тайно и незаметно, каждый своей автономной жизнью. Выговорившись, я налил себе водки, в пластиковый стаканчик, граммов сто. Выпил её, холодную и пресную, как вода, после налил отцу, поставил стаканчик в снег возле памятника. И перед тем, как молча попрощаться, выдохнул, – Ну, вот и поговорили…

Отец опять мне ничего не ответил, но теперь и для меня не было в этом никакой необходимости. Что все наши разговоры, попытки понять до конца что-то, чего понять в сущности невозможно! Да и кому нужны они, эти ответы на наши вопросы, кроме нас самих? Нужны ли?.. Добавят ли они в нашу жизнь главное – умение понимать и прощать других? Воскресят ли надежду в душе, что тебя поймут и простят?..

Уже в машине я ощутил, что почти не чувствую ног, ботинки покрылись сверху тонкой ледяной изморозью, а внутри хлюпали какие-то деревянные бесчувственные култышки, но не мои ноги.

– Ну, блин, ещё и ноги отморозишь! Этого нам только не хватало! – Ругал меня Владимир. – Давай-ка быстренько переобувайся в сухое!..

Обильно растерев ноги водкой, переодев сухие носки, я практически залпом выпил целый стакан. Здесь в машине водка вновь обрела свой горьковатый, обжигающий вкус, я почувствовал, как тепло приятно, сверху вниз, стало расползаться по всему телу и, постепенно, опустилось к ногам, ступни больно покалывало со всех сторон, точно тысячами мелких иголок одновременно вонзили в них, хотелось заорать, но я знал, несколько минут и эта жуткая, жестокая боль превратиться в приятное саднящее чувство ноющей боли, когда тепло возвращается в твоё тело.

– Болят, значит, чувствуют. – Приговаривал уже менее сердито Владимир.

– Ты ботинки-то пока не обувай, поставь вот сюда ближе к печке, пусть просохнут. А ноги, на-ка вот закутай…

Он достал из сумки свою меховую безрукавку, которую обычно одевал, когда ремонтировал что-то под машиной, лёжа на холодном полу в гараже. Ноги быстро согрелись, да и внутреннее моё лечение, видимо, не было излишним, я тогда даже не простыл.

Весь обратный путь из Красноярска мы с Владимиром больше молчали, только изредка перебрасывались короткими фразами, когда нужно было что-то спросить. Так обычно бывает, когда всё уже переговорено и слова только напрягают.

За всю дорогу я только однажды поделился с ним своими сомнениями, что в связи с нынешними веяниями, «не долгие жильцы» мы с ним теперь, видимо, на заводе. И то, как-то совершенно случайно, словно вслух подумал, – Директор явно всю верхушку поменять хочет. Вернёмся, пожалуй, подам заявление об уходе… Что-то не так в заводе… да и в стране тоже…

– Знаешь, я, наверное, тоже. – Спокойно ответил Владимир. – Надоело мне уже мотаться каждый день из города и обратно. Да и ради чего? Чай, не мальчишка уж… Пойду таксовать, как раньше.

Я с ним молча согласился. А в голове вертелось: «Ну вот, ушли как-то из моей жизни и Юра, и Полянов… Вроде в одном городе живём, но не встречаемся, даже не созваниваемся, вроде как-то и незачем… Прошло-то всего два-три месяца, а будто позёмкой замело всё, что связывало нас. Видать, и с Владимиром скоро, разойдутся наши пути-дорожки. Встретимся ли ещё потом?.. Ведь даже с отцом встретиться больше не довелось, хотя думал, надеялся… Хорошо, хоть на могилке побывал, теперь представлять буду, где он успокоился…».

Калина Иванович и его кочегары

повесть

Глава первая

Письмо из-за океана

«Здравствуйте, дорогие друзья мои, ты Калина и ты Людочка! Вот и добрался я, наконец-то, до той самой Новой Зеландии, куда вы меня не так уж давно проводили. Многого, конечно, в пути насмотрелся, впечатлений от морского путешествия – море, на три письма хватит. Однако всех своих дорожных перипетий теперь описывать не буду, как-нибудь в следующий раз.

Немного о месте, куда я прибыл и где мне предстоит отныне, как говориться «коротать дни свои». Природа здесь от нашей отличается значительно, горы… вулканические озёра… побережье… океан… И небо. Красиво, слов нет.

Люди, тоже, вроде, как люди, хотя и иностранцы. И говорят по-иностранному. Так что с первого же дня в срочном порядке осваиваю я английский, не так как в нашей доброй советской школе, по-настоящему, в са́мой, что ни наесть непосредственной разговорной языковой среде… Хожу по улицам, пытаюсь с людьми общаться, в магазинах с продавцами разговариваю. Иногда меня даже понимают, чаще – нет. Так что забот и дел на новом месте у меня, как понимаете, хватает.

Но всё равно временами такая тоска гложет, всё её – Сибирь нашу родимую вспоминаю… Может это сначала так, потом пройдёт? Как думаете?..

Хотя, жить, я так для себя понял, умному человеку и здесь можно… Опять же, если разобраться, где только наш советский инженер эс-эс-эс-эровского розлива, какими мы с тобой, Калина Иванович, собственно и являемся, не сумеет к жизни приспособится? Думаю, без преувеличения, – везде сможет. По крайней мере, в любой точке нашего Земного шара…»

Читает Калина Иванович письмо, не торопясь, и листки в сторону откладывает. Вон оно как всё повернулось… Письмо это – от своего давнего дружка Яши Адаева он недавно получил. Теперь вот осваивает, точно книжку какую-то интересную, приключенческую, прочтёт немного, призадумается слегка, усмехнётся в усы, да чайку с мёдом прихлебнёт.

С Яковом-то Адаевым, если что, они в политехническом пять с половиной лет в одной группе проучились, потом, с ним же, – так уж случилось – после окончания политеха вместе на местном химкомбинате отинженерили, ещё лет двадцать пять, не меньше.

Там, на комбинате он, Калина Иванович дорос до начальника экспериментально-технологического цеха, а Яков у него в цехе технологом был, можно сказать, правой его рукой. По жизни Яша умный чертяка, может, хозяйственная жилка у него поменьше развита, чем у Калины, но вот в вопросах технологии, пожалуй, такой же грамотный, как и сам Калина Иванович, а ежели вдруг задача на соображаловку попадалась, то, обыкновенно, Яков даже побыстрее Калины с ней расправлялся.

С огромным интересом Калина Иванович письмо читает. Он вообще по натуре своей шибко любознательный, а здесь вдвойне любопытственно ему, как там люди в других странах, далёких, за океаном живут. Как Яков там?..

Кто бы подумал, более тридцати лет почитай они бок – обок прожили: институт, работа… семьями, опять же по жизни дружили. Хорошо помнит Калина Иванович и жену Яшину покойную – Марию, и дочурку его Наденьку. Последняя-то соплюха – соплюхой ещё была, махонькая такая девчонка, с косичками. Боевая.

Калина Иванович, мужик крепкий, коренастый – про таких обычно говорят кость широкая – её своими ручищами высоко вверх над собой подкидывал. Взлетала над ним тогда Наденька и хохотала заразительно, косички у неё в разные стороны разлетались прямо над головой Калины Ивановича, а потом она вся растрёпанная к нему тут же снова на коленки лезла, просила: «Дядь, Калина, а, дядь Калина, давай ещё полетаем!.. Ну, немно-ожечко…»

Теперь вот выросла Наденька, выучилась. МГУ окончила, вышла замуж за иностранца. И укатила с ним – не куда-нибудь – ажно в Новую Зеландию. А Яков, как на пенсию вышел, не в пример Калине Ивановичу больше не работал, тут как раз и горбачёвская перестройка началась, не смог он в новую жизнь встроиться, потому, в основном садом своим занимался, всё лето, считай, на даче проводил. А не так давно жену схоронил. Болела Мария у него последнее время. Онкология, опять же, «спасибо» оборонке, комбинату «спасибо»…

Как схоронил, одному Якову сильно грустно стало. Нет, пить не пил он, но в состоянии таком пребывал, что хуже пьяного. Забывчивым стал совсем, встанет за чем-нибудь, пока идёт, забывает, зачем вообще вставал, а то ещё пообещает что-то кому-то, а через какое-то время чего он пообещал – и вспомнить не может. Вот тогда дочка с зятем и решили забрать его к себе, в Новую Зеландию.

Помнит Калина Иванович, перед отъездом бегал Яков, какой-то неестественно оживлённый, суетился всё, документы на выезд оформлял. А вечерами к Калине Ивановичу с Людмилой Михайловной частенько забегал по старой дружбе, сядут чай пить, а Яков им всё про Новую Зеландию рассказывает и рассказывает, как там хорошо, как там прекрасно… Причём всё в таких подробностях излагает, что иногда даже хотелось Калине Ивановичу подковырнуть Яшку: «Ты-то почём знаешь? Бывал там что ли?»

Однако вовремя сдерживался, не спрашивал. Что толку в тех подковырках, ежели видно – человека и без того лихорадит, волнуется, думает об одном и том же, вот и пересказывает им истории, скорее всего, с Надюшкиных писем да телефонных разговоров. Так говорит, словно сам себя в чём-то убедить хочет. Да и со стороны посмотреть, конечно, волнительны ему все хлопоты с переездом связанные, всю жизнь свою до этого времени, он, Яков здесь в Сибири, вот в этом маленьком городишке – родился, вырос, прожил здесь, а теперь, на старости лет – на тебе, в Новую Зеландию!..

Как бы то ни было, собрался всё же Яша с силами… уехал. С месяц, наверное, точно уже он там, в новозеландских прелестях обвыкает. Вот и письмо Калине Ивановичу написал. Письмо по интернету прислал, на адрес жены – Людмилы. Сам-то Калина Иванович с интернетом не очень дружит, как-то особой нужды у него в этом не появляется, да и зрение, честно сказать, слабовато уже, чтоб в монитор часами пялиться. Так если по необходимости что посмотрит, справочники какие технические, либо характеристики оборудования.

А вот Людмила Михайловна его, в институте, пока в учебной части работала, всё время у компьютерного монитора просидела – ей как-то оно привычнее с этой техникой ладить, продвинутая она у него – а как на пенсию вышла, вообще две заботы у неё теперь осталось: днём – огород, вечером – интернет. До полночи может перед компьютером в каких-нибудь «Одноклассниках. ру» просидеть.

Калина Иванович по этому поводу даже над ней подтрунивать взялся, слово специальное, модное у молодых парней для пущей важности перенял – «чатиться», это чтобы Людмилу позадористее подковырнуть. Придет, бывало, он домой с работы, а Людмила его родненькая, у монитора глаза проглядывает. Спросит её Калина Иванович нарочито строго, – Здорово, мать. Чё, опять чатишься?

Людмила поначалу злилась на мужа.

– Ты, старый, вроде мудрым пора быть, а достал до печёнок… Сколько раз повторять тебе, не чатюсь я, погоду на завтра смотрю. Помидоры, поди, высаживать завтра надобно… Ты же мне погоду не предскажешь.

– Конечно, не предскажу. Нашла метеоцентр!

– Вот и помалкивай!

– Ладно, рас-сказывай… По-ми-до-ры… Не иначе – чатишься!

– Да тебе, хоть рассказывай, хоть пешком промолчи… Всё одно зубоскалить будешь, неугомонный…

Потом Людмила Михайловна как-то привыкла, смирилась с его подшучиванием, а после и совсем внимания обращать не стала. А то и огрызнётся. Спросит её Калина Иванович.

– Чатишься, родная?..

– Чатюсь, чатюсь, милый…

Вот он и поутих, реже спрашивать стал. А порой и сам же попросит её, – Людмил, а, Людмил!

– Чего тебе?

– Ты бы зашла в интернет, что ли…

– Зачем это ещё?

– Да мне бы справочник по химии поглядеть нужно…

– Зашёл бы сам, да посмотрел…

– Ты же знаешь, слепой я нынче – туда глядеть. Да и не разбираюсь во всех ваших интернетах, у тебя-то быстрее получится…

– Ну, ладно, пошли уж, так и быть, поищу чего тебе нужно.

С письмом, тоже интересно получилось. Пришёл Калина Иванович с работы, по обыкновению приспросился, – Чатишься?

А Людмила ему – на тебе получи, – Чатюсь, чатюсь, дорогой! Мне вон Яшенька письмо прислал!..

Поначалу остолбенел даже Калина Иванович, не понял, – Яшенька? Что за Яшенька?!.

– Он, он – родненький…

– Кха-а… Чё ещё за фрукт!?

– Тако-ой, вот!..

Сообразил, наконец, Калина,

– Яшка Адаев, что ли?

– А то!..

– Кха-а… – Задумался Калина Иванович, помолчал, немного погодя спросил. – Чего пишет-то?..

– Чего надо, то и пишет! Тебе-то что за разница… – Людмила явно издевалась над ним, мстила за подковырки что ли.

– Не-е, правда?

– Садись вот, сам и почитай.

Пришлось Калине Ивановичу в этот раз за компьютер сесть, как-никак письмо от лучшего друга, – Тэ-эк… «Здесь в Новой Зеландии каждый городок, каждая самая малая деревушка чем-то примечательны…» Послушай, мать, ты бы мне распечатала письмо-то, а то глаза устают. Можно распечатать?

– Можно, почему нельзя. Завтра к соседке схожу, у них дома вроде у ребятишек принтер есть. Там и распечатаю…

– К соседке, или к соседу? – Калина Иванович шутливо брови насупил.

– А это уж, как получится! – Шутливо отмахнулась от мужа Людмила.

По распечатанному сразу как-то приятнее читать. Прочёл, скажем, несколько строчек, потом листок на время в сторону отложил, мысленно всё представил, в картинках, попутно ещё и о чём-то своём подумал. Получается всё как-то более размерено, обстоятельно, что ли…

Вот, скажем, читает Калина Иванович: «Если даже в прошлом какого-то здешнего, самого маленького селения нет, и не было никакого события исторически важного, знакового, то местные жители стараются сами его придумать. Более того, стараются сделать это настолько правдоподобно, в таких мельчайших деталях преподнести, что со временем и сами начинают верить, что всё на самом деле так и было. Да и ещё и обустроют всё, чтобы подлинность эту какими-то материальными свидетельствами подкрепить. Тоже выдуманными конечно, но это специально для туристов, чтобы заинтересовались…» А про себя думает Калина Иванович, стало быть, так соврать, чтоб туристы поверили…

И тут же представляет. Вот его дом, он, скажем, ещё до революции построен был, так, первый хозяин, который его строил, был человеком не бедным, владелец маслобойни. А почему бы ему вон в том углу не спрятать что-нибудь ценное. Ведь наверняка мужик с прибыли откладывал «копеечку», копил, наверное, чтобы дело своё со временем расширить… или на свадьбу дочери, скажем… А почему нет?..

Потом усмехнётся грустно в свои усы – размечтался! – он, когда ремонт делал после покупки дома, буквально каждый угол, каждый сантиметр сам просматривал да простукивал. Всё ли ладно, нет ли где щели, не подгнили ли брёвна… Нет, нету там тайника.

И дальше читает: «Здесь почти у всех населённых пунктов, даже самых маленьких, есть своя «эмблема места». Если селение рядом с небольшой горной речкой расположено, это может быть, допустим, форель, если, скажем, пасеку фермер держит – может быть, пчела, а коли жители селения скотоводством занимаются, то овца, ну и так далее… У городков тоже свои эмблемы: у одного – бутыль с газированной водой, у другого – пицца, у третьего… Словом, упражняется здесь народишко – кто во что горазд, в меру своей фантазии. И ведь интересно, хочешь ты того – не хочешь, а местечко лучше запоминается…»

Глава вторая

На гадючьем болоте

В последние годы жизнь течёт у Калины Ивановича постепенно, своим чередом, даже однообразно как-то: дом – работа, работа – дом… И так изо дня в день.

И на работу, и домой Калина Иванович всегда на своей старенькой «шестёрке» ездит. Хоть и через весь город вроде, но по обводной дороге, самым его краем. Там и движение поменьше, да и дорога получше сохранилась. В городе-то весь асфальт поразбили, а новый когда положат, вопрос?..

Уезжает он из дома ещё засветло, возвращается – затемно, так что непосредственно в центр города – хотя и рядом совсем от дома центр этот – выбраться у Калины Ивановича с женой получается крайне редко. Разве что в выходной, да и то чаще пройдутся они за продуктами до ближайшего магазина, что на соседней улице. Чего ноги зря бить, когда и здесь всё необходимое купить можно. Да и время, дома тоже дел невпроворот: летом – огород, осенью – урожай опять же, всё собрать, всё заготовить, всё в погреб спустить. Зимой – снег по ограде чистить, да и весной работы в своём-то доме у настоящего хозяйственного мужика всегда хватает…

На работе?.. Уже много раз Калина Иванович отмечал для себя невзначай, что на Гадючьем болоте, время точно замерло. Почему так? Бог его знает. То есть, не то чтобы оно остановилось совсем, часики-то тикают, только вот какой век, какие годы они считают? Доперестроечные?.. Девяностые?.. А может, и вообще начало прошлого двадцатого века?.. Здесь, на Гадючьем болоте, похоже, особой разницы этому нет. Всё те же древние тополя стоят – сейчас вот жёлтые, те же здания… Какие-то из этих зданий ещё работают, как эта старая кочегарка, или пять соседних, огороженных добротным хозяйским забором из новомодного нынче металлосайдинга.

Пожалуй что, забор этот единственная примета сегодняшнего дня во всей округе, оттого и выглядит он как новая цветастая заплатка на старых изношенных штанах Калины Ивановича. А чё, штаны-то рабочие, ну поизносились, ну дырка на коленке протерлась. Отнёс он их домой, Людмила ему штаны постирала, заплатку аккуратно пришила, а то, что цветастая заплатка – уж какой лоскут у жены под рукой был – да и кому какое дело, не на свидание же в этих штанах ходить. А здесь, на Гадючьем болоте, штаны эти ему ещё послужат!..

Там, за сайдинговым забором – небольшой частный заводик, достаточно процветающий. Только процветание это, скорее, редкое исключение как для окружающего пейзажа, так и для их небольшого провинциального городка…В основном же, здесь вокруг – здания, полуразрушенные, недоразобранные, стоят ветшающими памятниками-остовами из несущих бетоноконструкций.

Точно поселилась тут какая-то тоска по прошлой жизни, настоянная на этих вот старых тополях, на этом полном ощущении убаюкивающего безвременья. Может потому-то и притягивает Гадючье болото, точно магнитом, тех людей, которые по циничному замечанию одного из идеологов нынешних горе реформ, «не вписались в рынок».

Это там, в само́м городе, где-то в жилых кварталах его что-то постоянно да происходит. Может и не совсем то, чего желалось бы простым рядовым горожанам, но всё же происходит. Особенно сейчас, когда творится вокруг одна полная неразбериха и сплошное безвластие. Кажется, только-только выборы в местную думу прошли, старую переизбрали с треском, а новая ещё не вступила в свои законные права, но никак не покидает Калину Ивановича чувство – и не только его – странная какая-то эта новая дума – не городская, не местная, не для горожан…

О чём эта дума думает, какие опять новшества людям готовит?.. Неужели не видят, в городе сегодня ни одно промышленное предприятие толком не работает, зато, что ни день – очередную ленточку режут, какой-нибудь новый магазин с помпой открывают – будто старых мало – по́лки от разных товаров ломятся: рынок!.. Покупай-не хочу! Или не могу… Да и было бы на что. Зарплату людям месяцами задерживают, а если и дают какие копейки, то тут же всё сразу за жилье уходит… Куда деваться, не оплатишь – обрежут тебе свет или воду, да ещё и судебных приставов нашлют. Как дальше людям жить?..

Хотя, если, справедливости ради, те же девяностые вспомнить, теперь хоть и мало, но всё же деньгами отдают, выбор у человека есть, на продукты те копейки потратить или коммуналку оплатить. А было время, Калина Иванович помнит, все предприятия на бартерные взаимозачёты перешли, чтоб налоги не платить. Деньги вообще из оборота куда-то пропали. Вот и взяло руководство комбината – да и других предприятий – моду людям зарплату выдавать, чем Бог послал, точнее, чем партнёры рассчитались. Получит человек три ящика, скажем газировки, куда её? Самому пить – обопьёшься! Вот и идет с ней на базар… Таким образом народ к рынку приучали, что ли… Обменяет горе коммерсант там несколько бутылок газировки с другим таким же «продавцом» на палку колбасы… – ба-артер!

Карточки ещё тогда на комбинате ввели, по ним в магазине комбинатском, который специально для этого в бомбоубежище оборудовали, можно было зарплату выбирать товарами, полученными по бартеру. Заходишь в бомбоубежище, а там почти вся площадь заставлена всякой всячиной – плитка керамическая, ящики с консервами, упаковки конфет шоколадок… носки. Помнится, как-то Калина Иванович решил зарплату отоварить, много у него на карточке накопилось. Жену с собой прихватил, она лучше знает, что дома нужнее. Ходили, ходили по бомбоубежищу, пасты стиральной набрали, конфет, консервы… ещё-то чего?

– Слушай, – Калина Иванович Людмиле кивнул. – Вон носки лежат… У меня-то почти все поизносились.

– Давай возьмём. – Согласилась Людмила.

Ну и взяли сразу с запасом – тридцать пар! Он тогда эти носки лет пять изнашивал – никак износить не мог…

Ещё, ко всему прочему, конец сентября выдался нынче какой-то затяжной и промозглый. И в головах людей, и в общей логике их поступков царит сплошное осеннее обострение, и какая-то беспричинная озлобленность. Вот, недавно – с какого спрашивается перепуга? – кто-то слил целую ассенизаторскую машину жидких вонючих отходов прямо в окно строящегося коттеджа бывшего городского главы, подъехали ночью к недостроенному дому, вставили сливной шланг прямо в форточку и всю машину целиком выкачали. Мол, вот тебе довесок, к тому, что уже из казны наворовать успел… Может и воровал, конечно, но зачем же дом портить, дерьмо в форточку лить!?

Или взять митинги эти постоянные у здания городской администрации… Каждый раз, когда через город едет, возвращаясь с работы, видит Калина Иванович: вот они, стоят болезные. Соберётся человек сто и простаивают днями с плакатами и транспарантами – других забот у них что ли нету, как под окнами администрации стоять? Вчера против прошлых правителей стояли: «разрушили…», «порастащили…», «москвичам сдали…», сегодня – против нынешних, вновь избранных… Толку от этих стояний нет, а движению мешают. К слову, вот ещё одна причина, чтобы ездить по обводной.

Самое печальное, что есть во всём этом народном протесте, в стоянии у здания администрации своя сермяжная правда – и порастащили, и сдали… и нынешние, что теперь в депутаты повылазили, из той самой команды засланцев-федералов, что комбинат разорили – теперь вот, как бы в местные прописались и до города добрали́сь. Зачем бы им город?..

Хотя, по справедливости разобраться, вроде, рано говорить, эти-то, вновь избранные, ещё и сделать ничего толком не успели… Только, нагребут ещё под себя – какие их годы! – в этом-то у Калины Ивановича сомнений почему-то нет, иначе зачем бы во власть лезли. Всё нынче как-то так, единым днём люди живут – «под себя», а что там после нас будет – никого не тревожит. Потому как, а будет ли оно вообще это «после»?..

Поиссякла как-то вера у людей, что здесь, в их глухой провинции, жизнь может когда-то поменяться в лучшую сторону. Зато сколько уже поменялось и градоначальников, и чиновников, и депутатов, только за последние-то годы… и в девяностые, и в начале двухтысячных… а света, даже на центральной городской улице, как не было, так и нет. Начальства развелось – на каждого работягу человек по пять, а лампочку по-прежнему вкрутить некому.

По случаю Яшино письмо с горечью вспомнилось: «О чистоте новозеландских улиц, газонов, парков скажу образно: в сточных водах, даже после первых капель дождя, можно бельё полоскать. А в Окленде с населением более миллиона человек на весь город одна единственная лужа… Хотя дворников здесь ты не встретишь, изредка на городских улицах можно увидеть человека-пылесос. Но всё чисто и убрано, что у тебя дома. Потому, наверное, и люди здесь столь улыбчивы и вежливы, так доброжелательны и приветливы друг с другом. Чистота, она невольно к вежливости и приветливости располагает…». Что ж, там, в Новой Зеландии, наверное, располагает, Якову, как говориться, виднее…

А здесь в городе – Калина Иванович никак понять не может – сами живут, здесь же сами и гадят: замусорили все улицы, все подъезды домов пачками своей предвыборной макулатуры завалили – газеты, листовки, буклеты… «нашему городу достойное будущее», «всё для людей», «всё для моего города»… Моего… Посмотришь на их «портреты» – сказать бы порезче, да неудобно, депутаты как-никак… – понимаешь: этим до народа дела нет, эти под себя гребут, руки у них так повёрнуты. Или, может, мозги… Впрочем, как известно, одно другого не исключает, не зря же сказано, разруха начинается в головах. Однако, раздумья – раздумьями, а убрать всё это безобразие некому, поначалу жильцы на мусорку относили, теперь и они попривыкли, плюнули, сколько ни убирай, всё одно – следом снова натащат…

Да-а… В городе, конечно, что-то происходит… Зато здесь, на Гадючьем болоте, день изо дня перед глазами Калины Ивановича один и тот же сюжет прокручивается. На работу он, по старой советской ещё привычке – годами так сложилось – обыкновенно приезжает рано, часам к семи, а то и к половине седьмого. Как бы то ни было, а посмотреть надо, всё ли ладно, всё ли своим чередом идёт-движется, если даже стоит.

Опять же проследить надо, чтобы кочегар у кочегара вахту должным образом принял. Чтоб всё обсказал сменщик сменщику: как котёл работает, нет ли каких новых проблем. Старых-то полно, пересчитать пальцев на обеих руках не хватит… Узнать опять же надобно: сколько пару за сутки израсходовано – на себя, на сторону… И всё это обстоятельно, неторопливо доложить, как он, Калина Иванович, то любит.

И смысл в этом сложившемся порядке видит он самый что ни на есть необходимый: оборудование всё старое, зима, вот она, на подходе… Это сейчас ещё – пока ночью ниже минус пяти не опускается, а днём и вовсе плюсовые температуры стоят – если и потёк котел, потушить его можно, и ремонтируй спокойно, не торопясь. А зимой как? Когда за минус двадцать на улице! Тут всю систему слить нужно обязательно, иначе так перемёрзнут коммуникации, а то и трубы порвёт – до весны не расхлебаешься…

Уж он-то, Калина Иванович, знает, проходил это. Когда весь город разморозили из-за разгильдяйства и несогласованных действий руководства местной ТЭЦ и администрации города – это ещё когда он в институте учился. Одни сказали, что неполадку быстро устранят, другие распоряжение дали – воду не сливать. И это в сорокоградусный мороз! Бегали тогда они – студентики вместе с преподавателями с паяльными лампами по институту, трубы отогревали… А сколько регистров отопления поменяли, которые размёрзлись. Чугун, как картонка рвался ото льда – такая силища! Как потом им преподаватель по сопромату говорил назидательно: «Вот вам яркая иллюстрация законов физики!»

А после окончания института, сколько производств за свою бытность он запустил, когда работал здесь – начальником цеха на огромном некогда химкомбинате. И там во время пусков многого понасмотреться пришлось, разные ситуации бывали…

Да-а, был здесь комбинат… Мощнейший, закрытый, оборонный! Практически весь город за счёт этого комбината жил. Теперь, остались от комбината вот такие островки, как эта небольшая котельная, которая работала, ещё на памяти Калины Ивановича, целиком на всё производство товаров народного потребления, и здания обогревала, и всю технологию паром снабжала, и пара в техпроцесс шло немало…

Да-а, было время!..

Это сейчас вон Васька, сменщику своему Афанасию Григорьевичу – правда это он для Васьки Григорьевич, а для него, Калины Ивановича, как есть, Афоня, слава Богу, не первый год друг друга знают – докладывает, сколько он за смену соседям гигакалорий отдал на технологию. Забавно на них смотреть со стороны. Васька – худой, жилистый, весь как на шарнирах собранный, импульсивно жестикулирует руками для выразительности, Афоня – тоже сухой, роста небольшого, но на вид вполне серьёзный мужик, через очки на Ваську в упор смотрит, мол, чего ты мне тут парень втираешь-то, без тебя сам всё вижу…

Да и по сути своей доклад – со стороны посмотреть – смех, да и только! Раньше-то, Калина Иванович помнит, на один только этот цех в десятки, а то и сотни раз больше пара уходило. Только «теперича – не то что давеча»… Слушает Калина Иванович, на ус мотает, а усы у него и впрямь роскошные, одно слово – чапаевские, есть на что мотать!

– Ты, Григорич, поглядывай, вроде опять труба какая-то засвистела… Я, правда, точно не понял какая… – Васька продолжает жестикулировать, он всегда так, когда говорит.

Привычка эта у него с многочисленных северных «командировок» образовалась. Из своих сорока годков, почти двенадцать провёл Васька в местах не столь отдалённых. Теперь, вроде, за ум взялся. Женился вот, а семью кормить как-то нужно. Пришлось Ваське вспомнить, что за время своих «командировок» каких только профессий он не освоил, и кочегарил, бывало. Вспомнил, да устроился сюда на Гадючье болото. Больше-то куда ему пойти – нынче в городе с работой и для тех, кто перед законом чист, туго. А для Васьки с его-то «заслуженной» трудовой биографией – и того подавно…

– Ладно, посмотрю… – Всегда спокойный и внешне невозмутимый Григорьевич согласно кивает, и тут же, точно проявляя перед Васькой свою строгость, спрашивает. – Змей-то нынче в гостях не было?

– Ни-и, не приползали.

– Приползут ещё… Сентябрь. – Задумчиво чешет седой висок Григорьевич. Обычно змеи ползут в цех осенью, когда земля уже успевает остыть за ночь, а за световой день не прогревается должным образом. В эту пору, в редкие ясные дни всё ещё создаётся полная иллюзия лета. Хотя листья на окрестных тополях и берёзах уже быстро желтеют, но солнечные лучи, пробиваясь сквозь них, пока всё ещё согревают спину приятными, расползающимися по телу струйками тепла.

Гадюки на болоте в эти дни тоже оттаивают, и ползут поближе к живому теплу, в кочегарку. Вроде и мерзость, а всё одно, живое к живому тянется… Невольно Калина Иванович Яшино письмо вспомнил, усмехнулся – вот вам и «эмблема места».

Недавно он убил тут одну гадину, прямо в помещении. Здоровую, матёрую. Она лежала, свернувшись, прямо посреди кочегарки, недалеко от котла. Когда он зашёл, змея быстро юркнула в угол, промеж пустых бочек, которые Калина Иванович приготовил, чтобы разводить соляную кислоту для промывки котла. Он осторожно откатил бочки, гадюка в самом углу напряжённо изготовилась, на миг замерла и угрожающе приподняла голову с острыми колючими глазками, стала покачиваться мерно из стороны в сторону, того и гляди кинется.

Несколькими короткими и точными ударами ледокола – длинной трубы с приваренным на конце топором, которой зимой кочегары лёд скалывают перед входом в котельную – Калина Иванович отрубил змее голову. Не первый раз уже, и здесь на болоте частенько бывало, и в детстве ещё на пасеке у отца… Так что не боялся, что змея укусит. К тому же, здесь на работе ходил он всегда в сапогах кирзовых, из хорошей толстой кожи, и знал наверняка – эту кирзу гадина не прокусит, если даже кинется.

Калина Иванович смёл аккуратно останки змеи на деревянную лопату для чистки снега и вынес на улицу. Хвост змеи, хоть и отделённый от головы ещё извивался, а глаза застыли, широко открытые и всё ещё жутковато притягивающие к себе.

– Ты вон, на тропку брось её… – Взялся подсказывать Калине Ивановичу Григорьевич. – Которая на поле чудес… Где «металлисты» по утрам шныряют…

– Соображу. – Калина Иванович отмахнулся от Григорьевича, но не преминул и поворчать немного. – Ты, вроде, Афоня Григорьевич, старый человек, а всё бы тебе людей попугать.

– Лю-дей… – Недобро усмехнулся Григорьевич.

– А как, тоже по образу и подобию? Тоже твари Божьи…

– Эт-то, точно, твари.

– «Добрый» ты, Афоня, как моя тёща. Та тоже так твердит каждый раз: кушай, зятёк, кушай, я супчик-то пересолила, как ты любишь…

Глава третья

Поле чудес и тропа «металлистов»

Подобные полушутливые препирательства между Калиной Ивановичем и Афанасием Григорьевичем были делом обычным для них ещё со времён химкомбинатовских, где им вместе пришлось поработать. Тем более, Калина Иванович знал прекрасно и причину такого отношения Афанасия к «металлистам», а если точнее к самой опустившейся их части – наркоманам. Впрочем, Григорьевич особой разницы между частью и целым в данном случае не делал, и всех копателей схороненного здесь некогда людьми металла готов был стричь под одну гребёнку.

