Екатерина Афанасьева

Пазл

© Екатерина Афанасьева, текст, 2023

© Оксана Ануфриева, оформление обложки, 2023

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2023

* * *

Книга вошла в короткий список III сезона

В открытом небе Мотылек —

Без имени, без крова

Над головой – и без родных.

Без песни и без слова.

Эмили Дикинсон[1]

Пролог

Инструкция по сборке

1. С чего вы обычно начинаете собирать пазл? С уголков? Или с обрамляющих рядов, на деталях которых один край ровный? Или просто берете любую деталь и ищете для нее подходящую соседку? Важна ли для вас последовательность – слева направо, сверху вниз? Или вы собираете случайные фрагменты, а потом пытаетесь их соединить? Часто ли вы смотрите на образец?

Я вообще не смотрю. Мне нравится собирать, не зная заранее, какая картинка получится.

Глава 1

Объявление

«Внимание! Потерялся мальчик. Пять лет. Волосы белые… Кхм. Волосы светлые. Глаза светло-голубые. Одет в белую рубашку, белые джинсы и бирюзовые кроссовки. Зовут Илья Ефимович Таликов. Мальчик ждет маму в игровой комнате».

Я очнулся оттого, что женский голос, гулкий и с небольшим эхом, настойчиво повторял эти слова в моей голове. Как только до меня дошло, о ком речь, голос смолк. Вместо него включилась видеозапись. Не лучшего качества, как будто кто-то снимал на бегу и не всегда мог сфокусироваться на нужном объекте, но в целом картинка была довольно подробной и четкой. На ней я увидел себя маленьким и удивился. Похоже, это первый доступный мне фрагмент пазла.

Я потерялся в каком-то молле. Это объявление прозвучало тогда так много раз, что я запомнил его наизусть. Особенно мне нравилось «зовут Илья Ефимович Таликов». Тогда я себя чувствовал не просто потерявшимся мальчиком, а важным потерявшимся Ильей Ефимовичем. Мне казалось, что так мама быстрее обратит внимание на объявление, поэтому представился максимально полно.

Но – нет. Никто не спешил меня найти. Дело в том, что моя мама – натура увлекающаяся, да еще и со встроенными в глаза и уши суперфильтрами, отсекающими всю ненужную ей информацию. Она могла сосредоточенно работать за компьютером хоть в разгар детского праздника, хоть на трибуне во время футбольного матча. Короче, скорее всего, объявления она не слышала.

У нас с ней было правило: если я потеряюсь, то должен стоять на одном месте. Но я не потерялся, мне стало скучно. Невозможно так долго выбирать рамки для фотографий. К тому же с цветом было все понятно изначально. Мама любит белый. Осталось определиться с размерами и количеством. «Так, две штуки – 20 × 30, четыре – 15 × 20, хотя нет, лучше четыре – 20 × 30… Илюш, какие лучше взять – потолще или потоньше? Так чтобы рамка не притягивала к себе внимания больше, чем фотография?» Я считал, что это уже просто невыносимо, поэтому молчал. Но мама на самом деле обращалась не ко мне. Ей просто было легче рассуждать, если она называла имя рядом стоящего человека. Сегодня этим человеком, к сожалению, был я.

Мама все не приходила. Тогда я предложил администратору сделать наоборот. Искать не маме меня, а нам ее.

«Внимание! Таликова Кира Александровна, подойдите к администрации, вас ждет сын», – произнес тот же гулкий строгий женский голос, как выяснилось, совсем не подходящий своей хрупкой улыбчивой обладательнице.

Но и это объявление не сработало. Администратор нервничал. Ему уже звонили продавцы и просили что-нибудь предпринять, так как покупатели беспокоились и не понимали, почему в течение часа не нашлись родители бедного мальчика. Я при этом совсем не чувствовал себя бедным и вообще был спокоен, в отличие от администратора. Я-то знал, рано или поздно мама вспомнит, что в магазин она приходила со мной. По крайней мере, когда вернется домой, то уж точно. Но торговый центр через тридцать минут должен был закрыться. Это самое сложное время для администратора, так как ему одновременно надо быть в нескольких местах и делать параллельно несколько дел, а тут я, и куда меня девать – непонятно. «Не в полицию же мне звонить», – ворчал он.

Оставался один вариант – идти самим искать маму. Поиски были недолгими. Она обнаружилась в отделе штор. В одном ухе у нее был наушник. Предполагалось, что вторым ухом она должна слышать меня, если что. Мама напевала мелодию из Кармен «Та-та-тадам, тарам-там-тадам, тарам-там-тадам, тарам-там-там», примеряя белый тюль в качестве юбки. «Вот моя мама!» – дернул я администратора за рукав.

Он замер, как сурикат, точнее, как статуя большого пухлого суриката, и смотрел на мою маму с удивлением в пятой степени, умноженным на восторг в третьей. Я смотрел на него. Была бы шикарная немая сцена, если бы мама не продолжала напевать. Администратор простоял так, наверное, еще с минуту. Судя по его мимике, он хотел что-то произнести, но у него не получалось. Щеки шевелились, губы тоже, но звук никак не хотел извлекаться. Наконец ему удалось с этим справиться, и, к моему разочарованию, результатом была обыкновенная стандартная фраза «Я могу вам помочь?».

Мама его, конечно, не сразу услышала. Придерживая кусок шторы, который с одной стороны был намотан вокруг нее, а с другой – на толстенный рулон, она пошла к противоположной стене за другими образцами. За ней через весь зал потянулся белый воздушный шлейф, поскрипывая разматывающейся бобиной в такт ее «Там-пара-пам!». Администратор тоже про меня забыл.

«Давайте я вам помогу», – еще раз предложил он, уже громче. Мама нас заметила, ничуть не удивилась, улыбнулась и стала быстро наматывать тюль обратно на рулон, при этом ей приходилось самой крутиться вокруг своей оси, чтобы снять «юбку». И тут, по классике голливудских фильмов, прозвучал уже знакомый мне и не казавшийся теперь таким строгим голос: «Магазин закрывается через десять минут. Просим покупателей пройти на кассу!»

Мы все посмотрели на тележку. Она была доверху завалена белыми рамками разного размера, на них балансировал горшок с фикусом, пытаясь удержаться за стопку белых полотенец.

– Да, помогите, пожалуйста, – согласилась мама, достала наушник и засунула его в сумочку. Администратор по ее просьбе отмерил и отрезал пять метров белого тюля. Потом мама взяла меня за руку, чтобы я не потерялся, и мы втроем направились к кассе.

Когда мы дошли до хвоста очереди, мама взглянула на бейджик администратора, по-мужски протянула ему руку и сказала: «Спасибо вам большое, Валентин Петров!»

Валентин аккуратно пожал мамину руку и протянул визитку. «На случай, если вам снова понадобится помощь», – добавил он, делая вид, что поправляет прическу, а на самом деле пряча свои покрасневшие уши. Я догадался, потому что и сам так часто делаю. Мама впихнула визитку в свою сумочку, в которой даже этому кусочку бумаги было уже негде поместиться.

Про мое исчезновение и поиски никто и словом не обмолвился.

Визитка понадобилась минут через пятнадцать. Все это время мы искали нашу машину. Мама забыла, где припарковалась. Нам казалось, что это было на минус втором этаже в желтой зоне. Но там стояло всего три машины, и ни одна из них не была нашей. Всего здесь было четыре этажа парковки, и на каждом по пять зон разного цвета. В общем, это была катастрофа, которой я всегда боялся. Прежде нам всегда везло, и мы удачно выходили из магазина к машине. Я понимал, что дело именно в удаче, по маминому радостному восклицанию: «О! Смотри, наша машина!» Поэтому я стал на всякий случай запоминать цвет парковки, а мама по возможности – этаж.

Валентин, запыхавшийся и раскрасневшийся, чуть не врезался в раздвижные стеклянные двери. Он так торопился, что они просто не успели перед ним открыться.

– Я с большим удовольствием помогу вам найти машину. Но сейчас мне нужно закончить смену и отпустить людей. Может, попьете пока кофе? Тут кафе… на час позже магазинов, – скомкал он последнюю фразу.

– Я не пью кофе в такое время, – растерянно сказала мама.

– Давай какао попьем. Я есть хочу.

Валентин попросил охранников посмотреть камеры. В итоге мы нашли нашу красавицу Фиатину, как называла ее мама, на парковке другого магазина, в противоположном крыле этого подземного парковочного царства.

Мы подвезли Валентина к метро. Он казался карикатурно большим для этой машинки. Некоторые из его светлых, особенно выбивавшихся из густой шевелюры кудрей доставали до потолка. Я сидел за ним и видел, как он пытался сутулиться, чтобы плечи не выдавались из-за сиденья и не упирались в стойку двери. В огромных руках он бережно держал фикус, который никуда больше не помещался.

– Спасибо вам большое, Кига Алексанговна, – сказал он, выходя из машины. Он поставил на свое место фикус и пристегнул его ремнем безопасности.

«Я и то “р” лучше выговариваю», – подумал я.

– Да не за что. Это вам спасибо. Откуда вы знаете, как меня зовут?

Валентин подмигнул мне, махнул на прощание рукой, показал на знак перед машиной, изображавший колесо с четырьмя спицами, и быстро ушел.

«Как ему удалось до этого ни разу не сказать ни одного слова с “р”?» – озадачился я, когда вся эта картина прокрутилась передо мной и так же неожиданно выключилась. Я снова провалился во тьму.

Глава 2

Иисус VS вампир

Память – странная штука, особенно когда она работает сама по себе, без твоего участия. Воспоминания крутятся колесом удачи, как в играх на телефоне. Быстро так – ничего не разберешь. Потом колесо замедляется, останавливается, и стрелка указывает на сектор «приз». Теперь ты можешь разглядеть в подробностях все колесо, но получаешь только свои десять монеток, потому что на них указала стрелка. А десять кристаллов для перехода на новый уровень находятся в соседнем секторе.

Итак, стрелка памяти указала на одного из одноклассников. Почему на него?! Я хочу десять кристаллов, а не этот сомнительный «бонус» по имени Женя. Пару раз мы с ним поговорили слишком искренне, чего, видимо, не стоило делать, потому что после этого исчезли даже приятельские отношения.

В одной из таких бесед он мне пожаловался, что чувствует себя невидимкой. Никто его не замечает. В очередях люди встают перед ним, как будто его и нет вовсе. В классе – почти никогда не вызывают к доске. Куда бы он ни пришел, все смотрят сквозь него.

– Тальк, как думаешь, что со мной не так? – спросил он.

Я внимательно посмотрел на Женю – вроде ничего особенного. Средний рост, пропорциональная фигура, состоит из аккуратно составленных кругов и овалов, изгибы местами резкие, угловатые плечи; аккуратная стрижка, русые волосы, серые глаза в форме листа ивы; нос в виде равнобедренного остроугольного треугольника; правильные черты лица, расположенные в нужных местах. Несколько прыщей, но к ним еще приглядеться надо, чтоб заметить. Опрятная одежда из сетевого магазина. В общем, нормальная внешность. О такой вообще-то некоторые даже мечтают. Стал вспоминать его в разных ситуациях. И к своему стыду, ничего толком не смог припомнить. Только то, что однажды его почти месяц не было в школе, и никто этого не заметил.

– Не знаю, Жень, нормально с тобой все. Я бы с тобой вообще поменялся. Я вот шпионом мечтал стать. Но куда мне, альбиносу? А вот ты бы идеально подошел.

Женька хмыкнул, улыбнулся и кивнул.

Люди на меня смотрят пристальнее, чем положено негласными правилами вежливости. Некоторые даже оборачиваются. Что при этом испытываю я, зависит от настроения. Иногда чувствую себя чуть ли не Мессией с картины Иванова «Явление Христа народу». Только я не могу, как он, смотреть в ответ прямо в глаза, сразу опускаю взгляд или поглубже прячусь в капюшон. Был такой период, когда капюшон был неотъемлемой частью моей одежды. Я чувствовал себя с ним, как черепаха в панцире. Спрятался, и будто меня не видно. Но это только мне так казалось. А остальным – что я в своих капюшонах похож на вампира. «Где клыки потерял? Молочные выпали, что ли? Ничего, скоро коренные отрастут». Ну и все в таком роде. Посмотрели бы эти неравнодушные комментаторы современные фильмы про вампиров, а потом уж отпускали свои тупые шутки. Они бы узнали, что бледность давно не в тренде, не говоря уже о темнокожих оборотнях.

Однажды меня так достали, что я купил себе искусственные клыки. Это еще классе в пятом было. Весь день тогда улыбался, к обеду скулы свело. Выглядело так правдоподобно, что мои доброжелатели и сами немного бледнели. Пошел я с этими клыками во рту домой. Зима, темнеет рано. Захожу в подъезд, в полумраке дверь, как полагается в классических ужастиках, протяжно скрипнула. А тут соседка наша Раиса Захаровна в своем почтовом ящике ковыряется. Оборачивается она на этот скрип, а я ей улыбаюсь своей самой милой улыбкой. Про клыки, естественно, забыл. Раиса Захаровна, крестясь, повисла на ящике, потом как-то осела, а дверца у нее в руках осталась. Я не сразу понял, что случилось.

– Раиса Захаровна, вы чего?

– Господи! Илюшка, ты, что ли?!

Она потом всю неделю ко мне приглядывалась. Креститься, правда, в открытую не стала. Но по быстро исчезающему и появляющемуся локтю я и со спины понял, что все-таки крестится.

В общем, клыки свои я положил на полку и больше ими не пользовался.

Вернусь к великому Александру Андреевичу Иванову, раз уж этот Женька меня к нему привел своим неожиданным появлением в памяти. Светлым долгожданным явлением я себя чувствую редко. Хоть меня порой и посещают мысли о тайной миссии по спасению мира и о том, что об этом знают все, кроме меня. Стыдно признаться даже самому себе, но в такие моменты я представляю себя Избранным. (Привет братьям Вачовски. Точнее, уже сестрам.) Чаще я чувствую себя как раз наоборот – чужим. Очень точно про это поют Radiohead в своем бессмертном Creep. Я эту песню, как говорит мама, до дыр заслушал. Может, под этим она имеет в виду мои стертые до дыр наушники. Короче, не знаю, как описать это чувство, когда люди на улице на тебя пялятся. Хочется в такой момент надеть скафандр, приделать вместо рук щупальца, да пострашнее, ходить, размахивать ими и кричать сквозь шлем: «Земляне, я свой!»

По-настоящему своим в последний раз я себя чувствовал, наверное, в детском саду. Никто тогда от меня не шарахался. У нас была настоящая банда. Даже несколько девчонок в нее вписались. Я, если честно, бежал туда вприпрыжку. Многие плакали у входа, цеплялись за мам, пап, бабушек. А я просто говорил «Пока!» и мчался в группу. Мне нравилось в саду, даже когда была смена нелюбимой воспитательницы. Я там себя чувствовал именно своим. Больше у меня такого никогда не было.

Или я забыл.

Зато я точно помню, что ты никогда не единица. Ты всегда плюс кто-то. Быть единицей не могут даже боги, потому что без людей они – нули.

Инструкция по сборке

Большинство собирают пазл с рамки. У меня ее нет. Вырубки есть абсолютно на всех сторонах всех деталей. Сначала я искал и мучился, где же рамка. В этот раз хотелось на что-то опереться. Но у меня нет и образца.

По ходу дела я понял: рамки и не должно быть. Если она вдруг соберется, то будет черной. К ней еще и ленточку придется приделать для полноты образа. Мама, конечно, настояла бы на белой. Мне, в сущности, все равно, главное, чтобы детали с гладким краем не находились в этой груде кусочков как можно дольше.

Ася говорит, что рамок вообще никаких нет и быть не может. Пазл можно продолжать бесконечно, присоединяя к нему новые и новые детали из других наборов, даже если они сделаны из другого материала и на другом станке. Стоит только приладить детальку, как через три-четыре соединения она уже смотрится как родная. Ну а если совсем не подошло, то и бросить эту затею, немного погрустить по этому поводу, а лучше – порадоваться. Нужные детали в любом случае найдутся. Так уж устроено в мире, что свободное пространство всегда чем-то заполняется.

Бывает и так, что детали теряются. Навсегда. В этом месте остается дырка. Не любит человек такие дырки и пытается заменить потерю хоть чем-нибудь. Как правило, это видно по кривым, с усилием вставленным деталям.

Глава 3

+1

Когда ты один, ты – целый. Полноценная деталь с ровными со всех сторон краями. Сейчас я примерно так себя и чувствую. Впрочем, не могу утверждать наверняка, что я все-таки целый.

В мирные времена живешь себе, горя не зная, потому что ты есть ты, даже если непонятно, кто ты вообще есть. И оставаться бы таким кактусом посреди пустыни. Но нет: по правилам игры в людей ты, как ракета, запущенная по непонятной тебе траектории, всегда летишь в поиске кого-то. По пути постепенно отваливаются отработавшие и мешающие тебе отсеки. Выходишь в открытый космос и понимаешь, что тебе +1 нужен как воздух. Там таких много летает. Но неприятный сюрприз заключается в том, что далеко не все люди тебе подходят. Пытаешься пристыковаться, и если все срослось, то вы уже дышите вместе, как астматики после пробежки, восполняя кислородное голодание. После слишком долгого отсутствия кислорода в голове и сердце происходят необратимые изменения. Есть защитные механизмы, которые не дают тебе полностью отстыковать первый отсек с кислородом – своих родителей – до тех пор, пока не найдется цель. Кто-то рискует и для мобильности отстегивается раньше.

Дальше – интереснее. Как только ты нашел свой +1, происходит невидимая метаморфоза, и в какой-то момент ты осознаешь, что тебя прежнего уже и нет. Просыпаешься, и все твои мысли смешиваются с этим человеком. Ты не можешь о нем не думать. Он теперь живет в твоей голове, даже если физически его рядом нет. С этого момента ты себе не принадлежишь. Теперь довольно большая часть тебя в другой детали пазла. Интересно, была ли у меня такая деталь, являюсь ли я чьей-то большой частью?

Я попытался выстроить хаотично толпившиеся вопросы в очередь. Но тут споткнулся об один огромный и очень твердый ответ: я точно знаю, что меньше всего мне хотелось стать частью жизни Харда.

Глава 4

Хард

Дима Харитонов – мой одноклассник. Круглый отличник. Единственное, что еще в нем есть круглого, – это очки и глаза. Голова похожа на перевернутый вершиной вниз треугольник. Этого не скрывают даже его длинные черные волосы, которые он подстригает ровно до линии плеч. У него непропорционально длинные ноги и руки. Торс кажется слишком коротким и щуплым, особенно в его черных водолазках, которые он всегда тщательно заправляет в брюки с высокой талией. При этом у него такая ровная спина, будто он кол проглотил. Походка напоминает больше женскую, от бедра. И будь он девочкой, то был бы просто красоткой со своими роскошными волосами и длиннющими ногами. Впрочем, для девочки он был слишком угловат. Короче, Харитонов вызывал ощущение визуального диссонанса, как вырезанный и склеенный из разных постеров коллаж. Но когда Дима надевал свое длинное черное пальто, то его образ становился завершенным, цельным и даже красивым. Его от природы высокий голос и к десятому классу не сломался, а лишь оброс небольшой хрипотцой, точнее скрипотцой.

Он никогда не гуляет и после уроков тоже не задерживается. Никто из одноклассников не был у него дома. А его родители никогда не приходят на родительские собрания.

Поначалу я думал, что он сразу идет домой зубрить уроки. Но гениальная голова Харитонова так устроена, что ему не надо ничего зубрить. Он может на уроке русского делать домашку по математике. И если его спросить, о чем только что рассказывали, он повторит слово в слово. Компьютер ходячий. Отчасти за это его и прозвали Хардом.

Если попросишь его дать списать, он не откажет. Но не по доброте душевной, а потому что ему ничего не стоит решить контрольную. Для него это так же просто, как показать большой или средний палец. И вообще про доброту и душевность – это не к нему. Хард скорее олицетворение противоположных смыслов этих слов. Поэтому к нему даже двоечники перестали обращаться.

Никто не понимает, что он с такими мозгами делает в нашей обыкновенной среднеобразовательной школе. Он мог бы уже сдать все экзамены и с легкостью поступить в любой универ. Но нет, зачем-то он приходит в восемь утра, высиживает все эти уроки и идет домой. По средам он еще заходит в библиотеку, меняя одну стопку книг на другую.

Непостижимо было и то, как такой умник может отчебучивать такие глупости, типа взлома соцсетей, и от имени владельца страницы посылать куда подальше весь список контактов.

Впрочем, этот вопрос возник гораздо позже, потому что никто точно не знал, кто этот придурок. Были подозрения, но никаких доказательств. Ясно одно: это кто-то из класса, и этот кто-то – полный виртуальный отморозок, маньяк и серийный убийца. Если бы не было интернета, он, наверное, убивал бы людей в офлайне. Причем в стиле Тарантино, Дэвида Линча и Ю Несбё одновременно.

Однажды он взломал почту Таньки Плетневой. Она в папке «черновики» вела свой дневник. Хард запостил все содержимое этого дневника на ее же стене в ВК. А тут, понимаешь, такая штука: школу не поменяешь, чтобы забыть об этом кошмаре и не видеть людей, которые волей-неволей оказались его участниками, открыв твою страницу с новым содержимым. Потому что ВК – это не только твои одноклассники. Это люди из спортсекции или музыкалки, это просто какие-то знакомые и подписчики, каждому из которых ты радовался, как неожиданно полученной пятерке или перевалившим за сотню лайкам. Это, в конце концов, учителя и родители. Это твой мир, твое лицо, твоя репутация, твое идеальное Я.

Дневник провисел два дня, никто не мог ничего сделать. До разработчиков пока достучишься, можно уже помереть от стыда. Танька такая ранимая и чувствительная, что за ней бы не стало. Хорошо, что она еще и трусиха.

Короче, она два дня рыдала. А когда удалось удалить эту злосчастную страницу, все улеглось само собой. Кто-то обиделся, кто-то узнал о себе много нового, кто-то отписался, кто-то посочувствовал, кто-то похвалил за храбрость и дерзость, кто-то посчитал это интересным и тоже стал публиковать свои дневники. А кто-то создал из всей этой истории группу под названием «Танина исповедальня» (ТИ), где можно было анонимно опубликовать свое самое сокровенное. Группа стала невероятно популярной, потому что людям было интересно читать чужое настоящее, а еще интереснее выговариваться, оставаясь при этом в безопасности. Комментарии под историями были отключены, только символы «дай пять» или «обнимашка» в знак солидарности. Группа превратилась в огромный проект с инвесторами и капиталом.

«Так последний в караване верблюд стал первым», – проскрипел у меня в голове голос Харда.

Почему Танька, спросил я у этого голоса? Она же простая, как круг. Я бы изобразил ее всем известным значком: треугольник, упирающийся вершиной в круг. Ну и две косички, чтобы как-то идентифицировать. Только треугольник не широкий, а как стрелка, узкий и длинный. Потому что Танька умная.

– Хард, ты еще здесь?

– Допустим.

– Ну выбрал бы в жертву Андрюху Мезинова. Все бы поржали, а может, и вовсе не заметили.

– Нет, не прикольно.

– Почему?

– Его страницы в соцсетях – поток сознания, причем не очень развитого. А камера в его телефоне, видимо, сразу отправляет в интернет все, что попало в ее объектив.

– Я не понимаю твоей логики.

Хард молчал. Исчез, наверное. Хорошо бы навсегда. Я не уверен, что он вообще тут был. Просто иногда я чувствую, что рядом кто-то есть, и эти кто-то влияют на мои воспоминания, на ту самую стрелку на колесе удачи, которое в остальное время крутится, как диско-шар.

Да, еще о Харде, раз уж стало вспоминаться.

Все боялись этого маньяка, но, как в классических триллерах, все равно продолжали поздно вечером выходить на улицу. Ведь плохое происходит всегда с другими, не с тобой и не с твоими близкими.

Таньке терять было уже нечего. Она попыталась поговорить с Хардом, потому что чувствовала своими косичками-антенками, что это он.

– Хард, зачем?

Он равнодушно посмотрел на нее сквозь круглые очки и сказал:

– Думать, что кто-то другой может сделать тебя счастливым или несчастным, – просто смешно.

– Ты находишь это смешным?

– Во-первых, это сказал не я, а Будда. А во-вторых, лучше ошибиться тысячи раз, приняв негодяя за святого, чем один раз, приняв святого за негодяя. Впрочем, это тоже не мое.

– Тоже Будда сказал. Но в России, Хард, сокращай свой пафос на сто. Помнишь: «лучше отпустить десять виновных, чем наказать одного невинного»?

– Подзабыл, но Федор Михайлович напомнил.

– Это хорошо. Чем закончилось, дочитал?

– В конце все кричали «ура!».

– Только правду всё равно все знали, Хард.

– А ты, милая Татьяна, ничего-то и не знаешь. После твоих дневников я тебя полюбил еще больше.

– Да пошел ты!

Я услышал этот диалог и обернулся как раз в тот момент, когда Хард приблизился к Таньке вплотную. Она от него шарахнулась. И мне уже не в первый раз страшно захотелось ударить этого придурка.

Не знаю, как это работает. Во мне просыпается что-то животное, из тех самых глубин, которые говорят тебе: «бей или беги». Я раньше часто выбирал первое. Даже не я, а руки сами начинали вытворять что-то такое, что приносило потом массу неприятностей. Когда я начал рисовать, мне стало проще их контролировать. Получалось не всегда, но жизнь давала положительные подкрепления поведению разумному, поэтому я изо всех сил старался его придерживаться. По крайней мере, навык делать глубокий вдох и выдох перед необратимым действием у меня дошел до автоматизма, дальше зависело от ситуации.

Пока я сделал штук пять вдохов и еще больше выдохов, Хард просто исчез из «красной зоны», куда могли дотянуться мои руки. За это время я успел еще подумать, что терять мне тоже особенно нечего. Вся моя жизнь была в блокнотах. Их не взломаешь. Есть, конечно, и минусы такого ретроградства: виртуальных друзей у меня, получается, нет. Если не считать онлайн-игр. Впрочем, там скорее враги, чем друзья. Они тебе лайк не поставят. Пальнут в затылок при первой же возможности, и вся любовь.

Я все-таки подошел к Харду на следующей перемене. Впервые посмотрел ему в глаза и понял, что чувствуют люди, которые пытаются проделать это со мной. Реакция обычно такая: они пугаются (не каждый день увидишь практически бесцветные глаза), потом всматриваются, потом ловят себя на мысли, что это, наверное, неприлично, но взгляда отвести не могут. И самое неприятное – они забывают, что секунду назад хотели тебе сказать. Каждый раз получается какая-то неловкость. Пару раз честно признавались, что офигевали. В периоды, когда мне совсем не хочется такого внимания, я надеваю цветные линзы и подкрашиваю ресницы и брови маминой тушью. Пусть лучше думают, что я гей, чем мертвец.

У Харда глаза были темные, но ощущение от взгляда – будто об лед ударился. Может, это из-за очков.

– Слушай, Хард, тебе не кажется, что это слишком?

– А с чего ты взял, что это я?

– Для этого не надо быть Шерлоком Холмсом. Ты достал уже этой своей темой.

– Кого, тебя?

– Всех. Давай ты не будешь так больше делать?

– Иначе что?

Непробиваем. Я всегда больше всего боялся отморозков.

– Не знаю, Хард.

– Ладно тебе, Тальк! Не знаю, кто это сделал, но я бы пожал ему руку. Все узнали, какая Танька талантливая. Какие стихи пишет и рассказы, особенно о своих знакомых. Раньше все в стол шло, а тут знаменитостью стала. Прикольно же.

– Тоже мне продюсер нашелся. К тебе никто не лезет, и ты не лезь.

– А что, хочется ко мне залезть? Интересно?

– Нет. Знаешь что?! Пошел ты!

– Ну я пошел. Раз уж вы все так настаиваете. Тем более мне пора. – Он поправил очки и внимательно на меня посмотрел. – А ты прикольный, Тальк.

У меня мурашки по спине пошли от его фальцета. Я потерял способность адекватно мыслить. Нащупал карандаш в кармане, вернулся к своей парте, достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и стал просто штриховать страницу, сначала прямыми ровными линиями, потом спиралями. Страница получилась черной, я еще умудрился провести по ней манжетой своей белой рубашки.

– Таликов, расскажи нам, пожалуйста, как ты решил дополнительный пример в прошлой самостоятельной… Таликов!

Я убрал блокнот в карман и вышел к доске.

– Илья! Ты что, уголь разгружал?

Весь класс заржал. Только Хард не шевельнулся.

– Был Тальк белым, а стал серым, – сказал Петруша.

Класс снова засмеялся, теперь вместе с Хардом.

Глава 5

Семейный портрет

Если бы я писал таблички на могилах, то на них было бы больше двух дат: родился – умер – родился – умер – родился – умер – умер окончательно. Теперь я знаю, что так бывает… почти с каждым. Потому что в конце жизни умирает совсем не тот человек, который появился на свет сколько-то лет назад. Вот тебе и реинкарнация – душа одна, а жизней несколько. Только и их не хватает, чтобы понять, родился ли человек окончательно или так и остался заготовкой для сложной поделки. И за годы ты так привыкаешь к тому, что у тебя много всяких жизней, что не можешь поверить, что это была последней. Грустно, конечно, что в следующий раз все придется проходить с самого первого уровня, и все твои бонусы, баллы, монетки, скиллы, оружие, доспехи сгорают. Game over.

Хотя индусы считают, что ты снова откроешь компьютер, тебе дадут нового персонажа – и понеслась. Лишь бы компьютер работал, и хорошо бы от прошлой игры у тебя осталось побольше баллов, а то выбор будет сильно ограничен. Короче, идея такая: чем больше ты набрал бонусов в прошлой игре, тем лучше будет твой герой в новой. Монетки, оказывается, не сгорают при переходе. Но их можно потратить и уйти в минус. Самая крутая тема – это набрать столько, чтобы стать уже не игроком, а автором игры. Говорят, что для этого нужно быть кем-то бо́льшим. Мне кажется, на самом деле мало кто понимает, что для этого вообще нужно.

Есть еще версия: все играют как могут, главное – стараться. А потом будет всеобщее обнуление, сортировка игроков, и хорошие будут гамиться вечно, без проигрышей. Плохих к игре не допустят. Смысла я в этом, честно говоря, не вижу. Может, я чего не понял? Но я не очень-то и стараюсь, да и геймер из меня так себе. Играю просто потому, что не могу не играть.

Пару раз я думал о самоликвидации. К счастью, до дела не дошло. Потому что тотальная невозможность вернуться в игру гораздо страшнее, чем несколько проигранных раундов или смена локации. А еще я узнал, что при самоликвидации одного человека происходят сильнейшие повреждения всех, кто с ним контактировал, и чем ближе был контакт, тем эти повреждения сильнее. В общем, я не хотел, чтобы мои близкие страдали. Наверное, их я люблю больше, чем себя.

Не пойму, что первично – боль или мое пробуждение. Что стало причиной, а что следствием. В любом случае мне это не понравилось. Свет только и ждал, когда я открою глаза, чтобы проникнуть в меня через них острой белой болью, пронзительной, как си верхней октавы на кларнете.

Такое со мной уже бывало. И мама тогда тоже была рядом, близко-близко. Я, как и сейчас, не видел ее, но знал, что это она. Мне казалось, что, пока я ее чувствую, я есть и она есть… Но стоило ей отдалиться, я оказывался в открытом космосе без скафандра. Больше не было ни меня, ни ее. И я кричал от ужаса, думая, что это навсегда. Я еще не знал, что такое жизнь, но уже очень боялся смерти. Я кричал так громко, как только мог, потому что без нее, без ее тепла здесь было невыносимо, да и бессмысленно. А потом меня окутывал ее запах, я прижимался к своей теплой планете и снова осознавал, что я существую и она существует. И тогда, еще не зная, что такое жизнь, я точно понял, что такое счастье.

Сейчас иначе: она есть, а я – под вопросом.

Буддисты говорят, что жизнь есть боль, а страдание – это твой выбор. Если жизнь – это боль, то я жив как никогда. Я – сама жизнь. Но я не мог выбирать или не выбирать страдание. Для этого надо хотя бы понимать, что ты есть. Я же рассыпа́лся на атомы и даже не мог кричать, как тогда.

Кто-то в белом подлетел ко мне, заглянул в глаза, зачем-то посветил в них фонариком. Я хотел отшвырнуть этого садиста, собрал все силы, как вдруг почувствовал в руке тепло. Оно стало разливаться по всему телу, как волшебный эликсир, заменяя каждую клетку боли на блаженство. И я потек в свое небытие мягким, тягучим разноцветным слаймом. С собой я забрал мамину улыбку. Пока мне светили в один глаз, вторым я успел увидеть лицо. И если бы меня сейчас спросили, что такое счастье, – я бы вместо ответа предложил посмотреть на этот расплывающийся круг с белой горизонтальной полосой. Это был Валя.

В тот день, который рано или поздно станет первой датой на моей табличке, была только мамина улыбка и ее руки. Мне хотелось крепко за нее держаться, но меня так туго спеленали, что я толком не успел почувствовать своего тела.

Не будь я сейчас в жидком состоянии, тем самым разноцветным блаженствующим слаймом, вряд ли моя память смогла бы забраться так далеко. Нашелся первый кусочек пазла. Но если честно, я бы лучше обошелся без него, зная, какую цену пришлось заплатить за этот обрывок моей головоломки.

Разбился самолет, и я родился. Нет, я не летел в нем. И даже не собирался. Я спокойно сидел в мамином животе, разбираясь со своими конечностями, которые все время упирались мне то в лоб, то в нос. И тут что-то пошло не так. Меня стало сжимать с такой силой, что я решил: пора отсюда выбираться, тут больше не безопасно.

В том самолете был мой папа. А я появился, уже наполовину осиротев, через несколько часов после авиакатастрофы. Впрочем, я никогда не переживал по этому поводу. Потому что не мог сравнить, как это – жить с папой и жить после его смерти. Когда я смотрел на его фотографии, то думал лишь о том, что мы с ним примерно одной формы и из одного теста. Когда в мою голову забредают мысли о папе, что происходит крайне редко, то слов у меня не находится. Я только рисую силуэты, и они напоминают мне меня.

Мое сознание постепенно затвердело, перестало растекаться и вошло в режим наблюдателя за своими случайными воспоминаниями. Факты сами собирались по кусочкам в эпизод о первых годах моей жизни. Наверное, примерно так происходит у всех. Из рассказов, фотографий, домыслов и обрывков воспоминаний получается коллаж с эффектом голограммы. У меня был такой новогодний календарик, он завораживал своей нехитрой магией. Когда я смотрел на него под одним углом, у заснеженного домика были темные закрытые окна, под другим – в окнах горел свет, а на елке во дворе светилась гирлянда. Я пытался поймать промежуточное состояние, чтобы разглядеть, как зажигаются все эти лампочки. Но ничего не получалось: либо темно, либо светло.

Так и с детскими воспоминаниями. С одной стороны смотришь – отлично все было, детство как детство, с другой – сплошная трагедия. В любом случае – это лишь картинка, потому что сам я мало что помню. Остается верить трагикомичным рассказам старших, которые часто еще и противоречат друг другу, как, например, «ты был идеальным ребенком» и «с тобой всегда было непросто». Я решил больше в этом не разбираться и склеил этот фрагмент пазла из своего «сборника рассказов про Илюшу».

Кира Александровна тогда взяла в руки себя и Илью. Его она с рук не спускала чуть ли не до года. Они вместе делали всё: спали, ели, гуляли… Впрочем, больше они почти ничего и не делали в тот год. А так как Илья родился гораздо раньше срока, он был только за такое положение дел и своего тела.

Страховая сумма за прервавшуюся жизнь Ефима Ильича, которую, к своему немалому удивлению, получила молодая вдова, пошла на обустройство жизни с чистого листа. Причем Кира Александровна решила сделать это буквально. За неделю из квартиры вынесли всю мебель, ободрали обои и всё, что было можно ободрать, оторвать и открутить. Афина Ильинична, мама Киры Александровны, не могла на это смотреть. Она причитала и просила не выкидывать «хотя бы вот этот старинный буфет из массива, он ей дорог как память о ее бабушке, и этот гобелен, и вот этот сервиз»… Кира Александровна послушалась и отправила огромный контейнер с вещами к Афине Ильиничне на дачу, где та круглогодично жила уже несколько лет.

– Да как же, куда же? – снова охала та.

– Раздай соседям. – Кира Александровна была беспощадна.

С трудом могу себе это представить, но так мне, по крайней мере, рассказывали.

Дальше я уже лучше помню. Бабушка обиделась на маму за то, что та решила выкинуть всю ее жизнь. В гости она к нам не приезжала, обосновывая это тем, что ей «больно заходить в это новое бездушное стерильное пространство, которое домом даже не назовешь». Мама, в свою очередь, отказалась ездить на захламленную дачу. «Мне там нечем дышать», – говорила она.

