Инженер Петра Великого

Пролог

Начало XVIII века, под Нарвой.

Какого художника меня сюда занесло? Этот вопрос перекрывал грохот шведских орудий и дикие вопли раненых. Только что я, Петр Смирнов, артиллерийский кондуктор, буквально вжимался в стылую, мокрую землю наспех вырытого редута где-то под Нарвой, а в следующую секунду — уже подскакивал, на автомате проверяя кремень на своей фузее, с крутым замком, который я сам же ночами и доводил до ума.

Воздух аж ходуном ходил от беспрерывной канонады. Наши пушки, стоявшие на пригорке, отвечали редко и как-то лениво — видать, порох экономили. А вот шведы лупили от души, методично перепахивая ядрами нашу хлипкую оборону. Земля так и летела клочьями во все стороны, смешиваясь с кровавыми ошметками и щепками от лафетов. Вонища стояла — мама не горюй: пороховая гарь, прелая земля, немытые тела, страх и смерть в одном флаконе.

— Строй держать! Без команды не палить! — надрывался где-то рядом знакомый голос капитана Нефедова, моего недавнего ротного.

Ага, строй! Какой там к лешему строй! После утренней атаки, когда шведы чуть не прорвались, от роты дай Бог половина осталась. Мужики позабивались по укрытиям, по воронкам, старались и носа не казать под этим градом осколков и пуль. На редуте, который мы держали, творился полный бардак. Несколько пушек разнесло в щепки, расчеты либо положили, либо разбежались кто куда. Оставшиеся артиллеристы пытались отстреливаться из чудом уцелевшей 6-фунтовой полевушки, но стреляли с опаской — ствол старый, чугунный, мог разлететься в любой момент.

Шведы опять полезли на штурм. Уже не лавиной, как с утра, а несколькими плотными «коробками», под прикрытием своих пушек, которые вдруг как вдарили по нам еще сильнее. Синие мундиры, треуголки, штыки блестят на солнце (когда оно вообще проглядывало сквозь дым). Шли чеканя шаг, как на параде, под барабанный бой, который пробивался даже сквозь весь этот грохот.

Жуткое зрелище. Машина смерти, прет и прет, не остановишь.

— К бою! Ружья к бою! — заорал Нефедов.

Солдаты завозились, занимая места у бруствера, взводя курки. Я тоже примостился на своем месте, выбрал позицию получше, откуда хорошо было видно наступающих. Моя фузея — с новыми пружинами, цементированным огнивом, подогнанным замком — была готова. Я в ней был уверен. Ну, почти.

— По первой колонне… Пли! — рявкнул капитан.

Бабахнул залп. Кривой, рваный какой-то. Облако дыма тут же затянуло бруствер. Я выстрелил со всеми, целясь не в кого-то конкретно, а просто в середину этой синей массы. Видел, как несколько фигур в первом ряду упали, но остальные даже шагу не сбавили, просто перешагивали через своих. Дисциплина у шведов, конечно, железная.

— Заряжай! Живее, мать вашу! — орал Нефедов, мечась вдоль траншеи и подгоняя солдат то пинком, то матерком.

Началась эта долгая канитель с перезарядкой. Я действовал уже на автомате, вколачивая в себя армейскую науку и собственные доработки. Патрон на зуб, порох на полку, крышку захлопнуть. Порох в ствол, пыж следом, пулю туда же, шомпол достать, прибить заряд, шомпол на место. Курок взвести. Секунды ползли как улитки. А шведы все ближе и ближе. Уже и рожи их было видно — молодые, старые, злые, сосредоточенные.

Снова бабахнули! Залп еще жиже первого. Осечки, чтоб их через колено! Вижу, солдаты рядом отчаянно щелкают замками, дуют на полки, чертыхаются. Моя, к счастью, сработала снова. Я старался валить наверняка, выцеливал офицеров или тех, кто тащил знамя. Еще один синий хмырь рухнул на землю.

Но шведы уже доперли до самого редута. Вот уже лезут на земляной вал, вот блеснул первый штык над бруствером.

— Штыки! В штыки! — заорал Нефедов, выхватывая шпагу.

Началась рубка. Короткие, злые удары штыков, треск прикладов, хрипы, стоны. Перезарядиться я явно не успевал. Схватил свою фузею за ствол, как дубину. Рядом со мной двое наших отбивались от трех шведов. Один из наших упал, с дырой от штыка. Второй отмахнулся прикладом, но швед увернулся и полоснул его штыком по руке. Кровь хлестанула фонтаном.

И тут меня осенило. Рядом с разбитой пушкой валялся неразорвавшийся картечный заряд — холщовый мешок, набитый мелкой чугунной дробью. А у самого бруствера тлел фитиль, брошенный кем-то из пушкарей. Недолго думая, я рванул к мешку, подхватил его (тяжеленный, зараза!), добежал до края, где перли шведы, чиркнул фитилем по шнуру, торчавшему из мешка, и со всей дури швырнул этот импровизированный «подарок» в самую гущу атакующих.

Рвануло! Не то чтобы сильно, не бомба, конечно, но порох пыхнул, разбросав картечь и горящие ошметки мешковины. Несколько шведов, что были ближе всех, завыли от боли, хватаясь за обожженные рожи и руки. Другие шарахнулись назад в непонятках. Этого минутного замешательства хватило.

— Ура! Вперед! Бей шведа! — закричал Нефедов, и наши, подбодрившись, со злостью кинулись на врага.

Я тоже в стороне не остался. Шпага, которую я теперь как кондуктор имел право носить, была со мной. Выхватил ее — впервые в жизни в реальной драке. Чувствовал себя коряво, но в крови бурлил азарт. Прямо передо мной вырос здоровенный шведский гренадер с перекошенной рожей, замахнулся на меня тесаком. Я на автомате выставил шпагу вперед, как когда-то учили на редких уроках фехтования еще в Питере. Клинок со скрежетом скользнул по его тесаку, и я, не целясь, сунул вперед. Острие вошло куда-то в синий мундир. Швед захрипел, глаза стекленели и он мешком рухнул мне под ноги.

Бой был короткий, жуткий. Шведов отогнали от редута. Они отступили, оставив на склоне и у бруствера кучу трупов и раненых. Наши тоже потеряли немало народу. Тишина, наступившая после боя, аж звенела в ушах.

Я тяжело дышал, опираясь на шпагу, клинок был липким от чужой крови. Смотрел на это месиво вокруг, на тела в синих и зеленых мундирах, на грязь, перемешанную с кровью, на разбитые пушки. Руки подрагивали от усталости. Я, инженер из XXI века, только что убил человека. И не одного. Смастерил «гранату» из хрен знает чего. Махал шпагой. Защищал этот клочок земли, который еще вчера мне был совершенно до лампочки.

Как, мать его, инженер Волков докатился до такой жизни — стоять по колено в грязи и крови на каком-то редуте под Нарвой, с дымящейся фузеей и окровавленной шпагой в руках?

Глава 1

Наше время.

Грохот в цеху стоял такой, что уши закладывало. Этот гул уже в печенках сидит: молоты лупят по раскаленному железу, станки где-то с визгом пилят, а под потолком кран-балки тащат на цепях многотонные болванки. В воздухе — вонь металлической пыли и машинного масла.

Я на мостках, у пульта новенького прокатного стана. Громадина эта уже сожрала кучу бабла и все мои нервы. Запуск опять накрылся медным тазом. Уже третий месяц — одни сплошные проволочки, косяки, брак. Подрядчики клялись-божились, что всё по чертежам, а металл всё равно прет волной, рвется, листы такие выходят — только в утиль, на переплавку.

— Михалыч! — проорал мне в ухо бригадир Сидоров, пытаясь перекричать шум. — Пятый валок опять кипит! Датчик зашкаливает!

Морда у него красная, вся в поту и въевшейся грязи.

Глянул на панель, и точно: температура прет вверх со страшной силой. Опять! Да что за чертовщина? Расчеты три раза перепроверили, материалы — все по бумагам, сборку сам паc. По идее, всё должно пахать как часы, швейцарские, мать их ети. А на деле — сплошной геморрой.

— Стой! Глуши линию! — махнул я рукой оператору.

Рев стана стал затихать, переходя в низкое, недовольное урчание. Мужики замерли, ждут, что скажу. Опять сейчас начнется разбор полетов, поиск виноватых, опять время коту под хвост. А начальство уже на телефоне висит, требуют запуститься до конца недели. Им же цифры подавай, отчеты, премии на горизонте маячат. И плевать с высокой колокольни, что у нас тут железо рвет и подшипники горят.

Подошел к краю мостков, смотрю вниз на эту заглохшую махину. Пятый валок. Опять он. Самый загруженный, зараза, самый ответственный. Ну что там опять не так? Охлаждение хреновое? Смазки мало? Или саму станину повело от нагрузки? Да вроде не должно, запас прочности тройной закладывали. Хотя, хрен их знает, этих поставщиков металла. На бумаге-то всё красиво, а привезти могли что угодно. Эх, проверить бы сейчас структуру, анализ бы сделать… Да где там! Лаборатория на ладан дышит, а образцы куда-то отправлять — это на неделю канитель.

Я пустился вниз и подошел к стану. Жаром пышет от остывающего железа, даже на расстоянии чувствуется. Сидоров с парой мужиков уже ковыряются у этого проклятого узла, кожух пытаются сдернуть.

— Михалыч, глянь-ка сюда! — Сидоров тычет пальцем, светит фонариком. — Тут, похоже, трещина по опоре пошла…

Подхожу ближе, присматриваюсь. И точно. Тоненькая такая, еле видать, волосяная трещинка ползет по массивной чугунной опоре. Но как⁈ Откуда она взялась? От перегрева такой не будет. Усталость металла? Или дефект литья какой-нибудь скрытый? В голове сразу завертелись варианты, схемы напряжений, что да как… Если дефект литья — опору менять целиком. А это недели простоя, скандал будет — стопудово, сроки полетят.

Батя всегда говорил: «Лёха, в нашем деле мелочей не бывает. Одна гайка не докручена — и всё к херам развалится». Мудрый был мужик, тоже инженер. Жаль, не дожил…

И тут я чувствую, как какая-то странная вибрация пошла. Низкая такая. Не от стана, а сверху откуда-то, от самих перекрытий цеха. Глянул вверх. Старые ржавые фермы под крышей, все в пыли, вроде как дрожат слегка. Или показалось? Шум, вибрация — тут всегда этого добра хватает. Но эта — какая-то не такая. Неправильная. Аж жуть берет.

— Мужики! Валим отсюда! Быстро! — ору я, а сам еще толком не пойму, чего дернулся. Просто чуйка, годами наработанная, заорала: опасность!

Сидоров на меня вылупился, не врубается.

— Да куда валить-то, Михалыч? Мы ж почти…

Доболтать он не успел. Сверху как громыхнет! Скрежет рвущегося железа — такой, что уши заложило похлеще, чем от всего цехового гула. Вибрация перешла в натуральную тряску. Я рефлекторно голову задрал — а там одна из несущих ферм прямо над нами как-то криво выгибается, лопается с сухим треском. И вся эта хреновина под крышей, вместе с кран-балкой, сначала медленно так, а потом все быстрее и быстрее — валится вниз!

Прямо на нас.

Время будто поплыло, замедлилось. Я вижу вытаращенные от ужаса глаза Сидорова. Кто-то из мужиков дернулся в сторону, да споткнулся. А мозг на автомате, по старой привычке, уже раскладывает по полочкам: усталость металла, походу, перегрузили конструкцию этой новой хреновиной, ну и пошло-поехало одно за другим, как доминошки. Пронеслась дурацкая мысль: «Хорошо хоть каску не снял». А следом — аж в груди защемило, тоска какая-то острая… и не по этому грёбаному проекту, который сейчас летел к чертям, а о чём-то своём, личном, что не успел. Сонька… дочь… мы ж так толком и не помирились после развода. Мне ж всего сорок восемь стукнуло, а жизнь — уже как корявый черновик, который хрен перепишешь начисто.

Прилетело не сразу. Сначала сверху посыпалась какая-то крошка — бетон, обломки труб, потом — грохот, пылища столбом, и всё утонуло во мраке. Резкая боль прошила спину, ноги… Потом будто плитой придавило — чудовищная тяжесть на груди, дышать нечем, воздух вышибло. Треск собственных костей. В глазах стало совсем темно, непроглядно. В ушах звенело, а потом и звон начал стихать, уплывать куда-то, навалилась обволакивающая тишина. Последнее, что я почувствовал — холод, он быстро так растекался по телу. А еще странное чувство облегчения. Хотя нет, скорее то был полный пофигизм.

Ну вот и всё. Конец проекту. И инженеру Волкову — тоже конец.

* * *

Очухался я резко, будто кто-то ледяной водой окатил — из полной отключки прямиком в самое пекло. Первое, что ударило в голову — жар. Жарища несусветная, сухая, аж кожу палит. Казалось, даже камни под ногами огнем дышат. Сразу за жаром пришла боль — всё тело ломит, ноет, а в боку как шилом ковыряют. Голова гудела так, будто по ней кувалдой от души приложились. Здоровой такой, кузнечной.

Я застонал, попытался дернуться — куда там! Тело как чужое, ватное, еле ворочается, сил — ноль. В легких пекло, горло скребет от едкого дыма. А вокруг грохот стоит — аж уши закладывает: железо об железо лязгает без остановки, что-то тяжелое бухает, какие-то механизмы скрипят до зубовного скрежета. И крики — злые, грубые, на незнакомом языке, но, странное дело, понятном. Точнее, язык-то вроде русский, но какой-то корявый, ломаный, с вывертами.

Глаза разлепил — всё плывет, красная какая-то муть перед глазами. Кое-как различаю отблески огня где-то рядом, тени мечутся по черным от копоти стенам, да фигуры какие-то здоровенные носятся в этом адском мареве.

А запах! Мать честная, вот что еще по голове долбануло не хуже грохота. Вонь стояла — просто туши свет: горелым углем, раскаленным железом, потом вонючим — куча народу, видать, немытого, — и еще чем-то прогорклым… Воздух такой — хоть топор вешай.

Где я, твою мать⁈ Что это за дыра⁈ Последнее, что помню — как фермы в цеху рушатся, грохот, потом темнота…

Неужто выжил? Только это явно не больничка. Да и на тот свет, как его там расписывают, не похоже ни разу. Слишком уж по-настоящему всё. Слишком больно и вонюче.

Попробовал на локтях приподняться. Куда там — руки подогнулись. И руки-то не мои! Тонкие, дохлые какие-то, совсем чужие. Мои-то руки инженера — да, к чертежам привыкшие, к клаве, но и ключ гаечный держать умели — пошире были, покрепче. А эти, мальчишеские какие-то, кожа да кости, все в саже да в грязи въевшейся. Оглядел себя, как смог. Тело тощее, замученное, одето в какую-то рвань — рубаха холщовая, штаны такие же, всё потом и смрадом пропитано насквозь. Ноги босые, ступни — сплошные раны и грязища. Это не я. Это не мое тело.

Крыша едет, что ли? Где я? Кто я теперь⁈ Что за хрень происходит⁈ Мысли в скачут, как блохи, путаются, одна за другую цепляются. Неужели это и есть ад? Серьезно? За грехи? Да какие у меня грехи-то особенные — пахал всю жизнь как проклятый, семью вот только не сохранил, вот и всё. Как-то не тянет это на вечные муки в огненной кузнице. Херня какая-то.

— Петруха! Оглох, окаянный⁈ А ну, тащи клещи! Живо, чтоб тебя!

Грубый, простуженный (или прокуренный, не поймешь) голос рявкнул прямо над ухом — я аж дернулся. Повернул голову. Надо мной нависает здоровенный амбал в кожаном фартуке поверх грязной рубахи. Рожа красная, потная, борода всклокочена, как веник, глазенки маленькие, злые. В кулаке держит тяжеленный молот, видно, только что им махал.

Петруха? Это он мне, что ли? Значит, меня теперь Петрухой кличут?

— Чего уставился, остолоп? Клещи, говорю! Те, что поболе! Не видишь, заготовка стынет! Ишь, разлегся тут, барин… Работать!

И чтоб дошло наверняка, мужик этот ощутимо так пихнул меня носком своего стоптанного сапога под ребра — как раз туда, где и так садняще болело. Я аж крякнул. Этот тычок, рявканье это злое, вся эта дикая, первобытная обстановка вокруг — всё было настолько настоящим, что последние сомнения отпали к чертовой матери.

Я не брежу, не в коме валяюсь. Я — здесь. В этом грязном, вонючем пекле. И я — какой-то Петруха, пацан на побегушках, которого можно пинать запросто. А этот мужик, видать, мастер. Кузьмич? Кажется, да. Имя всплыло в памяти мутной картинкой из каких-то чужих воспоминаний.

Надо подниматься. Надо тащить эти проклятые клещи, пока этот Кузьмич реально не огрел меня молотом по дурной башке. Выбора, похоже, у меня тут нет. От слова «совсем».

Кое-как встал на ноги, аж шатает от слабости, голова кругом идет. Всё тело ломит, каждая мышца ноет — то ли от этой непривычной работы, то ли, скорее всего, от побоев. Похоже, для бедолаги Петрухи это было дело обычное. Увидел взглядом здоровенные ковочные клещи, валялись у стены в куче какого-то железного хлама. Тяжеленные, заразы, на вид — не поднимешь.

Собрал всю волю в кулак, поднатужился, кое-как ухватил их, неудобные до жути. Еле допёр до горна, где Кузьмич уже выхватил щипцами помельче раскаленную добела железяку и швырнул на наковальню.

— Шевелись, не спи! Держи! — скомандовал он.

Попытался я подхватить эту хреновину большими клещами, чтобы мастер мог молотом орудовать. Руки ходуном ходят, железо раскаленное жаром пышет прямо в морду, клещи в руках не держатся, как живые. Кое-как неуклюже зажал болванку, стараюсь ее ровно удержать. Кузьмич тут же начал лупить по ней молотом со всей дури. Молот взлетал и падал, искры снопами летят, железяка под ударами плющится, тянется, форму меняет. Отдача от ударов шла через клещи прямо в руки, отдавала болью в плечах, в спине. Я сам еле на ногах держусь, пот ручьем, глаза заливает, рубаха к телу прилипла намертво.

Работа кипела без передыху. Одна заготовка за другой. Клепали мы какие-то железки, похоже, заготовки для замков или скоб. Технология — просто каменный век, проще не придумаешь. Никаких тебе пневмомолотов, индукционных печей, точных приборов. Всё на глаз, на дурную силу да на опыт мастера. Горн раздували вручную, здоровенными мехами — два других пацана-подмастерья их качали, такие же доходяги заморенные, как и я, только чутка постарше да покрепче с виду. Греется всё неравномерно, температура скачет. Качество ковки, как по мне, инженеру, — просто ужас. Сплошной брак: пережоги, напряжения внутренние, структура кривая — всё это и без приборов видно. Но тут, видать, всем пофиг, это норма. Главное — количество, план гнать, который к вечеру выдать надо.

Когда заготовки кончились, Кузьмич рявкнул:

— Петруха! Айда, уголь таскать! Живо!

Опять работа — врагу не пожелаешь. Таскать тяжеленные корзины с углем от кучи во дворе к горну. Спина просто отваливается, ноги подгибаются. Каждый шаг — с трудом. Пару раз чуть не навернулся, уголь чуть не рассыпал. За это тут же прилетало — то кто-то из мастеров зло пихнет мимоходом, то подмастерья постарше подзатыльник влепят. Похоже, им отдельный кайф — пнуть того, кто слабее.

В памяти опять всплывают обрывки чужих воспоминаний, этого Петрухи. Короткие, мутные картинки. Вот он мелкий совсем, плачет над умершей матерью. Вот какой-то мужик, родня, видать, отдает его на завод «в люди». Вот угол холодный в общей казарме для пацанов, вечно жрать охота, кусок черствого хлеба — уже счастье. И липкий страх такой, всепроникающий страх перед мастерами, перед старшими пацанами, перед всем этим жестоким, непонятным миром. По ходу, Петруха был сиротой, забитым, пугливым пацаненком, которого никто не жалел и на котором все зло срывали. И теперь его страхи и его боль — мои. Только сверху навалился еще и я, Алексей Волков, инженер из 21-го века, который застрял в этом дохлом, замученном теле, в этой дикой эпохе, и должен таскать уголь под вопли пьяного бородатого мужлана.

Ну, это мы поменяем. Не собираюсь я, как этот Петруха лещи отхватывать, да в нищете жить.

Краем глаза увидел литейный участок. Там тоже всё кипит. Льют то ли ядра для пушек, то ли дробь мелкую. Технология — еще хуже, чем у нас в кузне, еще примитивнее. Песок, глина, формы какие-то корявые. Сколько ж там брака должно быть? Мрак просто. Про контроль качества тут, походу, и не слыхали. Отлили, остудили, обрубили лишнее — и в кучу. А годится оно или нет — выяснится потом, когда пушка в клочья разлетится или ядро хрен знает куда улетит.

День тянулся как резина. Жара, грохот, вонь, работа на износ и боль, которая ни на минуту не отпускает. Жрать охота — просто сил нет. За весь день перепало только ломоть черствого ржаного хлеба да кружка какой-то мутной теплой воды. К вечеру я был просто никакой, двигался на автомате, башка не варит совсем. Кузьмич, закончив, собрал свои инструменты, оглядел, что наделали, и, кажется, доволен остался. Пнул меня на прощание:

— Завтра чтоб с рассветом был тут! Опоздаешь — шкуру спущу!

Он свалил, а я так и остался стоять посреди этой остывающей кузни, качаясь от усталости. Куда теперь? Где эта казарма? Ноги сами понесли к выходу, за другими грязными подмастерьями. Впереди — ночь в холодном углу казармы и пара часов сна перед следующим кругом ада. И одна только слабая, почти бредовая надежда — а вдруг это всё-таки сон? Жуткий кошмар, но просто сон.

Казарма оказалась длиннющим, приземистым бараком, сколоченным кое-как из неотесанных досок — щели такие, что палец просунуть можно. Внутри — темень, хоть глаз выколи, и вонища — просто атас: пот, грязные тряпки, кислая капуста и еще хрен пойми что намешано. Вдоль стен — сплошные нары, и там уже копошится и собачится друг с другом такая же голытьба, как я теперь. Мое место в самом дальнем углу, у ледяной, вечно сырой стены.

Я просто упал на эти голые доски, подсунув под голову какую-то рваную рогожку, что валялась рядом. Тело ломило так, что выть хотелось, каждый мускул отзывался тупой болью — то ли от усталости дикой, то ли от побоев, которые этому Петрухе, похоже, прилетали регулярно. А сон — ни в одном глазу. Вместо этих закопченных стен и грязных тюфяков перед глазами совсем другие картинки полезли — из прошлой жизни, моей жизни, Алексея Волкова. Которая теперь кажется каким-то бредом, фильмом.

Институт… Политех… Эх, времена. Чертежи эти бесконечные, сопромат долбаный, ТММ… Ночи без сна перед сессией, запах аммиака от синек — помню как сейчас. Тогда казалось, что всё сложно, пипец как сложно, но ведь понятно и логично было! Мир формул, расчетов, законов физики — все четко. Я ж не случайно в инженеры подался. Меня с детства всякие механизмы завораживали: отцовские часы со стеклянной крышкой, движок старенького «Москвича» — мы его в гараже с батей перебирали, мосты ажурные… Красота в этом была своя. Разобраться, как железка работает, как нагрузки идут, как одна шестеренка другую крутит — это мне было куда интереснее всякой там гуманитарной лабуды.

Потом армия. Инженерные войска. Саперы. Не сахар, конечно. Мосты понтонные наводили, окопы рыли, с техникой возились. Не война, слава богу, но пороху понюхать пришлось. Зато научился не только за кульманом сидеть, но и лопатой махать, и гайки крутить, даже со взрывчаткой немного дело имел. Дисциплина, умение приказ выполнить и сделать то, что надо, хоть тресни — это оттуда. К счастью или нет, но попал я в боевую часть. Не самый кайфовый опыт, но полезный. На гражданке потом пригодилось не раз.

А потом — заводы, заводы, заводы. Начал мастером, потом конструктором, технологом, начальником цеха дорос, главным инженером проекта вот стал. Разные конторы, разные задачи. То старье какое-то модернизируешь, то новые линии запускаешь, то вообще что-то нестандартное придумываешь с нуля. Были и удачи, чем гордился. Помню, как запустили линию труб этих высокопрочных для Севера — полгода бились насмерть, но сделали! Премии были, грамоты, уважуха от коллег. Ну и косяки были, конечно, куда ж без них. Один раз чуть не запороли пресс уникальный — ошибка в расчетах термообработки станины. Вовремя спохватились, переделали, но нервов ушло — вагон. Вот тогда я научился всё перепроверять по сто раз и никому на слово не верить, особенно подрядчикам. Железо — оно ошибок не прощает. Или держит, или ломается. Всё.

Эта работа проклятая, вечные авралы, командировки, совещания до ночи, они-то семью и сожрали. Ленка сначала терпела, потом пилить начала, а потом просто устала ждать, пока я с завода вернусь.

«Ты там живешь, на своем заводе, — сказала как-то. — А мы с Сонькой для тебя — так, довесок к зарплате». Наверное, права была, чего тут спорить. Я по-другому не умел. Не мог выключить голову, оставить проблемы на работе. Они и дома в голову лезли, спать мешали, выходные редкие травили. Развод прошел как-то тихо, без скандалов. Просто всё, разошлись. С Сонькой, с дочкой, тоже всё наперекосяк пошло. Возраст этот дурацкий, обиды на отца, которому вечно некогда. Звонить стала всё реже. А я слов нужных найти не мог. Всё думал: вот запущу этот чертов стан, полегче станет, время появится, съезжу, поговорю. Ага, съездил. Поговорил.

Наверное, потому и стал таким… сухарем, что ли. Прагматиком до мозга костей. Эмоции только мешают. В технике им не место. Есть задача, есть ресурсы, есть сроки. Надо найти решение. Жалость, сопли, сомнения — это всё лишний балласт. Так и жил. Закопался в свой мир железок, чертежей и механизмов, который казался таким надежным, таким предсказуемым. И который разбился в один момент — вместе с крышей старого цеха.

А теперь что? Теперь я — Петруха. Сирота забитый в рванье грязном, которого любой может пнуть. И вся моя былая крутость, весь опыт, все знания — всё это тут псу под хвост. Кому тут, в этом аду, сдались мои дифференциальные уравнения или диаграммы «железо-углерод», если тут рулят кувалда и грубая сила? Я лежал на жестких нарах, слушал храп и маты вокруг. Впервые в жизни инженер Алексей Волков понятия не имел, что делать дальше.

Полный тупик.

Сколько я так провалялся, тупо пялясь в темноту и гоняя в голове обрывки двух жизней — своей и чужой, — не знаю. Время тут какое-то другое, тягучее. Отмеряется не часами, а сменой у горна, жалкой пайкой хлеба да тяжелым сном, когда просто вырубаешься. Воспоминания о той, прошлой жизни — о работе, о семье — теперь реально как кадры из старого, выцветшего кино. Слишком яркие, слишком чистые по сравнению с этой грязью, вонью и беспросветной кхм… «филейной частью организма». А реальность — вот она: жесткие нары, тело ноет, жрать охота так, что живот сводит, и этот неприятный страх, оставшийся от прежнего хозяина этого тела, от Петрухи.

Для меня это было странное чувство — не то, чтобы я был бесстрашным, нет у меня было чувство самосохранения, но этот страх Петьки был странным, каким-то рабским что ли.

Постепенно каша в голове начала как-то устаканиваться. Картинки из прошлого — цеха, чертежи, станки — стали сами собой накладываться на то, что я видел здесь. Ковка эта примитивная, литье — вообще мрак, меха ручные, инструменты — орудия пыток какие-то… Мозг инженера, привыкший всё анализировать и раскладывать по полочкам, включился почти на автомате. Я начал сопоставлять факты.

Одежда — рубахи холщовые, штаны-порты. Обувь — лапти или сапоги стоптанные у мастеров. Язык — грубый, деревенский, слова старинные, но понять можно. Работа — явно оружейный завод. Клепали замки, лили ядра. И этот животный страх перед любым начальством, перед каждым, кто хоть на ступеньку выше…

Вспомнился треп подмастерьев в углу цеха, который я краем уха зацепил. Что-то про шведа, про войну, про «государя нашего батюшку», который требует пушек — больше и быстрее. Швед… Государь… Пушки… Тула? Кажется, в головушке Петрухи мелькало это название. Тульский оружейный завод? А год-то какой? Судя по технологиям, по всему этому бардаку — точно не двадцатый век. И не девятнадцатый. Гораздо раньше.

Пётр? Неужели петровские времена?

Мысль дикая, конечно, но чем больше я крутил её в голове, тем больше всё сходилось. Грубая сила, воля одного мужика, который ломает всё через колено. Стройки эти гигантские, заводы, армия новая, война. Северная война со шведами? Да, всё сходится. Начало восемнадцатого века. Эпоха перемен, жесть кровавая, но и время, когда делали реально большие дела. Время, когда такие, как я — инженеры, мастера, люди с головой — по идее, должны быть нужны.

По идее.

А на практике? На практике я — бесправный пацан-подмастерье Петруха, сирота, которого пинает кто хочет. Мои знания из будущего здесь — никому не упали. Попробуй я тут заикнуться про сопромат или легированную сталь — решат, что я чокнутый, или, еще хуже, что бес в меня вселился. На костре еще сожгут, с этих станется. Тут жизнь человеческая дешевле бракованной железки.

Зачем это всё? Какой смысл тут барахтаться? Может, проще плюнуть на всё, сломаться, потухнуть, как тот, прежний Петруха? Но что-то внутри уперлось. Не инженер Волков, а тот самый стержень, который в армии не дал согнуться, который заставлял проекты вытаскивать безнадежные, который помог пережить развод и всю остальную круговерть.

Нет уж. Фиг вам. Я не сдамся. Я выжил после того, как на меня крыша рухнула — это само по себе уже чудо. Может, это второй шанс? Не просто выжить, а что-то сделать?

Так, спокойно. Надо подойти к проблеме как инженер. Анализируем ситуацию. Дано: враждебная среда, тело слабое, эпоха опасная. Требуется: выжить, желательно — выбраться из этого дерьма. Ресурсы: мои мозги, мои знания, мой опыт. Это, вообще-то, много. Если правильно ими распорядиться.

План действий:

Первое — выжить физически. Значит — пахать, терпеть, язык придержать пока. Силу нарастить, насколько получится в этом теле. Привыкнуть к нему, к этому бешеному ритму. Смотреть, слушать, запоминать. Изучать этот мир изнутри.

Второе — найти, как применить свои знания. Без фанатизма, не лезть с революциями. Начинать с мелочей. Улучшения, которые не бросаются в глаза. То, что можно списать на удачу, смекалку, типа «старый мастер подсказал». Инструмент сделать покрепче? Смесь для литья получше замутить? Меха как-то доработать? Что-то, что даст реальный, видимый эффект, но не вызовет подозрений. Надо заработать доверие, показать, что я не бесполезный кусок мяса.

Третье — искать шансы. Этот мир жестокий, да. Но он же и дает возможности тем, кто умеет их видеть. Война — нужно оружие. Царь требует результат. Значит, толковые люди нужны. Если я смогу доказать, что я толковый, меня заметят. Рано или поздно.

Это будет долго. Очень трудно. И пипец как опасно. Одно неверное слово, один кривой шаг — и всё, кранты. Но другого пути нет. Либо я приспособлюсь, стану сильнее, найду свое место в этом времени, используя единственное, что у меня реально есть — голову и знания, — либо сдохну тут, в грязи и вони, как безымянный пацан Петруха.

Выбор очевиден. И я им еще покажу, на что способен инженер Волков. Даже в этом аду. Всё, решено. Теперь — только вперед.

Глава 2

Утро началось задолго до рассвета. Утренний колокол ударил так, что аж до костей пробрало. Глаза еле разлепил. Тело за ночь будто и не отдыхало ни капли, наоборот — казалось, каждая косточка, каждый сустав протестует: какого лешего ты встаешь⁈ Боль в боку и голове никуда не делась, только притупилась немного, сменилась такой тягучей, нудной ломотой во всем теле. В казарме — всё та же вонь и полумрак, кто-то сонно ворчит, кто-то кашляет. Кое-как сполз с этих нар. Надо идти. Опоздаешь — Кузьмич и смотреть не станет, что ты еле живой, выпорет как сидорову козу. Память Петрухи услужливо подкинула картинку: да, такое уже было, и не раз.

Надо менять это.

В цеху было не сильно лучше, чем в бараке. Тот же холод, полутьма, только воняло не потом, а остывшим железом и золой. Горны еще не раскочегарили. Хмурый, злой, невыспавшийся Кузьмич уже торчал на месте — ковырялся у своего горна, инструмент проверял. Увидел меня — только зыркнул исподлобья.

— Пришел, лежебока. Давай, шуруй, меха качать, огонь разводить.

Вот тебе и доброе утро. Ни умыться, ни воды глотнуть — сразу впрягайся. Двое других пацанов-подмастерьев, Митька и Васька, уже пыхтели у мехов. Пристроился рядом. Работа — адская. Мехи эти здоровенные, кожаные, тяжеленные — их надо поднимать и опускать, воздух в горн гнать, где уже тлели угли, которые Кузьмич подбросил. Ритм задавал Митька — парень лет девятнадцати, такой жилистый и злющий. Он дергал ручку резко, с надрывом, и от нас того же требовал. Мои дохлые и нетренированные руки забились моментально, дыхалка сбилась. Каждый взмах — мука адская. Васька, он помладше Митьки, но постарше и покрепче меня, тоже пыхтел, но вроде справлялся. А я отстаю, с ритма сбиваюсь, и тут же от Митьки прилетает тычок в бок.

— Ногами двигай, червь! Ишь, сачкует! Думаешь, мы за тебя вдвоем отдуваться будем?

«Червь… Ладно, Митрий, ладно. Сейчас ты сильный, а я слабый. Тыкай, пока можешь. Но запомни этот момент. Я все запомню. Каждое слово, каждый тычок. Придет время — и ты мне за всё ответишь, сполна ответишь,» — пронеслось в голове, пока я, стиснув зубы, пытался войти в ритм.

Наконец-то угли в горне разгорелись как следует, полыхнуло жарким пламенем. Кузьмич зашвырнул туда первые железяки. Теперь моя задача — уголь подкидывать, за жаром следить, да бегать по мелким поручениям мастера. А потом началось то, чего я боялся больше всего — Кузьмич решил меня «учить ремеслу».

— Становись к наковальне, остолоп! Будешь подмастерьем, молотобойцем, — прорычал он. — Гляди, как я делаю, и повторяй.

Он схватил клещами раскаленную полосу железа, положил на наковальню и начал работать маленьким ручником — легким молотком, край отбивает, форму задает. Движения у него точные, экономные, годами отработанные — залюбуешься. Потом взял молот потяжелее, кузнечный, и мне такой же сунул.

— Держи. Бей сюды, — он ткнул пальцем в нужное место на железке. — Не сильно, слышь, но и не гладь! Ритм держи! Раз-два, раз-два! Понял? Бей!

Молот в руках — будто пудовый. Руки трясутся после этих мехов. Попытался замахнуться, как мастер показывал, — фиг там, вышло коряво до ужаса. Удар пришелся не туда, соскользнул, только царапину оставил.