Оно и понятно, в последнее время в городе наркоманы действительно порасплодились, точно тараканы из щелей повылазили, и причиняли много беспокойства другим законопослушным горожанам. Просто идёшь по улице, и редко, чтобы одного – другого не встретил, шарахаются обкуренные или уколотые, в основном молодёжь. Калина Иванович и сам это давно приметил. А особенно усугубилась ситуация с наркошами после того, как в городе на территории бывшей «малолетки», был создан «усилок» – или колония строгого режима. Пацанов, тех, у кого провинность была незначительной – амнистировали, других же перевели в близлежащие колонии для малолетних преступников.

С полгода назад такие вот амнистированные торчки, среди бела дня напротив отделения полиции, выхватили у жены Афанасия Григорьевича сумочку. С кошельком, с документами, с сотовым телефоном, с ещё какими-то чисто женскими мелочами… Документы и сумочку потом правда нашли, малолетние наркоши выбросили их за гаражами неподалёку. Зачем они им.

А вот кошелек и сотовый… Увы! И денег-то в кошельке было немало, практически вся его, Григорьевича, месячная зарплата, которую он – угораздило же! – честно отдал жене накануне. Только небольшая заначка у мужика и осталась. Припрятал было от жены на чекушку, да вот пришлось всё отдавать. А куда денешься?

Для Григорьевича это было серьёзно!.. С тех пор, он этих наркош на дух не переносит, и каждое утро, как только начинается их шествие, Калина Иванович снова слышит его ворчание, – Опять потянулись… Чё мухи на говно…

Обыкновенно самое оживлённое шествие металлистов начиналось каждое утро, примерно с половины восьмого. Народ шёл и с небольшими тележками, проезжали на велосипедах, кое-кто и на машинах подъезжал – прям, как на работу – мимо кочегарки, в сторону поля чудес. Народ самый разношёрстный: и лица без определённого места жительства, и просто алкаши, и ветераны-пенсионеры-оборонщики, отчаявшиеся перебиваться на нищенскую пенсию, тем более теперь, когда правители наши, «заботясь» об их благосостоянии, каждый день с телеэкрана вещают – де, вот-вот мы вам пенсионный возраст увеличим… Работай – не хочу! Было бы где.

Вместе с другими, в строю металлистов шли и наркоманы, их сразу было видно по затуманенному, вроде бы отсутствующему взгляду и, одновременно блуждающим с определённой целью – где бы что стибрить – глазам.

Раньше здесь, за кочегаркой, неподалёку, где Гадючье болото подходило к самой территории производства товаров народного потребления, находилась бывшая комбинатская свалка отработанного металла. На неё свозили отходы со всех механических цехов – и обрезки штамповочных лент, из которых вырубали различные детали, и просто металлическую стружку, а порой и сами бракованные изделия… Всё это сваливалось в заготовленную яму, потом, когда яма наполнялась, её заравнивали бульдозером. Рядом копалась новая яма, потом ещё одна…

Говорили – а Калина Иванович, как человек, имеющий, хоть и косвенное, но непосредственное отношение к начальствующим кругам бывшего комбината, знал это точно – что на поле чудес закапывали иногда даже станки, полученные прямо с завода-изготовителя, новенькие, ещё в смазке. Комбинату как предприятию оборонной отрасли ежегодно выделялась определённая сумма на техническое перевооружение. Сумма довольно значительная, при Советской власти на оборонку денег не жалели. И если предприятие не успевало потратить все деньги в подотчётном году, на следующий год сумму урезали. А кому ж из руководителей такое надо! Вот и приобретало руководство комбината, как впрочем, и руководства других подобных госпредприятий, в конце года всё подряд, лишь бы «освоить» все выделенные государством деньги, потом отчитывались, что оборудование установлено на комбинате и работает… и закапывали. А через какое-то время списывали, как пришедшее в негодность. Знает Калина Иванович – чего греха таить – было…

Только теперь-то разве лучше?.. Да-а… Что тут говорить!..

Сейчас-то само поле чудес заросло давно полынью и коноплёй, и болота там уже почти нет, одно название. Но змеи остались. Змеи, и «металлисты».

Гадюки были здесь всегда, сколько Калина Иванович себя помнит. Строилось производство товаров народного потребления из всех производств комбината в последнюю очередь. На отшибе, у болота. Сначала в срочном порядке основные цеха комбината возвели, отрапортовали, как положено, политбюро, правительству, мол, задание партии и правительства выполнено, новый комбинат построен и введён в эксплуатацию!

А потом уже кумекать стали, а почему бы попутно и всякую мелочёвку здесь не производить, вроде шампуней, детских конструкторов, жевательной резинки… – всё, что близко по сырью, по технологии к основной оборонной продукции. Опять же показать, мол, вот, и для народа мы что-то делаем. Да и легенда-маскировка для врагов-империалистов. Тех, что нынче «партнёры», правда, непонятно партнёры по «чему», разве что, потому что имеют нас как хотят?..

Помнит Калина Иванович, делали здесь и бензопилы, плохонькие, но делали. Что их роднило с оборонной продукцией комбината сказать трудно… Разве что из тех соображений исходили, что механическое производство на предприятии было достаточно мощным и оборудование позволяло, может ещё из каких-то соображений, но бензопилы выпускали на комбинате в огромном количестве.

Куда их отгружали? Сложно сказать. Остаётся только предполагать: в братские ли республики, в соседние ли соцстраны, на Кубу ли – пальмы пилить, а может, и директива была какая негласная от ЦК КПСС, вроде «каждому жителю СССР – по собственной бензопиле»… Насчёт последнего, конечно, Калина Иванович как всегда ухмылялся в усы, про себя, молчком, но с глубокой иронией.

Да-а… Много таких несуразностей и при социализме было. Да разве теперь меньше!? Главное, справедливости и хозяйственности как не было в общественном жизнеустройстве, так и нет.

Как бы то ни было, построили тогда несколько цехов здесь, на болоте, в том числе и «бензопильный» – сборочный. Шумно и людно на болоте стало, гадюки, вроде, на время отступили, меньше их было во времена расцвета производства ТНП, но всё равно, изредка попадались. А когда цеха комбинатские позакрывали, опустела площадка товаров народного потребления, они снова сюда откуда-то поприползали.

«Металлисты» появились на болоте в девяностые. Хотя сам «металлизм», как явление, появился раньше. Помнит Калина Иванович, как в конце восьмидесятых, ещё до перестройки, изо всех комбинатских столовых пропали алюминиевые подносы, затем алюминиевая посуда, вилки, ложки. Всё это потом всплывало на пунктах приёма металлолома.

Тогда на производстве ТНП эту проблему решили мухой – стали в большом количестве выпускать пластиковую посуду. Правда, ложку тогда каждый носил свою. Приходили в столовую, доставали ложку из кармана и обедали. Покушав, каждый облизывал, свою ложечку с любовью, до блеска… А поскольку проблему решили быстро, то относить это явление к массовым, и заострять на этом внимание не было особого смысла.

Другое дело в девяностые. Здесь поначалу копали очень серьёзно, порой по два три экскаватора на поле враз работало, при каждом бригада – человек пять. Машины вокруг поля стояли всё больше импортные, крутые, никакой мелочёвки.

Оно и понятно, металлу полно, экскаватор металл выворачивает, ссыпает в кучки вместе с землёй, а бригадные мужики выбирают из кучек, голимые рубли! Потом подгонят КамАЗ, загрузят его доверху, и везут на металлоприёмку. Зарабатывали помногу, правда, в основном – «бугры», работягам поменьше перепадало. Но это всегда и везде так, пора бы к тому привыкнуть.

Наиболее предприимчивые из этих бугров – по нескольку железнодорожных вагонов, бывало, за день вывозили. Потребность в металле в то время была огромная, мощнейшая добывающая промышленность СССР в девяностые почти вся, как говорится, «накрылась медным тазом», и металлургические заводы и на Урале, и в Сибири простаивали без сырья. Цену за вторичный металл давали высокую. Бывало, посмотришь на поле чудес, и впечатление возникало, что все работоспособное население города и то, что побогаче, и работяги, а в основном безработные, только и делало, что занималось сбором металлолома, совсем как пионеры эсэсэсэровских времён…

Это теперь основное всё на поле уже вырыли, и только ветераны, те, кто раньше работал на производстве, вспоминают изредка, где конкретно были какие ямы, какой металл в них сваливали, и сколько того металлу там было…

– А помнишь вон там, на краю оврага тогда свинцовых чушек целый прицеп вывалили?..

– Не-е, там всю дорогу вырубку сваливали с конвейера, ленту… Её ещё в прошлом году Саныч загрузил и вывез всю. А чушки – туда, ближе к берёзе…

– Путаешь ты, говорю, точно – сюда…

Поговорят, поспорят, да роют. Худо-бедно, а за день килограммов сто – сто пятьдесят разных железок всё равно насобирать можно. Сдашь металл, и на хлеб, на курево всё одно – хватит. А повезёт, так и цветнина попадётся: медь, алюмишка, латушка… На неё и вовсе цена нынче высокая.

Наркоши держались от прочих обитателей поля чудес поодаль, своей особой группкой. В основном, конечно, особенно в сезон созревания конопли, прутся они сюда за ней родимой. В другое же время не гнушаются и металлом поживиться. Только больше всё же вид делают, что добросовестно роют наравне со всеми в уже копанных-перекопанных кучках, а представится случай, – дюзнут из мешка у кого-нибудь из соседей-старателей пару килограммов меди или алюминия, если хозяин отвлёкся и оставил мешок без присмотра. Сдадут металл, дозу прикупят, ширнутся и снова до очередной ломки у них жизнь налаживается.

Но больше всё же они, наркоши, по окрестным зданиям промышляют, брошенным, впрочем, не совсем растасканным. Где «улитку» ржавую от вентиляции открутят да стащат, где трубы еще не срезанные на стенах под самым потолком висят, их спилят, кусок кабеля опять же оборвут. Это, что снаружи зданий. А когда и внутрь заберутся, чего и посерьёзнее сопрут.

Как-то, Калина Иванович, увидел и изумился: вал из нержавейки, который в чугунную станину заходил – вытащить, видно, не смогли, так, ту часть вала, что снаружи была, спилили обычным ножовочным полотном по металлу… Это ж надо – суметь! Вал – сантиметров пятнадцать толщиной! Попробуй-ка – если ты не терминатор какой-то, а нормальный, средний человек, в нормальном состоянии – спили!

Спилили!..

Конечно, у всех этих зданий на площадке ТНП, в том числе и брошенных, номинально свой смотрящий есть. Это Федот Саныч, бывший начальник службы безопасности бывшего производства товаров народного потребления. Неведомо то Калине Ивановичу кто Федота смотрящим здесь поставил, может бывшее начальство по безопасности, а то и повыше кто – из «конторы», которая ту безопасность курировала… Только со стороны всё это так выглядело – сам пришёл сюда Саныч, сам себя смотрящим назначил, и всё. Вроде как охранять территорию надо, и комбината-то уже нет, но территория-то осталась. А у него – «душа болит», да и, как говаривал таможенник Верещагин, «за державу обидно», хотя и её, державы нынче, пожалуй что, нет.

Когда металлу здесь вдоволь было, Саныч и сам бригады на сбор ставил – вряд ли это без ведома «конторских» обошлось – наберёт он бомжей, к ним одного бригадира посообразительнее приставит, одного газорезчика. Мужики соберут металл, разрежут, Федот подгонит металловоз и вывезёт всё. Не то сам отправлял куда-то, не то через приёмку какую… Благо в то время уже почти в каждом гаражном кооперативе по приёмке металла – а то и не по одной – было.

Расплачивался Федот с мужиками по договорённости, но всегда сразу и налом привозил, не жлоби́лся. Но основной-то куш, видимо в свой карман складывал, ну и, как вариант, делился с кем-то там, наверху. И вроде законно всё. Кто придерётся: территория вроде как вся брошенная, вроде как – ничья. А он, какой-никакой, бывший начальник службы безопасности…

Теперь-то как-то интерес к полю чудес у Федота Саныча ослаб. Но всё равно, появляется здесь Федот раза два в месяц, построжится на мужиков, построит их, соберёт – как бы по инерции уже – рублей по сотне с каждого копателя за то, что якобы он, добрая душа, глаза закрывает на их безобразия, и запустит их всех на поле. Но пригрозит при том, – Смотрите, мать вашу… чтоб после вас порядок был! Где каких ям понакопаете, всё засыпать потом. Все до единой! Чтобы – ни-ни!.. И, особливо предупреждаю, в здания не лазить. Не дай Бог кого поймаю!.. Вы меня знаете! Изловил как-то – Калина Иванович сам то видел – один парнишка-наркоша в здание залез, хотел кабель медный срезать. Наручники на него Федот надел – всё по серьёзному! – притащил к Калине Ивановичу в котельную, – А что, Иваныч, котёл у тебя нынче горит ли?

– Не-а… Потушили пока.

– Ну, тогда хоть топор дай что ли?

– Зачем тебе?

– Да вот, воришку поучить хочу. В топку бы его сунуть задницей, чтоб поджарилась!.. Ну, коли котёл потушен, хоть лапы ему укоротить. Чтоб боле на чужое не зарился!

Глянул Калина Иванович, парнишка тощий, точно год не кормленный совсем, побелел весь с лица, трясётся, – Н-н-не на-надо… му-му-жики… В-в-сё отработаю…

– Отработаешь! – Федот грозен, что царь Иван на картине, когда он сына своего прикончил, да только, знает Калина Иванович, это Федот так – куражится, страха на парня поболе нагнать хочет.

Правда, парнишка-то этого не знает, колотит его всего от страха, зубы ажно стучат. Пожалел пацана Калина Иванович, хоть и пакостник, конечно, но живой человек, а вот на Федота как глянешь – сразу испугаешься, даром что «по безопасности» – а с виду, бандит бандитом, такой прибьёт, не поморщится.

– Слышь, Федот, отпусти мало́го-то. И так вон в штаны намочил уже…

– Я-то отпущу, а завтра он к тебе в котельную залезет, здесь напа́костит.

– Не-е, не залезет. Он и дорогу-то сюда забыл. Верно, ху-лю-ган?

Парень ничего даже ответить не смог, только испуганно и часто утвердительно затряс головой.

– Ладно, до десяти считаю. И чтоб я тебя больше здесь!.. – Федот снял наручники, дал парню пинка под зад, и того действительно, как ветром сдуло.

– Во, потёк! – Удовлетворённо усмехнулся Григорьевич, который как раз на смене был, и всё это время, молча, наблюдал, как Федот строит парня. – Зря ты всё-тки, Калина Иванович, жалеешь, таких пожёстче учить надо…

– Ладно… Учитель…

И уже Федота спросил, – Ты-то как, что-то совсем в последнее время здесь не появляешься?

– А оно мне надо, Иваныч?.. Мне государство пенсию назначило, а эту территорию бросило, мне за её охрану никто не платит… Вот и пенсионерю понемногу, в баньке парюсь да рыбку рыбалю.

– Рыбку, говоришь… А как пенсии от государства, на пиво хватает? – Усмехнулся в усы Калина Иванович.

Федот только плечами пожал, мол, сам же знаешь, чего спрашивать.

– Вот я и смекаю, кормишься, поди, с копателей-то?

– Говорю же, нет.

– Кому другому рассказывай! Знаю, поживился здесь в своё время, когда вагонами металл отсюда вывозил…

– Когда это было, Иваныч… Теперича – не то, что давеча…

– И то верно, давно…

Глава четвёртая

Время репу чесать

Конец сентября – начало октября, время особенное. Именно сейчас, перед началом отопительного сезона, особо тревожно мыслится Калине Ивановичу. Всё ли готово в зиму? Как котёл, сдюжит ли?.. Этим летом потёк вот, пришлось сразу две трубы заглушить с обеих сторон деревянными чопиками. Пока – слава Богу – держат. Да только, ежели две трубы прохудились, значит и остальные на подходе уже. Это он точно знает, как-никак инженер. Любой металл устаёт, а этому котлу пятнадцатый год пошёл, ещё и с двумя капитальными ремонтами…

Да и топят они нынче чёрти чем, мазут летом хозяин по дешёвке где-то урвал. Одно слово, что мазут, а на поверку – отработка это с прокатных станов – СОЖ – смазывающая охлаждающая жидкость, короче масло с водой, одно название что топливо.

Опять же к котлу за всё лето никто даже и не притрагивался, кроме него и кочегаров, и то когда чопики вбивали, а гарантия у котла – четырнадцать лет… почти год, как вышла… У хозяина на ремонт как всегда денег нет. А сам всё гонит, гонит – надо пар соседям на технологию давать – так и говорит: «Мужики, пар – это наши деньги… Ты-то, Калина Иванович, должен понимать». А спросить его: «Куда ж тогда те деньги уходят?» – не ответит, промолчит. Или в другую сторону разговор завернёт.

Хотя, Калина Иванович-то точно знает – куда. Вон в августе сынок хозяйский, «мажорчик» – как кочегары промеж собой молодого барчука называют – на новом Мерсе на завод прикатил… Выпендрился! Будь маленько поумнее, понял бы, ни к чему народ лишний раз раздражать: зарплату задерживают, зато сами на новых машинах разъезжают. Вот они и деньги. Да только не его – не Калины Ивановича – это дело, давно уже не его, хозяйское…

Как говорят, хозяин – барин. Да только, опять же, не любой барин – хозяин… Словом, зима на подходе – самое время затылок чесать. Да только, не хозяину – ему, Калине Ивановичу. Хозяин-то не шибко расчешется – приедет, задачу поставит, скажет: «Надо!», – как в былые советские времена… Да только ведь времена нынче не советские, тогда «надо» было, вроде как, для завода, а завод – государственный, а государство, оно – наше, стало быть, и «надо» для государства, то бишь для всех нас… А теперь что? – «надо» это ему, барину, а ты голову ломай, как всё сделать, да ещё чтоб и без особых затрат. А коли так, стало быть, и не затылок вовсе чесать надо – батя Калины Ивановича покойный когда-то точнее в таких случаях говорил: «Время репу чесать».

– Ну что, адова команда… – Вот и хозяин, лёгок на помине, подкатил на своём Лексусе. – Всех ли желающих парком нынче обеспечили?

Шутник… Мать его ети… Чё ответить-то? Разве что отшутиться тоже, чтобы отстал, – Кто сильно просил, того и парили… – Калина Иванович спокоен до безразличия.

Давно уже с хозяином такую тактику для себя принял. Это раньше, когда «надо» как надо воспринимал, душа за производство у него болела, вот и высказывал своё мнение любому начальству по любому вопросу. А недавно дали ему понять – и кто! – соплюха, бухгалтерша, её хозяин недавно по знакомству принял, не иначе, дочурка чья-то. Так и сказала деваха ему, рыжая такая, наглая: «Вы, Калина Иванович, не спорьте со мной. Говорю надо, значит надо. И коли я запрашиваю данные, предоставьте мне их в том виде, как сказано. Я всё-таки второе лицо на предприятии…». Надо же, вто-рое!.. Ли-цо!.. А он тогда какое? Или и вовсе рожей не вышел…

Хотя, куда ни кинь, всё здесь – и эта котельная, а раньше и всё производство, которое у хозяина ихнего, у Боброва здесь было – только на нём, на Калине Ивановиче, и держится. Особенно теперь, когда всё посократили, нет у него в штате ни слесаря, ни электрика, ни токаря… – всё сам, всё своими руками он ремонтирует… Душа она и нынче болит, конечно, только теперь больше молча болит, нынче дело его телячьё – мычать да молчать, пусть хозяин с главбухшей промеж собой разговоры разговаривают, да вопросы решают…

Не удержался, однако, на всякий случай напомнил осторожно хозяину, – Зима не за горами…

– Да, близится… – Согласился тот, выдохнул парок, ладони потёр, мол, действительно, холодает уже.

Будто дурака включил – хотел вид сделать, что не понял, к чему это Калина Иванович про зиму разговор завёл. Чтобы направить всё-таки хозяйские мысли в нужное русло, добавил на всякий случай, – Котёл…

– Знаю, Иваныч, знаю… По правде говоря, забодал ты меня своим котлом. Вот только денег подкопим, сразу новый ставить будем…

– Не своим, твоим… – Коротко сказал, остальное подумал.

А чего, собственно, забодал-то, не бодал он хозяина ещё вовсе. А по поводу денег и так все ясно. Как же, под-ко-опит!.. Который год обещает. Всё ставит, ставит, только ничего у него почему-то не ставится. Сказал бы Калина Иванович покрепче, да только нет у него в душе ни зла, ни желания уколоть хозяина, одно только усталое разочарование. Не то от жизни, не то погода на него так влияет…

Виталий Васильевич Бобров когда-то приехал на этот комбинат, только что отстроенный. Молодым специалистом приехал, как многие в то время. Работал мастером, потом технологом и… был избран, читай – назначен, секретарём парткома всего огромного комбината…

И как ступил тогда Виталий Васильевич на дорогу партийную, так, по ней не сворачивая, и пошёл: ВПШ окончил, то бишь, высшую партийную школу… И дальше шёл бы да шёл, если бы не горбачёвская перестройка, да ельцинский разгул демократии… будь они неладны.

Скольких привилегий сразу лишился тогда Виталий Васильевич! Однако хорошо хоть сумел вовремя сориентироваться, в сторону свернуть с тупиковой уже к тому времени партийной дорожки. Партбилет сдал сразу же, мол, извиняйте, далее мне с вами не по пути будет… С завода его новые хозяева потихоньку выжили, была на то своя причина.

Потом бизнес в девяностые… Успел Виталий Васильевич тогда в мутной водице даже «рыбку половить», кое что «прихватизировать» успел, в том числе и эту вот старенькую котельную с небольшим цехом. На них варяги московские, которые комбинат растаскивать приехали, лапу как-то наложить не успели.

К чести Виталия Васильевича удалось ему запустить здесь в здании этом, какое-никакое производство бытовой химии. Только не один он бизнес тогда начинал, с компаньоном. Один бы не потянул, пожалуй. Но, другая беда, когда речь о деньгах идёт, особенно о делёжке, договариваться с компаньонами ох как сложно!.. Рассобачились они, повздорили и разделились.

Тут другая беда приспела: производство, оно вложений требует, а у хозяина дети подросли – один сын, второй, надо их как-то на ноги ставить, да обеспечивать… Один – старший, тот в Москве институт окончил, да там потом и остался. Вроде, нынче самостоятельный.

А вот младший – раздолбай-раздолбаем вырос. Впрочем, это его, Калины Ивановича личное мнение… Сейчас подрос, Васильевич его второй год уже пытается в свой бизнес как-то встроить. Да только – никак не встраивается парень, другие у него, видно, на уме. Вот и приходится барину, вместо производства, усилено в барчонка вкладывать – хоть и избалованный, но свой, куда его теперь денешь. А сюда, в завод вложить – уж извините! – что останется. Какое тут развитие, хоть бы людям долги по зарплате отдал! Пока же только наращивает из месяца в месяц.

Мужики, те, что на бытовой химии у Василича работали, конечно, долго ворчали, но терпели. Как известно народ, он у нас терпеливый. Только любому терпению когда-то конец приходит. Поувольнялись многие… Нынче-то практически никого из тех, с кем бытовую химию начинали, не осталось. Он, Калина Иванович, только, да Григорьевич ещё. Калина Иванович, не то прикипел здесь, то ли бросать всё жалко – вроде родное, его руками деланное, то ли ещё что-то… Как будто, и правда, корни он здесь пустил… Калина Иванович усмехается. А если серьёзно, пожалуй, и сам себе он не ответит – почему так? Что ещё его здесь держит?

Его, да ещё трех кочегаров. Хотя мужиков-то понять можно. Кому-то, как и ему, Калине Ивановичу, на пенсии дома сидеть скучно и непривычно, кому-то голодно, а кому-то просто по жизни совсем податься некуда.

Словом, с бытовой химией они тогда завязали – и работать некому, да и оборотных денег у хозяина постоянно нет, сырьё закупать не на что – теперь осталась одна котельная. Дают пар соседям – тоже предпринимателям. Только у тех-то хозяева́ из московских, те покруче будут. У них свои подвязки с шахтёрами да с нефтяниками, потому шевелятся и, по слухам, сильно не бедствуют, живут вполне прилично. Соседнее полуразрушенное здание практически с нуля отстроили, потом ещё одно, ещё… всего пять в общей сложности. Территорию вон забором сайдинговым обнесли, железнодорожную ветку на территорию подвели… Работают, продукцию производят да реализуют.

Да-а… А у них здесь… Калина Иванович только и слышит каждый год: «Будем производство возрождать… котёл новый поставим… сейчас поднимемся немного, машину тебе, Калина Иванович, новую купим, чтоб на работу ездил. Япошку, покруче твоей шестёрки…». Послушает он трёп хозяина, поглядит критически на свою старенькую шестёрку, которую ещё от комбината получал, по квоте – тогда с машинами сложно было, новые без очереди только передовикам производства выделяли – ничего, бегает ещё вроде его шоха, не к спеху ему пока новая… А хозяин, тот, знай себе, всё обещает и обещает, сам-то потом вспомнит ли, что говорил. Слова, слова… Промолчит Калина Иванович. Чего зазря языком чесать, ежели всё уже на десять раз перемолото. А что там за мысли у хозяина в голове, действительно ли чего хочет или так опять…

Нет, не его, не Калины Ивановича, то дело…

Только хозяин отъехал, Васька из кочегарки вылез, одна щека красная, не иначе опять топчан давил. Подошёл к Калине Ивановичу, – Чё приезжал-то? Денег привёз?

«А, действительно, чего?» – подумалось, – Ага, веник… – Калина Иванович в усы усмехнулся. – Да лопату. Мести да грести…

– Всё у тебя через ха-ха, Иваныч… Тут дома деньжищ – хрен да маленько, последний хвост без соли доедаем. Я на серьёзе, чё барину надо было? О чём тёрли-то?..

– Да, х…то его знает, Васька. Приезжал и приезжал. Не наше то дело, хозяйское. Захотел – приехал, не захотел – нет. Захотел – привёз денег…

– Значит, не захотел… Чтоб у него эта его хотелка пересохла! Видал я таких хозяев с их хотелками…

Промолчал Калина Иванович, так ничего по существу Ваське и не ответил. Пусть себе ругается, ежели ему так легче. Его тоже понять можно. Да и прав он, в сущности, Васька, наглеет в последнее время хозяин, совсем платить не хочет… или не может?

У сынка-то потребности всё растут – то квартиру ему новую подавай, то ремонт дома нужно делать, то машину… Чё уж тут скажешь. Предложил только Ваське, – Пойдём – покурим, можешь, угомонишься. Шебутной…

Даже прикурить не успели, Мерс нарисовался. Мажорчик подъехал.

– Этому-то чего?.. – Сплюнул Васька.

– Счас и узнаем всё.

Младший подошёл, поздоровался, почти как отец, будто подражал Васильевичу, – Ну что, адова команда! Пари́те?.. Привет!

– Здорово, коль не шутишь. – Васька сегодня был настроен решительно, сильно прижало его с деньгами видать. – У нас-то всё пари́т! А ты бабки, привёз что ли?

– Ага, и бабку, и дедку… Самому бы кто дал!

– А ты привози мне побольше, я тебе, так и быть, стольник на нищету кину!..

– Хамишь… Тебе-то деньги зачем? – Младший ухмыльнулся. – Всё одно – пропьёшь.

– Ты, может, и пропил бы, а я завязал. Да и деньги, они тебе, может, и незачем, а мне сгодятся – веришь-нет, как-то почему-то куцать очень коцется!..

– Иди вон травку пощипай. – Попытался отшутиться мажор, только очень уж неуклюже попытался, явно не в том настроении сегодня Васька, чтобы шутки с ним тут шутить. Видать понял мажор, что не то ляпул, осёкся, замолчал.

– По-нят-на всё… – Васька снова сплюнул, нарочито смачно, в сторону отошёл.

Спорить с хозяйским сынком не стал, себе дороже – может так случиться, вообще ни копейки не получишь. На зоне, конечно, врезал бы он за такой базар нефильтрованный, чтоб в следующий раз следил что мелет, а здесь… ну, смолчал, даже самому противно стало. Ещё раз сплюнул – ну, а что поделаешь?

Пока Васька курил в сторонке, хозяйский сынок что-то с Калиной Ивановичем перетирал. Было видно, что Иваныч нервничает, пытается что-то доказать. Мажор не соглашается, потом по телефону набрал, наверное, отца, и уже громко, видать, чтоб и Васька слышал, – Пап, они не хотят…

Васька презрительно поморщился, мужику за тридцать, а он всё папке жалуется, детский сад и только! Барчонок передал трубку Иванычу, тот что-то сначала говорил в неё, раздражённо, что на Иваныча совсем не похоже – редко его таким раздражённым Васька видел – потом ещё дольше слушал, в конце концов, безнадёжно махнул рукой, отдал трубку мажору – а-а, мол, делайте вы что хотите…

Когда барчонок уехал, Васька снова к Калине Ивановичу подошёл, – Узнал?..

– Узнал, будь они неладны.

– Чего так?

– Видишь вон трубу?

– Ну, вижу. – Васька глянул вверх, где на высоте метра два к соседям шла резервная паровая коммуникация.

– Говорит, режьте всё. На металл сдавать будем.

– До́жили! Видать, совсем хреново.

– Ну да, соседи нашим барам ещё летом денег на мазут дали, а они, видать, всё в новый Мерс с сынком впалили… Потом барин ко мне подходил, помню, когда барчонок того Мерса пригнал, будто извинялся, мол, хочется молодым пожить красиво… Чё извинялся? Мне-то чего, их деньги, им и считать. Не мои то заботы… Лишь бы мои мне вовремя отдавал. Ну, а теперь вот соседи звонят барину, на следующей неделе контейнера придут с сырьём. Греть их надо. А нам чем топить-то?.. Этим вот говном. – Калина Иванович кивнул в ту сторону где стояла мазутная ёмкость. – Мазута-то у нас с тобой, Васька, хрен да маленько… И это перед зимой.

– Ага, мы трубу резать будем, да грузить… Ещё и навернёшься оттуда, со стремянки… А потом этот приедет, – Васька явно на молодого хозяина намекал. – Заберёт весь металл, да опять деньги на карманы им с Василичем… Пусть вон сами сено своё щиплют, да им и топят… – Выругался Васька. – Про зарплату-то молчит?..

– Он тебе всё сказал.

– За такой сказ – да в глаз!

– Дурак ты, Васька. Тебе же потом весь «в глаз» и вернётся…

– Какая разница, Иваныч, ни так, ни так денег не прибавится, хоть душу отвести.

– Точно, как есть, дурак.

– Знаю. Был бы умный, на этих козлов здесь бы не горбатился…

– Эх, снять бы ремень, да выдрать тебя, Васька!

– А ты попробуй, Иваныч… Отец вона тоже хотел как-то в детстве, да только ремень-то снял, а у него штаны спали…

– Дурак.

Сегодня в аккурат к обеду снег пошёл. Только-только они с Васькой баллоны с кислородом и пропаном из здания вытащили, шланги все раскрутили… и посыпало мелкой ледяной моросью.

«Только бы не подморозило, – подумал Калина Иванович, – а то стремянка скользить будет по свежему снежку, лёд, опять же, накатается, попробуй лестницу в одиночку удержи».

Пожалуй, что ему внизу держать придётся, сам он мужик основательный, с годами вес набрал, хотя и не потолстел вроде, но за сотню килограммов уже есть, а Васька-то он полегче, да и помоложе всё же, пусть там вверху газом режет. Парень он хваткий, поднаторел слегка в сварном деле, Калина Иванович сам его учил, смогёт, пожалуй… А уж он, и лестницу поддержит, да и трубу потом перехватит внизу, когда Васька её обрежет. На том и порешили.

Трубу, пятидесятку, заранее обвязали, верёвку через арку перекинули, чтоб снизу поддержать удобно было. Вырезали небольшими кусками, метра по два. Васька поначалу предложил своё, – Иваныч, чего с ней возюкаться! Давай сразу поболе кусок резану…

– Не спеши… – Калина Иванович, как всегда был спокоен и непреклонен. – Сказал по два, значит по два.

– Ясно, сказал начальник, бурундук – птичка, значит летает…

– Выходит, что так…

– Вредный ты, Иваныч!

– Осторожный и мудрый.

– Ну да, ну да, мудёр… в смысле мудр.

– Как ни назови, а только бурундук – как есть, птичка.

– Ну-ну…

Резали недолго, потом пропан закончился.

– Да-а, ёшкин ты кот. – Калина Иванович растеряно тёр затылок. – Я-то думал больше пропана в баллоне оставалось. Ладно, счас хозяину позвоню, пускай везёт.

– Говорил тебе, давай большие куски… – Недовольным тоном высказывал свою правоту Васька. – Разрезали бы, и сегодня отправили. Глядишь, сдал бы мажор металл, денег бы привёз!.. Разве ты послушаешь! Одно слово, вредный!