Поэтому дышали мы с мамой в парках и санаториях.

Каждая стена нашей квартиры была похожа на чистый лист. Гостям непременно хотелось эту чистоту чем-то заполнить.

– Может, хотя бы цветные шторы? – как-то предложила ее подруга-дизайнер. – Ну или яркую мебель?

– Яркой должна быть жизнь, а не квартира, – постаралась не обидеть подругу мама.

– Вот Илюша немного подрастет и привнесет красок в твой белый дзен, – постаралась не обидеться подруга.

Но «Илюша, – говорили воспитатели в детском саду, – на удивление аккуратный ребенок». Да, полностью согласен.

Пятна, особенно хаотичные, мне долго не нравились ни в каком виде, порой до боли. Вот поэтому я не люблю осень. Сейчас наверняка именно она за окном. Все неприятности у меня происходят как раз в это время года. Ну если не считать моего рождения. Хотя вообще-то родиться я должен был в декабре, то есть зимой, когда все формы плавные, цвета монохромные, одежда у большинства людей черная, гармонирующая с цветом снега на дорожных обочинах города. Никаких сюрпризов за каждым поворотом. Если выгребу, уеду жить туда, где так всегда.

Осень же невыносима своей рыжей пестротой. Эта красота выбивает почву у меня из-под ног. Я просто не могу с этим справиться, и нервы оголяются, как ветки деревьев. К ноябрю я чувствую себя истощенным и голым птенцом, выпавшим из гнезда.

Мне было лет девять, когда я заблудился, впервые самостоятельно возвращаясь из школы. Я рассматривал все эти листья под ногами, в воздухе, на деревьях, и не мог ни о чем думать. Мысли разлетались разноцветными лоскутами, и стоило мне сложить их в кучку, как малейшее дуновение ветра снова разносило их в разные стороны. Я шел долго, уже начинало темнеть. Потом уселся на лавочку и представил себя тем самым ежиком в тумане. И пусть листва меня несет. Достал блокнот и начал делать то, что я всегда делаю в любой непонятной ситуации, – рисовать.

Позвонила мама. И как это я сам не догадался позвонить?

– Илья, ты где?

– Не знаю, – честно ответил я.

– Как не знаешь, ты два часа назад должен был быть дома. Время – пять.

– Я заблудился.

– Ну ты же знаешь дорогу от школы. Один переход, пять домов, три поворота… Ладно. Читай адрес на ближайшем здании.

Я попытался сосредоточиться на доме, а не на листьях. Стало лучше. Дом был большой, устойчивый, правильной формы и не собирался никуда улетать.

За мной приехал Валя. Он уже месяц как болел дома. Я тогда сделал вывод, что болел он не настолько серьезно, чтобы лечь в больницу, но достаточно серьезно, чтобы мама делала ему уколы. Про последнее я не должен был знать, случайно получилось. Как только я увидел эти страшные шприцы, мне сразу захотелось Валю пожалеть, но я не мог, потому что от меня это скрывалось, а я делал вид, что ничего не знаю. Из-за тупости ситуации я страшно злился на Валю и в то же время очень ему сочувствовал, потому что шприцев я тогда увидел много.

Я сначала вообще не замечал, что Валя заболел. Он не чихал и не кашлял. Просто какое-то время его не было дома, а потом он много лежал. Я еще прикалывался, что скоро он превратится в шар, если будет так мало двигаться.

Когда Валя за мной приехал, я сначала его не узнал. Это был кто-то другой, бледный и некрасиво худой в Валином огромном пальто. Пока мы ехали, я старался не слишком откровенно его разглядывать. К тому же в машине это совсем неловко. Мне хотелось спросить, откуда у него эта дурацкая шапка – он никогда не носил шапки, даже в мороз обходился капюшоном. До сих пор не понимаю, как я раньше не замечал, что Валю будто кто-то постепенно стирает ластиком. Не в один же день он растаял, как снеговик на солнце. Почему-то, когда видишь человека каждый день, многое ускользает от твоего внимания. Вот мама – то в джинсах, то в платье. Вот Валя в своем деловом костюме утром и в плюшевом – вечером. Чего их разглядывать? Когда Валя стал носить дома капюшон, я, дурень, подумал, что это он мне подражает.

– Ну, Илюх, ты даешь! Как ты сюда забрался?

Я воспользовался обращением и пристально на него посмотрел. Голос и взгляд те же, но нет большого круглого живота и складки под подбородком, которую он прятал под аккуратной короткой бородой. Бороды тоже не было.

– Не знаю… Шел, шел и пришел.

– Ничего. Зато я сделал свою первую вылазку за месяц. Красота-то на улице какая. Мог все это пропустить, если бы не ты.

Он улыбнулся, и я снова стал его разглядывать. Да, теперь я точно знаю, что это наш Валя, или Кузьма, как его называет мама (видимо, из-за Водкина, который тоже был, как Валя, еще и Петровым и по отчеству Сергеевичем – почти тезки). И мне стало лучше. Только руки отваливались от холода.

Я все-таки спросил, чем он болел весь этот месяц. Он пролетел на желтый и неуместно громко ответил: «Ничего особенного! Главное, что уже все хорошо!»

Мне никогда не нравилось, когда взрослые так соскакивают с ответа на конкретный вопрос. Это то же самое, что соврать или еще хуже – сказать «подрастешь – узнаешь».

Я рассердился, а потом посмотрел на его руку на руле. Пальцы у Вали оказались длинными, на запястье часы перевернулись циферблатом вниз – металлический браслет был теперь ему велик. Мне снова стало жалко Валю. Это была уже не кисть Тора, созданная для размахивания огромным молотом. Именно таким я его рисовал на наших семейных портретах. Мама – высокая бледная принцесса, с белыми как бумага волосами. Волосы эти, кстати, было сложнее всего нарисовать, поэтому я изображал маму в кокошнике или шляпе, а себя – в шапке. Мама отсканировала один из этих семейных портретов, увеличила до размера метр на полтора и повесила в спальне над кроватью.

Глава 6

Петруша

Кажется, мое колесо воспоминаний крутится не так уж хаотично. Я из тех зануд, которые считают, что абсолютно всему есть причина и у всего есть последствия. Они постоянно думают то о прошлом, то о будущем и расценивают настоящее лишь как точку, от которой можно оттолкнуться в ту или другую сторону.

И вот сейчас мне кажется, что я раскачиваюсь туда-сюда не сам. Потому что после ярких вспышек боли, во время которых я решаю спрыгнуть уже с этих бестолковых качелей, приходят другие состояния. Сначала – блаженство и радость. И остаться бы в них навсегда. Здесь все просто и понятно. Но это состояние потихоньку трескается, словно стекло, я вместе с ним разваливаюсь на куски и сам же, как в играх-бродилках, прыгаю по остаткам стен и прочим странным опорам, которые являются частью меня самого. И я очень боюсь свалиться в бездну, потому что не вижу, сколько еще попыток у меня осталось. Вдруг эта – последняя? А самое страшное в том, что я не знаю, чем и когда закончится этот раунд и стоит ли вообще пробиваться к финишу. В конце я, как правило, просыпаюсь, вываливаюсь в мир боли и страха, а потом мне снова становится хорошо и счастливо. При этом каждый раз с упорством лосося, идущего на нерест, я двигаюсь в своей бродилке из одного раунда в другой, чтобы снова проснуться и почувствовать что-то по-настоящему. И каждый раз мне не дают шанса побыть в этом состоянии подольше. Чему я в итоге рад.

Короче, я понял: это врачи, а не боссы моих бродилок. И они держат меня на обезболивающих, причем довольно забористых. Поэтому я так еще ни разу и не добрался до ясной картинки в той реальности, по ту сторону моего запертого в странную форму сознания.

Тем временем там происходила борьба за мое тело, в котором неуверенно и неуютно жил мой дух. Но об этом лучше расскажет история болезни Ильи Таликова, которая с каждым днем увеличивалась в объеме, но не в содержании. Первая ее часть занимает больше всего страниц, и даже картинки есть. В кратком пересказе медсестры она звучала бы примерно так.

9 ноября по скорой попал в отделение реанимации. Переломы левого бедра и голени, двух ребер, смещение поясничного отдела позвоночника; закрытая черепно-мозговая травма, отслойка сетчатки. Пациент находился в коме 9 дней. За это время было проведено несколько операций, в том числе по восстановлению зрения. Пациент переведен в отделение интенсивной терапии в тяжелом состоянии, применяются опиоидные обезболивающие.

Я, слава богу, ничего этого не знаю и не хочу знать. Особенно про зрение. Я же без глаз – совсем идиот. Я не слышу информацию, только вижу. Ну то есть все – привет! Я в таком случае вообще не хочу просыпаться. А какой смысл? Просыпаешься и попадаешь в темноту, созданную из твоих же снов. Там хотя бы сны. А тут я – просто мебель. Короче, если бы я знал про зрение, я бы выбрал вечный сон, проще говоря – смерть. И пусть сотни книг, историй, людей мне рассказывают, что жизнь прекрасна в любом случае и что надо за нее бороться и бла-бла-бла… Низкий им поклон, но я так не играю.

Пока же я всего этого не знал и, как дельфин, плавал в странном омуте. Выныривал лишь на несколько минут в ставшую ко мне агрессивной среду, в которой остались только холод и боль.

В очередном заплыве я снова наткнулся на воспоминание о школе. Похоже, она занимала немалую часть моей жизни. Странно. Мне казалось, что если человек будет усердно вспоминать свою биографию, то школа придет ему на память в последнюю очередь. Это просто место, где ты ежедневно находишься в одном пространстве с чужими тебе людьми. Кого-то видеть приятнее, кого-то ты постоянно хочешь развидеть. Может, именно поэтому мне вспомнился Петруша. Он относился к первой категории одноклассников.

Петруша – кладезь шуток и анекдотов. Первое, что вспоминаешь, думая о нем, – его заразительный смех. Если Петруша начинает хохотать, все пространство вокруг него превращается в сплошной смех, сдержаться не может никто. Жаль, у нас закадровый смех не так распространен, как в американских сериалах. Петруша мог бы стать суперзвездой, вместе с ним зрители бы ржали над чем угодно, даже если на экране происходило бы что-то жуткое.

А вот учеба не была его коньком, она давалась ему невероятно тяжело. Учителя закрывали на это глаза и просто перетаскивали его из класса в класс, ставя спасительные тройки, чтобы он не остался на второй год. Даже англичанка, которая упорно ставила ему пару за парой, к восьмому классу сдалась.

Это случилось после Петрушиного доклада на тему английской поэзии. Он вышел к доске и минут десять декламировал Эминема. Петруша сделал микс из его песен, так называемый стафф. Он читал быстро, раскачиваясь в ритм и размахивая руками. Было ощущение, что он впал в транс. Класс не понимал и половины слов, даже матерных. Петруша ни разу не сбился.

Когда он закончил, класс аплодировал стоя. Петруша облокотился на доску и серьезно смотрел на слушателей. Никогда еще мы не видели его таким. Он опустил на глаза свою вязаную шапочку, которую специально надел к докладу, повернулся к доске, потер лицо ладонями, шмыгнул носом, повернулся к нам снова, приподняв шапочку. Его глаза были красными. Он еще раз внимательно посмотрел в класс, а потом рассмеялся своим привычным заразительным смехом. Кстати, шапку эту он с тех пор носил постоянно.

Англичанка все это время сидела не двигаясь. И только когда благодарная публика от аплодисментов перешла к свисту и громким одобрительным улюлюканьям, Тича-Спича, как мы ее между собой называли, встала и одним жестом привела нас в чувство. Петруша раскланялся и сел на свое место.

– Петя, это не английская поэзия, – строго сказала она.

– А какая? Язык-то английский, – удивился он.

– Американская. Но все же это поэзия. Спасибо тебе большое за выступление. Пять.

Класс снова взорвался. Это была первая Петрушина пятерка, если не считать сдачи стихов на литературе.

Тича-Спича поднесла длинный тонкий указательный палец к своим узким лиловым губам. Мы затихли.

– За полугодие!

Тишина повисла такая, что было слышно, как в соседнем классе кто-то звонко рассказывает о «пифагоровых штанах». Потом началось: «А можно мне тоже так? И мне? И мне?!»

– Если вы выучите столько же слов, сколько Петя выучил к докладу, то можно, – наконец улыбнулась она. – Только цензурных!

За смехом никто не услышал звонка.

Такой вот наш Петруша. Он любил всех, и все любили его. При этом он человек, от которого не ждешь понимания, сочувствия или чего-то в этом роде. На самом деле лучше ему вообще не рассказывать о своих проблемах и радостях, потому что он хоть и по-доброму, но все обратит в шутку. Не у всех есть мужество посмеяться над своими неприятностями или, что еще хуже, дать кому-то высмеять свою радость. Петруша – как солнце, не зря он такой рыжий и весь в веснушках. Тебе просто тепло и спокойно, когда он рядом. Он на все смотрит по-своему, только мне, например, не всегда хочется смотреть на свой мир с его ракурса.

Все знали, что Петруша мечтает стать знаменитым стендапером или комиком. У нас в школе нет команды КВН, поэтому он честно стучался в другие. Но даже мир юмора и смеха оказался не так прост.

Хард решил посягнуть и на это солнце.

Спустя пару недель после выступления на тему английской поэзии мы все узнали о том, что Петруша – приемный ребенок. И что у его старшего брата, родного ребенка его приемных родителей, – ДЦП. И что у Петруши есть еще двое братьев и одна сестра, тоже приемные. «Наши веселые игры похожи на параолимпиаду, потому что все, кроме меня, передвигаются в инвалидных колясках», – было написано в посте в Инстаграме[2]. На фотографии, под которой был опубликован этот пост, Петруша в дурацком мультяшном костюме протягивал руки своей сестре, которая делала первые шаги.

После большой перемены Петруша вошел в класс, как обычно, через секунду после звонка. Ему, как многодетке, все еще полагались бесплатные завтраки, и он с удовольствием на них ходил. Хотя судя по его телефону, одежде и тому, что он частенько угощал нас чем-нибудь вкусным, он мог себе позволить купить в буфете все что угодно, в любое время. Но ему нравилось есть за одним столом с беззубыми первоклашками и смешить их так, что у них каша вылетала изо рта и компот проливался в тарелку с запеканкой.

– Ну что, дамы и господа, да здравствует мрак средневековой Европы! – громко объявил Петруша, вбегая в класс.

– Мы давно проходим эпоху Просвещения, Петя! Из-за того что ты невнимательно слушаешь на уроках и ни разу не открыл учебник в этой четверти, ты отстал на несколько веков. Проходи, садись.

Николай Алексеевич, наш историк, всегда серьезен, точен и на своей волне. Я даже не представляю, что могло бы заставить его рассмеяться. Впрочем, сейчас не смеялся никто. Пятьдесят глаз молча смотрели на Петрушу. Через пять минут он узнал, что его взломали. Сосед по парте, Андрюха Мезинов, показал ему сторис и пост, где была та самая фотография с красной подписью «смейся, пока не лопнешь».

К тому моменту количество просмотров перевалило за пять сотен. У Петруши было много подписчиков и поклонников его остроумных постов. Под новой публикацией были грустные и плачущие смайлики. В комментариях кто-то спросил, как он устроился больничным клоуном. «Этот цирк – моя приемная семья», – был на него ответ.

Петруша достал из рюкзака свою вязаную шапочку и натянул ее до самых век. В конце урока он крикнул «Дичь!» и тем самым прервал самозабвенный рассказ учителя о непростой жизни крестьян в Прекрасную эпоху. Петруша встал, вышел к доске, раскланялся и ушел. Через пару секунд дверь снова открылась.

– Дичь! Ха-ха-ха!

Никто даже не улыбнулся. После звонка можно было снова залезть в телефон. И все лица стали синими от света гаджетов. «Молодец! Давай, иди ко мне. У меня есть для тебя сюрприз. Тебе надо только сделать пару шагов, и он твой. Умничка! Смотри, какие у тебя крепкие ножки!!!» – звучало изо всех динамиков с разницей в пару секунд, поэтому было ощущение, что каждое слово повторяется раз по пятнадцать. «Он твой», «Он твой», «Он твой»… – звучало эхом по всему классу.

– Что происходит? – спросил Николай Алексеевич, когда ему надоело наблюдать за этим сюром.

Танька Плетнева подошла с телефоном к историку. Он строго посмотрел на экран.

– Что именно вас удивило? – спросил он.

Конечно, учителя знали, что Петя Блинов из непростой семьи. Только Петруша не хотел, чтобы об этом знали все. Доступ в его личную жизнь и к настоящим чувствам, как и пароль от семейного облачного хранилища, был только у его близких. Но Хард как-то пробрался в этот фотоархив, который заботливо вел Петруша.

– Понимаешь, Тальк?! Им не подходят условия, созданные гравитацией нашей планеты. Им тут трудно двигаться. Моя мама – взрослый человек – тоже не справилась с этой чертовой гравитацией. Поэтому она умерла. Вышла в окно, решив, что проблемы и земное притяжение ей нипочем. Поэтому у меня теперь семья, которая прекрасно справляется с местными законами физики. Они даже с моей бесконечной пневмонией, прицепившейся с детства, справились. Воздух, понимаешь, Тальк, стал чужим. А мои знают, как дышать этим новым воздухом. И обещали научить нас. Я тебе сейчас расскажу. Только ты слушай, Тальк, внимательно. Когда смеешься, из тебя выходит весь этот яд, который в тебя попал. Смех продлевает жизнь, понимаешь, Тальк?! Это правда, очевидная смешная правда, которую никто не воспринимает всерьез. Смех! Давай вместе со мной: ха-ха-ха! Это как кашель после токсичного вдоха! Еще раз, набери побольше того, что тут есть, и: ха-ха-ха!

– Не могу! Я не могу вдохнуть! Как этим вообще можно дышать?

– Не важно! Давай снова: ха-ха-ха!

– Петруша, отпусти меня… Я не могу. Мне даже думать уже больно, хочу в свою нирвану без смеха и без слез. Позови врача. Черт! Почему я тебя слышу, а ты меня нет?

– Хрен тебе, Тальк! Даже мои борются за жизнь. И ты, чертов альбинос, сейчас проснешься и первое, что произнесешь, будет гребаное «ха-ха-ха»! Моя сестра в пять лет сделала первые шаги на своих полуногах. Ха-ха-ха! У нее почти нет мышц и одно легкое. Одна почка! Ха-ха-ха! Все парные органы ей выданы в одном экземпляре! Ха-ха-ха! А ты, сукин сын, лишился только цвета. И пара переломов не помешают тебе ходить ногами и рисовать руками. Ха-ха-ха! Хочешь мой любимый анекдот? «Нет ручек – нет конфетки»! А без конфетки тут вообще делать нечего! Ха-ха-ха!

Петя заплакал и крепко сжал руку Ильи. В палату вошла Кира Александровна вместе с врачом.

– Петя, тебе пора. Время посещения закончилось. Пойдем.

Он медленно встал. Врач сделал Илье инъекцию.

– Ха-ха-ха! – прозвучало с кровати.

Люди во сне иногда смеются, чаще плачут, еще чаще кричат.

Кира Александровна обняла Петю. Они оба смотрели, как Тальк улыбался с закрытыми глазами, как будто ему снилось что-то очень хорошее.

Глава 7

Блокнот

У вас когда-нибудь бывало так, что вы разбирали сложную конструкцию, а после сборки оставались лишние детали? Я лично ничего такого раньше не собирал, но несколько раз слышал подобные истории. Но теперь я и сам могу рассказать, как после моей самосборки потерялась важная деталь – мой карандаш.

Сейчас поясню, раз теперь я это умею делать словами.

До этой поломки, до состояния, в котором я сейчас нахожусь, у меня был дополнительный мыслительный орган, взаимозаменяемый, но крайне необходимый, – карандаш. Если его не оказывалось под рукой, я не мог сформулировать или понять ни одной абстрактной мысли. Может, и сейчас я быстрее бы восстановился, будь у меня этот нехитрый инструмент. Но «нет ручек – нет карандаша», как сказал бы Петруша.

Когда я был маленьким, я все время рисовал палкой на земле, песке, снегу – везде, где палка могла оставить след. Потом у меня появились мелки, и это было чудо. Я мог рисовать на асфальте, на ступеньках – на всем, где мне разрешалось рисовать мелом. А потом у меня появились первый карандаш и альбом. С тех пор их сменилось несколько сотен. Я мог бы читать лекции о простых карандашах.

Мама решила, что не стоит останавливаться на достигнутом, и на мой пятнадцатый день рождения купила другое изобретение человечества – великолепный профессиональный планшет для рисования. Рисовать можно сразу на экране, причем в любой технике, и не нужно таскать с собой миллион инструментов и красок. Хочешь акварель, хочешь масло, хочешь карандаш любой толщины и мягкости – лишь смахни пальцем панель инструментов и вытяни другую. Смахивать, вытягивать, скроллить стало так же естественно, как ходить. Люди из прошлого, наверное, с ума бы сошли, дай им такую штуку в руки. Даже я уже очень смутно помню кнопочные телефоны. Ими сейчас детей пугают. И я совсем не знаю жизни без интернета и не могу себе ее представить, как ни стараюсь. Пару раз я оставался без сети. Но то было на несколько часов и в лесу. Не то чтобы я все время сидел в этом интернете, но мне спокойнее, когда я знаю, что он есть. Говорят, что это зависимость. Ну да – как от еды и от воздуха. Ты можешь какое-то время не есть, а дальше начинаешь страдать.

Как люди раньше жили без всего этого? Пытаюсь представить свою маму, которая застала такие времена. Она еще любит порассуждать о «цифровом детоксе». Но на самом деле без своего телефона она не может никуда доехать (виват навигатор!), никому позвонить (она не помнит ни одного номера наизусть), послушать музыку, перевести слово… Список того, чего человек не может сделать без телефона, можно продолжать бесконечно. Надеюсь, есть такой же длинный список того, что он может. Но я даже думать об этом сейчас не хочу.

Да, о планшете. Не зашло. Стилус не стал моим дополнительным органом. Мне не нужно было рисовать разными техниками и для красоты. Я рисовал, чтобы понимать. И ничто не могло заменить простой карандаш средней мягкости и обыкновенный блокнот небольшого формата, желательно без линовки.

В школе мне перестали делать замечания через две недели с начала учебы. С учительницей мы договорились, что «думаю» я в блокноте, а в тетради выдаю результаты своих мыслей на привычном всем языке, а не «наскальной живописью». Кстати, к пятому классу ее стали называть египетскими иероглифами.

Узнав и окончательно убедившись в том, что «у нас проблемы», мама не стала отдавать меня в специальную школу. Она верила в то, что ресурса моего мозга хватит и на обычную. Неврологи, нейропсихологи и иже с ними били в набат и пророчили мне сложное будущее. На это она отвечала, что сначала нам нужно разобраться с настоящим. Ну думает человек пиктограммами и формами, а не словами и буквами, что тут такого? Читает медленно, пишет задом наперед и шифрами, порой непонятными самому автору. «Так бывает», – говорила она. В общем, она считала это не проблемой, но задачей, которую при возможности нужно как-то решить. Вводные данные были таковы: несколько дней маминой работы стоили столько же, сколько два часа работы специалиста, который должен был научить меня нормально читать и писать, занимаясь четыре раза в неделю в течение года.

– Со временем тебе придется рисовать все быстрее или придумать новый язык, потому что информации будет все больше, – говорила она мне, изредка заглядывая в тетради.

В этом я совсем скоро смог убедиться и сам. Поэтому мне приходилось искать все более изощренные способы переваривания разрастающегося кома знаний, которые так долго добывали и копили наши предки. И после того, как ты этот ком тем или иным способом проглотишь, тоже сможешь называться Человеком. А пока сиди и грызи свой гранит, как мышь, у которой, в отличие от тебя, потенциального Человека, зубы растут всю жизнь. Может, именно поэтому дети перед школой теряют молочные зубы, чтобы новыми коренными покрепче вгрызаться в знания?

Я честно старался. У меня получалось отображать большое количество слов все более лаконично. Мне уже не приходилось рисовать десять палочек, если нужно было представить десять предметов. С цифрами я подружился. Теперь я писал цифру 10 и одну палочку или квадрат (подразумевая какой-то предмет, потому что просто 10 для меня было пустым звуком). Что значит 10 + 5? Десять чего и пять чего, а главное – зачем? Абстрактные понятия я трансформировал в формы. Так, после урока истории у меня в блокноте появлялась картина с людьми, стрелками, датами, крестами… В общем, понятные мне схемы. Стоило мне на них посмотреть, я вспоминал урок вплоть до каждого слова.

География – вообще чистая графика. А вот с литературой были проблемы. Я рисовал писателей, схематично конечно. Они, правда, были больше похожи на Барта из «Симпсонов», чем на гениев русской и мировой литературы. От этого «Барта» с бородой или очками, или и тем и другим, я отводил баблы и в них рисовал свои пиктограммы на тему того, что хотел сказать этот самый писатель.

Сочинения были моим кошмаром с холодным потом и невозможностью сбежать от происходящего. Отличие лишь в том, что я не просыпался в момент, когда класс погружался в полную тишину и утыкался в свои тетради в линейку.

Впрочем, это был не только мой кошмар. Ирина Николаевна поначалу тоже страдала. Я не хотел никого мучить, но это было выше моих сил. Писать буквы под диктовку – ок. Вроде несложно. Но задача самостоятельно выстроить все эти буквы письменно в связную мысль доводила меня чуть не до обморока. Первое свое сочинение я сдал в формате комикса. Я честно писал в баблах слова, а не пиктограммы.

Ирина Николаевна спрашивала у меня: «Как ты будешь сдавать экзамены?» Кто бы мне на этот вопрос ответил… Она была, в общем, не против графических романов, но «как мне отчитываться?» – спрашивала она уже скорее у себя, чем у меня. Мы договорились о том, что в отведенное для таких работ время я делаю что могу, то есть свои комиксы. А потом после уроков остаюсь на столько, на сколько мне нужно, и перевожу их в текст. Так я научился переводить свои рисунки в слова. Сначала Ирина Николаевна мне помогала, а потом я научился сам. Пару комиксов по Гоголю она попросила оставить ей на память.

Пока мы дошли до Булгакова, я уже набил руку. Особенно в рисовании, конечно.

Глава 8

Ирина Николаевна

Я уже почти спал, когда мой телефон впал в мелкую дрожь от сообщений. Он жужжал и подпрыгивал, будто просил о помощи. Мне было лень вставать, но он настаивал. Я все-таки подошел к нему, но лишь для того, чтобы выключить все оповещения и поставить будильник. Пришлось взглянуть на экран. Он был похож на бегущую строку на заднем стекле маршрутки. Из разных мессенджеров сыпались сообщения «Таликов, позвони мне прямо сейчас!», «Таликов, срочно напиши мне», «Таликов, уходи из нашей школы», «Белая ворона в синем чулке» и еще куча посланий в таком роде, не связанных ни смыслом, ни логикой.

Ирину Николаевну взломали. Я представил, как она в ужасе смотрит на свой телефон и ничего не может сделать. Отвечает на звонки несообразительных родителей, которые прежде, чем подумать, кидаются на всех и вся, защищая своих «несчастных детей». Причем как в первом классе, так и в девятом.

Сейчас ее ждет полуночный разговор с разъяренной Надеждой Петровной, директором школы. Она наверняка тоже получила не одно сообщение. Если это сделал Хард, он не остановится, будет рассылать ее личные фотографии, затем примется за ее детей и друзей. Для этого чертова безумного гения не существует никаких границ. Он из тех, кто мог бы и без особой цели сбросить на город атомную бомбу – так просто, «приколоться», как он говорит. Я выполз из комнаты и пошел на тусклый свет торшера.

– Мам, извини, что поздно. Можешь написать в родительский чат?

– Мы только недавно договорились, что после десяти вечера туда никто ничего не пишет, – сказала она, не отрываясь от книги.

– Это хорошо. Значит, сообщение не затеряется. Ирину Николаевну взломали.

Я показал экран, который на несколько секунд успокоился, а потом вновь взорвался потоком сознания Харда от имени Ирины Николаевны.

– Какой ужас! – Мама принялась строчить в своем телефоне. – Судя по тому, что чат молчит, родители или еще ничего не знают, или переваривают происходящее.

Теперь наши телефоны стали жужжать в унисон. Родители взбодрились и обрадовались снятию запрета на переписку в чате после 22:00.

Я попытался написать в группу класса, но у меня ничего не вышло, потому что за текстовыми сообщениями пошли фотографии. Я не стал их открывать. Вырубил телефон. Через свои соцсети зашел на страницы Ирины Николаевны и оповестил ее друзей о том, что ее взломали, посоветовав срочно от нее отписаться. Это заняло больше часа. Как этот сукин сын умудряется писать всем и сразу с нескольких аккаунтов? Может, он не один?

Когда я заходил на одну из страниц, мне на глаза попалась фотография, на которой Ирина Николаевна стояла посреди большой сцены в костюме балерины. Кажется, декорации были из Щелкунчика. Сначала я подумал, что это какая-то ошибка, бред, не может быть. Ну какая из нашей классной балерина? А потом я вспомнил ее походку, осанку, жесты, повороты головы и… заснул, в полудреме видя, как она крутит бесконечные фуэте, совсем юная, в костюме Мари, и сам Чайковский дирижирует в оркестровой яме, восхищенно глядя на прекрасную хрупкую девочку. Пожалуй, слишком хрупкую, даже для балета.

Ирина Николаевна пришла к первому уроку. Это как раз был наш русский. Вид у нее был ни капли не помятый, как будто ничего не произошло.

– Доброе утро, ребята! – Она сделала длинную паузу, во время которой пристально на нас посмотрела. – Вы наверняка знаете, что случилось сегодня ночью.

Мы закивали.

– Судя по сообщениям, которые рассылались от моего имени, это сделали не просто мошенники, а кто-то из нашей школы и, скорее всего, из нашего класса, что меня больше всего обескураживает. Я надеюсь, эти люди понимают, что это не невинная шалость. Вы приравниваете страницы в соцсетях к своему личному пространству. Так вот, это вторжение и в мое личное пространство, а также в пространство моих друзей и знакомых. Вымещать свой негатив за мой счет и показывать все уродство своих мыслей – отвратительно. Не менее отвратительно копаться в личных архивах человека. Кто-нибудь может мне помочь понять, зачем такие прекрасные способности в области IT-технологий применять в таких омерзительных целях? – Ирина Николаевна снова сделала паузу, будто ожидая от нас ответа.

Все, естественно, молчали.

– Что ж, у меня для этого юного гения, а может, и группы умельцев есть хорошая новость. Отследить, кто взломал соцсети, не удалось, и никто этим по-настоящему заниматься не станет. Ничего не украдено, никто не убит. Хотя это как посмотреть.

Я пристально вгляделся в затылок Харда. Ни один его безупречный волосок не дрогнул.

– Но есть и плохая новость. По делу взлома личного кабинета учителя в электронном дневнике ведется расследование. Оценки будут восстановлены, не переживайте. Шанс раскрытия этого преступления очень высок. Надежда Петровна в такой ярости, что она взялась за дело со всей серьезностью, и, простите за тавтологию, дело уже заведено.

Класс ахнул. Никто еще не знал о взломе дневника, кроме меня. Утром я вспомнил, что забыл сделать домашку по русскому, залез в дневник и увидел, что я стал круглым отличником, причем по всем предметам. Подумал, что это какой-то глюк, и не придал значения.

Я снова посмотрел на затылок Харда. Он неожиданно повернулся ко мне и улыбнулся. Так как мы сидим в среднем ряду, он на первой парте, я – на второй, то этот «поцелуй Иуды» не остался незамеченным.

Класс заерзал – хотелось посмотреть, что там произошло с электронным дневником. Но по правилам – если телефон оказывался вне рюкзака во время урока, то он сдавался в специальный ящик до конца учебного дня. Мое лицо вспыхнуло китайским фонарем, Ирина Николаевна как-то вытянулась и даже встала на носочки. В голове гремела невообразимая какофония: вступление «Лебединого озера» звучало в обработке хеви-метал. Пространство со всеми его декорациями закружилось. Ирина Николаевна в два легких прыжка подлетела ко мне и протянула что-то белое. Это белое быстро становилось красным.

– Срочно сбегайте кто-нибудь за медсестрой! Таня – ты! – пробилось через адские медные тарелки в моих ушах. – Илья, у тебя кровь из носа.

– Да, извините… Я не спал всю ночь, – услышал я свой голос.

– Ничего, Тальк, так бывает, когда много работаешь. Я могу проводить тебя домой. Отдохнешь, восстановишься. – Хард склонился надо мной, как коршун над добычей.

Я снова вывалился в темноту. Ни воспоминаний, ни боли, ничего. Причем мне показалось, что это ничего стало таким темным и глубоким, что можно даже не пытаться пробраться на ту сторону, где рядом со мной сидели и разговаривали родители.

– Две недели без сознания. Кузьма, это невыносимо! Сколько еще это продлится?

– Столько, сколько нужно для сохранности его мозга.

– Я ничего не понимаю. Зачем снова вводить человека в кому, если он из нее уже вышел? Он сможет снова из нее выбраться?

– Ки, соберись, дорогая. Врач тебе это каждый день объясняет.

– Ничего он не объясняет. На тему «почему» он готов говорить часами. А на простой вопрос «когда» или «через сколько» он, как суеверный старик, чуть ли не крестится. Что у этих врачей не так со временем?

– Им его всегда мало.

– Как и всем нам.

– Да, как и всем нам. Знаешь, я тоже превращаюсь в суеверного старика.

– Кузьма, только не ты.

– Ты должна поговорить со своей мамой.

– Зачем?

– Она переживает, звонит мне каждый день. Она хочет приехать.

– И что, мы сядем в круг и будем молиться?

– Во-первых, Ки, она тебе не чужой человек и любит Илью…

– Ага, по-своему.

– Не перебивай! А во-вторых, если понадобится, то да, мы сядем в круг и будем молиться.

– Кто-то из нас сейчас не в адеквате.

– Догадайся кто. Поезжай домой, тебе нужно отдохнуть. Я кое-что придумал. Мне завтра понадобится твоя помощь.

– И?

– Тебе понравится.

Глава 9

Пуч

Пес стал вылизывать руки и лицо Талька, аккуратно поставив лапы на кровать, чтобы не наступить на хозяина.

«Ты меня нашел, дружище. Как здорово, что ты меня нашел!»

«Нет, это ты меня нашел. Помнишь?»

Было мокро. Пес лаял на всех, кто проходил мимо. А дворника, который разгребал остатки грязного снега, явно нужно было спасать.

«Да ну, скажешь тоже, прям спасать. Не стал бы я человека кусать. Дикий я, что ли?»

«Ты бы видел свой оскал, сам бы испугался». Белые зубы клацали на фоне черной свалявшейся тучи.

«Разозлился просто. Там была спрятана моя кость».

«Так вот оно в чем дело! Ты выглядел просто ужасно, дружище. Мне показалось, что дни дворника сочтены, хоть он и был вооружен лопатой. Он стучал ей по асфальту так, что искры вылетали. А я подумал, что они сыплются из тебя».

«И почему ты ко мне подошел? Раз уж мы так откровенно беседуем в кои-то веки».

«Не знаю. Не стоит, наверное, тебе этого говорить».

Пуч положил голову на грудь своему хозяину.

Я тоже тогда был страшно зол. И вот так же хотел лаять и скалиться на всех. Только я не мог. Некоторые люди так делают, а я не мог. «Что я, дикий, что ли?» А потом я увидел эти огромные уши. Они смешно вибрировали от рычания. Мне захотелось обнять этого грязного мокрого пса. Не может существо с такими ушами ни с того ни с сего кидаться на людей.

Пуч вздохнул.

«Пойдем домой», – подумали они синхронно.

Я вспомнил, как сам испугался тогда этой фразы. Мама точно не оценит мою идею. Остается надеяться на Валю. Да плевать. Я тоже человек. А пес мой. «В нашей квартире вот это страшилище?» – сказала она тогда, не пустив нас с собакой дальше коридора. Затем она ушла в ванную, включила воду и вернулась с большим полотенцем. «Искупаться не хотите ли вы, мастер Йода?»

Пес достойно прошел это испытание.

А вот ванную я долго после тебя отмывал, слышишь?

Пуч прижал уши. «Пойдем домой».

Тальк пошевелил пальцами. Никто этого не увидел, потому что рука была под собакой.

«Пойдем, дружище. Только надо собраться. Я скоро.

Спасибо, что нашел меня. Ты самый страшный и самый лучший пес на свете».

– Это что такое?! – воскликнул доктор, зайдя в палату.

Пуч вжался в кровать и зарычал.

– Извините, Филипп Арнольдович! Понимаете, они очень близки. Мы думали, это как-то поможет…

– Вы же взрослый человек! Как вы его вообще сюда протащили?!