— Куда бьешь, криворукий⁈ — взревел Кузьмич так, что я аж голову в плечи вжал. — Сюды сказал! Посильней!

Снова замах. Снова мимо. На этот раз молот вообще чиркнул по наковальне, искры так и посыпались. Митька с Васькой, что стояли неподалеку, аж заржали в голос.

— Глянь, Мить, он молот-то держать не может! Того и гляди, себе по ногам заедет!

— Не по ногам, так по мастеру! — подхватил Васька.

Смейтесь, ублюдки. Смейтесь громче. Я запомню и ваши рожи, и ваш смех. Сейчас вы ржете надо мной, слабым и неумелым. Но я выучусь. Я стану сильнее. И тогда я найду способ заставить вас пожалеть об этом дне. Каждый из вас пожалеет.

Кузьмич побагровел. Швырнул свой молот, подлетел ко мне и со всей дури влепил оплеуху. Голова мотнулась, в ушах зазвенело.

— Ах ты, урод безрукий! Тебе показывают, а ты дурня валяешь! Я тебя научу работать!

Удар… Хорошо. Я запомню и это, старый хрыч. Запомню звон в ушах и боль. Сейчас ты можешь меня бить. Сейчас власть на твоей стороне. Но мир меняется. И когда он изменится, или когда я найду способ его изменить, я верну тебе эту оплеуху. Да так, что ты на жопу сядешь. Ты сам меня учишь не только ремеслу, но и ненависти. И этот урок я усвою отлично.

Он схватил меня за шиворот, подтащил к наковальне, ноги мне поставил как надо, молот в руки сунул, а своей лапищей мозолистой мои пальцы сверху обхватил.

— Вот так держи! Замах от плеча! Бей всем телом! Чуешь? Вот так! Давай сам!

Хватка у него была железная. Несколько раз он сам направил мою руку с молотом, заставляя бить по раскаленной железяке. Я чувствовал жар, летящие искры, боль в пальцах, которые его же рукой отбивало. Потом отпустил.

— Давай! Не балуй!

Я попробовал снова. Получилось чуть лучше, но всё равно криво и слабо. Кузьмич смачно сплюнул под ноги.

— Тьфу! Бестолочь! Ладно, гляди пока. Будешь клещи держать. Митька, становись на молот!

И опять — держать раскаленное железо, чувствовать этот адский жар, вибрацию от ударов, слушать подколки Митьки. А тот молотом махал зло, нарочито сильно, будто специально старался выбить заготовку у меня из клещей. Пальцы уже судорогой свело, спина просто отваливалась, в глазах темнело от натуги и жара.

Давай, Митька, старайся. Думаешь, я не вижу, как ты специально бьешь, чтобы мне навредить? Ничего, я терплю. Каждый удар, каждое твое злобное сопение — все в копилку. Долг растет. Придет время платить по счетам, и я предъявлю тебе весь список, до последней искры.

Вот так и пролетел еще один бесконечный день. Уроки кузнечного дела. Моя корявость. Косяки. Насмешки. Тычки и маты Кузьмича. Я старался смотреть внимательно, запоминать, анализировать движения мастера, сравнивать с тем, что знал по своей инженерной теории. Но теория — это одно, а практика в этом дохлом, замученном теле, в этих диких условиях — совсем другое. Вечером, когда я снова упал на нары, я чувствовал себя не просто уставшим — раздавленным. Получится ли у меня хоть что-то?

Получится. Должно получиться. Не ради них, не ради этого проклятого ремесла. Ради себя. Ради того дня, когда я смогу посмотреть им в глаза не как забитый щенок, а как тот, кто пришел за своим долгом. Я вытерплю. Я научусь. Я стану сильным. И тогда мы поговорим иначе. Они еще узнают, кого посмели унижать.

Неделя ползла за неделей. Я помаленьку втягивался в этот адский заводской ритм, точнее, тело этого Петрухи как-то привыкало к нечеловеческим нагрузкам, либо я привык. Мышцы болели уже не так дико, скорее, просто ныли постоянно, фоном. Я научился более-менее нормально держать клещи, чтоб раскаленная железяка не вылетала, и даже попадать молотом туда, куда Кузьмич тыкал пальцем, хотя и без нужной силы и сноровки, конечно. Мастер по-прежнему орал и раздавал подзатыльники, но уже пореже — то ли смирился с моей «бестолковостью», то ли просто орать устал. Митька с Васькой тоже подуспокоились, переключились на других пацанов, новеньких, которые вечно под ногами путались. Жизнь вошла в какую-то колею — страшную, убогую, но все-таки предсказуемую.

Предсказуемую… Да. И это хорошо. Предсказуемость дает время. Время учиться, время крепнуть, время планировать. Они думают, что я смирился, стал таким же тягловым скотом, как они привыкли видеть. Пусть думают. Тем слаще будет их удивление, когда придет мой час. А он придет. Я чувствую это каждой ноющей мышцей, каждым глотком затхлого воздуха этой кузни. Моя месть будет долгой и холодной, как железо, остывающее после ковки.

И вот тогда, когда первый шок чуть отпустил, а тело перестало быть одним сплошным синяком, мой инженерный мозг наконец-то заработал на полную катушку. Я перестал быть просто загнанным пацаном, который тупо выполняет команды. Я начал смотреть. Анализировать. Сопоставлять.

Работа у горна давала для этого массу материала. Я видел, как Кузьмич берет инструмент — молоты, клещи, зубила, пробойники. Инструмент — грубейший, тяжелый, неудобный до безобразия. Молоты — явно кривые, без баланса, махать таким — только руки и спину рвать. Клещи… Обычные железные клещи, губки у них от жара и ударов моментально деформируются, перестают держать. Сколько раз железяка выскальзывала, летела на пол, остывала — всё, брак! А зубила и пробойники? Их же постоянно точить надо, тупятся моментально, крошатся. Какая там инструментальная сталь, какая термообработка, правильная закалка — забудь! Обычное железо, прокованное абы как. Время на заточку улетает, риск запороть деталь тупым зубилом — выше крыши. А ведь элементарно — подобрать угол заточки правильно, закалить по-простому, с отпуском потом — и инструмент будет ходить в разы дольше! Азы материаловедения, ёлки-палки!

Горн — это вообще отдельная песня. Обычная яма, камнями обложена, туда уголь сыплют. Жар мехами нагоняют. Но какой жар! Скачет как сумасшедший, неравномерный. То шпарит так, что металл «горит», покрывается толстенной окалиной, свойства теряет, хрупким становится. То еле греет — и приходится заготовку дольше держать, опять время теряешь, уголь жжешь впустую. Сколько же ценного металла уходило в эту окалину, осыпалось на пол бесполезным шлаком! А сколько угля сгорало зря из-за херового дутья и никакой теплоизоляции самого горна? В моем мире за такие потери и такой КПД печки ответственного инженера по статье бы уволили. А тут — обычное дело. Никто даже не парится, что можно как-то по-другому.

Технология ковки… Кузьмич, спору нет, мастер опытный, рука набита. Но даже он работает больше по наитию, на глазок. Никаких тебе шаблонов, калибров, приспособлений, чтобы точно форму сделать. Всё — ударами молота, на глаз прикидывая размеры и углы. Естественно, детали все разные получаются. Припуск приходится оставлять конский, чтобы потом напильником вручную доводить — а это снова время, снова потери металла. Я прикидывал в уме: если по-нормальному организовать, с простейшими штампами или хотя бы оправками калибрующими, можно производительность раза в два-три поднять и брак резко сократить.

Литейка, куда меня иногда посылали помочь, — это вообще картина удручающая. Формы из песка и глины, чуть тронь — рассыпаются. Литье тупо в землю… Металл плавят в тиглях примитивно, без всякого контроля температуры или химсостава. Чему удивляться, что пушки иногда разрывало при первом же выстреле, а ядра летели куда попало? Пористость, раковины, шлак внутри — все «прелести» неконтролируемого литья как на ладони. А ведь простейшие добавки во флюс, правильная температура заливки, элементарный контроль состава шихты — и качество отливок стало бы в разы лучше.

И всё это — на фоне просто чудовищного бардака. Инструмент валяется где попало. Заготовки таскают на горбу, спины срывают. Мастера часто тупо простаивают — то металл не нагрелся, то пацаны уголь не притащили. Никакого разделения труда, никакой логистики. Сплошной хаос, который пытаются разогнать криками и матом.

Я смотрел на всё это, и во мне боролись два чувства. С одной стороны — злость брала, чисто профессиональная, инженерная: ну как можно так варварски транжирить силы, время, материал⁈ А с другой — холодный расчет человека, который попал в чужой мир и ищет, как выжить. Эти косяки, эта дикость — это же не только проблема. Это еще и возможность. Шанс применить свои знания, пусть по чуть-чуть, осторожно. Стать нужным. А значит — получить шанс на жизнь получше, чем у вечно голодного и забитого пацана Петрухи.

Прошла еще пара недель этой каторги. Тело потихоньку привыкало, что ли… Во всяком случае, я уже не отключался от усталости после каждой смены у горна. Мышцы все так же ныли, но уже не так остро, просто как фон — тупая, постоянная боль. Жрать хотелось постоянно, это чувство стало почти родным, но я научился как-то растягивать эту жалкую пайку. Да и пацаны постарше иногда подкидывали остатки — видать, заметили, что я не лезу на рожон, а просто молча вкалываю. Кузьмич всё так же орал, конечно, но оплеухи прилетали реже. Видимо, решил, что толку меня лупить нет, а работать-то кому-то надо.

Я продолжал смотреть по сторонам, мотать на ус, анализировать. Мозги инженера просто не могли сидеть без дела, они сами искали, к чему бы прицепиться, где можно что-то подкрутить, улучшить. Но соваться с советами — это прямой путь на тот свет, тут без вариантов. Нужен был другой подход — тихий, незаметный. Сначала результат показать, а потом уже, может быть…

И случай подвернулся. Как раз когда Кузьмич в очередной раз крыл матом тупой инструмент.

— Эй, Петруха, остолоп! Чего стоишь, глаза пялишь? А ну, собери зубила да пробойники, тащи к точилу! Навостри, чтоб бриться можно было, окаянный! Да гляди у меня, испортишь — башку оторву!

Точило — это здоровенный каменный круг, который вручную крутили два таких же бедолаги-подмастерья. Рядом бочка с водой — поливать на камень, чтоб не перегревался и инструмент не «отпустился». Работа нудная, грязная, но всяко легче, чем у горна пахать. Я сгреб в охапку затупившиеся зубила и пробойники — штук десять их набралось, разного калибра — и потащил к этому агрегату.

Митька с Васькой, которым как раз выпало камень крутить, встретили меня обычными ухмылками.

— О, глянь, Петруха-криворучка инструмент портить пришел!

— Много не стачивай, барин, нам еще им работать!

Я пропустил их подколки мимо ушей. Сел на низкую скамейку перед камнем, взял первое попавшееся зубило. Обычное, кованое, кромка сбита, тупая как валенок. Приложил к камню, который медленно ворочался, стараюсь угол держать. Вода летит во все стороны, мешается с каменной пылью и металлической крошкой, руки моментально стали серыми от грязи.

Вот он, маленький, стрёмный, но шанс. Первое зубило я заточил как обычно, как Кузьмич велел — просто чтоб было острое. А потом взял другое, поменьше. В голове сразу всплыло всё, что я знал про режущий инструмент. Угол заточки. Для рубки металла он должен быть строго определенным — не слишком острым, чтоб кромка не выкрашивалась, но и не тупым, чтоб в металл врубалось хорошо. А тут точили как попало, лишь бы хоть как-то резало. Я аккуратно выверил угол, ориентируясь по бликам на мокром камне, стараясь сделать его именно таким, какой нужен для этого их местного, не самого лучшего железа. Не просто остро, а правильно остро.

Потом — фаска. Тут ее почти не делали, просто сводили кромку на нет. А ведь маленькая вторичная фаска, снятая под чуть большим углом, здорово повышает стойкость кромки. Я осторожненько, еле касаясь камня, эту фаску сделал. Вышло не идеально, конечно, без приборов-то, но всяко лучше, чем у остальных.

И последнее — термообработка. Закалка. Тут об этом, похоже, вообще никто не слышал. Инструмент калили как придётся, когда ковали, а потом он остывал сам по себе. Никакой тебе нормализации, закалки в масле или воде, отпуска потом, чтоб хрупкость снять. Я глянул на горн неподалеку. Кузьмич как раз куда-то отошел. Рискнуть? Или огребу по полной?

Быстро подошел к горну. Жар в лицо ударил. Щипцами выхватил уголек потлеющий, покрупнее. Вернулся к точилу. Митька с Васькой лениво крутили камень, ноль внимания на меня. Я зажал зубило в кулаке, чтоб не видно было, и осторожно поднес рабочую кромку к этому угольку. Не в огонь, нет — спалят сразу, да и металл пережгу. А именно к угольку, чтоб кромка медленно, ровно нагрелась до нужного цвета побежалости. Я эти цвета наизусть помню — соломенный, фиолетовый, синий… Мне нужен был переход к светло-соломенному — это самое то для простой углеродки, чтоб твердость получить, но не переборщить с хрупкостью. Поймал момент, когда кромка нужный оттенок взяла, и быстро сунул зубило в бочку с водой. Пш-ш-ш — короткое шипение, и всё. Закалка. Примитив, конечно, но всяко лучше, чем ничего. Теперь отпуск нужен. Снова к горну, теперь нагреть зубило чуть поодаль от жара, до легкого фиолетового цвета, и дать остыть на воздухе.

Вся операция заняла не больше минуты. Я действовал быстро, стараясь, чтоб никто ничего не заметил — типа, уронил, поднял, руки погрел замерзшие у горна. Вернулся к точилу и быстро разделался с остальными зубилами, точил их уже обычно, без фокусов. Собрал всё в кучу, отнес Кузьмичу.

— Готово, мастер.

Он мельком глянул, хмыкнул и снова за работу взялся. Я аж дышать перестал. Заметит? Не заметит? А если заметит — что скажет?

Прошел час, другой. Кузьмич работал, менял зубила одно за другим. Я старался держаться рядом, наблюдал. Вот он взял обычное, постучал немного, отбросил — затупилось. Взял другое — та же фигня. Потом рука нащупала то самое, «моё», улучшенное. Он примерился, ударил молотом. Зубило легко вошло в металл. Еще удар, еще. Кузьмич работал им явно дольше, чем остальными. Потом остановился, посмотрел на кромку. Пальцем потрогал. Снова посмотрел. Нахмурился. Взял другое зубило, попробовал — то сразу смялось. Он опять схватил «моё», еще постучал. Оно держало заточку заметно лучше других. Кузьмич снова осмотрел его, повертел в руках, пожал плечами и продолжил работу, но уже как-то задумчиво. Он явно не понял, в чем прикол, но разницу почувствовал. Хмурился, что-то бурчал себе под нос, но промолчал.

Я мысленно выдохнул. Фух… Первый шаг сделан. Тихо, незаметно. Результат есть. Главное — не торопиться, не высовываться. Пусть думает, что просто повезло с этим зубилом. А я… я подожду следующего шанса.

Дни потекли своей серой чередой, похожие один на другой, как эти бракованные ядра, что вечно выкатывались из литейки. Я всё так же вкалывал у горна, таскал уголь, качал меха и потихоньку учился махать молотом под присмотром Кузьмича. Подзатыльников стало поменьше, но легче от этого не было ни хрена. Тело, хоть и привыкало помаленьку к нагрузкам, всё равно оставалось дохлым, слабым. Чуть что не так — Митька толкнет, мастер пинка даст, рявкнет зло — и я снова чувствую себя тем самым забитым Петрухой, который и пикнуть в ответ не может.

Тот раз, когда я огрызнулся на старших пацанов и даже как-то отбился от одного, — это чисто случайно вышло, они просто опешили от такой наглости. Повторись такое — меня бы просто в грязь втоптали, и всё. Сила. Вот чего мне до зарезу не хватало. Сила и выносливость. Без этого все мои инженерные мозги — просто пшик. Здесь, в этом мире, прав тот, кто сильнее. Кто может пахать дольше, таскать больше, а если прижмет — и в рыло съездить так, чтоб больше не лезли.

Эта мысль дошла не сразу, но когда дошла — засела крепко. Пока я слабак — я никто. Ноль без палочки, червяк, которого можно раздавить и не заметить. Значит, надо становиться сильнее. Любой ценой. Мозги пригодятся потом, когда я смогу хотя бы на ногах твердо стоять и не шарахаться от каждого крика. А сейчас — нужно тело. Крепкое, выносливое тело.

Но как? Где время взять, место найти? В казарме на тебя пялятся десятки глаз, там чихнуть незаметно нельзя. Днем — пашешь до потери пульса, какие уж тут упражнения. Остается только ночь или самое раннее утро, до гудка. И места нужны укромные, куда народ редко суется.

Я начал присматриваться. За бараком был пустырь, заваленный всяким дерьмом — битый кирпич, доски гнилые, бочки старые. Дальше — забор, а за ним то ли лес начинается, то ли овраг какой-то заросший. Еще был задний двор цеха, куда брак и отходы литья сваливали. Ночью там темно и тихо, только крысы шастают.

Решил начать с самого простого. Ночью, когда барак затихал и начинался дружный храп измученных пацанов, я тихонько, как мышь, выскальзывал на улицу. Луна тут светит редко, чаще тучи висят, темень — хоть глаз выколи. Нащупал место поровнее на пустыре и попробовал отжиматься. Зрелище было жалкое, конечно. Руки подгибаются, всё тело трясется, раз пять-шесть отжался — и всё, падаю, дышу как загнанная собака. Мышцы горят огнем, они к такому вообще не привыкли. Но я заставлял себя — снова и снова. Подход, еще подход. Пока силы совсем не кончатся.

Потом — подтягивания. Перекладину нормальную хрен найдешь. Приметил сук толстый на дереве у забора, но лезть туда ночью — стремно, могли с будки караульной заметить, она у ворот стояла. Нашел во дворе цеха балки какие-то, штабелем сложенные. Подтянуться — вообще никак, руки просто не держат. Висел на них, как мешок с дерьмом, пытался хоть на пару сантиметров себя поднять. Бесполезно. Тогда я просто висел, сколько мог, чувствовал, как мышцы спины и плеч тянутся.

Поднятие тяжестей. Этого «добра» тут навалом. Куски бракованных отливок, обломки железа, камни здоровые. Находил то, что мог хотя бы от земли оторвать, и таскал с места на место. Приседал с камнем на плечах, пока ноги дрожать не начинали. Старался делать всё в самых темных углах, вертел башкой постоянно — не видит ли кто.

Что подумают, если увидят? Что Петруха-остолоп с катушек съехал? Или, еще хуже, заподозрят что-то? Зачем это ему? Силу копит? Против кого? Могли мастеру стукануть, а Кузьмич шутить не станет — выпорет так, что неделю пластом лежать будешь. Поэтому — тишина, темнота, максимальная осторожность. Каждый шорох — замираю, прислушиваюсь.

Это была пытка. Тело болело уже не только от работы, но и от этих ночных тренировок. Спать получалось урывками. Но я уперся и продолжал. День за днем, ночь за ночью. Заставлял себя через «не могу», через боль, через дикую усталость. Вспоминал армейскую муштру, вспоминал, как батя говорил: «Главное — система и упорство». Пусть по чуть-чуть, по капле, но надо двигаться. А самое главное, нужно больше есть, чтобы растить мышцы, чтобы организму было откуда брать ресурсы на раскачку тела. Вопрос пропитания нужно было решать.

Прогресс был мизерный, почти незаметный. Может, я отжимался уже не шесть раз, а семь. Может, камень, который неделю назад казался неподъемным, теперь получалось оторвать от земли.

Глава 3

Работа шла своим чередом, а вместе с ней и мои ночные «тренировки». Тело со скрипом, но понемногу набирало силу. Я уже мог без надрыва таскать эти долбаные корзины с углем, да и молот в руках не казался таким уж неподъемным куском железа. Стал замечать, что и спина к вечеру ноет меньше, да и дышать под ударами молота стало полегче. Конечно, до Митьки или даже Васьки мне было как до Китая в известной позе, но я уже не был тем заморышем Петрухой, которого можно было с ног сбить одним плевком. Это давало какую-то микроскопическую уверенность, хотя я всё так же старался не отсвечивать и держался в тени.

Но шила в мешке не утаишь, как говорится. Моя подросшая выносливость и, видимо, что-то во взгляде поменялось — это не осталось незамеченным. Особенно бесило это Митьку. Он привык тут быть первым парнем на деревне (после мастеров, конечно), типа негласного «деда», командовать мелкими, лучший кусок хлеба отбирать, на самую грязную работу посылать. А тут я, вчерашний замухрышка, уже не прогибался под его вопли так рабски, как раньше, да и смотрел иногда прямо, без того дикого страха в глазах. Видно, это его и коробило.

Дело было под вечер, уже после смены. Мы все толкались во дворе завода, ждали ужина — этой вечной баланды из какой-то мути да куска хлеба. Я отошел в сторонку, прислонился к холодной стене, пытался хотя бы пару минут перевести дух. Тут-то меня и накрыл Митька со своей шоблой — еще два таких же баклана, Гришка и Федька, которые вечно вокруг него терлись.

— Ишь ты, Петруха-барин, прохлаждаются! — заявил Митька со своей обычной издевкой, подходя в упор. Несло от него потом и сивухой — видать, уже успел где-то горло промочить после работы. — А ну, дай-ка сюда свой пай хлеба, нам с ребятами подкрепиться надоть. А ты обойдешься, худой, тебе много жрать вредно.

Он протянул свою лапу к моей краюхе, которую я за пазухой держал. Раньше бы я отдал молча, еще и съежился бы весь, как побитая собака. Но сегодня внутри щелкнуло. То ли усталость достала, то ли злость на эту вечную несправедливость, то ли та мизерная сила, которую я накопил за эти недели ночных бдений, сама наружу полезла.

— Отвали, Митька, — сказал я, отводя его руку. — Свое жри.

Митька аж опешил на секунду от такой наглости. Гришка с Федькой тоже удивленно переглянулись.

— Ты чего, окаянный? Вздумал перечить? — зарычал Митька. — Совсем с глузду съехал, щенок? А ну, отдай, по-хорошему!

Он снова на меня полез, теперь уже явно не за хлебом, а с явным намерением «проучить». Я отступил на шаг. Толпа пацанов вокруг нас тут же рассосалась, образуя круг — ждали зрелища, привычного избиения. В глазах у многих было злорадство, у кого-то — пофигизм, и только у единиц — что-то вроде сочувствия. Помощи ждать было неоткуда, это ясно.

— Не тронь меня, — повторил я, вставая в подобие защитной стойки, которую ночами отрабатывал. Получалось коряво, честно говоря.

— Ах ты ж!.. Да я тебя!.. — Митька с ревом кинулся на меня, замахиваясь кулачищем. Он был выше, тяжелее, руки длиннее. Обычная драка — и мне хана. Но я и не собирался драться «по-ихнему».

Когда его кулак летел мне в лицо, я не стал уворачиваться или ставить блок. Резко шагнул вперед, навстречу, одновременно выкидывая свою руку. Но не кулаком. Пальцами. Сложенными так, как на армейской рукопашке учили, точно в цель — в солнечное сплетение. Удар вышел несильный — откуда у меня силища? — зато резкий и точный, прямо в нервный узел.

Митька коротко охнул, согнулся пополам, воздух кончился. Глаза вылезли из орбит от боли и удушья — такого он точно не ждал. Он думал, я буду закрываться, реветь, убегать — но не такого короткого, злого тычка под дых. Пока он так стоял, раком, хватая ртом воздух, я не тормозил. Шаг в сторону — короткий, хлесткий удар ребром ладони по шее, туда, где сонную артерию нащупать можно. Не вырубить, конечно, но чтоб в глазах потемнело и ноги подкосились — хватило.

Митька мешком свалился на землю, хватаясь за живот и мотая головешкой. Гришка и Федька застыли с открытыми ртами. Такого поворота они явно не ожидали. Их крутой вожак, который секунду назад собирался меня в порошок стереть, теперь сидел на земле и подняться не мог. Остальные пацаны тоже притихли, в глазах у них было чистое изумление, а у некоторых — даже какой-то страх.

Я стоял над поверженным Митькой и тяжело дышал. Адреналин по крови гулял, руки чуть подрагивали. Посмотрел на Гришку, потом на Федьку.

— Еще желающие есть? — спросил я.

Гришка и Федька переглянулись и попятились. Нападать вдвоем на того, кто только что так быстро и непонятно как уделал их главного, они явно не горели желанием. Да и остальные зрители не спешили вписываться.

Я наклонился, поднял свою краюху, отряхнул с нее пыль. Потом глянул на Митьку, который всё так же сидел на земле и злобно, испуганно смотрел на меня снизу вверх.

— Мое не трогай. И ко мне не лезь. Понял?

Он промолчал, только зыркнул исподлобья. Я выпрямился и, стараясь не показывать, что у меня у самого ноги как ватные от напряжения, медленно пошел из этого круга к своему бараку. Никто не дернулся меня остановить. В спину неслось удивленное шушуканье. Кажется, этот вечер они запомнят. И я тоже. Я впервые дал сдачи. И не просто сдачи — я показал зубы. Пусть пока молочные, зато острые.

После той разборки с Митькой жизнь и правда стала чуть потише, что ли. Он ко мне больше не цеплялся, да и его шестерки, Гришка с Федькой, старались держаться подальше. Остальные пацаны тоже косились с опаской, шушукались за спиной, но в открытую не наезжали. Видимо, моя внезапная и совершенно непонятная для них победа реально произвела фурор. Кузьмич, похоже, тоже был в курсе, потому что орать стал поменьше, хотя работой грузил всё так же, безбожно.

Это затишье дало мне передышку и возможность еще внимательнее присмотреться к тому, как тут всё устроено, уже не отвлекаясь на то, как бы не огрести. И чем больше я смотрел, тем больше видел косяков, дыр, где тупо терялось время, силы и материал. Одна из главных проблем, которая просто бросалась в глаза — это дутье для горнов.

Эти их гигантские клиновидные меха, которые мы качали вручную, — это просто пик неэффективности. Два человека надрываются, машут рычагами, поднимая и опуская эту тяжеленную конструкцию из досок и кожи. Воздух идет толчками, неравномерно. То густо, то пусто. Пока один мех опускается, дует, второй поднимается, набирая воздух. В момент, когда они меняются, поток воздуха прерывается, и жар в горне тут же падает. Чтобы температуру держать, приходилось махать без остановки, изо всех сил. А это — пот градом, дыхалка сбита, усталость дикая. Я сам не раз на этих мехах стоял, знаю, чего это стоит — чуть не сдохнешь.

Кроме того, сами меха сделаны тяп-ляп. Кожа в складках пропускает воздух, доски подогнаны криво. Огромная часть усилий уходит просто в свист, в никуда. А ведь от стабильного дутья напрямую зависит, как металл нагреется, а значит — и как он прокуётся. Кузьмич постоянно на нас, «мехарей», орал, что дуем херово, что металл то стынет, то горит. А как тут нормально дуть, если сама эта хреновина ни к черту не годится?

Я вспоминал, как устроены современные воздуходувки — турбины, компрессоры… Не, это всё из другой оперы, фантастика для этого времени. Но ведь и в старину были решения потолковее! Водяные колеса, которые крутят меха — я такое на картинках видел. Но речки тут рядом нет, да и строить такую байду — долго и дорого. Нужно было что-то проще, что можно замутить прямо здесь и сейчас, из того, что под ногами валяется.

Мозги заработали. Как сделать поток воздуха постоянным? Может, сами меха переделать? Сделать их двойными, чтоб один всегда дул, пока второй набирает воздух? Сложновато, всю систему перекраивать надо. А если… клапаны?

Вспомнил простейшие клапаны в насосах. Лепестковые, шариковые. Шариковые тут, конечно, не сделаешь. А лепестковый? Кусок кожи или плотной тряпки, закреплен с одной стороны над дыркой. Когда мех поднимается, засасывая воздух, клапан открывается. Когда мех опускается, дуя в горн, этот же клапан закрывается, не давая воздуху свистеть обратно. А на трубе, что к горну идет, — другой клапан, наоборот: открывается, когда дуешь, закрывается, когда мех поднимаешь. Это же элементарно, Ватсон! Почему тут так не делают? Лень? Не знают? Или просто привыкли по старинке, как деды делали?

А если копнуть глубже? Меха — это всё равно толчки. А нужен ровный поток. Что дает ровный поток? Поршневой насос! Простейший цилиндр, внутри поршень с уплотнителем. Ходит туда-сюда, засасывает и выталкивает воздух через клапаны. Цилиндр можно из дерева собрать, доски подогнать хорошо. Поршень — тоже деревянный, с кожаной манжетой. Привод? Пока ручной, кривошип приделать. Это, конечно, посложнее мехов, но зато дутье будет куда стабильнее и мощнее. И качать сможет один человек, а не двое надрываться.

Мысли аж захватили. Я отошел в сторонку, подобрал плоский камень и кусок угля, которым железки размечали. Огляделся — вроде никто не палит. Быстро, схематично набросал на камне, как клапан этот лепестковый работает. Потом — схему насоса поршневого. Цилиндр, поршень, два клапана на впуск, два на выпуск, кривошип. Да, это вполне реально собрать из местных материалов. Плотник толковый нужен, немного кожи, веревки. Может, даже получится потом приспособить какое-нибудь водяное колесо, если ручей найдется рядом, или даже ветряк!

Я так увлекся своими каракулями на камне, что не заметил, как рядом Васька нарисовался.

— Ты чего это, Петруха? Грамоте учен, что ли? Картинки малюешь? — спросил он с любопытством, заглядывая мне через плечо.

Я быстро стер уголь с камня сапогом.

— Да так… Думаю, как бы меха починить, чтоб не сифонили, — буркнул я, стараясь придать лицу самое тупое выражение. — Все одно барахло, а не работа.

Васька пожал плечами.

— Чего их чинить? Новые дадут, когда эти совсем развалятся. Пошли, вон ужинать зовут.

Он ушел, а я еще постоял пару секунд, глядя на стертый чертеж. Идея засела намертво. Улучшить дутье — это значит улучшить нагрев, уменьшить потери металла, поднять производительность. Это то самое «маленькое дело», с которого можно стартануть. То, что даст видимый результат и, может быть, привлечет внимание кого надо. Надо только придумать, как это провернуть. Втихаря. Или найти того, кто поможет. Но кому тут можно доверять? Вот это вопрос пока без ответа.

Эта идея с мехами просто сверлила мне мозг. Каждый раз, когда меня ставили их качать, или когда Кузьмич начинал материться на то, что жар скачет, я думал об этих клапанах. Такая простая штука, а сколько пользы! Но как подступиться? Днем у всех на виду — не вариант. Сразу вопросы начнутся, а то и настучат мастеру: Петруха, мол, опять фигней страдает, казённое добро портит. Оставалась только ночь или редкие моменты, когда начальство сваливало по делам.

Материалы. Ну, с этим попроще. На заднем дворе цеха, где была свалка всякого хлама, можно было нарыть обрезки досок, куски кожи — остатки от починки тех же мехов или фартуков мастеров. Инструмент? Нож у меня был — обычный, рабочий, который всем пацанам выдавали для мелких нужд. Не бог весть что, конечно, но подстрогать, подрезать им можно.

Несколько ночей подряд, забив на усталость и боль в мышцах, я выползал на тот самый пустырь за бараком. Луна, как назло, пряталась за тучами — темнотища, как раз то, что надо. Я притащил туда пару дощечек подходящих и обрезки кожи — толстой, но чтоб гнулась. Работать приходилось почти вслепую. Ножом выстругивал из доски маленькую рамку — основу для клапана. Руки слушались хреново, нож вечно соскальзывал, занозы так и лезли под кожу. Потом вырезал из кожи сам лепесток — прямоугольник чуть больше дырки в рамке. Самое геморройное было придумать, как его присобачить. Гвоздей нет, да и колотить ночью — сразу спалят. Пришлось выкручиваться тем, что было — тонкими полосками той же кожи. Продевал их в дырки, проковырянные ножом, и туго завязывал. Получилось коряво, неказисто, но, по моим расчетам, должно было работать. Клапан держался, кожаный лепесток свободно открывался в одну сторону и вроде плотно прилегал к рамке, когда надо. За пару ночей я слепил два таких примитивных клапана — один на вход, другой на выход.

Теперь предстояло самое стрёмное — поставить их на место. Меха стояли в углу цеха, рядом с горном Кузьмича. Подкрасться туда незаметно — та еще задачка. Я ждал момента. И он подвернулся через несколько дней. Кузьмича срочно вызвал куда-то приказчик, а Митька с Васькой, пользуясь случаем, свалили «до ветру» — а скорее всего, пошли пропустить по маленькой где-то за углом. Цех на пару минут опустел, только в дальнем конце литейщики копошились.

Сердце заколотилось так, будто сейчас из груди выпрыгнет. Казалось, его стук на весь завод слышно. Оглядевшись по сторонам, я рванул к мехам. Работать надо было быстро. Конструкция там простая — короб из досок, кожаные бока. Входная дыра — сверху, выходная труба — сбоку. Я быстро прикинул, как приладить свои поделки. Рамку клапана надо было как-то закрепить внутри короба над дырками. С собой у меня был только нож да несколько деревянных клинышков, которые я заранее выстрогал.

Снял пару досок с верхушки меха (они на простых деревянных шипах держались), чтоб внутрь залезть. Там темнота и воняет прелой кожей. На ощупь нашел входную дыру. Приложил рамку впускного клапана, подклинил ее деревяшками как мог плотнее. Держалось хлипко, конечно, но должно было выдержать. Потом так же пристроил выпускной клапан к трубе. Подергал — вроде сидит. Быстро поставил доски на место, постаравшись не оставить следов. Вытер пот со лба. Всё про всё — минут пять, не больше, но мне показалось — целая вечность.

Я отошел от мехов, делая вид, что просто мимо шел. Сердце всё еще бухало аки сумасшедшее. Успел. Кажется, никто ничего не заметил. Но сработает ли эта моя хреновина? И не развалится ли к чертям при первом же качке?

Вскоре вернулись Митька с Васькой, а за ними и Кузьмич приплелся, злой как черт после разборок с начальством.

— Чего расселись, лоботрясы⁈ А ну, на меха! Жар поддерживать!

Митька и Васька нехотя взялись за рычаги. Я затаил дыхание, не сводя с них глаз. Первый качо. Второй. Меха двигались, но как-то по-другому. Рычаги шли легче, чем обычно. И звук изменился — не привычное прерывистое «пых-пых», а более ровный, постоянный гул воздуха, который шел в горн.

Митька с Васькой тоже разницу заметили. Переглянулись удивленно. Качать стало реально легче. Они уже не пыхтели так, как раньше, не надрывались.

— Чего это с ними? — пробормотал Васька, кивая на меха. — Вроде как полегчали?

— Маслом их, что ль, смазали? — пожал плечами Митька, но продолжал качать уже без прежнего остервенения.

Я стоял в сторонке, делая вид, что занят чем-то своим, но сам не спускал глаз с горна. Пламя разгоралось ровнее, жар стал стабильнее. Кузьмич, занятый ковкой, похоже, пока ничего не заметил, кроме того, что ему больше не надо орать на «мехарей», чтоб поддали жару.