– Ладно ты… По-лезный нашёлся. Кувыркнулся бы с лесенки вместе с трубой, лови тебя здесь пото́м…

Немного попрепиравшись, поворчав, разошлись. Васька в кочегарку отправился, снова шконку давить, Калина Иванович – в бытовку, чаю попить, да позвонить барину, пусть пропан везёт. Потому как, уж, коль сказал барин трубу резать, да и барчонок уже своим носом втянул – деньгами запахло! – всё одно не отступятся.

Нет, не зря, не зря, видимо, чуйка ему подсказывала, ведь сразу не хотел он эту трубу вырезать. А теперь как? Случись теперь что с основной магистралью, и переключиться-то некуда будет. Как тогда соседям пар давать? Сами же и запрыгают – барин с барчонком. Не-ет, совсем, совсем хозяева́ думать не хотят, всё им теперь подавай, всё сейчас… а дальше будто и трава не расти. Единым днём люди живут.

Хотя, с другой стороны, ну и ладно, ему то что. Пусть вон бухгалтерша теперича Василичу подсказывает, что к чему. А он, Калина Иванович – молчок, ни-ни…

Пока в бытовку вдоль цеха шёл, глянул – поляну перед зданием почти всю сплошняком крупкой снежной засыпало. Хотя сквозь небольшой слой снега, кое-где пробивались ещё зелёные, не успевшие пожухнуть травинки, всё-таки холода ещё сильного не было, земля совсем промёрзнуть не успела.

А снег всё крупнее и крупнее сыпал… Невольно мысль у Калины Ивановича мелькнула, пора бы уже и своё здание подтапливать понемногу, надо калорифер подключить да пар на него приоткрыть. Только вот мазута маловато, да за котёл душа болит, потянет ли в зиму?

Глава пятая

То ли кончить ВПШ…

Виталий Бобров хорошо помнил время, когда приехал он сюда, на химический комбинат, приехал переполненный надеждами и светлыми жизненными прожектами, молодым дипломированным специалистом, сразу после института, по распределению.

Как это было заведено, отстажировался он, поставили сменным мастером, а через полгода Виталий уже до технолога участка вырос. По справедливости сказать, техпроцесс он знал на «отлично» – не зря красноярский политех с красным дипломом окончил. Да и здесь, на комбинате, за первые полгода, пока по сменам мастерил, успел неплохо поднатаскаться, так сказать, на практике все знания институтские закрепить.

Выбранная специальность ему тоже нравилась – химическая технология – недаром в институте ещё на выпускном курсе парню аспирантуру прочили. Не беда, что с аспирантурой не сложилось, по ряду причин, как в таких случаях говорят, бытового плана.

Ещё когда он учился, и практику проходил, на этом же комбинате, здесь же с девчонкой познакомился. Не из местных, тоже приезжая после техникума, красивая, кареглазая, озорная… Дальше, как водится, на танцы сходили, в кино… А уезжал когда, договорились они с Катериной, что Виталий после института по распределению сюда проситься будет.

Так и вышло. Когда диплом получил, приехал к своей Кате, устроился на комбинат, сразу почти и расписались. Жили поначалу в общаге, у Кати там комната своя была. Нужды особой не терпели, у Катерины родители неподалёку в деревне жили, свой огород у них, продуктами всегда помогали. Да и сами на комбинате, получали неплохо.

Что касаемо работы, то её Виталий никогда не боялся, сам он парень до знаний хваткий, да и руки у него под то что надо заточены. К тому же, инженер он был грамотный. Начальство это заметило – оценили. Дальше – больше пошло: технологом участка назначили, потом цеха… А как-то вызвали в партком, прямо в лоб и сказали, – Хватит Виталий Васильевич тебе комсомолить-то, чай не мастер уже – технолог цеха, глядишь, месяца через два начальником будешь. Давай заявление в партию пиши!

Тогда долго не убеждали, да и опять же, многие помнят – «если партия скажет надо…» – ну и понятно, чего комсомол отвечать должен. Попробуй только не скажи «есть», сразу крест на всей дальнейшей карьере поставишь.

Впрочем, совсем по другой причине не получилось у Боброва начальником цеха стать: комбинатского парторга тогда в горком срочно перевели – там, в горкоме место освободилось. А, как известно, свято место – особенно если оно тёплое – пусто не бывает. Вот и провели на предприятии досрочные выборы партийного лидера. А перед тем, видимо, руководство комбинатское на досуге покумекало, да и решили дружно, нужно молодого на эту должность двигать, по крайней мере, лет пять точно не тронут, да, и то сказать, не каждую пятилетку парторгов с заводов в горком забирают, глядишь, молодой и подоле задержится.

Вызвал его тогда бывший, которого в горком двинули. Официально. К себе в кабинет.

– Есть такое мнение, Виталий Васильевич, – бывший говорил медленно с чёткой расстановкой слов, глядел куда-то сквозь Боброва, как бы давая ему понять – решение принято, и обжалованию не подлежит, – Выдвинуть тебя на должность парторга нашего краснознаменного, ордена Трудового Красного Знамени…

Сначала смысл его слов как-то слабо воспринимался, словно пролетал мимо Виталия, – Меня?.. За что?..

Бывший едва заметно улыбнулся понимающе его оговорке, но именно эта едва заметная улыбка заставила Боброва вернуться в реальность происходящего, – То есть… Я не знаю, достоин ли… У меня ведь и опыта совсем нет…

– Не переживай, опыт – дело наживное. – Отрезал бывший. – А комбинату без «партийной головы», сам понимаешь, оставаться нельзя.

– Да… конечно… понимаю…

– Ну, вот и хорошо, что понимаешь. – Бывший даже не закрыл, захлопнул резко какую-то папку с документами, лежавшую на столе. – Значит договорились. Завтра собрание будет, изберём тебя.

Собрание прошло как по сценарию: проголосовали, выбрали, запротоколировали… И дальше всё честь по чести, как надо.

А месяца через два направили Виталия в ВПШ, то бишь, в высшую партийную школу, обучаться заочно основам партийного руководства. Три года Бобров на сессии ездил, грыз твёрдый гранит партийной науки.

Не сказать, чтобы слишком упорно грыз, всё же заочник. Но, тем не менее, добросовестно изучал. И историю КПСС, и марксистско-ленинскую философию, и политэкономию, и научный коммунизм… И прочие науки о партийном строительстве, о международном коммунистическом и национально-освободительном движениях, о советской экономике, об искусстве управлять народным хозяйством… Что-то, из всего этого, по его мнению, полезное, что-то не очень, а что-то и вовсе «мимо кассы» – для общего, так сказать, развития.

Но главное он для себя уяснил: отныне и теперь он – уже часть системы, в которую вход – копейка, а выход из неё – пожалуй, дороговато станет. Как говаривал один партийный деятель из «верхних» чинов: «Из партии обратной дороги нет». Система либо принимает тебя целиком, либо выплёвывает на самое социальное дно. Видимо, на то самое, про которое ещё известный пролетарский писатель Максим Горький свою пьесу написал.

Видал он и таких выпускников партшколы, даже среди его сокурсников были, которые потом, спустя некоторое время, не найдя себя в этой системе, бросались во все тяжкие, спивались, становились изгоями, презираемыми системой.

Был, конечно, и другой выход, как у них шутили: «Или кончить ВПШ, или дёрнуть в США», но он-то себе такой судьбы искренне не желал. Потому смирился, и мысленно попрощался Виталий и с любимой химией, и с технологией. Крепко и бесповоротно встал на широкий и прямой путь строительства коммунизма. Как шутливо добавлял обыкновенно его вэпэшовский сокурсник, весельчак и балагур, новосибирец Игорь Теплов, посланный на учёбу с новосибирского секретного завода имени Чкалова, – На путь трезвый, и светлый как стёклышко.

Иронично, конечно, но Бобров в глубине души такого тепловского цинизма не поддерживал, не потому что не одобрял, просто – опасно это. Хотя обычно и говорилось это где-нибудь в неформальной обстановке: на дружеской вечеринке, в общаге, где они жили на сессиях, да только мало ли какие люди могли там случиться. Тук-тук куда надо, и прощай родная ВПШ… А вместе с ней и все мечты о будущей успешной карьере.

Конечно, особого восторга от самих занятий он не ощущал, но с другой стороны – снова погрузиться в некое своеобразное нежданное продолжение счастливой студенческой вольницы, представлялось заманчивым. Это общение, эти споры-разговоры вечерами в какой-нибудь из общежитских комнат! Опять же, не всегда трезвые разговоры, не всегда идеологически-правильные. Однако опасение осознавалось, чаще всего задним числом, наутро. Вспоминалось мучительно – с кем был, а не ляпнул ли вчера под хмельком чего лишнего…

Иногда, бывало, на тех сборищах включал кто-нибудь и негласно запрещённого тогда Высоцкого, и все напряжённо вслушивались в хрипящие, шипящие магнитофонные записи весьма отвратительного качества, крутились огромные катушки какой-нибудь «Веги», а Володя, как они его демократично называли промеж собой, хрипло пел, – Где мои семнадцать лет?

На большом Каретном…

С сессии обычно Виталий возвращался помолодевший, в бодром приподнятом расположении духа. Жена Катя обыкновенно спрашивала его с нескрываемой, подчёркнутой ехидцей, – Не пойму, ты учиться ездил, или как?..

– Конечно же, или как… – Виталий отвечал супружнице нарочито бодро и уверено, да и то сказать, чего ему бояться было, ничем предрассудительным он на сессиях не занимался.

Учёба – учёбой, только работу на комбинате тоже никто не отменял. Тем более, было её всегда невпроворот, практически каждый месяц на комбинате внедряли новые изделия, сдавали их представителям военных заказчиков, запускали в серию. И каждая комиссия проходила под его – и горкомовским, а то и крайкомовским – неусыпным идеологическим контролем. Все такие мероприятия заканчивалась, как правило, развёрнутым торжественным обедом для членов комиссии в честь очередной приёмки или пуска. Чего греха таить, в организации таких обедов он тоже изрядно поднаторел.

Ни для кого не секрет, что нередко успех подписания приёмочных документов, зависит от масштабов гостеприимства, даже если никаких недочётов комиссия на объекте не обнаруживала. Поэтому членов комиссии старались задобрить, как могли. До анекдотов доходило. Скажем, на пульте, куда комиссию планируют привести, садят молоденькую операторшу с ногами от ушей, ни дать – ни взять, модель, да и только. Заходит комиссия, начальник цеха начинает техпроцесс объяснять, а члены комиссии – министры, генералы, маршалы – с длинных ног операторши глаз не сводят. Умора, да и только…

А потом руководство комбинатское и партийное везут комиссию куда-нибудь на бережок «ухи откушать». Насчет последнего Виталий Васильевич большую изобретательность и выдумку проявлял. Потому-то, через некоторое время, стал он на комбинате человеком уважаемым и почти незаменимым, особенно по части организации комиссионных торжеств.

Опять же, почти… поскольку совсем незаменимых людей, как известно, – нет. Запомнился ему тогда один случай, как-то раз сдавали очередное изделие. На приёмку приехал незнакомый войсковой маршал, заметим, до этого в основном на приёмку приезжали министерские. А здесь военное начальство решило почему-то послать человека «от сохи», точнее «от лафета».

Вроде маршал как маршал, ничего в нём такого особенного, ну штаны с лампасами, ну рожа красная – почти как в известной байке Михаила Евдокимова – такое впечатление даже создалось, будто до сегодняшнего дня маршал тот неделю кряду пил не просыхая. Только порой внешность обманчива бывает, принципиальный дядька оказался. Нашёл в изделии недочётов кучу, хоть и мелких, исправимых, но вцепился в них, буквально, как клещ. Виталий и так, и так крутился возле него, всё ситуацию разрулить пытался. Намекал маршалу, что водка де, кипит уже, что шашлыки к кондиции подошли, но тот уперся рогом – нет, и всё!

А потом и вовсе разошёлся вояка, – А тебя, сынок, – напирал он на Виталия своим животом, – Надо к нам на полигон, чтобы ты там грязь помесил, да в лужах поплюхался… И в Афган! В Афган!.. А то, срочную, поди, не служил? А всё туда же, ракеты делать! Зря, я бы там, в армии из тебя человека-то сделал! Вот тогда понял бы, каким должно быть оружие! А то сидите здесь по кабинетам, яйца парите! Бездельники!..

Так и не подписал тогда он акт приёмки. И от банкета напрочь отказался. И без того расстроенный, Виталий напрочь голову себе сломал ещё и над тем, куда продукты-то девать, всё же заранее заготовлено было? Ну, начальство потом посидело за столом. Ну, выпили, не чокаясь. Закусили. Как на поминках.

Потом, конечно, недоделки все устранили. Изделие сдали. Куда деваться, коли так вышло. Но маршала того Виталий надолго запомнил. Да и как не запомнить, ему тогда строгий выговор по партийной линии влепили. Первый в его карьере. Едва совсем с должности не слетел. Тогда-то он для себя раз и навсегда зарубил на носу – незаменимых людей нет. И впредь об этом уже старался никогда и нигде не забывать…

Глава шестая

Ликвидатор

Да-а, Калина Иванович хорошо помнит все перипетии девяностых: гласность, демократия… ваучеризация… акционирование… приватизация. Тогда-то и развалили-растащили комбинат.

Кто тогда во всеобщей неразберихе принял это, даже не глупое – глупость ещё как-то понять и оправдать можно – преступное решение акционировать крупнейшее оборонное предприятие?.. Теперь вряд ли крайних найдёшь, разве что кого-то взять и назначить, да только и этого, видимо, новым хозяевам жизни не особо нужно было… Тогда-то и прозвучало, что ждут на комбинате нового директора, специалиста по выводу промышленных предприятий из кризисных ситуаций.

А месяцем позже этот новый пришлый антикризисный не то директор, не то управляющий и появился на комбинате. Как потом выяснилось, предыдущий директор позиции и свои, и общекомбинатские втихую сдал. Съездил в министерство, заручился предварительным согласием на акционирование, верно, к тому времени откат свой уже получил за все свои тихушные дела… да в Москву укатил, точнее в Подмосковье, доживать с семьёй в покое свою безбедную и теперь вполне обеспеченную старость.

Помнит Калина Иванович, и о том, что как только-только разговоры о предполагаемом акционировании с последующим банкротством пошли – откуда бы?.. да земля, как известно, она слухами полнится – сразу и догадки-пересуды о внешнем управляющем начались, по привычному народному принципу, мол, вот приедет барин – он всё рассудит.

Гадал-думал народец комбинатский, что за барин такой, с какими мыслями-директивами прибудет?.. Оно и понятно, волновались люди: тогда делёж собственности по стране бурными, опережающими время темпами шёл. По «ящику» только и слышно, то там, то здесь завод банкротом объявили. Это потом, когда уже всё, что можно и нельзя, поделили, как-то поутихло в «ящике», поустаканилось…

Собственно, он, управляющий этот, хоть и антикризисным назывался, только при нём речь о спасении предприятия как-то изначально не велась. А разговоры в народе такие шли, мол, назначили на комбинат своего смотрящего из Москвы. И он, смотрящий этот, сделает всё, чтобы акционирование завода ускорить, а потом быстро и выгодно распродать все комбинатские активы – здания, оборудование, территории, коммуникации. И распродать не просто так, не абы кому… Посвящённые, из тех, кто поближе к руководству комбината был, понимали, на некоторые особо жирные куски ротки уже заранее разинуты были. Словом ждали, барина, приехал барин…

Раньше, в шестидесятые, Калина Иванович об этом много от своих старших коллег слышал неоднократно, съехались сюда со всей страны энтузиасты-романтики по призыву партии и правительства, и по зову сердца – после техникумов, после институтов… на строительство, на пуск нового комбината – и они, люди эти, буквально жили на предприятии, комбинатом жили. Всё их восприятие самого́ процесса возведения этого грандиозного нового промышленного оборонного гиганта, и всего, что с ним связано, было коротко и точно вложено в одно ёмкое слово «надо!». Именно так, именно с воцклицательно-утвердительным знаком…

Да-а, было, было… Захватил ещё самым краешком Калина Иванович это могучее, одержимое жаждой созидания поколение энтузиастов… Можно, конечно, говорить об этих людях, как нынче народу внушают, что зомбированное идеологией марксизма-ленинизма было поколение… Только, что с тех разговоров, главное вера в людях была заложена могучая, и с верой этой великие дела они вершили ради общего блага…

А этот приезжий… Как потом Калине Ивановичу жена в интернете показала, так там чёрным по белому в биографии этого нового управляющего в графе «специализация» написано – поверить дико! – ликвидатор. Конечно же, какое ему, ликвидатору дело до того, что комбинат-гигант этот всем миром был создан. Опять же не просто так его создавали, а по решению правительства. Мудрому решению, выстраданному. В первые годы Великой Отечественной войны наше правительство столкнулось с тем, что многие крупные предприятия из европейской части страны пришлось в срочном порядке в Сибирь эвакуировать. Потому-то в первые же послевоенные годы и приняли такое решение, что стратегически важные оборонные предприятия должны дублироваться в разных концах нашей огромной Родины.

И какое, опять же ему дело, ликвидатору этому, что столько людей свои усилия, свой труд, свои лучшие годы, своё здоровье отдали, чтобы решение это с честью выполнить, чтобы комбинат этот построить, чтобы он жил, работал и развивался на благо Родины… Что ему эти люди!.. Родня? Друзья? Нет… Стало быть пусть они сами голову ломают, как им дальше в нынешних экономических условиях выживать. Мол, время такое теперь, как откровенно-цинично заявил один из идеологов ваучеризации всей страны: «Ну, вымрет тридцать миллионов… Они не вписались в рынок». Так вот запросто – «ну, вымрет… ну, не вписались…».

С другой стороны, понятно Калине Ивановичу, другого чего-то от парня трудно ожидать, ну, закончил парень своё МГУ – как в том же интернете, в той же биографии сказано, опять же окончил не в то героическое время, а в перестроечное, когда и в учёбе совсем другие приоритеты уже были. Отец у него, человек влиятельный, больше половины своей жизни в министерских кругах вертелся. А в чубайсовско-гайдаровской мутной водице вовремя сориентироваться сумел, вошёл в совет директоров одной крупной банковско-промышленной корпорации…

И сынка ему, как любому нормальному родителю, тоже пристроить надо было, но для начала парня стоило поднатаскать, чтобы сам дальше по жизненной лестнице продвигаться смог, без его отцовского вспоможения. Да и про себя забыть – грех. Вот и решил член совета директоров огромного холдинга Василий Васильевич Уткин так – во всей этой неразберихе, когда для предприимчивых людей многия возможности открыты были, пусть-ка сынок на их общее дело потрудится, пусть поможет строительству фундамента будущего семейного благополучия, для его же будущей сыновней выгоды. Чтобы потом спокойно жить, и жизнью наслаждаться…

Ибо, прав, прав был старик Эпикур – полюбил Уткин-старший в институте философию, ведь именно в её недрах и отыскал он близкого для себя мыслителя с его мировоззрением об общественном обустройстве – как это там у него: «Целью любых наших деяний является безмятежное и блаженное состояние души…». Так, кажется. Ну, или примерно так, со временем всё уже как-то забываться стало… Но смысл понятен, живи, чтобы наслаждаться!.. Или ещё: «К государству и культу мудрец должен относиться дружественно, но сдержанно».

Сдержанно… От себя Василий Васильевич обычно добавлял: «Дабы извлекать и из государства, и из культа по возможности личную выгоду». Он почему-то уверен был, что и старик Эпикур с ним бы непременно согласился.

При всём притом рассуждал Уткин здраво – слава Богу, жизнь его житейскому прагматизму выучила – скажем, нынче выгода самая, при нынешнем-то переделе, в чём скрывается?.. Да в том, что самое время теперь, пожалуй, под шумок откусить от государственного пирога в личное пользование кусок пожирнее, да поувесистее. Схема вся нехитрая до них с сыном отработана уже – ничего придумывать не надо – акционирование, которое выводит материальные активы из-под юрисдикции государства… потом банкротство акционированного предприятия… и распродажа по частям за бесценок, по сути – передел собственности. Конечно, насчёт жёсткого передела со стрельбой и прочими маски-шоу в том смысле, в каком это братва в девяностые понимала, у Василия Васильевича и в мыслях не было. Всё проще гораздо и гениальнее: акционирование – банкротство – распродажа и выгодное приобретение.

А почему бы нет, все нынче так живут, только вот возможности у всех разные, да и умственные способности тоже. Во все века так было – есть мыслители, мозговой центр; остальные – рабочие муравьи, муравьи-воины и прочие… которые весь муравейник со всеми мыслителями содержат и защищают… Так почему бы не воспользоваться ситуацией, когда такой раздел такого муравейника пошёл, ведь всё равно кто-нибудь ни сегодня-завтра комбинат этот к своим рукам приберёт, больно уж кусок лакомый.

Вот только у сына свои интересы. Хоть и взрослый Кирилл, только по жизни, по разумению, по поведению своему – пока дитя-дитём. Носится как пацан по заводу на мокике дорогущем, японском, наверное, под миллион мокик этот ему обошёлся. Хотя, вроде, джип-япошка у парня в гараже стоит.

Да и не парень Кирилл, мужик уже – Василий Васильевич себя в его возрасте вспоминает, он тогда на машиностроительном заводе токарем начинал. Не в Сибири как Кирилл теперь – на Урале. Год оттокарил, в институт поступил… а дальше аспирантура, кандидатскую защитил, три года директорствовал, там же на Урале, уже на другом заводе, старания его заметили – в министерство пригласили, ещё больше постарался Василий Васильевич и закрепился в министерстве…

А Кириллу… – опять же, невольно в мыслях Василий Васильевич «ребёнком» его назвал – четвёртый десяток ребёнку уже пошёл. А он, мечется по жизни, куча увлечений разных: мокик этот, на параплане опять же любит полетать, специально для этого в горы каждую неделю летом выезжает.

Ещё, говорят, какого-то дружка нынче завёл, с собой всё возит. Тот восточной философией на голову больной, да восточную гимнастику в ихнем местном дворце культуры преподаёт. Что за друг, надо бы пробить поподробнее всё, но так чтоб Кирилл об этом не догадался. Говорят, сын тоже увлёкся востоком, занимается этой гимнастикой, конечно, не в общей группе – слава Богу, хоть здесь ума хватило на люди не выставляться – а в специально выделенные часы, вдвоём с другом-тренером вдохи-выдохи отрабатывают…

Впрочем, если по большому рассудить, ему-то, Василию Васильевичу, до того какое дело – как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы кушало да на горшок вовремя… – ну занимается и занимается. Почему бы нет, если ему интересно. Главное, проследить, чтоб рецидива не возникло, ибо всё, что помимо дела, так называемые хобби – в меру хороши.

Вопрос об акционировании этого комбината Уткин заранее на достаточно высоком уровне пролоббировал – он комбинат этот в министерстве курировал, потому состояние дел на предприятии досконально знал, и активы его, и возможности. А большие министерские знакомые твёрдо его заверили, что с комбинатом всё как надо будет. Естественно, он отблагодарил их сердечно и материально. С бывшим директором комбинатским пришлось повозиться, понервничать, но в итоге и здесь выход нашёлся, конечно большую компенсацию Василий Васильевич ему выплатил – хваток оказался мужик и до денег больно жаден – ну да чёрт с ними, с деньгами, в конце концов, кусок комбинатский того стоит…

Глава седьмая

Счастливые люди или главное правило жизнеустройства

Если по-честному, Кириллу Уткину действительно до завода особого интереса поначалу не было. Как говорится, совершенно фиолетово. Он бы после окончания университета лучше в Москве остался, скажем, где-нибудь в институте преподавать, а там может быть и в аспирантуру поступил бы, со временем, может быть, как отец кандидатскую написал бы…

Но у отца, видать, свои мысли касаемо сына были. И то сказать, в силу прожитых лет и опыта нажито́го, он по жизни лучше сына ориентировался, что вокруг происходит и к чему всё идёт, а потому задумывался Василий Васильевич, как Кириллу дальше оптимально всё устроить, чтобы впоследствии жилось сыну спокойно и комфортно.

Не сказать, что в семье проводил Василий Васильевич с сыном много времени, сколько Кирилл помнит, выходной – не выходной, всегда отец на работе днями пропадает. Поэтому воспитывала его в основном мама, от неё у Кирилла любовь к путешествиям, к экстриму. Она и по Золотому Кольцу его возила, и на море каждое лето… и на яхте они в море с маминым дядькой ходили, и в аквалангах погружались…

Однако, справедливости ради, сказать, что внимания сыну Василий Васильевич не уделял, нельзя. Он за него и думал, и решал, пока Кирилл в школе учился. И дальше – в университете, правда, уже чуть-чуть поменьше. И Кирилл как-то не особо этому противился, привык уже, что «батя всё знает, всегда подскажет»…

С другой стороны, когда это нужно было и обстоятельства того требовали, отец всегда оказывался рядом. Так, когда в десятом классе Кирилла забрали в отделение милиции за попытку джинсы перепродать – а чего, все его друзья тогда таким образом на карманные расходы зарабатывали! – его как фарцовщика и повязали, хотели даже дело завести.

Отец сразу же вмешался, подключил все свои связи, штраф какой-то даже, помнится, заплатил. Кирилла тогда отпустили, дело заводить не стали. Уткин-старший не стал ругать сына, просто посмотрел строго и спросил, – Ну, всё понял?

– Понял. – Кирилл действительно не соврал, тех денег, что родители ему на карман давали, вполне хватало, а здесь просто с друзьями заодно пошёл, не желая из толпы выделяться.

После этого случая подумал, мысленно спрашивал себя: «А зачем?». Ни разу не нашёл, что ответить. Вот и выходит, что просто по глупости.

Окончив университет, Кирилл, как и планировал, поработал немного в институте. Отец молчал, присматривался, как сын год читал студентам лекции по праву и экономике в химико-технологическом. А год спустя, призвал его к себе в кабинет. Было у него дома, как у любого уважающего себя работника министерства, своё личное рабочее пространство, которое нарушать всем домашним, без особой на то надобности, было заказано. И сказал сыну спокойно и твёрдо, внимательно глядя на него сквозь очки, – Вижу, вырос ты Кирилл Васильевич. Пора тебе и за настоящее большое дело приниматься. – Выдержал паузу, и продолжил. – В ссылку я надумал тебя отправить. В Сибирь. Там опыту поднаберёшься, да и мне кое в чём поможешь…

Как-то не особо тогда Кирилл расстроился этой своей ссылке, наверное, даже и осознать всё толком не успел. Ну, говорит отец надо, значит надо. Опять же знал, отец плохого ему не пожелает. Просто собрался и поехал. С министерским назначением в кармане…

Это теперь, когда прожил он здесь в Сибири уже несколько лет, в его активе были – как про то местные газетёнки-желтушки писали – пара небольших местных успешно ликвидированных обанкроченных предприятий, Кирилл втянулся в отцовский бизнес, у него даже азарт какой-то появился. На самом деле ничего сложного в этом нет: главное правильно, по порядку и в точности инструкции отца выполнить – оформить всё юридически грамотно, предусмотреть заранее все шероховатости, чтоб с законом в конфликт не вступить.

Образование Кириллу позволяло – юрфак МГУ как-никак. Да и, глядя на батю, как он свои дела делает, опыта Кирилл Васильевич кой-какого подна-хватался. Понял, как с людьми разговаривать надо. Уж кто-кто, а отец умеет убедить собеседника. Причём, он как бы и не спорит с человеком, а терпеливо, старательно и аргументировано подводит своего визави к той мысли, которую сам определил для него как «верную», ну или «желательную». Главное, что оппонент абсолютно искренне начал думать в конце разговора, что это его собственное и самостоятельное решение, что он сам к этому пришёл.

Конечно, комбинат этот более серьёзный объект, оборонный, не то, что пара предыдущих заводиков. Но там-то всё получилось!.. Распродал всё как надо, на всём малоперспективном сразу жирный крест поставили – отдали на откуп местным предпринимателям, а им с отцом самые выгодные куски отошли, да и сам он, Кирилл, одним из главных акционеров вновь созданных предприятий стал.

Пока эти заводики банкротил, команду опять же подобрал под себя – юриста, бухгалтера, коммерческого директора… – словом людей грамотных и необходимых, чтобы без сучка, без задоринки «провести успешную ликвидацию» в собственных интересах, ну и чтобы его с полуслова понимали. С другой стороны таких, которые его во всём слушались, и побаивались, потому как в чём-то от него зависели. Понятно, Кирилл и им заработать давал, и даже акционерами сделал тех предприятий, что они вместе «ликвидировали». Понятно, что на месте старых, «бесперспективных» возникали новые, более мелкие предприятия, зато прибыльные и мобильные, с новыми собственниками.

И здесь бы так же надо действовать. А что, там получилось, и здесь получится! Уверен был, батя заведомо невыгодного дела не предложит.

Однако с комбинатом по накатанной не получилось, слишком уж предприятие серьёзное, и народ грамотный – жалобу в министерство накатали. Акционирование приостановили, вызвали Кирилла Васильвича в Москву, в министерство. Цыкнули даже, мол, чегой-то вы там юные засранцы творите, да за такое баловство!..

Министр особо в выражениях не стеснялся, Кирилл пока его слушал, виновато потупив глаза, семь потов с него сошло.

– Короче, понял! – Министр громко стукнул кулаком по столу.

– Понял. – Совсем как некогда отцу ответил.

Из министерства – домой, надо родителей навестить. Отец как-то непривычно весел, бутылку коньяка дорогого французского на стол из кабинета вынес, похохатывает, слушая рассказ сына, а мама суетится, всё подкладывает и подкладывает Кириллу в тарелку салата, рыбу в духовке запечённую…

– Смотри-ка, – отец подмигивает. – Мать-то помнит, что любишь. И салат этот специально приготовила, и рыбу запекла. Небось, думает, что ты там, в Сибири своей, оголодал совсем. Может, её с тобой откомандировать, чтоб тебя там с ложечки подкармливала? А, может, там – кого найдёшь? Пора бы…

– Тоже скажешь, отец. – Мама нарочито сердится на отца, а сама на сына поглядывает, что он отцу ответит.

– Может и найду. – Кирилл, принимая шутливый отцовский тон, как-то успокаивается после министрской взбучки.

Потом отец с Кириллом поднялись в кабинет, отец захватывает с собой недопитый коньяк и блюдо с нарезкой, – Ну, мать, мы там, в кабинете с сыном посидим, о делах мужских посудачим. – Бросает он на ходу матери.

В кабинете, после первой рюмки коньяку, спрашивает Кирилла уже по-деловому, – Сильно буйствовал Сергеевич?

– Министр?.. Да было немного.

– Ничего, он сегодня выкипел, завтра забудет всё. Мужик отходчивый. Понятно дело, ему с завода на неделе письмо возмущённое прислали, где порасписали дела твои в наилучшем виде, ещё и приукрасили… Там, кстати, и этот, ваш бывший секретарь партийный подписал, как его, Бобров что ли… Он у тебя там, кстати, нынче кем?..

– А этот-то чего? – Искренне удивляется Кирилл. – Партии теперь нет, так профкомом он нынче рулит, пристроили мы его, вроде ему-то грех обижаться…

– Грех – не грех, ты вот что, пока затихарись, да создай видимость, что пытаешься как-то комбинат из долговой ямы вытащить. А я тут пока что-нибудь придумаю… А к Боброву этому присмотрись повнимательнее, надо бы его с завода как-то неназойливо попросить, только не впрямую, предлог какой-нибудь найди… Понял?

– Понял.

…Собственно, письмо это Виталий Васильевич подписывать не собирался, так получилось. На профкоме, поначалу всё вроде спокойно было, а потом разговор зашёл о комбинате, как всегда все председатели-цеховики поплакались, мол, дело плохо, подводят завод под банкротство…

– Какое банкротство! – Убеждал их Бобров. – У нас завод государственный пока, значит хозяин – государство. Чтобы завод банкротом объявить, нужно, чтобы государство себя банкротом объявило! Возможно такое?..

– Сейчас всё возможно… – Гнули своё цеховики. – Акционируют и разорят…

Тут-то и возникла у народа цехового стихийно идея письмо в министерство написать, и подписи со всех цехов собрать, – Ну что, Виталий Васильич, пишем?

– Решайте…

– Ты сам-то подпишешь!?

– Как все, так и я…

Письмо, как всем показалось сначала, дало свои результаты. Какие-то движения на комбинате начались, вроде, новое производство на площадке товаров народного потребления открыли, стали мешать взрывчатку для «мирных» шахтёров, прибыль какая-то пошла. Какой-никакой госзаказ на основное производство получили, тоже деньги.

Никто никакого подвоха не разглядел. Пожалуй, только Кирилл, знал, всю новую схему, отец его регулярно подробно инструктировал, когда и какие шаги предпринимать. По-прежнему гонял он по территории комбината на своём мокике, с рабочими за руку здоровался, спрашивал, как дела. Этакий демократичный руководитель.