– Давайте сделаем вид, что вы его не видели. Пуч, хоп! – Валя открыл большую спортивную сумку, и пес в нее запрыгнул. Валя закрыл молнию, оставив небольшое окошко для носа. – Вуаля! Ничего нет.

– Устроили тут цирк, – тихо проворчал доктор. Он посмотрел на Талька. Тот снова пошевелил пальцами. – Вот так фокус, дядюшка Мокус, покус, переекус… – Доктор, продолжая бормотать уже не совсем приличные рифмы к слову «фокус», подошел к кровати, взглянул на датчики поближе, взял руку Талька и улыбнулся в усы. – Чтобы ваших цирковых выступлений тут никто не видел, ясно?! – Доктор посмотрел на Валю через маленькие очки и что-то записал в своем блокноте. – Друзья – это хорошо. Собаки – еще лучше. Но в больнице никто собак видеть не должен. – Филипп Арнольдович сделал акцент на слове «видеть». – Завтра мы переводим Илью в другую палату. Состояние у него ближе к стабильному. Там посещения будут разрешены почаще и для более широкого круга людей. – Доктор посмотрел на сумку и снова улыбнулся в усы. – Персонал жалуется, что эти посетители уже все телефоны оборвали. И должен вам сообщить: как только Илья придет в сознание, я обязан уведомить об этом не только вас, но и Следственный комитет.

Кира Александровна сжала Валину руку.

– Ему же не станут устраивать допрос, как только он проснется? – спросила она.

– Как врач я, конечно, буду против.

– Мы можем вас попросить все-таки сначала сообщить о состоянии Ильи нам?

– Даже не сомневайтесь.

Подробностей этой сцены я не видел, и это к лучшему. Потому что слова «Следственный комитет» и «допрос» могли меня сильно напугать. А страх чаще останавливает людей, чем к чему-то подталкивает. Я же больше не хотел останавливаться.

Глава 10

Н. В. и По

Холодно-то как. Надеюсь, они не отвезли меня в морг. Я все-таки живой. Хотя что значит – живой? У кого бы спросить?

Николай Васильевич! Говорят, вас похоронили живым, и писали вы про души мертвые. Ох, господин Гоголь, знали бы вы, как нас в школе мучают этими вашими «Мертвыми душами». Вы и не представляете, сколько у вас поклонников и хейтеров, ненавистников, по-вашему. И то ли еще будет! Задали вы тему, конечно. Знаете, сколько этих «душ» развелось сейчас? Вам и не снилось. На одного человека может быть заведено несколько аккаунтов в соцсетях. А по сути эти виртуальные страницы – те же ваши чичиковские души. Только ему, бедняге, ездить надо было, чтобы собирать свое богатство, а теперь это добро можно плодить, не вставая с дивана. Другой из вашего времени не поверил бы. А в вас, Николай Васильевич, я уверен. Знали бы вы, как все трясутся за эти «души». Они становятся важнее живых. Наберешь себе таких миллион – и ты богат. И вот в чем парадокс, дорогой Николай Васильевич: если тебя нет на этом рынке мертвых душ, то есть если у тебя нет странички ни в одной соцсети, то тебя в принципе нет для мира. Даже у далай-ламы есть свой сайт и страница на Фейсбуке[3]. Интересно, знает ли он об этом…

– Кто такой далай-лама?

– Долго объяснять. Но суть в том, что, если тебя нет в интернете, значит, тебя, скорее всего, и вообще нет. Вы есть, я проверял.

– Ну хорошо. Только меня же давно нет.

– А это отдельный прикол. Если ты помрешь, а твоя страница с кучей подписчиков останется, то ты вроде как есть. Еще напоминания о дне рождения будут приходить каждый год.

– Удобно!

– Несомненно. Но, Николай Васильевич, вам не кажется, что это странно?

– А что не странно?

– Я знал, что вы меня поймете, поэтому и выбрал вас в собеседники. Тут, знаете ли, даже поговорить не с кем. Ну так вот, вернемся к нашим баранам.

– Вы до сих пор так говорите?

– Не перебивайте меня, пожалуйста. Вы бы видели, как все стало удобно и быстро в нашем мире. Вам, наверное, будет интересно узнать, что на могилах гравируют QR-коды. Подходишь к табличке с телефоном, считываешь этот код – и вот тебе перед глазами вся жизнь человека: чем занимался, с кем дружил… Можно даже лайк поставить, если его жизнь тебе понравилась. Дизлайк и критику – нельзя. Потому что о мертвых либо хорошо, либо никак. Вы еще здесь, господин Гоголь?

Ушел куда-то. Придется собрать тот день до конца, раз уж у меня стало получаться влиять на выбор воспоминаний.

После предложения Харда я сразу пришел в чувство. У меня началась паранойя. Я хотел написать Асе, но боялся даже звонить, чтобы Хард не отследил ее номер.

– Извините, господин Таликов, кто такая Ася?

– А вы кто?

– Эдгар По!

– Не смешно.

– Я давно краем уха слушаю ваш рассказ. А как про мертвецкую заикнулись, так решил: вы будете моим новым сюжетом. Обожаю такие истории.

– Польщен. Но меня же не похоронили заживо?

– Не знаю, мне отсюда не видно.

– А Гоголя вы не видели?

– С усиками такой?

– Да. Вам стоит с ним подружиться, господин По.

– Он странный какой-то.

– Кто бы говорил. Вы, между прочим, даже внешне похожи. Уж не говоря о том, что родились в один год 19-го числа с разницей в два месяца. Он на пару лет вас пережил и умер при не менее странных обстоятельствах.

– Как там у вас говорят: кто старое помянет, тому глаз вон. Не будем о моей смерти. Я хочу послушать вашу историю.

– Ладно, господин По. Мне бы только разобраться самому. Столько информации за раз насыпалось, что я с трудом расставляю ее по местам. А я люблю, чтоб все по полочкам. Хаос – не моя стихия.

– В тот день я боялся идти к Асе, потому что у меня стоял геотрекер.

– Что?

– Помните, в сказках были такие волшебные зеркала, шары и блюда, которые показывали, где находится интересующий вас человек? Это примерно то же самое. Волшебство, надо сказать, сильно продвинулось с того времени. Теперь у каждого есть такое приспособление.

– Невероятно!

– Так вот, мы с мамой договорились, что я не выключаю этот трекер. Я знаю, что она его ни разу не проверяла. «Но мало ли что». Чертовы технологии. Я зашел домой. Оставил телефон, взял Пуча и навернул с ним кругов двадцать вокруг хоккейной коробки. Вернулся. Сообщил маме, что у меня сегодня «цифровой детокс». Попросил ее телефон.

– Илюш, все в порядке? У тебя неприятности?

– Пока нет, – промямлил я и стал стирать все переписки из своих мессенджеров.

Мама дала мне телефон и вопросительно посмотрела.

Я снова передумал и вернул ей трубку.

В это время, но в другой реальности, или в другое время в этой реальности… Запутался совсем. В общем, у нее в руке зазвонил телефон.

– Кира Александровна, у нас хорошие новости: у Ильи появились сновидения.

– Это хорошо?

– Да, очень. Отек спадает, кора все больше активизируется. Это не исключает впоследствии когнитивных нарушений, но появилась более крепкая надежда на положительный исход. Теперь главное – беречь его от лишней нагрузки, которая может быстро истощить. Поэтому мы будем балансировать между искусственной комой, обезболивающей терапией и усилением мозговой деятельности с помощью различных стимулов.

Глава 11

Валя

– Вы еще здесь, господин По?

– Да-да, где ж мне еще быть.

– Хорошо. Что-то связь прервалась.

– Какая связь?

– Да у нас так говорят. Не важно. Скажите, вы любили своего отца?

– Нет, он был странствующим актером, и ему было не до меня. Я в итоге вырос в приемной семье, за что ей очень благодарен.

– У меня тоже нет отца. Зато есть Валя. По классике жанра я должен был невзлюбить его, а он меня. И у меня должно было быть двое братьев. Один старший – Валин сын, и один младший – мамин и Валин. Про меня бы все забыли, уделяли внимание только им. И меня бы заставляли делать то же самое, то есть забывать про себя. Я, в общем, не имею ничего против братьев и даже сестер. И наверняка когда-нибудь смог бы их полюбить.

Но ничего из этой классики жанра со мной не случилось. Я даже не знал, поженились ли мама с Валей или он просто живет с нами. Все мои знакомые или стыдились своих младших и старших, или жаловались, или умилялись, или гордились ими. Но все это было крайне сложно для моего понимания. Я рисовал себя и пытался представить, каково это – быть старшим братом. Или наоборот – младшим в многодетной семье… Но дальше рисунков – ничего. В любой своей фантазии я чувствовал одиночество.

А еще я слышал, что на своих отчимов часто жалуются. Ими никто не гордится и почти никогда не любит. Но и тут у меня вышло не как у всех. Валя был моим близким человеком. Я бы хотел назвать наши отношения дружбой, но это не совсем так, потому что я не мог ему рассказать всего. Ну и все-таки он сильно старше. Короче, мы не были на равных, как друзья. Если он надолго уезжал, я скучал по нему, и мне нравилось, когда он рядом. Он теплый. Знаете, есть такие люди, которые появляются в пространстве, а с ними вместе и ощущение, что все будет хорошо. Про Валю я могу рассказывать бесконечно. Он как начал со мной возиться в торговом центре, когда я потерялся, так и продолжал ненавязчиво быть рядом.

Мне начинает казаться, что я его придумал. Потому что так не бывает, чтобы кто-то из близких был твоим идеалом. Впрочем, быть идеалом и быть идеальным – это разные вещи. Валя не без недостатков, конечно. Но о них не хочется.

Лет в четырнадцать я спросил у мамы, какие у нее планы по поводу моих сиблингов. Она рассказала, что Валя несколько лет назад прошел курс химиотерапии. У него была лейкемия, поэтому детей у него теперь быть не может. «Усыновление и донора мы не рассматриваем», – ответила она на мой немой вопрос. На этом тему закрыли.

Сам факт про детей для меня не был ни хорошей, ни плохой новостью. Но Валина химиотерапия меня напугала. Даже не она сама, а то, что я об этом ничего не знал. Вот так живешь с человеком и ни черта о нем не знаешь. Я тогда на них страшно разозлился. Неделю, наверное, не разговаривал. Мама этого даже не заметила, а Валя списал на подростковый кризис. Меня никто не кантовал.

– Это действительно похоже на вымышленную историю.

– Что в ней не так?

– Никто так с детьми вашего возраста не обращается. А вы, господин Таликов, ребенок.

– Знаете что, мистер По, – обиделся я, – уж кто бы говорил.

Я тут хотел разойтись и высказать все, что думал по поводу жизни и взрослости людей того времени. Но почему-то промолчал. Хотя ему бы не помешал обмен опытом с людьми нашего времени. Они бы поняли, что по-настоящему взрослеешь не тогда, когда выживаешь (а мне почему-то кажется, что люди до XXI века только этим и занимались). А когда живешь со всей этой горой знаний из прошлых веков. Да у нас год за пять проходит. Взрослеешь не по дням, а по часам, просматривая тот же Ютуб. Поэтому мы можем поговорить с родителями о химиотерапии, о потенциальных сиблингах, о чем угодно. А они – нет. Они неспособны воспринять столько информации зараз. Они думают, что мы тупеем, а наши коробочки переполнены. Самый главный навык сегодня – не воспринимать и впитывать, а фильтровать и отбрасывать ненужное.

– Эй, господин По, вы тут? Я хотел вам рассказать про Асю.

Нету. Обиделся. Ну и кто из нас ребенок?

Устал.

Инструкция по сборке

Прелесть устройства пазлов еще и в том, что их нельзя собрать неправильно. Если ты в одном месте ошибся, то это будет тянуться и дальше, пока ошибка не станет частью рисунка. И ее нельзя не заметить, даже слепой сможет определить ее на ощупь.

В случае с моим пазлом все шло хорошо. Не без трудных частей, но я научился с ними справляться. Мне даже стала нравиться моя картинка. Пока кое-кто не прошелся по ней, как ребенок, познающий мир через разрушение всего, что ему попадается в его маленькие неумелые руки.

Мой пазл – шестнадцать с лишним лет работы – рассы́пался на мелкие части. И я, честно говоря, не стал бы настаивать на его сборке, если бы в тот момент вообще осознавал, что происходит. Я даже не сразу понял, что это мой набор. Да и само местоимение первого лица единственного числа в тот момент мне не подходило – его тоже нужно было пересобрать. То есть не осталось ни собирателя, ни его работы. Поэтому и себя, и людей из моего мира придется восстанавливать по частям.

Весь ужас в том, что я ненавижу переделывать. Но любовь такая штука, что заставляет совершать даже противоестественные для тебя поступки. При этом любовь делает тебя настолько же сильным, насколько уязвимым. Так мне и досталось по полной программе.

Пора бы прекратить уже размышлять и продолжить свою кропотливую работу. Говорят, от этого зависит моя жизнь. Не то чтобы мне сейчас отчаянно хотелось жить, но что-то мне подсказывает: попробовать сто́ит.

Глава 12

Ася

Меня подхватило течение холодной реки. Мимо проплывают льдины разного размера. Это мысли. Окоченевшими остатками разума я пытаюсь схватиться хоть за какую-нибудь, чтобы выбраться на поверхность. Маленькие льдинки подо мной сразу тонут, а большие – проплывают не так часто, подминая под себя все, что попадется им на пути. Они с треском натыкаются друг на друга. Я так замерз, что мне уже все равно. На меня идет очередная ледяная глыба. Кто-то одним легким движением подтолкнул меня на нее. Я лежу на льдине и радуюсь, что мое тело больше не колет холодная вода. Меня качает, и я чувствую, как мой спасительный кусок ледяной суши бьется о другие и с хрустом ломает более тонкие.

У Аси нежная красивая кожа. Когда я ее вижу, то не замечаю ни форм, ни цвета. Ее нельзя, как всех остальных, изобразить геометрическими фигурами. В ней есть лишь мягкость и плавность, которые невероятным образом сочетаются с легкостью в движениях. Когда я впервые ее увидел, мне сразу захотелось к ней прикоснуться. Ни с кем и никогда у меня не возникало такого желания. Мне хотелось убедиться, что она настоящая, потому что ничего совершеннее я не видел. Кофейного цвета волосы стекали на круглые плечи. Где заканчивались рукава футболки, появлялись мягкие руки. Кисти рук были произведением искусства, будто из мрамора, который кто-то оживил… И я поплыл…

Так, конечно, нельзя. Попробую сначала.

Ася – высокая и довольно крупная по современным меркам девушка. Ее мама – миниатюрная кореянка, с красивым белым круглым лицом вне возраста, точеными скулами и лисьими глазами с черными пушистыми ресницами. Папа – норвежец, который мог бы без грима сниматься в роли средневекового викинга. Он даже выше и шире в плечах, чем Валя. Рыжая борода, выразительные брови, похожие на пушистые волчьи хвосты, и серьга в ухе делали его деловой костюм таким же неуместным и чужим, как красный халат Деда Мороза в июле. В идеале у него должны были быть длинные рыжие волосы, но – нет. У него была короткая стрижка, которую надо было все время укрощать, чтобы не быть похожим на лепрекона.

Ася пахнет зимой, мандаринами, виноградом и корицей. Она взяла все самое лучшее от родителей, кроме широких плеч и великолепной рыжей бороды, конечно. Одевается она так, будто каждое утро просыпается голой в театральной костюмерной и выбирает вещи на ощупь в полной темноте. Вопиюще несовместимые предметы одежды на ней каким-то чудом смотрятся гармонично. Например, мужские лаковые туфли, толстые колготки в рубчик, ситцевое платье в «бабушкин цветочек» и бейсболка на ней смотрелись так, будто они были созданы, чтобы их носили вместе. Я так и не понял, в чем секрет – в Асе, которая собой украшала вещи, а не наоборот, или в Асиной суперспособности сочетать несочетаемое.

Русский – ее родной язык. В раннем детстве у нее была русская няня, да и мама до взлета карьеры общалась с ней больше, чем папа, который постоянно был в командировках. Впрочем, это не помешало стать норвежскому вторым родным языком. Тем более что Ася родилась в Норвегии.

«Ну еще английский, немецкий и датский», – почему-то краснея, говорила она.

– Как это возможно? Я и по-русски двух слов связать не могу.

– Ты знаешь гораздо больше языков, чем тебе кажется.

– Да? И чего я о себе не знаю?

– Есть язык музыки.

– Это не считается.

– Еще как считается. Моя мама ездит с концертами по всему миру. И куда бы она ни приехала, ее понимают.

– Допустим. Но тут я чувствую себя немым. Музыку-то я слышу, а вот сказать на этом языке ничего не могу. Разве что «ля-ми-ля-ми ля-соль-соль». Представляешь, если бы люди общались только с помощью музыки, вообще без текстов? Кто бы понял, что это про несчастного кузнечика?

– Без текстов, конечно, далеко не уедешь. Даже в математике нужны слова. Ладно, Тальк, не прибедняйся. Ты же думаешь у себя в голове, причем гораздо больше, чем говоришь. За что тебе спасибо, кстати. Но как ни крути, а человек думает языком. Даже если это язык образов, форм и так далее.

– Красиво.

– Я вообще за красоту.

– На каком языке думаешь ты?

– Смотря о чем. Когда мне нужно как следует подумать, то на русском. Тут немного времен, зато с окончаниями, падежами и прочими русскими тонкостями думается точнее. Если о чем-то абстрактном, бытовом или про отношения, то на норвежском. Он оставляет больше воздуха, что ли.

– А на английском?

– Я на нем смотрю сериалы.

– Как будет на норвежском «Я тебя»… «Я тебя хочу нарисовать»?

– Открой гугл-переводчик, и все узнаешь.

– Ну спасибо! Как все просто. Ладно, я лучше останусь в неведении.

– У тебя гуглофобия?

– У меня телефон сел. – Я уткнулся в свой блокнот и стал рисовать значок Гугла, а вместо двух «о» смешные рожицы с высунутыми языками.

– Ты никогда не хотела куда-нибудь уехать?

– Я тут не так давно. Пока не хочу. И знаешь, в России может быть даже интересно, особенно если у тебя много денег.

– Когда у тебя много денег, где угодно интересно. И все-таки, куда бы ты поехала, если бы тебе тут надоело?

– Не знаю. Сначала мне бы хотелось понять, что я буду делать, а потом уже где. Раньше все думали, что это будет музыка – значит, консерватория, а там уже куда занесет. Теперь непонятно.

– Я тоже не знаю, что делать. Мне как раз казалось наоборот: что сначала нужно понять где, а потом что.

– И где?

– Там, где на меня не будут пялиться и креститься у меня за спиной.

– Тогда в Голливуд. Там все друг на друга пялятся, и этого уже никто не замечает. Ну а если повезет, то будут на тебя молиться. – Ася говорила с таким серьезным видом, что я почти ей поверил.

– Издеваешься?

– Нет, серьезно. Тебе же все равно, чем заниматься. Важно – где. И потом, тебе бы пошло́ быть звездой.

– Почему-то не получается на тебя обидеться. Хотя так было бы проще.

– Я лучше подумаю об этом на норвежском.

Да хоть на китайском. Ася, я так рад, что забрался на эту льдину. Хочу продержаться на ней как можно дольше и еще многое вспомнить. Как я вообще мог о тебе забыть! Раньше я просыпался и засыпал с мыслями о тебе. Постоянно с тобой говорил у себя в голове. Ты была моим +1, той огромной частью жизни, с которой я хотел не расставаться никогда. И тогда я жалел, что время нельзя отложить, как деньги. Наше с тобой время, которое мы не провели вместе. Мне очень хотелось положить его в копилку, чтобы потом, если что, разбить ее и прожить вдвоем все те неистраченные часы.

– А что значит неистраченные? Вы же в эти часы жили?

– Вы снова здесь, господин По?

– Да, последовал вашему совету и пообщался с господином Гоголем.

Эдгар По разместился на соседней льдине, усевшись по-турецки. На плече у него сидел ворон. По достал из кармана красивую блестящую флягу с гравировкой и отхлебнул. Резко запахло спиртом и лекарствами, всеми сразу, как в старой аптеке. Господин По протянул флягу мне. Я из брезгливости отказался.

– Рад за вас. Не могли бы вы сейчас не сбивать меня с очень важной мысли? Река ускорилась, и я боюсь потерять то, что так долго искал.

– Конечно. Вы рассуждали про неистраченное время. Но скажу вам, даже если вы очень глупо им распорядились, оно все равно считается потраченным.

– Спасибо, господин По. Успокоили.

Он продолжал пить, а мне при этом становилось все теплее. Он попытался согнать с плеча ворона, но тот лишь переступил с лапы на лапу. В этот момент я заметил, что пиджак на плече писателя протерт насквозь, а из дырки виднеется плечевая кость.

– Надоел до смерти, – ругнулся господин По.

Я отвернулся. Меня начинало тошнить от запаха спирта и от вида этой кости.

Хочется верить в то, что школа, которая занимала больше половины моей жизни, не окажется глупо потраченным временем. Впрочем, мне кажется, что бо́льшую ценность на самом деле имеет не то, где ты находишься, а то, о чем ты думаешь.

Я разлегся на льдине, которая, судя по всему, таяла и становилась все меньше и тоньше. Она быстро поплыла по течению, оставив господина По позади. Он помахал мне рукой.

Способность думать именно словами пришла ко мне неожиданно. Наверное, я ими думал всегда, тут Ася права. Но слова, в отличие от изображений, ограничивали мои мысли, которые всегда казались мне шире, больше, объемнее, насыщеннее слов.

Интересно, можно ли думать музыкой? Лично у меня во время прослушивания мелодий в голове не появляется ни одного слова. Ася говорит, что это и правда возможно, только ей недоступно. Она видит музыку партитурами, нотами. То есть процесс наоборот. Обычно видят ноты и из них складывают мелодию. Ася слышит музыку, и та рассыпается на ноты, как дырявая пачка с мелкой лапшой. Однажды мы ходили с ней в кино. Это почти как поход слепого с глухим. Я на экране видел формы и цвета. Все происходило так быстро, что я не успевал соединить всю эту круговерть в единый смысл. А она слышала только музыку, и навязчивые ноты мешали ей воспринимать картинку. О чем был фильм, никто из нас не понял. Поэтому я даже не смогу сказать названия.

– Может, нам попробовать сходить на мультфильм? – предложил я.

– Боюсь, что будет еще хуже. Давай попробуем в музей.

Асино предложение перевернуло нашу жизнь. Причем в лучшую сторону, как мне тогда показалось. В итоге галереи, музеи и все, что было с этим связано, заняли огромную часть моего времени и мыслей.

В музейных залах ты можешь воспринимать объект с той скоростью, которая комфортна именно тебе. Картины и скульптуры рассыпа́лись на формы и цвета и потом собирались заново. Асе ничто не мешало просто смотреть.

– Давно у тебя такие проблемы с музыкой? – спросил я, надевая на ходу куртку и догоняя выбегающую из кафе Асю. Минуту назад мы спокойно сидели, согревались горячим шоколадом и отщипывали кончиками еще красных от холода пальцев неприлично мягкие кусочки перегретого круассана без начинки, как из динамиков на нас неожиданно обрушился всей своей мощью великий Прокофьев. У Аси началось что-то вроде панической атаки.

Какому @#$%&! эстету пришло в голову поставить в кафе эту музыку?! Разве можно есть под Прокофьева? Я вообще не знаю, что можно под него делать. Разве что-нибудь героическое.

– Холодно. Давай все-таки зайдем куда-нибудь? – предложила она.

Задувал февраль, самый неромантичный и беспощадный месяц. Судя по вечерним лицам прохожих, он не нравился никому.

– Сейчас везде будет музыка.

– Я электронную нормально переношу. Там с мелодиями и нотами не густо. Я иногда вообще уроки делаю под старый добрый хаус. Это даже помогает.

– Надо попробовать.

Мы зашли в кафе, все стены которого покрыты граффити. В углу раскачивался диджей под свое монотонное тыц-тыц.

– Вот это подойдет! – обрадовалась Ася, снимая варежки.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, найти в этом буйстве красок стол и не сесть мимо стула. Когда я попривык к ядовитым цветам, то мог уже хоть как-то соображать.

– Теперь плохо тебе? – спросила Ася, заглядывая мне в глаза.

– Не, мне тут нравится. Просто непривычно. Мама любит белый цвет и постоянно слушает классику. Короче, моя среда обитания – полная противоположность этого места. Но мне нравится.

Я сидел и, как турист в московском метро, разглядывал стены и потолок.

– Так давно у тебя это с музыкой? – снова спросил я, когда нам принесли кофе.

– Да, с третьего класса музыкалки. Сначала было здо́рово. Учителя меня обожали, думали, что к ним новый Моцарт пришел. Я все играла на слух с первого раза. Мне стали давать программу все сложнее и сложнее. Казалось, предела нет. А потом что-то сломалось. Я перестала чувствовать мелодию, ее смысл. Не знаю, как точно это описать. Мне было больно притрагиваться к музыке. Ноты наполняли мою голову, вытесняли из нее слова, мысли – всё. Когда я стала падать в обмороки от простых этюдов, мне дали передохнуть. Больше я к игре не возвращалась. И мое фортепьяно служит дополнительной горизонтальной поверхностью для маминых наград.

– А ты вообще музыку любила?

– Не знаю, когда тебе девять, сложно сказать, что ты любишь, а что нет. Это не касается мороженого и новых игрушек, конечно. Дома все были счастливы, что во мне открылся такой талант. Родители в такие моменты выдыхают, потому что им становится понятно, в каком направлении грести. И они готовы грести изо всех сил, лишь бы ты не сменил курс. А тут такая удача – еще и направление знакомое. Моя мама – пианистка. Ну ты знаешь.

– Нет, не знал.

– Ну значит, твоя мама знает, если слушает классику. В общем, Моцарт из меня не вышел. Более того, из-за меня нельзя было репетировать дома. А играть маме нужно много. Поэтому можно сказать, что музыка нас с ней все время разделяет. Но мы нашли выход: купили электропианино. Надеваешь наушники и стучи себе по клавишам хоть круглые сутки. Я при этом все равно не могу находиться рядом, мне достаточно видеть движения пальцев, чтобы «услышать», что она играет, а порой и как. Нервное для меня зрелище, в общем.

– Зачем вам старое фоно?

– Оно не наше. Как и квартира. Просто, когда искали съемное жилье, одним из требований было как раз наличие фортепьяно, а лучше рояля.

– Рояля?! Вы что, в доме целый этаж снимаете?

– К сожалению, нет. Жилье тут такое дорогое, что даже папе не выделили денег на квартиру с роялем.

– Кем твой папа работает?

– Долгая история. Потом расскажу. Если кратко, то спасает мир. Ну а мама говорит, что лучше потратит свои гонорары на отдых, если он когда-нибудь у нее случится.

– Надо же. Я не думал, что творческие люди могут так рассуждать.

– Как?

– Рационально. В России, по крайней мере. Тут, если стал звездой, первым делом ты должен купить квартиру и желательно с роялем.

– Папа у меня аскет. Видел бы ты наш дом в Норвегии.

– А что ты будешь делать с музыкой?

– Врачи говорят, что с возрастом эта странность пройдет. А преподаватели – что с возрастом я не смогу так хорошо играть, потому что учиться надо именно в детстве, даже гениям. Ну а я уже и не ребенок.

Я потупился в свою кружку. Кофе там давно не было, только коричневая пена, некрасиво осевшая на невнятного цвета стенках.

– Если ты хочешь спросить, не жалею ли я, сразу отвечу: нет. Мне отлично живется с электронной музыкой. Она заставляет двигаться, думать, иногда просто быть.

Так Ася стала моим проводником в новом мире звука.

Я вышел из кафе один. Ася пошла болтать с диджеем и попросила ее не дожидаться.

Черт! Почему опять так холодно? Где моя льдина?

Глава 13

Бабушка и Дора Маар

– Здравствуй, дорогая! Боже! Ты почему так ужасно выглядишь?

– Привет, мам! Я тоже рада тебя видеть, – ответила Кира Александровна, не отрывая взгляда от экрана ноутбука.

Афина Ильинична села на свободный стул и поставила на колени тяжелую сумку. На белой стене появилась большая, похожая на гору тень. В палате запахло резкими духами, морозом и свежим хлебом.

– Зато ты хорошо выглядишь. Свежий воздух тебе на пользу. – Кира Александровна внимательно посмотрела на свою маму, скинула ноги с табуретки, звонко нажала Enter и отложила ноутбук.

Афина Ильинична была одета так, будто только что вернулась с торжественного мероприятия: аккуратный высокий пучок с большой заколкой-розой, пышная красная юбка, белая блузка с принтом в виде огромных пионов, много бижутерии, кружевной кардиган и туфли. Последняя деталь почему-то удивила Киру Александровну больше всего. Она забыла, что ее мама была из того поколения людей, которые зимой приносят с собой в театр туфли, чтобы переобуться на время спектакля.

– Мам, ты что, в туфлях приехала?

Афина Ильинична сидела с каменным лицом и смотрела на Илью. В тишину, которую иногда прерывали попискивания экрана над кроватью, вдруг со звоном бухнулась тяжелая сумка. Афина Ильинична достала белый кружевной носовой платок и, громко всхлипывая, уткнулась в него лицом. Кира Александровна вышла из палаты. За дверью она наткнулась на Валю.

– Пойдем перекусим, – предложила она.

– Наконец-то! Вот что значит – мама приехала, и уговаривать теперь не придется.

Афина Ильинична поплакала еще минутку, потом достала косметичку, привела себя в порядок, села поближе к Илье и взяла его за руку. Тут она снова чуть было не расплакалась, но взяла себя в руки.

– Ну, милый, все спишь? А вот узнаешь, какого я тебе вкусного холодца привезла, сразу подскочишь, как в детстве. Тебе холодец нужен, чтобы косточки твои быстрее зарастали. Много они понимают, эти врачи. Чем они тебя тут вообще кормят? Это ты, Илюш, еще не знаешь, что я и твои пирожки любимые привезла. Помнишь, как ты маленький у меня оставался? Спишь и спишь утром, не добудишься. А как дойдет до тебя запах пирогов, так и вскакиваешь. Я их тут положу пока, а ты давай-ка вставай поскорее. Это разве дело, столько спать? Уже почти месяц! Ты же не медведь!

Палата постепенно наполнялась звуками шуршащей юбки и голосом Афины Ильиничны. Она, тихонько напевая «Миллион, миллион, миллион алых роз…», достала из своей огромной сумки контейнер с холодцом и завернутые в полотенце пирожки. Походила по палате, поправила заевшую шторку жалюзи, аккуратно сложила плед на диване… Больше тут приводить в порядок было нечего. Открыла ненадолго окно, впустила свежий морозный воздух и снова подошла к Илье.

– Ну рассказывай, мой милый, как ты дошел до жизни такой?

Воздух в палате замер, чтобы Афине Ильиничне ничто не мешало вслушиваться в тишину.

– Не знаю, бабуль, как дошел. Со мной это просто случилось. И весь ужас в том, что продолжает случаться. Я при этом ничего не делаю и не могу сделать. Я лишь хочу найти Асю.

Мой страх после того случая в классе прошел сам собой. Я много рисовал Асю, иначе бы меня разорвало. Я не ставил себе задачи нарисовать красиво. Мне надо было отобразить то, что во мне никак не могло поместиться. Когда я пытаюсь описать Асю словами, получается по-дебильному. Я даже комплименты тупые делаю. Типа «ты красивая». Все. Она улыбается.

Она без стеснения рассматривала мои рисунки.

– Круче, чем Дора Маар, – сказала она.

– Кто?

– Конь в пальто! Пикассо рисовал за деньги, круто, ново, скандально, непривычно, талантливо, гениально. А ты просто так видишь. Это следующий уровень. Понимаешь? Ты мир видишь не таким, каким тебе его показывают, ты как будто с луны свалился. Банальное сравнение, но оно сейчас подходит лучше всего. Короче, Тальк, ты крутой!

– Да ну, Ась. Проехали. Это вообще не смешно.

Мы с Асей ввалились ко мне домой, потому что даже мелкие перебежки от кафе до кафе не помогали согреться. А нам еще предстояла очередь на выставку. Мы два месяца пытались на нее попасть. Ася оделась не по погоде, да и я тоже. Этот обманчивый ноябрь с солнцем и травой хватает без предупреждения тебя за уши и другие не прикрытые теплой одеждой места. Я не придумал ничего лучше, чем отрыть что-нибудь из маминой старой одежды, которую она сто лет уже не носила, а «выбросить жалко». Хоть у нас дома этого произносить нельзя, но про себя я часто думаю, что она становится похожа на нашу бабушку. Не внешне, конечно. Внешность бабушки начинается со шлейфа духов, которые мертвого поднимут. После запаха появляются бабушкины безумные юбки и блузки, а затем ее яркая помада, и, когда она вся заходит в помещение, оно наполняется ее громким низким голосом. Если нечего сказать, она поет. Мама – бабушкина противоположность. Но, как стало выясняться в последнее время, не во всем. И чем дальше, тем больше я стал замечать их сходство.

– О! Смотри, отличная жилетка! Белая, конечно же. – Я достал ее с самого дна коробки с надписью «на дачу». – Наденешь под пальто, никто и не заметит. Сейчас все так ходят.

– А я и думаю, как эти люди в пальто зимой не мерзнут? – засмеялась Ася. – Пушистая какая, мягкая. Спасибо!

– Тебе, кстати, идет белое. – Я протянул руку к жилетке, чтобы ее погладить. Мех так и манил. Ася отшагнула и накинула сверху свое черное пальто.

Я просто сменил ветровку на парку, и мы помчались к метро. Нужно было успеть как можно раньше, потому что очередь росла с каждой минутой.

Когда мы добрались до музея, хвост был минут на тридцать.

После выставки мы оба были так взбудоражены, что хотелось еще ходить и ходить по улицам, чтобы «выходить» эти эмоции и переварить увиденное. Но ноги уже отваливались, поэтому мы уселись в своем любимом кафе и просто были счастливы.

Мы вдыхали запах свежей выпечки.

– Как у бабушки дома, – сказал я. Больше слов пока не находилось. Опошлять свой восторг от выставки репликами «как круто!» или что-то в этом роде не хотелось.

– У тебя что, бабушка пироги печет?

– Ну да! Я за них готов на что угодно. Жаль, что мы редко у нее бываем. А у тебя не печет?

– Нет. Я давно не видела свою бабушку, она в Норвегии. В детстве мне казалось, что она питается одними консервами. У нее их столько было, что я могла целые города строить. Из пустых банок я делала себе что-то вроде ксилофона и устраивала по вечерам концерты.

– Если бы я открывал кафе, назвал бы его «Пироги и консервы». И подпись «Вкусно, как у бабушки».

– Я думала, ты только классные логотипы умеешь придумывать, – сказала Ася и надела на меня свои наушники.

Она смотрела мне в глаза и улыбалась. Я услышал среди стройной композиции битов и бочек свой голос: «Ты красивая!» Скрипка с длинной соль, бочка и Асин голос: «Спасибо!» И так пару минут. Эти две минуты я чувствовал, что из двухмерного плоского червяка, на которого кто-то пожалел красок, превращаюсь в цветного единорога, выскочившего из телевизора по протянувшейся в бесконечность радуге. В реальности же я сидел истуканом и стеснялся. Сначала меня бесил мой голос, потом я к нему привык. Асин голос меня приподнимал над землей. Такие вот американские горки. Биты – вагончики – набирают скорость, «ты красивая» – крутой подъем вверх, когда тебя прижимает к спинке кресла и шея начинает болеть от напряжения. Пик – скрипка. И Асино «спасибо» – свободное падение. И так много кругов.

– Приехали, – прочитал я по губам Аси, пока она снимала с меня наушники.

– Приехали, – непроизвольным эхом повторил я.

Ася великодушно дала мне несколько секунд прийти в себя.

– Ты же понимаешь, что это гениально?!

– Нет, Тальк. Это не гениально. Это честно.

Я впервые взял ее за руки. Сложил ее мягкие теплые кисти вместе и обхватил своими. Притянул ее к себе и поцеловал, сначала руки, потом как-то неловко в щеку. Ася аккуратно высвободилась, погладила мое горевшее лицо и поцеловала в губы, едва касаясь. Я хотел, чтобы это продолжалось вечность.

– Браво, наш скромный Тальк! Познакомишь? – эту прекрасную вечность обрубил фальцет Харда.

– Какого черта ты тут делаешь?

– Решил прогуляться. А тут такая красота. Я на всякий случай запечатлел этот момент.

Я заметил в руках Харда маленький цифровой фотоаппарат. Неужели кто-то ими еще пользуется?

– Не смей, Хард! Слышишь?

– А то что?

– Чего тебе от меня надо? Чего ты до меня докопался? Иди своей дорогой. Отвали от меня!

Хард сделал еще один снимок, в упор.