Сработало! Моя примитивная конструкция, собранная на коленке, работала! Воздух шел ровнее, дутье стало эффективнее. Пофиг, что клапаны держатся на соплях, на клинышках, пофиг, что всё криво и косо — но результат был! Я почувствовал укол гордости — инженерной гордости, — но тут же его заглушила тревога: как долго эта хрень продержится и не спалят ли мою самоделку? Но пока… пока всё шло по плану. Главное — не отсвечивать. Пусть думают, что меха сами собой «починились». Магия!

Прошло несколько дней. Мои самопальные клапаны, как ни странно, держались и работали. Митька с Васькой перестали ныть, что у них спина отваливается у мехов, даже начали иногда прикалываться друг над другом во время качания — раньше такого вообще не бывало! Горн Кузьмича гудел ровно, жар держался как надо, и мастеру реже приходилось орать на «мехарей» или материться, пока железо до нужной температуры дойдет. Казалось бы, все в шоколаде, все должны радоваться. Но хрен там плавал.

Кузьмич был мастером старой школы — опытным, спору нет, но упёртым и консервативным до мозга костей. Всё, что шло не по накатанной, вызывало у него подозрение и дикое раздражение. Он не мог не заметить, что что-то изменилось. Сначала просто хмурился, прислушивался к этому ровному гулу мехов. Потом стал чаще коситься то на горн, то на Митьку с Васькой, которые работали подозрительно легко и даже весело.

Однажды, когда железяка в горне как раз доходила до кондиции, он подошел к мехам. Митька с Васькой тут же нацепили на рожи усердие и принялись качать с удвоенной силой, хотя это уже было нафиг не нужно. Кузьмич обошел меха со всех сторон, потрогал доски, прислушался к шуму воздуха, который валил из трубы.

— Чего это они у вас так справно заработали? — пробурчал он, обращаясь то ли к мехам, то ли к пацанам. — Али подменили ночью, окаянные?

— Никак нет, мастер Кузьмич! — испуганно заблеял Васька. — Сами по себе… Может, прочистились где…

— Прочистились… — недоверчиво протянул Кузьмич. Он пнул короб меха ногой. — Ладно, дуйте как есть. Да глядите мне!

Но подозрение в его маленьких злых глазках уже засело. Он стал еще внимательнее пасти всё, что творилось вокруг его рабочего места. И, конечно, его взгляд всё чаще стал цепляться за меня. Я же был самым «остолопом», а тут вдруг меха заработали как часы. Совпадение? Ага, щас. Кузьмич в совпадения не верил от слова «совсем».

Он стал чаще ставить меня работать рядом, не только клещи держать, но и молотом махать, придираясь к каждому моему движению.

— А ну-ка, Петруха, покажи, как ты заготовку держишь! Не так! Выверни клещи! Вот так! А теперь бей! Чего замах слабый? Сильнее бей, кому говорю!

Заставлял меня делать одно и то же по сто раз, следил внимательно, будто пытался понять, что поменялось. Но главный удар нанес исподтишка.

Как-то под конец смены подозвал меня.

— Слышь, Петруха, ты вроде малый не совсем дурной, хоть и безрукий. Скажи-ка мне, как думаешь, отчего меха вдруг так ладно дуть стали? А? Может, мысль какая есть у тебя?

Вопрос задан вроде как между делом, но я нутром почуял — ловушка. Он меня проверял. Одно неосторожное слово — и пиши пропало.

— Да почем я знаю, мастер Кузьмич, — постарался я изобразить на лице полное недоумение. — Сами ж видите, как были дырявые, так и остались. Может, кожа подсохла где, вот и тянуть стало лучше? Али ветер нынче с другой стороны дует?

Я смотрел на него самым тупым и честным взглядом, на какой только был способен. Кузьмич сверлил меня своими глазками-буравчиками.

— Ветер… Кожа подсохла… — повторил он задумчиво. — А ты мне вот что скажи, умник… Откель воздух-то в меха входит? А? Через какую дырку?

Он явно пытался меня подловить — знаю ли я конструкцию, понимаю ли, как оно работает, чего простому подмастерью знать не положено.

— Так сверху ж дыра, мастер, — ответил я как можно проще, показывая на верх короба. — В нее и входит, вестимо. А выходит — вон туды, — я кивнул на трубу, что к горну шла. — Куда ж ему еще деваться?

Мой ответ, видимо, показался ему достаточно идиотским и вполне в духе «остолопа» Петрухи. Он еще помолчал, пожевал губами.

— Дыра… Туды… — пробурчал он. — Ладно, ступай. Да помни, ежели чего заметишь неладное — мне сказывай первому. Понял?

— Понял, мастер Кузьмич, как не понять, — заверил я и быстро свалил, чувствуя его тяжелый взгляд в спину.

Кажется, пронесло. В этот раз. Кузьмич меня «взял на карандаш». Он не знает точно, что я сделал, но чует, что дело нечисто. Теперь он будет пасти меня в оба глаза. Любой косяк, любое проявление знаний, которые мне не по статусу, могут стать последними. Надо быть еще осторожнее. Еще незаметнее. И продолжать гнуть свою линию — становиться сильнее и искать новые возможности применить свои мозги. Но теперь — под пристальным и очень недобрым взглядом старого мастера.

Глава 4

Моя тихая война с Кузьмичом как-то сама собой сошла на нет. Он всё так же косился на меня с подозрением, но докопаться было не до чего — я пахал как все, махал молотом, таскал уголь, держал клещи, старался вообще не отсвечивать. Меха работали как надо, жар в горне стоял ровный, и даже Кузьмич, хоть и бурчал по привычке, но ковать стал быстрее, и брака было меньше. Может, он и допер, в чем дело, но молчал — результат-то налицо, а признаваться начальству, что какой-то сопляк-подмастерье его уделал, гордость, видать, не позволяла.

Мне пока не нужно было высовываться, но применить свои знания, проверить возможность улучшения работы нужно было обязательно. Я надеялся, что улучшив вокруг себя рабочий быт, смогу создать вокруг себя ауру полезности. А полезными людьми тут не разбрасывались. Уж Петр Великий — точно.

А потом меня перевели. Внезапно, без всяких объяснений. Просто приперся приказчик из конторы, ткнул в меня пальцем:

— Ты! Топай в литейный цех, мастеру Игнату на подмогу.

Кузьмич проводил меня тяжеленным взглядом, в котором было и облегчение, и какая-то досада. Ну и скатертью дорога, подумал я. Может, в литейке полегче будет?

Ага, полегче. Щас! Литейный цех оказался адом похлеще кузни. Если у Кузьмича был грохот и жара, то здесь к этому добавлялся еще и едкий дым от плавильных печей, удушливая вонь горелого песка и глины, и вечный шанс ошпариться расплавленным металлом, который тут летал во все стороны.

Цех — огромный, темный, закопченный до черноты. Вдоль стен — печи плавильные. По сути, те же горны, только здоровые, с глиняными тиглями внутри, в которых плавили чугун и бронзу. Посреди цеха — формовка. Тут в деревянных ящиках-опоках из смеси песка и глины лепили формы для ядер, гранат, а иногда и для самих пушек. Работа грязная, пыльная, требует сноровки — чуть криво землю утрамбовал, чуть модель сдвинул — всё, форма на выброс.

Мастер Игнат, к которому меня приписали, оказался полной противоположностью Кузьмичу. Сухонький такой мужичок, невысокий, с тихим голосом и вечно затравленным взглядом. Он отвечал за подготовку этой формовочной земли и за мелкие формы — в основном ядра да картечь. Работал он медленно, но аккуратно, и постоянно оглядывался на главного — старшего мастера Захара. А Захар — это был здоровенный детина, который рулил всей литейкой и орал так, что стены тряслись.

Мои обязанности были просты до безобразия: таскай песок, таскай глину, меси формовочную смесь ногами в огромном корыте (предварительно водой залив), просеивай эту жижу через грубое сито, подноси Игнату деревянные модели ядер, помогай ему формы набивать, а потом таскай готовые формы к печам на просушку. Работа была не столько тяжелая физически (хотя и это тоже), сколько выматывающая морально. Вечная грязь, пыль, от которой горло першит, духота, ор Захара… И этот постоянный страх накосячить. Ошибка формовщика — это запоротая отливка, потерянный металл, а за такое тут карали безжалостно.

Но, как и в кузне, мой инженерный мозг не мог просто так отключиться. Я смотрел на весь этот процесс и офигевал от его тупости и неэффективности. Формовочная смесь — обычный песок с реки да глина из ближайшей канавы. Никаких тебе связующих добавок, контроль влажности — забудь. Неудивительно, что формы вечно осыпались или давали пригар на отливках. Модели — шары, коряво вырезанные из дерева, часто треснутые, с заусенцами, которые потом отпечатывались на ядрах, делая их кривыми.

Само литье — это вообще цирк с конями. Металл плавят в тиглях, температуру определяют «на глаз», по цвету расплава. Какое там легирование, удаление примесей — никто и не слышал. Чугун льют как есть — хрупкий, неоднородный. Бронзу мешают тоже «по наитию». Потом эту огненную жижу черпают ковшами и вручную льют в формы. Брызги летят только так, работяги еле успевают отскакивать. Сколько металла проливается мимо, застывает на полу бесполезными блинами!

А брак! Столько брака я не видел ни на одном заводе в своей жизни. Раковины, поры, трещины, недоливы, размеры гуляют. Каждое второе ядро, если не чаще, с каким-то дефектом. Пушечные стволы, которые вроде как с особой тщательностью отливали, тоже часто шли в утиль. Их потом пытались «лечить» — трещины забивать, канал рассверливать, но это всё мертвому припарка. Неудивительно, что пушки так часто рвались при стрельбе, калеча и убивая своих же артиллеристов.

Мастер Игнат, похоже, и сам понимал всю убогость этого процесса. Вздыхал, качал головой, когда очередная форма разваливалась или когда Захар матом крыл целую партию ядер, отправляя их в переплавку. Но сделать он ничего не мог. Мелкая сошка в этой огромной машине, винтик, который боялся даже пикнуть против заведенного порядка.

А я месил ногами эту липкую грязь в корыте, таскал тяжеленные ящики, слушал ор Захара и думал. Думал, как можно улучшить эту формовочную смесь, добавить туда хотя бы толченый уголь или конский навоз, чтоб газы выходили. Как сделать модели гладкими и точными. Как контролировать температуру плавки и чистить металл от дерьма. Мысли роились в башке, но я держал их при себе. Здесь, в литейке, где цена ошибки была еще выше, чем в кузне, лезть с советами было вдвойне опасно. Надо было ждать, смотреть, искать свой шанс. И надеяться, что он появится раньше, чем меня покалечит брызгами расплавленного чугуна или прибьет очередной бракованной болванкой.

Время шло, я всё так же месил глину, таскал эти формы и пялился по сторонам. Особенно меня убивало качество самого металла, с которым тут работали. Чугун был явно перенасыщен серой и фосфором — это было видно даже на глаз по излому остывших железяк, по тому, какой он был хрупкий. Бронза, которую лили для пушек покруче, тоже была какой-то нестабильной — то слишком мягкая, то, наоборот, хрупкая, с дикими внутренними напряжениями. Плавильщики работали по старинке, как прадеды завещали: сыпали в тигли шихту — лом чугуна, руду, медь, олово — как бог на душу положит. Ориентировались больше на привычку да на какие-то дурацкие приметы, чем на элементарный расчет.

Я вспоминал лекции по металлургии в институте. Как влияют примеси на сталь и чугун. Сера и фосфор — главные враги, делают металл хрупким, особенно на холоде — красноломкость, хладноломкость, все дела. Как от них избавлялись? Переплавка с флюсами, раскисление… Тут про флюсы, кроме обычного древесного угля, который просто в горн кидали для жара, походу, и не слышали. А раскисление? Добавить в расплав что-то, что кислород свяжет, образует шлаки легкоплавкие, которые наверх всплывут? Тот же марганец, кремний… Да где их тут взять? Но ведь были и способы попроще. Даже обычный древесный уголь, если его в сам расплав добавить, в нужной пропорции, мог частично и серу связать, и металл раскислить. А контроль температуры? Перегретый металл газами насыщается, пористым становится. Недогретый — хреново льется, недоливы получаются. Элементарщина, которую здесь просто игнорировали.

Я видел, как старший мастер Захар бесится, когда очередная пушка после отливки оказывается вся в дырках или трещинах. Он орал на плавильщиков, грозил им карами небесными и вполне реальными плетьми, но толку от этого было ноль. Плавильщики, угрюмые бородатые мужики, только руками разводили: делаем, мол, как всегда, а что металл нынче такой хреновый пошел — не наша вина.

И вот однажды, когда Захар в очередной раз рвал и метал над здоровенным тиглем с бурлящей бронзой, которая никак не хотела «доходить» (то пенится, то комками какими-то идет), я решился. Мастер Игнат, мой прямой начальник, стоял рядом, испуганно втянув голову в плечи. Я подошел к нему, стараясь выглядеть максимально смиренным и тупым.

— Мастер Игнат, а дозволь слово молвить? — спросил я так, чтобы Захар не услышал.

Игнат аж дернулся, покосился на Захара, потом на меня.

— Чего тебе, Петруха? Не видишь — мастер гневаются…

— Да я про металл… Помнится, старик один, мастер бывалый, сказывал мне… Когда вот так бронза кипит неровно, пузырится, значит, «дух огненный» в ней лишний сидит… Его выгнать надоть…

Я специально говорил коряво, использовал всякие туманные словечки типа «народная мудрость», которые мог нахвататься в казарме.

— Дух огненный? — недоверчиво переспросил Игнат. — Это как же его выгнать? Молитвой, что ли?

— Да нет… Сказывал тот старик, надоть в расплав… э-э… деревяшку сухую сунуть. Осиновую, али березовую. Помешать ей хорошенько. Деревяшка сгорит, дым пойдет, а вместе с дымом и «дух» этот выйдет. И металл, мол, станет чище и спокойнее.

Это была, конечно, чистая импровизация, основанная на знаниях о раскислении металла углеродом. Горящее дерево в расплаве выделяет углерод, тот связывает кислород, образуя угарный газ — тот самый «дым», который «выгоняет дух». Примитив, но должно было сработать.

Игнат посмотрел на меня как на идиота.

— Деревяшку? В расплав? Ты с ума сошел, Петруха? Да она ж вспыхнет вся! И Захар нам обоим башки поотрывает за такое баловство!

— Так ведь старик тот божился, что способ верный… Говорил, так исстари делали, когда литье не шло… Может, попробовать с краешку, пока мастер Захар не видит? Хуже-то не будет…

Я говорил убежденно, смотрел Игнату прямо в глаза. Он замялся. С одной стороны — страх перед Захаром и здравый смысл, который орал, что совать дерево в расплавленную бронзу — это самоубийство. С другой — отчаяние от того, что плавка идет через одно место и какая-то слабая надежда, что этот странный Петруха, который уже показал себя не таким уж дебилом, может, и правда знает какой-то древний секрет.

— Ладно… — прошептал он наконец, оглядываясь на Захара, который отошел к другой печи. — Только быстро! И ежели что — я тебя не знаю!

Я метнулся к дровам, схватил сухой березовый черенок от сломанной лопаты. Вернулся к тиглю. Игнат демонстративно отвернулся, делая вид, что очень занят. Я глубоко вздохнул и осторожно сунул конец черенка в огненное месиво. Дерево зашипело, задымилось, потом вспыхнуло ярким пламенем. Я быстро провернул черенок пару раз в расплаве, стараясь достать до дна. Бронза забурлила еще сильнее, повалил густой белый дым с характерным запахом угарного газа.

— Ты чего творишь, ирод⁈ — раздался рядом рев Захара. Он подлетел к тиглю, замахиваясь своим кулачищем. Я еле успел отскочить, выдернув обгоревший черенок.

— Погоди, Захар! — вдруг пискнул Игнат, неожиданно осмелев. — Глянь-ка на металл!

Захар перевел взгляд на тигель. Бурление прекратилось. Дым рассеялся. Поверхность расплава стала гладкой, как зеркало, без пены и комков. Металл реально «успокоился».

— Это как же?.. — пробормотал Захар, опуская кулак. Он недоверчиво заглянул в тигель, потом перевел взгляд с меня на Игната и обратно. — Что вы тут учудили, аспиды?

— Да вот… Петруха вспомнил, как старики делали… Деревяшкой помешал… И оно вроде как… очистилось, — путано залепетал Игнат.

Захар еще раз уставился в тигель, потом на меня. В его взгляде читалось не столько злость, сколько крайнее охренение.

— Деревяшкой… Очистилось… Чудеса… Ладно, тащи ковш, будем лить, пока не остыло! А с тобой, — он ткнул в меня пальцем, — я еще поговорю!

Он пошел к формам, а я смог наконец выдохнуть. Кажется, опять пронесло. И снова — результат был налицо. Металл стал лучше. Пофиг, что они думают, что это «стариковский секрет» или «чудо господне». Главное — оно работает. И они это видели своими глазами.

Тот прикол с деревяшкой в бронзе произвел эффект не только на Захара, но и на остальных литейщиков. На меня перестали смотреть как на говно под ногами. Захар хоть и бурчал по привычке, но орать стал меньше, и даже пару раз сам меня подзывал, когда плавка шла хреново, спрашивал с кривой ухмылкой: «Ну что, колдун Петруха, опять деревяшкой махать будем?». Я отмазывался, типа, это случайно вышло, но пару раз под его присмотром свой «фокус» повторил, и он снова сработал. Мой авторитет, хотя и стрёмный какой-то, но потихоньку рос.

Это дало мне возможность чуть посмелее подкатить к другой больной теме — качеству самих литейных форм. Блин, сколько же металла и труда уходило в брак из-за того, что эти формы осыпались, давали пригар или хреново пропускали газы при заливке! Особенно это было заметно, когда лили что-то крупное и сложное, типа пушек. Тут малейший косяк — и всё, вся работа коту под хвост.

Я снова решил использовать свой метод «древних секретов» — начал осторожно сливать инфу, якобы услышанную от того самого мифического старого мастера, который меня всему научил. Благо, мастер Игнат, после случая с бронзой, смотрел на меня с каким-то суеверным уважением и был готов слушать.

— Мастер Игнат, — начал я как-то, когда мы лепили очередную форму для небольшой пушки, — а помнится, тот старик говорил… Чтоб форма крепче была и не горела от металла, надоть в землю не только глину, а еще и угольку толченого подмешивать. Мелко-мелко истолочь, просеять и добавить. Уголек, он жар в себя забирает, не дает земле спекаться, и дух огненный (то бишь, газы) сквозь него легче проходит, не пучит отливку потом.

Игнат слушал внимательно, почесывая бороденку.

— Угольку, говоришь… А много ль его класть? И где ж его взять, толченого?

— Да не шибко много, горсть-другую на ведро смеси. А натолочь можно — вон, от горнов сколько золы с угольками выгребают. Просеять через мелкое сито — вот тебе и порошок. И еще сказывал тот старик, что хорошо бы… э-э… навозу конского сухого добавить, тоже толченого. Он при заливке выгорает, поры в форме оставляет, и газам опять же выход легше. Форма «дышит», говорил.

Моя идея с добавками была основана на реальных технологиях повышения газопроницаемости и противопригарных свойств формовочных смесей.

При слове «навоз» Игнат аж скривился.

— Фу, пакость какая… Навоз в форму… Да Захар нас за такое…

— Так ведь для дела, мастер Игнат! Чтоб браку меньше было! Государю пушки нужны крепкие, а у нас вона что творится… Может, попробовать на одной форме, для пробы? Никто и не узнает, ежели что…

Уговорить Игната было непросто, но я надавил на госзаказ и очевидные проблемы с качеством. Сработало. Он махнул рукой:

— Ладно, черт с тобой, колдун! Только ежели Захар спросит — я ни при чем! Сам придумал!

Мы отгребли немного формовочной земли. Я набрал золы с мелкими угольками у кузни, растолок их камнем помельче, просеял через кусок какой-то редкой тряпки. Потом, стараясь не палиться, притащил со двора немного сухого конского дерьма (этого «добра» там навалом было), тоже измельчил и просеял. Подмешали всё это в основную смесь, перелопатили хорошенько. На вид она стала чуть темнее и рыхлее, чем обычно.

Этой «улучшенной» смесью мы с Игнатом и набили одну из форм для маленькой пушки. Делали всё в уголке, пока Захар был занят большой плавкой. Потом поставили форму сушиться вместе с остальными.

Через пару дней пришло время заливки. Сердце у меня опять ухнуло куда-то в пятки. А вдруг моя «модернизированная» смесь поведет себя не так? Вдруг развалится от жара или результат будет еще хуже? Игнат тоже заметно нервничал, крестился потихоньку.

Заливали как обычно — с ором, суетой, брызгами металла во все стороны. Наша форма стояла в общем ряду. Когда металл чуть подостыл, формы начали ломать, доставая отливки. Захар ходил вдоль ряда, осматривал свежеотлитые стволы, отпуская свои обычные комменты — то есть, матерясь через слово. Подошел к нашей отливке. Выругался по привычке, но потом присмотрелся повнимательнее.

Поверхность ствола была реально чище, чем у соседних. Пригара меньше, песок не так сильно въелся в металл. Он стукнул по стволу молотком — звук был чистый, звонкий, без того дребезжания, которое говорило о внутренних дефектах. Он еще раз осмотрел ствол со всех сторон.

— А эта чего такая гладкая вышла? — пробурчал он, поворачиваясь к Игнату. — Опять колдовал, старый хрыч?

Игнат аж съежился.

— Да нет, Захар Пантелеич… Просто земля нынче такая попалась… Хорошая…

— Земля хорошая… — недоверчиво протянул Захар. Он снова пнул ствол сапогом. — Ладно, эту пока в сторону. Остальные — на обрубку!

Он пошел дальше, а Игнат облегченно выдохнул и шустро перекрестился. Потом посмотрел на меня с такой смесью страха и уважения, что мне самому стало не по себе.

— И откуда ты все это знаешь, Петруха? Уж не нечистый ли тебе помогает?

— Да что вы, мастер Игнат! Просто приметы старинные… Слушал внимательно, вот и запомнил…

Но я видел — не верит. Слухи о «колдуне Петрухе», похоже, начинали жить своей жизнью. Это было опасно. Но результат опять был налицо. Отливка получилась заметно лучше. А это — главное.

Теперь надо было думать о литниках. То, как тут делали литниковую систему — это просто жесть. Один центральный канал, через который металл тупо плюхался в форму сверху. Естественно, при такой заливке — завихрения, воздух захватывается, раковины образуются. Я вспоминал сложные, разветвленные системы, которые мы проектировали — со шлакоуловителями, с прибылями, чтоб затвердевание шло правильно… Здесь такое было нереально. Но даже простое изменение — сделать не один, а два или три подводящих канала потоньше, расположить их так, чтоб металл заполнял форму спокойнее, снизу вверх — уже могло дать эффект. И это тоже можно было списать на «стариковские хитрости». Надо было только выждать момент и снова уломать Игната на эксперимент.

Та пушка, что отлили в «колдовской» форме, и правда оказалась что надо. После того как она остыла, её отправили на обработку — литники обрубить, почистить, а потом и канал сверлить. Обычно на этом этапе еще куча брака вылезала: дырки скрытые, поры, металл неоднородный — сверло уводило или ствол вообще трескался. Но наш «первенец» прошел и это испытание на удивление гладко. Мастер-сверловщик, Еремеич, старый ворчун, даже литейщиков похвалил — а это вообще событие века.

— Ишь ты, гладко идет нонеча, — пробурчал он, когда Захар пришел работу проверить. — Али чугун жиже разбавили? Чистый, аки слеза младенца, без каверн почти. Давно такого не видал.

Захар только хмыкнул в бороду, зыркнув в сторону Игната и меня — мы как раз неподалеку стояли. Он всё еще не врубался, в чем прикол, но результат ему, похоже, зашел. Еще бы, каждая нормальная пушка — это и ему плюс в карму, и начальство довольно, что план выполняется.

А через день на завод прикатил сам главный — приказчик Семен Артемьевич. Важный хрен в суконном кафтане, который рулил всем этим балаганом и отчитывался перед столицей за план. По цехам он шлялся редко, в основном в конторе своей сидел, но уж если заявлялся — жди либо взбучки, либо какой-то важной новости.

Прошелся он по литейке, скривился от дыма и вони, ткнул пальцем в пару готовых ядер, спросил у Захара, как там дела с заказом на мортиры. Захар отвечал бодро, пыжился, рвение изображал. Потом приказчик подошел к той самой нашей удачной пушке, которая уже стояла на лафете для проверки.

— А это что за диво? — спросил Семен Артемьевич, постукивая тростью по гладкому металлу. — Допрежь все больше корявые выходили, а этот — глянь-ка, чистый, без изъяна почитай. Али мастера нового прислали?

Захар замялся. Палиться с «колдовством» подмастерья не хотелось, но и приписывать себе чужой успех было стремно — вдруг спалят?

— Да нет, господин приказчик, мастера все те же, — промямлил он. — Просто… нонеча смесь формовочная удачная попалась… да и с плавкой подфартило…

— Подфартило, значит… — прищурился приказчик. Мужик он был тертый калач, понимал, что просто так «фартить» не начинает. — А я слыхал, у тебя тут умелец объявился, Петрухой кличут. Говорят, старинные секреты знает, как металл чистить да формы ладить. Не его ли это работа?

Захар совсем скис. Игнат рядом со мной замер, как суслик, боялся дышать. Все уставились на меня. Я стоял, опустив голову, изображая вселенское смирение и тупость.

— Да что вы, Семен Артемьевич! — зачастил Захар. — Какой из него умелец! Остолоп остолопом! Правда, болтал тут намедни про уголек в землю да прочую чепуху бабью… Может, Игнат, старый дурень, его и послушал, сыпанул чего в форму… Я ж не услежу за каждым!

— Так, значит, все-таки сыпанул? — в голосе приказчика зазвенел металл. — А результат, гляжу, есть? Пушка-то ладная вышла?

— Ладная, Семен Артемьевич, чего уж там… Чистая отливка, Еремеич хвалил при сверловке… — нехотя признал Захар.

— То-то же! — приказчик стукнул тростью об пол. — Значит, не чепуха это бабья, а дело! А ты, старый пень, — он повернулся к Игнату, — чего молчал? Почему сразу не доложил, что способ есть брак уменьшить? Государю пушки нужны, а вы тут секретничаете!

Игнат вжал голову в плечи и забормотал что-то невнятное про то, что боялся, да и Петруха неопытный… Приказчик его даже слушать не стал.

— Ты, — он снова ткнул в меня тростью, — Петруха, значит? Подойди сюда!

Я подошел, низко склонив голову.

— Говорят, знаешь секреты литейные? Откуда?

— Дык… старик один научил, Семен Артемьевич… Дед мой покойный, он тоже на заводе робил, сказывал, как допрежь делали… Я и запомнил кой-чего… — пробубнил я заготовленную легенду.

— Запомнил, значит… И молчал? — приказчик строго посмотрел мне в глаза. — Ладно. Раз способ твой пользу приносит, будешь его применять. Ты, Захар, пригляди за ним! Чтоб все формы отныне по его слову делали, с угольком этим вашим и прочим… непотребством, — он скривился, но продолжил, — Ежели браку меньше станет — тебе почет и премия. А ежели нет — шкуру спущу и с тебя, и с него! Понятно?

— Понятно, Семен Артемьевич, как не понять! Сделаем в лучшем виде! — заискивающе заверил Захар, хотя по его роже было видно, что вся эта ситуация ему как кость в горле.

— Вот и гляди! — приказчик еще раз окинул меня цепким взглядом, развернулся и зашагал к выходу.

Я остался стоять, чувствуя на себе взгляды всего цеха. Захар подошел, тяжело дыша.

— Ну, Петруха… Допрыгался… Теперь ежели хоть одна отливка в брак пойдет — пеняй на себя! Я с тебя живого не слезу! А теперь — марш работать! Хватит прохлаждаться!

Он развернулся и пошел к печам, а я поплелся к своему корыту с глиной. Успех? Ну да, вроде как. Мой метод заметили, приказали применять. Но какой ценой? Теперь я под двойным колпаком — Захара и приказчика. Любой косяк — и я крайний. А самое хреновое — слухи о моих «секретах» стопудово дойдут и до кузни. Я почти физически ощущал злобный, ревнивый взгляд Кузьмича, который, хотя и был далеко, но наверняка уже знал о моем «карьерном росте» в литейке. Спокойная жизнь, похоже, закончилась, толком и не начавшись.

Глава 5

Работа в литейке пошла по-другому. Теперь я был не просто Петруха-заморыш, а негласно — Петруха-«колдун», который знает «старинные секреты». Захар Пантелеич, старший мастер, скрипел зубами от злости, но приказ приказчика есть приказ — деваться некуда. Каждую новую партию формовочной земли теперь замешивали с моей «приправой» — толченым углем и сухим конским дерьмом. Игнат, мой бывший типа наставник, теперь смотрел на меня с каким-то опасливым почтением и делал всё, что я говорил, боясь пикнуть против.

И ведь реально, брака стало меньше. Отливки выходили чище, плотнее. Не идеал, конечно, далеко не идеал по моим меркам, но разница с тем, что было раньше, была видна всем. Ядер меньше шло в переплавку, да и пушки стали проходить сверловку без таких диких потерь, как прежде. Захар бесился, что я его как бы «подсидел», но против фактов не попрешь — план цех стал выполнять лучше, а это для начальства главное. Он даже орать на меня почти перестал, так, зыркнет злобно да пробурчит что-то под нос.

Только вот легче мне от этого не стало. Наоборот. Чувствовал себя как под микроскопом. Каждый шаг, каждое слово — всё разглядывали со всех сторон. Другие мастера литейки недобро косились, шушукались по углам. Пацаны постарше, особенно те, кто был с Митькой, которого я недавно «успокоил» в кузне, теперь смотрели с откровенной ненавистью — мало того, что силой чего-то добился, так еще и в «умельцы» вылез, начальству приглянулся. Я старался держаться в стороне, лишнего не трепаться, работу свою делать молча. Но напряг висел в воздухе цеха липкий, как эта формовочная глина.

А потом поползли слухи. Сначала тихо, по углам, потом всё громче. Что Петруха этот не так прост, что знает он больше, чем положено простому пацану. Что не иначе как нечистый ему помогает — откуда еще у сироты такие знания? Кто-то вспомнил, как я Митьку уделал одним тычком, кто-то — как бронзу «заговорил» деревяшкой, кто-то — про формы «с навозом», от которых металл чище выходит. Всё это обросло какими-то дикими домыслами, сплетнями, суеверным страхом. Народ стал меня сторониться, креститься при встрече украдкой. Даже Игнат, хотя и делал всё, что скажу, но в глаза смотреть перестал, всё больше в пол пялился.

Эта репутация «колдуна» была мне совершенно ни к чему. Одно дело — показать, что ты полезен, и совсем другое — прослыть чернокнижником. Во времена Петра с этим было строго. Могли и на дыбу отправить — выяснять, кто тебе там «секреты» нашептывает. Надо было как-то эту хрень развеять, показать, что я обычный парень, просто голова на плечах есть да память хорошая. Но как это сделать?

Развязка наступила быстрее, чем я думал. Как-то посреди дня, когда работа кипела — лили очередную партию ядер, — в цех завалился писарь из конторы, Ефимка, шустрый такой хмырь в чистом кафтане и с вечным пером за ухом. Прошмыгнул между формами, уворачиваясь от брызг, и подкатил прямо ко мне.

— Ты Петр Смирнов? — спросил он, морща нос от вони.

— Я, — ответил я, отряхивая глину с рук.

Я нахмурился. Просто так писари к подмастерьям не ходят.

— Велено тебе в контору явиться. К самому Семену Артемьевичу. Не мешкая. Слыхал?

— Слыхал, — голос сел.

К приказчику? Нахрена? Неужто слухи дошли? Или Захар настучал? Или что похуже?

— Ну, так шуруй! Чего встал? Барина ждать не след! — подгонял Ефимка, которому явно не терпелось свалить из этого ада.

Я обернулся. Захар стоял у печи и смотрел на меня. В глазах — неприкрытое злорадство. Игнат испуганно перекрестился. Остальные работяги тоже застыли, уставившись на меня. Все прекрасно понимали: вызов к приказчику для простого подмастерья — это почти всегда жопа.

— Иди, иди, Петруха, — пробасил Захар с кривой усмешкой. — Зовут — значит, надобен стал. Может, в советники к самому царю-батюшке определят, с твоими-то секретами.

Пацаны за спиной тихонько прыснули. Я молча стащил грязный фартук, вытер руки о штаны. Надо идти. Куда деваться? В башке крутились самые негативные варианты. Что меня ждет там, в конторе? Разнос? Порка? Или чего похуже? Я поплелся к выходу из цеха, чувствуя на спине десятки любопытных и недобрых взглядов. Дорога до конторы казалась путем на Голгофу.

Контора — это был другой мир по сравнению с цехами. Тихо, относительно чисто, воняло не гарью и потом, а сургучом, чернилами и старыми бумагами. Ефимка провел меня по скрипучим половицам коридора и пихнул в низкую дверь.

— Вот, Семен Артемьевич, привел я Смирнова, как велели.

Приказчик сидел за огромным дубовым столом, заваленным свитками и какими-то амбарными книгами. Сам Семен Артемьевич — мужик средних лет, пухловатый, руки холеные, хотя и не первой молодости, а взгляд цепкий, внимательный, из-под набрякших век. Одет не по-заводскому — в добротный темный кафтан, а из-под него торчит белая рубаха. Рядом со столом — всё тот же Ефимка, готовый записывать или бежать куда пошлют.

— А, Смирнов… Проходи, проходи, не трись у порога, — сказал приказчик неожиданно мягко, почти вкрадчиво. Голос совершенно не вязался с его начальственным видом. — Садись вот туточки.

Он махнул на грубую лавку у стены. Я присел на самый краешек, стараясь не пялиться ему в глаза. Во рту пересохло.

— Ну-с, Петр, сказывай, — начал он, отложив перо и сложив руки на пузе. — Дошли до меня слухи, будто ты на заводе нашем не простой подмастерье, а человек со знанием. Говорят, секреты ведаешь старинные, как литейное дело править, чтоб браку меньше было. Правда ли то?

Вопрос в лоб. Юлить смысла нет. Спалили уже. Главное — как подать инфу.

— Дык, Семен Артемьевич, какое ж у меня знание… — начал я смиренным тоном, коверкая слова, как положено местным. — Так, кой-чего помню, что дед покойный сказывал. Он тут же, на заводе, всю жизнь пахал, еще при батюшке государя нашего… Мастером был знатным, люди говорят… Вот он мне, мелкому еще, бывало, рассказывал про всякие хитрости ремесла… Как металл «оживить», чтоб он злым не был, как форму «заговорить», чтоб отливка чистой вышла…

— Дед… — приказчик задумчиво постучал пальцами по столу. — А что ж ты раньше-то помалкивал про дедовы секреты? Ждал, пока начальство само узнает? Или цену себе набивал?

— Да помилуйте, господин приказчик! — я натурально изобразил испуг. — Какая цена! Кому я нужен, сирота… Я и сам не верил толком в эти сказки дедовы. Думал, брешет старый, или сбрендил под конец. А тут нужда заставила, плавка у мастера Захара не шла, вот я и ляпнул про деревяшку. А оно, вишь, и сработало. Сам удивляюсь. И с землей формовочной так же… Сказывал дед про уголек да про помет конский. Я и подумал — а вдруг и правда поможет? Хуже-то не будет. Вот мастер Игнат и разрешил попробовать…

Я нес эту пургу сбивчиво, типа оправдываясь, стараясь выглядеть простачком, который случайно вспомнил бабкины приметы. Но Семен Артемьевич смотрел на меня не моргая и взгляд у него был такой острый.