Едет он по территории, впереди мужик идёт, знакомый вроде мужик. Помнит он имя какое-то чудное у него, – Здравствуйте! Уважаемый, э-э…

– День добрый. Калина Иванович – я.

– Чего хмурый такой, Калина Иванович?

– Да так, не улыбается что-то…

Обогнал мужика, действительно странный… Калина… Из кержаков что ли?..

Калина Иванович тоже директору вслед поглядел. Странный какой-то парень, вроде – мужик, а ведёт себя как пацан… А туда же – директор. Чего от него ждать?

Разве ж прежний директор мог себе такое позволить. Тот солидный, представительный, всё на «Волге» чёрной ездил, даже по территории комбината, никогда он не останавливался, рабочих про дела не расспрашивал…

Между тем, всё шло своим чередом. Постепенно Василий Васильевич, опять же через связи свои, подкинул министру идею, что для пользы дела можно и нужно акционировать вспомогательные и неосновные цеха. Так выделились из состава комбината акционерные общества, образованные на базе механическо-ремонтного цеха с уникальным оборудованием и производство товаров народного потребления с цехом по производству промышленных взрывчатых веществ для гражданских отраслей.

При этом все долги остались за госпредприятием, новые акционерные общества начинали работать практически с нуля и приносить доход. Понятно, что Уткины себя не забыли, по существу они и стали хозяевами, вложились, конечно, однако знали, овчинка выделки стоит – да и вкладываются они уже в своё предприятие, не в государственное.

Тем временем госзаказ на основную оборонную продукцию комбината снова сократился до минимума, соответственно сократились и потоки госинвестиций, оборудование и здания постепенно пришли в негодность, разрушаться стали, а ремонтировать и обновлять не с чего. Тогда на уровне министерства и было принято решение признать комбинат нерентабельным и ликвидировать предприятие, а его долю государственного заказа разместить на аналогичном предприятии в европейской части России. Словом, опять на те же грабли…

После закрытия комбината, в городе сразу образовалась длинная очередь безработных на бирже труда, повысилась преступность, особенно среди молодёжи. Многие, кто полегче на подъём, в поисках работы и лучшей жизни уезжали из города в большие и малые столицы, а кто не смог уехать, те либо приторговывали на местном рынке, либо спивались и постепенно опускались на дно общества.

Руководить новыми, уже своими заводами, небольшими, но самое главное – правильно они всё с отцом рассчитали – прибыльными, Кирилл назначил исполнительных директоров из числа своих помощников. Василий Васильевич обеспечил оба новых акционерных общества заказами: механический завод перепрофилировали на изготовлением запчастей к буровым установкам для нефтяников и газовиков, а завод по производству промышленных взрывчатых веществ, как это изначально и предполагалось, работал с шахтами соседнего Кузбасса.

Сам Кирилл Васильевич женился на местной модели – некоей Даше, впрочем, девушке скромной и не ленивой, выпускнице местного пединститута, но родом из деревни. Как он сам шутил по этому поводу перед свадьбой, – Главное, чтобы будущая жена корову доить умела. Остальному научится. Поселились они с молодой женой в соседнем курортном городишке, купили там огромный коттедж, с виду больше похожий на замок, наняли экономку, домработницу, садовника, которые занимались всем хозяйством, а сами просто жили в своё удовольствие.

Прибыль заводики приносили исправно, и на жизнь, и на развлечения им с женой хватало. На заводах Кирилл появлялся крайне редко, и только когда присутствие его было остро необходимо. Впрочем, отслеживал ситуацию на своих предприятиях Кирилл внимательно.

Хотя, все текущие вопросы на местах решали директора, но они же присылали ему еженедельно по электронной почте полные финансовые отчёты о деятельности, получив которые он на сутки запирался у себя в кабинете, сделанном по типу отцовского, в доме на втором этаже. Потому-то всегда был в курсе всех заводских дел.

Как-то родители приехали навестить их. Мама впервые была дома у Кирилла здесь, в Сибири, да и отец в новом его коттедже ещё не бывал. Раньше как-то Василий Васильевич приезжал к сыну больше наездами, на завод, чаще одним днём. А если ночевать приходилось остаться, останавливался в заводской ведомственной гостинице. Но в этот раз сын сразу в новый дом родителей повёз, надо же показать, похвалиться.

Отец внимательно осмотрел участок с садом, потом они с Кириллом сходили в баню, шикарную, из цилиндровых – одно к одному – брёвен, поставленную без единого гвоздя здесь же на участке. Попутно Василий Васильевич расспрашивал сына о том, как идут дела на заводах, – Всё бы ничего, папа, да только люди ворчат, заработки у нас небольшие, не то, что у вас в Москве. А больше платить пока не могу, разоримся…

Отец слушал Кирилла, чему-то кивал головой, о чём-то молча, задумывался, нахмурив лоб. Потом был ужин.

– Вы уж извините, – нарочито как бы прибедняясь, хотя больше напрашиваясь на их похвалу, говорил Кирилл родителям. – У нас тут всё по-простому, по-деревенски… Картошка вот со своего огорода, огурчики Даша сама мариновала, грибочки…селёдочка с Телецкого…

Отец с хитринкой улыбался, но сдерживался, хотя было видно, что он доволен сыном. А мама принимала все слова Кирилла за чистую монету, – Да что ты Кирюша, всё хорошо, всё просто здорово!.. Всё свежее, всё экологически чистое!..

А после ужина отец с сыном поднялись к Кириллу в кабинет, оставив своих дам общаться в гостиной. Мама первый раз встретилась со своей невесткой, на свадьбу у родителей приехать не получилось, поэтому тем для разговора у женщин было множество.

– Молодец. – Спокойно похвалил сына Василий Васильевич, удобно и непринуждённо расположившись в уютном кожаном кресле напротив сына. – Всё правильно, всё основательно устроил.

Кирилл довольно улыбнулся, конечно, скупая похвала отца была ему приятна. Но на всякий случай он спросил, – В смысле, что всё?

– Всё. И дома, и на заводах… – Немного помолчав, добавил. – А о том, что зарплата у нас невысокая, об этом зря думаешь. На Москву говоришь, народ ориентируется?.. А сколько у вас в городке сегодня безработных, после того, как комбинат закрылся?

– Много…

– То-то и оно, ворчать-то они ворчат, но умом всё равно понимают, где они ещё здесь в этой тьмутаракани такую работу найдут. У местных предпринимателей, так у них у всех – люди минималку получают, а то что сверху в конвертах, так оно то есть, то нет… Или на базар торговать пойдут, так там и половину того, что на заводе у тебя получают, не заработают… А здесь, хоть и немного, но по крайней мере – стабильно, и главное вовремя. Стало быть, не печалься ты за них, за работяг своих, они сыты, одеты, жильё у них опять же есть… Чего ещё!.. Словом, счастливые люди. В отличие от всех иных, тех, кто без работы сегодня мается. Поэтому они у тебя за эти места держаться будут и руками и ногами… А то, что якобы эксплуатируем мы их труд, так это по жизни всегда есть, было и будет, сын. Одни живут, чтобы жизнью наслаждаться, другие на них работают, чтобы выживать… Помнишь, как Булат Шалвович пел: «И пряников, кстати, всегда не хватает на всех…»

– Кто? – Машинально переспросил Кирилл.

– Окуджава…

Мудрый он всё-таки отец, как с ним не согласиться. Вот и дружок Кириллов – Семён, который его востоком заразил, тоже говорит, что главное дать людям ощущение сытости и стабильности, потому как голодный человек, который не знает, что ему ждать от завтрашнего дня – страшный человек. Конечно, Кирилл хоть сильно и не говорил с отцом про Семёна, ну внутренне чувствовал скепсис Василия Васильевича по отношению к его другу, да и к увлечению восточной философией тоже. Зря он так. Семён – парень умный, хоть и увлечённый. Он даже какое-то время жил в Тибете в монастыре, постигал, так сказать, восточную мудрость на практике.

От него Кирилл для себя много полезного взял. Скажем, из разговоров с Семёном, он хорошо усвоил, что подчинить кого-то своей воле, заставить делать всё как ты хочешь можно двумя способами: либо завоевать силой, либо включить его в своё целое, как часть. То есть, всё просто, главное направить сознание человека по следующему пути: да ты считаешь так – и я тебя понимаю – твоё мнение находится в пространстве моего понимания – значит, ты часть этого пространства.

А дальше уж совсем просто – частное существует, хотим мы того или нет, по законам целого. Если рассудить, сам отец – видимо по наитию – всегда именно так и поступает, просто не отдаёт себе в этом отчёт. Словом, как говаривал красноармеец Сухов: «Восток – дело тонкое»… И если мы его в себе не видим, это не значит, что его нет. В русском евразийском человеке, восток всё равно незримо присутствует.

Почувствовав, что заставил сына своими словами задуматься, Василий Васильевич, желая снять напряжение, одобрительно сказал, как по плечу похлопал, – И с городом ты хорошо придумал… Правильно, что своих людей в Думу продвинул, и председателя там своего поставил… Молодец! Да и с партией вы хорошо угадали, сегодня единороссы в тренде.

Похвалил, а про себя так подумал, удовлетворённо: да, меняется сын, в лучшую сторону меняется. Хватка у него, пожалуй, что, не хуже его – отцовской будет. Опять же дальше отца пошёл, у него-то, у Василия Васильевича про город как-то и мысли не было, как-то недодумал он, что город – это и целевые федеральные программы, стало быть, и денежки федеральные, их контроль, ну и всё остальное отсюда вытекающее…

Глава восьмая

Калинкина пасека

Снег валил и валил, уже и куски труб, что Калина Иванович с Васькой успели нарезать, да сложить вдоль стены, присыпало. И кучку песка, которую он ещё с лета запас, зимой дорожки посыпать, – тоже. Часть-то песка Калина Иванович сразу в металлические бочки загрузил, да сверху обрезками листа фанеры прикрыл от снега. Ну и на всякий случай ещё эту кучу нагрёб трактором, а вдруг на всю зиму песка в бочках не хватит.

«Надо же, как разошёлся. – Подумалось про снег. – Так, глядишь, и ляжет уже в зиму. Хотя, рано, наверное…».

Зашел в бытовку, поставил чайник. Надо чаю попить, он у него душистый, на травах. И мёда немного осталось. Обдумать всё. А какие же думы без чаю с мёдом, к этому Калина Иванович с детства приучен…

…Сколько он себя помнит в детстве, на столе в отцовском доме у них всегда стояла большая глубокая чашка с мёдом, и черпали они из неё мёд большими деревянными крашенными ложками, каждый своей, так уж заведено у них было. Родители Калины Ивановича из староверов были, впрочем, не то чтобы ревностно они всему следовали, но обычаи всё же старались блюсти.

Отец Калине рассказывал, что пасеку эту строил ещё его Калинкин прапрадед, из переселенцев Огнёвых. Которые пришли сюда в середине XVII века после реформы патриарха Никона в поисках легендарного Беловодья – земли свободной и обетованной. Да так здесь и осели. Жили по Заветам Божиим, своей отдельной общиной несколько семей: Огнёвы, Атамановы, Бочкарёвы. Среди них и был Калинкин прапрадед Порфирий. Мужик основательный и самостоятельный, хоть и считался он в общине, но поселился единолично, несколько на отшибе, дом поставил крепкий и надёжный. Строил на века, для себя, да чтобы внукам и правнукам хватило.

Тот народишко, что позже сюда заселяться стал: осёдлые беглые людишки, казачки да столыпинские переселенцы, говорили про кержаков, мол, воды у них напиться не выпросишь. Да только враньё всё это. Отец так Калине и говорил: «Врут люди, у нас на пасеке испокон веку, сколько себя помню, жили с рождения по совести, веру православную блюли да исполняли. А уж коли приходил человек за водой – как не подать-то? Правда, нынче прослабление вере дали, но это за счёт всяких бесовски́х штучек – телефонов да телевизиров разных».

Калинка хорошо помнит, телевизора на пасеке отродясь не было, опять же, слова отца вспоминались: «А чего его смотреть-то?.. Всё, что человеку знать надо по жизни, так про то в Библии прописано». А вот радио у них в доме было, небольшой такой динамик на кухне висел, отец говорил, что с войны ещё. «Тоже конечно бесовско́е это, только как иначе жить, – рассудительно объяснял отец, – случись что, война, как тогда, революция какая… мы как про то узнаем? А знать-то надобно…».

Согласно всем законам неписаным их размеренного пасечного быта, у Калинки тоже своя ложка была, расписанная чудным чёрно-красно-золотистым узором. Иногда мёд в чай добавляли, но он, Калина, особо любил намазывать свежий мёд на свежий, только-только испечённый матерью хлеб – на огромный, пахучий, горячий ещё, отломанный от булки кусок.

– Гляди, Калинка-малинка, кусок-то в роток не пролезет. – Бывало подсмеивалась над ним мать.

А отец, Иван Калинович, говорил как можно серьёзнее, хотя и прятал в густой бороде своей добродушную улыбку, – Да, ничё, мать, пусть смачнее намажет, мы ежели что, лучше ему уголки рта-то подрежем слегка, про-ойдёт кусок…

Маленький Калинка тогда боязливо поглядывал на отца, а ну, как и взаправду, возьмёт отец свой большой нож с рукояткой из лосинного рога, с которым он на охоту обыкновенно ходит, да подрежет ему уголки губ. Однако, отец, видя боязнь сына, на время освобождал свою улыбку из-под бороды и усмехался уже более открыто и широко, трепал светлые вихры сына, приговаривая, – Кушай, кушай, от мёда, от него – только польза одна, не зря его пчёлки собирали, ну а хлебушек сам Бог нам велел… Такой-то… да мамкин… да прям из печки…

Калинка всматривался в темные лики Христа на иконах в красном углу, и думал, не иначе, добрый Он, справедливый, коли Сам велел ему хлебушек кушать. А хлебушек мамкин, и взаправду, такой свежий да душистый, по всей горнице тот запах расходится, втянешь этот запах ноздрями – слюнки текут.

И правда, хорошо нынче дома, тепло, хлебно. Особенно это сейчас ощущаешь, когда за окном снег валом валит, землю тепло укрыл, ели вон по округе всей в шапки огромные приодел, не иначе, если к ночи снег поутихнет, – завтра пойдут они, Калинка с отцом, петли на зайцев ставить.

Нынче ночью зайчишки тропки набегают, ещё с вечера приготовит отец проволоку тонкую сталистую, нарежет он её кусками по два – три метра, наделает из них петель, прокипятит их в бане с еловым да с берёзовым веником, чтоб запах человека отбить, да и сложит их в вещмешок. Не голыми руками сложит, в рукавицах, опять же чтобы ничем человеческим петли не пахли.

А завтра с утра встанут они на лыжи самодельные – отец их своими руками и себе, и Калинке готовил, широкие, охотничьи, шкурой ворсистой обшитые, чтобы в одну сторону скользили – да пойдут смотреть, где ловчее те петли поразвесить.

Промежду кустов, между деревьями, прямо на тропках заячьих в местах, где проход между кустами поуже. Снежком сверху подмаскируют, да ещё пару былинок сухих воткнут, чтобы из-под снега немного торчали, как будто всё всегда на этом месте так и было. Разбежится зайчик, да с ходу в такую петлю – нырк, тут уж ему не выбраться.

Понятно и жалко Калинке зверька, да что сделаешь, так жизнь здесь у них в тайге устроена. Опять же, отец с детства приучил его: полезного у природы много, потому бери, сколько для жизни надобно, но так чтоб без вреда, лишнее брать – грех. Да, запас в доме у человека должен быть, но меру знать во всём необходимо.

Вот, к примеру, когда бруснику люди собирают. Приезжают порой из города, так чуть ли не граблями брусничник гребут, всё до самой земли сдирают, вместе с брусничником и верхним слоем почвы. А слой этот тоненький плодородный, он в тайге десятки лет перегнивает, из листочков опавших, из хвоинок, из веток, из кусочков коры… Если его нарушить, понятно, на следующий год на этом месте брусничник вряд ли уже уродится, может только лет через десять – двадцать… Кому это нужно, спрашивается? Людям? Природе?..

– Жадность всё это, сын. – Отец обыкновенно хмурился, объясняя Калинке, когда они с сыном находили в тайге такую выгребенную – «убитую» поляну. – Жадность всё это людская и полная бесхозяйственность… Всё – сейчас, всё – сегодня… а завтра – трава не расти…

Калина, после его слов, живо представлял тех ягодников, сгребающих дёрн, со злыми маленькими колючими свиными глазками, с огромными железными скребками-когтями вместо пальцев, и скребут они раскидистый брусничник, как отцовская лайка Дымка передними лапами, всё под себя и под себя, нагребая большие кучи ягод, и при этом почему-то хрюкают. Почему именно так? – он объяснить не мог.

Велико было Калинкино удивление, когда однажды они с отцом встретили в тайге двух миловидных городских женщину и девчонку, одинаково одетых в новые брезентовые куртки-штормовки и в резиновые сапоги. Они гребли ягоду. Здесь же неподалеку, на поляне стоял новенький «Москвич-402». А за машиной, в небольшом ложке – его Калина как-то не сразу заметил – греб ягоду мужчина в защитной брезентовой робе, в спортивной вязаной шапке и в сапогах.

– Во, вишь, ягодники, легки на помине. – Показал отец, а когда подошли поближе, сказал, уже обращаясь к городским. – Вы брусничник-то осторожнее дерите, а то после вас нам ничего не останется.

Женщина растерянно закивала головой, выглядела она слегка испуганной, наверное, не слышала, как Калина с отцом подошли, – Конечно, конечно…

А мужчина повернулся на голос, бородатый, рыжий, и взгляд колючий, холодный, только бородка у него не такая как у отца – аккуратная, стриженная, городская, – Тайга большая, всем хватит. – И поглядев на них оценивающе, добавил. – Вам-то точно останется.

– Большая. – Согласился отец. – Однако, не бездонная…

Мужчина ещё что-то не то буркнул, не то хрюкнул в ответ неласковое, мол, ходят тут всякие, а потом… отвернулся и продолжил своё занятие. Отец в ответ промолчал, да и что тут скажешь, не ругаться же с мужиком. Они с Калинкой дальше пошли, у них и своих дел невпроворот, успеть бы…

Потом уже, ближе к полудню сели они перекусить у ручья, отец сказал – себе ли, к сыну ли обращаясь – с нескрываемой горечью, – Вот так многие нынче живут, одним днём. А что после себя вокруг оставят, своим же детям, про то у них думы нету…

Сказал, и задумался. О чём? Калина не знал, но понимал в такие моменты отца лучше не тревожить, спугнёшь мысли, и разлетятся они как стайка испуганных воробьёв в разные стороны, потом ох как трудно их вместе собрать…

…Со временем крепко усвоил Калина те отцовские истины – жить своими руками, своим трудом, не жадничать, не брать лишнего. Тогда и вокруг всё будет идти как задумано. Кем? Это уже вопрос другой. На него каждый сам себе отвечает. Лично ему, почему-то представляется тот образ Христа, с иконы, что в родительском доме в красном углу стояла. Глаза чистые, голубые и прозрачные, точно небо в сентябре. И запах материнского хлеба тут же вспоминается…

А иногда хочется у родителей спросить – кем задумано? Да вот только тридцать лет уже, как нет рядом с ним ни отца, ни матушки. В один год он их схоронил. Там же, на пасеке, рядом с домом. Прошлый год ездил туда, навестить да могилки прибрать. Помнится, дорогу еле нашёл, так густо заросла вся. И поляна, где дом стоял, заросла, от дома даже остова не осталось – вообще ни брёвнышка. Что-то сгнило, а остатки местные мужики на дрова порастащили.

Только небольшой пригорок на месте дома, а на нём шалаш ветхий поставлен – толи живёт кто? Может, бездомные какие, а, может, и беглый какой-нибудь народец обосновался. Только вид у шалаша не очень жилой. Видно, что кострище вроде недавнее, камнями выложено, рядом рогатки воткнуты, перекладина лежит, наверное, чтобы таганок или чайник вешать, да тряпки в шалаше какие-то старые понакиданы, видать чтобы укрываться… Хотя, может, и живут…

Сами могилки родителей – немного в стороне – два бугорка. Нетронутые – видать есть понятия у тех, кто здесь в шалаше ютился… или ютится – однако травой подзаросли холмики сильно. Расчистили их Калина Иванович с женой – затем и приехали – поправили, цветы посеяли, пусть растут цветы, родителей радуют. Подумалось ещё тогда ему – вот так жили люди, трудились, детей вырастили… Теперь – два холмика. Конечно, он помнит родителей, да ведь и он не вечен. Они с женой уйдут, потом дети их… А дальше что? Что после них на земле останется, какая память?

…Вот и нынче, думает Калина Иванович. А что же дальше-то? Ну, срежут они сейчас трубу эту, будь она неладна, сдадут… и так почитай всё уже оборудование, все коммуникации в здании повырезали. Сколько здесь станков и аппаратов стояло, даже когда бытовую химию делали! А сколько осталось?.. И всё – не впрок, всё через мажорский карман куда-то утекло. Видать, карман-то дырявый… или бездонный, как его, мажорские желания? Ладно бы с мужиками делился – где там! – самому мало.

Васильевича он понимает – сын всё же – и не понимает, неужто, не видит, гробит же парня, что из него дальше вырастет?.. Хотя куда уж дальше, за тридцать барчонку перевалило… А ведь помнит Володьку Калина Иванович пацаном ещё, лет пятнадцати помнит…

Теперь вот, вырос…

Глава девятая

Родом из девяностых

Володя Бобров, сын Виталия Васильевича, в девяностые взрослел. Хотя взрослел, пожалуй, сильно сказано – да и не про него будто. Рос, приспосабливался к текущей ситуации, ну, и созревал, в том числе и в половом смысле. Погулял в своё время, пока не женился. Теперь вот вроде поуспокоился, даже внешне остепенился, оно и понятно, свой сын у него уже растёт.

Не сказать, что вымахал Володенька этаким недорослем, просто соразмерно того поверхностного самого по себе времени, все его знания, полученные по этой жизни, были хаотичны, хотя и достаточно энциклопедичны, а потому поверхностны. Он быстро схватывал верхушки, мог поддержать разговор на любую тему, и не попасть при этом впросак, причём у собеседников складывалось довольно твёрдое убеждение, Володя Бобров глубоко владеет обсуждаемой темой, казалось даже, высказывания его умны и глубоки, по крайней мере, в рамках обсуждаемого предмета.

Конечно, по жизни Владимир во многом брал пример с отца, однако не настолько, чтобы всегда и во всём тупо подражать ему. Можно сказать, что у него постепенно складывалось своё чёткое миропонимание о том, как нынче нужно правильно строить свою жизнь. При этом Бобров-младший был твёрдо убеждён, что своеобразная логика девяностых – либо, фигурально говоря, имеешь ты, либо тебя – это и есть тот скелет, на котором всё в этом мире выстраивается. По крайней мере, в настоящее время.

Кого-то кинуть, обмануть, если это было выгодно ему, он не считал таким уж большим грехом, скорее это было даже достоинством. Главное, всё сделать так, чтобы тебя в этом не уличили, чтобы потом отвечать не пришлось. А ещё лучше вину на кого-нибудь другого перевести. Иными словами, кто не пойман – тот и не вор.

Потому-то и стремление отца непременно строить свой бизнес на развитие производства, изначально казалось ему неким архаизмом. Ну, понятно, ностальгирует батя, привык, что нужно что-то производить. А зачем, для кого? Если всё «за бугром» купить дешевле, например у китайцев. Не понимает батя, сегодня куда как выгоднее заниматься сделками с недвижимостью – покупать, продавать, в конце концов, сдавать эту же недвижимость в аренду… ну, уж в самом крайнем случае, если и производить, то что-то очень высоколиквидное. Например, продукты питания. Они всегда людям по жизни нужны будут. Ведь человек – что? Если вдуматься, он поел, через час – извиняюсь – в туалет сходил, и опять – ему кушать подавай. Как только батя этого не видит?.. Вроде не глупый, взрослый мужик…

То, что случилось с Виталием Васильевичем в начале девяностых, когда он быстро сориентировался – вышел из партии и начал заниматься бизнесом – не его, пожалуй, заслуга. Когда всё это только началось, он-то тоже не сразу понял к чему всё идёт. Но привычка всё слушать, анализировать, да и неплохая вэпэшовская закалка подсказала – коммунизм, пожалуй что, заканчивается, так и не наступив, лишь помаячив где-то за горизонтом, и не лишним будет теперь в нынешней ситуации обеспечить своё светлое капиталистическое будущее. Иначе, так и останешься на бобах. Да и Катя ему постоянно об этом твердила, напоминала, что сыновей у них двое, что их на ноги ставить необходимо…

Поначалу не верилось как-то в глобальность происходящих перемен, но постепенно к нему пришло разумение – откуда ветры дуют. Знамо из столицы, от столичной элиты, которая уже себе собственности понагребла, а теперь соображала, как собственность эту к делу приспособить. Чтоб прибыльно было.

Двигалось всё это словно по чьему-то хорошо выстроенному сценарию. Сначала госзаказ у комбината резко сократили; стали, сперва неназойливо, потом всё настойчивей и настойчивей подводить комбинатовских к мысли, мол, не очень-то продукция комбината и востребована, не очень-то и нужна она стране.

Хотя… раньше наоборот талдычили на всех перекрёстках, что нужно переводить предприятие на самоокупаемость, на конверсию… С самоокупаемостью как-то не очень получилось. Впрочем, как и с конверсией. Всё потому что строился комбинат первоначально, как предприятие оборонного комплекса, и создать что-то новое, качественное и не очень дорогое мирного хозяйственного предназначения, в одночасье практически на голом месте сложно. В принципе, невозможно. А заново новейшее оборудование закупать, да технологию отлаживать – дорого, никакой конкуренции, с теми же китайцами, на рынке не выдержишь.

Потом новый виток пошёл: акционирование. Вроде как все работяги сразу хозяева́ми стали… Но и тут гайдары, чубайсы, и иже с ними поначудили через букву «м»… Через всякие законы свои хитро-мутные, да через ваучеры подложные постепенно активы комбинатские вывели совсем из государственной собственности, и тут уж москвичи ушлые поналетели что мошкара на свет. И каждый с одной целью кусочек себе пожирнее ухватить. Тем более, головное начальство комбинатское, похоже, давно уже с банкротством мысленно смирилось, думается не без личной выгоды… Короче, сдали комбинат москвичам, как Виталий Васильевич понимал, подсказывал им это кто-то сверху. Не просто так подсказал, а предварительно материально промотивировав свою подсказку весомым конвертом с банкнотами… К бабке не ходи, настолько всё явно прочиталось. В итоге, всё шито-крыто, и в накладе никто не остался, кроме работяг комбинатских.

С Кириллом Васильевичем – новым внешним управляющим, а впоследствии и генеральным директором Виталий Васильевич общего языка найти так и не смог, к тому же этот казус с подписанным письмом в министерство, дёрнул же его чёрт тогда руку приложить вместе со всеми!..

Вот и оказалось, что не нужны новому комбинату – точнее тому, что после всех катаклизмов с акционированием и разделом от него осталось – ни сам он Виталий Бобров, ни его опыт, ни его знания. Понятно, что всё прошло, как кем-то было задумано. Виталий даже знал, процентов на девяносто девять кем, но говорить об этом вслух по старой вэпэшовской привычке воздержался.

Много и подробно обо всём этом тогда на кухнях женщины да в пивнушках мужики говорили-судачили, мол, американцы во всём виноваты… С американцами, конечно, всё понятно, может и виноваты… По крайней мере, им-то точно выгодно, чтобы наша страна развалилась. Как говорят, разделяй и властвуй. Но растаскивают-то всё – свои, доморощенные!..

Когда понял это, точно стукнуло что-то Виталия: если не теперь, то – когда!? Тем более, о том же и дружок его вэпэшовский Теплов давно ему в уши пел, – Бери, что можешь взять сейчас. Пока ещё Москва вообще всё не забрала.

Они-то проглотят ваш городишко, и не поморщатся.

– Как возьмёшь, Игорь? Знаешь, сколько нынче желающих!

– Как, как… Прям в наглую – приходи и бери! Пока водица мутная. Протелишься теперь, потом поздно будет.

Конечно, по серьёзному Виталий Васильевич с москвичами копья ломать не стал. Да и куда с его-то деревянной сабелькой против ихних танков да чемоданов с деньгами! Но вот этот участочек с котельной – по существу цех, да пару комбинатских зданий в самом городе успел выкупить да на себя оформить. За те самые ваучеры чубайсовские, которые по его же поручению несколько нанятых им торгашей у нищающего комбинатского люда на рынке по дешёвке скупали.

Так что на девяностые грех ему жаловаться. Потом торговлей занялся, как и все тогда. Тот же Игорь Теплов ему из Новосибирска товар подгонял, всёже в Новосибирске товары оптом в разы дешевле, порой, до двухсот, а то и до трёхсот процентов прибыли накручивали. Словом, развернулись они с Игорем тогда неплохо.

К тому времени Катерина его уже на пенсию вышла, коттедж они огромный построили на окраине города. Всё как надо – и газ, и воду подвели, и титан поставили – всё своё, почти автономное, ни от кого не зависели. Когда строили, думал Виталий, вместе с детьми жить будут, комнат вон сколько понаделали, одних только туалетных – три штуки…

Да только выросли дети, разъехались. Старший в Москве выучился на экономиста, своё небольшое дело открыл, женился, там, в столице и осел. Редко он теперь к родителям с внуками наведывается. Больше они к нему в Москву.

И младшему – Вовке тоже с родителями тесно стало. Купили ему квартиру огромную, в центре города. В аккурат к их с Маринкой свадьбе. Всё ничего, Маринка, невестка, вроде шустрая им попалась, оборотистая, а вот Вовка явно не в отца. Долго запрягает, а потом не едет. Наверное, сами они с Катей где-то виноваты, избаловали его. Младшенький, на всём готовом вырос, ни в чём ему не отказывали. Одно только плохо – время нынче жесткое, вот уйдут они с Катериной – все мы не вечны – как он без них выживать будет?.. Может Маринка со временем его подтолкнёт? Или сам повзрослеет? Пора бы…

К концу девяностых, в начале двухтысячных многие по городу в торговлю вдарились, промышленные и пищевые предприятия пораззорились, людям работать негде стало – вот и пошли кто на рынок, а у кого деньжата мал мала были – свои магазины пооткрывали. Магазинов теперь в городе едва ли не больше, чем жителей. С тем же Игорьком Тепловым, благо в партшколе и экономические знания им неплохие давали, сообразили, пора что-то и самим бы производить, а то скоро продавать нечего будет, кроме «ножек Буша» да дешёвых, одноразовых китайских шмоток.

С той же химией бытовой неплохо у них поначалу получилось, благо в дефиците тогда порошки да пасты стиральные были. Теплов через своих знакомых снабженцев линию для производства нашёл, отгрузил ему. А Виталий производство запустил, промышленное здание со всеми подведёнными коммуникациями у него – слава Богу – было, да и сам он изначально-то инженер всё-таки, химик по призванию.

Только одному всё равно, сложно, Калину Ивановича вот подключил, у того опыт работы в производстве огромный. Ещё по комбинату они с Калиной хорошо друг друга знали.

Пришёл он сам к Калине с бутылкой коньяка, – Помоги, Иваныч!

Тот посмотрел на коньяк с пятью звёздами, поморщился неопределённо. Ему, Калине, как-то свой, домашний первак приятственнее и по градусу, и по запаху. Но пару стопок коньяку с Бобровым все же выпил. Потом вытер усы, затылок задумчиво почесал, помолчал немного, и сказал спокойно так, без суеты, – Помогу, конечно. Чего, не помочь…

Точно знал Виталий, сказал Калина – помогу, – сделает.

Мужиков они подтянули своих бывших комбинатских, токарей, слесарей, электриков, женщин – аппаратчиц. Благо много их тогда по городу без работы сидело. Все люди грамотные, а главное ответственные, как-никак на оборонном производстве не один год проработали. Опять же в торговлю идти – не всякому дано, там свой талант нужен. Да и поздновато после сорока профессию менять.

Потихоньку начали, благословясь. Двух месяцев не прошло – производство запустили. Вроде и сбыт наладился. Рабочим Виталий платил, как договорились, и они довольны, и им с Игорем прибыль пошла.

Все бы и шло так нормально, другая беда подступила – китайцы все одно одолели. Вроде и дерьмо поставляют, но цены на свои товары так опустили!.. В итоге, своей дешёвой продукцией все наши рынки завалили, а народ, как известно, на дешевизну падок. Да и как здесь не поведёшься, когда каждая копейка почти в каждой семье на учёте.