– Никогда не видел тебя таким красным. Белый цвет тебе больше идет.

Я вскочил из-за стола, хотел схватить его и грохнуть лицом об стол. Но больше мне хотелось разбить не его нос, а фотоаппарат.

– Отдай мне фотик, и мы просто забудем эту встречу.

– Насколько забудем? Может, даже станем друзьями?

– Да пошел ты! – Я схватил его за куртку и прорычал: – Отдай фотик. И не трогай ее.

– Так не познакомишь? – улыбнулся Хард.

Я не понял, как это случилось, но Хард уже одной рукой вытирал кровь из-под носа, а второй нащупывал в луже разлитого кофе свои очки. Официантка бежала к нам наперегонки со своим коллегой.

Я бросил деньги на стол, забрал упавший фотик, нашу одежду, взял за руку Асю, и мы быстро вышли.

Ася шла молча. Правильно делала.

– Я тебя провожу, – буркнул я.

– Если тебе станет получше от этого, давай, – тихо сказала она.

У дома Аси я вспомнил про блокнот и кинулся обратно в кафе.

– Вы теперь решили нам дверь снести? – невозмутимо спросила девушка на кассе.

– Извините, – еле дыша сказал я. – Тут (вдох-выдох) блокнот (вдох-выдох) был на столе.

– Нет, не было. Кстати, сдачу не хотите забрать, а то как-то дорого за кофе получается.

– Да ну, – бросил я, направляясь к столику, где мы сидели двадцать минут назад. – Я вам тут устроил…

Стол был чистым. На стуле – ничего. На диване – тоже. И под ним… Все, трындец!

Девушка прошла за мной.

– Неприятный был тип. Я бы сама ему врезала. Странный такой. Постоял как ни в чем не бывало. Забрал все салфетки со стола и ушел, приговаривая «прикольненько-прикольненько». Знаете, есть такие люди, их видишь – и врезать хочется… – тараторила девушка в такт музыке, которая, в свою очередь, стучала в ритм с моим пульсом.

– Извините, – сказал я и вышел из кафе, снова чуть не сломав дверь.

Что делать? Хорошо, хоть фотик у меня.

Я позвонил Асе.

– Ты как? – спросила она.

– Нормально. Тебе нужно удалиться из всех соцсетей. Прямо сейчас.

– Ты с ума сошел? Это ж все равно что суициднуться.

– Это виртуально. Зато ты настоящая останешься в целости и сохранности.

– Тальк, я ничего не понимаю. Зачем? И вообще, ты не хочешь мне рассказать, что произошло?

– Я тебе позже расскажу. Просто сделай, как я прошу. Удали все переписки и страницы в соцсетях. Это можно будет вернуть. А вот если ты этого не сделаешь, последствия будут необратимы.

– Тальк, что за паранойя?

– Я очень прошу тебя это сделать, как только ты положишь трубку. – Я не узнавал свой голос. Это говорил не я, а кто-то другой, который, оказывается, тоже жил во мне.

– Ладно, Тальк. Но ты меня сейчас просто убиваешь.

– Я тебя спасаю.

Я дошел до дома. Может, и правда паранойя?

Сел рисовать. Много-много заштрихованных черным страниц. Этот придурок влез в один из самых важных моментов моей жизни и изгадил его. Что он теперь напишет Асе от моего имени? А от ее? Или что он там еще придумает? Стоп! Он же даже не знает, как ее зовут. У него есть только фотография.

Фотик! Вспомнил я. Фотографии у него нет! На радостях я подбросил свой блокнот в потолок. Черные страницы раскинулись, как крылья вороны, и упали на пол.

Я взял фотоаппарат, открыл слот, карточка на месте. «Устройство не читается. Карточка повреждена». «Тем лучше», – наивно подумал я.

На всякий случай вставил ее в комп. Отобразилась папка, и, как только я ее открыл, по экрану побежали буквы, цифры и надпись «перезагрузите компьютер».

Отлично! И что мне делать? Как мне узнать, что он не подменил флешку и что фотографии у него нет? Закрыл ноут.

Я пнул валявшуюся на полу дохлую ворону. Она опять раскинула свои страницы-крылья и врезалась в дверь.

– Илюша, у тебя все нормально? – крикнула мама.

– Нормально, – слишком громко крикнул я в ответ.

Нормально, нормально… Ни черта не нормально. Что делать? Звонить Асиным родителям и объясняться? Мол, извините, пожалуйста, вы публичные люди, но прошу вас с пониманием отнестись, если это фото появится в интернете…

– Алло, Ирина Николаевна, скажите мне, пожалуйста, адрес Харда. Ну Димы в смысле. …Да некогда мне объяснять. Нет, до завтра не подождет. Да, я понимаю, что поздно. (Как поздно? Полночь!) Ладно, извините.

«Дурацкое воспитание. Мало ли что поздно?!» – подумал я, но не смог перешагнуть эту невидимую черту вежливости и уважения к чужому времени и сну.

Я ждал и боялся наступления утра. Пары часов сна хватило, чтобы немного отдохнувший мозг выдернул меня из кровати.

– Придурок! – кричал он мне. – Ты вчера так волновался за Асю, что забыл про свои соцсети.

– И что, – ответил я ему спокойно. – Я ими все равно не пользуюсь.

– Тоже мне динозавр нашелся! – не унимался мозг. – А переписки?

Я схватился за телефон. Ни одного сообщения. Тишина.

– Ты какой-то бледный, – сказал Валя за завтраком.

– Очень смешно. – Я с грохотом поставил свою кружку с чаем на стол и пошел за рюкзаком.

– Не, я серьезно, – крикнул мне вдогонку заботливый Валя. – Неважно выглядишь. У тебя что-то случилось?

Он вышел в коридор с перекинутым через плечо полотенцем.

Я хоть и злился, но он-то ни при чем.

– Не рассчитал силы. Набрал работы, а тут контрольные одна за одной, – максимально спокойно ответил я.

– Понимаю, дело такое. Ты береги себя. – Валя всучил мне завернутый в целлофан бутерброд.

Ненавижу целлофан. С этими своими складками он всегда выглядит хуже, чем должен.

– Спасибо! Побегу. Маме привет!

– Передам. Она, кстати, получила заказ на перевод книги, как его… Все время забываю. Ну, ты понял.

– Ага.

– Ты бы ее поздравил. Она так о нем мечтала…

Вот я идиот. Когда я вообще в последний раз спрашивал, как у нее дела? Мне сейчас только угрызений совести не хватало.

– Вечером поздравлю. Побегу.

И вечером расскажу Вале про всю эту ерунду с Хардом. Я случайно слишком сильно хлопнул дверью. Ладно, Валя не из обидчивых, на свой счет не примет, надеюсь.

– Мама, что ты тут устроила?! Для кого вся эта еда?

– Для Илюши, конечно!

– Он месяц в коме, какая еда?!

– Должен же он скоро проснуться. К тому же я поговорила с врачом. На днях его будут «будить» и отменят это безумное количество обезболивающих. Назначат заменяющую…

– Надеюсь, ты не устраивала допрос с пристрастием?

– Можешь называть это так. И во время своего допроса я узнала, сколько все это стоит. Где вы будете брать деньги?

– Не знаю, мам. Разберемся.

– А я знаю. Я, конечно, не ожидала, что это настолько большая цифра. Но еще дней на десять хватит.

– Спасибо. Не стоило, но спасибо. Я потом отдам.

– С ума сошла?

– Спасибо, Афина Ильинична! Мы пока справляемся. Но помощь нам не помешает, – быстро вставил Валя.

– Конечно! Откуда такие деньги взять!

– Не знаю, мам! Машину продадим. Да что мы, в конце концов, про деньги эти! Ты правда холодец Илье принесла?

– Правда. Но он пока не хочет. Может, вы поедите?

– С удовольствием.

– Ки, мы ж только что поели. Да ты и мясо не ешь вроде.

– Не знаю, что со мной. А сам ты что, откажешься от маминых пирогов?

– Нет, конечно! Пойду кофе принесу.

– Ну и я с вами, раз такое дело. А то с дороги же. – Афина Ильинична зашуршала своими юбками.

Все уселись вокруг небольшого столика и с удовольствием принялись за еду.

Трапезу прервал громкий писк аппарата. Илья лежал с открытыми глазами, ноги судорожно двигались и били гипсом о пластиковый край кровати. Афина Ильинична с Кирой Александровной подскочили к Тальку и взяли его за ледяные руки. Валя выбежал за врачом. Кира Александровна начала плакать навзрыд, впервые за все это время. Афина Ильинична отошла, подвинула столик, за которым только что все ели, освободив проход, чтобы кровать смогла проехать к двери. Затем она обняла дочь.

– Тебе сейчас страшно, но ты даже мысли не должна допускать, что может случиться что-то плохое. Даже край этой мысли не должен подкрасться к тебе. Это кризис, после него Илюша пойдет на поправку. Кира, ты слышишь меня? Если ты не будешь верить, то и он сдастся. Так что сейчас же соберись и возьми себя в руки, – басила Афина Ильинична, оттаскивая дочь от внука, чтобы она не мешала врачам.

Глава 14

Школа

Все! Надоело мне грести. Устал. В этот момент русло реки очень удачно сузилось, и я вылез на берег, которого раньше почему-то не замечал. Не успел отдышаться, как ко мне подошел человек. В руках у него был механический секундомер. Но меня больше удивило не это, а его наряд. Высокая меховая шапка с позолоченной вышивкой, длинная шуба с опушкой, вся расшитая камнями и золотом, сапоги со шпорами и каблуками. Образ неожиданно завершали темные очки «пилот» с зеркальными стеклами.

– Чего сидим? – спросил он и нажал кнопку секундомера.

В отражении очков я увидел себя. Синячища под глазами, одежда порвана, на лбу ссадина, голова побрита налысо.

– Устал. А чего, нельзя?

– Нельзя.

– Что это за вода?

– Это река времени.

– А вы кто?

– Хранитель.

– Хранитель чего?

– Долго объяснять. Можешь называть меня просто фейсконтролем. Я слежу, чтобы никто не вышел из этой реки. Каждый плывет со своей скоростью, кто-то по течению, кто-то даже пробует – против, но никогда – вне его. Все рождаются в эту воду.

– А когда умирают, выходят из нее?

– Нет, река несет людей и после смерти. Причем ровно столько, сколько это имеет смысл. Постепенно человек растекается. Если взять ваши измерения времени, то кого-то помнят еще лет десять, кого-то – сто, а про кого-то не могут забыть и через тысячелетия.

– И куда все плывут?

– Из ниоткуда в никуда.

– То есть река своим течением просто толкает жизнь, как ветер толкает лопасти огромных ветрогенераторов?

– Ну что-то вроде того.

– Вы мне кого-то очень напоминаете. Не могли бы вы снять темные очки?

– Не мог бы.

– И голос такой знакомый у вас… Подождите, пожалуйста. Скажите, вам, случайно, не приплачивают некоторые, чтобы их подольше помнили?

– Много будешь знать, скоро состаришься.

– В школе нам говорят наоборот. Но вам я верю больше. Хотя вид ваш, конечно, не внушает доверия. Откуда у вас в этой дыре шуба, перстни… Столько золота и вот этого вот всего у нас даже рэперы сейчас не носят. Вы явно отстали от времени.

– Ха-ха! Ой, насмешил! Еще сто лет смеяться буду! Иди уже, Таликов, пора тебе. Давай-давай, ныряй! А то завис тут и ни туда ни сюда. Непорядок. На берегу сидеть запрещено.

Я нырнул. Вода на этот раз оказалась не такой холодной.

– Куда плыть?

– Да куда хочешь. Главное – не спи, а то замерзнешь.

Вспомнил! Он на историка нашего похож. Голос, рост, ухмылка… Илья Муромец на картине «Богатыри» как будто с него написан. Я не удивлюсь, если это и правда так. Потому что Николай Алексеевич – точно человек вне времени. Для него то, что было сотни лет назад, так же важно, как то, что происходит сейчас. Первое даже, пожалуй, важнее. Поэтому мало того что он помнит бесконечное количество фамилий и дат, так еще и нас заставляет их зубрить.

Никогда этого не понимал. Все же там уже умерли, какая разница – годом раньше или годом позже. Но я знал, озвучивать это не надо, потому что историк наш – человек вспыльчивый и злопамятный. Он мне битву Александра Невского до сих пор помнит: «Таликову все одно – что на реке битва, что на озере. Главное, чтобы вода была, а какая и в каком году – не важно!»

Да, Николай Алексеевич, спасибо! Вспомнил! Это было перед уроком истории. У класса стоял какой-то пожилой мужчина с военной выправкой. От него веяло чем-то чужим, иностранным, а чем именно – непонятно. И это почему-то мне сразу не понравилось. Так бывает, видишь человека и считываешь спинным мозгом, что он из другой страны или эпохи, из другого мира. В общем, чужой, а значит, неизвестно, чего от него ждать. Осанка, взгляд, одежда – все другое. Он сделал движение в мою сторону, а я прошел мимо, молча репетируя свою короткую речь: «Хард, верни мой блокнот и где фотографии? Давай не будем портить друг другу жизнь».

Но тут я наткнулся на озабоченное лицо Ирины Николаевны. Она шла из кабинета историка с этим своим лицом прямо на меня:

– Илюша, здравствуй! С тобой хотят поговорить.

Я не заметил, как вышел вместе с ней из класса, в который толком не успел войти. Все это время я искал глазами Харда и повторял про себя: «Давай не будем портить друг другу жизнь».

– Здравствуйте, молодой человек, – сказал «иностранец».

Его голос проник в меня через солнечное сплетение гулко, резко и больно, как удар под дых. Я не мог его толком разглядеть, он стоял напротив огромного окна. На улице еще не до конца рассвело, в длинном коридоре горел только один ряд ламп и то в другой, дальней от нас части. Я, как счастливый обладатель куриной слепоты, плохо вижу в сумерках.

– Здравствуйте! – тихо поздоровался я, нащупывая в кармане карандаш.

– Это папа Димы. Он хочет с тобой поговорить наедине. Ты не против? – спросила Ирина Николаевна.

Понятно, что вопрос был риторическим.

– Вообще-то против, потому что по закону он не может со мной говорить наедине – только в присутствии моих родителей.

– Илья, может, сначала расскажешь мне, что случилось, а потом обсудим все вместе? – попыталась меня спасти Ирина Николаевна.

– Не стоит создавать таких трудностей. Никто не собирается нарушать закон, – сказал силуэт и посмотрел на меня. Взгляда я не видел, но мне захотелось раствориться в этих сумерках. – Мы просто поговорим как цивилизованные люди, к тому же Илье больше четырнадцати лет.

Он куда-то выдавил Ирину Николаевну своим голосом, и она исчезла, бросив: «Заходи на урок, как только закончишь. Я предупредила».

Я проводил классную взглядом, и, когда она появилась в светлой части коридора, кивнул.

– Здравствуйте, Илья!

Тут до меня дошло, что у Харда есть папа. Его никто никогда не видел. А тут нате вам, вышел из тени, хотя сейчас и нельзя было этого утверждать. Все так плохо?

– Здравствуйте! – промямлил я. Не понимаю почему, но от его приветствия я почувствовал себя виноватым. Мои ноги прибило к полу этой самой виной будто гвоздями. Если бы сейчас кто-нибудь крикнул мне «беги!», а кажется, кто-то внутри сильно на этом настаивал, я бы не смог двинуться с места.

– Меня зовут Леон Павлович, – спокойно, но как-то настойчиво сказал он. Будто это имя должно мне было о чем-то сообщить. – Вы, наверное, уже поняли, о чем я хочу с вами поговорить.

Меня начинал подбешивать этот персонаж. Больше всего мне не нравилось то, что я чувствовал себя каким-то маленьким и беспомощным и не мог понять, что в этом человеке за сила такая. Мне хотелось взять блокнот и рисовать звездочки, острые, колючие, пятиконечные.

В класс заскочил кто-то опаздывающий. За эту секунду вырвавшегося из-за двери и забежавшего в кабинет вместе с человеком света я увидел, что у силуэта есть глаза, которые пытаются поймать мой взгляд. Ненавижу, когда взрослые начинают разговор с этой фразы. Она никогда не предвещает ничего хорошего. Так говорят только родители своим детям или начальник подчиненным. И никогда не наоборот. Этим «нам надо поговорить» тебя ставят на доску в роль черных – мол, я сделал ход, давай, попробуй отбейся. И ты начинаешь судорожно вспоминать, где напортачил, и выбирать тактику обороны. Мне, конечно, долго вспоминать не пришлось. И что я должен был ответить на этот как бы вопрос? И почему на вы?

«Нет, я вообще не знал о вашем существовании», или «Я бы тоже хотел с вами поговорить о том, что ваш сын всех достал», или… Короче, надо было что-то отвечать. А я не хотел.

Над ухом прозвенел звонок. В нашей школе так и не сменили эти круглые звякающие штуки на нормальные динамики с приятным звуком. Я вышел из ступора и из-под власти этого тяжелого взгляда, который будто сканировал мои мысли. Мой собеседник и бровью не повел.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить?

– Вы вчера ударили Диму и забрали у него фотоаппарат. У Димы слабое здоровье, и бить его – не лучший способ выяснять отношения. К тому же это уголовная статья. Вы понимаете, чем это вам грозит, Илья Ефимович? Особенно если подтвердится, что у него сотрясение мозга?

К горлу подкатил истерический хохот. Я сотряс Харду его драгоценный мозг. Должен же это хоть кто-то сделать, раз родители этим не занимаются.

– Вы очень переживаете за его мозги? – Я почувствовал, что меня понесло, как крысу, которую загнали в угол. Ей ничего не остается, кроме как прыгнуть на обидчика и укусить его.

– Ты, Тальк, могилу-то себе не рой. А то придется тебе рисовать на стенах в очень ограниченном пространстве, если ты еще хоть раз тронешь Диму, – тихо, гортанно, с улыбкой произнес этот странный человек. Ему только людей пытать с таким голосом. Не удивлюсь, если он этим и занимался, а я его отвлек нашим инцидентом с Хардом.

В такие моменты думаешь не о себе, а о близких. Что скажет мама, а Валя?! А Ася, которая вообще может больше всех пострадать в этой кутерьме?

Меня отбросило к окну, как от удара, и снова в живот. Он пожал мне руку и в ухо прохрипел: «У меня есть видеозапись из кафе», развернулся и ушел. Я не стал дожидаться, когда он появится в светлой части этого коридора-тоннеля, и отвернулся к окну.

Тут до меня дошел масштаб всего этого отмороженного зла. Если он видел запись, то, вообще-то, должен был понять, за что Хард схлопотал. И вместо того, чтобы сказать тому: «Парень, ты был не прав и получил по заслугам», он решил прижать меня к стене.

Харда сегодня в школе, естественно, не было. Припереться к нему домой и поговорить лично после диалога с его папой тоже было, наверное, не разумно. Сидеть и ждать, когда гильотина опустится на наши с Асей головы, было невыносимо. Меня будто сковало по рукам и ногам. Я как в страшном сне хотел бежать, но не мог, хотел закричать, но голоса тоже не было. Я ввалился в класс. Николай Алексеевич в элегантном коричневом костюме и бабочке самозабвенно рассказывал: «Революция 1917 года положила начало Гражданской войне – одной из самых кровавых страниц российской истории. Общечеловеческие ценности, такие как милосердие, терпимость, гуманизм, нравственность, отодвигались на второй план, уступая место принципу – кто не с нами, тот против нас». Я бухнулся на свой стул под слова «Эта борьба приняла самые крайние формы, неся с собой взаимную жестокость, террор, непримиримую злобу».

После урока я закрылся в туалете. Меня выворачивало наизнанку. Когда полегчало, я поплелся на русский. В классе стояла тревожная тишина. Все писали сочинение. Ну конечно! Мое любимое. Мне сейчас только сочинения не хватало.

– Садись, Илья! После урока я дам тебе дополнительное время, чтобы ты мог дописать.

– Спасибо!

На доске были написаны темы:

Две России в поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души».

Тема «мертвой» и «живой» души в поэме Н. В. Гоголя.

Образ дороги и скачущей тройки в идейно-художественной системе поэмы «Мертвые души» Н. В. Гоголя.

«Отлично, Николай Васильевич! Что вы предлагаете мне выбрать?» – подумал я, выводя на первой странице новой тетради слово «Сочинение». Пока я думал, руки сами рисовали лошадей и неровную дорогу. «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади», – записал я всплывший у меня в голове фрагмент текста. Да уж, куда несешься ты?

И мне нужно бежать, нестись. Вот бы и мне сейчас тройку. «И какой же русский не любит быстрой езды?» А я отвечу: тот, который хоть раз ездил на маршрутке или такси, в салоне которого смешались запахи бензина, автомобильного ароматизатора и уставшего водителя.

Я никак не мог придумать, куда мне бежать, что делать. Поэтому я просто сидел, рисовал и ждал, когда на меня снизойдет озарение. А если этого не случится, то я просто приду домой, поздравлю маму с ее долгожданным переводом и за праздничным ужином, ковыряясь в тарелке, как это обычно бывает в кино, расскажу о случившемся и спрошу совета.

Инсайта не случилось. Сочинения – тоже. Зато к четвертому уроку, после большой перемены, слава накрыла меня с головой. Бомба, которую заложил Хард, точнее, свинья, все-таки взорвалась, и волна шла небыстро, но верно и с похрюкиваниями.

Я привык к тому, что на меня оглядываются. Но в школе я уже давно стал частью интерьера, поэтому тут отдыхал от внимания. Не сегодня.

– Ну, Тальк, ты даешь!

– Красавчик!

– Где нашел?

– Молодец!

Кто-то просто выразительно смотрел. Девчонки были скромнее в своих комментариях. Подошла Танька Плетнева. Мне показалось, что она недавно плакала, что, впрочем, с ней часто бывает.

– Тальк, зачем? Зачем напоказ? Это так пóшло. Я почему-то думала, что ты на такое не способен.

Ох уж эти тургеневские барышни. На что я не способен? Мне кажется, что теперь я способен на все. И хорошо, что Харда не было сегодня в школе. И хорошо, что я не знал его адреса. Поскольку тут я понял, что чувствуют люди, которые хотят или убить кого-то, или застрелиться.

– Тань, это не я, – тихо сказал я, глядя на ее включенный телефон. Мне почему-то не хотелось ее разочаровывать.

– Тальк, а кто же? – Она начала всхлипывать.

– Догадайся.

Я помчался к выходу, но уперся в охранника.

– Куда? Уроки еще не закончились.

– Я себя плохо чувствую.

– Да, выглядишь плохо. Но все равно нельзя. Нужна записка.

– Я что, в тюрьме? Нет у меня записки. Выпустите меня отсюда. – Меня начинало трясти.

– Давай мне телефон родителей, я пока позвоню, а ты хоть оденешься. Куда ты без куртки-то собрался?

У Якова Ивановича стоял внутренний детектор на ложь и неприятности. Такое ощущение, что он не просто запоминал лица всех родителей, бабушек, дедушек, учеников, но и знал о них гораздо больше их самих. Говорят, в прошлом он не одного преступника задержал. Уже работая в школе, спас четвероклашку. Внизу ее ждал какой-то мужик. Он переписывался с ней, навешал лапши, мол, выходи, ты выиграла телефон, нужно вручить лично, скажешь, что на минутку, брат пришел что-то передать. Ну или что-то в этом роде. Девочка спустилась прямо во время урока.

– Ты куда?

– Я на минутку. Мне друг брата телефон принес.

– Ну да, а как же ты об этом узнала? Подожди.

Вызвал тихонько полицию. Оказалось, что задача мужика была вывести девочку из школы, а там ее ждала машина с похитителями.

В общем, Яков Иванович у нас скала. А мне срочно выйти надо. Написал ему телефон Вали и пошел одеваться.

«Идет домой… Как-то плохо выглядит…» – слышал я обрывки фраз из раздевалки.

– До свиданья, Яков Иванович, спасибо, – сказал я. Смелость моя куда-то пропала, и сейчас подкашивались ноги. Хотелось просто прийти домой, включить музыку, лежать и не двигаться.

– До свиданья, Илья! Ты там смотри поосторожней! Может, посидишь, чаю попьешь сладкого, к медсестре зайдешь, а потом домой? – смотрел на меня с такой теплотой, что я уже был готов никуда не идти, а просто сесть рядом с ним и разрыдаться. Но классно бы я смотрелся, рыдая за стойкой охранника на виду у всей школы. Сейчас как раз все из столовки пойдут. Комок подкатил к горлу, а вместе с ним и слезы. Я отвернулся и вышел.

Зазвонил телефон. Валя. У меня не было сил говорить. Одно слово, и я точно заплачу. Поэтому звонок я отбил. Написал:

«Все ок, иду домой».

«Тебя забрать?»

«Нет, скоро буду».

Я шел медленно и старался глубоко дышать. Потом решил залезть в телефон, посмотреть, что там еще, кроме фотографии, повесил Хард. Зайти не удалось, пароли не подходят. Ну конечно. Тогда я просто набрал в поисковике «Илья Таликов» и открыл страницу с аватаркой Инь-Ян – это была моя картинка из пропавшего блокнота. Первый пост – наша фотография с Асей. Под ней уже более сотни комментариев и публикаций на стене. Некоторые – на тему живодеров – меня очень удивили. Откуда столько приверженцев каких-то непонятных организаций на моей странице…

Я шел на автопилоте, уткнувшись в телефон. Как только до меня дошло, откуда такая популярность, все закончилось. Вообще все. Самолет, удар, резкая боль, синий цвет металла смешался с серым небом, а дальше темнота и тишина.

Глава 15

Очевидцы

Тихая светлая комната с каждой минутой становилась все серее, погружаясь в сумерки. Заполниться до конца такой же бесцветной ровной тишиной ей не давал трудяга холодильник. Он, несмотря ни на что, с известной лишь ему периодичностью включал и выключал свой мотор. Иногда у него получалось синхронизироваться с пустым желудком Вали, и они в унисон издавали завывающие звуки. Большие уши Пуча жили своей жизнью, поворачиваясь в сторону лая за окном. Там уже шла первая волна вечерних прогулок с собаками. Пес лежал темным пятном на полу посреди комнаты, ненавязчиво и в то же время на виду у всех, чтобы про него и его прогулку не забыли. Но даже он понимал, что происходит что-то не то, поэтому, положив голову между лапами, просто терпеливо ждал, изредка поглядывая на замершую с телефоном в руках хозяйку.

Валя был в костюме, на отвороте криво болтался бейджик. На Кире Александровне было черное худи Талька с большим, от груди до живота, карманом в виде белого квадрата. Это первое, что ей попалось под руку, когда она выбегала из дома, чтобы поехать в больницу. По дороге она как мантру повторяла одну мысль: «Пусть это будет другой ребенок, не мой». Липкий холодный стыд за эту мысль пробежал по ее спине лишь однажды, когда в окно такси она увидела перебегающего дорогу мальчика. Она отвернулась в другую сторону и неосознанно продолжала свою страшную молитву.

На телефон изредка приходили «какделашные» и «о том о сем» сообщения от знакомых. Она наблюдала, как экран включался и выключался. Больше всего она боялась, что телефон зазвонит.

Перед глазами стоял, точнее, лежал ее сын. Такой большой, уже давно выше ее, и такой беспомощный. Более беспомощный, чем когда он только родился. Тогда она хотя бы знала, что делать. Как ему помочь сейчас? Доктор сказал, что состояние крайне тяжелое. Мальчик находится в коме. Если он проснется или состояние ухудшится, ей позвонят.

Валя сидел рядом и ни о чем не думал. Он выбежал с работы, когда услышал нечленораздельный вой. Ничего подобного он в своей жизни еще не слышал. Это было что-то животное, оно хватало тебя за все внутренние органы разом и переворачивало их. На ватных ногах он добежал до парковки, но не смог завести машину – руки не слушались. На такси он примчался в больницу, адрес которой ему продиктовал врач. Кира Александровна говорить не могла.

В это же время, в тех же сумерках через пару улиц участковый в своем тесном кабинете перечитывал письменные показания и прослушивал аудиозаписи, чтобы сравнить их достоверность и затем подшить к делу «Таликов И. Е. 9 ноября 2020 г.».

Описания очевидцев

Очевидец – свидетель – № 1 (Прокошина Н. Е.)

«Газель» выезжала со двора и повернула направо, скорость была около 40 км в час. Парень неожиданно оказался на дороге. Он вышел из-за припаркованной машины. Потому-то водитель мог его не заметить. Эти доставщики вечно торопятся, чтобы побольше развезти заказов. А тут еще скользкое место. Как я уже сказала, водитель ехал небыстро, он только вырулил со двора, я была уверена, что он заметит парня. Ну или что тот не попрется на дорогу. А потом вижу, что машина едет и едет. И парня нет.

Водитель (Чкалов В. П.) – виновник ДТП

Я выезжал со двора. Смотрел налево, чтобы там никого не было. Пешеходный переход тоже был слева. Там кто-то переходил дорогу, поэтому я решил поскорее проскочить перед машинами, которые уступали дорогу пешеходу. Меня занесло на льду. Тут еще какой-то [брань] козел поставился прям передо мной. И так ни черта не видно. Я попытался объехать, и тут он. Он меня не слышал и не видел. Он шел прямо мне под колеса. Это [брань]! У меня у самого сын такой же раздолбай! [Брань]! Уткнутся в свои телефоны и не видят ни черта. А что могу сделать с этой махиной? Ее несет. Я сразу выскочил из машины и к нему. Беда! Что делать? Что делать?!

Очевидец – свидетель – № 2 (Бугров К. Э.)

Увидел, что передо мной за пешеходным переходом раскорячилась «газель». Она чуть не перевернулась. Благо скорость была небольшая. В правом ряду машина стояла, слева не проедешь – забор от трамвайных путей. Я вышел, обошел машину, а тут мужик сидит и рыдает над кем-то. Смотрю, а этот, на земле – белый как труп, из головы и из носа кровь. И лежит так неестественно. Я набираю скорую и ору мужику, чтобы он не трогал ничего. Хватит уже, натворил дел. Скорая: «Адрес какой?»; я мужику: «Адрес какой?» – а он прям сразу оттарабанил, как будто тут живет. До меня не сразу дошло, что он курьер.

Потом он резко встал и пошел в свою кабину. Вышел с курткой, накрыл паренька.

– В полицию звонил? – спросил я.

Он вообще в неадеквате был.

– Звони лучше сам, – говорю.

Он не мог попасть даже в кнопки телефона. Я помог ему набрать. Пареньку было явно хреново. Тут я стал думать, как же скорая проедет, если мы пробку создали такую.

Я заглянул в джип, который припарковался тут справа. Никого. Через пару минут подошел мужик. Говорю, убери свою колымагу. Проехать никто не может. Он вежливо так сказал «извините» и уехал.

Очевидец – свидетель – № 3 (Паташвили Г. С.)

Я опаздывала за ребенком в школу. Вижу, машины встали и никто никуда не едет. Обычно тут не бывает пробок. Наверное, что-то случилось. Я вышла посмотреть, что там такое. Можно в принципе проехать дворами. Тут до школы-то пять минут осталось. Подхожу к «газели», а там этот мальчик лежит. Господи! Да как же это?! Рядом двое мужчин сидят.

– Я знаю этого мальчика, он из нашей школы, – закричала я. – Вы скорую ждете?

– Да, – ответил мужчина в дорогом пальто.

Ну хорошо, скорей бы она приехала. Уже минут пять прошло, как мы тут стоим.

Не то чтобы я знала мальчика лично, но его трудно не запомнить, увидев однажды. Ну вы понимаете, о чем я. Тут я сразу подумала, что надо позвонить родителям.

– Вы не видели, был ли у него телефон? – спросила я.

Мужчина в синей жилетке с самолетом стал ругаться матом.

Я суетилась и искала глазами его рюкзак, в котором, наверное, должен быть телефон. В этот момент стала отъезжать машина справа. Судя по хрусту из-под колеса, телефон как раз валялся под ним. Теперь уже от него не было никакого толка – экран раздавлен в крошку.

Я позвонила нашей учительнице 3 «А» класса. Сказала, что задерживаюсь, пусть Марьям подождет меня. И попросила сообщить кому-то из школы, что мальчик этот попал под машину, чтобы это срочно передали его родителям.

Учительница наша перепугалась: «Какой мальчик?!» Я описала, как смогла: из старших классов, белый такой. Учительнице было плохо слышно из-за крика детей на перемене. «Альбинос, он попал под машину. Сообщите завучу или кому там», – прокричала я ей.

А тут подъехала скорая. Она остановилась на другой стороне улицы. Я увидела, как через дорогу бегут врачи, расплакалась и пошла к себе в машину.

На следующий день в папке прибавилось еще немного файлов.

Паташвили Г. С.

– Вы помните, как выглядел этот человек из припаркованной справа машины?

– Нет. Я была в таком ужасе, и все мои мысли были заняты поиском телефона мальчика.

– Вам не показалось странным, что он не поинтересовался случившимся и просто уехал?

– Сейчас да, мне кажется. Это же все произошло рядом с его машиной. И если бы он там не припарковался, может, вообще ничего не случилось бы… Но тогда я совсем об этом не думала.

– То есть человека в дорогом пальто вы запомнили, а этого нет?

– Ну, человека в пальто я увидела раньше и еще не знала обо всей этой ситуации.

– Попытайтесь вспомнить какие-то детали.

– Я помню, что машина у него была темная. Большой джип какой-то. А мужчина…. Он был в ботинках таких дорогих, но не для офиса. Лица я точно не помню. Я же искала на земле телефон. А мужчина так неожиданно подошел, сел в машину и сразу уехал.

Бугров К. Э.

– Вы помните, как выглядел этот человек из припаркованной справа машины?

– Помню. Мне его убить хотелось, что он тут раскорячился. Всего две полосы…

– Когда вы подошли, он был в машине?

– Нет, я заглянул, но его внутри не было.

– Вы можете его описать?

– Да. Высокий, ровный, как будто кол проглотил, густые брови, усики, маленький, немного кривой нос. Волосы назад зачесаны. На вид ему лет сорок-пятьдесят. А может, и больше.

Чкалов В. П.

– Вы давно работаете в этой службе доставки?

– Полгода.

– Что вы доставляли?

– Не знаю. У меня есть только коробка, адрес и точное время доставки.

– И вы всегда доставляете вовремя?

– Да, за полгода еще ни разу не опоздал.

– И ни разу не нарушили ПДД.

– Ни разу. Да какое это все имеет значение? Скажите лучше, как парень?

– Он жив. В тяжелом состоянии, но жив.

– Слава богам!

– Каким богам?

– Всем. Я у всех попросил.

– Вы давно проходили комиссию в психдиспансере?

– Когда права получал.

– Сходите еще раз. На следующую встречу приходите со справкой.

Глава 16

Преступление

На следующий день происходило долгое и ужасное ничего. Время стояло на месте. На улице было просто серо – не по-утреннему, не по-вечернему. Кира Александровна, вжавшись в диван, смотрела на часы и ждала, когда маленькая стрелка подвинется к следующему часу, приближающему ее ко встрече с доктором.

Кира Александровна схватила телефон, но звонил не он, а домофон. Валя, одевавшийся в коридоре, быстро нажал кнопку, чтобы как можно скорее заглушить это пиликанье. Он ждал курьера. Когда через минуту в узкий коридор зашли трое, Пуч понял, что прогулка ему пока не светит. Он уселся в самом неудобном месте, чтобы его трудно было обойти.

Участковый сначала поздоровался с псом:

– Привет, дорогой! Найда сегодня тебя ждала. Ты же не завел себе новую подружку? Она, конечно, дама в возрасте, но знает жизнь. – Молодой человек трепал пса и хотел еще что-то сказать, но неловко откашлялся и смущенно посмотрел на Валю.

Пес обнюхал еще двоих мужчин и демонстративно лег у входной двери.

– Здравствуйте, Валентин Александрович, – сказал один из них.

– Здравствуйте! Вы представитесь?

Оба достали маленькие книжечки в твердых красных обложках, открыли их и показали Вале. Он успел только прочитать в одной «Константин Григорьевич Бежин» и во второй «Федор Сергеевич Бровкин», гербовую печать и какие-то аббревиатуры. Валю это молчаливое знакомство не удовлетворило.

– Что обозначают эти буквы? – спросил он.

– Специальный отдел по расследованию информационных преступлений и специальный отдел по расследованию международных преступлений, – ответил Бровкин, книжечки синхронно захлопнулись.

– Неужели есть такие отделы? – поинтересовался Валя, не успев удивиться тому, что эти люди пришли к ним домой. Никто не посчитал нужным ответить на его вопрос.

Участковому представляться было не нужно, потому что он жил в соседнем подъезде и пересекался с хозяевами квартиры на собачьей площадке. У него была старенькая немецкая овчарка.