— Сказывал… А ну-ка, поведай мне, что еще твой дед сказывал? Про литье, про ковку? Может, и про пушки чего знал? Государю нашему пушки ой как нужны, шведа бить. А у нас — то ствол треснет, то ядро кривое. Рассказывай, не таись. Ежели польза будет — и тебе хорошо будет. А утаишь — пеняй на себя. Сам знаешь, время сейчас суровое, с саботажниками и укрывателями разговор короткий.

Он говорил всё так же мягко, но в голосе уже лязгал металл. Стало ясно — это не просто треп, это допрос. И от того, что и как я скажу, дохрена что зависит. Надо было показать, что я шарю в процессе, но объяснить всё это «дедовскими» методами, без умных слов.

— Так я ж не все помню, Семен Артемьевич. Мал был, но кой-чего в башке осталось. Говорил дед, что чугун, он как человек — характер свой имеет. Бывает злой, хрупкий — оттого что «дух серный» в нем сидит. Его выгонять надо. Переплавкой долгой, да чтоб огонь чистый был. И угольку не жалеть, он «серу» ту на себя берет. А еще сказывал, чтоб форма литейная «дышала». А то металл горячий льешь, а «духу огненному» деваться некуда, вот он и пучит отливку изнутри, дырки делает. Оттого и уголек толченый, и помет сухой — они выгорают, дырочки мелкие оставляют, вот «дух» и выходит…

Я говорил, подбирая слова, пытаясь объяснить основы удаления серы и газопроницаемости формы на их языке. Про «злой дух» металла, про «дыхание» формы…

— И про литники дед толковал… — продолжал я, видя, что приказчик слушает внимательно, не перебивает. — Говорил, нельзя металл в форму одним махом плюхать. Он тогда бурлит, пенится, «воздух злой» хватает. А надо, чтоб он ручейками тихими затекал, спокойно место свое находил. Для того, говорил, дырок подводящих надо делать несколько, да пониже, чтоб металл снизу вверх форму заполнял, а «воздух злой» через верхнюю дыру, прибыльную, выходил…

Семен Артемьевич слушал, слегка наклонив голову. Пальцы перестали стучать по столу.

— Ручейками… И чтоб «воздух злой» выходил… — повторил он задумчиво. — А ты, Петр, сам-то понимаешь, как эти ручейки сделать? Или только дедовы сказки пересказывать мастер?

— Дык… понимаю кой-как, Семен Артемьевич. Дед показывал, как модели делать, как землю вокруг них набивать. Ежели б разрешили попробовать, может и вышло бы чего путного…

Я замолчал, ожидая реакции. Показать, что я не просто болтун, а понимаю суть — это было важно. Но и палку перегибать нельзя.

Приказчик еще помолчал, потом резко встал.

— Ладно, Смирнов. Верю пока про деда твоего. Но гляди у меня! Даю тебе приказ — присматривай за Игнатом и Захаром, чтоб все формы теперь с твоими «приправами» делали. А насчет «ручейков» этих… Пробуй. На ядрах мелких для начала. Ежели толк будет — доложишь мне лично. Не выйдет — шкуру спущу, не посмотрю, что сирота. Всё понял?

— Понял, господин приказчик. Всё сделаю, как велите. Постараюсь не подвести, — я поднялся с лавки, поклонился.

— То-то же. Иди. И помни — язык за зубами держи про свои секреты. Нечего всякому об этом знать. Свободен.

Я вышел из конторы. Кажется, самый опасный момент прошел. Легенда про деда прокатила, хотя и со скрипом. Мне дали шанс попробовать свои идеи на практике. Но и контроль теперь будет тотальный. И цена ошибки — очень, очень высока.

Мое «повышение», как я и ожидал, друзей мне на заводе не прибавило. Скорее, наоборот. Если раньше на меня смотрели как на забитого придурка, то теперь — как на выскочку, «колдуна», который каким-то левым образом втерся в доверие к начальству. Зависть и неприязнь просто сочились из многих взглядов. Мастера постарше, которые годами хреначили по старинке, видели во мне угрозу своему авторитету и привычному болоту. Пацаны моего возраста и старше бесились, что какой-то сирота без роду без племени вдруг стал «шишкой», которому сам приказчик поручения дает.

Особенно лютовал Кузьмич. Я хотя и работал в литейке, но пересекаться с ним приходилось — то за инструментом пошлют, то еще за чем-то. Орать он на меня перестал, но каждый его взгляд был как плевок, полный неприкрытой ненависти. Я видел, как он шепчется с другими мастерами из кузни, кивая в мою сторону, кривит рожу, когда кто-то упоминал «Петрухины хитрости». До меня долетали слухи, что он по пьяни грозился «пришить колдуна», чтобы воду не мутил.

Спокойно работать мне не дадут. Будут пытаться подставить, убрать с дороги.

Первый звоночек прозвенел через пару дней после разговора с приказчиком. Мне велели подготовить пробную партию формовочной смеси с моими «приправами» для отливки мелких ядер — проверить идею с «ручейками»-литниками. Я сам отмерил уголь и помет, сам проследил, чтобы их нормально перемешали с песком и глиной. Готовую смесь оставили в отдельном корыте, накрыли рогожей до утра.

А утром, когда я пришел в цех, смесь оказалась убитой в хлам. Кто-то ночью щедро ливанул в корыто воды, и вместо нормальной рыхлой земли там было липкое, непросыхающее болото. Формовать из такого — нельзя, отливки были бы сплошь дырявые. Игнат только руками развел и испуганно зыркнул на Захара. Захар побагровел.

— Это что за непотребство⁈ Кто посмел⁈ — заорал он на весь цех. — Опять твое колдовство, Петруха⁈ Али руки у тебя из задницы растут, коли не можешь смесь толком приготовить⁈

Я молчал. Оправдываться — бесполезно. Доказать, что это не я, — нереально. Козла отпущения, конечно, не нашли. Мне влетело и от Захара, и от Игната (который боялся Захара до усрачки). Пришлось заново готовить смесь, терять время. Но я понял главное — это только начало. Будут бить исподтишка, по мелочам, чтоб выставить меня криворуким идиотом и обманщиком.

Следующая подлянка не заставила себя ждать. Когда я готовил формы для тех же пробных ядер, мне понадобился специальный гладкий шаблон-шар, которым ровняли форму внутри. Шаблон этот хранился у Игната под замком, типа ценный инструмент. Я попросил, Игнат выдал. Но когда я начал им работать, чувствую — что-то не то. Шар какой-то корявый. Присмотрелся — на идеально гладкой до этого поверхности мелкие царапины, заусенцы. Кто-то явно прошелся по нему напильником или просто поскреб чем-то твердым. Оттиск с такого шаблона был бы кривой, с дефектами, которые потом на отливке вылезли бы. А виноват был бы я — типа, не углядел, запорол форму.

Злость аж закипела внутри. Подставить хотели по-крысиному. Я огляделся. Вроде никто не палит. Быстро сунул шар под рубаху, подошел к точильному камню в углу литейки. Дождался, пока рядом никого не будет. Достал шар и осторожненько, еле касаясь, прошелся по царапинам самым мелким бруском, который там нашел. Потом долго тер его куском войлока, пока поверхность снова не стала почти идеальной. Вернул шар Игнату, сделав вид, что ничего не заметил. Формы в тот день получились отличные. Это была еще одна попытка меня утопить.

Стало ясно: теперь надо быть начеку 24/7. Проверять инструмент, материалы, следить за каждым шагом. Доверять нельзя никому. Кузьмич, Митька, может, и сам Захар, которому хотя и нравился результат, но выскочек он ненавидел — любой из них мог подложить свинью. Они не могли пережить, что какой-то сирота, вчерашний «остолоп», вдруг оказался умнее и удачливее их. Их зависть и злоба аж в воздухе висели. Они ждали моей ошибки, ждали повода, чтобы растоптать меня, вернуть на прежнее место у параши. И я чувствовал, что мелкие пакости — это только разминка. Настоящий геморрой еще впереди. Приходилось не только пахать и внедрять свои идеи, но и постоянно оглядываться, ждать удара в спину. Цена знаний в этом мире оказалась не только в почете от начальства, но и в реальной смертельной опасности.

Мелкие пакости не прекращались. То инструмент мой куда-то «случайно» денется, то уголь, который я для своей пробы отложил, окажется сырым, то кто-то «нечаянно» пихнет под локоть в самый неподходящий момент. Пришлось научиться ждать удара, работать с удвоенной осторожностью, никому не верить и всё перепроверять по три раза. Это дико выматывало, но выбора не было. Моя прошлая жизнь, хотя и была далека от таких вот низкопробных заводских интриг, но научила одному: люди — они везде люди, и зависть, злоба, желание подгадить ближнему — это вечные категории. Опыт работы на больших предприятиях, где подковерная грызня шла не менее ожесточенно, пусть и другими методами, теперь пригодился как нельзя кстати.

Но по-настоящему серьезно подставить меня попытались во время той самой пробной отливки ядер с моими «правильными» литниками. Я сам подготовил несколько форм, тщательно выверил, где сделать эти каналы-«ручейки», чтобы металл заливался спокойно, вытесняя воздух через верхнюю «прибыль». Захар Пантелеич наблюдал за моими копошениями с кривой ухмылкой — явно не верил в успех, но и не мешал, раз приказчик велел «спробовать».

Плавка чугуна шла как обычно. Я стоял неподалеку от печи, контролировал подготовку форм, и тут краем глаза замечаю Митьку. Трется возле мешков с древесным углем, который в печь подсыпают для жара и чтобы чугун углеродом напитался. Делает вид, что просто так, с плавильщиком лясы точит. Но что-то в его поведении меня напрягло — суетился как-то, глазенки бегают. Быстро так черпанул совком уголь из одного мешка, вроде обычного, и сыпанул в печь. И тут же шмыг в сторону.

Вроде бы — ничего такого. Но моя инженерная чуйка заорала: что-то не так! Я подошел к мешкам с углем. Тот, из которого Митька брал, стоял чуть на отшибе. Заглянул внутрь. На вид — обычный древесный уголь. Но запах… Еле заметный, но такой знакомый мне по институтской химии — запах серы. Неужели? Они подмешали в уголь серный колчедан или просто серу? Добавить такую дрянь в чугун — это стопроцентно получить хрупкий, ни на что не годный металл. Отливки из такого чугуна при первом же ударе, да даже при остывании, просто разлетятся вдребезги. А виноват буду я — это же моя «пробная» партия, мои «новые» методы! Вот она, подстава. Хитрожопая, подлая. И откуда только додумались до такого?

Надо было действовать быстро. Поднять кипеш? Обвинить Митьку? Бесполезно. Доказательств — ноль. Он скажет, что просто взял уголь из мешка, откуда ему знать, что там намешано. Захар и приказчик скорее ему поверят, чем мне, «колдуну». Значит, надо было сыграть по-другому.

Я подошел к плавильщику, Степану, пожилому мужику, угрюмому, но вроде не злобному.

— Степан, слышь, а уголь-то нынче какой привезли? — спросил я как можно беззаботнее. — Чую, душок от него идет нехороший, серный. Как бы чугун не испортить. Дед мой покойный сказывал, от серы металл злым становится, ломким.

Степан принюхался к дыму из печи.

— Да вроде как обычно пахнет. Хотя… — он потер нос. — Мож, и правда, душок есть какой… А что делать-то, ежели с серой уголь?

— А говорил дед, — продолжал я свою «легенду», понизив голос, но так, чтобы и другие плавильщики рядом слышали, — что серу эту извести можно. Ежели в расплав… извести толченой подсыпать. Она, известь-то, серу на себя берет, в шлак переводит. Шлак потом снять — и металл чище будет.

Известь на заводе была — ею стены белили. И с точки зрения химии всё верно — оксид кальция с серой реагирует.

— Известью? — удивился Степан. — Не слыхал про такое…

— Так то секрет старинный, — многозначительно подмигнул я. — Ты вот что, Степан, принеси-ка ведерко извести, да помельче. А я тут пока пригляжу, чтоб жар не упал. Только тихо, чтоб Захар не видел. Попробуем по-тихому. Хуже не будет.

Степан, заинтригованный «старинным секретом» и явно недолюбливавший Митьку, кивнул и свалил за печи. Я же подошел к тому самому мешку, из которого Митька черпал, и демонстративно завязал его веревкой, пометив углем. Типа, этот уголь — паленый, использовать нельзя. Митька, который наблюдал за мной издалека, аж скривился.

Степан принес известь. Я велел ему сыпать ее понемногу в тигель с расплавленным чугуном и хорошенько перемешивать длинной кочергой. На поверхности расплава и правда стало больше шлака, чем обычно. Когда пришло время его снимать перед разливкой, шлака оказалось заметно больше, и цвет у него был какой-то желтовато-серый.

— Вишь, Степан, сколько гадости серной вышло! — громко сказал я, чтобы и другие слышали. — Теперь чугун чистый будет, добрый!

Заливали мои пробные формы с особой осторожностью. Я сам следил за процессом, подсказывал, как лучше струю направлять, как форму заполнять равномерно. После остывания и выбивки ядра получились на удивление чистыми, без видимых косяков. Взяли одно на пробу, раскололи — излом показал хороший, вязкий чугун, без признаков хрупкости. А ядра, которые отлили до того, как я вмешался, из той же плавки, но без извести, при ударе молотом раскалывались гораздо легче, показывая крупнозернистый, паршивый излом.

Захар Пантелеич, которому доложили про мои фокусы с известью и показали разницу в качестве ядер, долго репу чесал и подошел ко мне.

— Опять твои штучки, Петруха? Известью серу выгонял? Откель знания эти?

— Дык… дед же сказывал, Захар Пантелеич… — снова завел я старую шарманку. — Он много чего знал…

— Дед, дед… — проворчал Захар, но взгляд у него был уже не столько злой, сколько задумчивый. Он посмотрел на Митьку, который старался в пол смотреть, потом на помеченный мешок с углем. — А уголек-то тот, что ты пометил… Откель он взялся?

— Да кто ж его знает… Может, привезли такой, а может, кто нарочно подсыпал чего… — я пожал плечами, глядя на мастера самым невинным взглядом.

Захар всё понял без слов. Он не стал устраивать разборки, но на Митьку посмотрел так, что тот аж съежился и постарался тихо слинять. Больше Митька ко мне не лез. Да и другие любители подгадить попритихли. До них, видимо, дошло, что Петруха-«колдун» не только хитрости какие-то знает, но и может подставу раскусить и даже дело так обернуть, что сами же виноватыми окажутся. Моя репутация менялась. Теперь меня не только боялись как «колдуна», но и начали уважать — за ум и хитрость.

Глава 6

После того, как я выкрутился с этим паленым углем и доказал, что мои «дедовские» методы работают не только с формовочной землей, но и с самой плавкой, мое положение на заводе немного устаканилось. Захар Пантелеич хоть и бурчал по-прежнему, но реально стал прислушиваться к моим советам, особенно когда лили что-то серьезное. Игнат вообще смотрел на меня как на икону и делал всё, что скажу, без вопросов. Даже приказчик Семен Артемьевич при встрече перестал смотреть как на таракана, а интересовался, как там дела с «улучшением» литья. Интриганы вроде Митьки и Кузьмича притихли, видать, боялись снова облажаться.

Казалось бы, живи да радуйся. Но меня грызла другая проблема. Все эти мои примочки с формовкой и плавкой — это, конечно, круто, брака стало меньше, металл получше. Но это всё — как лечить рак подорожником. Заплатки на дырявом кафтане. Корень проблемы был глубже — в самой технологии обработки металла. Особенно хреново дело обстояло с пушками.

Отлить ствол — это только полдела. Самое главное — просверлить в нем ровный, гладкий канал нужного калибра. А вот с этим на заводе была полная задница. Сверлили на каких-то примитивных станках, которые крутили то ли лошади, то ли вода (я так и не понял, механизм был спрятан в отдельном сарае). Ствол зажимали намертво, а в него медленно, с диким усилием, вгоняли сверло — по сути, просто заточенный стальной лом. Сверло било, его уводило в сторону из-за того, что металл был неоднородным, канал получался кривым, стенки разной толщины. Потом его пытались править, расширять, калибровать, но идеальной точности добиться было нереально.

А ведь от точности канала зависело всё! Куда полетит ядро, как далеко, а главное — не разорвет ли саму пушку к чертям при выстреле. Если стенки кривые, нагрузка при выстреле распределяется неправильно, и ба-бах! Сколько таких случаев было — страшно подумать.

Я смотрел, как мучается мастер Еремеич, который отвечал за сверловку, и меня ажтриссло от злости. Столько труда, столько металла — всё впустую из-за этой первобытной технологии! Ствол сверлили неделями, и на последнем этапе его можно было запросто запороть.

В моей прошлой жизни точность обработки металла была святая святых в машиностроении. Токарные, фрезерные, сверлильные, расточные станки… Микроны ловили, самые твердые сплавы грызли. А тут — ручной труд, глазомер да примитивные железяки.

Но ведь и в те времена, в начале 18 века, уже пытались что-то механизировать! Я вспоминал историю техники. Токарные станки по дереву — это вообще древность. А по металлу? Да, они сложнее, требуют мощности и жесткости. Но принцип-то тот же — деталь вращается, резец снимает стружку.

А сверловка? Какого хрена ствол стоит на месте, а сверло крутится и подается? Это же технологически неправильно! Гораздо точнее будет, если вращать сам ствол, а сверло подавать ровно вдоль оси вращения. Тогда биение сверла будет минимальным, канал получится ровнее. Такие горизонтально-расточные станки появились позже, но сама идея вращать деталь, а не инструмент — она же не вчера родилась!

Мысль о станке — пусть примитивном, но на порядок точнее того, что было, — просто захватила меня. Токарный станок — обтачивать цапфы у пушек (эти «уши», на которых ствол лежит) или выравнивать ствол снаружи. И сверлильный станок нового типа, где вращается сам ствол. Это же был бы реальный прорыв! Качество артиллерии поднять, время обработки сократить, брак уменьшить.

Но как это сделать? Тут уже «дедовским секретом» не отмажешься. Нужен конкретный чертеж, расчеты, понимание механики. Тут легенда про деда не прокатит. Надо было либо самому садиться за проектирование и изготовление, рискуя окончательно спалиться как колдун или шпион, либо… либо найти способ подкинуть эту идею кому-то из начальства или мастеров так, чтоб они решили, что это они сами придумали.

Я начал прикидывать конструкцию в голове. Токарный станок… Станина — массивные дубовые брусья, чтоб не вибрировало. Передняя бабка со шпинделем (крутящаяся хрень, куда деталь зажимают), задняя бабка с центром (подпирает деталь с другого конца). Привод — пока ручной, ворот или маховик, но с прицелом на то, чтоб потом подключить лошадь или воду. Главное — жесткость станины и точность вращения шпинделя. Суппорт с резцом — тоже засада. Сделать его подвижным вдоль станины и поперек, да еще с точной подачей… Нужны винтовые передачи, а их тут если и делают, то очень грубо. Но можно упростить: суппорт двигается только вдоль, а поперечную подачу — вручную, клиньями подбивать. Коряво, но лучше, чем рубанком строгать.

Сверлильный станок… Тут сложнее. Надо закрепить и вращать тяжеленный пушечный ствол. Нужны мощные опоры, люнеты. Привод вращения — тоже геморрой. И механизм подачи сверла — медленный, точный, чтоб мог давить с большой силой. Может, винт с гайкой, который вручную крутить через червячную передачу?

Я рисовал эскизы углем на полу цеха, на кусках коры, пытался уложить мысли в понятные формы. Это было уже не просто «улучшение», это разработка нового оборудования. Опасный путь. Но соблазн был дикий. Создать здесь, в этом каменном веке, настоящий станок — это был вызов для меня как для инженера. Вызов, от которого трудно было отказаться. Надо было только продумать, как это сделать максимально безопасно для своей шкуры.

Идея со станком просто въелась мне в мозг и не отпускала. Зудела, свербила, требовала что-то делать. Я понимал, что это пипец как рискованно, но соблазн применить свои инженерные мозги по-крупному был слишком велик. Это уже была не просто борьба за выживание, это был шанс реально оставить след, сделать что-то стоящее.

Но как к этому подступиться? Просто припереться к приказчику Семену Артемьевичу с готовым чертежом? Он тут же спросит: парень, ты откуда такой умный взялся? Откуда у сироты-подмастерья такие познания в механике? Легенда про деда тут уже не прокатит — станки это тебе не уголь в землю сыпать. Значит, надо действовать хитрее.

Решил начать с малого — с токарного станка для обточки цапф у пушек. Это было проще и понятнее местным мастерам, чем сверлить стволы. Да и польза очевидна: ровные, гладкие цапфы — пушку точнее наведешь, лафет дольше проживет.

Несколько ночей подряд я забил на сон и свои тайные качалки, сидел в темном углу барака или на пустыре и рисовал. Ну, как рисовал… Не чертежи, конечно, — бумаги и инструментов у меня не было. Царапал на больших кусках бересты, которую удавалось надыбать у дровосеков, или на гладких дощечках — угольком или заточенным гвоздем.

Это были скорее эскизы, наброски, чтоб принцип работы был понятен. Станина — массивная, деревянная, из толстых дубовых брусьев (дуба тут навалом, и плотники вроде толковые есть). Передняя бабка (куда деталь зажимать) — тоже деревянная, но шпиндель (вал, который крутится) должен быть металлическим. Вот тут первая засада — выточить точный стальной шпиндель здесь почти нереально. Но можно взять прокованный и обточенный вручную вал, а точность вращения обеспечить подшипниками скольжения. Из чего их делать? Бронза? Дорого и хрен достанешь. Может, твердое дерево — самшит какой-нибудь или граб? Или даже чугунные вкладыши, если их тщательно притереть? Надо было думать.

Задняя бабка (которая деталь с другого конца подпирает) — попроще. Тоже деревянная, с подвижной пинолью и центром. Зажимать пиноль можно простым клином или винтом, если получится заставить кузнецов выковать нормальный винт с гайкой.

Самое сложное — суппорт, держалка для резца. В идеале он должен ездить вдоль станины и поперек. Вдоль — можно на салазки поставить, чтоб по направляющим скользили. А вот поперечная подача… Винтовой механизм — самое то, но сделать его точно — проблема. Может, пока обойтись простым клином? Грубо, но глубину резания регулировать позволит. Сам резец — кусок закаленной стали нужной формы. С этим проще, я уже знал, как закалить, да и кузнецы смогут выковать что-то похожее.

Привод… Сначала только ручной. Большое маховое колесо, чтоб один-два пацана крутили. Или ворот с ручками. Силы должно хватить, чтоб чугунные или бронзовые цапфы обточить. А потом можно будет подумать, как привязать это к лошадям или водяному колесу, если оно тут вообще есть (я еще не все закоулки облазил).

Так, шаг за шагом, я прорисовывал узлы будущего станка. Старался использовать то, что тут реально достать — дерево потверже, чугун, простое железо, кожу для ремней (если понадобятся). Конструкция выходила громоздкая, примитивная по моим меркам, но рабочая. Главное — она была на голову выше того, что тут имелось.

Со сверлильным станком было еще сложнее. Вращать тяжеленный ствол… Нужна мощная станина, надежные опоры-люнеты с подшипниками. Привод — сильный и чтоб не дергался. Механизм подачи сверла — медленный, но с большим усилием. Я набросал пару вариантов. Один — ствол стоит вертикально, как на старых картинках видел. Но это казалось неудобно и опасно. Другой — горизонтальный. Ствол зажат в патроне передней бабки и поддерживается люнетами. Вращается от лошадей или воды через шестеренки (если их смогут сделать) или ремни. Сверло зажато в задней бабке, которая подается вперед длинным винтом с маховиком. Да, это было сложно. Очень сложно для местных условий. Но сама идея казалась правильной.

Я снова и снова прокручивал в голове эскизы, выцарапанные на бересте. Токарный станок… Вращать деталь, снимать стружку резцом. Классика. Но мысль, едкая и назойливая, нет-нет да и возвращалась: а не проще ли наоборот? Зафиксировать пушку намертво, а вращать сам резец вокруг цапфы?

Технически, пожалуй, даже изящнее. Не нужно городить массивную переднюю бабку, способную удержать и провернуть полтонны бронзы или чугуна. Не нужны конские усилия для привода — вращать компактную режущую головку куда легче. Ложемент под ствол — простые опоры. Точность? Задал ее центрирующими лунками на торцах цапф — и вперед. Заманчиво… чертовски заманчиво.

Я даже прикинул на куске доски, как могла бы выглядеть эта вращающаяся штуковина. Ось, на ней рамка с резцом, механизм подачи резца (хоть винтовой, хоть клиновой), рукоятка для вращения… Да, это решаемо.

Но…

Во-первых, это другая концепция. Не токарный станок в привычном мне понимании. А я сейчас пытаюсь построить что-то, опираясь на базовые, фундаментальные принципы, которые я знаю досконально. Создать максимально упрощенную, выживаемости ради, версию знакомого мне оборудования. А эта «цапфорезка» — это уже шаг в сторону, ближе к фрезерованию или расточке. Не уверен, что смогу сходу просчитать все нюансы именно такой конструкции в местных условиях.

Во-вторых, и это, пожалуй, важнее — как это объяснить местным? Токарный станок, где большая штука крутится, а ты ее ножом шкрябаешь — это интуитивно понятно. Параллели найдутся, хоть с гончарным кругом. А вот объяснить устройство и принцип работы хитроумной вращающейся головки, которая сама грызет неподвижный металл… Боюсь, это вызовет больше вопросов и недоверия. Мне нужно, чтобы они поняли и поверили в затею, а не смотрели на меня как на сумасшедшего с заумными идеями. Простота и очевидность — вот мой козырь сейчас.

В-третьих, пусть мой токарный станок будет громоздким и примитивным, но он потенциально универсальнее. Сегодня цапфы обточим, а завтра, если получится, можно будет и вал какой-нибудь выправить, или еще что-то цилиндрическое обработать. А станок с вращающимся резцом будет узкоспециализированным. Я же хочу заложить основу для мастерской, а не просто решить одну конкретную задачу.

Да, вращать полтонны — это вызов. Потребуется массивная станина, надежные подшипники скольжения (граб или самшит, пропитанные салом или маслом, должны выдержать, если сделать площадь опоры побольше), мощный привод — пусть хоть четверо мужиков ворот крутят через редуктор, если понадобится. Я вижу эти проблемы. Но они лежат в рамках понятной мне конструкции. Я понимаю, что нужно усилить, где ждать подвоха.

А со сложной режущей головкой — кто знает, где вылезет проблема? Как обеспечить жесткость крепления резца при вращении? Как организовать равномерную подачу? Не развалится ли вся эта конструкция от вибраций? Простой кованый резец и статичный суппорт мне кажутся надежнее и предсказуемее в данных условиях.

Так что нет. Пусть будет классический токарный. Пусть монструозный, неуклюжий, деревянный. Но понятный мне и, надеюсь, понятный им. Начнем с него. Преодолеем проблемы с массой и приводом. Это будет первый шаг. А там видно будет. Может, когда-нибудь и до «фрезерных головок» дорастем. Но начинать надо с базы.

Я прятал свои каракули на бересте под рваный тюфяк на нарах, каждый раз шугаясь, что их найдут. Эти бумажки могли стать моим смертным приговором. Но остановиться я уже не мог. Азарт инженера, который увидел непаханое поле для работы, перевешивал страх. Я должен был попробовать. Надо было только придумать, как подсунуть эти идеи так, чтобы их приняли. Опять сослаться на деда? Типа, видел в детстве похожую хреновину, которую он мастерил? Или… подкинуть идею кому-то другому? Мастеру Игнату? Или даже Захару? Если они загорятся, решат, что это их гениальная мысль — да и хрен с ними. Мне слава изобретателя не нужна. Мне нужен результат. Нужен работающий станок.

Идея станка меня просто не отпускала. Сверлила мозг, требовала выхода. Я понимал, что это игра с огнем, но соблазн применить свои мозги

в таком масштабе был слишком велик. Это уже было не просто выживание, это был шанс реально что-то изменить, оставить след.

Я выбрал момент, когда мы с Игнатом остались одни у верстака, обтачивая очередную кривую цапфу.

— Мастер Игнат, — начал я осторожно, — а вот кабы такую штуку придумать, чтоб цапфы эти не руками шкрябать, а машиной? Ровно да гладко?

Игнат вздохнул.

— Эх, Петруха, если б знать такую штуку… Сколько б времени да сил сэкономили… А то шкрябаешь, шкрябаешь, а оно все равно криво. А потом артиллеристы ругаются, что пушка на лафете болтается…

— А я вот помню, — продолжал я типа невзначай, понизив голос, — дед мой покойный мастерил что-то похожее… Для обточки валов каких-то… Станком называл… Там, значит, деталь сама крутится, а ножик острый стружку снимает… Ровнехонько так получалось…

Игнат отложил напильник, посмотрел на меня с интересом.

— Станком? Крутится сама? А ножик снимает? Как же это он устроил, дед-то твой?

— Да я уж и не помню толком. Мелкий был. Помню только, бревна были дубовые, крепкие. И колесо большое, чтоб крутить, а деталь меж двух железок зажималась. А ножик тот на салазках ездил, вдоль детали…

Я специально говорил путано, намекая на основные части, но не раскрывая всех карт. Игнат слушал, наморщив лоб.

— Колесо… Меж двух железок… Ножик на салазках… Мудрено… А ты, Петруха, сможешь такое… ну, нарисовать хоть? Как оно примерно было?

Это был тот самый вопрос, которого я ждал!

— Дык, попробовать можно, мастер Игнат… Только я ж не грамотный, рисовать не умею… Так, углем на доске…

— А ты попробуй! — оживился Игнат. — Авось, и поймем чего… Уж больно заманчиво — машиной обтачивать!

В следующие дни, урывками, я «вспоминал» и рисовал Игнату на досках и бересте эскизы станка. Показывал станину, бабки, примитивный суппорт, маховик. Объяснял на пальцах. Игнат врубался медленно, но азарт его подстегивал. Он сам начал что-то прикидывать, предлагать свои идеи, вспоминать, что видел у плотников или колесников.

Когда общая идея станка более-менее вырисовалась, Игнат решился пойти с ней к Захару. Я на этом разговоре не был, но, судя по тому, что Захар потом подозвал меня и велел еще раз «намалевать» основные узлы уже для него, Игнату удалось его зацепить. Захар долго пялился на мои каракули, хмыкал, задавал каверзные вопросы, но в конце махнул рукой:

— Ладно! Черт с вами! Попробуем смастерить эту твою… крутилку. Только глядите у меня! Ежели зря материалы переведете — шкуры ваши пойдут на новые меха!

Официально разрешение и ресурсы выбить было нереально. Но Захар, как старший мастер, имел кое-какую власть и мог «не заметить», что где-то используются «лишние» материалы или пара мастеров заняты непонятно чем.

Он подозвал двух мужиков — плотника Тимофея, известного своей башкой на плечах и умением работать с деревом, и кузнеца Ерему, не такого гордого, как Кузьмич, но тоже мастера, который не боялся новой работы.

— Вот вам дело, — сказал Захар, кивая на меня. — Этот… Петруха… хреновину одну замыслил. Помогите ему смастерить. Тимофей — по дереву, Ерема — по железу. Чтоб к концу недели что-то похожее на правду было. Материалы… найдете. Чтоб я не видел и не слышал! А ты, Петруха, командуй! Да чтоб толк был!

Это был мой шанс. Я получил негласное добро, доступ к материалам (пусть и левым) и двух толковых мужиков в помощь. Тимофей и Ерема, хоть и косились на меня с недоверием, но приказ старшего мастера есть приказ. Мы забились в дальний угол цеха, где раньше брак валялся, и работа закипела. Я объяснял, тыкал в эскизы, Тимофей тесал и строгал дубовые брусья, Ерема ковал железки — оси, вкладыши, заготовки для резцов. Работа шла медленно, с перерывами, чтоб не палиться. Но она шла. Мой первый станок начинал обретать форму.

Неделя пролетела как один день. Пахали мы урывками, стараясь не мозолить глаза начальству и всяким завистникам. Тимофей, плотник, оказался реально мужиком с руками — мои каракули и объяснения на пальцах схватывал на лету, с деревом работал — просто песня. Ерема, кузнец, тоже не подвел — хоть и бурчал сначала, но быстро смекнул, что к чему, и ковал нужные железки как надо, добиваясь такой точности, какой тут отродясь не видели. Я же был типа мозговым центром — командовал, объяснял, проверял размеры (насколько это было возможно с помощью палки-аршина и самодельного циркуля), походу вносил изменения в конструкцию.

К концу недели в нашем углу выросла какая-то хреновина — громоздкая, неуклюжая, но внушающая уважение. Дубовая станина, массивная передняя бабка со шпинделем, который Ерема выковал (крутился он в чугунных вкладышах, которые мы долго притирали), подвижная задняя бабка с центром, примитивный суппорт на деревянных салазках (двигался рычагами и клиньями), и сбоку — огромное маховое колесо, которое должны были крутить пацаны. Это был он — мой первый токарный станок. Грубый, корявый, далекий от идеала, но он был готов к работе.

Оставалось самое главное — показать его в деле. Я уломал Игната (Захар демонстративно отморозился, типа, «в бабьи сказки не верю», но я видел, что ему дико любопытно) притащить одну из бракованных пушек с кривыми, корявыми цапфами. Запихнуть и закрепить эту тяжеленную дуру на станке было непросто, но мы справились. Я сам встал к суппорту, зажал в нем свежезакаленный резец, который Ерема сделал под моим руководством. Двух подмастерьев (не Митьку и не Ваську, а ребят попроще) поставили крутить маховик.

— Крути! Потихоньку! — скомандовал я.

Колесо со скрипом провернулось, и пушка медленно пошла вращаться. Я осторожно подвел резец к кривой цапфе, клином отрегулировал глубину. Раздался легкий скрежет — резец вцепился в металл. Тонкая блестящая стружка змейкой поползла из-под резца. Я медленно повел суппорт вдоль цапфы, стараясь держать подачу ровно.

В цеху стало тихо. Даже молоты в кузне, казалось, притихли. Мастера и подмастерья, забив на свою работу, сгрудились вокруг станка, с открытыми ртами пялясь на это невиданное зрелище. Железяка, которую они привыкли шкрябать напильником, теперь сама крутилась, а острый ножик ее обтачивал!

Я сделал первый проход, сняв самый грубый слой. Потом подвел резец еще раз, снимая стружку потоньше. Цапфа на глазах становилась ровнее, глаже, приобретала нормальную цилиндрическую форму. Я проверил размеры аршином — получалось гораздо точнее, чем вручную.

— Ишь ты… крутится… и режет… — прошептал Игнат, не отрывая глаз от станка.

— Чисто берет, змей… — пробасил кто-то из литейщиков.

Захар Пантелеич, который до этого стоял в стороне с каменной рожей, не выдержал и подошел ближе. Молча смотрел, как я обрабатываю вторую цапфу. Когда я закончил, он подошел к станку, потрогал гладкую, блестящую поверхность обточенной цапфы, потом — необработанной. Разница была колоссальная.