Пробовали они с Калиной Ивановичем у себя на производстве себестоимость снижать, только и линия у них устарела уже, энергозатратная стала, технология нынче быстро вперёд бежит, не поспеть за ней; да и сырье всё из-за бугра возить приходится, а доллар растёт. На какие только ухищрения они не шли, пробовали сырьё на местное заменять – качество сразу падало, зарплату работникам срезали – люди роптать стали, потом уходить. Постепенно других набрали за меньшие рубли, однако понятно, какие деньги – такие и работники, пришли алкаши, да те, кого никуда больше не брали… Конечно, и этим платить нужно… Хотя, грешен, сам понимает про то Виталий Васильевич, но задерживать он зарплату стал… И по сей день задерживает. Да ведь сейчас везде так – самому поясок затягивать приходится, а своя рубашка, как известно, ближе к телу…

А тут, недавно, ещё и Игорёк Теплов взбрыкнул. Что-то, мол, доллар вырос – цены на сырьё подскочили. То тридцать процентов ему Бобров отстёгивал, теперь тот половину затребовал. Они там, в Новосибирске ушлые все, даром, что «сибстоличные». Вспомнил Виталий, как Теплов в разговоре обмолвился как-то, – Мы – сибиряки! В столице Сибири живём!

– А мы тогда кто, по-твоему? – Перепросил Виталий.

– Кто-кто… Алтайцы – вы, вот кто… – Так и ответил, вроде шутя, но суть своего отношения ко всем «нестоличным» точно передал.

Всё понятно, у него теперь, у Игоря тоже свои трудности, с женой развёлся, с молодухой какой-то живёт, гражданский брак у них, видишь ли… Да только он-то, Виталий здесь причём. Ну купил компаньон оборудование, Виталий и не отрицает этого… Ну сырьё закупает и поставляет, ну сбыт находит… А в остальном-то, сидит он в своём Новосибирске да денежки считает… а, Виталий, здесь всё отладил, запустил, да и теперь весь пригляд за производством на Калине, а стало быть, на нём, на Боброве. Он здесь – горбатиться! Какая может быть компаньону половина? Ему-то, Виталию, тоже ведь семью кормить надо, договаривались же сразу, что семьдесят на тридцать. С чего он теперь-то своё Теплову отдавать должен!

Короче разругались, рассудились, разделились, да и закрылись. Из всех доходных источников осталась у Виталия теперь вот эта кочегарка с производственным зданием, в котором надеется производство возродить, да немного площадей в городе, которые он под магазины и под офисы в аренду сдаёт. Да магазинчик этот, который он сыну со снохой отдал, в надежде, что те своё дело построят. Ну, если уж правду говорить, строит там всё Маринка. Сам Вовка пока при нём, под его зорким отцовым присмотром, надежды на самостоятельность сына нет, а здесь пытается Виталий его в производство вжить… Но что-то не шибко-то Вовка вживаться торопится.

Оно и понятно, смотрит сын на Маринку, она в магазинчике продуктами кое-какими торгует, да пиво продаёт. Там, какая-никакая, – живая копейка, а здесь… Пока – никакая. Вот и ноет Вовка каждый раз, как только Виталий Васильевич пытается разговор с ним затеять, – Бросай ты, батя, геморрой этот! Давай пищёвку какую-нибудь замутим.

Посмотри, вон мужики лапшу заварную делают, каши быстрого приготовления… Знаешь же, как пищёвка нынче в лёт идёт. С неё и выхлоп поболе будет…

Вы-хлоп… Ведь взрослый вроде парень, а того и не понимает, чтобы производство пищевых продуктов с нуля наладить, нужно вложить как минимум столько же, сколько этот цех стоит. Да ещё, сколько намаешься с оформлением разрешений разных. Опять же в деньги всё упирается: роспотребнадзору дай, санэпидемстанции дай… Где же на всех напасёшься-то. Иными словами, для раскручивания пищёвки немалые оборотные средства нужны, а где сегодня её, эту оборотку, взять-то, при Вовкиных-то запросах?..

Так что, с Вовкой у Виталия Васильевича один головняк пока. Хорошо, хоть сноха шевелиться, да и у старшего ихнего – Александра в Москве всё нормально складывается, вроде…

Глава десятая

Петропалыч и Поллитрович

Попивает чай с медом вприкуску Калина Иванович в кондейке, да о своём думает. Только вот, что-то думы у него невесёлые нынче, да и медок, вроде бы и сладок, но почему-то аромата от него никакого не ощущается, оно и понятно – покупной мёд, не свой, как прежде, с отцовской пасеки. То же, да, видать, не то…

Этот мёд они на базаре с Людмилой нынче брали, в один из редких своих выходов «в город». Купили, как помнится, у какого-то ушлого мужичонки, вида довольно неказистого, да и глазки бегают воровато из стороны в сторону. Впрочем, много здесь на базаре нынче таких, на одно лицо.

У Калины Ивановича душа к этому продавцу сразу не лежала, но шибко уж жене мёда захотелось, – Давай, возьмём. Давно медка не пробовали!

Калина Иванович только плечами пожал.

– Мёд-то свой, или как?.. – На всякий случай спросил, да и то – неудобно как-то молчать, когда что-то покупаешь, приспроситься и поторговаться в такой ситуации первое дело.

Жена его за рукав было одёрнула, чего ты, мол?..

– Чего, – не понял Калина Иванович, – покупаем же, надо про товар узнать как след: откуда, какого качества…

– Понятно дело, свой! Купишь – твой будет. – Мужичонка всё так же упорно ёрзал глазами. – На вот сам попробуй. – И здесь же запричитал напевно, речитативом. – Что ни на есть самый настоящий медок, самый сладкий, самый душистый, с самого настоящего надёжного, таёжного разнотравья!..

– Сам собирал, али пчёлы помогали? – Усмехнулся Калина Иванович.

Зачерпнул мёд ложкой, попробовал, врёт мужик конечно, – скорее всего, пчёл сахарным сиропом подкармливали, да и не похож он, мужик этот, на пасечника, скользок, что налим. Скорее – перекуп.

– Ясно дело – пчёлки трудились…

– А, ладно… – В конце концов, махнул досадливо рукой Калина Иванович, а жене так бросил недовольно. – Бери, уже…

– Точно говорю вам, не пожалеете, мёдок – м-м-ма!.. – Мужик причмокнул губами, пытаясь выразить этим качество продукта.

– Ладно, ладно… – Калине Ивановичу не терпелось отмахнуться от продавца, как от назойливой, даже не пчелы, мухи, и снова жене. – Бери уж, давай скорее!.. Медоедка, хренова, ёшкин кот…

Потом всю дорогу думал, а ведь верно, на наших рынках всё так и построено – два потенциальных дурака: один – покупает, второй – продаёт. И неизвестно, кто кого объегорит… Потом, уже дома, ещё раз вспомнил мужичка, и как бы невзначай, безотносительно – на самом деле, хотелось её реакцию увидеть – поинтересовался у жены, – Людмила, а помнишь, что Яша писал?..

– Что именно?

Калина Иванович взял с полки – где у него лежали, чтобы недалеко, всегда под рукой – распечатанные листки письма, – Ну, вот это вот. – Нашёл в тексте нужное место и зачитал. – «Удивило меня как здесь, в небольших городках частник продаёт свои фрукты и овощи. У дороги висит объявление с ценами, написанное от руки. Рядом – коробки с товаром и «коробка честности» для денег. Самого продавца рядом нет. Цена, как правило, занижена, а на качество товара – грех жаловаться. Подъехал к такому «магазинчику», взял, рассчитался, уехал…»

– Ты чего, про наших что ли подумал?.. Раз-меч-тался!.. У нас не только деньги заберут и увезут, но и всё остальное до кучи…

Долго они с Людмилой этот мёд ели, и до сих пор полбанки дома стоит. Отложил немного Калина Иванович в маленькую баночку, сюда вот на работу принёс. Не пропадать же добру, да и чай не пустой хлебать при случае. Только и здесь он как-то не очень идёт… Нет, не пахнет мёд, нет в нём знакомого с детства аромата трав… Снова пасеку Калина Иванович вспомнил, перед глазами бугорки родительских могилок так и стоят, как наяву… Зачерпнул ещё ложку – не тот мёд, не батин!

Опять же рукой махнул на все думы, и чё голову ломать, ну решил хозяин здесь всё посрезать последнее, весь металл, – ему-то, Калине Ивановичу, что в том за дело… Запил горечь душевную чаем. Дерьмовый мёд, зря жену тогда послушал… Не даром говорят – послушай бабу… А оборудования вырезанного жалко. Сколько его здесь разного было, и вся техника рабочая, сколько бы ещё лет работала… Нет, поразрезали всё автогеном, повывезли в металлолом…

…С техникой у Калины Ивановича ещё с детства всё складывалось обоюдно полюбовно. Начиная от телеги гужевой, у которой батя ему, Калинке всегда смазывать подшипники в колёсьях поручал; дальше – больше, лет с десяти он уже почти полностью отцовский Урал освоил, причём, батя так и говорил, – Кто катается, Калинка, тот и колёса на мотоцикле качает.

А он что, он и не против. Зато когда они с отцом ездили за мукой, за крупой ли в деревенское сельпо, Калинка всю дорогу почти рулил, только у самой деревни отец махал сыну рукой, – Тормози. Меняемся. Не дай Бог, Петрович увидит, права у меня отберёт… Петрович это ихний райцентровский гаишник. Знал Калина, что Петрович как отберёт, так сразу потом за поллитру и отдаст назад, так что не очень-то его и боялись мужики. Да и то сказать, права он отбирал у мужиков крайне редко, только в исключительных случаях. Но только отец есть отец, сказал – надо слушаться. Пересаживался, по деревне уже отец рулил. А обратно, снова, на том же месте они менялись местами, и уже на пасеку Калинка снова въезжал самостоятельно под укоризненное ворчание матери в адрес отца, – Малой ведь ещё! Куда ж ты его за руль-то!

– Ничего мать, неча парня жалеть зазря, пущай изначально мужиком растёт!

Позже и в интернате, где Калина десятилетку оканчивал, в районном центре, был у них такой предмет – автодело. Калина этот предмет, впрочем, как и все остальные школьные дисциплины, кроме «вредной» астрономии – ну, не давалась ему наука о звёздах! – «на отлично» окончил. И права механизатора по окончанию получил. Сильно ему нравилось представлять в уме, как всё внутри у машины устроено, что и куда крутится-движется, что и как работает.

И не зря он этому учился, пригодились ему права. Практически всё лето, пока вступительные в политехнический институт не начались, Калина в райцентровской МТСе на тракторе отработал. А после, можно сказать, только с трактора слез и… сразу на вступительные экзамены, и сдал ведь всё на отлично – поступил с первого раза, куда и хотел.

Пока экзамены сдавал в общаге жил. Потом – а вместе с Калиной поступил в институт сын председателя совхоза из их райцентра, они вместе с парнем школу заканчивали – родители посовещались и решили им на двоих с товарищем комнату снять. Правильно решили, так им и сподручнее будет – меньше искушений разных. Мало ли что в городе… И к занятиям готовиться удобнее, если что не понял, у товарища спросить можно.

Честно сказать, сам институт на Калину сразу произвел сильное впечатление. Прежде всего, тем, что отличие от школы разительное: аудитории здесь большие, с огромными светлыми окнами. Не то, что маленькие, хотя и уютные классы в их интернатской школе. И отношение у преподавателей к студентам совсем другие, чем у учителей к ученикам: здесь никто за тобой не ходит, не уговаривает сделать уроки, никто не воспитывает, не учит как надо жить… Всё проще. Не выполнил что-то, не выучил – получи что заслужил.

Позже понял Калина почему так, здесь люди взрослые, а стало быть, и отношения между ними взрослые. Иными словами, многое регулируется меж людьми обыкновенной материальной заинтересованностью, как и везде в жизни: учишься хорошо – получай повышенную стипендию, с тройки на четверку перебиваешься – стипендия тебе обычная, а коли задолженности по учёбе есть – так и вообще без стипендии сиди, лапу соси.

Хотя, если задуматься, для него, для Калины, главный стимул – это, конечно, возможность знания получить. Учиться он любил. А иначе как, ежели задуматься, зачем он в институт пошёл, не за корочками ведь.

Однако были среди его сокурсников и такие: кто-то просто поступил, чтобы родители не доставали наказами срочно определяться по жизни, а кто-то и элементарно от армии «косил», как-никак институт с военной кафедрой, а значит по окончанию – погоны лейтенантские с двумя звёздочками и военный билет офицера запаса, как специалисту оборонного предприятия. И ни какого-нибудь второстепенного специалиста – технолога, главного руководящего звена всего производственного процесса!

Деньги на тот момент у Калины свои были, слава Богу, за два месяца ему в МТС хорошо заплатили. Потому свою долю за комнату он за полгода вперёд сразу внёс, а с продуктами… – отец два мешка картошки на своём Урале привёз, мать ещё солений с отцом разных передала, крупы всякие и всё такое необходимое по мелочи… Так что, жить можно, по крайне мере, первое время. Однако понимал Калина, дальше надо будет жизнь свою как-то устраивать самостоятельно, негоже ему постоянно у родителей на шее сидеть.

Из всего богатого многообразия институтских впечатлений, Калина сразу как-то выделил для себя особой строкой здание институтской слесарки, что-то, точно родственное, тянуло его туда, будто магнитом. Как-то на одном из первых лабораторных занятий по физике преподаватель послал Калину за гайкой на двенадцать, не простой, а со штуцером, что-то вроде переходника, – Пойдешь в слесарку, найдёшь Петра Павловича. Скажешь, от меня, мол, переходник от баллона на двенадцать нужен, со штуцером. Под шланг. Он знает…

Как говорится, посылают – иди. К тому же, учитывая его тайный интерес к слесарке, получается, повод сам его, Калину нашел.

Первое, что он увидел, открыв дверь мастерской, огромную гору металла: обрезки листов различной формы, куски труб разных диаметров, запорные вентиля в сборе и по частям, прутки арматуры, болванки, какие-то другие непонятные заготовки… Все это было навалено прямо посередине, на полу и, как показалось Калине, занимало бо́льшую часть комнаты.

Вдоль одной стены был расположен верстак с тисками, небольшой наковаленкой и другими слесарными приспособлениями. За верстаком, в углу стоял большой сверлильный станок, у окна на специальном металлическом столике был расположен наждак, а напротив верстака, у другой стены, как-то, как показалось Калине, очень сиротливо стоял, пожалуй, главный персонаж всего помещения – промышленный токарный станок средних размеров. Темно было в слесарке, свет выключен, окно зашторено, и только в углу из двери в небольшую кандейку пробивалась полоска света, оттуда же голоса слышались, негромкие, точно о чём-то спорили мужики.

– Хозяева́!.. Есть кто? – Калина из вежливости сразу громко обозначил своё присутствие, сделал шаг и споткнулся не то о трубу, не то о швеллер. – Чёрт!

В кандейке примолкли, не сразу, спустя полминуты дверь отворилась, и в её проёме показалась грузная фигура седого солидного мужика в очках. С виду он был похож на интеллигента, если бы не грязная, засаленная фуфайка, надетая на нём, с оторванным карманом и рабочая простеганная шапка с завязками-утяжками, которую обыкновенно монтажники зимой под каску пододевают, – Это ктой-то здесь богохульствует? Кто лукавого в нашем храме металла поминает? – Строго спросила фигура зычным голосом.

Таким зычным, что Калина даже как-то растерялся, сроду за ним такого не водилось ране, а тут нате вам, – Меня это… Физик… Артём Николаевич послал… К Петру Павловичу…

К первой фигуре в дверях присоединилась еще одна, будто бы слегка засушенная копия первой, небольшого роста, тоже в возрасте, и тоже профессорского облика, в войлочной куртке-спецовке, в спортивной шапочке и тоже в очках, – Кха-ха… Слыхал, Поликарп Петрович! Физик его послал! Николаевич!

Ха-кха… – Второй персонаж явно не мог сдержать смеха, смеялся одновременно откашливая. – Ну, коль послал, считай, что пришёл куда надо. Я – Пётр Павлович, директор, так сказать, этого храма огня и металла, а ты кто будешь, отрок?

– Говорю же, от Артёма Николаевича я, штуцер на двенадцать нужен для баллона!.. – И немного собравшись, добавил обижено. – Чегой-то у вас тут свалка какая-то?

Сухонький мужичок, не переставая подхохатывать и подкашливать, обратился к своему грузному напарнику, – Ха-кха… Сва-алка… Видал, Поликарп Петрович, молод, нахален, дерзит!.. Ха-кха…

– Да не дерзю я, говорю же, штуцер на двенадцать нужен! – Калина начал терять терпение.

– Штуцер! Да что их там Артём ест что ли, штуцера эти? Или просто, надкусывает?..

– Ладно, Пётр, видишь, парень совсем растерялся! – Вмешался зычный, уже более спокойно. – Проходи, отрок, попей с нами со стариками чаю, заодно и изложишь по порядку прошение своё – чего тебе надобно.

Чаёк у Петра Павловича и Поликарпа Петровича, или, как их все величали, да и сами они друг друга так же называли – Петропалыча и Поллитровыча, оказался скорее крепким до неприличия, густым чифиром. Калина отхлебнул немного из вежливости из кружки и почувствовал, как проявилось и часто за-тукало в груди сердце, даже показалось ещё немного и выскочит. А мужики спокойно прихлёбывали этот чудо напиток из почерневших кружек, да нахваливали ещё, – Хорош чаёк!

– Да-а… Пожадничал ты, пожалуй, нынче с заварочкой Поллитрович…

– Не в заварке дело, Петропалыч. Вторяк! Не напарился ещё…

Несмотря на беспорядок нужную гайку мужики Калине нашли быстро, они были заготовлены и наздёваны на одну проволоку, связанную в кольцо. Все одинаковые, аккуратно проточенные и ровно приваренные к штуцеру с диаметральными утолщениями под шланг.

Провожая Калину, Петропавлович усмехнулся по-доброму, похлопав парня по плечу, – А ты, юноша, говоришь, беспорядок. Беспорядок, это, паря не там, где металл в кучу навален, а там где в головах свалка и неразбериха царит, как в нашем правительстве. Вот с этого любой беспорядок и начинается. А здесь, в этой куче, я точно знаю, где и какая железякина у меня лежит. Так-то, молодой человек…

Спорным показалось тогда Калине это утверждение, особенно в той части, что про правительство, по тому времени как-то не принято было деятельность верхов обсуждать, да и информации, кроме идеологически выверенной нигде не публиковали. Это вам не нынешняя разнузданная демократия. Но Калина почему-то промолчал в ответ, сразу не нашёлся, наверное, что Петропавловичу возразить.

…А сегодня как-то особо про это ему вспомнилось, подумал, как бы обращаясь в тогда, в то самое время, к Петропавловичу: «Эх, Пётр Палыч, Пётр Палыч, знал бы ты, какая свалка и неразбериха в головах у нынешних…». С сожалением так подумал, ведь, нет уж ни Петропаловича, ни Поллитровыча, не пережили старички девяностые.

А тогда, с первого знакомства, проникся он к хозяевам слесарки невольным глубоким уважением – трудяги, хотя и странноватыми они ему поначалу показались. Помнится, взяв нужный штуцер, прощаясь, уже на пороге спросил, – А можно я к вам заходить буду?

– Заходи. – Согласился Поллитрович. – Ты хошь и богохульник, но, по всему видать, парень, толковый, правильный…

Глава одинадцатая

Победители

Грустно, грустно смотреть ныне Калине Ивановичу, как люди сегодня к работе относятся, всё абы как делается, «на отвяжись», в смысле… как попало, лишь бы сегодня, лишь бы сейчас заработало, а завтра – хоть весь мир тресни.

Взять того же Григорьевича – лет мужику уже под сра… в смысле много, а тоже туда же. Ставит он паронитовую прокладку на паровую трубу – и ведь энергетик и по образованию, и стаж у Григорьевича огромный, прекрасно знает, что ровно вырезать и обжимать паронит равномерно надо, нет, вырезает как попало, с заусенцами, и тянет – глаза бы не глядели! – сначала два болта с одной стороны по быстрому затянет почти до упора, потому как так ему видите ли удобнее, а потом уж вторую сторону протягивать начинает… Мать его, кто ж так!… Ворчем ворчит на Афоню Григорьевича Калина Иваныч, – Уж ты-то, Афоня, знаешь же прекрасно, перетянешь туже одну сторону, сразу на стыке труб свистеть начнёт… Это же – па-ро-нит. Равномерно его тянуть надо, понимаешь, рав-но-мер-но…

– Да брось ты, Калина! Как засвистит, так и засрё… в смысле, затянется, а нет – ну, новую вырежем да поставим. Делов-то… Не своё ж поди тяну – барское…

– Но-ву-ю… Сразу-то по нормальному, не судьба сделать!?

– Кому оно нынче надо, по нормальному-та-а… – Вздыхает Григорьевич.

Или Васька давеча гайку на фланце насоса начал ключом с трубой надетой на него протягивать. Понятно, труба – чтобы рычаг у ключа поболе был. Да только так сдуру дёрнул, что всю резьбу сорвал. Силы-то у парня немеряно…

– Что, Васька, силушка в дурь вся попёрла, так и ума не надо?

– А то! Чего голову-то зазря ломать, Иваныч? Она, небось, у меня одна-единственная, любимая… – Васька гладит себя шутливо по затылку.

– Три, три – глядишь, может лысину протрёшь! – И уже немного помолчав, Калина Иваныч досадливо рукой машет. – А-а… Ну вас, недоделкины…

Действительно, чего с них ущербных взять? Благо бы они одни так, нынче все вокруг не только работают, но и живут по тем же принципам – было бы сегодня, а завтра… Точнее, выживают. Вся страна, вся Россия, куда ни глянь – сплошь одни ущербные да обиженные…

Наверно, потому-то с тоской огромной, с чувством большой благодарности вспоминает Калина Иванович ранешнее – то, своё, вроде бы и недавнее по меркам вечности время, и тех людей, конечно, у которых учился он чему-то действительно настоящему, полезному и нужному. Как тех старичков из институтской слесарки – Петра Павловича и Поликарпа Петровича.

Так уж у Калины сложилось – в силу его характера, воспитания ли – учиться он предпочитал самостоятельно, чтоб всё досконально узнать и понять. Как работает? Почему нужно делать так, а не иначе? И всё это в независимости от того спросят с него учителя потом или нет. Знал, в конце концов, с каждого спросится. Так и батя его сызмальства приучал. Мол, присматривайся ко всему, примечай всё, смекай, что к чему, в жизни авось и пригодится. Вот он и смотрел сперва, как люди делают, уяснить пытался, почему именно так, а не иначе, почему именно в таком порядке. Потом, когда понимание приходило, сам пытался повторить увиденное. Сделать так, чтоб не спеша, чтоб аккуратно, чтоб надолго.

Особенно шибко интересовало Калину железки разные – всё, что касалось работы механизмов, машин; всё, что так или иначе руками делается. И в институте, недаром его в слесарку тянуло. Петропавлович и Поллитровыч, как он потом понял, люди редкостных качеств были, настоящие мужики. И специалисты они отменные: Пётр Павлович – сварной, как говориться, от Бога; а Поликарп Петрович – слесарь и токарь наивысочайшей квалификации. Такие штуки на стареньком токарном 1А616, сделанном ещё на московском заводе «Красный пролетарий», он вытачивал – залюбуешься!.. Без всяких там нынешних пультов ЧПУ.

Вначале Калина заходил в слесарку в свободное от учёбы время частью по делу, частью по «личному интересу» – просверлить ли что-то, железку какую по мелочи проточить для хозяйственных нужд – Петропавлович с Поллитровычем ему дозволяли, видели, парень старательный и дело слесарное ему к рукам. Потому и к станкам его допускали.

А то и просто заходил, посидеть – послушать мужиков. Слушать людей знающих, опытных куда как интереснее, чем самому что-то рассказывать. Это Калина знал. Бывает, что некоторые говорят сплошным потоком, слова не вставить, а если даже скажешь что, так понимаешь, говорящий кроме себя ничего не слышит. Словно глухарь на токовище. Это ещё отец ему в детстве объяснял, есть у глухарей такая особая косточка в ухе, и когда они токуют, косточка это барабанную перепонку птице перекрывает, потому глухарь и не слышит ничего. В этот момент охотник к нему близко на выстрел подойти может… Поэтому слушать и слышать – дар великий. И если тебе дано, много полезного по жизни узнать можно.

Со временем прижился Калина у Петропаловича и Поллитровыча. Пригляделись к нему мужики, оценили старание, и Петропавлович, на правах старшего, помог пристроиться Калине в слесарку лаборантом. Калине только польза от этого, деньги, хоть и небольшие, но ему не лишние, не с родителей же всё время тянуть, они и так уже старенькие, впору уже самому им помогать. А подрабатывать в институте, так тогда многие студенты в разных лабораториях подрабатывали. И здесь у Петропавловича с Поллитровычем тоже официально – «лаборатория по механическому обслуживанию институтских лабораторий», так прям и записано в штатном расписании.

Видят мужики – паренёк Калина нормальный, от работы не бегает, да и рукаст, даром, что из деревни, ну и сходил Петропавлович в учебную часть, попросил за парня. В учебной части тоже с пониманием к этой его просьбе отнеслись, – Пусть подрабатывает. Но, только чтоб после занятий!

– Знамо дело, во время занятий я его сам из слесарки метлой поганой выгонять буду! А так… и нам с Поллитровычем – подспорье будет. А то стары мы уже, зрение вон никакое…

– Зрение-зрением, зато руки золотые…

– Ну да, зо-ло-тые – зо-ло-тые… по-зо-ло-ченные…

– Всё б тебе, Пётр Павлович, на себя наговаривать. – Улыбнулась Людочка – молоденькая секретарша из учебной части. – Вы у нас с Поликарпом Петровичем – мужчины ого-го!..

– Были ого-го лет этак …надцать тому… а теперь одно «го» только и осталось…

– Скажете тоже…

Скромничал он, конечно. Залюбуешься, например, смотреть, как Пётр Павлович трубу заваривает. Кусок трубы в системе отопления прогнил совсем – свищ на свище – вот и нужно новый вварить. А труба прямо по полу лежит, и снизу к ней совсем не подлезть. Как быть? Да просто. Вырезает прогнивший кусок, торцы зачищает, потом отрезает из новой трубы кусок точно по размеру, у него с обеих сторон сегменты срезает под углом примерно 45 градусов, вставляет кусок на место и нижний швов изнутри трубы проваривает, получается, что варит-то он сверху – удобно, никаких проблем. А потом сверху вырезанные сегменты на место вставляет и обваривает их – опять же сверху – вот и всё, труба как новенькая! Называется операционная сварка. Калина сам сразу до такого не додумался бы, а так, посмотрел, да и взял на вооружение, теперь он и сам всегда так делает. Спасибо Петропавловичу.

А ещё помнит Калина, как однажды отчитывали его Поллитрович с Петропавловичем на пару, когда он гайку сдуру перетянул, да ещё и резьбу на длинной шпильке сорвал, в конце – и шпильку обломил, так, что её потом рассверливать пришлось, чтоб выкрутить из блока, – Не руки у тебя, Калина, чисто оглоблины. Тут не силой надобно, нежностью! В аккурат, как бабу!.. А ты… блин… дорвался и рад тянуть во всю ивановскую… Ильюша блин Муромец, крестьянский сын… Не успел с печи спрыгнуть, как уже лавку проломил! Кто ж так крутит-то… Кто ж так тянет!.. Э-эх, молодёжь…

– Я ж потихоньку. – Оправдывался Калина.

– Потихо-оньку! – передразнил язвительно Поллитровыч. – Тут усилие на «плечо» должно быть не более… столько-то, столько-то… килограмм сил на сантиметр квадратный… – И далее как по тексту «Справочника машиностроителя» шпарит…

Сначала Калина думал, от фонаря шпарит старый, рисуется перед ним, однако потом многие его подобные изречения с этим справочником самолично сверял, нет, не ошибается Поллитровыч ни на килограмм, ни на сантиметр, будто помнил он этот справочник наизусть, как прилежный школьник таблицу умножения.

– Запомни, Калина, нельзя гайки перетягивать, нигде и никогда. Резьбу сорвёшь, новую такую же на эту деталь уже не нарежешь.

– Да-а, твои бы слова, Поллитровыч, да руководителям страны нашей в уши. – Подакивал Петропавлович. – А то крутят, крутят гайки – скоро так уж закрутят, что у людей точно не только резьбу, но и крыши посрывает…

…И снова, и снова в голове у Калины Ивановича слова старичков, словно разговаривает он с ними, советуется, свои мысли с ними соизмеряет: «Э-эх, дорогие мои старички, на сегодняшних бы правителей вы посмотрели… Не то что резьбы, уже и терпеж весь у людей давно закончился, а там вверху всё тянут и тянут упорно ключом да ещё и с трубой на него надетой, так поджимают, что всё вокруг пищит. И когда уже успокоятся-то? Когда насытятся!?».

Но самый, пожалуй, впечатляющий урок для Калины случился, когда зашёл он в слесарку во «внеурочное» время, на праздник Победы – 9 Мая. На сгоне ему резьбу нужно было проточить, отопление на съемной квартире потекло, поменять решил. Тоже трубы прогнили, дом-то старый. Когда ему ещё делать, как не в праздник. В будни-то учёба, работа…

Зашёл в слесарку, а там Петропавлович с Поллитровичем. Знал Калина Иваныч, что оба старичка – фронтовики, награды, вроде, боевые имеют. Пётр Павлович на флоте служил, на Балтике, юнгой ещё, а Поликарп Петрович всю войну от Москвы до самых границ Германии артиллеристом прошёл, в конце войны ранило Петровича, так что День Победы тогда он в госпитале встретил.

Не раз Калина в рабочие дни слышал, как подварчивают старички друг на друга, – И чего ты, Петропалович, жалишься? Проплавал всю войну на своём корыте!..

– Плавает, знаешь что?.. Я на противолодочном катере по Балтике ходил… А ты, всю войну из своей пушчонки пропукал!..

– Ежели насчёт ходил, так то я со своей сорокопяткой! Почитай всю Европу пешком, да ещё и руками потолкать железякину эту пришлось…

И как-то привык Калина к этим их перебранкам. Внимания не обращал, да и не особо вдумывался в их слова. Представишь так, два мужика в спецовках, пожилые, сидят, чифир попивают, дружески переругиваются, незлобно так…

А тут зашёл Калина в слесарку и обомлел, они, два старичка в костюмах отглаженных – видать, только-только с торжественного собрания вышли, естественно, через магазин да в слесарку. Домой со спиртным не пойдёшь, там бабки им такой разгон устроят, стало быть, – сюда.

А на костюмах у них наград, больше чем звёзд на небе в ясную погоду! И чего тут только нет: и медали «За отвагу», и «Слава» солдатская… И… словом, у каждого свой полный «иконостас»! Никогда их такими Калина допрежь не видел. Глаза у парня округлились, так молча, на пороге столбом и застыл.

Глянул на него Поллитровыч, всё понял и усмехнулся хитро́ так:

– Чего, Калина, не от блеска ли ослеп? Ты уж, брат, не серчай, мы с Петропавловичем сегодня поблестим маненько, а завтра опять здесь в нормальные куфайки вырядимся, по-привычному, по-рабочему…

– Лучше к нам давай, не побрезгуй, поддержи уж дедов… – Кивнул, согласившись с другом, Пётр Павлович, указав Калине на стол с нехитрой закуской и начатой бутылкой водки.

Другой раз отказался бы Калина, конечно извинившись перед мужиками, но точно бы отказался. Как-то не любил он этого баловства. А тут не посмел отказать, уважил стариков.

Да-а, где они нынче те геройские мужики Пётр Павлович с Поликарпом Петровичем!.. Лет десять, как схоронили…

Глава двенадцатая

Васькины Маруськи, Сашкино Солнышко, Афонино счастье и зарплата в конвертах

…На следующий день привёз им хозяин пропан, срезали Калина Иванович с Васькой трубу, сложили. А сегодня вот все вместе они вышли, чтобы нарезанное погрузить. Сидят машину ждут, Васька по обыкновению байки травит, чтоб не скучно сиделось, уж чего-чего, а языком молоть он горазд, особенно когда кураж поймает. Видать, на зоне хоть чему-то полезному научился. Хотя, и не любит Калина Иванович, когда языком зря чешут, но с другой стороны, машины пока нет, не сидеть же с постными лицами, пусть мужики хоть чай попивают не впустую, а вприслух с Васькиным брёхом.

Ваське, хоть и сорок, но он здесь в кочегарке на болоте – самый молодой. Все остальные по сравнению с ним «деды» – Сашке-ленину под пятьдесят, Афоне Григорьевичу – и того больше. Хотя, что касается жизненного опыта, школа у Васьки посуровее, чем у прочих будет. Так это Калине Ивановичу видится. Ведь, ежели разобраться, у Васьки свои «университеты», одни его «командировки» в места не столь отдаленные чего стоят.