Валя сделал приглашающий жест. Двое мужчин, не разуваясь, прошли в гостиную. Ботинки, правда, у них для такой погоды были довольно чистыми. А вот участковый разулся. То ли потому, что с его подошв отваливались комья грязи, то ли по привычке. Пес передвинулся на его ботинки и слился с ними.

– Мы вынуждены вас допросить, – сказал Бровкин, встретившись взглядом с Кирой Александровной.

– Мы сегодня дали все показания в полиции, – ответила она, поднимаясь с дивана.

– Ваш сын находится под подозрением в нескольких преступлениях, связанных со взломом сайтов компаний и кражей секретной информации.

– Наш сын находится в реанимации! – крикнул Валя.

– У нас есть ордер на проведение обыска, – сказал Бровкин, доставая из кейса бумагу. В это время второй человек в форме направился в комнату Талька. Там он сразу открыл лежавший на столе ноутбук и подключил к нему свой.

– Да, так и есть, – сказал он, закрыл ноутбуки и положил их в мягкий пакет с застежкой.

– Вы хотите забрать компьютер? Вы не можете этого сделать. Это личная вещь Ильи. Там его работы.

– Вот именно поэтому мы его забираем, – спокойно сказал Бровкин, направляясь к двери.

– Может, вы все-таки объясните, что происходит? – тихо спросила Кира Александровна.

– Сейчас ведется расследование по нескольким крупным информационным преступлениям. И ваш сын является подозреваемым. Более подробная информация вас ждет вот по этому адресу. Но вы, кажется, собирались в больницу. Так что заезжайте завтра. Будем вас очень ждать, – ответил он, пытаясь пройти мимо собаки. Пуч лежал поперек коридора и, судя по рыку, не собирался никого выпускать.

Валя хлопнул по коленке, пес встал, продолжая рычать. Бежин запустил руку под свой пиджак, второй выставил перед собой кейс.

– Пуч, ко мне, – громко скомандовал участковый, стоя между комнатой и коридором.

Пес нехотя поплелся в гостиную. Двое наконец вышли из квартиры.

– Сереж, может, ты объяснишь, что происходит?

– Я бы с радостью, Кира Александровна. Но меня не допускают в такие недра дела. Тут я просто исполнитель. Единственное, что у меня есть, – вот эти записи.

И он показал свою папку с делом о ДТП. А затем попросил написать заявление, благодаря которому с директора школы и классной руководительницы должны были снять ответственность за произошедшее. «…Ответственность за жизнь и здоровье ребенка полностью беру на себя. Таликова К. А.», – подписала Кира Александровна и поставила вчерашнюю дату. Листик не прибавил объема худенькой папке. Зато он имел огромный вес и значение для судеб минимум двух человек, которые тоже могли попасть под удар этой несчастной «газели».

Глава 17

Песец

Отблески от зеленых стен и голубого потолка придавали лицу следователя Бровкина нездоровый цвет. Он сел напротив господина Лундта и продолжил начавшийся в фойе диалог:

– Вы знаете, что ваша дочь встречается с Ильей Таликовым?

– Знаю. Они друзья и вместе интересуются современным искусством.

– Теперь это так называется? Высокие технологии – современное искусство. Интересно. Мы называем это хакерством или «неправомерным воздействием на критическую информационную инфраструктуру Российской Федерации». Уголовный кодекс РФ, статья 274.1.

– Не понял.

– Это вам кажется, что вы занимаетесь благим делом. Ну вы довольно долго у нас гостите и уже должны знать, куда эта дорога ведет. Шпионаж – это преступление, а кража секретных данных наших «незеленых» компаний – это больше чем преступление. А преступления, совершенные с помощью несовершеннолетних, – это больше чем статья.

– Я вас плохо понимаю.

– Да-да. Зато зашифрованные документы в чужой стране вы понимаете.

– Да что все это значит? Какой шпионаж?

– Ладно, я не так начал. Есть две новости: хорошая и плохая. С какой начать?

– Я не намерен больше с вами разговаривать.

– Ну ладно. Начну с хорошей. Правда, хороша она только для нас. Нам удалось найти взломщика. Плохая новость – для вас. Вам не удастся навешать очередной лапши про наши «ужасно опасные для здоровья и долголетия планеты предприятия». И соответственно заработать на очередной компании митингами добровольцев, сбором денег, петиций и так далее. Кстати, поделитесь секретом, как вам удается заставлять людей работать бесплатно, за еду, да еще и так, что в итоге они платят вам? Ваши добровольные взносы – это же гениально! Отвлекся. К новости. У меня есть такой шикарный кадр – не высокое искусство, но стоит дорого. Прямо сейчас он гуляет по просторам интернета и с каждой секундой становится все дороже. Посмотрите, что вы видите?

– Я больше не могу с вами разговаривать. Если у вас есть претензии, предложения, обвинения и прочее, делайте письменные заявления. Мой адвокат их рассмотрит.

– Ха! А нас еще бюрократами называют. Ну как знаете, всего хорошего!

Клемент Лунд зашел домой под дробь барабанов. Из колонок стучало так, что в вазах дрожали цветы.

– У тебя дискотека? – крикнул он.

– Нет, у меня уроки.

– Ася! Это песец!

– Пап… Погоди. Мама звонит. Да что случилось? У нее же концерт должен быть… Мам?

– Ася! Это песец!

– Вы сговорились?! Это действительно писец какой-то!

– Как ты могла?! Что значит какой-то?! Где ты вообще взяла эту ужасную вещь?! – кричала мама в трубку.

– Не знаю… Какую вещь?

– Зато теперь весь мир знает. «Дочь одного из главных представителей Грина вкусила прелести жизни в России и разгуливает в песцовой шубе!» Как тебе заголовок?

– Это жилетка. Мам, я правда не знала. Я в жизни не видела этих песцов.

– Черт! Надо было тебя в зоопарк сводить в детстве! – выругался господин Лунд.

– Еще не поздно! – огрызнулась Ася. – Может, тогда и заголовки поинтереснее будут. Главный зеленый повел свою дочь в зоопарк. Я вообще не против, если ты хоть раз куда-нибудь со мной сходишь. Или лучше в дельфинарий? – Ася металась по комнате с телефоном в руке.

– Что там у вас происходит?! Я завтра прилечу.

Тут Ася начала смеяться.

– Что, что тут смешного? – побледнел папа.

– А то, что у мамы завтра должен был быть концерт в поддержку Общества беззащитных животных.

Папа сел на пол, обхватил руками голову и затрясся. Ася тут же успокоилась.

– Ну пап, я замерзла, мне дали жилетку. Я, конечно, знала, что это мех. Но я и подумать не могла, что это может быть такая запрещенная штука.

Папа трясся все сильнее. И тут он расхохотался. Через минуту они катались с Асей по полу и смеялись.

– О-общество-ха-ха-беззащитных-ха-ха-ха-ха-животных. – Папа извергал из себя слова, пытаясь подавить смех. – Концерт-ха-ха-беззащитных-животных.

А потом он резко сел и, утирая слезы, надломленным голосом сообщил:

– У меня через неделю в Амстердаме собрание с представителями Грина со всего мира.

Ася тоже перестала смеяться. На телефоне высветилось «Мама Талька».

– Алло?

– Ася, Илюша в больнице. Он в тяжелом состоянии.

– Кира Александровна, это писец, – прошептала Ася.

Глава 18

Пьеса

Папа вернулся со стаканом воды, снова сел на пол и прислонился к торцу старого пианино.

– Ася, дорогая, тебя, скорее всего, ждет допрос. Твой Тальк совершил какие-то страшные по местным меркам преступления.

– Какие?

– Я даже вникать в это не хочу. Он что-то раскопал про нефтяные и газовые компании. О том, что и как они скрывают о факте отравления сотен гектаров земли не только на территории России.

Ася присвистнула:

– Вот тебе и тихий омут, светлый образ. Разве это преступление?

– Сейчас вообще не смешно. Твоя песцовая шуба просто ерунда по сравнению с тем, что сейчас хотят на нас повесить.

– Не шуба, а жилетка. Что значит повесить? Круто же! Разве ты не хотел бы обладать такой информацией?

– Да я бы жизнь за нее отдал, но только свою, а не твою и мамину. А тут теперь одной моей испорченной жизнью не отделаешься, понимаешь?

– Не понимаю, пап. Я вообще ничего не понимаю уже несколько дней. Тальк всегда был луддитом. А тут сразу и соцсети, и информационные преступления. Не может человек при всем желании за пару дней совершить все возможные и невозможные преступления, нагрешить на десять лет вперед.

– Кто такой луддит?

– Пап, ты сейчас не те вопросы задаешь. Лучше спроси, где он?

– Мне не до интеллектуальных игр.

– А зря. Самое время пораскинуть мозгами.

– Ты грубо со мной разговариваешь, и мне это не нравится.

– Давай оставим эти инструкции из книг по подростковой психологии. Я их тоже читала. Пойми, что вляпались все. А Тальк больше всех. Хоть ты и не спрашиваешь, а я тебе скажу. Он в больнице. И лучшее, что мы можем сейчас сделать, – это поехать к нему. Там пусть каждый и выскажется, что он думает по поводу его поступков.

– А вот этого мы точно не будем делать, если не хотим схлопотать домашний арест. Ася, ты вообще понимаешь, что такое нефтяные и газовые компании в России?

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

– Ты никуда не поедешь.

– Я хочу его увидеть.

– Посмотри фотографию на Фейсбуке[4], этого будет достаточно. А потом собирай вещи, и мы уедем. Сегодня же. Здесь другие методы не работают.

– Я никуда не поеду.

– Я уже позвонил маме. Она прилетит в Осло и будет ждать нас там.

– Уезжайте куда хотите. Весь мир ваш. А я остаюсь здесь. По крайней мере до тех пор, пока не поговорю с Тальком.

ДОПРОС

(Пьеса, в двух действиях)

Действующие лица

Хор викингов

Зрители (родители выступающих на сцене)

Школьники младших и средних классов

Девочка в костюме колдуньи

Агнетта Лунд (А)

Главный следователь Федор Сергеевич Бровкин (С)

Участковый Сергей Романович Бобров (У)

Адвокат Оддманд Нильссон (Адвокат)

Переводчик Скьельд Ларссон (Переводчик)

Илья Ефимович Таликов (Т)

ПРОЛОГ

ХОР ВИКИНГОВ.

Villemann gjekk seg te storan å,

Hei fagraste lindelauvi alle

Der han ville gullharpa slå

For de runerne de lyster han å vinne[5].

Актовый зал в датской школе. Зрители аплодируют переодетым в викингов детям.

Женщина в первом ряду поворачивается к соседке:

– Не слишком ли это рано для таких малышей?

Соседка самозабвенно аплодирует.

Из хора выходит мальчик и объявляет следующий номер. Хор уходит.

На сцену выходят дети постарше.

Девочка в костюме колдуньи с колесной лирой садится на табуретку и поет, аккомпанируя себе:

Бесплотное кольцо костей и чешуи

Сомкнулось, сковывая землю.

И пасть хватает хвост

Без жалости, но с жадностью

Выпрыскивая и вкушая свой же яд.

Не видно страшного врага,

Он прячется повсюду, при этом на виду.

Из моря мертвым, но живым

Поднялся в небо незаметно

Он выше облаков и обручей планеты.

С хвостом во рту ревет беззвучно

И вертится вокруг земли быстрее времени и века.

На головы людей то благом, то бедой

Стекает его яд, сжигая четвертое измеренье.

Смельчак, посмевший змея победить,

Отравлен будет тем же ядом.

На сцене появляется картонная голова дракона, а затем с громким топотом – его длинное тряпичное тело. Из-под мохнатого туловища виднеется около сорока пар детских ног. Дракон окружает своим телом Ведьму, и та замолкает. Колесная лира продолжает играть.

В зале полная тишина. Через минуту слышатся аплодисменты из-за кулис. Зал вздыхает и приходит в движение.

Громкие аплодисменты.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена первая

Действие происходит в кабинете районного отделения полиции.

С. Агнетта? Входите, не бойтесь.

А. Здравствуйте, со мной Адвокат и его Переводчик.

С. Вот так сюрприз.

Все входят в кабинет, располагаются вокруг стола в форме буквы «Т». СЛЕДОВАТЕЛЬ садится на свое место во главе стола. АСЯ, не снимая своего пальто, ворсистого, объемного, в разноцветную клетку, и шляпки в горошек, садится слева. Напротив нее – АДВОКАТ и ПЕРЕВОДЧИК.

Агния или Агнетта, как правильно?

А. Можно Ася.

С. Ася, ты близко общалась с Ильей Таликовым.

Следователь постучал ручкой по столу и посмотрел на Адвоката. Переводчик, воспользовавшись паузой, перевел фразу.

Скажи, Илья что-то рассказывал тебе о своей работе?

А. Нет.

С. Но ты знала, над чем он работает?

А. Не всегда. Я очень далека от дизайна, тем более от логотипов.

С. А вы обсуждали работу вашего отца?

А. Нет.

С. Я могу посмотреть файлы в твоем компьютере?

А. Зачем вы спрашиваете, если и так это уже сделали?

Адвокат сделал пометку в своем блокноте, не дожидаясь перевода.

С. Ася, хочу тебе кое-что объяснить. Если мы будем сотрудничать, то быстро раскроем преступление. Тем самым сможем избежать международного скандала и огласки. И будет «win-win»[6], как вы любите. Если сотрудничества не получится, то тени лягут на блестящие карьеры твоих родителей, а потом и твою.

А. Я готова рассказать вам обо всех наших походах на выставки, если хотите, во всех мучительных подробностях. Обо всех наших встречах, вплоть до последней. И даже покажу вам рисунки Талька, которые я у него забрала. Но при одном условии: если я смогу с ним увидеться. Win-win.

С. Я люблю подробности, особенно мучительные. Хотя искусство меня интересует мало. Оно отвлекает от реальной жизни, тебе не кажется?

А. У каждого своя реальность.

С. Она одна. Вот, например, Таликов сейчас в больнице и не приходит в сознание. Его сбила большая тяжелая машина. Как ни крути, а реальность тут одинакова для всех.

А. Я все равно хочу с ним увидеться.

С. Как пожелаете, Агнетта. Но сначала подробности.

В кабинет вошел Участковый. Он плюхнулся в кресло в дальнем углу комнаты и громко выдохнул.

Адвокат. Нам необходим перерыв на десять минут.

С. Мы же еще даже не начали.

Адвокат. Вы можете пока впустить свежий воздух и выгнать дым. Тут отсутствует кислород. Это вредно.

С. Вы хорошо говорите по-русски. Ладно, десять минут. Сереж, открой форточку.

Ася, Адвокат и Переводчик выходят.

Сцена вторая

Участковый пересел к столу.

С. И?

У. Водитель чист. Пень, что стоял справа, – тоже. Никаких знаков там нет. От перехода далеко. Да, еще водила умудрился лично поговорить с родителями.

С. Чего?!

У. Просил прощения, спрашивал, чем помочь, мол, у него сын ровесник, и он места себе не находит. Жалко мужика, в общем. Свидетели ничего нового не рассказали. Все матерят того на джипе. Надо дэпээсникам сказать, чтобы знак поставили. Там же школа рядом, эти спиногрызы вечно идут напролом. Не могут пятьдесят метров дойти до перехода.

С. Ну а ты сам что думаешь?

У. Я думаю, что надо допросить этого припаркованного. Оснований, правда, нет.

С. Найдем. Давай контакт.

У. Нет никакого контакта. Номера его машины в базе тоже нет.

С. Ну и хрен с ним.

У. Что девочка?

С. Это уже по нашей части. А ты добей дело с аварией, и можно отдыхать.

У. Как же отдыхать? Он все-таки с моего участка.

С. Это не значит, что тебе во всем нужно участвовать. Он же не убил, не ограбил?

У. Так вот и непонятно, чего вы до него докопались? Я его с рождения знаю.

С. Какой у нас сентиментальный участковый. Ну если ты так за него переживаешь, даю тебе добро на допрос припаркованного, если найдешь. Дальше не могу пустить. Да и ты сам лучше спать будешь.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Сцена первая

В кабинет вошла АСЯ в той же компании – Адвоката и Переводчика.

А. Сколько у нас времени?

Ася расположилась на стуле поудобнее. Закинула ногу на ногу. В грубом протекторе ее массивных красных ботинок застрял снег.

С. Столько, сколько понадобится, чтобы выяснить, кто виноват и что делать.

Переводчик набрал было воздух, но Адвокат его прервал.

Адвокат. Я понял. Я владею не таким большим временем для такой глобальный вопрос. Я скажу, когда мне необходим перевод. Давайте по существу, как это принято у вас говорить.

Ася ехидно улыбнулась. В голове у нее хор викингов пел свою боевую «Виллеман и Манхильд». Песня засела еще с утренних воспоминаний о ее первой школе.

ХОР ВИКИНГОВ.

Villemann gjenge for straumen å stå,

Hei fagraste lindelauvi alle

Mesterleg kunne han gullharpa slå

For de runerne de lyster han å vi[7].

С. При каких обстоятельствах вы познакомились?

Ася отстукивала ногой ритм.

А. Мы познакомились в лесу. Тальк выгуливал там свою собаку.

Тук-тук-тук…

С. Что же там делали вы?

Тук-тук-тук…

А. Выгуливала свои мысли. Я несла палку и представляла, что я – дирижер, а лес – мой большой оркестр. Но неожиданно что-то страшное, черное и мохнатое вцепилось в мою дирижерскую палочку.

Ася встала из-за стола и стала водить в воздухе карандашом, продолжая отстукивать ногой ритм.

И тут подошел он.

Тук-тук-тук…

На сцену вбегает Тальк.

Т. Извините, но лучше отдайте. Пуч считает, что все палки на свете принадлежат только ему.

А. Не буду я отдавать. Она моя. Пусть найдет себе другую – вон их полный лес. Лучше заберите своего пса.

Т. Не могу, он пока не очень-то меня слушается.

А. Возьмите его на поводок, в конце концов. И что значит – не слушается, это же ваша собака?

Т. Последние пару недель – да. Правда. Извините. Я специально зашел с ним поглубже в лес, чтобы мы никому не мешали.

Тук-тук-тук…

А. Тальк ко мне приблизился, и я изо всех сил старалась сделать вид, что его внешность меня ни капли не удивляет. Он попробовал отцепить пса от палки. Ничего не вышло. Тогда он нашел другую палку и показал ее собаке. Та быстро переключилась на новую добычу.

Т. Надеюсь, мы вам не сильно помешали.

А. Он смотрел на меня во все свои водянисто-голубые глаза. Мне стало не по себе, потому что мы действительно были довольно далеко от дорожки, где гуляют люди. В голове медленно застучал Григ со своим Горным Королем.

В медленном темпе, сначала тихо, затем все громче начинает играть композиция из сюиты Эдварда Грига «Пер Гюнт». Сцена продолжается под эту музыку. Действующим лицам приходится перекрикивать оркестр.

Я отвернулась и быстро пошла вперед, дирижируя практически наотмашь. И что вы думаете?! Собака меня догнала и снова стала прыгать и отнимать мою палочку.

Т. Извините, ваша волшебная палочка ему все-таки нравится больше.

А. Она дирижерская.

Т. Вот оно в чем дело!

А. Так мы и шли по лесу. Он бросал палки псу, чтобы тот не отнимал мою и не мешал мне и моему оркестру. Мы вышли на людную дорожку. Тальк взял пса на поводок.

Музыка резко обрывается.

Т. Часто вы дирижируете в лесу?

А. Впервые.

Т. Это очень красиво. Можно еще раз к вам на концерт прийти?

А. Вот так мы и познакомились.

Сцена вторая

ХОР ВИКИНГОВ.

Men då steig trolli upp or djupaste sjø,

Hei fagraste lindelauvi alle

Det gjalla i berg og det runga i sky

For de runerne de lyster han å vinne[8].

Следователь стучал ручкой по столу.

С. Я понял. Про выставки можете не рассказывать. По-моему, ваш Адвокат не сторонник длинных красивых историй. Ася, просто ответь на один простой вопрос: как Таликов связан с работой твоего отца? Мы же все равно узнаем. Но если мы все будем копать сами, то станем уставшими и злыми. А если нам кто-нибудь поможет, то он узнает, какими мы можем быть душевными и гостеприимными. Понимаешь?

Адвокат сделал пометку в блокноте.

А. Понимаю. Главное – знать, где копать. Это не ко мне, правда. Но я по-прежнему готова рассказать вам во всех деталях обо всех встречах с Тальком. Вы только спрашивайте.

С. Покажи мне, пожалуйста, его рисунки.

Ася достала из рюкзака папку и блокнот. Она раскладывала на столе листы разного размера со своими портретами и набросками разных мест, где они с Тальком были. Работы покрыли всю поверхность стола Следователя.

Все с любопытством рассматривали рисунки.

С. Талантливый человек талантлив во всем. Я хочу забрать это для рассмотрения экспертами. И твой блокнот заодно.

Следователь протянул руку к блокноту.

А. Нет.

Адвокат. Nei, du kan ikke ta det bort. Dette Er Agnias personlige eiendeler og er ikke bevis i dette tilfellet.

Переводчик. Нет, вы не можете это забрать. Это личные вещи Агнетты, и они не являются уликами в данном деле.

С. Хорошо. Я сфотографирую рисунки. И можете ехать к Таликову.

ХОР ВИКИНГОВ.

Då slo han si harpe til bonns i sin harm,

Hei fagraste lindelauvi alle

Og utvinner krafti av trollenes arm

For de runerne de lyster han å vinne[9].

Конец

Ася пришла в больницу. Допрос показался ей опасным и скользким. Как будто тебя затащили на ледяную гору, и теперь ты должен по ней идти, не зная куда и зачем. Проводники тебе шепчут: не бойся, мы тебя проведем. Только у них на ногах кошки, в руках ледорубы, а ты в чем был, в том и скользишь по этому льду, с ужасом заглядывая в пропасти и не зная, толкнут ли тебя в спину, или ты им нужен живым за перевалом.

«Зря я не послушала папу, надо было уезжать». Вектор Асиных мыслей сменился на прямо противоположный, когда она вошла в палату Талька. «Нет, не зря. Пока непонятно зачем, но хорошо, что я осталась. Даже если он вообще уже не проснется». Последняя мысль вызвала в теле неприятный жар, отчего Ася покраснела.

– Он нас слышит? – спросила она у Киры Александровны.

Та пожала плечами.

Ася посмотрела на руки Талька. Они были слишком белыми даже для него. Никаких следов графита. Ей захотелось вложить в его чистые белые пальцы карандаш, чтобы хоть что-то в этой мумии было похоже на ее Талька.

Она посидела еще минуту и вышла, бросив Кире Александровне «Извините». Через пару минут вернулась.

– Это ваше. – Она протянула бумажный пакет. – Спасибо!

И снова вышла, аккуратно прикрыв дверь.

Кира Александровна заглянула в пакет, достала жилетку, надела ее и наконец согрелась.

Глава 19

Муму и физкультура

Во время урока в класс заглянул учитель истории и сообщил, что Ирине Николаевне нужно срочно зайти к директору. Она взглядом спросила, что случилось. Он выразительно поднял свои мохнатые брови. Только было непонятно, что это значит.

– Раз у вас сейчас литература, давайте разберем крепостное право на примере произведений, которые вы уже знаете… – услышала Ирина Николаевна, выходя из класса, и поняла, что разговор с директором будет долгим. «Сейчас будут обсуждать “Муму”», – подумала она, спускаясь по лестнице.

Привычное «входите» было не металлическим, как обычно, а с вопросительной интонацией. Надежда Петровна стояла у окна. Туда же, к долгожданному солнцу, подглядывая сквозь свои огромные трапециевидные пальцы, тянулись стебли монстеры. За столом сидели завуч и еще двое мужчин. Никто не поздоровался.

– Илья Таликов подозревается во взломе сайтов, краже информации и еще нескольких информационных преступлениях, в том числе во взломе электронного дневника, по поводу которого я обращалась в полицию, – четко, как на докладе, отчеканила директор школы.

Ирину Николаевну вдавило в стул, как в кресло машины, которая рванула с места.

– Насколько мы знаем, вы тоже являетесь пострадавшей от взлома страниц ваших соцсетей, – сказал мужчина.

Ирина Николаевна оторвалась от спинки и посмотрела в сторону говорящего.

Все ждали от нее какой-то реакции. Она снова подумала про Муму.

– Илья об этом знает? Он очнулся? – спросила она хриплым голосом.

– По нашим данным, пока он в тяжелом состоянии. Но следствие идет независимо.

– Независимо от него?

– От его состояния.

Ирине Николаевне казалось, что голос мужчины звучал отдельно от него самого.

– Зачем же я тут?

– В качестве свидетеля и пострадавшей.

– Я не хочу быть ни тем ни другим, пока не поговорю с Ильей.

– Вы не можете с ним поговорить, так как он пока без сознания, а как только очнется, то сразу окажется под следствием.

– Знаете, я не сильно пострадала, в отличие от него. К тому же Илья, насколько я знаю, первым попытался остановить последствия взлома.

– Это важная информация, спасибо. Значит, он первым о нем и узнал, а значит, он вполне может быть инициатором.

– Странная логика.

– Здесь нет места оценкам, Ирина Николаевна. Еще кое-что. Как он учится, мы уже знаем. Но есть много несостыковок. Дело в том, что с его IQ довольно сложно сделать то, что он сделал.

– Это уже подтверждено?

– На девяносто девять процентов. Нам осталось дождаться, когда он поправится, и поговорить с ним лично. Вопрос не в этом. С кем он дружил, с кем близко общался в школе? Может, ему кто-то помогал?

– Илья не очень общительный. И близких друзей в школе, насколько я знаю, у него нет.

– Спасибо. Если у нас появятся новые вопросы, мы к вам еще обратимся.

– Как вы узнали, что это он?

– Мы изучили содержимое его компьютера. И так получается, что больше некому. Ну а раз вы пока не можете сделать нашу картину яснее, нам придется побеседовать с одноклассниками. Не могли бы вы после урока аккуратно попросить их подойти по очереди?

– Всех?

– Нет, вам лучше знать, кто нам сможет помочь. Да! И настоятельная просьба: не распространяться о том, что вы сейчас узнали.

– Что же мне сказать детям?

– То, что они и так знают: ищут того, кто взломал электронный дневник.

В зале физкультуры пахло резиной и дешевой краской. Под высоким потолком стоял звонкий раскатистый гул. Физрук уже понял, что урок ему провести нормально не удастся, поэтому со словами «Сегодня свободный урок» он выдал волейбольный мяч и ушел в тренерскую, оставив на всякий случай дверь открытой.

– Ну! Что спрашивали? – подскочил Андрей к Жене.

– Ничего особенного. Ломал ли мои соцсети, говорил ли что-нибудь подозрительное? С кем дружит…

– Кто?

– Тальк.

– А ты?

– Ну я сказал, что он мечтал быть шпионом. И вообще странный тип.

– А ты откуда знаешь про шпиона?

– Не твое дело.

– Жень, ну ты чего? Ты же знаешь, что это Хард сделал! Лучше бы меня на допрос вызвали.

– Ну и пошел бы, спрашивали же, кто хочет поделиться и все такое…

– Ну ты и пошел в первых рядах. Идиот! Откуда ты вообще сегодня взялся?

– Как откуда? Я типа тут учусь. И в кои-то веки оказался в нужном месте в нужное время.

– А ты что думаешь, Олег? – не унимался Андрей.

– Я после этой фотки теперь вообще ничему не удивляюсь! Может, и правда он. Хард сидит себе и в ус не дует, а Тальку больше всех надо было с этими взломами. Может, это не чувство справедливости, а чувство вины было, – невозмутимо ответил Олег.

– То есть Хард у нас теперь хороший! Да пошли вы все! – Андрей со всей силы ударил мячом в пол.

– Самый умный, да? Ну иди и расскажи про Харда, – крикнул ему Женя.

– Я не стукач, в отличие от вас!

– А чего до нас докопался? Боишься? – крикнул Олег, направляясь к выходу из зала.

– Придурки!

– А ты только посты умные писать горазд. Завтра ждем от тебя «Мир несправедлив», «Куда вы смотрите?», «А судьи кто?». И прочая избитая ерунда. Как назовешь свою очередную писанину? «Кто виноват и что делать?» – выпалил Олег и пнул мяч в сторону Андрея.

– Достали! Не нравится, не читай. И что я сейчас, приду, скажу: это Хард?! А они – где доказательства? Где они, правда? С него ж как с гуся вода! А я – на карандаше буду. – Андрей сделал шаг в сторону, и мяч пролетел мимо него.

– Ну и кто из нас придурок? – крикнул Олег из-за двери.

Таня Плетнева вскочила со скамейки и выбежала из зала, обгоняя Олега.

Она влетела в кабинет директора со словами: «Это не он! Это не он! Это Хард!»

– Интересно! Садитесь, пожалуйста!

Глава 20

Не Хард

Хард крутился в своем кресле и играл в змейку на кнопочном телефоне. Так он обычно приводил в порядок мысли. Сегодня он был не в форме, и длинная изогнутая полоска в очередной раз под прямым углом врезалась в свой же хвост. Телефон запиликал.

– Дима, здравствуй!

– Добрый день, Ирина Николаевна.

– Ты не приходишь в школу. Что с тобой?

– Я ударился головой и пока плохо себя чувствую. Но я как раз хотел прийти завтра.

– Завтра начинаются каникулы. Дима, ты обращался к врачам по поводу своей травмы? Мне понадобится справка о причине твоего отсутствия в школе.

– Да ничего серьезного. Я принесу записку от родителей.

– Они могут мне позвонить?

– Да, мама свяжется с вами в ближайшее время. Она в командировке. А папа страшно занят. Но я им обязательно передам.

– Ты знаешь, что Илью сбила машина?

– Нет, я не знал.

– Хоть чего-то ты не знал, – сказала Ирина Николаевна то ли с сарказмом, то ли серьезно. – Ты не хочешь сходить со мной в больницу, навестить его?

– Вы идете всем классом?

– Нет, весь класс туда не пустят. Идет Таня Плетнева.

– Мне так странно, что вы обратились ко мне. Мы же с ним даже и не друзья.

– Но и не враги, правда? Мне казалось, что тебе хотелось бы дружить именно с Ильей. По крайней мере, еще пару лет назад.

– Не знаю, Ирина Николаевна. Мне это сейчас уже не так важно. Но в больницу я с вами съезжу.

Они встретились у входа. Ирина Николаевна была вся как пружина – пружинила ее походка, ее длинная челка, больше похожая на ирокез, даже ее короткий ядовитого цвета пуховик подпрыгивал при каждом шаге. Узкие джинсы и высокие ботинки подчеркивали ее сильные ноги.

В школу Ирина Николаевна пыталась одеваться строго, но какая-то деталь типа ярких носков или безумного цвета блузки выдавали, что строгий стиль она на себя натягивала с трудом. И сейчас по ее взъерошенной короткой стрижке и отсутствию макияжа, которые в школе добавляли ей – дцать лет, стало понятно, что образ учительницы она надевала лишь на работу, и то не по своей воле. У директора были свои соображения, как должен выглядеть тот, кто учит детей. Для Ирины Николаевны это был непринципиальный вопрос, поэтому она старалась соответствовать, как могла.

Когда Ирина Николаевна поздоровалась, Хард сначала узнал голос, только потом понял, что это она.

– Таню не видел?

– Она внутри ждет, около бюро пропусков. Замерзла.

«Или не хотела стоять тут со мной вместе», – подумал он про себя.

Ирина Николаевна немного поохала над ссадиной Харда, спросила, где он так. Он отоврался, что без очков даже по телефону не слышит, в общем, врезался в дверцу кухонного шкафа, который впопыхах забыла закрыть мама. Тут он вспомнил про записку от нее и отдал ее Ирине Николаевне. Она его поблагодарила и сказала, что у них теперь с этим строго.

Пока они ждали пропуска на вход и выдачи одноразовых халатов, Ирина Николаевна пристально посмотрела на Харда и спросила:

– Ты знаешь, что Илью подозревают во взломе ЭЖД и еще в каких-то крупных информационных преступлениях?

Хард смотрел прямо в свои новые очки. Они еще не отпотели после входа в теплое помещение. Таня, надевая халат, тоже пристально посмотрела на Харда. Потом перевела взгляд на Ирину Николаевну и всем своим видом сказала – это он.

– Нет, – отчеканил Хард и поправил после шапки прическу. Затем все-таки снял очки, чтобы их протереть, потому что они никак не хотели отпотевать, глянул в зеркало и собрал волосы в хвост.

По длинным коридорам все шли молча.

Первой в палату зашла Таня. Застыв в дверях от увиденного, она не сразу заметила Киру Александровну. На кровати лежал не Тальк. По крайней мере, ей очень хотелось так думать. У Тани все поплыло перед глазами.

– Здравствуй, Танюш!

Таня взяла себя в руки. Она не стала падать в обморок – просто беззвучно заплакала.

– Кира Александровна, вы же знаете, что он не виноват?

– Конечно! Он виноват лишь в том, что не смотрел, куда идет.

– Вы злитесь на него?

– Нет. Просто думаю, что люди все-таки хрупкие существа, и поэтому должны быть более внимательны к мелочам.

Таня успокоилась.

– Знаете, Кира Александровна, я думаю, что эту фотографию тоже не он опубликовал.

– Какую фотографию?

– Разве вы не знаете, из-за чего он раньше ушел из школы?

– Он себя плохо чувствовал.

– Да, и именно из-за этой фотографии.

– Да что же там такого ужасного? Покажи, пожалуйста.

– Вы не пользуетесь соцсетями?

– Редко, только по работе.

Таня достала свой телефон и открыла страницу Талька.

Кира Александровна взяла в руки телефон, посмотрела на экран, улыбнулась. Она стала быстро листать комментарии под постом. Улыбка ее быстро исчезла.

«Дочь главного зеленого не выдержала московских холодов и оделась в шкуры».

«Благотворительный концерт в защиту животных отменен из-за скандала».

«Мех и смех».

«Мех сквозь слезы».

Все это были ссылки на статьи. Если начать по ним переходить, то можно зарыться в самые отвратительные и темные трущобы интернета.

– Да что же это? – воскликнула Кира Александровна. – Конечно, это не Илья сделал. Видно же, что это не селфи. Ребят явно застали врасплох.

– В том-то и дело, Кира Александровна. И я догадываюсь, кто это сделал.

– ?

– Он зайдет с Ириной Николаевной после меня.

– Это точно?

– Больше некому. К тому же его тоже не было в школе последние дней десять.

– Зачем ему это надо? И зачем он вообще пришел?

– Он бы на все ваши вопросы ответил «Прикольненько».

– Он что, идиот?

– Наоборот. Но, к сожалению, нет никаких доказательств. Я уверена, что он так все подстроил, что в итоге Тальк оказался виноватым. Как в плохих детективах. Все думают на одного, потом выясняется, что убийца другой, а в итоге все оказывается слишком просто.

– И что, мне вести его в полицию?

– Я не знаю, какие там правила. Но я думаю, вам лучше не связываться с Хардом лично. Это бесполезно. Тальк уже попытался. Я на допросе сказала, что это Хард. Но боюсь, только моих догадок мало.

Таня подошла к Тальку.

– Ты должен собраться, проснуться и сообщить всем о своей невиновности.

Она быстро вышла.

В палату зашли Ирина Николаевна и Хард. Кира Александровна кивнула им, посмотрела на Харда и вышла под предлогом «за кофе». Свой ноутбук она оставила в палате. Ей нужно было сделать этот перевод, о котором она так давно мечтала. Только сейчас она его делала не потому, что исполняла свою мечту, а потому, что ей отчаянно нужны были деньги. Много денег. Отдельная палата в клинике, лекарства, подключение круглосуточного видеонаблюдения и, возможно, продолжительное лечение за границей требовали по меркам Киры Николаевны целого состояния. Валя зарабатывал неплохо, но этого было недостаточно. Заработка переводчика обычно просто хватает на жизнь. Хорошего переводчика – на комфортную жизнь. Но такая беда не по карману людям даже с нормальной по местным меркам зарплатой. А уж тем более непрагматичной Кире Александровне, которая никогда ничего не откладывала на «черный день». И не потому, что ей не нравилось слово «черный».

Хард сел на стул, с которого только что встала Кира Александровна. Он не отводил взгляда от Талька. Ирина Николаевна подошла к кровати.

– Илья… – У нее сперло дыхание. – Смотри, к тебе пришел Дима.

Это должно было сработать как дефибриллятор. Но – нет.

Может, потому, что это был не Хард, а именно Дима. Он почувствовал себя очень маленьким и незначительным перед большой и беспощадной жизнью. В последний раз ему было так страшно в пять лет. Он не собирался причинять никому зла. Ему просто хотелось, чтобы бабушка поскорее выздоровела. Она единственная его любила. Так он чувствовал. Она ему улыбалась, обнимала, говорила что-то ласковое. Так жаль, что он не помнит, какие именно это были слова. Но тогда казалось, что эти волшебные слова с ним будут всегда, как и бабушкина любовь. И что она всегда будет по вечерам присаживаться на краешек его кровати, гладить его по голове и рассказывать новую сказку.