— Ну… — протянул он задумчиво, почесывая бороду. — Петруха… Работает твоя крутилка… Ровно берет, спору нет…

Он повернулся к мастерам, обвел их тяжелым взглядом.

— Видали, остолопы? Вот как надо! А вы — напильником шкрябать… Тьфу! Ладно, Петруха, — он снова повернулся ко мне. — Снасть твоя годная, признаю. Поможет делу. Теперь гляди — чтоб работала справно! И чтоб цапфы все отныне через нее проходили! А ты, Игнат, приглядывай! Спрос будет строгий!

Он развернулся и пошел к себе, оставив нас переваривать увиденное. Это был успех. Не просто удачная отливка, а демонстрация совершенно новой технологии. Пусть примитивной, но работающей. Я видел в глазах мужиков уже не только страх или зависть, но и неподдельное изумление, а у некоторых — даже уважение. Парень, которого еще недавно считали полным нулем, не просто «колдует» с формами, а строит машины, которые делают работу лучше и быстрее! Это произвело впечатление. Моя репутация снова менялась. Теперь я был не просто «хитрым», но и по-настоящему «умелым». А это открывало новые двери.

Глава 7

Прошел где-то месяц или около того с тех пор, как мой токарный станок зажужжал. Жизнь на заводе шла своим чередом, хотя лично для меня кое-что поменялось. Захар Пантелеич, хоть и оставался грозой цеха, но пользу от моей «крутилки» признал и теперь следил, чтобы цапфы всех пушек, что шли в работу, точили на ней. Эту работу повесили на меня и еще одного пацана, Федота — парень толковый оказался, я его потихоньку начал обучать, как на станке работать. Остальные мужики в цеху — литейщики, кузнецы — косились на меня по-прежнему настороженно, но открытой вражды стало меньше. Результат моей работы был виден всем, да и начальство меня вроде как заметило.

А потом по заводу пронесся слух, от которого даже самые ленивые жопы забегали как угорелые, а мастера напялили чистые рубахи (у кого они вообще были). Ждали «большого гостя» из самой столицы. Кто именно приедет — толком никто не знал. То ли сам Меншиков, правая рука царя, то ли кто-то из генералов петровских, то ли вообще какой-то заморский инспектор. Но одно было ясно — начальство дрожало как осиновый лист, а значит, и всем остальным надо было срочно «навести марафет» и не ударить в грязь лицом.

Началась дикая суета. Приказчик Семен Артемьевич метался по цехам, орал на всех подряд. Велели подмести дворы, убрать мусор, вычистить самые видные места. Мастерам приказали быть «при параде» и готовиться показать работу «в лучшем виде». Пацанов-подмастерьев гоняли в хвост и в гриву — драить, чистить, таскать то, что обычно неделями валялось где попало. Даже в нашей литейке, где грязь и копоть — это норма жизни, попытались навести какое-то подобие порядка — вымели угольную пыль из углов, убрали битые формы с проходов.

Я старался держаться подальше от этой движухи, ковырялся у своего станка. Но и меня дернули. Захар велел начистить до блеска ту самую первую пушку, которую обработали на станке, и поставить ее на самое видное место — типа, вдруг начальство спросит, чем завод славен.

Наконец настал день Х. С утра на заводе повисла непривычная тишина — работали только те цеха, которые должны были показывать гостям, остальные замерли. У ворот выстроилась целая делегация — приказчик, старшие мастера в лучших своих кафтанах, писари из конторы. Все нервно топтались, поправляли одежду, шептались.

Ближе к обеду со стороны города послышался стук колес и цокот копыт. К воротам подкатила карета, обитая темным сукном, с гербом на дверце (я не разглядел, каким). Рядом — несколько всадников в военной форме, походу, охрана. Карета встала, лакей в ливрее распахнул дверцу, и оттуда вылез мужик, по виду которого сразу стало ясно — шишка большая.

Мужчина лет пятидесяти, высокий, прямой, хоть и с сединой в парике. Одет богато, но строго — темный камзол военного типа с золотым шитьем, ордена на груди, шпага на боку. Лицо властное, черты резкие, глаза серые, проницательные — смотрят внимательно, цепко. За ним из кареты вылез еще один тип, помоложе, в гражданском — видимо, секретарь или помощник, и два офицера — один постарше, полковник, другой — молодой капитан.

Семен Артемьевич и вся заводская верхушка тут же согнулись в три погибели. Приказчик заискивающе залопотал приветствия, представляя мастеров. Важный гость (я так и не расслышал его имя и чин, его звали просто «ваше превосходительство») слушал рассеянно, кивал, оглядывая двор и толпу.

— Ну, показывайте, что у вас тут, Семен Артемьевич, — сказал он наконец негромким, но властным голосом. — Государю пушки нужны, да снаряд добрый. Как у вас с этим дело обстоит? План выполняете? Качество блюдете?

— Стараемся, ваше превосходительство, как не стараться! — засуетился приказчик. — Пойдемте, осмелюсь просить, в кузнечный цех сперва. Там у нас мастер Кузьмич оружейные замки кует — любо-дорого глядеть!

И вся эта процессия повалила в кузню. Я мельком увидел Кузьмича у его горна — красный, потный, но с таким важным видом, будто он тут минимум генерал. Показывал высокому гостю, как он кует какую-то хитрую деталь для ружейного замка, махал молотом картинно, что-то объяснял. Гость смотрел, кивал, задал пару коротких вопросов про качество железа.

Потом пошли в литейку. Захар Пантелеич тоже расстарался. Показали плавку чугуна, заливку форм для ядер. Захар громко расписывал, какой у них чугун «замечательный» и как они соблюдают технологию «по заветам предков». Гость снова смотрел, кивал, но без особого энтузиазма. Видно было, что вся эта показуха ему до лампочки.

— А пушки где льете? — спросил он, обводя взглядом цех.

— А вот здесь, ваше превосходительство! — Захар подвел его к участку с формами для пушек. — Формы ладим по старым образцам, землю готовим особую… Стараемся, чтоб без изъяна вышло…

Он показал на несколько готовых стволов у стены. Гость подошел, постучал тростью по одному, по другому.

— А качество как? Не рвет при стрельбе? — спросил он у полковника, который с ним был.

— Бывает, ваше превосходительство, случается, — вздохнул полковник. — Металл нонеча не тот пошел, да и литье — дело тонкое…

— То-то и оно, что тонкое! А нам крепость нужна! Чтоб шведа било, а не своих калечило! — нахмурился гость. — Что у вас тут нового для крепости той придумано, Семен Артемьевич? Аль все по старинке?

Приказчик замялся, переглянулся с Захаром. Момент истины… Сейчас они либо промолчат про мои «хитрости», либо… либо попытаются выдать их за свои. Я затаил дыхание, стоя в сторонке и делая вид, что ковыряюсь в своем станке.

Семен Артемьевич мялся недолго. Видимо, желание прогнуться перед столичным начальством перевесило и страх перед непонятным «колдовством», и нелюбовь Захара к выскочкам типа меня. Нацепив на рожу самое подобострастное выражение, он шагнул вперед.

— Ваше превосходительство! Не только по старинке работаем! Есть у нас и новшества кое-какие, для пользы государевой службы изысканные! Вот, позвольте показать…

Он повел шишку и его свиту к той самой пушке, что обработали на моем станке и которая теперь красовалась на самом видном месте.

— Вот, извольте видеть, орудие последнего разлива. Гляньте, какой ствол чистый вышел, почти без раковин! И цапфы, — он ткнул пальцем в гладко обточенные выступы, — ровные, как зеркало! А всё потому, ваше превосходительство, что мы тут… э-э… методы новые решили попробовать.

Гость внимательно осмотрел ствол, провел рукой в перчатке по гладкой цапфе.

— Методы новые? Это какие же? Рассказывай толком, Семен Артемьевич, не мямли!

— А вот, ваше превосходительство, нашелся у нас на заводе паренек один, сирота, Петрухой зовут, — приказчик кивнул в мою сторону. Я замер, стараясь слиться со стеной. — Так он, видать, от деда своего покойного, мастера здешнего, перенял хитрости кое-какие. Как землю формовочную готовить по-особому, чтоб отливка чище была, да как металл плавить, чтоб «дух злой» из него выгнать…

Гость перевел на меня свой рентгеновский взгляд. Я низко поклонился, не поднимая глаз.

— И что, помогает его хитрость? — спросил он, обращаясь уже не к приказчику, а к Захару.

Захар Пантелеич, поняв, что отпираться поздно, выдавил из себя:

— Помогает, ваше превосходительство… Говорил он про уголек толченый да про помет… Мы попробовали — и правда, отливки чище пошли, брака меньше стало…

— Вот как… — протянул гость. — Значит, не врет твой приказчик… А что про цапфы эти гладкие скажешь? Тоже дедова хитрость? Или еще что?

Тут уж Захару пришлось кивнуть на мой станок, стоявший в углу.

— А вот… хреновину тут одну Петруха этот смастерил… Стыдно сказать, из дерева да железа ржавого… А обтачивает, идол, ровно! Мы теперь все цапфы через нее гоняем. Работа быстрее идет, и точность лучше.

Вся делегация развернулась к моему детищу. Станок, хоть и выглядел как самоделка из гаража, но на фоне остального заводского хлама смотрелся реально диковинкой.

— Это что за машина? — спросил гость, подходя ближе. — Как работает?

Семен Артемьевич тут же выпихнул меня вперед.

— А вот он, Петр, сам и покажет, ваше превосходительство! Он ее и сделал! Ну-ка, Петруха, не дрейфь, покажи высоким господам, как твоя крутилка пашет!

Сердце у меня чуть не выпрыгнуло. Показывать работу станка перед таким начальством… Коленки дрожали. Но и отказаться — не вариант. Я подошел к станку, проверил, как закреплена деталь (там как раз стоял очередной ствол), поправил резец.

— Велите подмастерьям колесо крутить, ваше превосходительство, — пробормотал я, глядя в пол.

Приказчик махнул рукой, и двое пацанов, бледные от страха и важности момента, вцепились в рукоятки маховика. Ствол медленно завращался. Я подвел резец, пошла тонкая стружка. Старался работать спокойно, уверенно, показывая, как суппорт едет вдоль станины, как резец грызет металл.

Гость и его свита смотрели молча, с явным интересом. Особенно внимательно пялились полковник и молодой капитан — видимо, вояки, понимали толк в пушках.

— Ишь ты… хитро придумано, — проговорил полковник, когда я закончил точить одну цапфу. — Деталь вращается, а нож ее обтачивает… Точность-то какая получается?

— Точнее, чем руками шкрябать, ваше высокородие, — осмелел я. — Да и быстрее в разы. Если б еще привод помощнее, да резец получше…

— Привод… резец… — повторил гость задумчиво. Он повернулся ко мне. — А скажи-ка, Петр… Откуда у тебя, сироты, такие познания в механике? Дед твой и этому научил? Или еще где подглядел?

Опять тот же каверзный вопрос. Легенда про деда уже трещала по швам. Надо было что-то придумывать.

— Дык… дед, он больше по литью был… А про станок этот… Видел я в детстве у одного мастера заезжего похожую штуку… Он валы для мельницы точил… Я и пригляделся, запомнил кое-чего… А тут нужда пришла цапфы ровнять, вот и попробовал по памяти собрать… Может, и не так вышло, как у того мастера, дак ведь работает…

Я снова уставился в пол, стараясь выглядеть как можно убедительнее. Гость помолчал, потом хмыкнул.

— Заезжего мастера, значит… Запомнил… Ну, память у тебя, видать, хорошая, Петр. И руки из плеч растут, раз такую машину собрал. А ну-ка, покажи еще раз, как она…

Он задал еще несколько вопросов по устройству станка, как деталь крепится, про резцы. Я отвечал осторожно, стараясь не ляпнуть лишнего, но показывая, что в теме. Видно было, что мои ответы его устроили. Он переглянулся с полковником, потом снова повернулся к приказчику.

— Что ж, Семен Артемьевич, есть у вас на заводе светлые головы. И методы новые пробуете, и машины вот делаете. Похвально. Государю такие люди нужны. А ты, — он снова посмотрел на меня, — Петр, значит? Молодец. Старайся дальше. Может, и выйдет из тебя толк.

Он кивнул мне и пошел дальше по цеху, а за ним семенил подобострастный приказчик и остальные. Я остался у своего станка, чувствуя, как ноги подкашиваются от пережитого стресса. Кажется, презентация прошла успешно. Мои «новшества» произвели впечатление. Но чем это для меня обернется? Похвалой? Или новыми проблемами?

Осмотр цехов подходил к концу. Важный гость уже вроде как собирался сваливать, как вдруг полковник, который с ним был, крякнул и обратился к нему:

— Ваше превосходительство, а не угодно ли будет взглянуть на испытание орудий? Как раз намедни партию новых пушек отлили, в том числе и ту, что с цапфами гладкими, да из металла «чистого». Интересно бы глянуть, как она себя в деле покажет.

Гость на секунду задумался, потом кивнул.

— Отчего ж не взглянуть? Дело нужное. Веди, полковник. Да чтоб без проволочек! Время не ждет.

Тут же началась новая беготня. Приказали выкатить на заводской полигон (громкое название для обычной поляны за цехами, где ружья пристреливали да пушки испытывали) три пушки: одну — старую, для сравнения, вторую — недавнюю, но отлитую по-старому, и третью — ту самую «мою», обработанную на станке и отлитую из металла, который я «очистил». Артиллеристы — несколько солдат под командой усатого фейерверкера (так тут звали унтеров-артиллеристов) — быстро прикатили пушки, поставили на позицию, притащили ящики с порохом и ядрами.

Большое начальство встало поодаль, на бугорке. Приказчик Семен Артемьевич и старшие мастера, включая Захара и даже Кузьмича (которого тоже притащили поглазеть), толпились чуть сзади. Нас, пацанов, и близко не подпустили, но я заныкался за штабелем досок, откуда было всё отлично видно. Сердце опять заколотилось как бешеное — сейчас решалась судьба не только этой конкретной пушки, но и всех моих нововведений.

Первой стреляла старая пушка. Фейерверкер командовал четко, солдаты работали слаженно, но без суеты. Забили заряд, вкатили ядро, поднесли фитиль… Бабахнул выстрел, пушку откинуло на лафете. Солдаты подкатили ее обратно. Вдалеке, у деревянного щита-мишени, взлетел фонтанчик земли — ядро ушло сильно левее и ниже. Второй выстрел — еще хуже, вправо и вверх. После третьего выстрела фейерверкер что-то доложил полковнику, тот кивнул. Старую пушку откатили.

Потом пришла очередь пушки посвежее, но сделанной по-старому. Зарядили, бабахнули. Попадание было ближе, но всё равно мазали прилично. Второй выстрел — примерно туда же. А вот на третьем случилось то, чего все боялись больше всего. Раздался не обычный грохот, а какой-то сухой, резкий треск. Пушку тупо разорвало! Куски раскаленного железа полетели во все стороны, один из солдат заорал и упал, схватившись за ногу. Началась паника, крики.

— Унести раненого! Осторожно! — командовал полковник. Гость нахмурился, лицо стало каменным. Семен Артемьевич и Захар побелели как полотно. Это был провал. Полный провал, который мог стоить им не только места, но и головы.

Когда раненого утащили и крики поутихли, гость повернулся к приказчику.

— Вот тебе и качество, Семен Артемьевич! Вот тебе и «блюдете»! Человека покалечило! А если б такое в бою случилось? Что тогда⁈

Приказчик стоял ни жив ни мертв, не зная, что и сказать. Захар тоже голову повесил.

— Ваше превосходительство… — пролепетал приказчик. — Случайность… Металл нонеча…

— Молчать! — рявкнул гость. — Случайность… Разгильдяйство ваше — вот что! Ладно. Что там у вас еще осталось? Та, что с цапфами гладкими? Ну-ка, давайте ее! Поглядим, может, хоть она не разлетится на куски!

Наступила тишина, аж в ушах звенело. Солдаты, явно напуганные тем, что случилось, с опаской подкатили «мою» пушку. Фейерверкер, перекрестившись, начал командовать заряжанием. Все взгляды прикованы к пушке. Я сам дышать перестал, вцепился пальцами в доски. А вдруг и она не выдержит? Вдруг мои «хитрости» не сработали?

Зарядили. Фейерверкер поднес тлеющий фитиль.

Бабах!

Выстрел чистый, мощный. Пушку откатило, но она целая! Солдаты с явным облегчением подкатили ее обратно. А у щита-мишени — попадание! Не в яблочко, но очень близко!

— Ого! — вырвалось у полковника. Гость тоже заметно оживился.

— Еще заряд! — скомандовал он.

Снова выстрел. И снова пушка цела! И снова попадание — почти рядом с первым! Кучность отличная!

— Третий!

И третий выстрел прошел штатно! И снова ядро легло рядом с первыми двумя. Такой точности и надежности от местных пушек никто и не ждал.

Фейерверкер аж сиял, солдаты облегченно переглядывались. Полковник удовлетворенно кивал. Приказчик и Захар смотрели то на пушку, то на меня с каким-то суеверным ужасом. Гость подошел к орудию, осмотрел его еще раз, потрогал ствол.

— Ну, что ж… — сказал он, поворачиваясь к приказчику. — Вот это — дело! Вот такие пушки нужны Государю! Эта, значит, по методу того… Петрухи вашего сделана?

— Так точно, ваше превосходительство! По его самым… хитростям… — пробормотал приказчик, не смея поднять глаз.

— Хитрости… — гость усмехнулся. — Зови его сюда!

Меня выпихнули из-за досок. Я подошел, снова низко поклонился.

— Твоя работа, значит, Петр? — спросил гость, разглядывая меня уже с явным интересом. — Хорошая работа. Пушка стреляет метко и не рвется. Молодец. Как думаешь, сможешь и другие так же ладить? Чтоб все такие были?

— Стараться будем, ваше превосходительство… — пролепетал я. — Ежели материалы будут добрые… да инструмент…

— Будут тебе и материалы, и инструмент! — сказал гость решительно. — Ты, Семен Артемьевич, обеспечь ему всё необходимое! И чтоб все пушки отныне только так и лили! По его методу! Спрос будет лично с тебя! А ты, Петр, — он снова посмотрел на меня, — дерзай! Государь таких умельцев ценит. Может, и впрямь из тебя толк выйдет.

Он кивнул мне, развернулся и, больше не обращая внимания на застывшее заводское начальство, пошел к своей карете. Испытания закончились. И закончились они моим полным, хоть и совершенно неожиданным, триумфом.

Важный гость уже садился в карету, когда полковник, который с ним был, что-то шепнул ему на ухо. Гость замер, выслушал, потом снова зыркнул в мою сторону. Я всё еще стоял там, не веря в свой фарт и пытаясь унять дрожь в коленках.

— Погоди-ка, Петр, — сказал он, подзывая меня жестом. — Тут мне мысль пришла… Ты ведь не только литейное дело разумеешь, но и машины вот эти свои хитроумные ладишь? — он кивнул в сторону цеха, где остался мой токарный станок.

— Дык… спробовал одну, ваше превосходительство… Для цапф… — промямлил я, не врубаясь, к чему он клонит.

— Вот-вот! Машины! А скажи-ка, сможешь ли ты машину сладить для сверловки стволов? Да такую, чтоб канал ровный получался, без кривизны? А то видал я намедни — сверлят по старинке, так пушки потом куда попало бьют, да и рвет их часто.

Сердце у меня аж подпрыгнуло. Сверлильный станок! Я же как раз о нем думал, эскизы царапал! Неужели шанс? Но надо было быть осторожным, не спалиться.

— Мысль такая была, ваше превосходительство… — начал я уклончиво. — Дед покойный сказывал, будто видел он у немцев машину, где ствол сам крутится, а сверло потихоньку идет… Говорил, ровнее так выходит… Да только как ее сладить — ума не приложу… Сложно больно…

— Сложно? — гость нахмурился. — А ты подумай! Голова у тебя, видать, светлая. А ежели чего не хватит — поможем! Государю нашему станки такие зело надобны! Для всей артиллерии! Ты только придумай, как сделать, а уж с материалами да мастерами подсобим!

Он говорил с таким напором, что я понял — это не просто вопрос, это приказ. И отказаться — значит подписать себе приговор.

— Подумать можно, ваше превосходительство… — сказал я, пытаясь скрыть волнение, которое меня просто распирало. — Ежели время дадут… да место… да чтоб не мешал никто…

— Будет тебе и время, и место! — он повернулся к приказчику, который стоял тут же, вытянувшись в струнку. — Слыхал, Семен Артемьевич? Определи этому Петру отдельную каморку, али сарай какой, чтоб никто ему не мешал думать! И чтоб всем потребным обеспечен был! Инструментом, материалом — чего попросит! Я через месяц нарочного пришлю — узнать, что он там надумал! Ежели дело пойдет — доложу самому Государю! А ты, Петр, — он снова посмотрел на меня, и взгляд его был уже не просто строгим, а каким-то испытывающим, до костей пробирающим, — старайся! Шанс такой не всякому выпадает. Оправдаешь доверие — высоко пойдешь. А нет — пеняй на себя!

Он сел в карету, дверца хлопнула, кучер щелкнул кнутом, и вся эта кавалькада тронулась, оставив заводское начальство и меня в полном ахтунге и растерянности.

Я стоял посреди поляны, оглушенный тем, что только что произошло. Отдельная каморка! Материалы! Инструмент! И задание — придумать сверлильный станок! Да еще и с докладом самому Царю! Это был не просто карьерный рост — это был взлет нахрен на ракете. Но и ответственность какая! Через месяц — результат. А если не получится? Если я не смогу? Что тогда? Шкуру спустят — это к гадалке не ходи.

Приказчик Семен Артемьевич подошел ко мне, на его лице была дикая смесь — зависть, страх и какая-то новая, непривычная почтительность.

— Ну, Петр… Слыхал? — проговорил он осипшим голосом. — Сам… сам вельможа тебе приказ дал! Теперь уж не отвертишься! Пошли в контору, будем решать, где тебе «думальню» устроить…

Захар Пантелеич и другие мастера смотрели на меня издали с нескрываемым изумлением. Тот самый Петруха-остолоп, которого они еще недавно пинали и обзывали колдуном, теперь получил личное задание от столичного вельможи! Такого тут отродясь не бывало.

Я поплелся за приказчиком, чувствуя, как гудит голова от всего пережитого и от внезапно открывшихся перспектив. Страшно? Да, пипец как страшно. Но вместе со с этим росло и другое чувство — дикий азарт инженера, получившего нереальную задачу и ресурсы для ее решения. Сверлильный станок! Здесь, в этой эпохе! Это будет адски сложно. Но я должен попробовать, просто обязан.

Глава 8

Не успел я толком привыкнуть к своей новой роли «крутого спеца» при литейке и прикинуть, как взяться за этот сверлильный станок, как судьба снова выкинула фортель. Не прошло и недели после отъезда столичного гостя, как меня опять вызвали в контору к Семену Артемьевичу. Шел я туда уже без прежнего мандража, скорее с любопытством — чё еще?

Приказчик встретил меня как-то непривычно суетливо, даже с подобострастием. На столе перед ним лежал казенный пакет с большой сургучной печатью.

— Вот, Петр, бумага тебе пришла… из самой столицы, — проговорил он, протягивая мне пакет. — Велено тебя… э-э… отправить в Санкт-Петербург. Срочно. Для несения службы при Адмиралтейском приказе, али при Артиллерийской канцелярии — там уж решат.

Питер! Столица! Я стоял, держал в руках этот тяжелый пакет с печатью, и не мог поверить своим ушам. Туда, где сам Царь, где корабли строят, где лучшие пушки льют? Меня? Петруху? Голова закружилась. С одной стороны — стремно до жути. Новый город, чужие люди, начальство высокое. А с другой — какой шанс! Там наверняка и мастера круче, и материалы другие, и размах не то что в этой тульской дыре. Там можно будет попробовать развернуться по-настоящему!

— А как же станок, Семен Артемьевич? — спросил я первое, что пришло в голову. — Сверлильный-то. Я ж только думать начал…

— Ничего, там додумаешь! — отмахнулся приказчик. Похоже, мое отбытие ему было только на руку — меньше геморроя и непонятных «колдовских» штук на его хозяйстве. — Собирайся! Завтра с утра с казенным обозом и поедешь. Вот тебе подорожная бумага, а вот — пять рублев серебром на дорогу выдали. Не шикуй особо, но и с голоду не помри.

Пять рублей! Да это целое состояние по моим меркам! Да еще и подорожная — официальный документ. Значит, всё серьезно, не шутки.

Прощание с заводом было коротким. Игнат только вздыхал да крестил меня на дорогу, бормотал что-то про нечистую силу и службу государеву. Захар Пантелеич буркнул на прощанье: «Ну, гляди там, Петруха, не осрами!», что по его понятиям было почти что благословением. Кузьмич сделал вид, что меня вообще не существует. А Митька с Васькой проводили меня злобными взглядами. Ну и хрен с ними.

Шмоток у меня было — кот наплакал. Рубаха да штаны сменные, лапти запасные, нож рабочий, да кусок хлеба за пазухой. Сложил всё в холщовый мешок, перекрестился и попер к воротам, где уже собирался обоз — несколько телег с каким-то заводским барахлом и десяток солдат с хмурым унтером во главе.

Дорога до Питера оказалась долгой и мучительной. Никаких тебе поездов или машин. Тряслись мы в телеге, груженной то ли ядрами, то ли чугунными болванками, целыми днями. Дороги — одно название. Колеи, ухабы, грязь по колено после дождей. Телегу вечно заносило, она скрипела, стонала, казалось, вот-вот развалится. Спали тут же, в телеге, или под ней, укрывшись какой-то рваной рогожей. Жрали что дадут — солдаты варили в общем котле какую-то баланду из пшена и сушеной рыбы, заедали черствым хлебом. Хорошо, что у меня были те пять рублей — на редких постоялых дворах, где останавливались на ночь, получалось купить кваса, а иногда и кусок вареного мяса или яйцо.

Постоялые дворы — это тоже отдельная тема. Грязные, бревенчатые избы, где все спали вповалку на полу или на лавках — купцы, солдаты, чиновники, такие же обозники, как мы. Вонь, клопы, пьяные разборки… Я старался держаться в стороне, больше молчал, слушал разговоры. Говорили о войне со шведами, о новых царских указах, о диких налогах, о том, как из деревень выгребают последних мужиков в рекруты. Страна жила на надрыве, строилась, воевала, скрипя зубами.

Ехали мы долго. Недели две, если не больше. Километры тянулись бесконечно. Я смотрел на проплывающие мимо пейзажи — леса, поля, редкие деревеньки с черными избами, городишки с церквушками и кривыми улочками. Всё было чужим, незнакомым, но я впитывал это, запоминал, пытался понять эту новую для меня Россию. Видел и следы кипучей деятельности царя — где-то строили новую дорогу, где-то корчевали лес под пашню, где-то тянулись обозы с рекрутами или пушками. Страна менялась на глазах, ломался старый мир, рождалось что-то новое, огромное, хоть и через боль и страдания.

И вот, наконец, впереди показалось не просто скопление домов, а что-то гигантское, необъятное, всё в лесах и стройках. Санкт-Петербург. Город вырастал прямо из болот и лесов. Широкая, могучая река — Нева. А на берегах — дикий винегрет: стройки, леса, каналы, уже построенные каменные дворцы в странном, «немецком» стиле, и тут же — временные бараки, землянки, лачуги. Шум стоял невообразимый — стук топоров, визг пил, крики извозчиков, команды на разных языках. Воздух сырой, пахло болотом, свежим деревом и дымом тысяч костров.

Наш обоз медленно вполз в город, точнее, на его окраину, где были то ли склады, то ли казармы. Унтер сдал бумаги какому-то писарю, и меня передали, как мешок картошки, другому солдату, который должен был отвести меня к месту назначения.

Я стоял посреди этой бурлящей, хаотичной стройки века и чувствовал себя песчинкой. Масштаб просто сносил крышу. Здесь всё было другим — размах, темп, люди. Куча военных в разных мундирах, иностранцы в париках и камзолах («немцы», как их тут всех называли), мастеровые со всей России, мужики, согнанные на работы. Все куда-то бежали, орали, суетились. Город строился, кипел, бурлил бешеной энергией — злой и созидательной одновременно. Здесь пахло большими делами, большими возможностями и большими опасностями. Тула теперь казалась тихой, сонной заводью. Настоящая жизнь, настоящие вызовы начинались здесь. И мне предстояло найти свое место в этом столичном водовороте.

Солдат-провожатый, угрюмый парень в потертом зеленом мундире, провел меня по грязным, немощеным улицам, мимо строящихся зданий, складов и казарм. На вопросы мои отвечал неохотно, односложно. Наконец, мы подошли к большому, внушительному каменному зданию с высоким крыльцом и часовыми у входа. Надпись над дверью гласила: «Артиллерийская Канцелярия». Стало быть, не на флот, а по моей «специальности». Это радовало.

Внутри канцелярии царил уже знакомый мне дух казенного учреждения — пахло бумагами, сургучом, мышами. По скрипучим коридорам ходили чиновники в потертых мундирах и париках, писари с гусиными перьями за ухом, изредка попадались военные в артиллерийской форме. Мой провожатый сдал меня какому-то дежурному подьячему, тот сверился с бумагами, долго цокал языком, а потом велел ждать.

Ждать пришлось долго. Я сидел на жесткой лавке в полутемном коридоре, наблюдая за суетой вокруг. Чиновники сновали туда-сюда, не обращая на меня никакого внимания. Из-за дверей кабинетов доносились обрывки разговоров, споров, скрип перьев. Чувствовалось, что здесь решаются важные дела, связанные с вооружением армии. Отсюда шли приказы на заводы, сюда стекались отчеты, здесь распределялись ресурсы.

Наконец, дверь одного из кабинетов отворилась, и на пороге появился офицер — тот самый молодой капитан, что был в свите вельможи на тульском заводе. Он окинул взглядом коридор, и его глаза остановились на мне.

— А, Смирнов! Ты уже здесь? Заждался, поди? Ну, пойдем, тебя ждут.

Он провел меня в просторный кабинет. За большим столом сидел пожилой генерал с усталым, но умным лицом и множеством орденов на мундире артиллерийского покроя. Рядом с ним — еще несколько офицеров и чиновников. Капитан подвел меня к столу.

— Ваше превосходительство, вот тот самый мастеровой из Тулы, Петр Смирнов, о коем докладывали.

Генерал внимательно осмотрел меня с головы до ног. Взгляд его был не таким грозным, как у того вельможи, но не менее проницательным.

— Здравствуй, Петр. Наслышаны мы о твоих… э-э… хитростях тульских. И про станок твой диковинный, и про литье исправное. Хвалят тебя. Говорят, голова у тебя светлая да руки мастеровые. Так ли то?

— Стараюсь, ваше превосходительство, — пробормотал я, кланяясь.

— То-то же. Старание — дело доброе. А нам тут, Петр, не токмо старание, а ум да смекалка нужны позарез. Война со шведом идет, артиллерия наша, хоть и множится числом, да качеством не всегда дотягивает. Пушки рвет, ядра криво летят, замки у фузей отказывают. А Государь наш требует победы! А какая победа без доброго оружия? Вот и ищем мы людей толковых, кто мог бы дело поправить. Сказывали, ты и про сверловку стволов мысли имеешь? Про машину новую?

Я подтвердил, снова сославшись на «дедовы сказки» и «немецкого мастера». Генерал слушал, кивал.

— Мысль твоя верная, Петр. Ствол вращать, а не сверло — так и в Европе лучшие мастера делают. Да только машины такие сложны больно, да и чертежей у нас нет. А ты, говорят, сладить можешь?

— Ежели помогут, ваше превосходительство… Материалом, инструментом… Да мастерами добрыми… То спробовать можно… — ответил я осторожно.

— Вот за то и речь! — оживился генерал. — Определим мы тебя на Охтинский пороховой и литейный завод. Слыхал про такой? Там и пушки льют, и фузеи делают, и порох варят. Место важное, государево. Дадим тебе там угол, дадим мастеров в подмогу — плотников, кузнецов, слесарей. А твоя задача — машину ту сверлильную сладить. Да чтоб работала! Чтоб стволы ровные выходили, без изъяна! Справишься — честь тебе будет и хвала, и награда от Государя. А нет… сам понимаешь. Спрос будет строгий.

Он помолчал, глядя мне в глаза.

— И вот еще что, Петр… Замки фузейные. Слабое место. Осечки часты, пружины ломаются. Ты ведь и в кузнечном деле мастак, сказывают? Подумай и над этим. Как бы замок понадежнее сделать, да попроще, чтоб в производстве не так дорог был. Ежели и тут толк покажешь — цены тебе не будет.

Задача была поставлена. И какая! Не просто станок построить, но и мушкетный замок улучшить! Это уже серьезно. Это прямой выход на стрелковое оружие.

— Постараюсь, ваше превосходительство, — сказал я, чувствуя, как внутри все напряглось от ответственности и азарта. — Ума приложу, все силы отдам.

— То-то же. Капитан Краснов, — он повернулся к молодому офицеру, — сопроводишь Смирнова на Охту, определишь его там, доглядишь, чтоб всем потребным обеспечен был. И докладывай мне каждую неделю, как дела идут. Понятно?

— Так точно, ваше превосходительство! — козырнул капитан.

— Ну, ступай, Петр. Бог в помощь. Да помни — дело государственной важности тебе поручено. Не оплошай.

Я поклонился и вышел из кабинета вслед за капитаном Красновым. Новое назначение. Новая жизнь. Охтинский завод. Задачи — сложнейшие. Но и возможности — невиданные. Нужно было оправдать это высокое доверие. И постараться не сломать себе шею на этом пути.

Капитан Краснов, молодой, но уже, видать, прохаванный в столичных делах офицер, доставил меня на Охтинские заводы на следующий же день. Ехали в его служебной коляске — я в такой хреновине отродясь не сидел. Охтинские заводы раскинулись на берегу реки Охты, что в Неву впадает, и это был целый город — цеха, склады, казармы, дома для шишек и мастеров. Масштаб, конечно, покруче тульского, но и бардака, на первый взгляд, побольше. Суета, ор, грязища под ногами — всё как везде, только в десять раз больше.

Капитан привел меня прямиком в главную контору, к начальнику заводов, господину полковнику Шлаттеру. Судя по фамилии и акценту — немец на русской службе. Шлаттер — сухой, педантичный мужик с седыми бакенбардами и холодными голубыми глазами — выслушал Краснова, прочитал бумаги от генерала из Артиллерийской Канцелярии, потом долго и изучающе пялился на меня.

— Так, значит, Петр Смирнофф… Из Тулы… Умелец, говорят… Машины строишь, литье правил? — спросил он с заметным акцентом, разглядывая меня так, будто я был какой-то диковинный зверь из кунсткамеры.

— Пытался, господин полковник, — ответил я, стараясь выглядеть скромнее некуда. — По мере сил…

— Гут… Старание — это гут… Генерал фон-дер-Ховен (ага, вот как звали того вельможу!) приказал дать тебе место и все потребное для постройки сверлильной машины. И для замков фузейных подумать. Так?

— Так точно, господин полковник.

— Гут. Место мы тебе дадим. В старом цейхгаузе, там каморка пустует. А насчет потребного… Обратишься к господину обер-мастеру Клюеву и к смотрителю цейхгауза, господину Воробьеву. Они люди бывалые, помогут, чем смогут. Капитан Краснов, проводите его, покажите все. А ты, Смирнофф, помни — дело важное, государево. Спрос будет строгий. Можешь идти.