Родители Васькины всю жизнь на комбинате вкалывали. Отец в комбинатском гараже – шоферил, сначала на газике полста первом, потом на зилу сто тридцатом. А матушка в строительном цехе – маляром-штукатуром так и трудилась всю жизнь до самой пенсии.

Оба родителя – рабочая косточка, труженики, честно работали, только своим трудом жили. Васька, не сказать, что не в них пошёл – работать он тоже умеет, руки у него нормально заточены. Да и, когда объясняешь ему что-то, схватывает быстро. Только оступился парень в молодости, а дальше пошло-покатилось. По дурости с дружками подломили они киоск Союзпечать, и взяли-то всякую мелочёвку, в основном за сигаретами полезли. Выпили. Очень уж курить захотелось. Как-никак Васька с пятого класса курит, а тут как назло сигареты и у него, и у всех его дружков как-то враз закончились. Вот и полезли. Дураки, конечно, но что с пьяных взять…

А взяли их тогда тут же на месте – милицейский УАЗик мимо ехал – и загремел Васька по малолетке, – За всю свою жизнь столько не ржал, сколько на хате. – Конечно, это теперь Васька хорохорится, мужикам заливает, не думает Калина Иванович, что сладко ему там «на хате» пришлось. – Там если не смеяться, во-отще, крыша набок накренится…

– Во, смеху-то… – Бурчит недовольно Калина Иванович. – Кому что, а нашему дитяте, что не бумажка, то – фантик для кота.

– Всё тебе Иваныч ворчать по-стариковски, – Васька продолжает хорохориться. – Тебя б туда на годик хотя б, и ты бы наржался до сблёвиков. Особенно когда зелёных в хате прописывать начинают…

– Благодарствую, лучше уж вы к нам, а я как-нибудь и здесь погожу… Дурень, Васька, как есть, дурень.

– Спасибо, Иваныч… Ругай, от меня не убудет. – Васька Калину Ивановича сильно уважает, говорит с ним в меру вежливо, хотя своё упрямо гнёт чертёнок поперечный.

Ещё и пропел шутливо вприхлопку:

– Меня мама всё ругала, чё ни тем не то давала. А я ж поманенечку, я ж давала семечки!..

– Точно, дурень! Ещё и маму приплёл…

– Не, Иваныч, не прав ты. Мамка – это святое. Кто ещё нас дождётся и простит? Маруськи что ли? Хрена там!.. Мамка, токмо мамка…

Заметим, что все особи женского пола старше восемнадцати для Васьки – Маруськи, младше – соплюхи. Причём всё это ласково, и обижаться за это на Ваську не стоит.

– Это чтоб не путаться. – Объясняет Васька. – А то ошибёшься невзначай, скандал. А так, Маруська и – всё…

Даже Наташка, с которой он теперь сошёлся, по разумению Калины Ивановича, серьёзно, и живёт уже года два, тоже – Маруська.

Васька и дочку Наташкину – соплюху – обожает, по утрам её в школу самолично отводит, деньги постоянно на шоколадки ей даёт, когда у самого есть. Да и к Наташке – своей Маруське он тоже неплохо относиться, – А чё, Иваныч, девки у меня нормальные – и Маруська, и маленькая со-плюшка… Веришь-нет, Иваныч, придёшь вечером домой с работы, то Маруське чё-нибудь прибьёшь, гвоздь какой, чтоб полотенце вешать, то с соплюшкой примеры школьные порешаешь – я ведь, Иваныч, оказывается ещё считать не разучился – и никуда уже к друзьям-собутыльникам не тянет… даже воровать не хочется. – Последнее Васька как бы в шутку говорит, но глаза при этом серьёзными остаются, грустными.

Калина Иванович молчит, но такой настрой Васькин одобряет, даст Бог, исправится парень, глядишь, станет как нормальные люди жить.

А Васька, знай, дальше мужикам под чай заливает-рассказывает, – Короче так, был у нас на конюшне мерин здоровый, Семенным звали. Я на нём воду в столовку возил, а оттуда говно всякое на помойку…

У Калины Ивановича дальше уже слушать Васькин трёп – терпежу нет, да и времени на это жалко. Не понимает он, чего это они там так весело ржут – Афоня Григорьевич да Сашка-ленин – третий кочегар, этакий чудик и везунчик с точностью до наоборот.

Во все дурацкии ситуацию Сашка по жизни обязательно попадает, ни с одной не разминётся. А Лениным его мужики промеж собой величают, подначивая. Наверное, за лысину его огромную, и зато что сам ростом невелик. Только Сашке дела до их глупых подначек мало, он всё на шутку сводит,

– Зато умище, умище-то куда девать!

– Умник… Мать твою! – Это Григорьевич хмыкает.

– А ты думал! – Ерепенится Сашка. – Не глупее поповой собаки, что в постных щах кость ищет…

– Может, и не глупее… – Ворчит Калина Иванович.

Вообще, что касается Сашки, Калина Иванович давно для себя уяснил – не мужик, одно сплошное ходячее недоразумение. До пенсии ему лет пять ещё, а стажу год-два и обчёлся.

Однако к Сашке у Калины Ивановича особое отношение. Чувствует он себя не то чтобы Сашке обязанным, но что-то такое… Так уж получилось, что Сашка ему, когда они с ним на комбинате работали – город небольшой, поэтому все здесь через одного либо родственники, либо на комбинате работали – невольно жизнь спас. Запускали тогда новое производство. Народу на монтаж оборудования понагнали со всего комбината. Калина Иванович как раз одной из таких ударных слесарных бригад командовал. А Сашка у него в подчинении был.

Начальство торопит, им быстрее отчитаться, что запустили перед министерскими надо, все бегают, суетятся. Бардак полный. На одном здании оборудование уже обкатывают, на соседнем – ещё монтируют… И везде полные здания людей.

Так случилось, что Калина Иванович с Сашкой насос финский вместе разбирали, чтобы его с двигателем состыковать, нужно было подшипник с вала насосного сдёрнуть. Попробовали по-русски с помощью лома и какой-то матери, не получилось. Посмотрели инструкцию, а там прописано, что для снятия этого подшипника нужен специальный гидросъёмник с усилием несколько тонн. Вот тогда Сашка Калине Ивановичу и сказал, – Ну-ка на фиг, Иваныч, наработались, однако, пойдем курнём!

– Всё б тебе курить. – Проворчал Калина Иваныч, однако пошёл за Сашкой на проходную.

Метров тридцать от здания отошли, а оно сзади рвануло, потом ещё, ещё… Никогда так быстро Калина Иванович не бегал. Спрятались за рабочим вагончиком, когда сверху на них камни и пыль посыпались, буквально по стенке размазались. Переждали, и дальше отбежали. Мимо мужик идёт, глаза у него навыкат, качается что пьяный, а из-под рукава кровища хлещет, вокруг него мастерица с соседнего здания бегает, истерит.

– Тихо ты! – Цыкнул на неё Сашка.

А Калина Иванович оторвал от своей нательной манишки рукав, перетянули мужику руку выше локтя, довели до медпункта.

Как оказалось, из того помещения, где оборудование обкатывали, охлаждающий рассол на соседнее здание с повышенной температурой отходил. То есть, шел перегрев аппаратов. Но почему-то никто тревогу не забил, и команду людей из здания вывести не дали. Бардак и разгильдяйство.

В итоге, здание, которое рвануло, развалилось полностью. И только по счастливой случайности – в момент взрыва кто-то вышел как они, кто-то в безопасном месте находился – происшествие обошлось без серьёзных человеческих жертв, больше напугались люди. Да этот мужик, как оказалось, строитель, с вышки соседнее здание из краскопульта красил. Стекло из окна выскочило и ему по венам…

Так вот и получилось, не уведи его тогда Сашка курить…

Голова у Сашки огромная, приплюснутая, точно глобус, сам роста – метр с кепкой, да ещё и прихрамывает на правую ногу. Травму эту Сашка на производстве получил, да только так тогда всё оформили, что, мол, по своей вине. Работал он тогда на комбинате, дежурным слесарем. Со смены домой возвращался, шёл по территории, глаза в небо пялил, звёзды ли разглядывал, или ворон считал – теперь и сам не вспомнит – а под ногами канализационный люк неприкрытый незнамо как оказался, ну и свалился Сашка в него, ногу сломал, да пару ребер. Гипс наложили. Рёбра быстро срослись, как на собаке, а вот на ноге косточки сикось-накось встали.

И ведь, помнит Сашка, не было у люка того никакого ограждения, но в акте по форме Н-1 написали – было, мол. Мастер из цеха пароводоснабжения к Сашке в больницу приходил, уговаривал Ленина. А то, мол, засудят его, мастера, а у него – и жена, и детишек трое. Ладно бы порожняком пришёл, там бы всё понятно, а то литр коньяку армянского Сашке приволок. Ну, Сашка сдуру и согласился, подписался, что, мол, сам он ограждения не заметил.

Два раза ему потом кость на ноге ломали доктора, но хромота у Сашки так и осталась. Теперь вот он на ногу западает, как щенок-подранок, но ничего, привык… Беда только, после травмы почти нигде официально не работал, все больше по шабашкам, а в последнее время вот здесь на болоте прижился…

…Раньше-то, Калина Иванович историю эту знает, у Сашки своя квартира была, от бабки ему осталась. Бабка, перед тем как помереть, квартиру Сашке отписала, а после её смерти он сразу в бабкину двушку переехал. Как только вступил в права наследства, сразу продал двушку. Купил себе Нисан, не старый ещё – вполне нормальный, хоть и с рук. И комнату в малосемейке. На работу приехал на Ниссане, в новеньком модном спортивном костюме, в чёрных очках. С мужиками через губу поздоровался, прямо читалось в его тоне, мол, крут я нынче, а вы кто такие, голь перекатная!.. Мужики плечами пожали, чего на больного обижаться. А через неделю, кувыркнулся Сашка на своём Нисане, да ещё раза три кряду.

– И как смог-то только, на ровном-то месте? – Недоумевали мужики. Нисан, и не то чтобы всмятку, но помят здорово, крыша, стойки, да и всё остальное. На штрафстоянку Нисан Сашкин эвакуатором утащили. Ленин лысину почесал, забрал, да и отвез Ниссан на авторазборку. Сдал как металлолом, а на те деньги, что выручил, купил мокик импортный.

Опять Сашка крут, опять с мужиками через губу разговаривает. Только в первый же выезд, гибэдэдэшники его остановили, мокик у Сашки не зарегистрирован, да и в правах категории соответствующей нет… Короче, навешали Сашке лапши на уши, по …нацать килограмм на каждое, отобрали мокик. На штрафстоянку поставили.

Тут уже Сашка расстроился. Запил. Даже забирать своё имущество не пошёл. Гибэдэдэшники ждать Сашку долго не стали, продали мокик по дешёвке. А Сашке вообще ни копейки не дали, видят, парень блажной, ну и догрузили его по полной. Мол, сам виноват, за стоянку платить надобно, а ты не забираешь мокик свой, вот вырученное в оплату за стоянку и ушло.

Почесал Сашка лысину, продал комнату – снял комнату, да на разницу купил велик скоростной, на нём на работу и добирался, почитай круглый год. Как только снег сойдёт, Сашка на велике, и так – до самого зазимка. На работе тоже часто вокруг здания круги нарезал.

Спрашивают мужики, – Никак, Саня, на чемпионат мира по велоспорту готовишься?

– Не… Просто ногу разминаю.

– Вот дурень, – промеж собой пожимали плечами мужики. – Меньше чем за год всё бабкино наследство профукал.

А Сашка в ответ только над собой подхихикивает, не жили, мол, богато, не фига и начинать.

…Слушал Калина Иванович, слушал трёп мужиков, надоело ему лясы точить, лучше уж в цех сходит, глянет, всё ли там у них приготовлено к погрузке. Впустую языками лязгать – только зазря время терять, про то ещё батя Калину Ивановича учил. Правильный он мужик был батя, не любил пустобрёхства, потому как надо, чтобы у человека руки делом заняты были, тогда и дурь разная в голову не лезет.

Только он от мужиков вышел, машина пришла, металловоз. Специальным «пауком» с лапами для погрузки оборудован, зацепит водитель этими лапами пачку труб и – в кузов. Полчаса не грузили, быстро справились. В аккурат к концу погрузки барчонок подъехал, заглянул критически в кузов, – Маловато, пожалуй, металла будет!

– Всё, что нарезали. – Пожал плечами Калина Иванович.

– Мало!? Так, давай твоего мерса догрузим!.. – Как всегда Васька со своим длинным языком встрял.

– Обязательно догрузим, только за твой счёт… – Огрызнулся барчонок. – Ладно, поехал металл сдавать, некогда мне тут с вами бездельниками прохлаждаться…

Только вслед мерсу всем скопом и поглядели мужики молча, один Васька не сдержался, бросил задним числом, как плюнул, – Чуйка какая-то у мажорчика на бабло что ли? Чуть запахло, он тут как тут…

…На следующий день снова и кочегары все собрались, и Калина Иванович тут же с ними, снова чаи попивают да байки травят. Настроение у всех хорошее, металл вчера барчонок увез – сдал, сегодня, глядишь, деньжат хозяева́ подкинут.

Васька, знай себе, заливает, знамо язык у него без костей. Сашка его внимательно по-детски слушает, и ржёт, Афоня Григорьевич тоже иногда Сашку ржанием поддерживает, ну а Калина Иванович так – нехотя слушает, вполуха…

– Ка-ка-как заливает, чёрт! – Сашка через силу сглатывает хохот, обращаясь к Калине Ивановичу. – Семенной и пять тёлок?.. Ха, ха…

Калина Иванович не стал с ним в разговор вступать, только рукой махнул равнодушно, мол, мели Емеля, твоя неделя. А Васька знай, трепет и трепет, – Ну да, пять! – Рассказывает он артистично, руками жестикулирует, на зоне в художественной самодеятельности, поди-ка, участвовал, вот и поднатаскался байки травить. – Короче, выстраивает он тёлочек в шеренгу, и как настоящий генерал… обход им устраивает…

– Ха-ха-ха… Знатно, Васька, по ушам паришь!..

– Что – ха? Что – паришь? Банщик я тебе, что ли! – Наезжает с ходу Васька, не со зла он так вдыбки сразу, это у него просто защитный рефлекс такой выработан. – Как дитё ты, Ленин! Я ж тебе дураку правду истинную глаголю, чё младенец…

– Младенец! Глянь на него, т-твою мать… – Это Григорьевич, слушал, слушал, да, видно, не утерпел Васькиного вранья, возмутился. – Эх, Васька, тебе б хучь теперь на сцену, завместо самого Миши Евдокимова…

– Ага, и Петросяна с Петросяншей… Да твоему Мишке Евдокимову до меня, что мужику до вора!..

– А сам ты-то – вор что ли?

– А то!.. – Васька нарочито шутливо подмигивает, и картинно приподнимает свою знаменитую кепку, мол, наше вам. – Вона, видал!

И зимой, и летом, и в холод, и в жару у Васьки один головной убор – кожаная восьмиклинка, настоящая воровская, – Это дружбан один… – спец! – мне её подарил, когда я последний раз откинулся. Кожи у нас в хате на складе полно было. «Зелёных» многих, из тех что по дури первый раз попадали, так в кожанах в хату и привозили. Им, понятно, спецуху выдадут – штанишки да подштанники, пиджачок да куфайчонку, а кожан ихний – на склад. Там он и гниёт, пока фраер чалился. Ну а, чтоб добро не пропадало, умельцы из них кепки шить намастырились…

– Да-а, знатная кепка. – Завистливо тянет Сашка.

– Тебе бы такую. – Ухмыляется Васька. – Точно, а, Ленин! Да ещё броневичок для комплекту, чтоб речуху с него толкать сподручнее было…

– Правда Иваныч говорит, дурак ты, Васька… – Обижается Сашка, идёт курить, на ходу доставая мобильный телефон.

– Первый пошёл! Опять своё «Солнышко» по всем злачным местам вызванивать будет… – Григорьевич шутливо подмигивает Ваське. – Не иначе, на час на мобилу подсел, одно слово – Ленин.

Все на болоте знают, пока Сашка на смене, благоверная его вполне запить по чёрному может. Сошелся он совсем недавно с одной бабёнкой разбитной – Ленин, есть Ленин – комнату в трёшке сняли. Теперь вот и телефонирует ей по делу и без дела, – Привет, Солнышко моё! Чем ты занимаешься, лапуша? Телевизор чё ли смотришь?.. Да, да, когда в магазин пойдёшь, хлеба не забудь на ужин взять, макарон ещё, сигарет мне пачку, а то у меня закончились почти… – Сашка буквально прилип к трубке, деловито расхаживая вдоль здания. – Куда, куда? К подруге?.. Не-е, не ходи, вечером приду вместе сходим… Чего мерить? Какую ещё кофточку?.. Чё денег лишних много! Говорю, не ходи, потом вместе сходим, тогда и посмотришь кофточку свою! Нет, и пива больше литра не бери! Поняла?.. Ладно, Солнышко, мне работать тут надо. Пока, пока…

– Ну что, дома ещё Солнышко твоё, не закатилось ещё куда-нибудь? – Это Григорьевич с Васькой подошли.

– Дома… – Сашка вздохнул. – Опять к подруге мылится. Кофточку, вишь ли, смотреть ей надо срочно. Подруге велика, вот и сватает моей дурёхе. Только, чую, не в кофте там интерес, опять пива надуются, как всегда. А то и за самогонкой в соседний барак сгоняют… Там бабка одна постоянно торгует, и днём, и ночью. Чтоб ей пусто было! Для таких вот как эти… ну просто мать родная, мать её…

– Не пойму я, Саня. Она бухает, а ты потом, как дурак, её бегаешь ищешь, чего не выгонишь-то? Неужто, самому ещё не надоело? – Поинтересовался Григорьевич.

– У меня-то как раз всё понятно. Солнышко, знаешь, как ножки раздвигает! А шевелиться – чисто гимнастка! – Сашка даже глаза закрыл, представив удовольствие. – А вот ты со своей бабкой живёшь… Зачем, знаешь?..

Григорьевич задумался, – А, действительно, зачем?.. Мы с ней, Сашка, уж лет сорок как живём…

Привык, видно, уже. Без неё под боком и заснуть не могу…

Брешут так, перебрёхиваются, а тут как раз и зарплату подвезли. Не хозяин, не барчонок даже – бухгалтершу послали, сразу подозрительно как-то показалось. И точно, как показалось, так и случилось, сунула бухгалтерша им конвертики из стандартных листов формата А4 свёрнутые, каждый пофамильно подписан. Сунула, да в машину прыгнула шибко уж проворно. И по газам, никто из мужиков конверт ещё и развернуть не успел, а её уже след простыл. Конверты какие-то подозрительно тонкие…

Развернул свой конверт Васька и сходу смачно матюгнулся, – Блях… Нах…

Другие мужики тоже конверты развернули. Далее последовала чисто немая сцена. Потом, через недолгую паузу, всех точно прорвало:

– Совсем охренел барин! Чё мне бабке теперь говорить? – Григорьевич возмутился.

– Опять барин с барчонком всё располовинили! Там металла тысяч на сорок-пятьдесят отгрузили!.. – Сашка растеряно мнёт в руках одну-единственную тысячную бумажку. – Мне ж этого даже за хату хозяева́м отдать не хватит! Как пить дать, сгонят нас теперь с Солнышком, выставят на улицу! Чё теперь делать? Как дальше жить!? А, Калина Иванович?..

Тут ещё и Васька ему припомнил, – Говорил тебе, Иванович, давай немного закуркуем. Хоть на сигареты бы копеечка была…

…Точно, помнит Калина Иванович, предлагал Васька вчера часть труб припрятать да самим втихую на приёмку отвезти и сдать. Вспылил на него тогда Калина Иванович, редко он таким себя помнит, – Дурень! Мало тебя жизнь учит – не твоё, не лапай! Опять на зону захотел!?

– Да, чё ты, чё ты… Иваныч, он же завтра нас всех кинет!..

– Кинет и кинет… Его проблема. А тебе сказано, не твоё – не трожь! Только попробуй мне, паршивец… Руки пообрываю! – Сказал, как отрезал.

– Ну и ладно, пусть баре этими деньгами подавятся… – Обиженно согласился Васька, да и как не согласиться, когда Калина Иванович так разошёлся, – Вот и пусть давятся, а ты – не трожь!

А сегодня Калина Иванович только вздохнул и молчит в ответ. Конечно, он и теперь уверен, не твоё – не трожь! Да только ведь и Васька прав, кинул их барин. Понимает Калина Иванович, надо бы чего-то мужикам теперь сказать, поддержать как-то, успокоить, а то ведь – сердце ему вещает тревожно – пойдут сегодня его орлы в пивнушку, и с обиды огромной всё до последней копейки там просадят. Вообще ничего домой не принесут… Кому от этого лучше?..

Только что тут скажешь-то, какие тут слова найдёшь? Правы они, как есть правы мужики – охренел Васильич, зарплаты уже под сотню тысяч каждому должен, не меньше, а отдавать непонятно из чего думает, да и думает ли вообще?.. Пожалуй что, и с этим долгом кинет он мужиков, как пить дать, кинет.

Видать, его нынче крепко накрепко за горло кредиторы ухватили… Да только это его дела, его долги, его проблемы, занимал-то когда, что-то поди думал – как потом рассчитываться будет. А то, что с мужиками не рассчитывается, это – плохо. Причём мужики-то здесь, у них, у каждого свой расчёт на эти деньги…

Глава тринадцатая

Свой дом, своя крепость…

Нет, не зря, не зря сердце Калине Ивановичу вещало, на следующее утро, как и предполагал он, мужики на работу по одному подтягиваться стали, хмурые, помятые, нехотя, кое-как…

Ведь и Григорьевич-то – пень старый! – и так уже весь сморщенный, согнутый, как крючок, и тот всё нынче воду с утра попивает, да на давление жалуется. Какое там, на хрен, давление! Видно, что колотит мужика, и нешуточно подтряхивает… У Васьки, у того, вообще вся морда повдоль и поперёк содрана как наждаком, точно парень всю ночь носом землю пахал.

– Чё, Васька, асфальтовая болезнь?.. – Недовольно поинтересовался Калина Иванович, впрочем с нескрываемой издёвкой в голосе.

– Она, она, Иваныч, будь она неладна… – Васька на удивление спорить не стал, только нахмурился виновато, сам, поди, чует шельмец, – начудил вчера с избытком.

Знает опять же, промолчит Калина Иванович, глянет так укоризненно и промолчит. Вот и опускает глаза, мол, знаю, Калина Иваныч, всё знаю, всё осознаю, повинен. Да только куда деваться…

Да что Васька!.. Сашка-ленин, тот вообще учудил, даже мозг сразу поверить в такое отказывается! Оказывается, ещё с вечера привёз он сюда в кочегарку с собой на велике, на багажнике огромный рюкзак со своими вещами, да одеяло стёганое, старенькое, дырка на дырке. Расположился в углу на лежанке и дрыхнет, паршивец.

– Ты чего это, болезный? – Потряс его утром за плечо Калина Иванович. – Никак, жить сюда совсем переехать собрался?

– А-а? Чё? – Очухался Сашка.

Что-то невнятное в ответ бормочет, а что – Калина Иванович толком разобрать никак не может.

– Чего случилось, спрашиваю?..

Только потом, спустя какое-то время, более-менее внятная картина начала складываться у Калины Ивановича из Сашкиного сбивчивого рассказа.

А произошло вот что. Хозяин квартиры, где Сашка со своим Солнышком снимал одну комнату, тип мутный и странный весьма, похоже, из полукриминального круга, в очередной раз – уже в который – зашёл к ним за арендной платой. Сашка с Солнышком к тому моменту уже всосали в себя с горя по полторашке пива и, никому не мешая, отдыхали себе мирно на диване, осмысливали случившиеся.

Увидев такое, мужик прямо с порога начал свой бесцеремонный наезд на обнаглевших – как ему представлялось – постояльцев:

– Чё, пиво халкаете! Бомжары!.. Где деньги за квартиру!? На пиво находите, а за жилплощадь кто платить будет!?

В то время как полуодетое Сашкино Солнышко расплылось в дурацкой улыбке – глупее, наверное, и не придумаешь – сам Сашка попытался было приподняться на одном локте и объяснить полукриминальному хозяину квартиры всю сложность ситуации с оплатой его труда:

– Па-па-нимаешь, зар-зар-плату за-за-держивают… пятый ме-ме-сяц уже…

– Не па-па-нимаю… – Передразнил полукриминальный.

– Ну, то-то-чно говорю…

– А мне, что с того? Легче что ли от твоих разговоров? – Напирал мужик. – Деньги давай!

– Ну-у… Нет же… пока денег…

– Твои проблемы! – И, бросив взгляд, на развалившееся на диване Сашкино Солнышко, как бы призадумавшись на время, словно соображая что-то про себя, точно нехотя уступая, неопределённо продолжил. – Хотя…

– Чего? – Как за соломинку ухватился Сашка за это спасительное, как ему показалось, «хотя», подвоха он как-то не услышал. Как оказалось зря.

– Короче, так, малохольный! Ты сейчас отсюда выметаешься быстро… Понял!

– К-как?.. – До Сашки как-то туго доходило сказанное полукриминальным, которое как-то не стыковалось с предыдущим его этим обнадёживающим «хотя»…

Внутри Сашка почувствовал противную внутреннюю дрожь. Это у него ещё с детства. Отчим по любому случаю за дело и без вины, напившись, орал на него и на мать, а зачастую мог и смачную затрещину пасынку отвесить, если был сильно не в настроении. Сашка тогда часто из дома убегал. Один раз даже матери ультиматум поставил, – Ты этому своему скажи, будет руки распускать, к бате уйду!

– К какому бате!?. – Мать грустно посмотрела на сына, горько вздохнула. – Нету нашего бати, потерялся он… Ты, Сашенька, терпи…

– Пусть потерялся. Я найду! А этого – сама терпи!

Ничего мать не сказала, только вздохнула ещё горше. Слышал Сашка от соседей, что отец уехал на Севера, деньги зарабатывать, да там где-то и сгинул. Написали, пропал без вести. Непонятно было, как это без вести, вроде не война, но с тех пор о судьбе Сашкиного отца никто ничего не слышал. На фотографиях Сашка отца в детстве видел – так-то плохо помнит – большой, красивый, сильный.

Потом этот появился, отчим. С ним у Сашки сразу не заладилось. Орёт, руки распускает. А однажды, Сашка нечаянно его стопку с водкой, что на столе стояла приготовленная, пролил. Отчим взбешённый, глазищи красные, кровью налились, как у быка, схватил Сашку за шкирку да за ремень сзади, поднял над головой… Хорошо, мать вмешалась, остановила. Не то бы точно швыранул Сашку с размаху об пол. Сильно Сашка тогда испугался, даже в штаны слегка брызнул.

А с тех пор – спасибо отчиму – когда на Сашку грубо ругаться начинали, тем паче орать, терял уверенность – куда-то она у него пропадала – вместо неё, где-то в районе грудной клетки, возникала эта противная внутренняя дрожь. Которая, точно напрочь, парализовывала всю его волю, Сашка только растеряно молчал и ничего не мог поделать с собственной беспомощностью…

– Как, как!.. Да вот, так! – Продолжал свой наезд полукриминальный.

Сашке ничего не оставалось, как сильно потрясти головой, таким образом он попытался вернуть себе способность соображать, а вместе с ней и способность что-то возразить. Получилось как-то не убедительно, тогда он ещё раз потряс головой, уже сильнее. Видимо что-то до него всё же дошло, по крайней мере, он осознал, что в жилье им сегодня окончательно отказывают, – Собирайся, Солнышко. Пошли…

– Куда? – В глупой, ещё глупее чем прежде, улыбке расплылась рядом с ним его Солнышко, при этом сладко зевая, не понимая, о чём, собственно идёт речь.

– Выгоняют нас, говорю…

– Не вас, а тебя! Баба твоя пока здесь – в аренде остаётся. Как деньги за квартиру принесёшь, заберёшь своё Солнышко! – И уже нагло подмигнув Сашкиной подруге, спросил. – Чё, согласна, дорогуша… Сол-ныш-ко… В самом деле, не на улицу же тебя выставлять, отрабатывай…

– Ты! Ты!.. – Ленин понимал, что ему нужно сейчас заорать на мужика, ударить его, в конце концов, хотел было подняться, но локоть с дивана соскользнул, и Сашка едва не грохнулся на пол.

– Не на улицу. – Солнышко открыла глаза, и лицо её расплылось в невероятно блаженной пьяной полуулыбке. – Сог-лас-на-я я…

– Ты! Ты!.. – Сашка буквально захлебывался от возмущения, такое откровенное предательство Солнышка, буквально спёрло ему дыхание. А она улыбнулась Сашке, будто ничего не произошло, – Сказано же тебе, дорогой, деньги принесёшь, заберёшь своё Солнышко…

– И снова закрыла глаза блаженно, как бы засыпая.

Сашка не то чтобы растерялся, он просто задохнулся от происходящего, совершенно не зная при этом, как ему теперь на всё реагировать. Солнышко глупо улыбалась, полукриминальный ухмылялся с ощущением своего внутреннего превосходства, а ему… ему-то что надо делать!?.

В конце концов, Сашка выдохнул с трудом, встал, спокойно собрал вещи в рюкзак, велик свой взял… Куда ехать? Да, наверное, в кочегарку. Ключи у него в кармане, переночует, а там видно будет…

– А эта… сука!.. – Сашка весь кипел изнутри, рассказывая Калине Ивановичу и мужикам. – …Хотел взять поллитру и напиться, не стал. Сдержался. Знал ведь, что она шалавится, Солнышко, мать её!..

Никто из мужиков и слова Сашке не сказал. А чего говорить-то! Действительно, ведь всё знал про неё Сашка, только глаза на это закрывал. И допреж, до последней поры, пока деньги какие-никакие домой он приносил, видно всё его в Солнышке устраивало. А теперь – ни подруги, ни дома – всё в одночасье потерял. Что тут скажешь…

Жаль, конечно Сашку, хоть сам дурень… Свой дом – дело великое, это Калина Иванович твёрдо знал. На этом вырос, на этом и стоял крепко.

Лет через пять после окончания института женился он – совпадение, а скорее всего, нет – на той самой Людочке, молоденькой заведующей учебной частью, которая когда-то помогла ему на подработку к старичкам в слесарку устроиться. Ей-то с первого взгляда приглянулся этот самостоятельный, крепкий парень, хозяйственный, умеющий многое делать руками, и опять же с головой дружит. Но скромный очень.

Помнится, сначала зашел он её поблагодарить, что позволила ему тогда устроиться на подработку. Шоколадку принёс – слышал от кого-то, что так благодарить в городе принято – и встал в дверях, молча, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Проходи, чего стоять дверь загораживать! – Хохотнула Людочка. – А-а, шоколадка!.. – Увидела. – Сейчас чай пить будем.

Калина растерялся вдвойне, представил почему-то, что сюда в учебную часть зайдет кто-то из его сокурсников, а они здесь чаи с Людмилой распивают. Что подумают? А Людочка по-хозяйски включила чайник, чашки достала, заварку, сахар, застелила газеткой стол, всё расставила, и на стул Калине указывает. Куда деваться, пришлось ему чаёвничать.

С этого всё и началось. Людочка, к тому же, оказалась дальней родственницей Поллитровыча, какой-то внучатой племянницей что ли, или ещё как-то… Калина Иванович плохо во всех этих семейно-родственных связях разбирался. Он тоже подсознательно почувствовал к девушке какое-то влечение. А что! – самостоятельная, безо всяких там сложностей и выпендрёжей, и симпатичная. Долго Калина за ней ухаживал, диплом защитил, на работу устроился, и только когда получил должность начальника цеха, решил – теперь пора, теперь он крепко на ноги встал, куда ещё тянуть-то…

Как Калина разумел, по жизни – где семья образовалась, там и дом строить надо. Ну, или, учитывая, что в городе он живёт, покупать. Что-то Калина сам к тому времени подкопил, чем-то родители помогли, как раз мёд по осени продали, сваты тоже в стороне не остались, словом сбросились миром, решили – надо.

Стали Калина с Людочкой ходить смотреть, по объявлениям ли ходили, так ли узнают от кого знакомых… Сильно не спешили, выбирали основательно, домов пересмотрели много. Только, то район не очень удобный, то сам дом тесный, то участок при доме маловат, то построен дом неосновательно – это уже чисто по калиноивановически, то ещё что-то…

А этот дом Калине Ивановичу сразу понравился. Бревенчатый, ладно связанный, брёвнышко к брёвнышку, без всяких там гвоздей, почти как у отца был. Всё в нём аккуратно подогнано, выставлено, и с виду – ни дать, ни взять! – терем. Щели все до одной мхом плотно, наглухо законопачены. Вошел в горницу Калина Иванович, сразу понял, этот дом они купят. И район, почитай центр города, и остановки – и автобусная, и трамвайная недалеко. С другой стороны, стоит он немного в сторонке от центральной улицы, нету шума такого, да и воздух не так переполнен выхлопными газами. Огород большой, банька во дворе, сарай, погреб. И даже гараж есть, воротами на улицу, но и со стороны двора тоже дверь в гараж сделана. Удобно.