«Жил-был один мальчик. Звали его Дима. Его глаза были похожи на угольки. Они были очень внимательными и зоркими, ничто не могло от них скрыться. И вот однажды в доме поселились гномы. Никто их не замечал, а Дима заметил.

– Что вы тут делаете? – спросил у них мальчик. – Вы должны жить в лесу, причем в волшебном.

– А ты не должен был нас заметить, мальчик. Но раз так, мы расскажем тебе свою тайну. Может, ты сможешь нам помочь.

Гномы что-то обсудили на своем языке, а потом снова повернулись к Диме. Они внимательно смотрели на него из-под своих смешных колпачков и не решались заговорить. Один гном все-таки вышел вперед. Он напустил на себя важный вид, расправил бороду и начал рассказывать:

– Наши сокровища стали пропадать. И мы никак не можем найти вора. Еще вечером в сундуках лежало золото, а наутро там остались лишь пух и перья…»

– А что дальше? – спрашивал Дима, когда бабушка слишком долго молчала. Она гладила его по голове, целовала в нос и продолжала свой рассказ. Иногда она говорила, что уже поздно и пора спать. Внимательный Дима заметил: чем короче становились сказки, тем длиннее были паузы и тем бабушка была бледнее и слабее. Однажды вечером она присела на краешек его кровати, погладила его по голове, поцеловала в нос, потом произнесла только «Жил-был один мальчик. Мой бедный мальчик», потом закашлялась и больше уже ничего не говорила. Дима, как смог, уложил ее в свою кровать, сам лег рядом и боялся шелохнуться. Он знал, что бабушки больше нет, хоть она вроде все еще здесь. Это его и пугало, и завораживало. Он надеялся, что если ее не беспокоить, то она еще может вернуться. Просто ей нужно выспаться за всю свою долгую трудную жизнь. Если он кого-нибудь позовет, то ее увезут навсегда.

– Странно, почему я тогда так думал? Почему не позвал никого из взрослых? – вспоминал Дима.

– Потому что ты слишком испугался. Так сильно, что не впустил смерть в свою детскую реальность. Ты не хотел расставаться с любимым человеком, – прозвучал ответ Талька в голове Димы.

Он оглянулся. В палате никого не было. Ирина Николаевна вышла следом за мамой Талька. Напротив Димы, над раковиной висело небольшое зеркало. Он увидел себя и удивился тому, что был таким же бледным, как Тальк, и с такими же синяками под глазами.

– Мы наконец можем поговорить. Я давно хотел это сделать, но обстоятельства как-то не складывались.

– Ты всегда добиваешься своего.

– Тебе бы тоже стоило этому научиться.

– Мне теперь придется слишком многому учиться, причем заново. Послушай, раз уж мы тут откровенничаем, ответь мне вот на какой вопрос: как получилось, что ты стал такой большой частью моей жизни? Ты мне никогда не нравился.

– А ты мне всегда нравился. Поэтому я решил стать твоей тенью. Поэтому, как только над тобой появляется источник света, появляется и тень. Это неизбежно.

– Значит, если исчезну я, то и тень тоже?

– Ой! Ты же не ненавидишь меня настолько, чтобы умереть ради моего исчезновения?

– Не знаю. Я об этом вообще не думал. Но как раз недавно выбрал жизнь.

– Прикольненько.

– Я всегда считал себя ошибкой природы, а сейчас понимаю, что я просто маленькая помарка по сравнению с тем, как промахнулась природа с тобой.

Дима все еще смотрел на себя в зеркало, а боковым зрением видел Талька. У Димы так разболелась голова, что начало двоиться в глазах, и он уже не понимал, где Тальк, а где он.

– Знаешь, я за тебя переживаю. Ты скоро там выгребешь?

– Не знал, что ты умеешь переживать.

– Да, в основном за себя. Ты когда очнешься, тебя ждет большой сюрприз.

– Я сейчас сам как сюрприз.

– Нет, ты сейчас – чудо. С такими травмами, как у тебя, люди не выживают. В общем, я тут немного перестраховался. Ну раз уж я твоя тень, то решил, что пусть ответственность несет тот, кто ее отбрасывает. Как бы тебе лучше объяснить? Впрочем, неважно. Очнешься – сам узнаешь. Самое удивительное, я не ожидал, что все так удачно сложится. Пазл сам как-то собрался. Я долго за тобой таскался, не знал, как подсунуть тебе эту флешку. Да так, чтобы ты непременно вставил ее в свой комп. А тут такая удача! Тальк, ты моя удача!

– Какой же ты придурок, Хард! Гений идиотизма!

– Да, папа мне тоже так всегда говорил.

Дима уже почти падал со стула от головной боли. Он взялся холодными руками за виски, боль перешла в область затылка. В ушах стучало так, будто огромный стадион хлопал и скандировал: «Хард! Хард! Хард!»

В палату вошла Ирина Николаевна. Дима ее даже не заметил.

Она трясла его за плечо. Сквозь вой своего стадиона он услышал: «Дима, нам пора! Дима!»

Он очнулся от яркого света. Это доктор светил ему фонариком в глаза. Хард резко подскочил и снова сел. Ноги были ватными, но сознание ясным.

– Молодой человек, у вас недавно была травма головы?

– Да, ерунда.

– Мне так не кажется. Вам нужно показаться врачу.

– Спасибо.

Хард снова встал и вышел из палаты, спустился в гардероб, где куртку ему подал отец.

Глава 21

Не отец

Они шли быстро, почти бежали, брызгая друг другу на джинсы жижей подтаявшего снега.

– Ничего не хочешь мне рассказать? – на ходу спросил Леон Павлович.

– Когда ты приехал?

– Быстро садись в машину. – Леон Павлович подтолкнул Харда к огромному джипу.

Он посмотрел на двоих мужчин, направлявшихся ко входу в больницу. Они были одеты не по погоде и тоже торопились. В руках одного из них был очень знакомый Леону Павловичу кейс.

– Ты же больше не пойдешь к нему? – спросил он, выжимая педаль газа.

– Пойду.

– Неправильный ответ.

Хард уставился в пассажирское окно.

– Кто тебя просил заниматься такой ерундой, гений идиотизма?!

– Какой?

– Взлом электронного дневника, соцсетей… Ты наследил, как динозавр. Это не сотрешь, не спрячешь. Снимут верхний слой информационного перегноя, и вот он – мой сын!

– Я – не твой сын.

– Когда ты это решил?

– Я не решил, а узнал.

– Много ты знаешь.

– Покажи паспорт.

– Сынок, ты ничего не перепутал? – Леон Павлович проехал на красный. – Черт!

– Не расстраивайся, штраф же не тебе придет.

– А кому?

– Кому пожелаешь. Тебя же вообще нет, ты – фикция.

– Видно, хорошо он тебя головой-то приложил. Ничего, мы тебя полечим.

– Мой отец погиб через пять лет после моего рождения. Его унесло подводными течениями, когда он нырял с аквалангом. И тело его не нашли. Вот что я узнал.

– Хоро-о-о-ш гусь! Ну и кто я, по-твоему? Тень твоего отца?

– Я понятия не имею, кто ты такой.

Сразу после этих слов в грудь Харда врезался ремень безопасности, голову резко бросило вперед.

– Приехали, вылезай!

– Я хочу поговорить с мамой. Она приехала?

– Нет, ей противопоказаны перелеты.

Хард знал, что дальнейшие вопросы о маме можно было не задавать, ответов не будет.

Он зашел в подъезд, очки у него запотели, но тут он мог идти с закрытыми глазами, потому что в этот подъезд он заходил минимум два раза в день в течение одиннадцати лет. И каждый раз он нажимал кнопку лифта, а потом поднимался пешком на пятый этаж.

– Это у тебя ритуал такой? – спросил Леон Павлович, стоя на площадке между третьим и четвертым этажом. Он тяжело дышал. Для человека его возраста он очень хорошо выглядел, но здоровье не обманешь.

– Можно и так сказать, – бодро ответил Хард, который был уже этажом выше.

– Прости, не могу. Я на лифте. Может, ты со мной?

– Нет, я уже почти поднялся.

– Я о другом. Бросай тут все, и поехали со мной. Прямо сейчас. Ты сам не выберешься из этого. Это хуже, чем измена родине.

Леон Павлович прислушался к тишине, а потом снова услышал быстрые шаги Харда.

– Ты меня слышишь, Дима?! – крикнул он.

– Нет, – крикнул ему в ответ Хард.

Затем открыл квартиру, огляделся и крикнул:

– Дедушка, это мы! К нам кто-то заходил?

На кухне зашаркали. Хард быстро разулся и влетел в свою комнату. Его компьютера не было. Он расстегнул молнию под рабочим креслом, просунул руку под обивку и выдохнул.

– Лева, ты, что ли? – услышал он голос из коридора. – Как рад, как рад! Ты изменился. Все стареют, а ты помолодел, похудел. Совсем не похож на себя.

– Да, пап, люди меняются.

«Странно, – подумал Хард. – Весь год я думал о разоблачении отца и что он мне не родной. Но я никогда не думал о дедушке как о чужом человеке. Может, мне наврали? И вся эта информация – полная ерунда? С кем я общался все это время? И мама, наверное, не стала бы от меня такого скрывать». Мысли капали, как вода из не до конца закрытого крана, прерывисто, звонко, ударяя по нервам.

Хард сел на пол рядом со своим креслом. «Устал. Пожалуй, нужно взять передышку». Он достал смартфон из подлокотника этого самого кресла и набрал сообщение на номер, отсутствующий в записной книжке: «У меня пропал компьютер. Все ок. Вернусь через две недели». Затем выделил сообщение и нажал галочку «удалить у себя». Выключил телефон, засунул его обратно. Не вставая, на четвереньках дополз до кровати и выключился сам.

Он проспал часов восемнадцать. Выполз на звук и запах жарящейся яичницы. У плиты стоял дедушка.

– Выспался?

– Где папа?

– Лева уехал же, давно.

Харду не хотелось выяснять, как давно – несколько часов или лет назад. Он не знал, чего хотел больше: чтоб этот приезд был сном или реальностью. Сейчас его нет, и хорошо. По крайней мере, так привычно и безопасно.

– Проголодался я.

– Еще бы – столько спать. Я даже заходил проверить, дышишь ты там или нет. А чего в школу не пошел?

– Голова болит который день. Схожу сегодня к врачу.

– Это все от твоего компьютера. Сидишь за ним не вылезая. Матери скажу.

– Скажи-скажи. Давай вместе ей позвоним?

– Тащи свою бандуру.

Хард зашел в свою комнату. Компьютер стоял на месте.

Он включил скайп. Мама не ответила. Он оставил сообщение «Позвони мне» и отнес ноутбук обратно.

Хард вернулся на кухню и попробовал выяснить у дедушки, кто к ним заходил. Не получилось. Дедушкина деменция прогрессировала с каждым днем. Он все чаще забывал, что было пять минут назад. На дверях Хард повесил таблички «Проверь газ», «Надень трекер-браслет», «Закрой окно», «Никому не открывай». Последняя табличка, распечатанная на листе А4, валялась на полу у входной двери надписью вниз. Дедушка был убежден, что никто не заходил. Он даже не помнил о вчерашней встрече со своим сыном.

Глава 22

Монолог

В больничной палате было свежо, светло и пахло весной, хотя до нее было еще далеко. Хард тихо вошел, внутри никого, кроме Талька, не было. На столике рядом с диваном стоял ноутбук Киры Александровны. На нем светилась заставка в виде падающих из разных углов экрана слов и их значений. Тальк полусидел, и вид у него, если можно так сказать, был пободрее. Повязки на голове уже не было, гипса на левом запястье тоже.

– Привет, Тальк! Без волос ты похож на инопланетянина. Беззащитное инопланетное создание в проводах и капельницах. Как тебя вообще сюда занесло?

Хард сел туда же, где сидел вчера. То же зеркало напротив.

– Я о многом подумал за последние сутки. Уверен, ты – тоже. Да, чуть не забыл: Николай Алексеевич тебе привет передавал. Я его в школе встретил. Приперся к первому уроку, а там ни души. Услышал голос из кабинета истории, заглянул: Николай Алексеевич занимается с Танькой. «Учи даты! Как ты будешь сдавать свой ЕГЭ? Не можешь выучить, выбери другой предмет. Неужели трудно запомнить…» Ну и так далее в его духе. Танька, понятно, сидит ревет. Они-то мне и сообщили, что сегодня каникулы.

Как можно в каникулы заниматься историей? Как ей вообще можно заниматься? Прав Петруша, дичь какая-то. Не знаю, как у тебя, Тальк, а в мою логику не укладывается тот факт, что нас учат быть людьми. Рассказывают, что любовь к ближнему – это хорошо, а гуманизм – еще лучше. И кто в результате всегда выигрывает? Внимание! Правильный ответ: тот, кто выживает любой ценой, за очень редкими исключениями, о которых и складываются легенды, как о чудесах, явленных на землю. Но в массе своей выживают самые приспособленные, наглые и беспринципные. Остальным же можно только посочувствовать. Да и то бесполезно, потому что нет ни их, ни даже их детей. Они умерли все – кто от голода, кто на виселице, кто в камере, кто на каторгах. Я вот только одной вещи удивляюсь! Бьет и бьет история этих людей, и следа уж от них остаться не должно. Ан нет, откуда-то берутся. Может, их в принципе больше рождается, как травоядных. Едят их хищники и едят, а тех меньше не становится.

Давай возьмем тебя, Тальк. Случись война или революция, ты первым погибнешь. Вы со своей верой в гуманизм, права человека, свободу слова… во что вы там еще верите? Ладно, тут и говорить не о чем. Ты с трудом и в мирное время выживаешь. А все потому, что весь из себя светлый, честный, со стрежнем, как говорится. Таких первых и едят. А у меня нет никакого стержня, и принципов нет. Есть цель, мечта, а принципов нет. И мне кажется, что я ближе к своей мечте, чем ты.

Хард посмотрел на себя в зеркало. Отражение ему сегодня понравилось гораздо больше, чем вчера.

– Тальк, а есть ли у тебя вообще мечта?

В палату вошла Кира Александровна. От неожиданности она чуть не пролила на себя кофе.

– Дима?!

Хард прервал свой внутренний монолог и поймал себя на мысли, что последнюю фразу он сказал вслух. Его это нисколько не смутило. Он приветственно кивнул.

– Как он? – спросил Хард с такой интонацией, будто он каждый день общался с Кирой Александровной и справлялся о здоровье Талька.

– Лучше, – растерянно ответила она.

– Хорошо. Я завтра еще зайду, – сказал Дима, встал и направился к двери.

– Дима, почему?

– Что почему?

– Почему ты приходишь? Ты всегда так неожиданно и беспардонно вторгаешься в жизнь людей?

– Я не знаю правильного ответа на этот вопрос. Хотя, если подумать, в жизни Талька я давно есть.

– Говорят, ты очень умный. Так ответь мне. Сначала мне, а потом, возможно, тебе придется признаться публично. Ты же любишь выставлять других на публику? Может, и тебе уже пора явиться миру?

– Пахнет обвинением. Но все по порядку. Пока отвечу на ваш предыдущий вопрос. Мы с Тальком учимся в одном классе.

– И что? – перебила его Кира Александровна.

– Одноклассники – это просто люди, которых ты видишь чуть чаще других. В моем случае – гораздо чаще. – Хард посмотрел на себя в зеркало, поправил очки. – Когда-то я расстраивался по этому поводу. Но так как я не умею ни дружить, ни враждовать, то предпочитаю просто наблюдать за жизнью людей, с которыми пересекаюсь.

– Если бы ты оставлял свои наблюдения при себе, жизнь этих людей была бы спокойней.

– Куда уж спокойнее, – ухмыльнулся Хард, посмотрев на Талька.

– Пошел вон!

– Как в старые добрые времена. Вы, Кира Александровна, человек взрослый, образованный и культурный. Сразу видно. Я, честно говоря, ваш поклонник. Прочитал все ваши переводы. И не ошибся в вас. Это я к тому, что обычно диалоги со мной заканчиваются гораздо грубее. Ну, всего хорошего. Да, чуть не забыл. Прошло сорок дней. Он скоро очнется. Будьте рядом.

– Пошел во-о-н!

– Иду, иду. До свиданья! Скоро увидимся.

Хард вышел, помахал Кире Александровне через стеклянную дверь. В коридоре он разминулся с Валей.

– Ки, милая, что с тобой? – бросился он к ней.

– Мы должны с ним что-то сделать.

– Что сделать? Послушай, ты устала. Поезжай домой. Там мама твоя наготовила столько вкусного. Даже убралась немного.

– Только не это! Я теперь в жизни ничего не найду! Валя, с ним надо что-то сделать. Давай заявим в полицию, – резко перескочила Кира Александровна.

– Ты о чем?

Она рассказала про Харда и про только что состоявшийся разговор.

– Вот сволочь! Давай звонить этим двоим из ларца.

– Звони! У меня нет ни сил, ни слов.

Валя вышел из палаты и быстро вернулся обратно.

Глава 23

Сторож

Тальк обнаружил себя на суше, липкой и черной, как свежий асфальт. Наверное, первая рыба, выбравшаяся из воды, ощущала примерно то же самое: дышать нечем, двигаться тяжело, будто ты залит свинцом.

– Когда это закончится? – попытался он закинуть свой вопрос куда-то вдаль, но тот улетел недалеко.

– Тогда, когда это перестанет происходить, – моментально прилетел ответ.

Вместе с ним вышел человек. По направлению и движению его ног можно было бы сказать, что он вышел из-за угла, только угла тут никакого не было, впрочем, как и ничего другого. Невысокий мужчина средних лет с раскосыми глазами так широко улыбался, что его скулы подпирали и двигали длинные уши вязаной разноцветной шапочки с помпоном. Из-под расстегнутого видавшего виды бомбера, который был явно ему велик, выглядывала серая футболка с принтом медитирующего мопса. Рваные широкие джинсы удивительно голубого цвета были заправлены в ремешки высоких сандалий. Человек стоял близко и выглядел очень осязаемым. Можно было рассмотреть каждую щетинку на его щеках, белые, не очень ровные зубы, розовые ногти, складки мятой футболки, как у очень детально отрисованного персонажа, пропущенного через несколько фильтров контраста, насыщенности и резкости в фильме формата 4К. Все верхние и нижние частоты его голоса поглощала черная поверхность.

– Я слышал, врачи не любят отвечать на вопросы, связанные со сроками и временем. Что с вами не так? Вы врач?

– Нормально все со мной. С тобой, кстати, тоже. Понимаешь ли, только ты можешь ответить на эти вопросы.

– А смогу я ответить, когда «полностью осознаю новую реальность и свою природу». Так? – процитировал Тальк фразу, которая висела у него дома над столом до того, как он повесил «Quis custodiet ipsos custodes?»[10].

– Именно так.

– Так вы врач?

– Я, честно говоря, и сам давно забыл, кто я. Да это и неважно.

– А что важно?

– Что-то важно лишь до тех пор, пока ты живой.

– Вы знаете Валю?

– Не знаю.

– Вы чем-то похожи. В трудные моменты Валя часто говорит мне и себе: «Надо собраться, надо собраться». А мама шутит, что мы не шкафы из «Икеи». К тому же к ним прилагается инструкция, а у нас такой нет.

– Вы же никогда не открываете эти инструкции, сколько ни пиши. Обычно вы к ним обращаетесь, когда уже что-то сломалось из-за неправильной сборки.

– Не поспоришь.

– Не грусти. У тебя еще семь суток на то, чтобы найти свою инструкцию по сборке.

– А потом?

– Ты знаешь.

– Да, суп с котом.

– Точно.

Человек исчез, свернул за свой невидимый угол и хлопнул невидимой дверью. Тальк оказался посреди огромной пустыни. «Приплыли», – подумал он. Было невыносимо жарко, солнце светило так, будто решило во что бы то ни стало растопить весь этот бесконечный песок. Тальк был в одной длинной белой больничной рубашке. Ее завязки развевались от горячего ветра. Он огляделся: вокруг ничего. Даже теней нет. Он оторвал рукава, намотал их на ноги вместо обуви, чтобы было не так горячо идти. Часть подола ушла на головной убор, чтобы не припекало голову. Тальк просто пошел прямо. За ним оставались глубокие следы. «Надеюсь, мне не придется идти по этой пустыне семь дней», – подумал он. Впрочем, если не делить это время на дни, а попробовать воспринять как целый кусок, то это будет просто длинный путь, без всяких измерений. Как эта пустыня. Глазу зацепиться не за что, кроме моих следов. Интересно, может ли время вообще быть единым или оно всегда воспринимается по частям?

– Я знаю ответ на этот вопрос. – Знакомый голос разрезал пространство как стекло, с характерным звуком.

– Хард?

– Да, решил в последний раз тебя навестить. Как у нас говорят, Бог любит троицу.

– Хочешь побыть моей тенью в пустыне?

– Нет. Я вообще решил, что больше не буду твоей тенью. Буду твоим клоном. Прикольно?

– Нет, – бросил Тальк.

– Ладно, не пугайся. У меня мало времени, не до шуток. Ты спрашивал про восприятие времени? Я, конечно, не Эйнштейн, но оно мне помогает в моей работе.

– Какой работе?

– Потом узнаешь.

– Я так и знал, что ты…

– Слушай, времени в обрез. Сейчас у нас четыре утра, если что. Тяжелые в это время чаще всего умирают. А тебя сняли с кучи лекарств, и в больнице все сладко спят.

– Мне некуда торопиться. Тут еще идти и идти.

– Иди и слушай. Чем больше проходит времени, тем более однородной массой оно воспринимается. Оно, как любая материя, с близкого расстояния видится в деталях, а вдали – просто массой. Все, что было до нашей эры, мы считаем тысячелетиями, затем плюс-минус сотни лет, потом для нас важны века, а в веке, в котором ты живешь, – и десятки лет. И вот этот кусок холста все ближе, узор все четче. Вторую мировую мы разбираем по дням. Но все же этот кусок ткани от нас уже далеко. А ближе всего то, что происходит с тобой. И даже это лоскутное полотно ты можешь рассмотреть лишь вблизи, измеряя лоскуты количеством сделанного и прожитого за единицу времени. Следишь за мыслью?

– Пытаюсь.

– Пока ты крошечный по сравнению не то чтобы даже с миром, а с окружающими тебя людьми, важен каждый час. На сколько часов раньше или позже срока ты родился, во сколько месяцев пополз, во сколько лет научился читать… Потом все это смешается в симпатичную массу под названием «раннее детство».

Чем больше событий в единицу времени, тем пестрее рисунок и тем сложнее на него будет смотреть издалека.

Вот ты лежишь, и ничего у тебя не происходит. Потом, когда выздоровеешь, это просто будет твой период жизни, проведенный в больнице. Зато для людей вокруг тебя это будет тонкое кружево полотна времени. Потому что они проживают его за тебя каждую секунду. Назовем этот период твоего времени дезинтеграцией.

– Чего?

– Распадением целого на части. Кажется, это про тебя, Тальк. Но человек на то и придуман, чтобы пытаться всё со всем соединить. Если нужно, он даже концепцию придумает в свое оправдание. Иначе как объяснить, зачем он пытается объединить несовместимые вещи?

Именно поэтому я подумал, что не стоит мне все-таки быть твоей тенью. Так что ты давай, собирайся, не бойся. Дружить ты со мной теперь точно не захочешь, побить меня не скоро сможешь. Ты только соберись как следует, тебе тут надо будет кое-что разгрести. Прикольно получилось, хоть тебе и не понравится. Тебе ничего не нравится, что я делаю. Но я привык.

Что-то много я стал забывать. Смотри, я волосы, как у тебя, покрасил. Правда, у тебя теперь их вообще нет. И это пройдет, как говорил Великий. Видел бы ты, как мы теперь похожи. Давай сделаем селфи на память. Я даже смартфон с собой взял ради такого случая.

Хард снял очки, надел их на Талька, сел на его кровать, прислонился виском к его виску, улыбнулся и нажал красную кнопку на экране. Затем Хард встал на стул, отклеил скотч от камеры видеонаблюдения и ушел, засовывая очки в карман. Они ему были больше не нужны, потому что линзы оказались удобнее: не запотевают, да еще и цвет глаз можно менять.

Хард покинул больницу через пожарный выход, который еще в прошлый раз открыл изнутри. Мимо него медленно проехало такси, в котором сидела Афина Ильинична. Машина остановилась перед главным входом. В темноту вышла высокая статная женщина, твердыми шагами она подошла к запертым дверям и стала громко стучать. Минуты через три вышел охранник. Он говорил тихо и невнятно. Зато женщину было слышно на всю улицу.

– Мне все равно, приемные сейчас часы или нет. Вы, как я посмотрю, спали! А я всю ночь не спала. У меня дурное предчувствие. И я не…

К другому входу подъехала «скорая». Афина Ильинична ринулась туда и проскользнула в дверь, пока санитар помогал вывозить из машины носилки.

Хард подошел к таксисту, который явно собирался прикорнуть. Он не хотел везти Харда под предлогом того, что обещал дождаться клиента.

– Не переживайте, она там надолго. При желании вы успеете вернуться. Мне недалеко.

Таксист быстро договорился со своей совестью, и сон как рукой сняло, когда Хард показал ему пятитысячную купюру.

Глава 24

Паромщик

Афина Ильинична влетела в палату Талька. За ней вбежал охранник с криком, что он вызывает полицию. У Талька потрескались губы, тело тряслось мелкой дрожью. Бабушка потрогала его мокрый лоб и отскочила от кровати.

– Срочно врача! – закричала она.

Охранник резко развернулся на сто восемьдесят градусов и выбежал из палаты. Через тридцать секунд он вернулся с медсестрой. Она звонила Главному.

Афина Ильинична ходила по палате кругами и приговаривала: «Ничего, Илюш, температура – это хорошо. Организм борется. Это хорошо…»

Охранник снова вышел и вернулся с бутылкой воды для нее. Он помог Афине Ильиничне снять шубу и принес бахилы, глядя на нее с сочувствием и восхищением одновременно. Он уже и забыл, какими словами она его называла еще пару минут назад. Да и какая разница. Зато он вспомнил, что женщина в гневе – это страшно. И надо обладать недюжинной мощью, чтобы выстоять перед этим гневом, не оскорбиться и не обидеться. Уже три года, как не стало его жены, с которой он прожил гораздо больше, чем без нее. И ему казалось, что эта сила за ненадобностью угасает и из-за этого он превращается в старика. Но сегодня ему удалось выстоять.

Медсестра сделала Тальку укол, после чего дрожь прекратилась.

Через тридцать минут у входа в больницу остановился тот же таксист. Из машины практически на ходу вышел доктор.

Только водитель собрался было наконец вздремнуть, как к нему в окно постучала Афина Ильинична.

– Очень хорошо, что вы меня дождались, – сказала она задыхаясь.

Таксист уже и забыл про нее. Пять утра, он еще так и не прилег со вчерашнего дня. Спину ломило, глаза слипались. «Надо было сразу домой ехать, а не пытаться поспать рядом с этим прóклятым местом», – подумал он.

– У меня к вам просьба. Не могли бы вы съездить по тому же адресу, откуда меня забирали, и привезти мою дочь? – Вежливое обращение Афины Ильиничны больше было похоже на требование.

Таксист смотрел на нее осоловевшим взглядом и честно пытался вникнуть в смысл слов. Но он видел только облака пара, вылетающие изо рта этой большой, шумной, красивой женщины. На лобовое стекло тихо падал снег и сразу таял. Дворники оживились и громко проскрипели по стеклу. Афина Ильинична шарахнулась от машины.

– Я сейчас, – сказала она и исчезла.

Только таксисту начал сниться сон про его теплую родину, где он целует своих пахнущих абрикосами смуглых детей, как ложится в свою мягкую кровать с пестрым постельным бельем, аккуратно поправляет густую копну черных шелковистых волос своей жены, опускает голову на прохладную подушку. В окно тихонько стучат его друзья и показывают огромную бутылку домашнего вина, приглашая жестами: «Пойдем с нами». Он шикает на них, машет рукой: «Устал, отстаньте, идите без меня». Они продолжают настойчиво стучать. Он ворчит, что сейчас весь дом перебудят. Но стук становится все громче.

Таксист открыл глаза. За окном стояла все та же женщина. Он опустил стекло, и она протянула ему стаканчик с кофе из автомата и сэндвич.

– Я вас очень прошу. У меня тут внук в реанимации, – сейчас это действительно было похоже на просьбу или даже на мольбу.

Таксист взял кофе и сэндвич и молча поехал в разгуливающуюся метель.

Афина Ильинична осталась стоять на улице, то ли в задумчивости, то ли в оцепенении. Ледяной ветер трепал ее шаль, а снег покрывал сединой ее крашенные в огненно-рыжий волосы.

Она почувствовала, как на плечи опустилась тяжелая прокуренная куртка, чья-то сильная рука взяла ее за локоть и повела обратно в больницу. Афина Ильинична не сопротивлялась. Когда они вошли, она потопала своими сапогами на невысоком каблуке, чтобы стряхнуть с них снег. Топот отразился эхом от голых стен фойе. Афина Ильинична посмотрела на себя в огромное зеркало и запела своим низким бархатным голосом:

Упала ранняя звезда, в полях прохла-а-ада,

Плывет паром, поет вода о чем-то ря-я-ядом.

И там, где светится река у тихой ро-о-ощи,

Соединяет берега седой паро-о-омщик.

Припев песни раздавался уже из длинного коридора:

Ра-а-азлук так много на зе-е-емле и разных су-уудеб,

Наде-е-ежду дарит на заре паромщик лю-ю-юдям.

То бе-е-ерег левый нужен им, то берег пра-а-авый[11]…

– Господи, я и не знал, что такие женщины еще существуют, – тихо сказал охранник, закрывая на ключ главный вход.

Глава 25

Яков Иванович

20 декабря розовощекие от мороза дети шли неровной вереницей в школу. Кто-то бежал вприпрыжку, кто-то тащился, зевая и загребая мешком со сменкой снег. В 8:20 с толпой детей в школу вошел человек в синей форме с эмблемой самолета на спине. Он внимательно посмотрел на охранника, прочитал его имя на бейдже и со словами «Это вам» поставил на стол небольшую тяжелую картонную коробку, перемотанную коричневым скотчем. Он быстро вышел, преодолевая ускорившийся противоток опаздывающих.

«Твою ж мать!» – выругался Яков Иванович. Он побледнел, у него подкосились ноги, но он удержался за стойку. Он хотел крикнуть «Всем лежать!», но из горла вышел лишь невнятный хрип. В утренней суете никто не заметил его покашливания. Подбежал учитель физики, не глядя бросил «Здрасте», сам взял нужный ему ключ от кабинета, расписался в журнале и так же быстро ушел.

Яков Иванович не сводил глаз с коробки. Он старался глубоко дышать. Все происходящее он видел как в замедленной съемке. Дети медленно проходили через турникет, остальные толпились перед ним, дожидаясь своей очереди. Коробка была меньше чем в метре от этой толкучки.

«Борисов, Пастернак, Лукьянова, Габриадзе, Афанасьева, Ким, Блинов, Пушкина, Багдасарян, Марков, Антипов, Болотов, Степанова, Кузнецов, Паничкины…» – звучали фамилии детей в голове у Якова Ивановича с появлением в его радиусе видимости новых лиц. Он знал каждого ребенка в школе, даже первоклашек и новеньких.

На самом деле с момента вручения коробки до момента, когда Яков Иванович накинул на нее свою толстую куртку, схватил сверток и побежал, прошло секунд пятнадцать. Он хотел еще накинуть бронежилет, но тот лежал за стойкой под столом, который нужно было обойти вокруг. Якову Ивановичу показалось, что он и так потерял слишком много времени, и страшно злился на себя за это.

«Маркова, Иванов, Ступников, Паташвили, Камзолов, Цветковы, Борзова…» – стучало в голове у Якова Ивановича гораздо быстрее, чем его пульс. Десятки и десятки фамилий. Неожиданно голос вернулся. Он перекошенным ртом кричал шедшим навстречу детям и родителям: «Разойтись!» Крик был похож на львиный рык. Все в испуге расступились, и Яков Иванович помчался прочь от школы с завернутой в куртку посылкой. Он не чувствовал ног, они невероятно быстро для его возраста двигались сами по себе в сторону школьного стадиона. Тот был похож на белую пустыню. На месте спортивных снарядов стояли занесенные снегом барханы, окружавшие ровное белое озеро – футбольное поле. Здесь не чистили снег с начала зимы за ненадобностью.

Яков Иванович, добежав до цели, утонул в снегу по пояс. Он хотел добраться хотя бы до середины поля. Ноги начали отказывать.

За прозрачным забором стадиона была собачья площадка. Найда, стоя на бревне, увидела своего бывшего хозяина, истошно залаяла и бросилась к открытой калитке. Участковый посмотрел в сторону убегающей собаки и увидел продирающегося через сугроб старика, который бережно прижимал к себе большой сверток.

С криком «Яков Иванович!» он бросился на поле. Второй вход на стадион был как раз со стороны площадки. Собака и молодой человек медленно, как в страшном сне, пытались пробраться через сугроб навстречу Якову Ивановичу. Тот крепче прижал к себе сверток и хрипел: «Уйди! Разойтись! Это приказ!»

Найда первой добежала до Якова Ивановича. Она бросилась на него, повалила навзничь, обнюхала сверток, села рядом и завиляла хвостом. Затем она схватила его в зубы, и попыталась выдернуть из одеревеневших рук Якова Ивановича. Он держал сверток мертвой хваткой. «Уйди, Найда, уйди!» – хрипел он. Но вместо этого собака сильно прикусила руку старика, вырвала добычу и потащила ее обратно в сторону площадки, пятясь задом. В это время участковый добрался до Якова Ивановича и стал перекатывать его в противоположную сторону. Переместившись таким образом метров на тридцать от центра, он перевернул Якова Ивановича на живот, лег на него и крикнул: «Найда, ко мне!» Собака и его не послушала. Коробка вывалилась из куртки. Собака никак не могла взяться за нее зубами. Она посмотрела на своих хозяев, положила передние лапы на коробку и завыла.

– Бабах! – закрыв уши, тихо сказал стоявший в двухстах метрах от взрыва молодой человек в белом пуховике, с белыми волосами и светло-голубыми глазами.

Снег на поле поднялся и всей своей массой опустился обратно, покрывая кровавые пятна. Снежные барханы облетели как одуванчики и обнажили облезлые спортивные снаряды. В школе послышался звук падающего битого стекла. Это не выдержали старые, не замененные, как во всей школе, окна в складском помещении. Их защищала намертво приваренная решетка, поэтому было решено сэкономить и не заморачиваться.

Надежда Петровна вместо того, чтобы отойти подальше от окна, как учили детей на ОБЖ, наоборот, к нему подошла. Она увидела на поле черное пятно. От испуга она никак не могла сообразить, что же произошло. Неужели кто-то взорвал ящик с петардами рядом со школой?

Перепуганные звуком взрыва, в коридоры высыпали дети. Надежда Петровна, не отрывая взгляда от черного пятна, перебирала в голове фамилии известных школьных хулиганов. «Кто же мог отважиться на такую дерзость?» – проговорила она, затем накинула свою шубу и направилась к полю. По пути она позвонила в полицию и сообщила о произошедшем.

– Пострадавшие есть?

– Что? Не слышу.

– Пострадавшие есть? – спрашивали у нее в трубке.

Ей было плохо слышно, в ухе назойливо свистело.

– Не знаю, не должно быть. Взрыв произошел на поле, где зимой никого не бывает.

– Так зачем вы звоните?

– Не слышу.

Связь оборвалась.

Надежда Петровна прошла пункт охраны и удивилась, не увидев на месте Якова Ивановича. «8:28 – самое время ему тут быть. Выговор!» – подумала она, углубив складку между бровями.

Попасть на стадион можно через запасный выход. А если идти через главный, то придется обойти широкое здание вокруг, затем пройти небольшой сквер с площадкой для начальной школы. На полпути Надежда Петровна поняла, что забыла переобуться. Ей было жалко свои новые туфли, которые могли испортиться от снега. И она вернулась в школу. Дошла до своего кабинета, который, как водится, был на первом этаже. Переобулась в сапоги, заодно надела шарф и теплую кофту. Потом ей показалось, что идти уже бессмысленно, потому что устроившие это безобразие наверняка разбежались. И теперь надо смотреть камеры. Но на ту сторону, как назло, не выходило ни одной рабочей.

В ухе наконец перестало звенеть. Надежда Петровна снова задумчиво подошла к окну. Ей показалось, что шевелится сугроб. Но он был так далеко, что разглядеть наверняка было невозможно. Из сугроба показался силуэт. Директор в шарфе, сапогах и без шубы побежала на поле, снова набирая номер службы спасения.