На этом аудиенция закончилась. Энтузиазма в словах полковника я не заметил ни на грамм. Скорее, вежливое исполнение приказа сверху, чтоб отвязались. Капитан Краснов, вздохнув, повел меня дальше.

Каморка в старом цейхгаузе (это склад оружия и всякого барахла) оказалась темным, сырым склепом с одним крохотным оконцем под потолком, заваленным каким-то хламом. Раньше тут, видать, фитили хранили или еще что-то горючее. Места мало, но для начала сойдет. Главное — никто над душой стоять не будет.

Потом капитан представил меня обер-мастеру Клюеву, главному над всеми мастерами на заводе. Клюев — пожилой, толстый мужик с одышкой и вечно недовольной рожей — выслушал капитана, хмыкнул, оглядел меня с ног до головы так, будто я ему денег должен.

— Еще один умник… Из Тулы… Машины строить… Ладно, пущай пробует. Только ежели материалы зря изведет — пеняй на себя, капитан, я умываю руки. Мастеров толковых у меня и так не хватает, а тут еще этого умельца… обихаживать.

Ясно — от Клюева помощи не жди. Скорее, палки в колеса будет совать.

Следующим был смотритель цейхгауза Воробьев, который отвечал за материалы и инструмент. Худой, юркий такой человечек с бегающими глазками. Перед капитаном он аж рассыпался в любезностях, но на меня смотрел с откровенным подозрением.

— Материалы? Инструмент? Всё дадим, ваше благородие, как не дать! Государю на потребу! Только вот… — он картинно развел руками, — запасы нынче скудные, война… Сами знаете… Что сможем — изыщем, не извольте сомневаться!

Капитан Краснов, видимо, просек, что тут дело нечисто. Он строго зыркнул на Воробьева.

— Ты, смотритель, гляди мне! Генерал лично приказал обеспечить Смирнова всем потребным! Ежели хоть малейшая задержка или недостача будет — доложу по инстанции! И тогда не обижайся! Понял?

— Понял, ваше благородие, как не понять! Всё в аккурат будет! — засуетился Воробьев, но я видел хитрый огонек в его глазках. Этот своего не упустит, стопудово.

Капитан вскоре умотал, оставив меня вариться в этом местном соку. И тут началось то, чего я и боялся. Бюрократия и тихий саботаж во всей красе.

Когда я пришел к Воробьеву с первым списком того, что мне нужно для начала — дубовые брусья для станины, железо полосовое, инструмент плотницкий и кузнечный, — он только руками развел.

— Дуб? Нынче не завозили, Петр… Вот сосна есть, елка… А дуб — дефицит… Железо? Тоже почти всё на ружья ушло… Инструмент? Так мастера сами плачутся, не хватает… Ты погоди маленько, может, подвезут чего… Или напиши челобитную на имя господина полковника, с обоснованием — на кой-ляд тебе дуб понадобился, а не сосна… Он рассмотрит… Может, и разрешит…

Это была явная тягомотина. Писать бумажки, ждать резолюций — на это могли уйти недели, если не месяцы. А у меня срок — месяц! Я попытался надавить, напомнил про приказ генерала. Воробьев только вздыхал и бормотал про «объективные трудности».

С горем пополам, через несколько дней хождений и пинков, мне всё же выделили кое-какие материалы. Но какие! Дубовые брусья — кривые, сучковатые, явно неликвид. Железо — ржавое, кривое. Инструмент — старый, тупой, с поломанными ручками. Было ясно, что мне просто спихнули весь хлам со склада. А куда делось нормальное дерево и железо — можно было только догадываться. Воровство здесь, похоже, цвело еще пышнее, чем в Туле.

С мастерами, которых мне Клюев выделил в помощь (явно не лучших — одного вечно бухого кузнеца да старого плотника, который еле ходил), тоже была беда. Работали они спустя рукава, без малейшего энтузиазма. На мои объяснения и эскизы смотрели с тупым недоумением или откровенно ржали.

— Чего городишь, Петр? — ворчал старый плотник Аникей. — Отродясь таких машин не видали! Из дерева-то? Да она ж развалится при первом обороте! Делали бы по старинке, как отцы наши…

— А железо-то гнуть как прикажешь? — поддакивал вечно поддатый кузнец Прохор, икая. — Тут ковать надо умеючи, а не чертовину твою малевать… Эх, дернуть бы сейчас…

Они явно саботировали работу. То доску не так отпилят, то деталь криво выкуют, ссылаясь на «руки из жопы» или «материал говно». А сами хихикали в кулак. Было ясно — Клюев им негласно приказал тянуть резину и делать всё, чтоб моя затея накрылась медным тазом. Выскочка из Тулы не должен был тут рулить.

Я оказался в полной заднице. Сверху — приказ генерала и жесткий срок. Снизу — тупость, воровство, саботаж. Лезть на рожон было бесполезно — меня бы просто растоптали и выставили дураком. Надо было искать обходные пути, включать всю свою изворотливость и инженерную смекалку, чтобы пробиться через это вязкое болото бюрократии и тупого сопротивления.

Дни превратились в тупую, безнадежную борьбу с ветряными мельницами. Я пытался что-то слепить из тех огрызков, что мне выдали, ругался с алкашом Прохором, который больше дрых у горна, чем ковал, пытался вдолбить старому Аникею азы геометрии, чтоб он хотя бы брусья ровно тесал. Всё впустую. Работа стояла, время тикало, а перспектива отчитаться перед генералом через месяц (а срок уже таял на глазах) становилась всё более призрачной. Стало ясно: в одиночку, через этих официальных мудаков и «помощничков», которых мне подсунули Клюев с Воробьевым, я ничего не добьюсь. Меня тупо топили, медленно, но верно.

Надо было искать другой путь. Искать людей, которым вся эта система воровства и саботажа была поперек горла. Людей, которым не пофиг на дело, а не только на то, как бы урвать кусок пожирнее да спихнуть работу на другого. Но где их найти на этом огромном, хаотичном заводе?

Я стал больше шататься по цехам, под разными предлогами — то типа за инструментом, то за образцом железа. Смотрел, слушал, примечал. Завод был настоящим Вавилоном. Русские мастера, мужики, согнанные на работы со всей страны, солдаты-инженеры и артиллеристы, и — что сразу бросалось в глаза — до хрена иностранцев. Немцы, голландцы, шведы (пленные, что ли?), англичане… Петр их понавыписывал из-за бугра вагон и маленькую тележку, чтоб «русских дурней» учили уму-разуму. Держались они обычно сами по себе, по-русски говорили хреново, но дело свое, похоже, знали. Местные мастера смотрели на них с недоверием и завистью, начальство — использовало, когда припрет, но особо не жаловало. Может, среди них поискать? Человеку, привыкшему к европейскому порядку, здешний бардак должен был быть как серпом по яйцам.

Еще я заприметил нескольких молодых офицеров, артиллеристов или инженеров. Они не просто штаны протирали на заводе, а реально вникали в производство, спорили с мастерами, что-то мерили, чертили схемы. Видно было, что им не пофиг, что они хотят разобраться, что-то улучшить. Может, среди них найдется кто-то, кто поймет мои идеи и рискнет помочь?

Начал с иностранцев. Как-то раз иду мимо участка, где льют бронзовые детали для корабельных пушек, и вижу — стоит пожилой немец (по акценту понял, когда он на рабочих орал), с тоской разглядывает очередную запоротую отливку. Звали его, как я потом узнал, Генрих Шульц, мастер-литейщик из Саксонии.

Я подошел поближе, типа просто любопытно.

— Опять не вышло, господин мастер? — спросил я осторожно, стараясь говорить попроще. — Дырки, поди?

Шульц оторвался от брака, смерил меня недовольным взглядом.

— Я-я, дырки! Шайзе! — он сплюнул. — Этот металл — дрэк! И форма — дрэк! Как тут лить хорошо? Низзя!

— А может, — я понизил голос, — если форму по-другому сделать? Чтоб «дышала» она? Да металл перед литьем… э-э… «успокоить»?

Немец удивленно поднял брови.

— Дышала? Успокоить? Вас ист дас? Что ты говорить, мальчик?

Я, снова используя свою легенду про «деда» и простые аналогии, попытался объяснить ему про добавки в формовочную землю и раскисление металла перед заливкой. Говорил коряво, больше на пальцах показывал. Шульц слушал сначала с недоверием, потом всё с большим интересом. Он, в отличие от наших тугодумов, сразу уловил суть, хоть и не понял до конца моей «колдовской» части.

— Интересно… — пробормотал он. — Порошок угольный… Деревяшка… Надо попробовать… Но Клюефф… он не любить новое…

— А мы тихонько, господин мастер, — подмигнул я. — На одной форме попробуем. Никто и не узнает. А если получится — вам же спасибо скажут.

Шульц задумался, потер подбородок. Видно было, что профессиональный интерес борется в нем со страхом перед местным начальством.

— Гут… — сказал он наконец. — Попробуем. Завтра. Приходи сюда после обеда. Тихонько.

Это была первая зацепка! Немецкий мастер, которому важен результат, готовый рискнуть.

Второй потенциальный союзник нашелся среди вояк. Молодой поручик артиллерии, Василий Орлов, принимал готовые пушки. Я пару раз видел, как он дотошно осматривал стволы, мерил калибр, собачился с коллегами из-за малейших косяков. Видно было, что парень шарит и службу свою тянет на совесть.

Как-то я застал его одного у лафета со свежепринятой пушкой. Он хмуро ковырялся в механизме наводки.

— Что, ваше благородие, не ладится? — спросил я, подойдя.

Орлов оглянулся. Лицо у него было молодое, энергичное, но уже какое-то задолбанное.

— Да вот, гляди, Смирнов, — он был одним из немногих, кто мою фамилию запомнил. — Винт подъемный криво нарезан, заедает. Воинам потом в бою каково будет? А этим — хоть трава не расти! Сдали — и ладно!

— Так винт-то поправить можно, ваше благородие, — сказал я. — Если его на станке том… ну, что цапфы точит, с Тулы… прогнать аккуратно, резьбу подправить. Ровнее будет ходить.

Поручик с интересом посмотрел на меня.

— На станке? А он возьмет такую работу?

— Возьмет, почему не взять. Там делов-то — оправку подобрать да резец нужный поставить. Я б мог попробовать, если разрешите…

Орлов задумался.

— А ну-ка, пойдем, покажешь свой станок. Да и винт этот захватим. Если и правда поправить сможешь — великое дело сделаешь!

Мы пошли к моему станку. Я показал поручику, как можно закрепить винт, как подобрать резец для правки резьбы. Объяснил, как добиться большей точности. Орлов слушал внимательно, задавал толковые вопросы. Сразу видно — не просто служака, а с инженерной жилкой мужик.

— А ведь и впрямь, толково придумано! — сказал он, когда я закончил. — И станок твой хоть и неказист, а дело делает. Жаль, что начальство наше косное, таким умельцам ходу не дает… А ты, Смирнов, я гляжу, не так прост, как кажешься. Голова у тебя варит. Если какая помощь нужна будет — обращайся. Чем смогу — помогу. Не люблю я этот бардак и воровство…

Вот он, второй союзник! Молодой, честный офицер, которому не пофиг на результат и который ненавидит местные порядки. С такими людьми можно было попробовать сдвинуть дело с мертвой точки. Пусть их помощь будет неофициальной, пусть придется действовать в обход Клюева и Воробьева, но теперь я был не один. Генрих Шульц со своим опытом литья и поручик Орлов со своим положением и связями в артиллерии — это уже была сила. Может быть, теперь получится раздобыть и нормальные материалы, и толковый инструмент, и даже найти пару мастеров, готовых работать на совесть, а не саботировать всё по указке начальства. Надежда появилась.

Глава 9

Мой самопальный токарный станок, конечно, да «хитрости» с формовочной землей — это хорошо, спору нет. Кстати, все наработки с Тулы привезли в Охту. Успели и станок собрать. Цапфы у пушек и правда ровнее выходили, да и отливок с трещинами и дырами стало поменьше. Поручик Орлов, когда пушки принимал, иногда даже кивал мне одобрительно. План-то цех стал выполнять лучше. Только вот радоваться особо было нечему. Я нутром чуял — это всё полумеры, латание дыр. Корень зла сидел глубже. В самом грёбаном металле.

Ну и какой толк наводить марафет на эти цапфы, если сам чугун, из которого пушку отлили, хрупкий, как стекло на морозе? На хрена сверлить идеально ровный канал, если в стенках ствола полно шлака или зерно кривое — жди трещину при первом же нормальном выстреле? Сколько я ни пялился на работу в литейке, сколько ни ковырял брак — вывод был один: металл, который тут плавили, был просто дерьмовым. Из рук вон плохим.

Чугун для ядер и пушек был проще — он же явно был перенасыщен серой и фосфором под завязку. Это было видно даже по излому — крупное, блестящее зерно, типичное для хрупкого металла. Я сам пробовал молотком хряснуть по бракованному ядру — оно вдребезги разлеталось от одного хорошего удара. А ведь ядро должно было стену крепости прошибать! Наши ядра, небось, до врага целыми не долетали. А пушки из такого чугуна? Страшно представить. Тот разрыв пушки на испытаниях перед шишкой из столицы — вот он, показатель! И ведь это была не случайность, а закономерность, система.

Бронза, из которой лили орудия покруче, для флота или осады, была не сильно лучше. Да, она не такая хрупкая, как чугун, но качество ее скакало от плавки к плавке. То слишком мягкая, вязкая — ствол быстро разгорался, форму терял. То, наоборот, с какими-то дикими внутренними напряжениями, тоже готовая треснуть в любой момент. Плавильщики мешали медь с оловом и другими добавками (если они вообще были) больше «на глазок», от балды, чем по какому-то расчету. Пропорции гуляли, температура плавки — тоже. Какой там анализ состава шихты, какие пробы расплава перед заливкой — забудь.

А ружья? Фузеи пехотные? Их стволы ковали в кузне. Я специально ходил смотреть. Технология — проще пареной репы. Берут полосу железа, проковывают кое-как, сворачивают на палке-оправке, заваривают шов молотом.

Из какого железа? Да из самого обычного, кричного, которое в примитивных горнах-домницах получают. Неоднородное, с кучей дерьма внутри, с неравномерным содержанием углерода. Хорошо, если такой ствол вообще выстрел выдерживал. О какой-то точности или долговечности и говорить нечего. Стволы гнулись, раздувались, а иногда и рвались прямо в руках у солдата.

Я вспоминал свою прошлую жизнь, сталелитейные заводы, легированные стали, точный контроль химии, разные режимы термообработки. А здесь — реально каменный век металлургии. И дело было не только в том, что мастера не знали — они работали так, как их учили, как отцы и деды работали. Дело было в самой основе — в качестве исходного металла. Пока они льют и куют из этого доисторического чугуна и железа, все мои ухищрения с формовкой или станками — что мёртвому припарка, косметический ремонт.

Надо было менять саму технологию выплавки. Добиваться, чтобы металл был чище, однороднее, прочнее.

И как? Варианты у меня были.

Во-первых, руду готовить нормально. Ее тут использовали как есть, в лучшем случае — крупно дробили. А ведь банальная промывка, чтобы пустую породу убрать, да обжиг, чтоб ту же серу выгнать — это уже дало бы эффект. Простые же операции, не требующие супер-оборудования.

Во-вторых, сам процесс плавки. В этих домницах или кричных горнах, где железо получали прямым восстановлением, хрен добьешься стабильного качества и полной очистки. Может, перейти на два этапа? Сначала чугун в доменной печи выплавлять (пусть и в примитивной, типа вагранки), а потом этот чугун переделывать в сталь или ковкое железо? Пудлингование? Бессемер? Не, это слишком круто для здешних условий. Но даже простейший передел чугуна в кричном горне, с контролем выжигания лишнего углерода и примесей, мог дать металл на порядок чище и прочнее.

В-третьих, флюсы. Я уже убедился на опыте с бронзой и чугуном в литейке, что добавки типа извести или даже угля могут помочь очистить металл. Надо было подумать, что еще из доступного здесь — известняк, доломит, еще какой камень — можно использовать как флюс при основной плавке, чтобы связать эту дрянь вроде серы и фосфора и выгнать их в шлак.

В-четвертых, контроль температуры и состава. Пусть «на глазок», но тщательнее следить за цветом пламени, за тем, как течет расплав, как выглядит шлак. Брать пробы металла во время плавки, оценивать его свойства по излому или как он куется. Это требовало не столько новых железок, сколько обучения и дисциплины плавильщиков.

Все эти крутились в голове и, в конце концов, складывались в какой-то план. Понятно, что лезть в святая святых, в технологию плавки металла — это еще опаснее, чем строить станки или колдовать с формами. Тут сопротивление мастеров и начальства будет просто диким. Они веками так плавили, и менять что-то — значит признать, что всю жизнь делали херню. Да и риск огромный — одна неудачная плавка, запоротый металл — и мне точно хана.

Но и оставлять всё как есть было нельзя. Пока основа — металл — будет говном, все остальные примочки останутся просто косметикой. Нужно было решаться, искать способ подсунуть свои идеи. Снова через «дедовские секреты»? Или попробовать заручиться поддержкой того же поручика Орлова — он как артиллерист кровно заинтересован в качестве стволов. Или рискнуть и пойти напрямую к Шлаттеру, ссылаясь на приказ генерала «улучшать дело»?

Проблема качества металла — ключевая. И её нужно было решать.

Прежде чем лезть со своими советами к начальству или к этим упёртым плавильщикам, я решил сам провести небольшое исследование, так сказать, в «лабораторных условиях». Понятно, что никакой лаборатории тут и в помине не было. Но у меня была моя каморка в старом цейхгаузе, был какой-никакой доступ к материалам через Воробьева, и, благодаря негласному покровительству поручика Орлова и молчаливому согласию немца Шульца, я мог иногда «похимичить» у маленького горна в углу литейки, который использовали для мелких нужд.

Начал с малого — попытался понять, что за дерьмо этот их чугун, из которого льют ядра и простые пушки. Надыбал у Воробьева (не без сложностей и ссылок на «государево дело») несколько обломков бракованного литья разного времени. В своей каморке я их внимательно осматривал, колол молотком, изучал излом. Как я и думал, структура была крупнозернистая, блестящая — явный признак высокого содержания фосфора. Хрупкость была очевидна.

Потом я решил попробовать переплавить этот чугун с разными «приправами». Достал древесный уголь, натолок его в пыль. У Воробьева выцыганил немного извести, которой белили стены. Нашел во дворе куски известняка — его иногда для кладки печей использовали. Тоже растолок.

В литейке, выждав момент, когда большой плавки не было, а Шульц был занят своими делами, я раскочегарил мелкий горн. В небольшой глиняный тигель (тоже выпрошенный с боем) засыпал дробленый чугунный лом. Когда он расплавился, начал эксперименты. В одну порцию добавил толченый уголь — побольше, чем обычно сыпали плавильщики. В другую — известь. В третью — толченый известняк. Каждую плавку тщательно мешал кочергой, стараясь запустить реакцию с примесями и выгнать их в шлак. Температуру контролировал «на глаз», по цвету расплава, стараясь не перегреть, но и чтоб не остыло раньше времени.

После каждой опытной плавки я снимал шлак и выливал небольшой слиток металла в простейшую форму из песка, которую сам же и слепил. Потом давал этим слиткам остыть и тащил их в свою каморку «исследовать».

Исследования были, конечно, примитивные до смеха. Первое — проба на излом. Клал слиток на камень и хреначил по нему молотком. Обычный чугун раскалывался легко, излом был крупный, блестящий. А вот чугун, переплавленный с известью или известняком, кололся гораздо хуже, а излом был заметно мельче, матовый. Это был хороший знак — металл становился более вязким, менее хрупким. Добавка угля тоже давала эффект, но слабее.

Второе — проба на твердость. Какие там твердомеры Бринелля или Роквелла! Использовал дедовский метод — царапанье. Брал острый кусок закаленного зубила (я уже научился их нормально калить) и пытался поцарапать слиток. Обычный чугун царапался довольно легко. А тот, что с добавками, особенно после извести, поддавался хреново, зубило скользило. Значит, твердость повысилась.

Третье — проба на ковкость (хотя к чугуну это не очень применимо, но всё же). Я нагревал маленькие кусочки слитков в своем горне и пытался их расплющить молотом. Обычный чугун крошился сразу. А тот, что почище, немного плющился, прежде чем треснуть. Тоже показатель, что свойства улучшились.

Результаты моих «лабораторных» опытов подтверждали то, что я и так знал по теории. Использование флюсов — извести или известняка — реально помогало очистить чугун от вредных примесей, сделать его прочнее и вязче. Добавка угля тоже работала, но больше как раскислитель. Стало ясно, куда копать. Надо было убедить плавильщиков добавлять в шихту при основной плавке не только уголь, но и толченый известняк (известь была дороже и шла на побелку).

Я понимал, что просто прийти и сказать: «Мужики, кароч, сыпьте камень в печку!» — не прокатит. Пошлют по замысловатому адресу. Нужно было снова действовать через «дедовские секреты» или заручиться поддержкой кого-то из начальства. Пожалуй, стоило поговорить с поручиком Орловым. Он, как артиллерист, должен был понимать, насколько важно качество металла для пушек. И он уже видел, что мои «хитрости» работают. Может, он сможет надавить на Шлаттера или Клюева, чтоб разрешили провести пробную плавку чугуна с известняком уже в большой печи? Это был бы следующий шаг. Рискованный, но, при этом, необходимый.

Ковыряясь в своей каморке с этими остывшими чугунными чушками, царапая их зубилом, раскалывая молотком, я никак не мог выкинуть из головы одно воспоминание из той, прошлой жизни. Оно само всплыло, видимо, из-за всей этой кустарщины, работы на глазок, вечного риска всё запороть из-за незнания или этого грёбаного местного раздолбайства. Вспомнился мне один проект, который чуть не стоил мне карьеры, а может, и свободы. И научил он меня одному — осторожности до паранойи, проверять и перепроверять всё по сто раз, потому что цена ошибки бывает просто запредельной.

Было это лет пятнадцать назад, еще до того завода с прокатным станом, который меня в итоге и прибил. Работал я тогда главным конструктором на большом машиностроительном заводе, и дали нам задание — спроектировать и сделать ротор для новой мощной паровой турбины. Заказ был жирный, государственный, для новой электростанции где-то на Севере. Сроки горели синим пламенем, начальство стояло над душой, требовало «прорыва» и «ускорения», все как обычно.

Ротор — это сердце турбины. Огромная хреновина из специальной жаропрочной стали, крутится с бешеной скоростью под давлением пара, при дикой температуре. Малейший косяк в металле, малейший просчет в конструкции или дисбаланс — и всё это разлетится к чертям собачьим, унеся с собой не только миллионы денег, но и, не дай бог, жизни людей.

Мы пахали как проклятые. Расчеты делали самые точные, какие только могли на той технике. Сталь заказали самую лучшую, со всеми сертификатами. Технологию ковки и термообработки прописали до запятой.

Но! Сроки поджимали.

А поставщик стали, хотя и клялся-божился, что всё по ГОСТу, прислал металл с небольшим отклонением по химии. Лаборатория наша это выявила, но отклонение было на самой границе допуска. По бумагам — вроде проходит. Но на деле? Как эта сталь поведет себя под такими нагрузками, при такой температуре?

Мой начальник, мужик в целом неплохой, но падкий на премии и боящийся гнева сверху, давил: «Давай, Алексей Михалыч, запускай в работу! Допуск есть допуск! Некогда нам канителиться, план горит!» Я колебался. Чуйка просто орала — стрёмно. Надо бы провести доп.испытания образцов этой стали на ползучесть, на усталость при высоких температурах. Но это опять же время. Минимум неделя, а то и две. А начальство требовало ротор «еще вчера».

И я… прогнулся. Дал добро на использование этой стали. Убедил себя, что запас прочности в расчетах заложен приличный, что допуск на то и допуск. Решил рискнуть, понадеяться на русский авось. Величайшая глупость инженера — надеяться на авось там, где работают законы физики!

Ротор выковали, обработали, отбалансировали. Провели стендовые испытания — на холостом ходу, под частичной нагрузкой. Всё прошло гладко. Начальство радовалось, премии выписывали. Я тоже немного расслабился — вроде пронесло. Ротор отправили на Север, турбину смонтировали.

А через полгода — ба-бах! Катастрофа.

Во время выхода турбины на полную мощность ротор не выдержал. Его не просто порвало — он разлетелся на куски, как граната, разнес в щепки корпус турбины, повредил здание машзала. Слава Богу, никто не погиб — операторы успели выскочить. Но ущерб был колоссальный.

Комиссия работала долго. Подняли все бумаги, все расчеты, все анализы. И нашли, конечно же. Нашли то самое отклонение по химии. Нашли мою подпись под разрешением на использование этой стали. Нашли отсутствие протоколов доп.испытаний, которые я должен был назначить, но забил из-за спешки.

Что тут началось… Меня таскали на ковер к самому областному министру. Грозили судом за вредительство. С должности сняли, премий лишили. Репутация, которую я годами зарабатывал, упала в один день. Спасло только то, что прямых нарушений инструкций не было — формально сталь была в допуске. Ну и связи отца, наверное, помогли. Без тюрьмы обошлось, но урок я получил на всю оставшуюся жизнь.

Никогда. Никогда нельзя полагаться на авось, когда дело касается техники. Никогда нельзя забивать на расчеты и испытания, даже если начальство торопит и грозит всеми карами. Лучше десять раз перепроверить, провести лишний опыт, потерять время — но быть уверенным в результате. Потому что цена ошибки может быть слишком высока.

И вот теперь, здесь, в этом восемнадцатом веке, где само понятие «расчет» или «испытание» было чем-то из области фантастики, где всё делалось «на глаз» и «по наитию», я вспоминал тот свой эпический провал с особой остротой. Здесь я не мог позволить себе ошибиться. Мои примитивные опыты со слитками чугуна, проба на излом, царапанье зубилом — это же детский сад по сравнению с тем, что нужно было бы делать в нормальных условиях! Но даже эти крохи информации были лучше, чем вообще ничего. Прежде чем предлагать Шлаттеру или Орлову менять технологию плавки в больших печах, я должен был быть хоть немного уверен в результате. Провести еще опыты. С разными флюсами, с разной температурой. Попробовать отлить не просто слитки, а какие-то детали посложнее, посмотреть, как металл себя поведет в форме. Пусть кустарно, пусть на коленке — но собрать максимум данных. И только потом — идти с предложением. Потому что здесь провал будет означать не просто потерю репутации. Здесь он мог стоить мне головы. В самом прямом смысле.

Поэтому мои тайные эксперименты в каморке и у мелкого горна продолжались. Я пробовал разные пропорции известняка, игрался с температурой, следил за цветом шлака — пытался нащупать оптимальный рецепт для очистки местного чугуна. Результаты обнадёживали — металл и правда становился лучше, крепче, не таким хрупким. Но одно дело — мелкие слитки, и совсем другое — большая плавка для реальной пушки. Надо было выходить на новый уровень.

Я решился поговорить с поручиком Орловым. Подловил его, когда он в очередной раз пришел принимать партию пушек.

— Ваше благородие, позвольте слово молвить по важному делу? — подошел я к нему, когда он закончил осмотр и собирался уходить.

Орлов остановился и с любопытством посмотрел на меня.

— Что у тебя, Смирнов? Опять хитрость какую замыслил?

— Не хитрость, ваше благородие, а дело для пользы государевой, — я понизил голос. — Я тут попробовал чугун наш переплавлять с камнем известным… Ну, чтоб «сера» из него выходила да «дух злой». И чугун тот крепче становится, не такой ломкий. Пробовал на малых слитках — получается хорошо. А если попробовать плавку побольше? Для ствола пушечного? Может, и рваться перестанут?

Поручик, нахмурив брови, внимательно слушал.

— С известняком? И что, крепче становится? А ты уверен, Смирнов? Не выйдет ли хуже?

— Уверенным быть нельзя, ваше благородие, пока не попробуешь. Но слитки-то вот они! — я показал ему два обломка — один от обычного чугуна, другой от моего, экспериментального. — Сами извольте глянуть на излом да на крепость. Разница видна. Если бы разрешили одну плавку пробную сделать, под моим присмотром… Да чтоб мастер толковый помог, не саботажник какой… Может, и вышло бы дело.

Орлов взял обломки, повертел в руках, постучал одним о другой. Он был не металлург, но как артиллерист понимал, что прочный металл имеет значение.

— А что Шлаттер на это скажет? Или Клюев? Они ж тебя за колдуна считают, не дадут сделать.

— А если вы, ваше благородие, слово замолвите? Что, дескать, для пробы, для науки артиллерийской? Может, и разрешат? Нам ведь много не надо — одну плавку малую, да чтоб не мешали.

Поручик задумался. Идея явно его зацепила. Пушки, которые не рвутся — это ж мечта любого артиллериста.

— Ладно, Смирнов, — сказал он наконец. — Попробую переговорить с полковником. Не обещаю, что получится, но попробую. А ты пока готовься. Прикинь, сколько чего надо — руды, угля, камня твоего. Да мастера подбери, кому доверяешь. Может, немец тот, Шульц? Он хоть и ворчит, а дело знает.

В итоге, поручик Орлов слово сдержал. Через пару дней меня снова вызвали в контору. Там сидели и Шлаттер, и Клюев, и сам Орлов. Полковник смотрел на меня без особой радости, правда и не возражал.

— Слыхал я, Смирнофф, про твои новые затеи. С камнем чугун плавить… Поручик Орлофф говорит — польза может быть. Ладно. Даю добро на одну пробную плавку. Малую. Под присмотром мастера Шульца. Выделить ему всё необходимое из запасов цейхгауза. Но! — Шлаттер поднял палец. — Если изведешь материалы зря или, не дай бог, печь испортишь — спрос будет самый строгий! Ясно?

— Ясно, господин полковник! Спасибо за доверие! — я поклонился, еле сдерживая радость.

Клюев только скривился.

Подготовка к пробной плавке заняла несколько дней. Я отобрал руду почище, рассчитал (как мог) пропорции шихты, угля и толченого известняка. Шульц бурчал по-немецки, но помогал толково — он лучше меня знал местные печи и их капризы. Мы выбрали одну из малых плавильных печей, которую обычно использовали для бронзы, приспособили ее под чугун.

Сама плавка прошла под напряженным вниманием. Присутствовал и поручик Орлов, и Шульц от печи не отходил. Я командовал процессом добавки флюса, следил за температурой по цвету пламени, говорил, когда снимать шлак. Всё было не так, как обычно. Аккуратнее, с головой.

Когда металл был готов, мы не стали лить из него ядра. По моему настоянию и при поддержке Орлова, решили отлить небольшой опытный ствол — вроде тех, что шли на мелкие полковые пушки. Форму для него я готовил сам, вместе с Игнатом, используя свою «улучшенную» смесь. Заливали тоже осторожно, обеспечив правильный подвод металла.

И вот — результат. Небольшой, аккуратный чугунный ствол, остывающий на песке. Когда его почистили, он выглядел заметно лучше обычных — поверхность чище, без явных косяков. Простучали молотком — звук ровный. Но главное испытание было впереди.

Поручик Орлов распорядился подготовить ствол к пробному выстрелу. Его закрепили на специальном станке-лафете, просверлили запальное отверстие. Сам Орлов отмерил заряд пороха — стандартный для такого калибра. Потом, подумав, добавил еще немного.

— Если выдержит усиленный заряд, — сказал он мне тихо, — значит, металл твой и правда крепче обычного.

Мы отошли подальше. Фейерверкер поднес фитиль…

Бабах! Выстрел!

Ствол подбросило на станке, но он остался цел! Ни трещинки, ни вздутия!

— Еще заряд! Удвоенный! — скомандовал Орлов, не скрывая волнения.

Снова зарядили. Снова выстрел — еще мощнее! Ствол опять выдержал!

— Тройной!!! — крикнул поручик, входя в азарт.

Это было уже запредельное испытание. Тройной заряд мог и обычную бронзовую пушку порвать.

Снова грохот! Дым рассеялся… Ствол стоял на месте, целый и невредимый!

— Выдержал!!! — заорал Орлов, бросаясь к стволу. — Выдержал, Смирнов! Черт побери, твой чугун выдержал тройной заряд!

Шульц качал головой и бормотал по-немецки что-то про «фойерверк» и «гут металл». Даже Клюев, наблюдавший издали, подошел поближе, с недоверием разглядывая дымящийся, но целый ствол.

Это был прорыв. Настоящий прорыв. Мои примитивные «лабораторные» опыты дали результат. Я получил металл, способный выдерживать нагрузки, немыслимые для здешнего чугуна. И я доказал это на практике. Теперь у меня был железобетонный аргумент для начальства.

Аргумент, отлитый в металле!

Глава 10

Успех с пробной плавкой чугуна и испытанием ствола дал мне небольшую передышку и чуть укрепил мое шаткое положение на Охте. Полковник Шлаттер без особого энтузиазма, правда, распорядился выделить мне еще немного материалов для дальнейших «опытов». Поручик Орлов стал заглядывать в мою каморку чаще, расспрашивал про чугун, про то, можно ли лить детали посложнее. Немец Шульц тоже вроде как проникся ко мне доверием, иногда делился своими мыслями про литье бронзы. Работа над сверлильным станком потихоньку шла, хотя и со скрипом — вечные проблемы с материалами и этими моими «помощничками».

Но была и другая задача, которую мне повесили еще в столице — подумать над улучшением фузейного замка. Фузея, то есть обычный мушкет — главное оружие пехоты. От того, насколько надежно она стреляет и как быстро перезаряжается, зависел исход боя. И я решил для начала разобраться, с чем же вообще воюет петровский солдат, прежде чем лезть с какими-то «улучшениями».

Достать фузею для изучения оказалось на удивление просто. На заводе был свой караул из солдат — то ли Преображенского, то ли Семеновского полка (я в их мундирах еще путался). Да и в цейхгаузе, на складе, этого добра хранилось навалом — и нового, и того, что починки требовало. Я намекнул поручику Орлову о своем интересе, и он без лишних вопросов приказал выдать мне одну фузею на время — типа, «для изучения конструкции замка в интересах службы».

Притащив эту тяжеленную, длинную дуру в свою каморку, я положил ее на верстак и начал разглядывать. Зрелище, честно говоря, было удручающее для человека, хоть немного знакомого с оружием будущего. Длиннющий, почти с меня ростом, ствол. Грубое деревянное ложе из березы или ореха. Тяжелый, корявый кремневый замок сбоку. Всё это больше напоминало дубину с возможностью иногда выстрелить, чем точное оружие.

Первое, что бросалось в глаза — ствол. Гладкий, как водопроводная труба. Никаких нарезов. О какой-то точности стрельбы можно было забыть сразу. Пуля — свинцовый шарик, заметно меньше диаметра ствола (иначе ее хрен загонишь шомполом). При выстреле она болталась в стволе, как… ну, понятно что в проруби. Куда она полетит — знал только Бог. Попасть из такой бандуры в одного человека дальше чем на полсотни шагов — это была чистая удача, почти чудо. Не зря пехота палила залпами, надеясь не на меткость каждого стрелка, а на общую плотность огня. Авось, хоть одна пуля из сотни да прилетит куда надо. Сами стволы, как я уже видел в кузне, ковали из паршивого железа, часто с дефектами. Проверить их качество толком не могли. Неудивительно, что они иногда раздувались или рвались к чертям.