С Людмилой переглянулся, жена сразу поняла – понравился Калине дом, плечами пожала и кивнула согласно, мол, берём. Ударили с хозяином по рукам, документы оформили, да переселились. Конечно, кое-что пришлось Калине Ивановичу на свой лад переделать, но это всегда так, всяк всё под себя подстраивает даже любую малую мелочь, а тем более дом. Всё в нём должно быть как надо – чтобы ничто не мешало тебе, не причиняло даже самых малых неудобств.

В самом доме он котёл поставил, чтобы внутри отапливать, печку переложил, тоже пусть будет, на ней и готовка вкуснее получается, чем на плите газовой, да и какой же дом без русской печи!

В огороде трубы везде пробросил, на них отводы с головками для распрыскивания врезал, чтобы грядки поливать. В баню воду завёл, а то вёдрами-то воды не натаскаешься. Крышу всю проверил, забор поправил да покрасил…

Вроде много сделал, а ещё бы надо. Впрочем, в своём доме всегда так, без работы никогда не останешься. Это и к лучшему, такая работа – когда для себя – она и для здоровья полезная, и для души приятственно, делаешь и внутри удовлетворение какое-то. Хозяином себя чувствуешь!

Всё хорошо бы, одно внутри свербило, очень уж хотелось разузнать Калине Ивановичу, когда этот дом и кем построен был, с какими мыслями? Кто до него здесь жил, что за люди?.. Специально для этого он в музей краеведческий сходил, там с человеком знающим познакомился. Старичок-краевед Кадушкин Иван Игнатьевич. Один из старейших сотрудников, бывало, как начинает рассказывать, – заслушаешься. И не просто информацию на гора́ выдаёт, так всё в лицах представит живописно, что всё как будто сам наяву видишь.

Говорили про Ивана Игнатьевича, мол, привирает иногда старичок, только какая разница, если где и привирает даже – веришь, а значит, правда всё. Поэтому на разговоры те Калина Иванович рукой махнул. Пообещал Кадушкин в архивах покопаться, а сроку по времени месяц Калине Ивановичу обозначил.

Найдет, нет ли?..

Как они сговорились, через месяц пришёл Калина Иванович к краеведу. Вообще, в первый раз он в краеведческий музей зашёл. Здание старинное, купеческое, состояние… – лет десять ремонта точно не было! Штукатурка снаружи здания со стен кусками осыпается, внутри ещё немного как-то краской замазано, но всё равно древнее всё, сыростью пахнет. Зашли в комнатёнку, которую краевед ему представил, как свою келью.

В ней тоже запах плесени, почти всё пространство здесь занимали огромные старинные шкафы и стеллажи с множеством папок, посредине стоял письменный стол, со старенькой настольной лампой, тоже заваленный папками и бумагами, рядом со столом – два стула.

Да-а… Калина Иванович критически осмотрел «келью», ремонтом здесь тоже не пахло. Вспомнилось по случаю, Яков писал ему в своём послании, что в Новой Зеландии очень много небольших музеев по любому поводу, а то и вовсе без повода вовсе. Они, музеи эти, практически в каждом селении есть. Территория вокруг таких музеев обухожена, всё здесь для людей сделано – аллейки, газоны, беседки. А если музей на высоком месте находится, – обязательно смотровая площадка имеется, чтобы могли туристы окрестными красотами любоваться. Экспонаты, по словам Яши, сделаны там из ничего: старая домашняя утварь, посуда, предметы быта, на улице тоже можно встретить экспонаты, там больше морская и рыбацкая тематика преобладает – лодки, якоря, штурвалы, рыболовные сети… И всё это прекрасно вписано в окружающий ландшафт, сделано с теплом, с любовью. И почему у нас не так?..

Желая подчеркнуть Ивану Игнатьевичу серьёзность своих намерений, Калина Иванович с собой медовушки прихватил, отцовской, с его пасеки медок. Хороша медовушка, да и крепка, собака.

– Здравствуй, Иван Игнатич! Как ваше драгоценное?..

– Спасибо. И тебе не кашлять…

– Удалось ли найти что-нибудь? По дому моему…

– По дому?.. – Иван Игнатьевич, явно смаковал момент, выжидал, не торопился выкладывать информацию. – По дому-то… да-а-а… кое-что…

Тем временем Калина Иванович переложил папки и бумаги со стола на стеллаж, получив предварительно согласие хозяина, неторопливо достал из сумки литрушку с медовухой, хлеб, несколько огурцов со своего огорода, пару помидорок, луковицу, да хариуса соленого. Аккуратно расстелил на столе предусмотрительно захваченную из дома газету, мало ли, здесь-то у краеведа все бумажки древние, не дай-то Бог, по ошибке заяпаешь продуктами какой-нибудь документ века, скажем, восемнадцатого. Греха потом не оберёшься!

Пока на столе раскладывал всё, да рыбу резал, музейная живность в комнатёшку понабежала – пёс да кот. Пёс небольшой, рыжий, дворняжка дворняжкой, но наглый. Калина Иванович, когда в музей заходил, пса того во дворе приметил, там, рядом с чёрным выходом у него будка устроена. И здесь, в комнатёнке у Игнатьевича, он себя сразу хозяином показал, крутится, всё на стул запрыгнуть норовит да за рыбиной тянется.

– Чубайс! А ну, пшёл вон! – прикрикнул на него краевед.

Пёс огрызнулся, но отступил. Улёгся под стеллаж с толстыми папками, в ожидании, что хозяин сподобится и ему всё-таки что-то перепадёт. Ну, да, ухмыльнулся Калина Иванович, сейчас так повелось в народе, что не рыжий – то Чубайс, народ у нас приметливый и за словом в карман не полезет.

Кот, тот похитрее оказался – сам из себя весь такой важный, серый, шерсть пушистая, под ней подшерсток белый проблёскивает благородно, но глянцево, точно голограммы защитные на купюрах, а на шее белое пятно у него совсем что галстук-бабочка. Мурлыкает котофей, подлизывается.

– Красивый котяра, породистый, наверно! – Кивнул на него Калина Иванович.

– Дворянин, ешкин кот!… Лучше б мышей ловил… – Хмыкнул язвительно краевед.

А котофей ластился, ластился… Дождался, когда Калина Иванович бдительность утратил, на секунду буквально, – ловко сбросил со стола на пол большой кусок хариуса, схватил его в пасть и был таков за шкафом.

– Ваучер. – Сказал, как бы объясняя такое поведение, Иван Игнатьевич, кивнув в ту сторону, куда убежал кот, впрочем, самого Ваучера уже не было видно, только его довольное плотоядное мурчание раздавалось откуда-то из-за шкафа в дальнем углу комнаты.

– Ну, у вас тут прям полный перестроечный набор… – Усмехнулся в усы Калина Иванович, и тут же спросил краеведа в лоб. – А стаканы-то у тебя есть?

– Най-дут-тся. – Иван Игнатьевич на всякий случай подозрительно глянул на Калинину литрушку. – Чегой-то у тебя там?

– Натурпродукт. Батин… Медовуха.

– Понятно. – Кивнул головой Игнатьич, мол, наливай тогда.

Как оказалось, дом купленный Калиной Ивановичем действительно был с историей, хоть и не очень древней. Построил его некто Филипп Ива́нов, один из первых кооператоров-маслобойщиков в городе, а было это в 1907 году.

Здесь же за домом, где теперь брошенный пустырь, густо заросший сорными крапивой да лебедой, в небольшом сарайчике находилась небольшая Ивановская маслобойня. Кооператор Филипп Степанович Иванов закупал молоко у местных крестьян, да масло бил. Потом продавал его местному купцу, а тот собирал большие партии у таких же маслобойщиков, и отправлял их пароходами в Тобольск, оттуда уже дальше маслице наше шло – в Европу.

– Вот, видишь, воспоминания одного старожила… – Иван Игнатьевич, уже немного разогретый выпитой медовухой, показывал Калине тетрадку. – Это я записывал лет пятнадцать тому назад. Дедок этот тогда ещё живой был, как говориться, в здравом уме и твёрдой памяти. Читай, читай!..

Калина напрягся, пытаясь разобрать не очень разборчивый почерк краеведа, – «У нас, у та… у тяти раньше дойных коров было дви… двенадцать…». Ну и почерк у тебя Игнатич!..

– Почерк, как почерк… Как в школе научили, так и пишу. – Хмуро пробурчал собеседник. – Дальше-то читай, видишь: «Как подоят всех, сольют молоко во фляги и везет те фляги тятя на маслозавод к Иванову. Принимал молоко обыкновенно сам Филипп Степанович, а рассчитывался маслом…».

– Ну и что?

– Да дальше, дальше!.. – Иван Игнатьевич нетерпеливо тыкал в текст пальцем. – Вот сюда, сюда смотри!

И снова Калина Иванович читает, почерк и без того небрежный, да ещё и буковки перед глазами прыгают, тоже, видать, батина медовушка даёт о себе знать, – «Мужики с окрё… окрестных сёл сеяли сами ле… лён, сами дергали с корнями. Пучками связывали, ставили, су… сушили. Молотили вальками на досках и на палатку семя ссыпали. Семя тоже возили Иванову, по нашей стороне на Кривом переулке, двенадцатый дом. Там же рядом с домом и маслобойня была».

– Ну что, твой?

– Ну да, Коммунарский, 12, раньше он Кривой был… – Сам не заметил, как зацепился Калина за строки, интересно ему стало, и дальше читает. – «На маслобойне у Иванова конь вал крутит, и получается жом и масло. Льняное хуже постного, а конопляное лучше льняного. Но самое лучшее – подсолнечное. Гречиху намелешь, и блины вкусные пекли, пшеничные-то блины с виду жёлтые, но жёсткие, а гречишные счерна, но мягкие, вкусные…». Так он ещё и постное масло делал?..

– И коровье, и постное…

– Предприниматель, стало быть…

– Ну да, кооператор. Серьёзный мужик был, работящий. Похоже, из староверов, которые после никоновских реформ сюда приходили, из Атамановых…

Потом, когда Первая мировая началась, забрали Филиппа Степановича в армию, сгинул он где-то в окопах. Жена с детьми нужду сильную терпела без кормильца, потому вынуждена была продать и дом, и маслобойню, уже перед самой революцией, Великой Октябрьской.

В маслобойне сначала кожевенная артель квартировала, а в самом доме – контора была артельная. Потом, после революции отдали дом многодетным семьям под социальное общежитие. Хоть дом и большой, но явно на такое количество народа не был рассчитан. Строил его Филипп Степанович под себя, под семью свою с небольшим запасом. А здесь, в общежитии, порой, по три-четыре семьи ютилось, в каждой ребятишек по три и более. Конечно, за эти годы дом сильно пообветшал, и не удивительно то. Твёрдо знал Калина Иванович одно – плохо, когда хозяев много, а настоящего хозяина нет, и это не только у дома – у всего: у скотины, у машины, у завода, у города, у страны, в конце концов…

В середине 90-х купил этот дом мужик из зажиточных. Как это теперь говорят – только никак Калина Иванович к этому не привыкнет – из «новых русских». Но видать, хоть и из «новых», но мужик старых правильных правил и принципов – действительно хозяин. Ничего не скажешь, дом он в порядке содержал.

Да только потом жена у него умерла, схоронил он её, тоскливо одному, вот и собрался да к детям переехал в краевую столицу. Потому и продал дом Калине Ивановичу с Людмилой, не то чтобы по дешёвке отдал, но, справедливости ради отметим, слишком цену тоже не загибал…

Глава четырнадцатая

Экскурс в прошлое с пьяным краеведом

Долго Калина Иванович тогда в музее подзадержался, допоздна они с Иваном Игнатьевичем в его тесной комнатушке засиделись, отцову медовушку дегустировали. А медовушка – ох и коварна, зараза! – хотел было встать Калина Иванович, но чувствует, задница у него к стулу вроде приросла. Ведь знал он про это последействие батиной медовушки, но, не то чтобы забыл, просто увлёкся. Кадушкина, того вон вообще понесло, похоже, – Как я погляжу, ты сам-то, Калина, из кержаков, видать?

– Из староверов.

– То-то смотрю черты лица как бы знакомые… Тоже из Атамановых будешь?..

– Не-а, из Огнёвых я.

– Понятно. Не иначе, Порфирия прямой потомок…

– Да, вроде того.

Налил Калина Иванович ещё по стакашку, а Игнатьевич и не отказывается, да и как откажешься, когда так хорошо пошла, – Да было раньше время, многие мужики уходили в Сибирь, сначала от никоновских реформ, спасали веру исконную… Семьями тогда переселялись, целыми общинами… На Север, За Урал… На Алтае строились, в Саянах, старались подальше от мест густонаселённых поселиться… А что! Земли-то в Сибири полно, практически никто её матушку никогда не обрабатывал, не тормошил веками… Здесь-то всё местные аборигены-язычники либо скотоводы-кочевники были, либо охотились да рыболовным промыслом жили… А чтобы огороды садить, хлеб сеять… так они отродясь ничего такого не делали, всё что нужно само по себе в тайге росло…

…Что верно, то верно, Калина Иванович и сам это прекрасно знает, и без краеведовых откровений. С детства он помнит, что пасека отцова их всегда кормила, а ещё тайга, что вокруг на сотни вёрст была, да речка Бурлюшка…

Бывало, по осени отец мёда накачает, сольёт его во фляги да большую часть везёт сдавать на центральную совхозную усадьбу. Немножко, конечно, и себе медку оставляет, да и на потом – зимой когда прижмёт с деньгами, мёд завсегда можно в городе и подороже продать. Сдаст отец мёд на центральной усадьбе, взвесят они всё с кладовщиком, выпишет тот бате бумажку, где вес означен, и идут они с Калинкой в бухгалтерию, как отец говорит «денюжки отслюнявливать».

Почему отслюнявливать? Да потому что новые денежки обычно в пачках друг к другу прилипают, пальцев не слушаются, не листаются, как следует, вот и приходится отцу большой да указательный пальцы слюнявить, чтоб каждую купюру пролистать неторопливо, ни одной не пропустить. Считает отец да Калинке подмигивает, – Видал, как ловко получается! Десять, ещё десять…

– Листай скорей. – Торопит батю бухгалтерша. – А то так до вечера не пересчитаешь…

– Тихо ты, не сбивай! – Сердится отец. – А то заново придётся!..

– Не буду, не буду… – Соглашался бухгалтерша. – Только считай уж быстрее, а то видал, как Калинке твоему конфет хочется, аж неможется…

Знал наверняка, Калинка, заедут они сегодня с отцом в магазин закупаться – крупы, лапшу, муку, соль… Но, что обязательно, так точно, батя ему конфет купит круглых, обсахаренных, бо-ольшой кулёк. Мама их почему-то «Дуньки-на радость» называет. Спросил Калинка её как-то об этом, – Мам, а почему радость-то Дунькина?

– Я-то откель знаю. – Усмехнулась мама. – Ты, Калинка, у Дуньки и спроси. У какой такой Дуньки?!. Сложно иногда их взрослых понять бывает…

И, конечно же, ягоды, грибы – в сезон их тоже Калинка с отцом и мамой вёдрами набирали, потом сдавать возили в райцентр в потребкооперацию. Какая – никакая, всё же копейка. Конечно, и себе запас делали. Белые грибы – боровики, в основном сушили, мама на ниточку их наздёвывала и вешала за печку. Там у них специальная небольшая каморка-сушилка была оборудована. А грузди отец в кадушке сам на зиму засаливал. Сначала бережно укладывал их плотными слоями – уложит один слой, пересыплет его солью, укропа положит, не мелкого, а того, что метёлками, которые сверху с семенами нарастают, чесночку положит. Уложит слой, переложит специями, потом следующий кладёт, а сверху специальную круглую крышку, сколоченную из строганных дощечек, а на неё ещё гнёт из камней-булыжников положит, которые специально для этого в сарае у отца запасены были.

Клубнику тоже в сушилке за печкой сверху на небольших палатях рассыпали, клюкву и бруснику свежую замораживали в зимнике, а чернику мать всегда с сахаром перекручивала. Варенье из ягод она варила редко, в основном из дикой малины, чтобы Калинку от простуды лечить, да из земляники иногда – побаловать его. На варенье расход сахара большой идёт, так и говорила, – Неча сахар зазря переводить.

И ещё рыбы у них дома всегда в избытке было, вяленная всё время на чердаке висела – чебаки, щука, тоже ниткой толстой прошитые и со всех сторон папоротником завешаны, чтобы мухи на рыбинах яйца не откладывали.

Ещё отец щуку иногда коптил, специальная небольшая печка у него для этого была, помнит Калинка, как он отцу помогал опилки для неё заготавливать, да веточки можжевеловые и черёмуховые собирать. Ох, и вкусно получалось!..

Но самое вкусное, конечно же, хариус малосольный, как отец говорил – «с весла». Осенью в их речушке хариус валом шёл, они с отцом заготовку делали, чтобы насолить на всю зиму. Бывало, вытащит отец рыбину из воды, почистит, сделает по бокам ножом глубокие надрезы, посолит круто, и пока они с Калинкой перекусывали тем, что из дома с собой взяли – обыкновенно хлеб, яйца вкрутую сваренные, огурцы малосольные – хариус здесь же рядом на тряпке чистой лежит. На той самой, которую отец брал, чтоб руки вытирать. И пятнадцати минут не проходило, а отец уже нарезал рыбину огромными основательными кусками, нежными, розоватыми, себе брал и Калинке протягивал, – На-ка, пробуй! Тает во рту?..

– Да ты хариуса, хариуса-то пробуй! – Настаивал Калина Иванович.

– Селёдку-то? Сейчас… – Было видно, что Иван Игнатьевич уже сильно хорош, язык заплетается, глаза осоловелые.

– Сам ты селёдка!.. Хариуса, говорю!.. – Усмехался Калина и подсовывал краеведу нежное розоватое мясо.

Иван Игнатьевич брал большой кусок рыбины, нарезанной крупными ломтями, и подставлял Калине Ивановичу свой стакан, – Ну, наливай, Калина! За рыбу!

Калина Иванович смотрел на него критически, пристально, – Смотри Иван, коварна отцова медовушка…

– Лей давай!.. За рыбу ещё не пили…

Ладно, думал Калина Иванович, мужик Иван Игнатьевич взрослый, сам разберётся, сколько ему пить. А тот снова и снова садился на своего конька, – А ты знаешь, что после реформы 1861 года, которая открыла крестьянам из Центральной России дорогу в Сибирь, переселение стало нарастать с новой силой. С 1860 по 1880, представь, всего за двадцать лет в Сибирь переселилось более двухсот тысяч человек. Это только в Томскую и Тобольскую губернии… А сколько ещё на дальний Восток – в Иркутскую, в Забайкальскую области…

– Иван, а, Иван… – Калина Иванович осторожно потрогал собеседника за плечо. – Ты про что вообще говоришь-то? Мы ж вроде про староверов…

– Ну да, я и говорю, переселенцы!..

– То ж – совсем другое!..

– Какая разница!.. Ты только представь, с 1883 по 1905 год за Урал переселилось более полутора миллионов! Полу-то-ра мил-ли-онов!.. Из районов Черноземья, из Полтавской губернии, из Черниговской, Полтавской областей… Представляешь, полтора миллиона! Вот тебе масштабы освоения Сибири!..

Хотел, было, Калина Иванович краеведу возразить, мол, ехали-то сюда люди, потому как от нищеты, от гнёта уезжали, в поисках доли лучшей, чтобы хозяином себя на своём наделе земли ощутить, чтобы дом свой построить, да семья, чтоб крепкая была. А коли это всё есть, остаётся только своими руками свой достаток выстраивать, не от кого не зависеть. Своим умом и трудом жить…

И только у Калины Ивановича в голове эта мысль складываться начала, почувствовал внезапно – и зад у него к стулу крепко прирастать стал, и язык как-то враз отяжелел… А краеведа несло и несло, чем дальше, тем больше и больше.

Пожалуй, что хватит, подумалось. Безусловно, терпелив по натуре своей Калина Иванович, как любой русский мужик, но не беспредельно же. Тем более, ни с того – ни с сего, стал краевед ему байки рассказывать о кержаках, об их жизни…

Ему!!! Калине! Понятно, конечно, было, скорее, с чужих слов он это говорит, слышал где-то, или вычитал в книжке… Вроде бы пусть брешет. Но снова и снова слышал Калина не раз уже слышанные бредни, – Кержаки, замкнуто они живут… общинами… чужих не любят… едят каждый из своей посуды… воды напиться незнакомому не дадут…

Вот те нате, плетет Игнатьевич невесть что, слаб, однако, на выпивку оказался, кра-е-вед!

Пришлось его ещё и домой провожать, почти всю дорогу на себе его Калина тащил. А когда он краеведа жене его из рук в руки сдавал, спросил у Игнатьевича ни с того, ни с сего,

– Слушай, а почему – Ваучер-то?

– Чего? – Краевед будто протрезвел от неожиданности.

– Кот, спрашиваю, почему Ваучер?

– Тэк… важный такой же… И бесполезный.

Так-то оно так, про себя подумал Калина Иванович. Краеведу ничего не сказал, какой-то небольшой осадок разочарования оставался у него от этого похода в музей.

Ладно, хоть про дом свой теперь всё узнал, любопытство удовлетворил, душа успокоилась…

Глава пятнадцатая

В которой Калине Ивановичу мысли разные в голову лезут: о языке, о песнях, о Родине, о государстве…

Ираньше серьёзно задумывался Калина Иванович над соотношением Родины и государства. Какое место занимают они в жизни человека? Лично для него…

Теперь вот, эта нелепая история с жильём, которая с Сашкой случилась – не потому ли невольно вспомнились ему и приобретение своего дома, и тот давний визит в музей, и разговор с краеведом, да много чего ещё… не то чтобы напрямую, как-то опосредованно. И опять обострились, всколыхнулись с новой силой в его голове эти мысли. Не оформившиеся ещё в чёткое понимание происходящего вокруг – чего Калина Иванович категорически не любил, всё должно иметь свои причины, всему должно быть своё разумное объяснение. А здесь одни вопросы, только вроде на один ответишь, три других из твоего же ответа возникают…

Вот – Родина… Хорошо помнит Калина Иванович, песня такая хорошая есть – раньше-то её частенько пели, и по радио, и по телевизору, теперь как-то призабылась она – «С чего начинается Родина? С картинки в твоём букваре… А может, она начинается с той песни, что пела нам мать…»

Ведь действительно так. Тайга… отцовская пасека… лик Христа в Красном углу… хлеб мамин из печи… мёд травами пахнет… – это из детства. И ещё оттуда же – палати за печкой с крепко настоянными ароматами клубники и сушённых грибов… чердак с сплошными снизками вяленной рыбы, оторвёшь от нитки окунька, сядешь у чердачного окошка и глядишь вдаль, а там тайга, тайга… Бурлюшка журчит… Кажется, часами можно так вот сидеть, смотреть и думать, и мечтать о чём-то своём.

Потом, со временем, расширился для Калины мир – районный центр появился, интернат, друзья… Позже – институт, геройские, почти былинные старички Петропавлович и Поллитровыч, Людмила… Комбинат с его огромными масштабами, такие понятия как «долг», «надо», «государственный план»…

Опять же купленный ими с женой дом Ивановский с его историей, который стал за столько лет таким своим и привычным…

И теперь вот, Гадючье болото, мужики – Григорьевич, Васька, Сашка, со своими бедами и проблемами… Так он живёт. Это всё его. И всё это, без исключения, укладывается в его нынешнее понимание Родины.

Россия – Родина… Россия – государство… Наверное, правильно, когда эти понятия идентичны. Скажем, для себя, Калина Иванович твёрдо уверен был – так и отец с матерью его воспитывали, да и сам он это осознаёт чётко: свой дом, свое хозяйство – это завсегда основа нормальной семьи. А крепкая семья – она основа любого государства. На крепких семьях, на хозяйственных людях оно, государство и держится.

Иными словами смысл государства – пусть и немного упрощённо – он, Калина Иванович, объяснял для себя так: собственно государство предназначено, чтобы учитывать и соизмерять интересы всех, без исключения, его граждан от мала до велика. Чтобы находить и регулировать разумное пересечение и, непременно, единение этих интересов. Тогда и возникает, как говорил – хоть и не очень искренне, говорил, но по сути своей совершенно верно – один из первых перестроечных руководителей, «необходимый консенсус». Хотя по нему, по Калине Ивановичу гораздо более к душе пришёлся бы не какой-то там «консенсус», а просто – мир и согласие, которые в свою очередь основаны на благополучии и достатке в каждом доме, в каждой семье. Стало быть, и в государстве.

А на поверку сегодня – впрочем, как выясняется, раньше так же было – те, кто вверху государственной иерархии, почему-то всегда выдают свои личные интересы не иначе, как «интересы государственные». Так всем официально и объявляют. А, значит, все остальные, должны трудиться во имя обеспечения поддержания этих интересов. Хоть и от лукавого это, но так оно в реальности и происходит.

Если же выясняется – тут сарказм у Калины Ивановича в мыслях появляется, причём, сам по себе, независимо от его желания – что у кого-то внизу этой государственной иерархии тоже вдруг, совершенно неожиданно для верхов, проявляются некие свои интересы, то во имя тех, которые уже объявлены верхами, как «государственные», говорят этим нижним с неприкрытым цинизмом: «Денег нет. Но вы терпите».

Да-а… А вот во времена «стародавние» предперестроечные даже если верхние нижних надували, то об этом обмане как-то стыдливо умалчивали. По крайней мере, внимание на этом старались не акцентировать, стеснялись, что ли…

А сегодня всё делается, чтобы вытравить те времена из памяти людей – зачем им лишнее помнить из недавнего-то прошлого. Про Великую Отечественную войну пусть помнят, про революцию – пусть… А здесь – сравнения не всегда выигрышные могут в головах возникнуть. Зачем это. Тем вверху этого не надо.

Потому-то вот и делается всё сегодня ими, чтобы лишить людей их личных воспоминаний, личной памяти, да и вообще многого лишить из того, что в них жизни светлого было и ещё теплиться… Заменить всё это на память унифицированную – «общественную», ту которая выгодна тем, кто наверху.

Ещё интересно, что цинизм этот неприкрытый они, через газетки им подконтрольные – а других сегодня и нет – порой за некое достоинство выдают, мол, так, честнее, историческая «правда»…

Честнее? Да нет, скорее, бессовестнее… Если по смыслу пройтись, то так получается: «У нас – читай «у государства» – для вас денег нет. Но вы терпите». А чтобы как-то оправдать такой нынешний порядок вещей, причину и следствие местами поменяли, с ног на голову всё перевернули: нынче у них не государство для людей, чтобы взаимоотношения в обществе регулировать, а «государство» – в смысле те, что повыше на лестнице стоят – за счёт тех, что внизу живут-поживают. Причём, чем выше стоят, тем богаче поживают…

К примеру, вот Василичу с мажором, разве им придёт в голову интересы Григорьевича или Васьки с Сашкой, в конце концов, его, Калины Ивановича, как-то учитывать. Да на хрена им это нужно, начихали они на их интересы. Хотя по логике, ежели всё по правильному представить, вроде получается хозяев – двое, а их четверо. Чьи интересы превалировать должны? Наверное, большинства всё же…

Или, если ещё выше пойти: Уткиным – отцу и сыну – что им до Василича с мажором, у них таких Василичей, с которыми они дела ведут, несколько десятков наберётся, и за каждым тоже десятки люди стоят. Так в общей сумме на их два, уткинских интереса – несколько сотен, а то и тысяч, интересов простых работяг приходится. Калине Ивановичу невольно термин алгебраический вспомнился – геометрическая прогрессия, какая-то получается. И что они, Уткины, теперь, о каждом задумываться будут!?. Да нет же, они сами за себя, все остальные – сами по себе… Но, при этом, в любом расчете, именно их, уткинские, интересы – будут приняты как «государственные». Правильно это? Нет. Такие вот перекосы…

Уверен почему-то Калина Иванович, аукнется это когда-нибудь, рано или поздно, аукнется…

Ну и опять же вопросы, коли так происходит, что же делать, и кто виноват? Старые, как мир, и неразрешимые. Получается, что сами мы в итоге виноваты, потому так и живём. И ничего с этим не сделаешь.

К примеру, взять тоже переселение русских крестьян в Сибирь, о котором они с краеведом тогда поспорили. Что тогда они ни о чём не договорились, понятно, медовушка виновата, но говори они сегодня, пожалуй, так бы все разногласия неразрешёнными и остались. Вообще-то, как теперь Калина Иванович сам для себя смекает, странная там история. И далеко не однозначная. Даже себе он не в силах ответить, что же там происходило.

Вроде как, уезжали тогда мужички из Центральной России в Сибирь – от государства в лице распоясавшихся бар да чиновников бежали, которые их со всех сторон прижали по самое не могу, непосильными податями обложили. А хотелось мужичкам жить самим, вольно, по-хозяйски, а если по-простому сказать – просто жить своим трудом, не от кого не зависеть. И, наверняка, так им думалось-казалось: переедут они с семьёй на новое место, построятся на свободной земле, обживутся – слава Богу руки есть к труду привычные – и всё в жизни у них наладиться.

А на деле, опять же, получилось вона как, оказывается, – они, мужички эти, сами это государство со всей его огромной чиновничьей надстройкой на своих плечах за собой сюда в Сибирь и притащили… Сами того не зная – не ведая.

К месту подумалось Калине Ивановичу, так, в начале девяностых, когда картошка на Алтае несколько лет подряд не уродилась, много её тогда с соседнего Казахстана сюда привозили на продажу. Местные картошку тогда не только на еду закупали мешками, но и на семена. Как иначе, всё равно сеять-то что-то надо, картошка она в Сибири – второй «хлеб». А та, что с Казахстана привезенная, она и на вид нормальная, ровная – картофелина к картофелине, и не гнилая, и проволочником как будто внутри не изъеденная…

Так – оно так, но именно с той поры и появился на полях наших картофельных эти на вид красивые, полосатые, но очень уж зловредные колорадские жуки. Отродясь, сколько себя Калина Иванович помнит, не было здесь этой пакости, никогда не было. А тут, вместе с семенной картошкой сами его по Алтаю и расселили. Попробуй теперь вытрави – та ещё проблема! Вроде и личинки убрал, и самих жуков в банку собрал всех, а он опять лезет и лезет. Вот зараза американская!

А в девяностые!.. А сейчас!.. Точно так же, вместе со всеми полезными новейшими забугорными новинками – компьютерами, сотовыми телефонами, другой бытовой техникой, тоже, сколько всякой заразы демократической в Россию понатащили… И их хвалённую демократию, и цветные революции – надо же до такого додуматься, не где-нибудь, в центре Москвы, собственный Дом правительства из танков расстреливать!.. Не иначе всеобщее осеннее обострение у всех случилось. А иначе как объяснить, нашёлся один «гапон», кинул в толпу речёвку с бэтээра, и пошло-поехало…

За какой-то десяток лет всё испаскудили – и жизнь привычную, и мировоззрение, и историю, и даже язык. За примерами ходить далеко не надо. Взять те же песни – старые, хорошие. Скажем эту – «Первый поцелуй», под которую они с Людмилой в первый раз на танцплощадке танцевали. Мелодичная, красивая. Людмила буквально порхала под неё, молодая, невесомая, очаровательная.

А он тоже топтался рядом с ней, точно медведь, что сделаешь, с детства не приучен был к танцам… Но всё равно приятно. Да-а, воспоминания…

А представить сегодня: выходит ансамбль «Голубые гитары» и начинают петь: «Пусть сегодня вновь нас память унесет в тот туман голубой…» Калина Иванович представил реакцию сегодняшнего молодняка… Ть-фу!.. Противно, да и только. Вот и думай теперь – с чего у них нынче родина начинается?..

Глава шестнадцатая

Предзимье

Как-то неуютно у Калины Ивановича на душе от этих мыслей ворчливых осенних. Вот, и Людмила его раньше как-то всё Калиной величала, а теперь моду взяла – всё старый, да старый, – Ну что, старый, пойдем до магазина сходим.

– Пошли, бабушка…

Чего она, в самом деле, конечно, не молодой он, но зачем же всё время напоминать-то!..

– Да ты не обижайся, – Людмила ласково улыбается, приобняла его даже. – Ста-ри-чок ты мой… Чего? И дети уже взрослые, и внуки вон…

Что – правда, то – правда. А мысли, и, верно, в последнее время больше невесёлые, путанные и туманные какие-то. То ли погода так на него действует, то ли ещё что?..