– Есть пострадавший! – кричала она в трубку.

– Что у вас случилось?

– Взрыв. Есть пострадавший.

Она добежала до поля и увидела, как один человек, весь белый, словно извалявшийся в муке, тащит в ее сторону такого же белого человека. Когда приехала «скорая», а случилось это минут через пятнадцать после звонка, Яков Иванович уже не мог говорить и двигаться. Участковый, как только сдал на руки Надежде Петровне Якова Ивановича, бросился обратно и бежал по только что утоптанной тропинке на противоположную сторону поля. Добравшись до черного снега, он стал ползать на четвереньках, выкрикивая сквозь рыдания: «Найда! Девочка моя! Где ты? Найда! Ко мне!» Голос его срывался на визг.

Собаку свою он не нашел. Полицейские с санитарными врачами вчетвером вытаскивали его из снега.

– Она убежала! Я знаю, она убежала. Все собаки боятся взрывов. И Найда тоже, она же собака, моя собака. – Участковый сжимал в посиневших пальцах ее поводок. Он стучал зубами от холода и ужаса и не переставал повторять: «Найда, девочка, ко мне!»

– Сережа, успокойся. – Надежда Петровна обнимала его и гладила по плечу. Ей казалось, что только вчера на сентябрьской линейке он нес на этом своем широком плече первоклашку с колокольчиком. – Она найдется, твоя Найда!

– Правда, Надежда Петровна? – попытался улыбнуться Сережа.

Он сильно возмужал, окреп, но улыбка его осталась прежней, какой ее помнила Надежда Петровна с первого Сережиного класса, детской, беззащитной и обезоруживающей.

Она не выдержала этого взгляда и просто обняла Сережу покрепче, спрятав лицо в его промокший рукав куртки. Нестерпимо громко выла своей сиреной «скорая». Она требовала и умоляла, чтобы утренняя пробка каким-то чудом рассосалась и дала хотя бы выехать из двора.

В марте вся школа прощалась с Яковом Ивановичем. Он умер от инсульта. В небольшой часовне недалеко от школы бесконечная вереница родителей и детей тянулась непрерывной рекой, которая одновременно втекала в двери и вытекала.

Летом в сквере поставили небольшой памятник: Яков Иванович в своей форме улыбаясь смотрел немного вниз. Его взгляд падал на проходящих мимо детей. У его ног сидела овчарка с приподнятой передней лапой. В первую же осень в школе появился негласный ритуал: перед контрольными и экзаменами дети подходили к памятнику, обнимали Якова Ивановича, затем подходили к собаке со словами «дай лапу» и пожимали натертые до блеска подушечки Найды.

1 сентября памятник всегда был завален цветами. И через десять, и двадцать, и даже тридцать лет у памятника всегда лежал хоть один букет.

Глава 26

Точка покоя

Вечер начался так рано, что никто не заметил, как он перешел в ночь. Ива Саввична маялась бессонницей из-за бесконечных перелетов. К тому же здесь она в принципе плохо спала. Ася принесла ей теплого травяного чая и присела рядом на диване перед телевизором.

– По-моему, просмотр новостей – не лучший способ заснуть.

На экране мелькали кадры, которые менялись на долю секунды раньше, чем ты успевал разглядеть и понять, что на них изображено.

«Сотни благодарных родителей приходят к больнице, где сейчас находится»… – тихо, почти неслышно бубнил телевизор. Ива Саввична сделала погромче и даже наклонилась к нему.

«Вся страна оплакивает собаку по кличке Найда, спасшую жизнь своего хозяина и охранника школы», – сбивчиво сказала диктор. Она откашлялась и продолжила:

«Этот выпуск мы посвятили ей и ее хозяевам. У нас есть эксклюзивное интервью с Сергеем Бобровым, который благодаря Найде оказался на месте взрыва и спас Якова Тушина, майора МВД в отставке.

– Сергей, расскажите, пожалуйста, как Найда оказалась у вас? Насколько нам известно, это была собака Якова Ивановича.

– Найда, как и Яков Иванович, вышла в отставку. Сложно сосчитать, сколько жизней она спасла. Я, к сожалению, не могу вам рассказать ни об одном случае, так как многие из них тайна, которую я не имею права разглашать.

– То есть она была служебной собакой? – спросил щуплый смуглый корреспондент, похожий на школьника, который гордится и нервничает, потому что впервые выполняет настоящую работу, а не демонстрирует очередной проект, заданный по обществознанию.

– Да. Несколько лет назад у Найды начали сдавать нервы, и она стала агрессивной. Ее хотели усыпить. Яков Иванович всеми правдами и неправдами добился, чтобы собаку отдали ему. В итоге они жили вдвоем. Агрессия сразу прошла. Да оно и понятно, озвереешь с такой работой, а дома хорошо, тем более с таким хозяином. Он всю жизнь тренировал служебных собак. Порой мне казалось, что он сам как оборотень, в хорошем смысле. Никто не понимал четвероногих, как он, и ни у кого не было такого нюха на преступников, как у него. При этом Яков Иванович всегда отказывался от повышения, хотел работать в поле. Говорил, что хочет хватать не звезды с неба, а преступников.

Корреспондент поднес микрофон ко рту, но не придумал, что спросить, и снова направил его на своего интервьюируемого. Тот посмотрел на корреспондента и поддержал его взглядом: «Вроде все нормально».

– В прошлом году к нему приехали дочь с внучкой. У малышки было что-то вроде астмы. Им тут нужно было пройти обследование. Это надолго. Вот Яков Иванович и попросил меня приютить Найду у себя на время. У девочки была аллергия. Я очень привязался к собаке и с ужасом думал, как буду ее возвращать Якову Ивановичу. А через месяц, когда его внучка уехала, он сам попросил, чтобы Найда осталась у меня. «Она на тебя смотрит такими влюбленными глазами, – шутил он. – Мои будут часто приезжать, а потом, может, и вовсе переедут. Негоже такой пожилой собаке туда-сюда мотыляться. Она свое отмотылялась уже». Так Найда осталась у меня.

– Сергей, как вы познакомились с майором Тушиным?

– Он был моим любимым преподавателем в училище. Учился я, правда, всегда не очень. Вся эта психология девиантного поведения для меня как китайская грамота. Как человек может улыбаться и держать нож за спиной?

– Вы с ним близко общались?

– Да. Я напрашивался к нему в направление по работе с собаками. Он таскал меня с собой. Но ничего из меня там не вышло. Там, знаете, нужны стальные нервы и еще что-то, чего я никак не мог уловить. «Не вожак ты, Сережка, – говорил мне Яков Иванович. – Это нельзя понять, можно только почувствовать». Он мог одним взглядом любую собаку усмирить. А мои команды даже некоторые обученные собаки игнорировали, чего в принципе не бывает».

Ася вспомнила, что видела этого Сережу в участке на допросе.

Ива Саввична со вздохом встала, накинула на шелковую пижаму плюшевый халат и села за фортепьяно.

Ася пошла к своему заснувшему компьютеру, пошевелила мышкой, и на экране высветились многочисленные разноцветные строчки с графиками. Ася работала над этим файлом уже пару недель. Работа была давно закончена, оставалось нажать кнопку, чтобы соединить все эти дорожки в одну. Но каждый раз Асе казалось, что чего-то не хватает. Сейчас она поняла, чего именно: мягкости, легкости и в то же время более четкой линии. Основа расплывалась и никуда не вела. Так нельзя. Нужно четко прописать путь, вектор, основу. Потому что так уж устроено на земле, что все куда-то стремится, даже если это стремление к точке покоя.

Ася почувствовала, что обрела власть над этими графиками и символами. От одного ее жеста они вставали на нужные места и знали, что другого места в этом моменте для них нет и быть не может. Она была счастлива как никогда. К ней вернулась сила той магии, которая просто ждала своего часа.

Асе показалось, что она наконец вспомнила, как летать.

Мама беззвучно стучала по клавишам в своих огромных наушниках.

Часто самое прекрасное, а еще чаще – самое страшное происходит в полной тишине.

Ася подошла к окну. Фонари освещали черные полотна дорог, вдоль которых геометрично, как в тетрисе, выстраивались заснеженные крыши незамысловатых форм. Асе было все предельно ясно. Она встала на подоконник, чтобы еще чуть выше подняться над городом. Ей захотелось послушать его звуки. Она повернула ручку, ветер ворвался в комнату, раскидал нотные листы с фоно. Город гудел на низких частотах и проникал в самое сердце, которое замирало от предвкушения чего-то нового, неизвестного.

Ася обернулась, чтобы посмотреть на свою старую жизнь. Мама продолжала играть. Очередная рапсодия. Что?! Паганини?

– Оставь его скрипке. Не загоняй в клавиши!

– Что, дорогая? Ты что-то сказала?

Ася захлопнула окно, спрыгнула с подоконника.

– Да, я сказала, не запирай Паганини в клавиши.

– Я никого никуда не запираю, – ответила Ива Саввична, снимая наушники.

– Ему там нечем дышать! Понимаешь?

– Нет, если честно.

– Он как чистый отфильтрованный городской воздух. Так нельзя! Паганини должен гулять по струнам и имеет право на толику смещения тона в зависимости от уха скрипача. Ты не можешь зажать его в это! – Она указала на клавиши.

– Хорошо-хорошо, дорогая! Да что с тобой?

Ася села рядом с батареей и обняла колени.

– Прости! Ты прочитала то, что играю? Я думала, ты в другой комнате.

– Я больше не боюсь. Продолжай. – Ася выдернула шнур наушников из пианино, переключила джек к колонкам и выкрутила звук на максимум. Она наиграла несколько нот с того места, где мама остановилась.

Мама положила руки на клавиши рядом с Асиными, сыграла три ноты и посмотрела на дочь. Их раскосые глаза улыбались друг другу. Они играли в четыре руки, а неровный ритм им отстукивали соседи на батареях.

Это была самая длинная ночь в году.

Может, поэтому Ася выспалась как никогда. Она не встала, ее подбросило с кровати. Она быстро сварила кофе себе и маме. Порылась в ее неприкосновенной «концертной» косметичке, которая напоминала небольшой саквояж. Замазала синяки под глазами, нанесла немного блеска на веки, румяна, тушь. Завязала тугой хвост. Натянула прямо на пижаму свой любимый свитер и мамину концертную юбку на удачу. В лифте она вспомнила про духи. «Ну не возвращаться же теперь… А почему бы и нет». Она вернулась домой, сделала пару пшиков. Заодно сменила пижамные штаны на легинсы и снова выскочила из дома.

Глава 27

Нить

21 декабря.

Тальк продолжал идти. Он чувствовал, что за ним кто-то пристально наблюдает. Он не исключал варианта, что он и есть этот наблюдатель. Он когда-то читал про такой прием в психологии, суть которого заключалась в пересказе своей душераздирающей истории от третьего лица. Это должно помочь абстрагироваться от самой ситуации и увидеть ее с другой стороны. «В этой проклятой пустыне с какой стороны ни посмотри, все одно», – подумал Тальк. И тут он увидел в песке кончик какой-то нитки, потянул за него, нитка легко поддавалась, но конца не было видно.

«Хоть за что-то ухватиться можно. А то идешь, как дурак, непонятно куда и зачем. Теперь я иду за этой нитью. Даже материю моего времени разорвало на части. Оно, как вода в космосе, собралось в небольшие шарики. Собрать бы их на эту нить. Мне уже не важно, в каком порядке. Главное, чтобы получилась линия. Линейное время мне привычнее и понятнее, чем этот фрагментарный хаос», – думал он.

Пока Тальк шел, следуя за нитью, которая все тянулась и тянулась из песка, он уперся в стену. Это было толстое темное стекло. Тальк прильнул к нему лицом, и ему показалось, что он слышит знакомые голоса. Он увидел, что где-то за стеклом есть свет, теплый и конечный, не такой, как в этой пустыне. Больше всего ему хотелось пройти сквозь эту стену. Она была гладкой и бесконечной.

В стекле назойливо отражались пустыня и он сам. Тальк изо всех сил постарался сфокусироваться не на отражении, а на том, что было за этой толщей черного стекла. Глаза не слушались.

«Как, интересно, у Вали получилось собраться после химиотерапии? Он большой, сильный. А у меня сломана ось и несколько спиц. Перелом позвоночника и еще пары-тройки конечностей не всегда можно собрать, даже если есть подробная инструкция».

Нитка, которую он держал в руках, превратилась в жесткий металлический трос. Он уходил под стену. Тальк почувствовал, как трос завибрировал. Знакомый и даже родной ритм. За стеной он услышал свой голос: «Ты красивая!» Трос натянулся – кто-то его тащил с другой стороны. Тальк вцепился в него пальцами, но трос выскальзывал. Тальк обмотал его вокруг запястий, прижавшись к стене. Ему пришлось лечь на горячий песок, потому что длины троса не хватало, чтобы сделать хотя бы пару оборотов.

«Ты красивая», – четче услышал он. Трос вибрировал вместе с его руками. Металл терся об острый нижний край стекла, который оказался не так глубоко под песком. После очередной ритмической вибрации трос издал высокое скрипичное си.

Тальку ничего не оставалось, как копать под этой глыбой стекла. Это было почти невозможно, потому что трос тянул его за запястья и прижимал к стене. Ноги отказали, он их не чувствовал. Руки страшно болели. Он хотел их разжать, чтобы это закончилось. Но услышав «Спасибо!», набрал в грудь жаркого воздуха, вцепился в трос зубами и принялся раскапывать песок освободившимися пальцами. Песок ссыпа́лся обратно. Все было тщетно.

Пустыня наполнилась знакомым тонким запахом инжира, сандала и чего-то неуловимого. Тальк разжал зубы, трос ускользнул под стену, снова издав протяжное си. Стена треснула и посыпалась мелкими осколками. «Ты красивая!» – шепнул Тальк, и песок его поглотил.

Когда он открыл глаза, песок никуда не делся. Он попытался потереть лицо, но руки не слушались, как будто на них все еще был этот металлический канат. Тальк почувствовал, что теперь он по другую сторону стекла.

Ася аккуратно сняла с Талька наушники.

«Ты красивая! – тыц-тыц. – Спасибо! – тыц-тыц – пам-пам – пада-пада-пам-пам», – шуршало в маленьких пухлых динамиках. Тальк чувствовал их вибрацию у себя на животе. Еще он чувствовал, что Ася рядом. Больше всего он хотел ее увидеть. Это было сильнее боли.

Бабушка вылетела из палаты со словами: «Ночь закончилась. Хватит спать! Илья проснулся!» В коридоре эхом пролетело ее «То берег левый нужен им, то берег правый»…

Глава 28

Хлоп!

Ожидание этого звонка крало ощутимую часть радости. Киру Александровну раздражали и выматывали неизвестность и полное отсутствие понимания, что делать в ситуации с расследованием и преступлениями, которые, конечно же, ее сын не совершал. Ей только-только удалось принять то, что в борьбе за жизнь сына она не может отвечать за результат, лишь за свои усилия, причем основные были направлены на доверие врачу и поиск денег. Ей казалось, что этого мало, что за жизнь борются как-то по-другому. Когда болел Валя, она делала ему уколы, покупала особенную еду, поддерживала его морально и так далее. С сыном же у нее было ощущение, что она пускает все на самотек, и ее мучило то, что она никак не может ему помочь и проявить физическую заботу. Наверное, пока ты делаешь что-то конкретное для человека, типа уколов, компрессов и прочего, тебе кажется, что ты влияешь на результат. Так как тут Кира Александровна ничего не могла поделать, она выбрала просто физически быть рядом с Ильей как можно дольше. Так, в течение сорока девяти дней она находилась в больнице целыми днями, отправляясь домой только на ночь.

Дней десять назад Кира Александровна поговорила со следователем по поводу Харда. Но ей ничего не сообщили о дальнейших действиях и вообще о ходе следствия, будто ее сына, и тем более ее самой, это не касалось. «Хорошо бы это было именно так. Только ведь придут при первой возможности и начнут трясти как яблоню. А чего ее трясти понапрасну? Подними голову, посмотри, есть ли там вообще яблоки. Точно! Надо купить яблок. Илья их любит», – уходила в дебри своих запутанных уставших мыслей Кира Александровна.

Звонок раздался через три дня после того, как Тальк очнулся. Спасибо доктору. Больше он, видимо, тянуть не мог. Кире Александровне сообщили, что с Ильей будет разговаривать их психолог. Так как, по словам врача, к допросу он не готов. «Но в ваших интересах сделать так, чтобы следствие завершилось как можно быстрее. Ведь как только ситуация прояснится, чему должен максимально поспособствовать Илья, вы сможете продолжить его лечение за границей. А пока эти двери заперты».

Кира Александровна не отрицала. В словах следователя она уловила не просто надежду, а полную уверенность в том, что Илья не виноват. Осталось лишь услышать это от него лично, чтобы он выдал недостающие для закрытия следствия детали, которые почему-то у него оказались. Валя был более скептически настроен по этому поводу. Он считал, что эти люди всегда так делают, когда им нужна информация. Они тебе скажут что угодно и создадут любое впечатление, лишь бы повысить уровень доверия к себе до исповедального. Только грехи они тебе не отпустят и не благословят.

Как бы то ни было, выбирать не приходилось. К Илье в палату зашла симпатичная, на первый взгляд, женщина. Больше о ней сказать было нечего. Но так как в палате каждый квадратный сантиметр был изучен досконально, Тальк стал с тем же всеядным после долгой визуальной депривации любопытством изучать эту женщину. Халат безупречно белый и отглаженный, как в рекламе. Волосы, темно-серые у корней, становились ближе к затылку грязно-желтыми и топорщились у шеи сухими концами в наспех собранном коротком хвосте. С ее лица нельзя было считать ни возраст, ни эмоции. Во всем ее образе живыми были только глаза. Любопытные, с теплым, проникновенным взглядом, они жили независимо от уставшего лица, сутулых плеч и невпопад жестикулирующих рук. Последнее Талька раздражало и утомляло, потому что из-за этих жестов он часто терял нить диалога. Руки говорили одно, а бледные губы произносили что-то другое. Через несколько минут такой беседы Тальк не мог понять, почему эта женщина сначала ему показалась симпатичной.

Она вошла в палату так, будто каждый день сюда заходила, и посмотрела на Талька, как на старого знакомого. Приветливым голосом она поздоровалась с Кирой Александровной. Руки ее при этом говорили «Выйдите, вы мешаете».

Мама, как и я, считала жест. Она мельком посмотрела на камеру видеонаблюдения и вышла, забыв на кресле свой телефон. Запись этой беседы с психологом мама потом послушала вместе с Валей.

– Поздравляю вас с выздоровлением, Илья! Можно на ты?

– Спасибо. Пока рано.

– Как вам удобнее, – сказала она, придвинула стул к кровати и хотела было сесть, но передумала.

– Я имел в виду поздравление, – сказал я, неловко глядя на нее снизу вверх. Если бы она все-таки села на стул, а не нависала надо мной, говорить было бы комфортнее. Я не стал себя утруждать и изображать вежливость, а просто во время разговора смотрел в окно, иногда непроизвольно поворачивая голову в сторону ее красноречивых рук.

Мы еще немного поговорили о моем самочувствии. Затем она мне рассказала о том, что отчаяние – мой самый злой враг, которого нельзя пускать на порог, если я хочу снова ходить на своих двоих. Тут мне нечего было ей ответить, потому что я еще не успел испытать это самое отчаяние. Пока я был просто рад тому, что проснулся и у меня почти ничего не болит. Затем мы плавно перешли к моим последним воспоминаниям о событиях до аварии.

Зашел доктор и сказал, что для первого раза достаточно. Психолог, которая так и не представилась мне, попросила еще пять минут. Я к тому времени действительно устал, особенно от этих бесконечно качающихся и что-то показывающих обветренных пальцев. У меня отключились все фильтры и самоконтроль, поэтому в ответ на ее вопросы я стал нести все, что приходило мне в голову.

– Илья, нам нужно проверить, насколько пострадала твоя память и когнитивные способности. Я буду задавать короткие вопросы, а ты постарайся отвечать на них максимально четко.

Это был не вопрос или предложение. Это был факт, который я должен был просто принять.

– Как ты зарабатывал на свои походы по выставкам, кафе и поездки в другие города?

– Фриланс.

– А поподробнее?

– Настал такой момент, когда карманных денег от родителей мне стало не хватать. Просить у Вали или мамы больше не хотелось.

– У вас были проблемы с деньгами?

– Не знаю. У мамы они сегодня есть, завтра нет. Она как-то поинтересовалась, точно ли мне хватает той суммы, о которой мы договорились еще год назад. «Блин, мам, конечно нет!» – подумал я тогда. Но я на нее не обижался. У мамы с цифрами примерно такая же катастрофа, как у меня с сочинениями. Она за свою работу всегда получает разные суммы, и иногда денег остается много, а иногда на кассе выясняется, что расплатиться она не может.

– А у Валентина Александровича?

– Не хотелось.

– Почему?

– Как бы это объяснить… Валя любит порядок и ясность во всем. Чтобы попросить у него дополнительных денег, нужно составить подробный отчет, на что они будут потрачены. До рубля.

– У вас были от него тайны?

– Нет. У меня была девушка. В общем, я решил, что смогу сам.

– И?

– Я зарегистрировался на разных фрилансовых сайтах и рисовал логотипы за копейки. Первые две недели я работал бесплатно, чтобы набрать портфолио. Потом на конкурсной основе – типа, кто нарисует лучше всех, получит свои две тысячи. Фирмы были всякие мелкие: какие-нибудь пчеловоды, фермеры, маленькие магазинчики. Потом заказчиков стало много, я поднял цены. Короче, деньги у меня были.

– То есть вы считаете это своей профессией?

– Дизайн? Не знаю. Наверное. Но это точно не то, чем я хотел бы заниматься всю жизнь.

– Все-таки не творчеством, а чем же? – Кольцо на ее розовом пальце снова мелькнуло перед моим носом. Кажется, в голове у меня сгорел последний предохранитель, и меня понесло, как воздушный шар по ветру.

– Я не отношусь к рисованию логотипов как к творчеству. Я вообще не отношусь к тому, что делаю, как к творчеству. Мне пока нечего сказать другим. Тут бы самому разобраться, что к чему. И вот именно когда я рисую, мне становится более-менее понятно. С логотипами все было предельно ясно. Да я же всю жизнь ими думал. Некоторые меня откровенно удивляли. Например, логотип Фейсбука[12] похож на оплавленный сверху крест. Остается снизу пририсовать могильную дугу. Когда я в телефоне вижу эту иконку, невольно задумываюсь о том, живые ли там люди сидят, за этим логотипом? И весь ужас в том, что я чуть не угодил под этот холмик, когда в последний раз нажал f на телефоне. Мы тут обсуждали с Николаем Васильевичем один парадокс: если тебя нет на этом кладбище соцсетей, то не факт, что ты вообще есть. Еще я думал о том, как все, у кого в названии есть V, непременно пытаются ее выделить. Знак красивый, острый, герметичный для смысла…

Снова зашел доктор. Он посмотрел на датчики, выругался и, продолжая ругаться якобы не в адрес женщины, а на сложившуюся, судя по всему, не очень благоприятную для меня ситуацию, стал выгонять психолога из палаты настолько вежливо, насколько это было возможно в его нынешнем настроении. Уникальность Филиппа Арнольдовича как доктора заключалась не только в его таланте ставить на ноги безнадежных, но и в том, что он совершенно не умел скрывать своих эмоций, хотя явно над этим работал.

«Мы как раз закончили», – сказала женщина приторным извиняющимся голосом. Затем она неожиданно хлопнула в ладоши и совсем другим тоном произнесла короткое «Все!», развернулась и быстро вышла из палаты.

Глава 29

Дело

Для перестраховки и проверки, нет ли взрывчатки внутри здания, всех в срочном порядке отпустили домой. Младших привели в соседнее здание дожидаться родителей, старшие разошлись сами. Надежда Петровна, как капитан корабля, покинула здание последней.

Петруша повернул за угол и завопил от восторга:

– Тальк! Так ты вернулся! Ну ты молодец! А нам никто ничего не сказал.

Белый пуховик его проигнорировал и продолжил медленно идти, куда шел.

– Тальк, погоди! – Петруша догнал его. – Если ты в школу, то можешь разворачиваться. Пойдем!

– Нам не по пути, – сказал молодой человек, натянул капюшон и отвернулся.

– Ты чего? Тебе память отшибло? Это ж я, Петя.

Пуховик поспешил в другую сторону. Он добежал до дома, тихо прокрался в квартиру, расстегнул молнию на спинке кресла, вытащил оттуда конверт и телефон. Затем он занес на кухню пакет с продуктами, которые купил по пути. Написал записку «Уезжаю на неделю с классом на экскурсию. Буду без связи». Так же тихо вышел из квартиры, и его белый пуховик растворился за ближайшим сугробом.

Участковый сидел в своем тесном кабинете. Подоконник был завален папками с бумагами, которые угрожающе наваливались на старый кактус. Но тот мужественно стоял. Он выглядел так, будто много раз умирал и воскресал, причем при каждом воскрешении умудрялся оставлять потомство. Оно ютилось в тесном даже для одного кактуса горшке. Но родитель не унывал, он нашел опору в старой деревянной оконной раме. Казалось, что этот кактус, как и рама, пережили не одного обитателя кабинета, может, их детей и внуков еще переживут, и вообще останутся на этом месте, даже если их будут раз в пару месяцев поливать недопитым чаем. Судя по глубокому коричневому оттенку на «прикактусных» частях рамы и подоконника, тут всегда работали мужчины. Мужская келья, в которую не ступала нога женщины. Даже уборщица в кабинет не заходила. Она, не переступая порога, запускала свою длинную швабру, делала пару размашистых движений, от которых пол становился мокрым и блестящим, затем подтягивала длинную палку к себе и, не поднимая глаз, закрывала дверь.

Участковый сидел на старом деревянном стуле, который можно было смело сдавать в антиквариат. Но он, как и кактус, служил верой и правдой все тем же обитателям кабинета, точнее, определенным частям их тел. Стул даже ни разу не скрипнул, принимая стопятидесятикилограммовый вес своего прошлого владельца. Он никак не намекнул о костлявости хозяину, который был до этого. Сейчас он всеми своими тяжелыми ногами бестрепетно и стойко держал Сергея, которому как никогда нужна была хоть какая-то опора. Впрочем, у стула работа была не пыльная, потому что сидели на нем не так уж часто.

Участковый с ужасом смотрел на накопившиеся за последнюю неделю бумаги. Он не знал, с чего начать – с верхней папки или попробовать вытащить и спасти из этого завала самую нижнюю.

Деревянная дверь, ровесница стула, трудилась гораздо больше его. Она открывалась и закрывалась десятки раз на дню и каждое свое действие сопровождала благородным протяжным скрипом. Сейчас же ее кто-то так грубо пнул, что она взвизгнула. То ли в ответ на такое обращение, то ли чтобы скрыть свой конфуз, дверь громко хлопнула.

– Ну и конура, Серег! Как ты тут помещаешься?

– Отлично! Тесные пространства концентрируют мысли.

– Интересно! Тогда в карцере люди должны превращаться в философов и гениев. Кстати, про гениев. У тебя есть что-нибудь на этого Харитонова?

– Нет. На учете не состоял. Ни одного привода. Ничего. А должно быть?

– В школе мнения о нем неоднозначные. И мать Таликова им недовольна.

– И?

– Надо проверить.

– А вы не проверяли?

– Надо официально, со всеми ритуалами.

– Ну пойдем. Тут недалеко.

– Не, поедем.

Участковый быстро встал, обрадовавшись, что ему так и не пришлось выбирать папку.

Дома оказался только дедушка, которому сто лет в обед. Павел Семенович столько раз подделывал свои документы, что уже сам не помнил, в каком году родился. Да это было уже и неважно. В любом случае молодость он помнил гораздо лучше, чем то, что было вчера и тем более сегодня утром.

На вопрос участкового о Диме он показал записку. Больше ему сказать было нечего. Квартирка была маленькая. Из коридора можно было увидеть слева просторную светлую кухню, правее – две небольшие комнаты и за спиной совмещенный санузел. Все помещения просматривались от стены до стены. В одной комнате стояли только диван, кресло и комод. Там, судя по всему, обитал дедушка. Во второй, меньшей, мебели было ненамного больше – стол, кресло на колесиках и кровать. Вдоль противоположной от кровати стены стояло пять полутораметровых стопок книг, в основном библиотечных. Они напомнили участковому о завале в его кабинете. Отличие было в том, что его стопки состояли из одинаковых белых корешков с надписью «Дело». «Впрочем, – подумал Сергей, прочитав несколько названий на обложках, – их отличает и то, что об этих историях, выдуманных или реальных, писатели хотели рассказать сами». О содержании же некоторых из его папок лучше бы вообще никому не знать. И как бы ему хотелось, чтобы те истории и их герои тоже были ненастоящими, додуманными, дорисованными для пущего драматизма. Но к сожалению, в его папках не было ничего, кроме отвратительной реальности, в которую было поверить труднее, чем в описанные в романах и детективах истории.

На верху ближней стопки лежали «Братья Карамазовы». Участковый вспомнил, что так и не осилил этот кирпич, но, как только появится время, обязательно прочтет.

– А где родители? – спросил следователь.

– Они уехали отдыхать, Дима вот со мной остался, – сказал Павел Семенович заученную семь лет назад фразу. У нее были вариации: уехали в командировку, улетели ненадолго по делам. Был еще несложный алгоритм, когда какую фразу нужно использовать. Хотя автор этих слов надеялся, что они не пригодятся и будут лежать в памяти дедушки на всякий случай, как аптечка в багажнике автомобиля, которую нужно показывать во время техосмотра.

– Нам срочно нужно с ними поговорить.

Дед, следуя алгоритму, дал номер Марии Альбертовны, мамы Димы. Телефон не отвечал. Участковый обратил внимание на неразобранные пакеты с продуктами.

– Так куда, вы говорите, поехал Дима? – спросил он.

Дед растерялся.

– Разве он куда-то уехал?

Участковый указал ему на записку.

– Ах да, на экскурсию.

Они вышли из квартиры.

– И что нам делать? Обращаться в Интерпол или в «ЛизуАлерт»? – спросил следователь у самого себя. И сам же ответил: – Если подходить формально, то оснований обращаться ни туда, ни туда нет. Первые нас пошлют, вторые этого не сделают из вежливости, но тогда о расследовании узнают все. А это нам сейчас нужно меньше всего.

Стали искать с помощью своих ресурсов. Выяснилось, что границу в последнее время не пересекали ни Леон Павлович Воцлавский, папа Димы, ни Мария Альбертовна Харитонова, мама Димы, ни сам Дима. Более того, Леон Павлович давно умер. А Мария Альбертовна последние два года переезжала из одной клиники в другую, исколесив всю западную часть Евразии в поисках врача, который смог бы ей помочь справиться с ее прогрессирующим рассеянным склерозом.

– Вы что?! – орал следователь на Надежду Петровну. – Не знали, что у вас учится сирота? Как это вообще возможно? То есть ребенок был все это время под присмотром старика, который вообще должен был давным-давно откинуться от старости, но каким-то чудом еще жив! Да по нему давно приют плачет!

– По дедушке? – удивилась Надежда Петровна.

– И по нему тоже! – продолжал кричать следователь.

– Нам никто таких подробностей не сообщал, – смущенно ответила Надежда Петровна.

Откуда ей было знать, что происходит у Димы дома. Ходит в школу без прогулов, учится хорошо, опрятный, нареканий нет… Повода вызывать родителей не было.

Позвали Ирину Николаевну. Она чуть в обморок не упала, когда узнала, что Леон Павлович умер.

– Он же приходил недавно с Ильей поговорить…

– Вы тут что, с ума посходили все? Это не школа, а чертовщина какая-то! То у вас взламывают государственные порталы, то сбивают детей «газелями», то приносят бомбы курьерами, а теперь еще призраки приходят! Показывайте записи с камер!

На камерах предполагаемого призрака не оказалось. В это утро прошли несколько взрослых с детьми из началки, не более того. Да и тех не разглядеть в толстых пуховиках, капюшонах и шапках. Если уж Яков Иванович не заметил нового лица, значит, дальше искать бессмысленно. Для галочки все же перепроверили, но зона, где, по словам Ирины Николаевны, состоялся диалог Ильи с Леоном Павловичем, оказалась для камер слепой.

Зато появился повод вызвать специалистов, чтобы наконец установили нормальное видеонаблюдение. А то что-то слишком много нерабочих камер и слепых зон оказалось.

Прозвенел звонок на перемену. Через тридцать секунд в коридоры, до этого похожие на вакуумные бутылки, из которых выкачали весь звук, хлынули крики, визг и топот детей с силой большой воды, которая может преодолеть на своем пути любую преграду.

– Как у вас продвигается дело с поиском отправителя «посылки»? – попыталась перекричать эту стихию Надежда Петровна. Это притом что они находились в ее кабинете. В коридор было страшно даже высовываться.

– Никак. По всем показаниям, посылку отправил Илья Таликов, который в это время лежал в коме. Черт знает что такое! Ну ничего, пора вырваться из этого замкнутого круга! – Следователю тоже пришлось кричать.

Каждый вечер участковый наматывал круги по стадиону. Его расчистили, как смогли, и он стал похож на белый карьер для добычи снега, который было некуда девать и который даром никому не нужен. Сергей внимательно смотрел на эти белые горы, которые перекочевали с поля на обочины. Ему показалось, что из сугроба что-то торчит.

– Ну вот и прекрасно, – сказал он, аккуратно, как археолог, раскопал сугроб вокруг предмета и позвонил следователю.

Глава 30

Волшебник Гудвин

Внутри офис был похож на прозрачный стеклянный куб. Сначала казалось, что здесь нет ничего – ни стен, ни пола, ни мебели. Людей тоже не было видно. Хард стоял у одной из граней этого куба, служившей входом в так называемое помещение. Он на вытянутых руках держал коробку с пиццей и даже не пытался сориентироваться в пространстве. Из ниоткуда вышел худощавый, абсолютно лысый, без бровей и прочей растительности на лице мужчина. Сколько ему лет, сложно было предположить даже примерно: от двадцати до пятидесяти. Эта особенность пугала и отталкивала, в то же время неестественная синева его глаз гипнотизировала и приковывала взгляд к неподвижному, неприлично гладкому лицу.

Хард протянул ему коробку. Мужчина поморщился.

– Не люблю пиццу, придется тебе самому с ней справиться, – сказал он и жестом пригласил Харда следовать за ним.

Через несколько шагов Хард оглянулся и увидел, что идет по коридору, вдоль которого тянулись стеклянные перегородки. С одной стороны они были прозрачными, а с другой – с отражающей поверхностью. В каждую были встроены тонкие солнечные батареи. Некоторые части стен оказались огромными белыми экранами, на которых высвечивались графики или бесконечные строчки с различными символами.

– Какое сложное пространство, сразу и не скажешь, – не смог не прокомментировать Хард. – Часто к вам курьеры приезжают?

– Да, но так далеко они не заходят. Никто, кроме меня и еще нескольких человек, так далеко не заходит. Остальные думают, что это просто стеклянный куб. Обычно людям неуютно в таких условиях, потому они там не задерживаются и пытаются поскорее уйти.

Харду стало жарко в пуховике, и он на ходу начал его снимать, перехватывая коробку то в одну, то в другую руку. Мужчина резко остановился и повернулся.

– Ты тоже зашел слишком далеко, и теперь мне придется тебя убить!

Хард передумал снимать пуховик. Он испугался, но не неожиданной смерти, а мысли, которая как пуля, насквозь прострелила его от мозга к пяткам, а потом отрикошетила обратно. Мысль была проста и стремительна: «Все это настолько бессмысленно и глупо, что больше всего я хочу умереть прямо сейчас».

– Надеюсь, твое последнее желание – поесть пиццы. Потому что ничего другого исполнить все равно не получится. – Мужчина еле сдерживал смех, который уже пробивался через его еще более посиневшие глаза и узкие розовые губы.

– Не, что-то аппетит пропал. – Хард поправил челку и оперся спиной на одну из перегородок. Ему хотелось сесть, но никакой мебели по-прежнему не было.

– Прикольно! Ха-ха-ха! Классная шутка, да?! – смех все-таки вырвался изо рта, не задев мимики.

– Не знаю, юмор – не моя сильная сторона, – ответил Хард.

– Ладно, поржали, и хватит. – Мужчина сел на прозрачный стул, закинул ногу на ногу, скрестил руки. – Давай по делу.

Хард тоже поискал глазами стул, увидел у стены какой-то предмет, похожий на перевернутую «Т», и тоже сел. Как только он положил коробку с пиццей на пол, из нее выбежал таракан.

Мужчина забрался на свой стул с ногами, достал из пиджака маленький пистолет, бесшумно выстрелил. В полу осталась глубокая дыра.

– Хорошо, что не стал ее есть, – сказал Хард.