Дальше — замок. Кремневый. Для своего времени — довольно сложный механизм. Курок, в котором зажат кусок кремня. Огниво (или кресало) — стальная пластинка на пружине. Полка с крышкой — для затравочного пороха. Пружины — боевая и для огнива. Спуск. Всё это сделано грубо, детали подогнаны абы как. Кремень надо было подбирать по размеру, правильно зажимать, постоянно подтачивать или менять — тупился или скалывался моментально. Полка с порохом — самое слабое место. Чуть отсыреет от дождя или тумана — всё, осечка. Чуть забьется затравочное отверстие (маленькая дырочка из полки в ствол) нагаром — опять осечка. Пружины из хреновой стали часто ломались в самый неподходящий момент. По рассказам бывалых вояк, которых я иногда встречал, осечки были постоянным явлением. Каждая третья, а то и вторая фузея в строю могла не выстрелить, когда надо. А это в бою — верная смерть.

Ну и, конечно, перезарядка. Это был целый ритуал, долгий и неудобный, особенно когда по тебе стреляют. Солдат должен был достать патрон (бумажный пакетик с отмеренной порцией пороха и пулей — и то прогресс, раньше порох из рога сыпали, а пули в мешке таскали), надкусить его зубами, часть пороха сыпануть на полку замка, закрыть крышку. Потом остальной порох — в ствол. Запихнуть туда же бумажку от патрона как пыж. Достать пулю (которую часто держали просто во рту, чтоб быстрее!), засунуть в ствол. Взять шомпол (длинную палку, железную или деревянную, которая под стволом хранилась), прибить им пыж и пулю до самого дна, чтобы плотно сидели. Вернуть шомпол на место. Взвести курок. И только потом можно было стрелять! Весь этот цирк занимал у опытного солдата секунд тридцать, а то и больше. Тридцать секунд! За это время вражеская кавалерия могла проскакать черт знает сколько. А каково было всё это делать под пулями, трясущимися руками, боясь ошибиться… Неудивительно, что после первого залпа часто всё решал штык — просто не успевали перезарядиться.

Итак, что в итоге? Оружие крайне неточное, медленное и пипец какое ненадежное. Оружие для толпы — пальнуть всем вместе, а потом в штыковую. Индивидуальное мастерство стрелка не играло почти никакой роли. Главное — дисциплина, умение стоять под огнем и быстро орудовать шомполом да штыком.

Я смотрел на эту фузею, и инженерные мозги сами собой начали работать. Потенциал для улучшений был просто гигантский! Нарезы в стволе — для точности. Замок понадежнее — чтоб осечек было меньше. И, главное, — ускорить перезарядку! Может, унитарный патрон, где всё вместе? Или какой-то механизм для быстрой подачи заряда? Идеи пока были сырые, но направление уже имело очертания. Это доисторическое чудовище можно и нужно было апгрейдить. И эта задача казалась мне не менее важной, а может, и более интересной, чем постройка сверлильного станка. Ведь хорошее ружье в руках солдата — это тоже залог победы. А победа Царю, как я уже понял, была нужна позарез.

Итак, можно сделать небольшие пометки.

Первое, нарезы в стволе! Это же очевидно! Пуля закрутится, полетит стабильнее, точность и дальность увеличатся в разы. В моей прошлой жизни это была прописная истина. Знали ли об этом здесь? Да наверняка знали. Штуцеры — нарезные ружья — уже были, хоть и стоили как самолет, были сложны в изготовлении и использовались в основном егерями да охотниками. Проблема была в том, как эти нарезы сделать, и в том, как потом заряжать — пулю приходилось буквально молотком вбивать в нарезы через тряпочку, что делало перезарядку еще дольше, чем у этой гладкой дуры.

Значит, нужна была не просто нарезка, а такая, чтоб заряжать было относительно быстро. Может, нарезы неглубокие сделать? Или пулю хитрой формы, которая сама бы в нарезы врезалась при выстреле? Я вспоминал пулю Минье из 19 века — с дыркой в заднице, которая расширялась от пороховых газов и плотно входила в нарезы. Гениальная же идея в своей простоте! Сделать такую пулю здесь? Отлить из свинца — да запросто. Это решило бы проблему зарядки нарезного ствола с дула. Оставалась сама нарезка. Вот тут-то и нужен был тот самый сверлильный или, скорее, строгальный станок, который я только начал придумывать. Станок, который мог бы протянуть резец по всей длине ствола, вырезая винтовые канавки. Да, задача не из легких, но реальная! Нарезной ствол, который заряжается с дула почти так же быстро, как гладкий, но бьет в разы точнее — это была бы революция в пехотном оружии!

Второе — замок. Кремневый замок был крут для своего времени, но его ненадежность убивала все плюсы. Вечные осечки из-за сырого пороха на полке, из-за кривого кремня, из-за ломающихся пружин. Как это пофиксить?

Полностью забить на кремень и перейти на капсюльный замок, как в 19 веке? Идея заманчивая. Маленький медный колпачок с гремучей ртутью, надевается на трубку, ведущую в ствол. Курок бьет по капсюлю — и стопроцентное воспламенение в любую погоду. Никаких тебе полок, дырочек, кремней… Просто, надежно, быстро. Но… гремучая ртуть? Где ее тут взять? Сделать ее сложно и опасно. Да и сами капсюли штамповать — нужна точность. Пожалуй, для начала 18 века это было слишком круто, почти нереально.

Значит, оставался кремневый замок. Но и его можно было прокачать. Во-первых, сама конструкция. Сделать детали потолще, из металла получше (если получится наладить его плавку!), подогнать их точнее. Во-вторых, пружины. От их качества зависело многое. Нужна была хорошая пружинная сталь и правильная закалка. Этому можно было научить кузнецов. В-третьих, полка и крышка. Можно ли сделать их герметичнее, чтоб порох не так сырел? Может, форму крышки изменить, прокладки из кожи добавить? Или сам замок сделать более закрытым, чтоб влага и грязь меньше попадали? Мысли крутились вокруг этих железок. Надо было разобрать замок до последнего винтика, изучить каждую деталь, понять, где слабое место и как его усилить.

И третье, самое крутое, но и самое сложное — ускорить перезарядку. Бумажный патрон — это уже шаг вперед. Но всё равно — надкусить, сыпать порох на полку, потом в ствол, пыж, пуля, шомпол…

Долго! А что если?..

Унитарный патрон? То есть, гильза, где уже и порох, и пуля, и капсюль? Для кремневого замка — не вариант. Для капсюльного — да, но с капсюлями облом.

А может, заряжать с казны? Не с дула, а сзади? Чтобы не надо было шомполом этим махать. Открыл затвор, сунул патрон, закрыл — стреляй! Такие системы тоже появились позже, в 19 веке. Но можно ли было замутить что-то похожее здесь? Казнозарядное ружье с кремневым замком? Технически это было очень сложно. Надо было обеспечить надежное запирание сзади, чтобы пороховые газы стрелку в морду не дунули. А это требовало очень точной механики, которой тут и не пахло.

Но мысль была навязчивой. А что если не полноценный затвор, а какой-то упрощенный вариант? Например, откидной или поворотный казенник, куда вставляется готовый патрон (пусть пока бумажный)? Или камера с несколькими зарядами, которая крутится после каждого выстрела, как барабан револьвера? Револьверные ружья тоже были, редкие и опасные — газы могли прорываться между барабаном и стволом.

Идеи множились, одна безумнее другой. Я понимал, что всё это сразу не осилить. Нужен был план, чтобы действовать поэтапно. Сначала — наладить производство нормального металла. Потом — станок для точной обработки стволов и нарезки. Параллельно — улучшать кремневый замок, делать его надежнее. И только потом, когда будет хорошая база и обученные люди, можно было бы замахнуться на что-то революционное типа казнозарядки или унитарного патрона (если решить проблему с воспламенением).

Но даже первые шаги — нарезы и улучшенный замок — уже дали бы огромный эффект. Фузея, которая бьет точнее и дает меньше осечек, — это уже серьезное преимущество в бою. И эта задача выглядела вполне реальной. Надо было только довести до ума станок, разобраться с металлом и хорошенько поковыряться в этом неуклюжем, но пока единственно возможном кремневом замке. Работы предстояло — немеряно.

Идея с нарезным стволом и казнозарядкой пока оставалась в мечтах и в моих каракулях на бересте. Реальность требовала чего-то более приземленного. И самой главной проблемой, кроме хренового металла, была дикая ненадежность фузейного замка. Какой толк от пушки или ружья, если оно не стреляет, когда надо? Поэтому я решил сфокусироваться именно на замке.

Получив фузею «на поиграться», я первым делом разобрал замок до последнего винтика. Разложил все эти железяки на тряпке в своей каморке и начал их изучать под лупой (раздобыл у одного немца-инструментальщика в обмен на пару советов по закалке резцов).

Конструкция была хитрая для своего времени, но вот исполнение… Грубая ковка, кривые поверхности, всё болтается, пружины слабые. Всё это вело к тому, что механизм заедал, ломался, и, главное, работал через раз.

Главная беда — пружины. Боевая, что толкает курок, и пружина огнива. Их делали из обычной стали, закаливали кое-как. Они часто ломались от усталости или просто переставали пружинить. И солдат в бою оставался с бесполезной дубиной в руках. Можно ли сделать их надежнее? Нужна была нормальная пружинная сталь и правильная термообработка. С плавкой я уже экспериментировал, получить металл почище было реально. А термообработка? Закалка и потом высокий отпуск, дабы упругость была — этому вполне можно было научить. Я набросал эскиз простой приспособы для равномерного нагрева пружин и прикинул режим закалки в масле с отпуском до нужного цвета. Надо будет попробовать уломать кузнеца, который мне со станком помогал, сделать пробную партию пружин по-новому. Он мужик хотя и простой, но рукастый, да и к моим «хитростям» уже относился без прежнего недоверия.

Дальше — курок и огниво. Сам курок — здоровый, неуклюжий. Губки, которые кремень зажимают, часто разбалтывались, кремень сидел криво, бил по огниву не под тем углом или вообще соскальзывал. Надо было сделать губки и винт понадежнее, может, форму их поменять, чтоб кремень держался лучше. Огниво — стальная пластина, по которой бьет кремень, высекая искру. Оно должно быть твердым снаружи (чтоб искра была хорошая), но вязким внутри (чтоб не трескалось). Тут явно напрашивалась цементация — наварить углерода на поверхность и потом закалить. Эту технологию и в те времена знали, хоть и делали часто через жопу. Я прикинул, как можно улучшить процесс — использовать костяной уголь, греть равномерно.

Полка для затравочного пороха и ее крышка. Вот где сидела главная засада с осечками! Порох на полке сырел от дождя, тумана, да просто от влажного воздуха. Крышка прилегала неплотно, вода легко затекала. Как сделать этот узел герметичнее? Может, форму крышки поменять, чтоб плотнее прилегала? Маленький бортик вокруг полки добавить? Или прокладку из промасленной кожи использовать? Я рисовал разные варианты, пытаясь найти простое и рабочее решение.

Спусковой механизм — шептало, крючок. Тоже сделаны грубо. Иногда шептало само срывалось от тряски или удара — и бах, случайный выстрел. Иногда, наоборот, заедало, и курок не спускался. Надо было сделать детали точнее, подогнать их друг к другу, может, углы зацепа поменять, чтоб спуск был четче и безопаснее.

Я просиживал над этими железками часами, забывая про жратву и сон. Разбирал, собирал, прикидывал, рисовал эскизы. Постепенно в голове вырисовывалась картина улучшенного замка. Не революция, конечно, но модернизация знатная. Я старался максимально использовать существующую конструкцию, чтоб не усложнять производство и не переделывать всё ружье. Но внести несколько небольших, но важных изменений, которые сделали бы его надежнее и долговечнее.

Идея была такая:

1.Пружины покрепче и правильно закаленные.

2.Курок надежнее, с нормальным зажимом для кремня.

3.Огниво цементированное.

4.Полка с крышкой погерметичнее, новой формы.

5.Спусковой механизм поточнее и безопаснее.

6.Винты с одинаковой резьбой (хотя бы основные), чтоб собирать и чинить было легче.

Я понимал, что собрать такой замок в одиночку, в своей каморке, я не смогу. Нужны были мастера — кузнец, слесарь. И снова тот же вопрос: как убедить начальство дать людей и ресурсы на опытный образец? Опять идти к Орлову? Или попробовать через Шульца?

Решил начать с малого. Выбрал самую простую деталь — огниво. Набросал эскиз, объяснил кузнецу, как его выковать и как сделать цементацию в ящике с костяным углем. Кузнец поворчал для вида, но сделал. Я сам проконтролировал закалку. Новое огниво было заметно тверже старых, искра из-под него летела густая, яркая. Я показал его Орлову. Поручик попробовал сам — щелкнул курком старой фузеи с новым огнивом. Искра была реально лучше.

— А ведь и впрямь, Смирнов, искра знатная! — одобрил он. — Если все огнива такие будут, глядишь, и осечек меньше станет. Доброе дело!

Это был маленький, но важный шаг. Я показал, что могу улучшать не только литье, но и механику. Теперь можно было попробовать замахнуться и на пружины, и на другие детали замка. Путь к надежному мушкету был долгим, но первый километр я уже прошел.

Идея со станком и улучшенным замком потихоньку двигалась. Кузнец проникся и согласился под моим руководством выковать несколько пробных пружин по-новому — они и правда выходили лучше. Но всё это были мелочи, доработки. А меня всё сильнее манила другая, куда более дерзкая мысль — нарезы в стволе.

Каждый раз, когда я брал в руки эту казенную дуру, фузею, которую мне дал Орлов, я просто физически ощущал её дикую неточность. Гладкий ствол, круглая пуля болтается внутри. Стрелять из такого дальше чем на полсотни шагов — всё равно что плеваться горохом. А ведь солдат должен бить врага наверняка! Особенно против этих шведов, которые хоть и не снайперы, но стреляют часто и строем. Нужна была точность. А точность — это нарезы.

Я знал, что штуцеры, нарезные ружья, уже есть. Видел пару штук на складе — тяжелые, с толстыми стволами, явно дорогие. И знал их главную проблему — заряжание. Пулю приходилось буквально вбивать в нарезы молотком, обернув в тряпочку. Долго, муторно, в бою под пулями — почти нереально. Поэтому штуцеры и были оружием для избранных — егерей, лучших стрелков, но никак не для всей пехоты.

Но должна же быть какая-то управа на эту хрень! Та пуля Минье из будущего, с дыркой в заднице, которая сама расширялась и входила в нарезы… Тут такой еще не было. Но может, можно что-то другое придумать? А что, если нарезы сделать помельче? Или форму их изменить? Или пулю отлить не круглую, а чуть вытянутую, с выступами? Мысли крутились, но всё упиралось в одно — как эти самые нарезы сделать?

Нужен был станок. Тот самый, сверлильный или, скорее, строгальный, который мне велел «думать» генерал. Станок мог бы не просто дырку ровную делать, но и протягивать внутри резец по винтовой линии. Проектирование этого станка шло медленно — вечно не хватало материалов, толковых помощников, да и времени. Но основная идея уже была: ствол крутится, резец едет.

А пока станка нет, можно ли попробовать сделать нарезы как-то по-колхозному? Хотя бы на одном стволе, чисто для эксперимента? Посмотреть, что выйдет? Идея была безумная. Нарезать ствол вручную, без станка — это казалось невозможным. Но азарт инженера и желание проверить теорию практикой пересилили.

Я раздобыл бракованный ствол от фузеи — литье было нормальное, но при сверловке запороли (канал криво пошел). Калибр нужный, длина тоже. Притащил его в свою каморку. Теперь нужен был инструмент — резец. Что-то твердое, острое, чтобы металл грызло. Долго ломал голову. Попробовал заточить напильник — хрупкий, крошится. Попробовал закалить до упора кусок хорошей стали, который приберег с опытных плавок. Получилось лучше. Выточил из него на точиле что-то типа крючка с острой кромкой.

Дальше — как этот крючок протянуть через ствол, да еще и по винтовой линии? Я прикинул шаг нарезов — для длинного ствола и тяжелой пули он должен быть довольно пологим. На длинной деревянной палке, чуть тоньше калибра ствола, нарисовал угольком винтовую разметку. Закрепил свой резец-крючок на конце палки так, чтоб он торчал ровно на ту глубину, какой я хотел сделать нарез.

Теперь самая жесть. Ствол я зажал в тисках (тоже самодельных, Тимофей сколотил). Вставил палку с резцом в канал. И начал ее медленно тянуть через ствол, одновременно поворачивая по разметке. Работа адская! Резец вгрызался в металл с трудом, палка гнулась, руки тряслись. Надо было прилагать огромное усилие, чтоб протянуть резец, и при этом еще точно поворачивать палку, чтоб винт получался ровным.

После первого прохода внутри ствола осталась лишь еле заметная царапина. Надо было проходить снова и снова, десятки, если не сотни раз, по каждой нарези, снимая металл буквально по пылинке. А нарезов я задумал четыре — самый простой вариант.

Я вкалывал ночами, урывками, чтоб никто не видел. Руки отваливались, спина ломилась. Резец часто ломался или тупился, приходилось делать новый. Часто сбивался с разметки, нарез шел криво — приходилось начинать заново. Это было похоже не на инженерную работу, а на какое-то первобытное выскребание металла ногтями.

Через несколько недель такой каторги мне всё же удалось прорезать четыре винтовые канавки внутри ствола. Кривые, неровные, разной глубины, с заусенцами. О какой-то точности и говорить не приходилось. Но они были! Это был первый в моей новой жизни нарезной ствол, сделанный практически голыми руками.

Оставалось проверить, даст ли это хоть что-то. Я отлил несколько свинцовых пуль чуть большего калибра. Попробовал загнать одну в ствол шомполом. Шла туго! Забивать ее молотком, как в штуцер, не пришлось. Уже хорошо.

Теперь — выстрел. Идти на полигон с этим самопалом я не мог — сразу вопросы начнутся. Надо было найти тихое место. За заводом, у реки, были кусты и старые, заброшенные сараи. Туда я и попер поздним вечером, прихватив ствол, порох и пули. Присобачил к стволу простейший кремневый замок, который снял с той же фузеи. Зарядил — порох, пыж, пуля (вошла с натугой, как я и хотел). Насыпал порох на полку. Взвел курок. Отошел шагов на пятьдесят к старому дереву, прицелился кое-как и нажал на спуск.

Бабахнул выстрел!

Запоздало пришла мысль о том, что надо было прикрутить ствол к дереву и на курок нажать с помощью веревки — а вдруг взорвался бы в руках ствол?

Отдача показалась сильнее, чем обычно. Я подбежал к дереву. Есть! Пуля вошла в ствол заметно выше и точнее, чем обычно летели пули из гладкого! Я пальнул еще пару раз. Результат был нестабильный — нарезы-то кривые — но все пули ложились гораздо кучнее, чем из гладкого ствола.

И это я еще не ахти какой стрелок!

Оно работало! Даже такая примитивная, кустарная нарезка давала реальный прирост точности! Теперь я знал, что на правильном пути. Осталось «всего лишь» построить станок, который сможет делать это быстро, точно и в нормальных масштабах.

Глава 11

Время шло, Охтинские заводы потихоньку ко мне и моим «причудам» привыкали. Токарный станок, собранный на коленке дело свое делал — цапфы обтачивал, и поручик Орлов теперь реже браковал пушки из-за кривизны. Литейка, под вечно недовольным взглядом управляющего (очень вредный тип оказался), но и под моим неусыпным контролем, стала выдавать меньше откровенного дерьма — «приправы» в формовочную землю и «очистка» металла известью работали. Сверлильная машина тоже помаленьку двигалась, спасибо Орлову — помог выбить у Шлаттера пару толковых слесарей, не таких алкашей, как те, что были сначала. Даже с ружейными замками наметился прогресс — кузнец под моим руководством научился ковать и калить пружины так, что они не ломались после десятка щелчков, а цементированные огнива давали нормальную, жирную искру.

Казалось бы, живи да радуйся. Начальство в Питере, судя по редким визитам капитана Краснова, было довольно — доклады о том, что брака меньше, а качество лучше, уходили наверх. Сам полковник Шлаттер хоть и держался как ледышка, но палки в колеса уже особо не совал. Орлов меня откровенно поддерживал, Шульц, немец-литейщик, стал почти корешем, делился своим европейским опытом (который, правда, тоже был не сильно продвинутым по моим меркам). Даже простые работяги стали смотреть на меня без прежнего суеверного страха, а некоторые — с любопытством и даже уважением.

Но это была только одна сторона медали. Другая была куда темнее и опаснее. Мои успехи, мои нововведения, пусть и мелкие, начали всерьез напрягать тех, кому старые порядки были как мать родна. А таких на заводе, да и вокруг него, было до фига.

Первыми задергались те, кто кормился с воровства и приписок. Смотритель склада Воробьев, например. Раньше он мог спокойно списывать «на угар» или «на бой» куда больше материала — металла, угля, дерева, — чем реально шло в дело. А излишки потом уходили «налево», оседая в карманах самого Воробьева и тех, кто был с ним в теме. Мои же методы требовали более точного учета — я сам прикидывал, сколько чего надо на плавку или на деталь, сам старался вести расход. Да и качество металла стало лучше, брака меньше — значит, и списать «на переплавку» уже так просто не выходило. Воробьев при встречах по-прежнему лыбился, но в его бегающих глазках виднелся недобрый огонек. Я ему явно мешал жить красиво.

Такие же настроения, я догадывался, были и у некоторых чинуш в конторе, которые отвечали за закупку материалов или приемку готовой продукции. Наверняка и там были свои «схемы» — где-то поставщику подписать приемку говна за откат, где-то закрыть глаза на недовес. Мое же стремление к качеству и точности ломало эти устоявшиеся «бизнес-модели».

Потом были мастера старой гвардии, типа обер-мастера Клюева или того же Кузьмича в Туле (уверен, слухи и до него дошли). Они годами сидели на своих местах, пользовались авторитетом, основанным на опыте и старых методах. А тут появился какой-то сопляк-сирота, «колдун», который не только их методы под сомнение ставит, но и на деле доказывает, что можно работать лучше. Это било по их самолюбию, подрывало их статус. Клюев при встречах цедил слова сквозь зубы, всячески тормозил выделение мне нормальных людей или инструмента, ссылаясь на «занятость» и «нехватку». Открыто идти против приказа из столицы он не мог, но гадить по-мелкому не переставал.

Были и другие недовольные. Например, поставщики того же угля или руды. Если завод начнет требовать уголь почище, без серы, или руду обогащенную — это же им лишний геморрой и расходы! Проще возить как есть, а там пусть литейщики сами парятся. Мои же «нововведения» грозили сломать этот удобный для них порядок.

Даже среди простых работяг не все были рады переменам. Вон старик Кузьма — вроде довольным должен быть, все по уму делаем, а все равно ворчит. Кто-то боялся, что новые машины отнимут у них работу (хотя до этого было еще далеко). Кто-то просто не хотел переучиваться, привык работать по старинке. А кто-то тупо завидовал моему быстрому, по их меркам, взлету из грязи в… ну, не князи, конечно, но в человека, которого слушает начальство.

Вся эта глухая враждебность, зависть, страх перед новым создавали вокруг меня плотную, душную атмосферу. Мелкие пакости почти прекратились — видимо, поняли, что меня этим не прошибешь, да и спалиться стало рискованно. Но я чувствовал — это затишье перед бурей. Недовольство копилось. Те, кому я перешел дорогу — а таких становилось всё больше, — не могли простить мне моего успеха. Они видели во мне угрозу своему благополучию, своему положению, своему привычному мирку. И рано или поздно они должны были ударить. Уже не по-мелкому, не исподтишка, а серьезно, чтобы убрать меня с дороги раз и навсегда.

Я это осознавал. И готовился, как мог. Стал еще осторожнее, не доверял никому на сто процентов, даже Орлову или Шульцу — хрен их знает, какие у них там свои интересы. Старался не давать поводов для обвинений, все свои действия подкреплял если не бумажкой, то свидетелями. Но вечно обороняться не выйдет.

Я нутром чуял, что это затишье — хреновый знак. Слишком уж тихо стало вокруг. Воробьев на складе продолжал тянуть резину с материалами, но уже без прежней наглости, больше отмазывался «недовозом» и «нуждами казны». Клюев, обер-мастер, при встрече ограничивался сухим кивком и проходил мимо. Эта тишина была хуже открытой грызни. Она означала, что враги мои что-то затевают. Что-то посерьезнее мелких пакостей.

И мои опасения оправдались самым хреновым образом. Дело было в моей каморке в старом цейхгаузе. Я как раз ковырялся с деревянной моделью станины для сверлильного станка — работа шла медленно, старый Аникей, плотник, больше дрых, чем тесал, приходилось многое делать самому. Каморка моя была тесной, заваленной барахлом. Под потолком шли какие-то старые балки, на которых еще со времен царя Гороха валялся всякий хлам — обрывки веревок, доски, пустые мешки. Я на этот мусор внимания не обращал — ну валяется и леший с ним.

И вот, когда я наклонился над верстаком, прилаживая одну деталь к другой, сверху раздался какой-то странный скрип, а потом — грохот! Прямо рядом со мной, в полушаге, на пол упал здоровенный кусок чугунной хреновины — походу, бракованная деталь от какого-то механизма, весом килограмм под восемьдесят, если не больше. Упади она мне на башку или на спину — и всё, привет, инженер Волков, второго шанса переродиться точно не будет. Я отскочил чисто на рефлексах, услышав скрип. Сердце заколотилось как бешеное.

— Какого хрена⁈ — заорал я, глядя наверх.

На балках никого не было. Но кусок чугуна сам по себе упасть не мог. Он лежал там наверху, судя по пыли, лет сто. Чтобы он свалился, его надо было сильно пихнуть.

Я полез на верстак, потом на какие-то ящики, чтоб заглянуть на балки. Пылищи там — слой с палец. Но в том месте, откуда упала чугунина, был свежий след, будто что-то тяжелое недавно сдвинули. И рядом — обрезанный конец толстой пеньковой веревки. Обрезанный! Не перетертый, а именно ножом срезанный, причем недавно — срез светлый, не успел потемнеть и запылиться.

Это не случайность. Кто-то подстроил мне «несчастный случай на производстве». Кто-то залез на балки, пока меня не было (может, ночью или когда я в цех ходил), сдвинул эту чугунную глыбу так, чтобы она висела на волоске над моим рабочим местом, и, походу, подрезал веревку, дабы она оборвалась от малейшей вибрации. Расчет был точный — пришибить меня насмерть, да так, чтобы выглядело как случайность. Мало ли хлама на старых складах…

Кто? Кто-то по указке Клюева? А может, и сам Воробьев, которому я мешал тырить? Гадать было бесполезно. Игра пошла по-крупному. Мои враги решили не просто подставить меня, а убрать физически.

Не успел я отойти от шока, как в дверях моей каморки нарисовался Воробьев собственной персоной. Рожа озабоченная, глазки бегают.

— Петр! Ты тут? Что за грохот был? Уж не обвалилось ли чего? — спросил он с плохо скрытым любопытством, заглядывая внутрь. Увидев чугунину на полу и меня рядом, он картинно всплеснул руками. — Батюшки! Да как же это⁈ Чуть не убило тебя, сердечного! Ай-ай-ай! Говорил я — старый цейхгауз, всё тут ветхое, обвалиться может… Надо бы доложить господину полковнику…

Он явно ломал комедию, пытаясь убедить меня, что это случайность. Но я-то уже знал правду.

— Да уж, чуть не убило, — ответил я. — Веревка, видать, перетерлась от старости… Вон, конец болтается.

Я кивнул наверх. Воробьев быстро зыркнул туда, потом на меня, и в его глазах мелькнул страх. Он, кажется, понял, что я не считаю это случайностью.

— Веревка… Да-да, веревка… Старая совсем… — забормотал он. — Ты это… Петр… поосторожнее тут. Мало ли что… А чугунину эту убрать надо, не ровен час, еще кто наткнется…

Он быстро свалил, оставив меня одного переваривать случившееся. Значит, они не остановятся. Не вышло с «несчастным случаем» — попробуют что-то еще. Обвинят во вредительстве? Или в шпионаже?

Мысль о шпионаже оказалась пророческой. Буквально на следующий день, когда я пришел в свою каморку, меня там ждали «гости» — обер-мастер Клюев и два солдата из охраны. Клюев держал в руках небольшой мешочек.

— А вот и он, голубчик! — прошипел Клюев, увидев меня. — Поглядите-ка, вояки, что мы тут нашли! Под верстаком у него спрятано было!

Он развязал мешочек и высыпал на верстак содержимое. Несколько иностранных монет — медь и серебро, с незнакомым профилем короля, — и обрывок бумаги с какими-то каракулями, похожими то ли на руны, то ли просто на шифровку.

— Что это, Смирнов⁈ — грозно рявкнул Клюев. — Откуда у тебя деньги заморские? Шведские, поди? И что это за грамота шифрованная? Кому донесения писал, изменник⁈

Я смотрел на монеты и бумажку — это подстава. Грубая, но стопроцентно рабочая. Найти у меня, простого подмастерья, иностранные деньги и «шифровку» — это прямое обвинение в шпионаже на шведов. Во время войны за такое долго разбираться не будут — пытка, а потом и виселица.

— Не мое это, господин обер-мастер! — сказал я хмуро. — Первый раз вижу! Подкинули!

— Подкинули⁈ — взвился Клюев. — Кто ж тебе подкинет, сироте? Сам, небось, от шведов получил за свои секреты заводские! Давно я на тебя косился, больно уж ты умный да хитрый для простого мальца! Всё выведывал, вынюхивал! Взять его! Да в острог! Там он быстро расскажет, на кого работал!

Солдаты шагнули ко мне. Вот он, удар. Не чугуниной, так обвинением в измене. И доказать, что я не верблюд, будет почти нереально. Меня схватили под руки.

Кажется, это конец. Приплыли.

Острог… Пытка… Виселица… Перспектива вырисовывалась мрачнее некуда. Солдаты уже волокли меня к двери, Клюев пыхтел следом, аж сиял от предвкушения.

Надо было что-то делать. Мозги лихорадочно заскрипели, перебирая варианты. Орать? Звать на помощь? Бесполезно. Просить пощады? Еще хуже, слабость покажу. Надо было действовать по-другому. Не как затюканный Петруха, а как инженер Волков, который привык разруливать сложные ситуации.

— Стоять! — рявкнул я так властно, как только смог. Адреналин придал голосу силы. — Не имеете права! Я под особым контролем Артиллерийской Канцелярии! Сам генерал фон-дер-Ховен мне приказал машину сверлильную строить! А вы меня — в кутузку⁈ Да вас самих за такое под трибунал отдадут!

Мой напор и упоминание генеральского имени заставили солдат замереть на секунду. Клюев тоже остановился, хотя рожа у него и перекосилась от злости.

— Врешь, колдун! — прошипел он. — Прикрываешься большими именами! Нет у тебя никакой защиты! Взять его!

— А вот и есть! — не сдавался я. — Поручик Орлов свидетель! Он мне от самого генерала указания передавал! И капитан Краснов! Пошлите за поручиком! Пусть подтвердит! А до тех пор — пальцем меня не трогать!

Упоминание Орлова, которого на заводе знали и уважали как представителя артиллерии, сработало. Солдаты неуверенно переглянулись. Клюев тоже замялся. Он понимал, что если я не вру, то его самодеятельность может ему боком выйти.

— Ладно… — протянул он, прожигая меня взглядом. — Пошлем за поручиком. А ты пока тут посидишь, голубчик. Под караулом. Да гляди, не вздумай дергаться! Хуже будет!

Он приказал солдатам остаться со мной, а сам вылетел из каморки — видимо, отправлять кого-то за Орловым. Я остался под присмотром двух хмурых амбалов с ружьями. Время тянулось. Я лихорадочно соображал, что будет дальше. Орлов подтвердит, что мне поручено важное дело. Но это же не снимает обвинения в шпионаже! Монеты и «шифровка» — вот главная улика. Как доказать, что их подбросили?

И тут мой взгляд упал на тот самый мешочек, в котором лежали «улики». Обычный мешок, но на нем было какое-то клеймо. Маленькое, еле видное, выжженное на ткани. Присмотрелся. Латинская буква «W» и якорь.

Что за хрень? Похоже на клеймо какой-то торговой конторы или поставщика. Но какого?

А потом я вспомнил! Вспомнил, где видел похожие мешки! У Воробьева! Когда он мне материалы выдавал, он доставал из большого сундука всякую мелочь — гвозди, скобы, куски кожи — и ссыпал их именно в такие мешочки с клеймом! Видимо, это была тара от какого-то импортного барахла, которое он получал на склад, а потом использовал мешки для своих дел.

Вот она, зацепка! Если доказать, что этот мешок — из запасов Воробьева, то версия о подброшенных уликах будет выглядеть куда убедительнее! Но как?

В этот момент в каморку быстрым шагом вошел хмурый поручик Орлов. За ним семенил Клюев.

— Что здесь происходит, Клюев⁈ — резко спросил поручик. — Почему мастерового Смирнова под караулом держат? Мне доложили, его в шпионаже обвиняют? На каком основании?

— А вот на этом! — Клюев снова ткнул пальцем в монеты и бумажку на верстаке. — Деньги заморские! Грамота шифрованная! У него в каморке найдено! Явно шведский шпион!

Орлов подошел к верстаку, взял монеты, осмотрел. Взял бумажку с каракулями.

— Монеты… голландские, похоже, или гамбургские… — пробормотал он. — А это… — он повертел бумажку, — какая же это шифровка? Это, господа, похоже на счет из портовой лавки! Цифры да значки торговые! Я такие видел, когда припасы для флота принимал!

Клюев аж обалдел.

— Как счет? А деньги? Откуда у него голландские деньги?

— А вот это вопрос интересный, — Орлов снова посмотрел на меня. — Ну, Смирнов, рассказывай, откуда добро?

— Не мое это, ваше благородие! — твердо сказал я. — Подбросили! И знаю даже, кто! Вон, глядите! — я указал на мешочек. — Мешок этот… с клеймом! Буква да якорь! Я такие у смотрителя Воробьева видел! Он в них мелочь всякую ссыпает со склада! Видать, от товара заморского тара остается! Пусть Воробьев скажет, его ли это клеймо? И пусть объяснит, как его мешочек с деньгами да счетом ко мне под верстак попал!

Орлов взял мешочек, рассмотрел клеймо.

— И правда, клеймо торговое… Голландское, кажется… Воробьева сюда! Живо!

Послали за Воробьевым. Тот приплелся бледный как смерть, с перепуганной рожей. Увидев мешок в руках поручика, совсем скис.

— Твое клеймо, смотритель? — строго спросил Орлов.

— Мо… мое… ваше благородие… — пролепетал Воробьев. — То есть, не мое, а… с товара… мешки такие приходят… с гвоздями там, с канатом…

— А как же твой мешок с деньгами да счетом заморским у Смирнова под верстаком оказался? А? Не ты ли ему их подбросил, собака, чтоб извести человека да следы своего воровства замести⁈ Ну⁈ Говори!

Воробьев затрясся, рухнул на колени.

— Не я, ваше благородие! Помилуйте! Это всё Клюев! Он велел! Сказал, надо Смирнова этого убрать, больно умный стал, мешает нам! Велел монеты эти подкинуть да бумажку какую… А я что? Человек подневольный…

Клюев покраснел от злости и страха.