Сызмальства Калина Иванович особенно остро чувствовал каждой жилкой эту пору – сам момент приближения зимы. Ещё вроде бы и осень вокруг, и небо бездонно-голубое, но того летнего тепла уже нет, и чувствуется, что скоро грядёт впереди что-то студеное, тягучее, мертвеющее, когда время точно останавливается и неизбежно зависает в одной поре. Днями всё ещё обманчиво кажется, что невидимое прохладное дыхание природы ощутимо едва-едва, но уже вовсю проникает оно в тебя тончайшими холодящими струйками, точно множеством иголочек-уколов пронзают тело и медленно и неизбежно замораживает каждую жилку изнутри.

Постепенно понимаешь, ещё немного и застынет всё вокруг, и остановится на́долго, станут статичными и поле, и тайга, и река со всеми своими перекатами… И даже здесь на пасеке, где в доме ещё останется живое тепло, но это внутри, а вокруг – всё живое погрузится в снежное глубокое безмолвие – и окрестности дома, и сарай, и пчёлы, которые ещё ползают едва-едва внутри своих ульев, спущенных на зиму в омшаник за сараем. И если открыть крышку улья – а Калинка тайком от отца как-то уже пробовал это делать – можно даже увидеть их полусонные ленивые движения, точно в каком-то замедленном старом фильме шевелят они своими мохнатыми лапками, но скоро и они тоже погрузятся в долгую зимнюю спячку, и тоже до самой весны…

…Вот и теперь это ощущение приближения зимы не покидает Калину Ивановича, с той лишь разницей, что снег вчера разошёлся не на шутку, и когда он уезжал с работы, все окрестные тополя и берёзы, ещё не сбросившие своё золотое убранство, стояли густо запорошенные белым. А снег всё продолжал сыпать лёгкими, объёмными хлопьями, которые медленно опускались с неба, но густо заполняли всё пространство воздуха под светильниками вокруг здания, над дорогой в свете фар и дальше за этим светом в сгущающихся сумерках. И хлопья уже не таяли на земле, едва коснувшись, а накапливались на её поверхности сплошным воздушным невесомым пухом, ложились тонким слоем, со временем всё толще и толще становился этот слой, но не слежался он пока в тёплое плотное стёганное одеяло, хотя землю вокруг уже прикрыл полностью.

Ночью снег неожиданно превратился в дождь, сильный и холодный, а утром, когда Калина Иванович выезжал на работу, он искренне похвалил себя, что вечером не поленился и «переобул» в зимнюю резину свою старенькую шестёрку, утром дороги подморозило и машины пробирались буквально ползком, выстроившись в огромные ряды. За дорогу Калина Иванович успел изрядно перематерится. К тому же и сам город сегодня, серый и мрачный с утра, с безлюдными пока улицами, с полуоборванными повсюду портретами вчерашних кандидатов, ныне депутатов, на заборах и автобусных остановках – вызывал у него какое-то уныние. При возможности он бы с удовольствием прибавил скорость, чтобы скорее проехать всё это наводящее тоску пространство, но был вынужден тащится сквозь него в общем утреннем потоке машин.

Так уж получилось, что Калина Иванович никого из мужиков сегодня на работу специально не вызывал. Зачем. Сашка теперь здесь постоянно – как поселился после своего «развода», так и живёт здесь в кочегарке – а делать здесь на работе даже ему пока особо нечего. Соседи пара не просят, попритихли, то ли тоже заказов нет?.. Одно слово – предзимье…

Однако сегодня все мужики собрались с утра на Гадючьем болоте, как-то сами по себе. Что делать? Не гнать же их, пусть сидят, поставит он им в табеле по восьмёрке, как говорится, всё чем может… Да и понимает Калина Иванович, видно, дома мужикам совсем уж невмоготу сидеть стало – денег нет, холодно, отопление в городе ещё не дали, потому как городские власти уголь экономят – боятся на зиму не хватит, а бабы дома у них ворчат беспрестанно, понятно опять же, потому как денег нет и холодно… Но, с другой стороны, так нудно ворчат, что мужикам слушать тошно…

Да-а, чего им делать, дома-то? Вот и собрались здесь, на работе, пусть хоть погреются, слава Богу, Сашка здесь ночевал, и в кочегарке нынче натоплено, тепло. Да и сидят они тихо, не хулиганят, без бутылки опять же… с другой стороны, в какую сторону не кинь, всё кругом понятно – на что её взять им бутылку-то, когда денег нет.

Зашёл Калина Иванович к ним в кочегарку, сидят хмурые, чай пьют. На удивление молча. Вон и Сашка никому не звонит, да и не кому теперь звонить-то – где оно его Солнышко, куда закатилось, кого нынче греет? И Васька языком не треплет – насупился, глядит настороженно, как-то зло глядит, из-под лобья, точно волчонок, того и гляди укусит. Хотя и не злой он вовсе Васька, Калина Иванович это точно знает. Просто погода такая – предзимье. Вон, если присмотреться, и Григорьевич точно в какой-то прострации. Не иначе со своей опять вчера пособачился…

Глянул Калина Иванович на кислые рожи кочегаров, невольно приободрить мужиков хоть как-то захотелось, – Здорово, орлы. Чё, затихарились, точно тараканы за печкой?.. Не выспались что ли!?

– Привет, привет… И тебе – не чихать. – Это Васька первым откликнулся, нехотя, хмуро, зло. – Сам-то чего такой радостный с утра!? Не иначе барин денег отвалил…

Всё Васька по то знает – ничего барин Калине Ивановичу не отваливал, сунул так же как и всем конвертик с одной тысячной. Только не в духе Васька с утра, вот и норовит подколоть.

– Ага, Васька, отвалил мне барин, догнал да ещё добавил… – Так вот, как-то неудачно у Калины Ивановича получилось, хотел сгладить мужикам настроение, только самому ему что-то нерадостно.

Сам себя пожурил мысленно, действительно, не хрен других веселить, когда у самого на душе кошки скребут. Словом, предзимье…

Посидел Калина Иванович, с мужиками помолчал. Да и чего говорить-то, сам он не больше ихнего знает, и барин в последнее время тоже молчит, что партизан… Раньше хоть с ним откровенничал иногда, приезжал всё с какими-то прожектами, то производство химии возрождать он здесь будет, то линолеумную линию откуда-то притащит… Слова, слова… Все так «ни о чём», поговорит да назавтра опять забудет. В следующий раз с новой идеей приезжает… К этому он, Калина Иванович, да и все мужики уже привыкли. А тут, молчит… К чему бы это?

Посидел Калина Иванович, да и подался восвояси к себе в каптёрку. Понятно, в таком настроении даже чай и тот в горло не лезет. Водки бы… Невольно подумалось. Впрочем, как подумалось, так и забылось.

Как говориться, помяни чёрта – вот он и Василич подъехал. Странно. Раньше бывало, обычно, когда Василич мужиков на деньги кидал, неделями не появлялся, все распоряжения ему, Калине Ивановичу по телефону передавал, а сегодня – и двух дней не прошло с той злополучной «получки»… К чему бы?..

Барин мужикам сухо кивнул, быстро отвернул взгляд, вышел из машины и сразу же, торопливо потопал, обозначая ровную дорожку следов на снегу, в каптёрку к Калине Ивановичу. Мужики ему и слова сказать не успели, за ним не побежали, захочет их услышать – сам придёт. Да и видно было, сегодня барин не в духе.

– Как вы тут, Иваныч?.. – Зашёл и невесело как-то спросил, понятно было, спросил, чтобы спросить, отвечать необязательно.

А потому пожал плечами Калина Иванович, да коротко ответил:

– Так.

А чего он хотел-то, каков вопрос, таков и ответ. Да и что ещё скажешь? В самом деле, не стыдить же ему барина в том, как он мужиков кинул… Ни к чему это, видно, что не до угрызений совести ему нынче, уж очень сильно какими-то своими мыслями озабочен. Чем?..

По опыту знал Калина Иванович, в таких случаях лучше всего занять выжидательную позицию. Так и сделал. Коли уж есть у человека, что тебе сказать, так или иначе – всё равно рано или поздно выложит, так чего ж из него по слову клещами вытаскивать.

Как думал, так и получилось. Налил барин себе чаю, даже завариться чай толком не успел, выпил барин всю кружку почти залпом, точно водку сглотнул. Помолчал, словно что-то обдумывая. Потом всё как есть и выложил, – Вот так вот, Калина Иваныч, соседи наши у себя котёл газовый поставили.

Недавно. Запустили буквально вчера. Так что, теперь наш пар им как бы по фигу…

Чего-то подобного Калина Иванович давно ожидал, и про котёл этот он знал, что соседи его купили, что документацию согласовали, газ к себе подвели от магистральной трубы, что неподалёку проходит, испытали вроде уже… Но одно дело просто знать, другое – знать наверняка… Значит всё-таки верная у него была информация. Однако на всякий случай всё же переспросил барина, как сказал бы в этом случае Васька – дурака включил, – И что теперь? Всё?!.

– Что всё?

– С кочегаркой как теперь?

– С кочегаркой-то?.. Да закрывать будем!.. – Помолчал, и, выждав небольшую паузу добавил, как бы оправдываясь. – А что делать-то, Калина Иванович, воздух вокруг топить!? Так и для этого у нас и мазута – хрен да маленько… – Уже увереннее продолжил. – Что с котлом делать дальше решим, продать целиком или на металл разрезать… – Точно сам с себя в чём-то убеждал. – Здание, понятно, продадим, скорее всего…

Он вдруг заметил недоумение в глазах Калины Ивановича, спросил его, – Ты чего, Иваныч?

– А люди?

– Чего люди?

– Их-то куда… как с ними рассчитываться будем?

Так и спросил – «будем». Конечно, правильнее было бы – «будешь». Но так уж он приучен был, никогда не снимать с себя ответственности перед людьми, если даже не всё от тебя зависит. Хотя, что в данной ситуации от него-то зависело? А вот от Боброва зависело, но его, похоже, сейчас судьба мужиков мало волновала, – Как, как… – Бобров поскреб в затылке. – Знать бы как… Распустим людей, Калина Иваныч! Не волнуйся, тебе я место найду, посидишь пока охранником в головном офисе. А там что-нибудь совместно придумаем… Глядишь к весне производство здесь возродим! Мне бы только здание это сейчас удержать, чтоб за долги не забрали. А с мужиками… котёл продам… Авось, постепенно рассчитаюсь.

– Авось!?

– Не дави ты на меня, Калина Иваныч, и без тебя тошно. – Бобров смотрел на него воспалившимися красными глазами, то ли выпил он вчера изрядно, то ли от волнения давление у него скакнуло. – Дожал меня таки Уткин… Его ставленник – директор исполнительный, друг твой, кстати, всё улыбался, когда ко мне приходил, всё увещевал: «Парок давай, парок! У меня три цистерны скоро придут…».

– Нашёл друга!.. – Возмутился Калина Иваныч. – Не надо с больной головы на здоровую! Ты, Василич, похоже, всех теперь готов мне в друзья записать! Ты-то с ним больше яшкался…

– Ладно, не сердись, Калина Иванович. – В голосе Боброва почувствовались примирительные нотки, понял, наверное, что перетянул гайку. – Вчера вот самого Уткина младшего встретил. Приехал, наверное, посмотреть как котёл запускать будут… Сам ведь знаешь, у нас с ним ещё с комбинатских времён взаимная «любовь» – он тоже «по-дружески» так меня спрашивает: «Как дела? Как здоровье?.. – потом, с ехидной улыбкой, – Всё Виталий Васильевич дорогой, не будем вас больше просьбами о парке утруждать, у себя газовую мини котельную запустили». Что за человек!?. Одно слово – сука! Нет бы, раньше предупредить, а то вчера взял и выложил. Знает ведь прекрасно, что я эту котельную только из-за него и держал ещё…

Знал Калина Иванович, и про их отношения, и про их бизнес… Однако, как уже говорено, одно дело просто знать, другое – знать наверняка.

Во всём этом одно Калину Ивановича удивляло. Вот встречаются они друг с другом, бизнесмены эти хре́новы, разговаривают, что-то друг другу обещают… и тут же назавтра кидают друг друга на деньги, причём не на малые… и, спустя время, как ни в чём не бывало снова встречаются – разговаривают – улыбаются – кидают… И всё это у них – норма. Ну, кинул, ну сумел, значит ты более предприимчивый, значит – прав ты, а тот кого кинул – просто лох.

Долго он не мог подобрать подходящего названия для таких взаимоотношений, а как-то однажды, вот здесь на болоте, смотрел один раз, как мужики металл копают. Черпанул экскаватор полный ковш грунта, да ещё с большой горкой черпанул, пока подымал ковш из ямы, горка на землю посыпалась, а вместе с землей и извивающийся клубок – сначала Калина Иванович даже не понял что, потом увидел – змеи это, гадюки. Видимо, на зимовку они укладывались, и когда в песок зарывались, там, в земле и сплелись клубком, поближе друг к другу, чтобы теплее зимовать было.

Упал клубок с ковша вниз, гадины расцепиться сразу не могут, лежит клубок на земле, извивается в разные стороны, десятки голов из него лезут, да ещё и укусить друг друга норовят!

Правда, минуты не прошло, распутались змеи из клубка, в разные стороны быстренько порасползлись. Тогда-то Калину Ивановичу и осенило точно, так и эти, бизнесмены чёртовы – клубок друзей, точнее не назовёшь. В поисках выгоды сплетаются в клубки, трутся друг рядом с другом, кто-то расслабился – другие его укусить норовят, поизвиваются так, поразгрызуться да расползутся в разные стороны, а чуть что потеплеет, выгодой где-то запахнет – снова их в клубок, будто магнитом, тянет. Насчёт выгоды нюх у них ого-го!..

У всех, но особливо у москвичей. Как делёж пошёл, много их сюда нынче поприбежало. Не раз уже обращал внимание Калина Иванович, смотрит на тебя такой «москвич», а у него в каждом глазу по доллару светиться, сверлит он всё глазами-долларами вокруг, точно сканирует, определяет, какую выгоду из чего можно извлечь. А коли увидел, не отступится, как клещук вцепиться.

В своё время как-то проглядел экс-директор комбината, он же его могильщик – Кирилл Васильевич со-товарищи эту вот котельную, недооценил, недосканировал. Не понял, что без неё заводу его, что он от комбината отприватизировал – никак. А может и тогда уже какие планы насчёт газа у него в уме были… Кто теперь про то знает, кроме его самого.

Однако брошенная котельная не залежалась, Виталий Васильевич её тогда по совету дружка своего вэпэшашного Игорька Теплова к рукам прибрал. Удачно прибрал, и химию здесь производил, да и лет пять с Уткина деньги вытягивал за пар. Но сообразил Кирилл Васильевич, что много он, пожалуй, Боброву переплачивает. Сам ли, его ли экономисты просчитали, что проще им свою газовую котельную поставить, да топиться. Пожалуй, за те пять лет она бы уже себя с лихвой окупила. Теперь вот решил, что лучше поздно, чем никогда…

Что теперь? Ладно Васильевич – хоть и давно он Боброва знает, но за него у Калины Ивановича душа не болит, чего за барина волноваться – у него в городе ещё здания есть, он там площади в аренду сдает. Худо-бедно на хлеб с маслом барину тех денег хватит, с голоду помирать не придётся.

А Сашка, Васька, Григорьевич?.. Да в конце концов, и он сам?.. Хотя, пожалуй, сам Калина Иванович тоже не пропадёт, огород у него большой посажен, пенсию какую-никакую они с Людмилой получают… Тоже, не пропадут. Мужикам – сложнее. Какая судьба их ждёт дальше?

Взять хоть Григорьевича – он лет десять уже на Боброва отработал, как-то так всё без всякого трудоустройства, главное деньги платят. Только когда пенсию оформлять хватился, годы эти в общий стаж у него не вошли, а официального комбинатского стажа маловато. Потому и пенсия у него копеечная вышла, на кусок хлеба хватает, а на большее – увы… Вот и горбатится до сих пор на барина, да горькую попивает. Последнее время зачастил что-то. Сейчас закроет барин избушку на клюшку, дальше Григорьевичу куда? Уйдет с головой в свою пенсионную нищету – хотя и на эти копейки существовать как-то можно – ну загорюет, ну запьет, ну помрёт, чуть раньше, чем помер бы, здесь сутками вкалывая. Хотя и здесь ничего хорошего, трудновато ему сутками, чай не пацан…

Ну ладно, Васька, тот сразу честно барину сказал: «Не будешь платить, Василич, так и знай, опять воровать пойду!». Сказал и сказал, барину-то что за дело, хочешь – иди воруй… А Васька не врёт, пойдет ведь, как ему иначе выживать. Жалко, конечно, парня, не глупый, ведь, не бессовестный. Да и руки у Васьки есть и соображаловкой Бог не обидел, хваткий. Женился вроде серьёзно, живут вот… Вполне бы мог жить и работать как все нормальные люди, без воровства этого… Но сегодня искать где-то работу, с его-то судимостями, практически без специальности… Где? Теперь, когда столько высококлассных специалистов в городе за работой в очереди стоят, с корочками по специальности, без судимостей…

Или этот-то, Сашка, тому-то вообще куда?.. Теперь он фактически лицо без определённого места жительства… Всё для него теперь здесь, в кочегарке – и дом, и семья, и родина…

Опять же с расчётом как? Они – и Григорьевич, и Васька, и Сашка – устроены здесь официально лишь по минималке, всё что свыше того хозяин обещал им из прибыли выплачивать. Обещать – обещал, да только обещанного долго ждут, особенно, когда у «обещалкина» – у самого проблемы. Скорее всего, в лучшем случае закроет он им расчёт по этой самой минималке, и всё. Не нравится – идите, ребята, жалуйтесь куда угодно. У барина в бухгалтерии всё по закону, всё шито-крыто, никто Григорьевича и Ваську с Сашкой и слушать-то не будет.

Что ему Калине Ивановичу делать? Спросить бы у хозяина обо всём этом… Не ответит барин, не тем у него нынче голова занята. Спросил о другом, – Мужикам сам скажешь?

Нахмурился барин, покривился лицом, буркнул, – Ты скажи.

– Чего так?.. – Спросил, хотя знал «чего», не хочет Василич мужикам в глаза смотреть, видать, не совсем ещё стыд потерял. – По совести тебе сказать надо бы…

В ответ пожал Бобров плечами неопределённо, про совесть, похоже, совсем не захотел услышать, не до того, собрался по-быстрому, вроде как других забот у него теперь полно, и уехал восвояси.

Уехал. А Калине Ивановичу теперь вот, сиди – мучайся. Думай, как к мужикам подойти, какими словами всё объяснить?.. Непростой разговор предвидится, знает он как это страшно и обидно, когда последней надежды людей лишаешь… Но и в неведении мужиков оставлять – совсем нечестно будет.

Глава семнадцатая

Как Калина Иванович слова искал, но ничего кроме ругательных не нашёл

Да-а… Какие такие слова ему найти? Откуда их взять, если сам понимает, что нет за барином правды. По сути дела кидает он мужиков…

Хотя сегодня вокруг всё так, не только здесь – у них, на Гадючьем болоте, – во всём городе, по всей стране. В «зомби-ящике» из Москвы в телешоу разных политических, вроде и умные люди про всё что происходит рассуждают, вроде и правильными словами говорят: проблемы моногородов… проблемы российской оборонки… проблемы нашей экономики… Да только всё как-то мимо у них получается – всё абстрактно, а в итоге – ни о чём. Всё говорят, спорят, жуют-пережёвывают – то, да потому…

Только людям-то что с их слов, кому-то легче стало? Кому-то из тех бывших специалистов-оборонщиков, которые на центральном городском рынке сегодня китайским тряпьем торгуют?.. Или по таким вот полуподпольным гаражно-дворовым конторкам как у барина маются, перебиваются с хлеба на воду?.. Может, семьям этих людей?..

Знает Калина Иванович, нет, не стало. Их просто предали, лишили возможности честно зарабатывать на хлеб. И кто предал?.. Такие, как Василич? Они и сами наизнанку выворачиваются, чтобы при нынешней жизни семью обеспечить, детей на ноги поставить… Какое им до других дело! По их-то разумению, они сами в такой же ситуации находятся. Хотя, если внимательнее посмотреть, не совсем в такой, и хлеб с маслом да с икоркой могут себе позволить, и запивают не водой вовсе. А так, живут, как многие, по принципу – своя рубаха ближе к телу. Или, может, такие, как Уткин предали? Только и там – та же история.

Понимает Калина Иванович, выше брать надо. Только страшновато как-то, неуютно становится от этого понимания. Получается – даже подумать дико! – что предало этих людей их же государство. То самое, ради которого они своего здоровья, своих сил и знаний не жалели!

По жизни много раз Калину Ивановича люди предавали, порой даже самые близкие друзья… Обидно было, да только пережил он это всё, не то чтобы забыл, но пере́жил, успокоился, смирился. Как Священное Писание учит. Что сделаешь, люди есть люди. У них свои недостатки, у каждого, опять же, своё понимание – что хорошо есть, что плохо.

А, ежели глубоко копать, многое ещё от обстоятельств зависит. Потому то, чаще всего, руководствуются они в такие моменты подсознательно простым природным инстинктом. Как животные. Для примера взять хотя бы пчёл, уж про них Калина Иванович многое с детства знает. Формируется, скажем, в улье новый рой, старая матка, если вовремя новую распознает, тут же сожрать её норовит. Таков уж закон, оно и понятно, не сделай она этого, быстро своей власти в улье лишится. Не углядит – извиняйте! – новый рой во главе с молодой маткой быстро окрепнет и вон долой всех стариков из улья… Природа… Куда от неё деваться!

Однако, никак он в ум не возьмёт, ведь если государство своих граждан предаёт, как тот упомянутый политик изрёк – «…ну, вымрет тридцать миллионов… новые вырастут»… страшно… Вроде бы и те же принципы что у пчёл, только жестче, и речь не просто об одном рое идёт – о целом поколении. А дальше что? – «и ополчится брат на брата, сын на отца, внук на деда…». Как прозорливо в Священном Писании сказано, «ибо не ведают, что творят»…

Это к тому, что сейчас вот власть предержащие пытаются кучковать молодняк. Играются, флэшмопят – то разоденуться в красные-синие-белые футболки, да флаг российский выстраивают; то шарики в небо запускают; то приди на выборы и сделай сэлфи – получишь «конфетку»… А потом прямой путь на площадь, чтобы поорать хором, – Вперед, Россия! Давай, давай! Давай красиво!..

Нет, не так раньше было. Как-то иначе молодёжь воспитывали, не хором, не толпой. Вместо «давай» было «отдай свой труд и знания Родине!», «всё для фронта, всё для Победы!». И герои другие были Павка Корчагин, Александр Матросов…

А теперь, мотивацию молодым подавай. За какие такие заслуги, спрашивается? Приходят они на производство – желторотики желторотиками – не то, что гайку закрутить, ключ нужный подать и то не сразу смогут. Пока раз пять не объяснишь, сами не додумаются. Да и не очень-то они на производство идут, всё больше по офисам да по фирмам разбегаются после вузов и колледжей…

Конечно, на первый взгляд ничего страшного в этих их играх нет, пусть играются в нерабочее время, пока молодые. Другое настораживает, сознание, точнее инстинкт у них ройный вырабатывается. При этом пока ещё каждый сам по себе ничего из себя не представляет, зато в толпе – все герои. А последствия – представить жутко, и Калина Иванович этого не исключает! – целое поколение роев, выходит на Майдан и хором прыгает – «кто не скачет, тот – москаль!» Ройный инстинкт толпы… Страшно!..

Отсюда и понятно Калине Ивановичу – почему там наверху-то этого не видят? – нет большего зла чем, когда государство идёт против людей, против своих граждан. И оправдания этому нет.

Ведь именно эти люди вся жизнь свою трудились на государство, крепили его обороноспособность, обеспечивали его становление, а оно всего за какой-то десяток лет, враз лишило их практически всего заслуженного, к чему они стремились! Веры лишило! Им-то, преданным, во что теперь верить? Ради чего жить и трудиться?..

Ради благосостояния какой-то кучки чубайсов! Которым, сколько ни дай – всё мало и мало. И всё больше и больше хочется!.. Чего они только ради этого не вытворяют! Казалось бы, всё уже «прореформировали» до состояния «ниже плинтуса» – Столыпины! Мать их ети! – и науку, и образование, и культуру, только ни одна реформа у них, почему-то практически не работает, всё скрипит и разваливается.

Пожалуй, на сегодня одна пенсионная структура и осталась ещё… Недаром нынче про демографию заговорили… Понятно, сколько ж можно под себя кучи грести, а теперь, когда у людей и желание и здоровье заканчивается, когда людям просто отдохнуть от всего этого безумия хочется, им говорят, нет, продолжительность вашей жизни по статистике – по ихней придворной статистике! – увеличилась, так что, будьте добры, поработайте на нас ещё, ещё и ещё!.. При этом цинично убеждают, мы вам, мол, прекрасную возможность даём полнее реализовать себя в жизни. Так и хочется Калине Ивановичу поправить «ещё при жизни»…

Реализовать себя для чего? Опять же, ради чего? Чтобы вот этим кучегрёбам-ликвидаторам, или своим местным недо- полубуржуям и дальше обеспечивать комфортное существование и благополучное потребление всех мыслимых и немыслимых благ?.. Какой ценой? Ценой затягивания своих личных поясков, ценой лишения всего жизненно необходимого себя и своих близких? Не слишком ли жирно? Морда у вас, господа хорошие, не лопнет!?.

Спокойней, Калина, спокойней… Сам себя так убеждает. Ведь, тот молодняк, который роится нынче, пока этого ещё не понимает. Позже поймёт, когда при нынешней постановке вопроса о государственности, выяснится, что в «поезде» этом купейных и даже плацкартных мест на всех не хватает, остались одни общие, где и присесть-то неудобно, зато вкалывать можно, не останавливаясь… Пока не надорвёшься и не упадёшь. Он-то, Калина Иванович, это понимает. И всё больше и больше пугается своего понимания… Невольно вспоминается – «не приведи Бог увидеть русский бунт»…

Да и вообще, о чём он? Как говорил один из его институтских преподавателей: «Давайте определимся с терминами». О государстве?.. Так нет, пожалуй, его сегодня в том виде, в каком оно вообще здравый смысл имеет: это когда оно, государство – для людей. Так нет нынче этого! Нынче оно для избранной кучки. Вот и получаются одни голые лозунги про «якобы государство» из «зомбоящика», а на деле получается – каждый сам за себя, потому каждый из этой ямы, в которую все вместе попали, сам выгребает. И только иные, избранные, кто нынче наверху, пользуясь моментом, всё под себя гребут, руки у них так повёрнуты. И мозги… А чтобы люди как-то поверили в эти лозунги и дальше на них работали, создавали им те блага, что они так усердно под себя гребут, партий понаплодили всяких на любой вкус. Опять же – разделяй и властвуй! Надо же людям глаза чем-то замазывать, да лапши на уши навешивать. Ну, никак, никак своим скудным умом не может понять Калина Иванович – «единая россия»… «справедливая россия»… «родина»… Какая между ними разница? И есть ли? Ведь если присмотреться, все они так или иначе из верхов КПСС и ВЛКСМ повылазили. Не потому ли сегодня переходят эти депутаты новоявленные из одной партии в другую, как из комнаты в комнату, ищут, где им в данный момент покомфортнее и повыгоднее…

А коли так, совсем непонятно Калине Ивановичу, чем одни других хуже, или лучше? Почему «единая россия» не может быть «справедливой», или наоборот? И почему ни та, ни другая, ни даже «родина» не имеют ничего общего с настоящей Родиной. По крайней мере, с его, Калины Ивановича, родиной, пусть малой, но такой родной, привычной, как, скажем, отцовская пасека из детства, или даже вот это Гадючье болото… Да, да, именно Гадючье болото, тот небольшой кусочек, который у него, Калины Ивановича остался от огромного комбината, с которым столько в жизни у него связано.

Мучают… мучают, не дают покоя Калине Ивановичу эти мысли. Хочется хоть какой-то определённости, какого-то понимания – куда этот мир нынче движется… Или же катиться он булыжником под откос?.. И хочется Калине Ивановичу справедливости, хоть какой-то всеобщей – для всей страны, для всех людей; хоть самой малой – для жителей их небольшого вымирающего медленно, но верно городка, для обитателей ли Гадючьего болота…

Да только где оно – Гадючье болото, а где та справедливость!?.

Вместо эпилога

Глава, в которой у автора появляется риторический вопрос к главному герою

Когда Калина Иванович к мужикам в кочегарку зашёл, трепались они по обыкновению, – Григорич, слыхал, что по ящику сказали, нынче всех предпенсионеров переучивать на нянечек будут, и дальше в детсады посылать молодое поколение с пелёнок к труду приучать!..

– Ага, – подхватил Сашка. – А тех, кто пенсионеров увольнять будет, пересажают всех…

– Наив ты, Сашка. – Оборвал Васька Ленина. – Кто ж их посадит, они же памятники!..

– Ну-у, понесло!.. Нашли предпенсионера. Лучше сами думайте, как теперь вам эту пенсию заработать – Усмехнулся Григорьевич.

– Ну, пока до нас дойдёт, все наши последние пенсионные отчисления «ЕэРы» и «СэРы» сожрут уже. Их-то, партейцев да чиновников, ого-го сколько… Глядишь, к тому времени ещё закон примут. Тогда уж точно, не государство нам будет выплачивать – мы ему, чтоб на пенсию до смерти отпустили… – Съязвил Васька.

Как раз в этом месте разговора и вошёл Калина Иванович.

Как оказалось, совсем зря он так волновался. Мужики, как один, ко всему услышанному отнеслись на удивление спокойно. Понятно, давно уже это в воздухе висело, потому и ждали чего-то подобного. И вся их реакция ограничилась простыми односложными репликами, – Понятна-а… – Выдохнул Сашка.

– Приехали… – Вторил Григорьевич.

А вот Васька промолчал. Другой раз Калина Иванович удивился бы, подковырнул бы Ваську наверное, а здесь как-то приметил между делом, но слова не сказал. Ну, молчит и молчит. Стало быть, так надо, соответственно момента.

Вспомнились Калине Ивановичу слова Яши из того самого письма. Как-то между строк он друга пожурить не преминул, мол, умный ты мужик, Калина Иванович, с твоей-то головой страной запросто командовать смог бы, а ты сидишь на своём Гадючьем болоте, воздух летом топишь…

К месту – не к месту ли, старую байку про Чапаева вспомнил: «– Ну, а ежели, в мировом масштабе командовать?.. – Не-е, Петька, в мировом не сумею, пожалуй… Языков не знаю!»

Вспомнил, и с горькой самоиронией усмехнулся в свои чапаевские усы… Как сказал бы в этом случае Васька, вот такая вот хрень получается!

Но Васька-то молчал. И остальные мужики тоже замолчали. Только где-то в самой глубокой тишине этого молчания, почудилось ли ему, или, в самом деле, почувствовал Калина Иванович вдруг ясно, как отдаляются они все в эти минуты друг от друга. До этого вместе были, одними радостями жили, одними проблемами, решать их вместе старались, можно сказать, хоть и небольшое, но своё «мини государство» образовалось у них здесь на Гадючьем болоте, со своими законами, со своими понятиями о зле, о добре, о справедливости, с пониманием друг друга. А теперь – всё! Дальше – каждый сам за себя!..

А может, это просто конец чьего-то отпущенного Богом времени, подумалось… Конец печальной истории Гадючьего болота…

Или это какое-то начало чего-то нового… Только вот, чего?

А, Калина Иванович?..

Content

Сергей Филатов
Небо на троих

Сашенька рассказ

Провинциальные этюды на исходе сентября рассказ

Футбол после сорока пяти рассказ

Философия теплотрасс рассказ

Накипь рассказ

Небо на троих рассказ

Подать милостыню рассказ

1

2

3

4

Чечен рассказ

Позёмка складень трехстворчатый

Надпись на обороте вместо пролога

I. Двое правая створка

II. Глубина времени середник

III. Земное. И кровное левая створка

Калина Иванович и его кочегары повесть

Глава первая Письмо из-за океана

Глава вторая На гадючьем болоте

Глава третья Поле чудес и тропа «металлистов»

Глава четвёртая Время репу чесать

Глава пятая То ли кончить ВПШ…

Глава шестая Ликвидатор

Глава седьмая Счастливые люди или главное правило жизнеустройства

Глава восьмая Калинкина пасека

Глава девятая Родом из девяностых

Глава десятая Петропалыч и Поллитрович

Глава одинадцатая Победители

Глава двенадцатая Васькины Маруськи, Сашкино Солнышко, Афонино счастье и зарплата в конвертах

Глава тринадцатая Свой дом, своя крепость…

Глава четырнадцатая Экскурс в прошлое с пьяным краеведом

Глава пятнадцатая В которой Калине Ивановичу мысли разные в голову лезут: о языке, о песнях, о Родине, о государстве…

Глава шестнадцатая Предзимье

Глава семнадцатая Как Калина Иванович слова искал, но ничего кроме ругательных не нашёл

Вместо эпилога Глава, в которой у автора появляется риторический вопрос к главному герою