– Что ты мне еще принес, кроме таракана?

– Я хотел бы забрать свои деньги. Меня ищут.

– Прекрасно. А хорошая новость?

– Я дописал вирусного бота.

– Где он?

– Уже в поле. Первую версию пришлось уничтожить.

Хард рассказал, что в той версии он не предусмотрел закольцованности системы. Бот заражал другого бота, но при многочисленных контактах с уже зараженными погибал сам, перед смертью выдавая в сеть всю накопленную информацию. Во второй версии достаточно было одного контакта с другим устройством, чтобы его заразить. Причем зараженный сразу предупреждал об обнаружении у себя вируса. Перепуганный владелец устройства пытался его вылечить первыми попавшимися под руку антивирусами, подавлял симптомы, и все вроде работало нормально. А главное, что бот теперь мог общаться с устройством более-менее безопасно. Он деликатно выспрашивал все необходимые данные у ослабленной вирусом системы. Таким нехитрым способом открывался полный доступ к любому устройству, которое соглашалось пообщаться с ботом.

– А если не согласится?

– Исключено. Наш бот настолько же обаятелен, насколько настойчив.

– Прекрасно! И чем он сейчас занимается?

– Общается с железом нескольких филиалов госкомпаний.

– Почему тебя ищут?

– Долгая история.

– Я не могу тебя спрятать. К тому же ты вроде как ребенок. Мне проще тебя убить. Вон таракана прячь не прячь, все равно вылезет, и еще друзей с собой приведет. Давай так. Деньги твои, в том числе за нового бота, я пока оставлю у себя. Они пригодятся на залог и выкуп. Ты пойдешь домой. Тебя поймают, и ничего тебе не сделают. Возраст у тебя такой. Про работу свою скажешь: да, баловался, из вредности писал вирусы. Доказать остальное – невозможно. Если тебя вдруг посадят, будь паинькой. Метнись на ту сторону. Пообещай им написать антивирусов и придумать самые надежные системы. Они на тебя молиться будут, как на одаренного заблудшего сироту.

– А вы откуда знаете?

– Тень отца Гамлета нашептала. Все, давай, пока. Удачи. Пиццу охраннику внизу отдай. Скажи, заказчику не понравилось, что она остыла. Кстати, где тело нового бота?

– Он в облаке. Ему не нужно тело.

– Провожать не пойду.

– Я не знаю дороги.

– Иди по дороге, выложенной желтым кирпичом, Дровосек ты мой.

– До свиданья, добрый Гудвин, – сказал Хард, улыбнулся и пошел, ориентируясь на лампочки, загоравшиеся под прозрачным полом. Вскоре он обернулся и спросил: – Может, вы мне еще сердце подарите?

– А говоришь, с юмором не дружишь. Будет тебе сердце, если все правильно сделаешь.

Хард ушел.

– Ты решил не ехать на экскурсию? – спросил у него дедушка.

– Да, время перепутал.

Задребезжал дверной звонок. Хард открыл дверь.

– Поехали, – сказал следователь. – Захвати с собой телефон и компьютер.

– У меня нет ни того ни другого.

– Как знаешь.

– Дедуль, пока! Вот теперь поехал. И положи продукты в холодильник, а то испортятся.

– Дедушка пусть с нами едет.

– Не стоит. У него здоровье слабое. Он давно из квартиры не выходит.

– Ладно, потом разберемся.

Допрос был недолгим. На куске платы, которую нашел на стадионе участковый, оказались отпечатки Харда. «Надо же, – удивился Хард, глядя на свои пальцы. – Какой старый и простой метод».

Глава 31

Нора

Когда сотрудники соответствующих органов приехали с официальным обыском, они рассчитывали увидеть что-то вроде темной, окутанной проводами норы Нео из «Матрицы». Но ничего такого там не оказалось. Им долго и нерешительно открывал дверь опрятный маленький старичок, который вовсе не был похож на хакера-террориста. В слишком чистой для подростка комнате стоял самый обыкновенный компьютер, правда мощный. Дима его сам собирал. И каждый раз разбирал после работы.

Работал он не ради денег, а спасаясь от невыносимой скуки. Он начинал с создания простеньких бездушных помощников, от которых трудно было добиться нужного ответа, если ты не понимал их алгоритма и не мог правильно сформулировать вопрос. Хорошо, если они сразу представлялись ботами, а не прикидывались людьми. Но и это Харду быстро наскучило. В перерывах между работой он много читал, запоем и все подряд. И чем больше он узнавал о мире из книг, тем более персонализированными и сложными становились его боты. У них появлялся характер, повышался искусственный эмоциональный интеллект. Его боты как будто научились злиться и сочувствовать, удивляться и стесняться, а самое главное, все точнее отвечать на вопросы клиентов, даже если у последних были явные проблемы с логикой.

Хард работал неофициально, потому что детский труд у нас под вопросом и с большим количеством «если» и «но». Впрочем, это не мешало Харду быть нарасхват. Он, кстати, так и представлялся – Хардом, что тоже никого не смущало. Компании готовы были платить хоть Харду, хоть Софту, Пете или Боре – все равно. Лишь бы не возиться с текучкой сотен людей, которых учишь-учишь, а они в итоге даже поздороваться порой не могут по-человечески. Уникальные виртуальные помощники Харда окупались с лихвой, потому что только самые настойчивые и далеко не самые умные звонившие и писавшие могли добиться от бота беседы с реальным человеком. Его боты не просто отвечали на вопросы, но и умудрялись по ходу беседы ненавязчиво продать еще одну-две услуги.

Как-то исключительно ради развлечения («прикольно же») Хард придумал бота-клиента, который «сносил мозг» боту-менеджеру. Вопросы первого водили второго по кругу и заводили в тупик, из которого бот мог выйти, лишь перезагрузившись, а потом все сначала. На этом развлечении Харда и поймал Гудвин. Последнему стали названивать его самые дорогие клиенты – банки – и жаловаться на то, что их системы электронных коммуникаций с клиентами слетают одна за одной. Гудвин не стал бегать за «белым кроликом», а приманил его к себе морковкой в виде реально сложной и интересной работы, похожей на игру. Только вместо бестолковых бонусов за выигранные раунды выдавались реальные деньги, и – много. Так Хард стал «выламывать» ботов конкурентов. Те поначалу наивно радовались увеличившемуся количеству звонков и обращений от «потенциальных покупателей», а затем, проклиная своих ботов и прочие новые технологии, в срочном порядке организовывали старые добрые колл-центры, куда сотнями нанимали людей. В итоге бюджет растрачивался, а новые сотрудники оказывались не нужны.

Харду приходилось ходить и в школу. На то было несколько причин, и ни одна из них не про образование. Хоть приют и плакал по Харду, ему вовсе не хотелось туда. Он вполне справлялся со своей жизнью и без него. Родители тоже были скорее за то, чтобы мальчик жил дома. Они периодически общались с ним по видеосвязи и исправно присылали ему деньги в соответствии с его потребностями. Даже когда Харду исполнилось пятнадцать, родители, несмотря на свой возраст (на тот момент маме стукнуло шестьдесят, папа был близок к размену восьмого десятка), продолжали присылать необходимые суммы денег на возросшие потребности подростка, правда, звонить стали пропорционально реже.

Вторая причина, по которой Хард ходил на уроки, заключалась в том, что трудно подозревать обыкновенного школьника, к тому же отличника, в преступлених чуть ли не мирового масштаба.

Об этом он, конечно, следствию не рассказал. Он лишь признался в том, что в свободное время занимался головоломками, стратегиями и бродилками, только не по придуманному кем-то сценарию, а прямо в сети, взламывая все, что можно и нельзя. Такая у него была своеобразная игра без правил.

Сколько денег на самом деле было у Харда к тому моменту, как он «сдался», он и сам точно не знал. И что с ними делать, он тоже пока не придумал. Но он точно знал: безбедная жизнь на ближайшие лет десять ему обеспечена, только бы дотянуть до совершеннолетия.

Но парадоксов, связанных с масштабами огромной страны, никто не отменял. Здесь большие преступления растворяются и становятся незаметными, как осевший утренней влагой воздух, который оросил некоторые растения, но так и не утолил жажду сухой земли. Зато более мелкие преступления, типа взлома электронного дневника на пару часов или подозрительного комментария в соцсетях, бросаются в глаза, как неожиданно выросшая гора посреди того влажного от росы поля. И все силы бросаются на то, чтобы ее срочно срыть, искоренить и не допустить впредь. Чтобы это зло не разрослось до таких масштабов, когда будет казаться, будто оно всегда тут было и должно быть, и вообще это не зло и никогда им не было.

И если бы не эта и еще парочка других дурацких идей, кто знает, сколько бы Хард еще работал на благо одним и во вред другим. Как это, впрочем, делает большинство работающих людей.

Никто даже не пытался посчитать, какой ущерб компаниям был нанесен умными ботами Харда. И на это тоже есть несколько причин: во-первых, этого не хотел Гудвин, а во-вторых, это правда нельзя было посчитать наверняка.

Так что вся эта информация осталась тайной и молча дожидалась Харда в его «Зазеркалье».

Я бы тоже предпочел всего этого не знать. Но так случилось, что пока я бродил по своей «Стране чудес», наши с Хардом пазлы в какой-то момент сильно перемешались, не без его участия. На сорок первый день я оказался в таком месте, где должен был остаться навсегда, потому что тут находились ответы на все мои, и не только мои, вопросы. Каждый ответ вызывал еще большее любопытство, и я погружался в этот прекрасный лабиринт, как в теплую воду, в которой не было места страху, боли и прочим неприятностям. Дойди я до середины лабиринта, то узнал бы обо всем на свете и даже больше, кроме одного – как отсюда выйти. Я вовремя развернулся, отвлекшись, как ни странно, на Харда.

Теперь я сидел в зале суда в качестве свидетеля. Хотя по идее должен был находиться среди обвинителей. Но Валя мне посоветовал не связываться с этой стороной, несмотря на то, что сам он хотел там быть. Он сказал, что это отнимает слишком много сил. А у меня сейчас не то состояние, чтобы разбрасываться ими направо и налево.

Глава 32

Суд

Заседание было закрытым, поэтому журналисты нахохлившимися голубями стояли у входа в здание в ожидании хоть каких-то крошек информации. Судья долго зачитывал список преступлений, которые вменялись Харитонову Дмитрию Львовичу. Когда судья закончил, Хард, не вставая со своей скамьи, произнес краткую речь о том, что в этих преступлениях виноват не он один, а все, в том числе пострадавшие. Хоть он их таковыми и не считает.

«Каждый, кто открывает страницу так называемой жертвы, уже участвует в преступлении. Неуемное любопытство людей губит их как кошек. Человек до смешного предсказуем, сколько бы он ни носился со своей свободой воли. Нарыли себе виртуальных ям, думая, что это горы. И хоть в виртуальном мире нет понятия верх и низ, падать придется в любом случае, что с горы, что в яму. И чем больше у тебя друзей, подписчиков и прочих наблюдателей, тем круче ты упадешь при первом же проколе. Все твои лайки обратятся в хейты, даже если ты святой. Прибьют гвоздями к твоей же аватарке. Я лишь подстегивал любопытство, но это не преступление», – заключил Хард.

Будь мы меньше знакомы, я бы ни за что его не узнал. Волосы аккуратно пострижены под машинку. Лицо открытое, худое, бледное. Круглые очки без оправы и черная водолазка, обтягивающая худой торс, придавали ему интеллигентный вид. Он смотрел в зал с любопытством, без вызова. Этот живой блестящий взгляд и безупречная осанка завершали образ невинной жертвы, понимающей гораздо больше всех присутствующих, в том числе несовершенство судебной системы.

Лица сидевших в зале светящейся гирляндой вспыхивали, бледнели, потели, люди открывали рты, чесали носы. Какие-то лампочки в цепи, как обычно, не работали, то есть вообще не слушали, что говорит обвиняемый. Им было все равно, потому что на все происходящее у них давно был готов ответ. Когда судья задал вопрос, гирлянда выключилась и превратилась в глаза и уши.

– Почему вы хотели взорвать школу?

– Я не хотел ее взрывать.

– Как вы объясните появление в школе коробки со взрывчаткой?

– Это было для Якова Ивановича. Из лучших своих чувств и соображений.

– Поясните!

– Яков Иванович всю жизнь спасал людей и не только, защищал их от злодеев и вместо того, чтобы пойти на пенсию, пошел охранять детей. Делал это хорошо и честно. Но мало кто знал, какой он прекрасный человек, с каким героическим прошлым. Так бы он просто умер в старости и неизвестности. А теперь вся страна, да что там, весь мир знает о нем. Ведь нам, чтобы прославиться, нужно сделать либо что-то ужасное, либо – героическое. В конце желательно умереть.

– Да чтоб ты сдох! – вскочил участковый. – Кто тебя просил?! Какой на хрен героизм?! Ты моральный урод!

– Сядьте, пожалуйста, капитан Бобров! Мы все скорбим по Якову Ивановичу. Но держите себя, пожалуйста, в руках, иначе вас придется удалить из зала, – сказал судья не привычно строгим голосом, а как будто отец успокаивал ребенка. – Вы осознаете, что, кроме Якова Ивановича, могли пострадать сотни детей?

– Нет, не могли. Я был абсолютно уверен в профессионализме нашего охранника.

– То есть вы хотите сказать, что заранее знали, как он поступит?

– Да, я редко ошибаюсь.

Гирлянда вновь вспыхнула, теперь уже с ахами. Поднялся шум. Судья двумя жестами его выключил. Я тем временем рисовал происходящее и про себя благодарил всё и вся за то, что не потерял зрение, висевшее на волоске, точнее, на пучке чуть было не атрофировавшихся нервов. Мне, конечно, тоже было жаль Якова Ивановича. Но мысль о его смерти была так оглушительна и болезненна, что у меня не получалось впустить ее и осознать до конца.

– Зачем вы передали флешку Илье Таликову? – услышал я вопрос и резко приземлился в эту душную реальность.

– Он у меня ее отнял. Впрочем, это тоже моя заслуга. Мне надоело, что все думают, какой он белый и пушистый. Прикольно получилось!

Валя шепнул мне на ухо: «Он идиот или притворяется?» Я чуть не засмеялся в голос. Меня всегда удивляло в Вале его свойство в любой ситуации выяснять все до последней мелочи. Он из тех людей, которые всегда читают инструкции, состав продукта и прочую информацию, написанную мелким шрифтом. Что бы он ни подписывал – договор, квитанцию, накладную у курьера, – он всегда досконально прочитывал эту бумагу, а то и пару раз, если что-то оставалось неясным. У многих от этого сдают нервы, а Валя лишь заключал: «Какой мне снова неприятный тип попался».

Адвокат попросил судью остановиться подробнее на обстоятельствах вокруг флешки. Он потребовал зафиксировать, что его подзащитный получил серьезную травму головы во время этого инцидента, который называется кражей с избиением и влечет уголовную ответственность. Судья сделал себе пометку со словами, что к этому вопросу он вернется позже. На что прокурор возразил, потому что никаких жалоб от пострадавшего не поступало, за медицинской помощью он не обращался.

Адвокат хотел было что-то сказать, но судья его прервал: «Мы вернемся к этому вопросу, если пострадавший захочет выдвинуть обвинения».

– Зачем вы взломали электронный дневник?

Хард посмотрел на своего адвоката.

– Я его не взламывал. Просто нашел слабое место в защите и проверил его.

– Данные на флешке свидетельствуют о том, что вы искали слабые места и в защите соцсетей, и некоторых сайтов, и баз государственных компаний.

– Да, и успешно их находил. И каждый раз думал, что не надо брать на работу человека только потому, что он твой родственник или знакомый. Особенно если дело касается отдела IT. Не умеете защищать данные – работайте по старинке с бумагами. В старых зданиях для таких людей еще существует пневмопочта. Что за тотальное доверие машинам? Неужели вы считаете, что они надежнее людей? – Хард оглядел присутствующих в зале, как актер на сцене перед длинным монологом.

Прокурор запротестовал, что рассуждения подсудимого к делу не относятся. Судья попросил продолжить. И Хард продолжил:

– Машины, компьютеры, телефоны и прочие технические достижения человека должны быть его помощниками. А люди делают их своими хозяевами. Разве человеческая жизнь – не самое ценное? Оказывается, что нет. Человек превратился в обслуживающий персонал для машин. И кто из нас преступник? Теперь машина делает человека человеком. Потому что, если ее не будет, мы откатимся в первобытный мир. И там вообще мало кто выживет. Машины задают темп жизни, потому что теперь все можно делать в сотни раз быстрее. Еще быстрее, и еще, пока это окончательно не убьет человека. Преступник не я, а тот, кто позволяет этой центрифуге раскручиваться. Конечно, печатать удобнее, чем царапать на глине. Изучать планету и космос стало проще с машинами. Да все стало проще. Только когда-нибудь этот змей укусит свой хвост. И тогда вы увидите, кто виноват. И в худшем случае машины, в лучшем те, кто ими управляет, – решат, что делать.

Я не верил своим ушам. Мне показалось, что Хард взломал не только мою страницу на Фейсбуке[13], но и мозг. Потому что сейчас этот чертов гений озвучивал мои мысли. На мгновение мне показалось, что это я стою за трибуной и говорю.

– Вы закончили, подсудимый?

– Не знаю, господин судья. Как вы вообще можете обвинять в том, что происходит в другой реальности? Люди в соцсетях и люди в их физическом проявлении – это параллельные вселенные. Когда выдумку можно выдавать за действительность и наоборот? В каких объемах? Вы придумали игру, а правила к ней изобретаете на ходу, причем противоречащие друг другу. И это преступление. А я? Просто тоже решил поиграть. Только вам не нравятся сильные игроки на этом поле, вот вы и решили меня выкинуть.

– Вы осознаёте степень своей вины и последствия ваших поступков?

– Нет, я не считаю себя преступником и думаю, что все сделал правильно.

Объявили перерыв. После него прокурор выступил с речью. Она заключалась в том, что для шестнадцатилетнего человека получился очень уж внушительный список преступлений. И если этого способного суперзлодея не остановить сейчас, то очень скоро вздрогнет весь мир.

Все с нетерпением ждали защитной речи адвоката. Суть ее была в том, что его несовершеннолетний подзащитный не осознавал того, что делает. И тут требуется психиатрическая экспертиза. Ребенок не мог нормально развиваться в социуме, живя без родителей. Кроме того, он мог перенести травму в связи со смертью отца и болезнью матери. Потому он не виноват в своих склонностях. Кроме травмы душевной, он получил физическую травму головы, что тоже могло повлиять на поступки его подзащитного. Также адвокат обозначил, что официальным опекуном ребенка является дедушка. И тот готов внести залог за своего внука.

Зал зашелестел. Уши продолжали слушать адвоката, а глаза искали того самого дедушку.

«Что касается способностей Дмитрия, то глупо их хоронить в колонии, где ими могут воспользоваться более прагматичные люди с гораздо худшими склонностями и целями. Лучше предложить Дмитрию сотрудничество», – завершил свою речь адвокат.

Пандуса у здания суда не оказалось. Видимо, предполагалось, что отсюда все уходят на своих ногах. Так что журналисты не совсем уж напрасно несколько часов месили ногами последнюю мартовскую ледяную крошку. Им достались фотографии с незамысловатым сюжетом о моем спуске с лестницы. Сначала мою коляску пытались поставить на рельсы, заменявшие пандус. Но их габариты не совпадали с шириной колес коляски примерно так же, как не совпадает расстояние между рельсами на наших железных дорогах и европейских. Скорее всего, это потому, что моя коляска тоже была не российского производства. Самое интересное, что утром, до заседания суда, не было и этого, и меня просто затаскивали по ступенькам. Наверх почему-то затаскивать коляску проще, чем спускать вниз, особенно когда на тебя не пялятся сотни глаз и не пытаются заснять на видео.

Кроме этих жалких кадров журналистам досталась фраза «назначена психиатрическая экспертиза». На том все и разошлись. Никто, конечно, не стал давать никаких комментариев и интервью.

Глава 33

ДР

Психиатрическая экспертиза подтвердила отклонения Харда: мания величия, помноженная на диссоциальное расстройство личности, и дефицит эмоционального интеллекта плюс зашкаливающий IQ.

Залог не понадобился, зато деньги пригодились на хорошую психиатрическую клинику, где Хард и провел следующие два года. В день его совершеннолетия умер дедушка. Харда отпустили на похороны.

Получив в тот же день часть денег, которыми до этого мог распоряжаться только опекун, Хард организовал скромные, но более достойные, чем за государственный счет, проводы.

Посреди зала крематория стоял гроб, в нем с достоинством лежал маленький старичок в строгом костюме. В его новых ботинках отражались блики от свечей. На иссиня-белом запястье пропищал трекер-браслет, оповещая о низком заряде. Хард специально попросил не снимать его с дедушки, чтобы этот его последний маршрут сохранился. Хард посмотрел в свой телефон: невозмутимый Гугл показал точку на карте, а Яндекс попросил поставить оценку от одного до пяти месту «Крематорий» с пометкой «ваши отзывы влияют на рейтинги организаций».

«Прикольно, – подумал Хард. – Жаль, что дальше нельзя отследить путь. Впрочем, он уже не заблудится, если там вообще есть куда идти». С этой мыслью он подошел к позолоченному прямоугольному лотку с горевшими в нем свечами. Хард тоже зажег свечку и чуть не уронил ее, когда услышал за спиной тихое «С днем рождения!».

– Странно, что в день рождения свечи задувают, а в день смерти зажигают. Разве не должно быть наоборот? – не оборачиваясь спросил Хард у поздравившего его Леона Павловича.

Тот лишь вздохнул. Затем они молча смотрели, как гроб заезжает в печь.

– Мне кажется, он ждал этого дня, как дети ждут дня рождения. И я ему благодарен за то, что он дожил до него, – сказал Хард. Его глаза слезились, от этого он нечетко видел происходящее. Впрочем, ничего и не происходило.

– Да, я ему тоже благодарен. Он всегда исправлял мои ошибки и разгребал их последствия, – сказал Леон Павлович.

– Ты хочешь сказать, что я – твоя ошибка?

– Нет, дело не в тебе. Это я не успел тебя полюбить, а потом у меня не осталось выбора.

– Надеюсь, ты сделал то, что должен был.

– Не знаю, но я до сих пор жив. Люди моей профессии редко доживают до такого возраста.

– Можешь не рассказывать дальше, уже неинтересно. Мне пора в клинику. К тому же сегодня мне разрешат пользоваться компьютером.

– Надеюсь, ты не станешь заниматься тем же. Я знаю, насколько далеко ты зашел в прошлый раз. Если двинешься дальше, ни я, ни твой Гудвин уже не сможем тебе помочь. Моя работа – бороться с такими, как ты. Я их удаляю, как файлы из компьютера, причем навсегда.

– Есть такой отец в русской литературе, Тарас Бульба зовут. Я, когда про него узнал, не поверил Гоголю. А вот теперь не сомневаюсь в его персонаже. Слушай, пап, может, у тебя еще и Остап есть?

– Ты хочешь увидеться с мамой?

– Нет.

Глава 34

Два года

У пазлов есть прекрасная особенность: чем больше ты собрал, тем дело идет легче. Фрагменты целой картины становятся все понятнее, мелких деталей остается все меньше, и их места в головоломке все очевиднее. Ближе к финалу логика сборки в корне меняется. Теперь нужно не собирать крупные фрагменты из мелких деталей, а наоборот – к получающейся картине подбирать недостающие кусочки.

Мои последние два года можно описать в двух словах: работал, лечился. Я даже экзамены не сдавал. Это мне только предстоит. Все мои силы и время уходили на разъезды от одного врача к другому и выслушивание разных прогнозов. А все, что со мной происходило дальше, было вопреки или благодаря словам врачей.

Ася все чаще куда-то уезжала, а потом, записав свой первый альбом, уехала совсем. Мне, естественно, выпала честь нарисовать к нему обложку. Я изобразил пустыню, а из песка торчали большие наушники с проводом.

Альбом быстро обрел популярность. Асю стали приглашать на большие концерты на разогрев, затем на джемы, и очень скоро она доросла до сольных сетов. Ночные клубы носили ее на руках и боролись за ее выступления. В итоге Ася уехала, чуть не захлебнувшись в этом лягушатнике славы. Ее график концертов стал таким плотным, а их география такой широкой, что до серьезной учебы дело и у нее дошло не скоро. Знания она получала на всех симфонических концертах и операх, на которые только могла попасть. Она пыталась услышать все, что столько лет было ей недоступно.

Тем временем я пытался учиться и готовиться к экзаменам, но работать мне нравилось больше, особенно когда мне предложили должность на удаленке в известном дизайнерском агентстве. Мама с Валей были против. Они храбрились и делали вид, что им все по плечу, несмотря на то что из-за моего лечения им все-таки пришлось продать машину. А мне в этой работе нравилось все, в частности зарплата, благодаря которой я мог сам оплачивать свои реабилитационные курсы. На самом деле последним я оправдывал отлынивание от учебы. Борьба за что бы то ни было – вообще не моя тема. Но в глубине души я все же хотел встать на ноги. Хотя бы ради того, чтобы на меня перестали сочувственно смотреть на собачьей площадке, когда я гулял с Пучем. Больше я старался никуда не выбираться, не считая больниц, специальных санаториев и т. д. Даже участковый, который каждое утро помогал мне открывать калитку собачьей площадки, улыбался, как улыбаются волонтеры онкобольным детям. Сергей Романович гулял тут со старой овчаркой, которую взял из приюта. Поначалу он иногда называл ее Найдой, но со временем все реже путался и все легче произносил «Нора, ко мне!», «Нора, фу!», «Нора…». Пуч не сразу ее полюбил. Очень уж нервной по его меркам была эта Нора. Так к ней не подходи, эдак с ней не играй. В итоге они сначала научились друг друга терпеть, а потом и вовсе подружились.

Глава 35

Начало

Я смотрел на спуск под землю, который и был входом в зал. По привычке прикинул, насколько мне было бы удобно пробираться туда в инвалидной коляске. Оказалось, вполне комфортно. Пожалуй, если бы я жил в Германии, то так и остался бы инвалидом-колясочником, потому что не видел бы мотивации в умении ходить. Там ты мог попасть во все места, куда был открыт доступ любому другому человеку. При этом на тебя и смотрели как на любого другого человека, а не как на что-то, чему нужно посочувствовать или сделать вид, что увечья совсем незаметны. Здесь, даже в такой дыре, как Блайбах, быть инвалидом – нормально. Не знаю, хорошо это или плохо.

Я спустился, купил либретто на английском, придирчиво и не без ревности рассмотрел обложку: дурацкий шрифт у названия «Песнь о нибелунгах», слишком маленький отступ перед словами «электронная опера» и имя композитора написано отвратительно пошлым красным. Внутрь брошюры даже заглядывать не стал, чтобы не расстраиваться.

Я легко нашел свое место (их тут было немного) и три часа просидел как заколдованный, задышал, только когда зал грохнул аплодисментами. Я не знал, куда приткнуть программку, трость и цветы, чтобы они не упали. Я не смог бы поднять их с пола в случае чего, а просить о помощи не хотелось, чтобы не спугнуть свое внутреннее и без того зыбкое ощущение героизма от такого длинного самостоятельного пути, проделанного впервые за два года. В общем, я не смог отблагодарить актеров аплодисментами, поэтому изо всех сил стучал тростью об пол и даже пару раз свистнул.

Когда зал успокоился, я пробрался за кулисы, точнее, за камень, который служил кулисами.

– Здравствуйте! Можно у вас взять автограф?

Она стояла ко мне спиной, поэтому увидела лишь программку и букет. Она повернулась так резко, что чуть не выбила трость у меня из рук.

– Тальк! Боже! Как тебя сюда занесло?

– А тебя? Это ж надо было в такое подземелье забраться.

Зрители, оказывается, не собирались расходиться. И когда на сцену зачем-то вышел сотрудник клуба, подземелье содрогнулось от новой волны аплодисментов, свиста и скандирования: «Агнет! Агнет! Агнет!»

– Похоже, тебе нужно выйти, пока вся эта бетонная конструкция не провалилась еще глубже под землю, – сказал я, пытаясь как-то собрать свое растекающееся в широченной улыбке лицо.

Ася вышла на сцену с букетом, поклонилась и сделала приглашающий знак куда-то в стену. Из-за камня вышла девушка с колесной лирой, молодой человек в гриме Зигфрида. Это были единственные исполнители оперы. Ася встала за пульт, надела наушники, поставила пластинку, и зал затих.

Полифонией заскрипела лира, контральто девушки постепенно растворялось в ее же синтезированном колоратурном сопрано, медленно вытекающем из динамиков. Звук становился ритмичным и все более насыщенным. В него вклинился тенор юноши, который стоял на сцене неподвижно, как статуя. Только его рот широко открывался. Помещение наполнялось басами, которые отражались от бетонных конструкций, будто пели сами камни. Звук проникал в тело и переносил в другую реальность, где не было ни времени, ни пространства, ни даже света и самого слова «звук». Казалось, зритель становился свидетелем зарождения вселенной, потому что именно это было ее началом. Медленно и аккуратно в эти непостижимые волны чистого звука проникали слова, которые отражались от камня самостоятельными субстанциями.

«Стал поминальной тризной-тризной-тризной веселый пышный пир-р-р.

За радость испокон веков страданием платит мир-мир-мир».

Ася за своим пультом раскачивалась в такт музыке. На пластинку капали слезы. Она верила в Талька, в его талант, но не в то, что он научится ходить. Не такой у него был характер. Сейчас ей было стыдно и в то же время бесконечно радостно, что она так ошибалась.

– Ты красивая, – сказал я Асе, когда она вернулась за кулисы.

В ответ услышал ее волшебное «спасибо!».

– Я хочу тебя украсть. Но поскольку я все-таки не средневековый дикарь, дам тебе пятнадцать минут на сборы.

Ася убежала в гримерку, где ее дожидались вокалисты и звукорежиссер. Они негодовали, что Ася так быстро уезжает: «А пресс-конференция, а собрать технику и вот это все после концерта?»

– Скажите, что меня украли, – отшутилась Ася.

В этот момент вошли ее восторженные родители.

Об этом препятствии я почему-то не подумал, но она с ним ловко справилась.

– Вы как раз вовремя. Я уезжаю в добровольное похищение. Помогите, пожалуйста, ребятам разобраться со всем этим. – Ася по очереди чмокнула маму и папу в улыбающиеся щеки и выбежала наверх. Хотелось сказать: ко мне и к свету, – но на улице было уже темно.

В Берлин мы приехали под утро и попытались доспать в гостинице. Получилось не очень. Каждый раз, когда между нашими словами возникала достаточно длинная пауза, чтобы заснуть, кто-то из нас снова начинал спрашивать или рассказывать.

Когда сон победил, почти сразу прозвенел мой будильник. И мы пошли преодолевать пасмурное утро, пытаясь развеять его хмурость горячим кофе в картонных стаканчиках. Когда перед нами из тумана выросло здание Мартин-Гропиус-Бау, я попросил Асю закрыть глаза.

– Если я сейчас это сделаю, то сразу засну, – проворчала она, но глаза честно закрыла.

– Открывай! – сказал я чуть слышно. Мой голос неожиданно громко отразился от стен и потолка огромного зала.

Ася стянула с головы шарф и села на лавочку, которая так кстати оказалась рядом.

Перед ней была подвижная мозаика 6 × 3 метра. Огромный бумажный самолет состоял из сотни маленьких бумажных самолетиков. Он парил в небе, то рассыпаясь на свои маленькие бесчисленные копии, то собираясь снова. В зависимости от угла зрения небо вокруг него казалось темным или светлым. На всю эту конструкцию дул обыкновенный старый вентилятор, который с поскрипыванием и потрескиванием крутился на длинной палке в разные стороны. Ася его заметила, когда почувствовала на влажном от слез лице дуновение ветра. Рядом с вентилятором стояла табличка. На ней по-немецки и по-английски было написано: «Пазл», Илья Таликов. Почетный участник Берлинского биеннале. Победитель международного конкурса современного искусства».

К нам подсел мужчина. Мне он показался слишком гладким и до безобразия безупречным. И я откуда-то знал, что его зовут Гудвин.

– Сколько стоит работа? – спросил он меня.

– Не знаю. Как вы считаете?

– Думаю, она стоит как самолет.

Он купил ее у меня именно за такую цену.

Эпилог

Я не пошел с Асей на «Электру». Пришлось дать обещание, что мы пересечемся в ночном клубе, где сегодня будет играть один из ее любимых диджеев. У клуба было обманчиво простое название, про которое ты думаешь, что точно не забудешь, а оно вылетает из головы через пять минут.

Я полез в телефон, чтобы поискать этот клуб заранее, но залип, автоматически ткнув вместо нужного мне приложения голубой значок с белой маленькой f.

«Кира Таликова опубликовала новую историю. Как вы отреагируете?»

Нажал на фотографию мамы. Она стояла абсолютно счастливая в обнимку с Эмберо Уко. В руке держала хрустальную голову с высунутым золотым языком. Писатель демонстрировал обложки двух книг – одну на русском, вторую на итальянском. Из поста я понял, что мама получила премию за лучший перевод.

Я подписался на этого Эмберо Уко. На опубликованной им вчера фотографии были мама, Валя и он сам. Они сидели на солнечной веранде с видом на виноградники и хохотали до слез. Небольшой текст под фото с помощью автоматического переводчика криво, но доходчиво сообщил, что этот Эмберо был так очарован русской переводчицей, благодаря работе которой в России у романа читателей больше, чем на родине, что пригласил ее с мужем к себе на виллу, чтобы продлить удовольствие от общения, которое он получил во время совместной работы над переводом, и…

Да уж… что у него там за книги, если я даже через текст поста не могу продраться. Похоже, в том, что его хоть кто-то читает, действительно заслуга переводчика. Ну или я чего-то не понимаю.

Я обновил ленту. О! Женя в военной форме и даже с автоматом. Вид у него был такой, будто он в этой форме родился и всю жизнь провел с оружием в руках. Текста нет.

Танька Плетнева. Вот она с микрофоном перед камерой. Оператор зевает, на фоне какое-то старое здание, трактор и толпа пенсионеров. Следующее фото – Таня снова с микрофоном посреди поля, позади пасутся лошади. Следующее – Таня в смешной белой шапочке, в руках микрофон, за спиной какой-то конвейер. Понятно.

Петруша шутит про очередной провал с поступлением в театральное училище, но армия за плечами, и теперь можно поступать сколько угодно, уже не страшно.

Андрей Мезинов. Неожиданно пост без картинки: «Мир – это творение шизофреников. Точнее, не мир, а искусство, которое дает нам представление о мире».

Хард. Закрытый аккаунт.

Конец

Примечания

1

Пер. с английского Татьяны Стамовой.

2

Instagram принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.

3

Facebook принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.

4

Facebook принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.

5

Однажды Виллеманн пришел к реке,

К самой красивой липе.

На арфе из золота предался игре,

Удачу руны предрекали!

(Перевод автора)

6

Win-win (англ.) – взаимовыгодно. (Прим. ред.)

7

Виллеман встал у воды

У самой красивой липы!

На арфе из золота он играл мастерски.

Удачу руны предрекали!

(Перевод автора)

8

Поднялся тролль из глубины

У самой красивой липы!

В горах и тучах рев и стон его слышны.

Удачу руны предрекали!

(Перевод автора)

9

Разбилась арфа от гневного удара

У самой прекрасной липы!

И в тот же миг лишился тролль и силы, и страшного дара.

Удачу руны предрекали!

(Перевод автора)

10

Кто устережет самих сторожей? (лат.)

11

Отрывок из песни «Паромщик» на стихи Николая Зиновьева, впервые исполнила Алла Пугачева в 1984 г.

12

Facebook принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.

13

Facebook принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.

Content

Екатерина Афанасьева
Пазл

Пролог Инструкция по сборке

Глава 1 Объявление

Глава 2 Иисус VS вампир

Глава 3 +1

Глава 4 Хард

Глава 5 Семейный портрет

Глава 6 Петруша

Глава 7 Блокнот

Глава 8 Ирина Николаевна

Глава 9 Пуч

Глава 10 Н. В. и По

Глава 11 Валя

Глава 12 Ася

Глава 13 Бабушка и Дора Маар

Глава 14 Школа

Глава 15 Очевидцы

Глава 16 Преступление

Глава 17 Песец

Глава 18 Пьеса

Глава 19 Муму и физкультура

Глава 20 Не Хард

Глава 21 Не отец

Глава 22 Монолог

Глава 23 Сторож

Глава 24 Паромщик

Глава 25 Яков Иванович

Глава 26 Точка покоя

Глава 27 Нить

Глава 28 Хлоп!

Глава 29 Дело

Глава 30 Волшебник Гудвин

Глава 31 Нора

Глава 32 Суд

Глава 33 ДР

Глава 34 Два года

Глава 35 Начало

Эпилог

Примечания