— Врешь, собака! Клевещешь на меня!

— А ты молчи, обер-мастер! — оборвал его Орлов. — Ясно тут всё! Интриги плетете, воруете, да еще и человека невинного погубить хотите! Под стражу обоих! В канцелярию их! Там разберутся!

Солдаты, уже без всяких сомнений, схватили Клюева и Воробьева и потащили их к выходу. Те брыкались, орали, валили всё друг на друга, но их никто не слушал.

Я стоял посреди каморки, пытаясь отдышаться. Пронесло. И не просто пронесло — я смог не только отбиться, но и вывести этих гадов на чистую воду. Легенда про деда уже не работала, пришлось включить мозги и наблюдательность. И помощь союзника — поручика Орлова. Без него я бы хрен справился.

Орлов подошел ко мне, хлопнул по плечу.

— Ну ты даешь, Смирнов! Едва не угодил в самое пекло! Хорошо, что ума хватило зацепку найти да меня позвать. Ладно, не дрейфь. Этих голубчиков теперь прижмут как следует, не до тебя им будет. А ты — работай. Машину свою строй. Государю она нужна. И мне тоже.

Он подмигнул мне и вышел. Я остался один. Враги повержены, путь вроде бы свободен. Но легче не стало. Теперь я — фигура. Человек, который смог поставить на место обер-мастера и смотрителя, которого поддерживает начальство из столицы. Это давало новые возможности, но и накладывало ответственность. И наверняка я нажил себе новых, еще более опасных врагов.

Разборки после ареста Клюева и Воробьева прошли быстро, но жестко. Поручик Орлов лично доложил Шлаттеру, как всё было, предъявил и мешок с клеймом, и показания Воробьева, который, обосравшись от страха перед пытками, сдал Клюева со всеми потрохами. Шлаттер, хотя и немец педантичный, но интриги и воровство на казенной службе, видать, люто ненавидел. Клюева сняли с должности и отправили под следствие в Питер (откуда он вряд ли уже вернулся бы на завод), а Воробьева, как мелкую сошку, просто выпороли на конюшне и выгнали с завода пинком под зад.

Для меня же вся эта история обернулась чистым профитом. Во-первых, исчезли главные враги и саботажники. На место Клюева поставили другого обер-мастера, мужика постарше, без особых амбиций и, главное, напуганного судьбой предшественника. Новый кладовщик тоже оказался куда сговорчивее — получив взбучку от Шлаттера и зная, что меня негласно поддерживает Орлов, он теперь выдавал нужные материалы почти без задержек, старался не возникать и даже заискивал. Конечно, идеального порядка не настало, воровство и раздолбайство были тут хронической болезнью, но работать стало несравнимо легче.

Во-вторых, отношение ко мне на заводе резко поменялось. Слухи о том, как я «расколол» Клюева с Воробьевым, разнеслись моментально, обросли самыми фантастическими подробностями. Теперь меня считали человеком хитрым, опасным, который может и за себя постоять, и вывести на чистую воду кого угодно. Прежняя враждебность сменилась настороженным уважением, а то и откровенной опаской. Мастера и подмастерья при встрече кланялись ниже, в разговорах старались не перечить, иногда даже спрашивали моего мнения насчет плавки.

Поручик Орлов тоже стал относиться ко мне по-другому. Если раньше он видел во мне просто толкового парня, который может помочь делу, то теперь, похоже, разглядел что-то большее. Он стал чаще заглядывать ко мне в каморку, не только по службе, но и просто потрепаться. Расспрашивал про Тулу, про заводские порядки там, про мои идеи насчет оружия. Иногда приносил какие-то заморские журналы с картинками диковинных машин (я делал вид, что текста не понимаю, но картинки разглядывал с дикой жадностью). Он явно видел во человека с головой, с которым можно обсуждать серьезные темы.

Эта перемена в отношении развязала мне руки. Шлаттер, выполняя приказ генерала и видя мою пользу (а может, и просто опасаясь связываться с человеком, которого заметили в столице), распорядился выделить мне в помощь двух толковых слесарей из армейских — мужиков дисциплинированных, рукастых. Старый плотник Аникей тоже стал работать усерднее, видя, что дело серьезное и начальство следит. Моя каморка превратилась в настоящую мастерскую — появился нормальный слесарный верстак, тиски получше, какой-никакой мерительный инструмент (жаль примитивный), который Орлов помог выбить у нового кладовщика.

Работа над сверлильным станком теперь пошла куда бодрее. Я мог уже не только на бересте царапать, но и делать простейшие чертежи на бумаге (ее тоже Орлов достал), объяснять мастерам конструкцию толковее. Слесаря под моим руководством клепали железки — оси, втулки, шестерни (литые, коряво обработанные, но всё же!), винт для подачи сверла. Аникей строгал массивную станину, стараясь выдержать размеры и обеспечить жесткость.

Конечно, проблем хватало. Качество материалов всё так же оставляло желать лучшего. Инструмент был далек от идеала. Мастера старались, но не имели нужных навыков для точной работы. Мне приходилось постоянно всё контролировать, перепроверять, вносить изменения в конструкцию на ходу, приспосабливаясь к местным реалиям. Но главное — дело двигалось! Я видел, как на моих глазах рождается машина, которой здесь еще не было и которая могла изменить многое.

Параллельно я не бросал и работу над фузейным замком. Заказал кузнецу (он теперь тоже смотрел на меня с уважением) выковать по моим эскизам детали для пробного улучшенного замка — с усиленными пружинами, новым курком, цементированным огнивом, измененной полкой. Слесаря потом подгоняли эти детали, стараясь добиться, чтобы механизм работал плавнее и надежнее.

Мой авторитет на заводе укрепился. Я уже не был безымянным подмастерьем. Я был Петром Смирновым, «мастером хитроумных машин», человеком, который пользуется поддержкой начальства и которого лучше не злить. Эта новая репутация давала мне больше возможностей для реализации идей. Настоящие испытания — и станка, и замка, и меня самого — были еще впереди.

Глава 12

Сверлильный станок потихоньку рос. Массивная дубовая станина уже стояла в углу моей расширенной каморки (Шлаттер, скрипя зубами, выселил из соседнего чулана какого-то мелкого клерка и отдал конуру мне). Железки — шпиндель для вращения ствола, опоры-люнеты, винт для подачи сверла — кузнец выковал, и теперь их доводили до ума два толковых слесаря, которых мне выделили после разборок с Клюевым. Работа шла медленно, как черепаха. И главная проблема была даже не в хреновых материалах или примитивном инструменте, а в том, что не было людей, которые могли бы понять и сделать то, что я от них хотел.

Мои «помощнички» — старый плотник Аникей, кузнец и слесаря Иван да Семен — были мастерами, спору нет, но в рамках своих привычных дел. Они умели тесать, ковать, пилить напильником. Но когда я начинал им втирать про допуски, про точность подгонки, про то, что надо размеры по чертежу соблюдать (по моим корявым эскизам), они часто тупо не врубались, чего я от них хочу. «Да ладно, Петр, и так сойдет! — бубнил кузнец, прикидывая на глаз криво выкованную им шестерню. — Куда она денется! Чай, не часы заморские делаем!» А Аникей мог запросто стесать лишний сантиметр с бруса, потому что «так ровнее показалось».

Без обученных людей, без тех, кто будет понимать не только «как», но и «почему» надо делать именно так, все мои затеи — псу под хвост. Я не мог стоять над душой у каждого, проверять каждый винт, каждый зазор. Нужны были помощники, ученики, которые впитали бы новые подходы, новую культуру производства, что ли.

Но где их взять? Брать пацанов из цехов? Тех, кто уже пропитался этим местным раздолбайством и привык работать на отвали? Сомнительно. Они скорее будут саботировать или просто не смогут переучиться. Надо было искать ребят посвежее, помоложе, тех, у кого мозги еще не заскорузли, кто готов учиться.

Я стал присматриваться к пацанве, которая работала на заводе на самых грязных и тяжелых работах — таскали уголь, убирали мусор, бегали на посылках. Их тут было полно — сироты, дети разоренных крестьян или бедных горожан, отданные на завод «в науку», а по сути — в рабство. Большинство из них были забитые, запуганные, думали только о том, как бы урвать лишний кусок хлеба да не огрести плетей. Но были и другие — с живым, любопытным взглядом, те, кто не просто таскал тяжести, а пытался понять, как тут всё устроено.

Одного такого я заприметил случайно. Паренек лет пятнадцати, шустрый, чернявый, звали Федькой, таскал воду для литейки. Как-то раз он залип у моего токарного станка (который теперь почти не выключался, под присмотром другого пацана, которого я учил) и долго стоял, разинув рот, смотрел, как деталь крутится и резец стружку снимает. Да, это было залипательное зрелище. Но в глазах у него было любопытство и реальное такое изумление и интерес.

— Чего уставился, Федька? — спросил я, подойдя. — Воду разлил, небось?

— Не-ет, мастер Петр… — он аж подпрыгнул, но не сбежал, как многие бы сделали. — Гляжу вот… Как оно само-то крутится… да режет… Чудо прямо! А как устроено?

Я улыбнулся. Вот он, первый кандидат. Не боится, интересуется. Я вкратце, на пальцах, объяснил ему, как станок работает. Федька слушал, открыв рот, задавал вопросы — наивные, но по делу. Видно было, что котелок у парня варит.

— А ты сам-то, Федька, хотел бы такому делу научиться? Машины строить, железо точить? — спросил я его в лоб.

— Ой, мастер Петр! — глаза у него аж заблестели. — Да я бы… Я бы всё отдал! Только кто ж меня научит? Я ж так, принеси-подай…

— А если я научу? Пойдешь ко мне в помощники? Работы будет много, и спрашивать буду строго. Но зато делу научишься настоящему. А?

Федька аж задохнулся от счастья.

— Пойду, мастер! Куда скажешь! Всё делать буду!

Так у меня появился первый ученик. Я поговорил с управляющим, потом с приказчиком, объяснил, что мне нужен толковый помощник для работы со станками и чтоб новые машины строить. На удивление, возражать не стали — видимо, решили, что дешевле дать мне одного пацана, чем постоянно отвлекать взрослых мастеров. Федьку официально перевели ко мне в каморку «на подхват».

Я начал его учить. С самых азов. Как читать мои каракули-чертежи, как пользоваться линейкой (аршином), циркулем, самодельным угольником, как правильно держать молоток и напильник. Федька оказался на редкость смышленым и старательным. Впитывал всё как губка, пыхтел изо всех сил, боялся меня подвести. Конечно, не всё сразу получалось, руки еще были слабые и корявые, но желание учиться было огромное.

Потом я нашел еще двоих ребят примерно того же возраста — Ванюху, тихого, основательного парня, который помогал старику Аникею, и Гришку, сироту из кузни. Уломать начальство отдать и их ко мне было сложнее, но помог поручик Орлов — намекнул Шлаттеру, что для «государева дела» нужны обученные люди, а Смирнов, дескать, может их подготовить.

Так у меня образовалась своя маленькая «школа». Три пацана — Федька, Ванюха и Гришка — стали моими первыми настоящими учениками. Я гонял их беспощадно. Заставлял не просто делать, а думать, понимать, почему именно так. Объяснял свойства материалов, как механизмы работают — пусть на самом простом уровне, но чтоб у них в голове картинка складывалась. Учил аккуратности, точности, ответственности. Это было непросто — ломать старые привычки, вбивать в головы новые понятия. Но у ребят загорались глаза, когда у них начинало что-то получаться, когда они чувствовали себя не бесправными рабами, а причастными к созданию чего-то важного. Это была моя главная надежда — вырастить здесь, на этой паршивой почве, новое поколение мастеров, которые смогут работать по-новому.

То, что у меня появились три толковых и старательных пацана — Федька, Ванюха и Гришка — заметно оживило работу и над сверлильным станком, и над замками. Они были моими глазами, ушами и, главное, руками, готовыми делать то, что я скажу, точно и без саботажа. Но чтобы дело двигалось быстрее и лучше, мало было просто иметь исполнителей. Надо было менять сам подход к работе, внедрять новые, более разумные методы, хотя бы в самом примитивном виде.

Первое, что я попытался сделать — ввести разделение труда. До этого на заводе каждый мастер, кузнец ли, литейщик ли, часто делал всю работу от А до Я — от подготовки материала до финальной обработки. Это приводило к дикой потере времени: мастеру приходилось постоянно переключаться с одного на другое, менять инструмент, бегать от верстака к горну и обратно.

Я решил попробовать по-другому. При изготовлении деталей для сверлильного станка я разделил операции между своими помощниками и приданными мастерами. Например, плотник Аникей теперь занимался только деревяшками для станины и опор по моим эскизам. Кузнец ковал только железные заготовки — оси, рычаги, шестерни. Слесаря Иван и Семен отвечали за их чистовую обработку — пилили напильником, притирали, резьбу нарезали (если надо было). А мои пацаны — Федька, Ванюха и Гришка — были на подхвате: таскали материалы, помогали мастерам, учились работать инструментом, делали самые простые вещи под моим присмотром. Я же рулил всем процессом, контролировал и занимался самыми сложными узлами.

Такое разделение поначалу вызвало недоумение и даже некоторое бурчание у старых мастеров. «Как же так? — ворчал Аникей. — Я ж плотник, а не просто доски пилить! Я и собрать могу, и подогнать!» А кузнец бубнил, что ему скучно ковать одни и те же железяки десятками, ему бы «душу вложить» в какую-нибудь хитрую штуковину. Но я уперся. Объяснял (где словом, где ссылкой на «государеву спешку»), что так дело пойдет быстрее, что каждый будет делать то, что у него лучше получается. Постепенно они привыкли. И результат не заставил себя ждать — работа реально пошла живее. Каждый сфокусировался на своем, набил руку, и детали стали выходить и быстрее, и качественнее.

Второе нововведение, которое я попытался пропихнуть — это стандартизация. Конечно, о допусках в сотые доли миллиметра, как в моей прошлой жизни, тут и мечтать не приходилось. Но даже элементарная унификация самых ходовых деталей могла бы сильно облегчить жизнь. Например, винты и гайки. Их тут делали кто во что горазд — разного диаметра, с разным шагом резьбы. Подобрать гайку к винту было целой проблемой. Я же настоял, чтобы кузнец выковал несколько комплектов метчиков и плашек (самых простых, конечно) для нарезки хотя бы двух-трех самых нужных размеров резьбы. И теперь все винты и гайки, которые шли на мои станки или на ремонт замков, делались по этим стандартам. Это сразу упростило сборку и взаимозаменяемость. То же самое я попытался сделать и с другими простыми железяками — осями, втулками, скобами. Заставил мастеров работать по шаблонам, которые сам же и сделал.

Третье, и самое сложное для местного менталитета — это техническая документация. То есть, чертежи. До этого всё делалось либо «по образу и подобию», либо по устному описанию мастера. Я же упорно продолжал рисовать свои эскизы на бумаге (которую по-прежнему с трудом доставал Орлов), стараясь делать их как можно понятнее — с размерами, с разрезами, с пояснениями. Сначала мастера смотрели на эти «картинки» с недоумением. «Чего тут намалевано, Петр? Ты б лучше на пальцах показал!» Но я терпеливо объяснял, показывал, как по чертежу можно понять форму и размеры, как себя проверить. Заставлял своих учеников копировать чертежи, разбираться в них.

Постепенно дело сдвинулось. Мастера поняли, что по чертежу работать всё-таки удобнее и точнее, чем по памяти или на словах. Особенно когда делали что-то новое, незнакомое. Чертеж давал четкое представление, что надо сделать. Мои ученики, Федька и Ванюха (Гришка был больше по железу), оказались на удивление способными к черчению и быстро научились не только читать мои эскизы, но и сами делать простейшие зарисовки деталей. Это было огромное подспорье. Теперь я мог дать им чертеж и быть относительно уверенным, что деталь будет сделана правильно.

Конечно, все эти мои нововведения — разделение труда, стандартизация, чертежи — были тут в самом зачаточном состоянии. Но это были первые ростки новой организации работы, основанной не на интуиции и привычке, а на расчете, точности и системе. Я видел, как меняется отношение к работе у тех, кто был в это вовлечен. Они начинали понимать, что делают не просто какую-то железяку, а часть сложного механизма, где всё связано. И это понимание делало их работу более осмысленной и ответственной. Старые мастера ворчали, но в глубине души, мне кажется, гордились тем, что причастны к созданию чего-то нового, невиданного. А для меня это было главным — не просто построить станок, но и заложить основы для будущего, подготовить людей, способных работать по-новому.

На первых порах мои пацаны — Федька, Ванюха и Гришка — просто горели на работе. Еще бы! Из бесправных рабов на побегушках они попали в отдельную каморку, к «хитрому мастеру» Петру, который строил невиданные машины и был на хорошем счету у начальства. Работа была чище, чем уголь таскать или глину месить, да и жратвы, хоть и немного, но стало побольше — я старался их подкармливать из своих скудных запасов, понимая, что голодный ученик — хреновый ученик. Они ловили каждое мое слово, старались подражать мне во всем, глаза блестели от любопытства и гордости, что они причастны к чему-то важному.

Но эйфория быстро прошла. Начались трудовые будни. А будни требовали не только любопытства, но и усердия, терпения, а главное — совершенно непривычной для них точности и дисциплины. И вот тут-то полезло наружу всё старое — лень, нежелание напрягать мозги там, где можно было схалтурить.

Федька, самый шустрый и сообразительный, первым начал филонить. Ему быстро надоедало сидеть над моими эскизами, перерисовывая их на доски для мастеров. Начинал торопиться, линии кривые, размеры не сходятся. Я его поймал раз, другой, пытался объяснить:

— Федька, пойми ты, чертеж — это как приказ для мастера. Если ты тут на сантиметр ошибешься, то и деталь на сантиметр кривая будет! А потом она в машину не влезет! Понял? Точность нужна!

— Понял, мастер Петр, понял! — кивал он бойко, а через полчаса я снова ловил его на той же лаже.

Пришлось включать «кнут». За каждую ошибку в чертеже — переделывать три раза. За попытку скрыть косяк — оставаться после работы (которой у нас толком и не было, пахали пока светло) и драить инструмент или убирать стружку. Пару раз пришлось и рявкнуть, пригрозив отправить обратно воду таскать. Подействовало. Федька надулся, но стал работать аккуратнее, хотя энтузиазма поубавилось.

Тихий и старательный Ванюха с ленью проблем не имел. Но вот с пониманием… Объяснить ему, как работает даже самый простой рычаг или винт, было просто пыткой. Он слушал внимательно, кивал усердно, но через пару минут все забывал. Он не мог связать мои слова с тем, как эта железяка или деревяшка будет двигаться и что делать. Приходилось показывать на пальцах, рисовать на полу, строить модели из щепок. Иногда он вдруг «въезжал», и лицо его озарялось счастливой улыбкой — понял! В такие моменты я старался его похвалить, подбодрить («Вот видишь, Ваня, голова-то у тебя светлая, зря боишься!»), дать ему задание попроще, чтоб закрепить успех. Но чаще он так и оставался в прострации, и приходилось просто говорить: «Делай вот так, потому что я сказал». Это было неправильно с точки зрения педагогики, но другого выхода иногда просто не было.

Гришка же, который пришел из кузни, был полной противоположностью Ванюхе. Смекалки ему было не занимать, но вот привычка к грубой кузнечной работе въелась в него намертво. Заставить его работать напильником аккуратно, снимая металл по чуть-чуть, было почти нереально. Он норовил содрать всё одним махом, оставляя глубокие царапины. Когда я дал ему задание выковать несколько одинаковых скоб по шаблону, он сделал их все разными — где толще, где тоньше, где кривее.

— Гришка, я же тебе шаблон дал! Прикладывай, проверяй! — ругался я.

— Дык, мастер Петр, она ж железная! Чего ей будет? Держится — и ладно! На глаз вроде похоже… — оправдывался он.

Вот это «на глаз» и «держится — и ладно» было моим главным врагом. Приходилось объяснять снова и снова, что в машине, где детали должны точно подходить друг к другу, «на глаз» не прокатит. Что малейший перекос или зазор может привести к поломке. Пришлось и ему придумывать наказания — не за злость, а за раздолбайство. Запорол заготовку — иди к кузнецу, помогай ему уголь таскать или молотом махать сверх нормы. Не попал в размер — сиди и пили вручную до посинения.

«Пряником» для них всех была моя похвала (когда было за что), лишний кусок хлеба или даже ложка каши из моего скудного пайка (когда удавалось что-то раздобыть сверх положенного), а главное — ощущение, что они делают что-то важное. Я рассказывал им (конечно, без лишних деталей) о том, зачем нужны наши станки, как они помогут делать пушки лучше, как это важно для Царя и для победы над шведом. Старался разбудить в них не только страх перед наказанием, но и гордость за свою работу.

Получалось хреновастенько, честно говоря. Были дни, когда всё шло через жопу, руки опускались, и хотелось плюнуть на всю эту затею с обучением. Но были и моменты, когда я видел, что мои усилия не зря, что ребята начинают понимать, стараться, включать голову. Это был долгий, изматывающий процесс — лепить из этого сырого, необученного материала настоящих мастеров. Но без этого все мои станки и замки так и останутся единичными прикольными штуками, не способными изменить производство в целом. Кадры решают всё — этот лозунг из будущего был актуален и здесь, в петровской России.

Время шло, и моя маленькая «школа» начала давать первые всходы. Несмотря на все трудности, лень и тугодумие, мои пацаны — Федька, Ванюха и Гришка — потихоньку втягивались, осваивали новые для них фишки и, самое главное, начинали думать по-другому. Метод кнута и пряника, мои терпеливые объяснения на пальцах, а главное — то, что они своими глазами видели, как работают новые механизмы (токарный станок уже вовсю шуршал, обтачивая цапфы, а сверлильный потихоньку собирался в углу) — всё это делало свое дело.

Эти трое стали моей опорой. Они уже были настоящими помощниками, на которых можно было положиться. Понимали меня с полуслова, перенимали мои методы, мою требовательность к качеству. Глядя на них, и другие работяги на заводе начинали потихоньку менять свое отношение. Если уж эти вчерашние пацаны смогли освоить «петровские хитрости», значит, не так уж они и страшны?

Более того, к моей «команде» стали присматриваться и другие молодые подмастерья. Некоторые подходили, просили показать, объяснить. Я никому не отказывал. Если видел в парне реальный интерес и желание учиться, брал его «на карандаш», давал какое-нибудь простое задание, присматривался. Так у меня появилось еще несколько «кандидатов» в ученики.

Конечно, до создания полноценной команды спецов было еще как до Луны. Мои ребята только начинали. Им еще учиться и учиться. Но главное — лед тронулся. Появились люди, готовые работать по-новому, люди, которые видели смысл в точности, в расчете, в новых технологиях. Это были мои первые последователи.

Я сейчас не просто строю станки и улучшаю замки, я меняю мозги людям. А это, пожалуй, было поважнее любого железа. С такими помощниками можно было браться и за более сложные задачи. И недостроенный сверлильный станок уже не казался такой уж несбыточной мечтой.

Глава 13

Жизнь на Охтинском заводе, казалось, вошла в свою колею. Ну, как колею — неспешную, тяжелую, но предсказуемую. Моя каморка превратилась в настоящую мастерскую, где под моим началом пахали уже не только старый Аникей да алкаш Прохор (которого я всё чаще посылал на подсобные работы), но и мои три ученика — Федька, Ванюха, Гришка, — да пара толковых слесарей, которых мне дали после скандала с Клюевым. Работа над сверлильным станком шла медленно. Станина уже стояла, собирали переднюю бабку, кузнец ковал длиннющее сверло по моим эскизам. Параллельно мы допиливали улучшенный фузейный замок — пробная партия показала себя неплохо, осечек стало реально меньше, и поручик Орлов уже подумывал, как бы про это в Питер доложить.

Я понемногу осваивался в столице. Город строился, шумел тысячами голосов. Научился ориентироваться в этом лабиринте улиц и каналов вокруг завода, раздобыл себе одежду поприличнее (спасибо Орлову, помог выбить мне небольшое жалованье как «мастеру по особым поручениям»), даже завел пару осторожных знакомств среди немцев-мастеров, у которых можно было подсмотреть какую-нибудь заморскую фишку или достать нормальный инструмент. Жизнь, конечно, была не сахар — пашешь от зари до зари, жратва паршивая, вечная питерская сырость, — но по сравнению с первыми неделями в Туле это был почти курорт. Главное — у меня было дело, которое захватывало целиком, заставляло мозги скрипеть на пределе и давало чувство, что я тут не зря копчу небо.

И вот, когда я уже начал думать, что наступило затишье и можно спокойно доделывать станок и замок, меня снова дернули. На этот раз посыльный прибежал не от Шлаттера, а из самой Артиллерийской Канцелярии, что на Литейном дворе. Велели явиться немедленно к генералу артиллерии — тому самому, что меня принимал, когда я приехал. Сердце екнуло — чё опять? Неужто кто настучал? Или проверка какая?

Надев свой лучший (и единственный) приличный кафтан, я попер на Литейный. Капитан Краснов, адъютант генерала, встретил меня уже без прежней снисходительности, скорее, как равного, хотя и по званию ниже плинтуса.

— А, Петр Смирнов! Проходи, тебя ждут. Дело важное есть.

В кабинете генерала, кроме него самого и Краснова, был еще один мужик — морской офицер в синем мундире с золотыми нашивками, походу, капитан первого ранга. Лицо обветренное, суровое, взгляд прямой и жесткий.

Генерал кивнул мне, показал на стул.

— Здорово, Петр. Вот, познакомься — капитан первого ранга Головин, Степан Игнатьевич. Служит на флоте нашем Балтийском, под началом самого Государя корабли строит и воюет. А приехал он к нам с бедой великой. Расскажи, Степан Игнатьевич.

Морской капитан кашлянул и посмотрел на меня выцветшими голубыми глазами.

— Беда, да… — начал он хриплым голосом. — Воюем мы со шведом на море. Корабли строим новые, пушек на них ставим всё больше. А толку порой — хрен да маленько. Шведские корабли, особенно линейные, борта у них крепкие, дубовые. Наши ядра их часто не берут! Отскакивают, как горох от стенки! Или застревают в дереве, не пробивая. А ихние пушки — бьют кучно, ядра у них каленые бывают, поджигают наши корабли только так. Теряем мы людей и корабли, Смирнов, теряем! Государь гневается, требует дела!

Он говорил с горечью, аж кулаки сжимал. Видно было, что для него это не просто служба, а вся жизнь.

— Пробовали мы пушки помощнее ставить, — продолжал Головин. — Да только чугун наш… сам знаешь, поди, какого качества. Рвет их часто! На корабле это — смерть верная! Осколками и своих побьет, и пожар устроит. Бронзовые получше будут, да дорогие, заразы, меди и олова на все не хватает. Да и они шведскую броню не всегда прошибают.

Генерал кивнул.

— Вот какая задача перед нами стоит, Петр. Нужны нам для флота пушки особо мощные. Такие, чтобы шведский борт проламывали наверняка. И чтоб сами при этом не рвались. Может гаубицы какие? Чтоб не ядром били, а бомбой разрывной? Да только как их на корабле закрепить, чтоб отдачей палубу не разнесло? Да и точность у них… сам понимаешь.

Он посмотрел на меня выжидающе. Я переваривая услышанное. Задачка посложнее сверлильного станка. Речь шла уже не об улучшении качества, а о создании принципиально нового типа морского оружия, способного решать конкретную задачу — пробивать броню вражеских кораблей.

— Или, может, — генерал понизил голос, — не в пушках дело? Может, сами снаряды хитрее сделать? Чтоб при ударе взрывалось? Или каленое ядро как-то по-умному метать?

Он снова замолчал, ожидая моей реакции. Я чувствовал на себе взгляды всех троих — генерала, морского капитана, адъютанта. Они ждали от меня ответа, ждали чуда, ждали, что я, «тульский самородок», сейчас выдам им готовое решение.

— Дело… серьезное, ваше превосходительство, — проговорил я, тщательно подбирая слова. — С ходу тут не решить… Думать надо… Пробовать…

— Вот и думай, Петр! — генерал хлопнул ладонью по столу. — Думай! На то тебе и голова дана! Задача ясна: нужно средство против шведских кораблей. Мощное, надежное. Пушка ли то будет новая, снаряд ли каленый — решай сам! Даем тебе волю! И ресурсы дадим, какие сможем. Мастеров толковых подключим, если надо. Но чтоб результат был! Флот ждет! Государь ждет! Понял задачу?

— Так точно, ваше превосходительство, — ответил я, чувствуя, как на плечи навалилась новая, неподъемная, казалось, глыба. — Постараюсь уразуметь… и попробовать…

— То-то же. Иди. Капитан Головин тебе все подробности про шведские корабли и нашу нужду расскажет. А ты, Краснов, пригляди, чтоб ему не мешали. И докладывай мне об успехах. Всё, идите.

Мы вышли из кабинета. Капитан Головин тяжело вздохнул.

— Ну, Смирнов… Надежда теперь на тебя… Удиви нас. А то худо нашему флоту придется…

Новая задача. Осадная или корабельная артиллерия. Бомбы, каленые ядра, пробивание брони… Это было уже совсем другое поле. Масштабное, сложное, ответственное. И невероятно интересное для меня как для инженера из будущего. Голова шла кругом от открывшихся перспектив и от понимания всей сложности задачи.

Задачка, которую подкинули генерал с морским капитаном Головиным, была, мягко говоря, не из легких. Одно дело — улучшить литье ядер или обточить цапфы на мелкой пушке, и совсем другое — создать пушку, которая проломит дубовый борт шведского линкора, да еще и сама при этом не разлетится к чертям. Или придумать такой снаряд, чтобы врагу мало не показалось, посильнее обычного чугунного шара.

Я засел в своей каморке, которая теперь больше походила на берлогу алхимика — везде валялись куски металла, тигли, мои каракули на бересте и бумаге, инструменты. Капитан Головин перед отъездом на флот подробно мне расписал про шведские корабли — толщину бортов, как они примерно устроены, про их пушки и снаряды. Рассказал и про наши проблемы — про ядра, что отскакивают, про пушки, что рвутся. Картина вырисовывалась, честно говоря, хреновая.

Первое, что лезло в голову — сделать пушки больше и мощнее. Но тут же упираешься в прочность. Мой «улучшенный» чугун выдержал тройной заряд в мелком стволе, но как он себя поведет в здоровой пушке, где нагрузки в разы больше? Масштабировать технологию плавки было непросто. Одно дело — переплавить пару пудов лома в маленьком тигле с известняком, и совсем другое — выплавить несколько тонн качественного чугуна в большой печи. Тут нужен был точный расчет шихты, контроль температуры на всех этапах, равномерная добавка флюсов. А как этого добиться с местным оборудованием? Плавильщики работали «по чуйке», печи были старые, контроля — ноль.

Я попробовал поговорить об этом с немцем Шульцем. Он меня понял, даже согласился, что известняк — штука полезная для чистки чугуна.

— Йя, йя калькштейн… он сера убирайт… это ферштейн, — кивал он. — Но как мерить? Как температура держать? Печь — старый! Дрова — мокрый! Руда — дрэк! Мало калькштейн сыпать — толку нет. Много сыпать — чугун «холодный» буит, лить плохо. Очень трудно, Петр!

И он был прав. Точно отмерить руду, уголь, флюс в огромной печи было почти нереально. Контролировать температуру без термометров — тоже. Всё зависело от опыта плавильщика, от его «чутья». А полагаться на «чутье», когда делаешь пушку, от которой зависят жизни людей и судьба корабля, было нельзя.

Та же фигня была и с литьем крупных стволов. Отлить ровно, без дырок внутри, многотонную болванку — задача сложная даже для современных заводов. А тут? Формы из песка и глины, льют вручную… Риск получить скрытые раковины, трещины от неравномерного остывания был гигантский. Моя «улучшенная» формовочная смесь помогала, но не решала проблему на сто процентов для больших отливок.

А обработка? Мой токарный станок годился для цапф, но обработать целиком здоровенный ствол, да еще и просверлить в нем идеально ровный канал… Для этого нужна была совсем другая машина — мощная, жесткая, точная. Тот сверлильный станок, что я придумывал, был шагом в нужную сторону, но его же еще построить надо! А это снова упиралось в материалы и криворукость мастеров. Нужен был хороший металл для резцов и сверла, нужны были точно сделанные детали для механизма подачи… А где их взять? Опять выпрашивать у нового кладовщика каждый гвоздь, опять бороться с тупостью мастеров?

Кроме пушек, я думал и о снарядах. Бомбы — разрывные шары с порохом внутри. Идея не новая, мортиры и гаубицы такими уже стреляли. Но как сделать бомбу для корабельной пушки, чтобы стрелять прямой наводкой? Нужен был надежный запал с таймером — трубка, которая горит определенное время и поджигает заряд когда надо. Здесь использовали простые деревянные трубки, набитые порохом. Точность горения у них была никакая. Бомба могла рвануть либо слишком рано, в воздухе, либо слишком поздно, упав в воду, либо вообще не взорваться. Нужна была трубка, которая горит стабильно. Может, металлическая? С точным составом?

Каленые ядра? Тоже известная тема. Раскаленное докрасна ядро, попав в деревянный борт, могло поджечь корабль. Но как его раскалить? Нужны специальные печи прямо на корабле. А как его зарядить в пушку, чтоб порох не рванул раньше времени? Использовали специальные пыжи, мокрые, глиняные, но это было опасно и ненадежно.

Куда ни сунься — везде засада. Нехватка нормальных материалов — хорошего чугуна, стали для инструмента, меди и олова для бронзы. Дикие технологии — и плавки, и литья, и ковки, и обработки. Отсутствие нормальных измерительных инструментов и станков. И главное — нехватка толковых, думающих мастеров, которые могли бы понять и сделать что-то новое. Старый Аникей, кузнец, даже мои ученики — они старались, но их уровень не позволял решать такие сложные задачи.

Я чувствовал себя как в ловушке из технических ограничений. Идеи были, знания из будущего подсказывали, куда двигаться. Но как перепрыгнуть эту пропасть между задумкой и реальностью? Как из говна и палок, грубо говоря, построить то, что требовало точных расчетов, качественных материалов и сложного оборудования? Эта задача казалась куда труднее, чем постройка одного станка или улучшение замка. Тут надо было менять всю систему, поднимать весь технологический уровень. А это — дело не одного дня и даже не одного года. И в одиночку мне было не справиться. Снова надо было искать союзников, убеждать начальство, бороться с воровством.

Недели шли, а с задачей по корабельным пушкам был полный швах. Я бился как муха в паутине. Пробные плавки моего «улучшенного» чугуна в мелких тиглях давали стабильно хороший результат, но перенести это на большие печи не получалось — контроля ноль, точности никакой, да и плавильщики старой закалки тупо саботировали мои указания, делали по-своему, «как деды учили». Отлить большой ствол из этого улучшенного чугуна, да так, чтоб он был без дыр и трещин, казалось нереальным при местном уровне литья. А про бронзу и говорить нечего — медь и олово были на вес золота, шли в основном на флот по особому распоряжению, и экспериментировать с ними мне бы никто не дал.

Снаряды… Бомбы с надежным запалом? Каленые ядра? Всё это требовало либо материалов, которых тут не было (для запалов), либо сложных и опасных фокусов прямо на корабле. Капитан Головин уже прислал записку с вестовым, вежливо и настойчиво интересуясь, как там дела с «оружием против шведской брони». Генерал в Питере тоже передавал через Орлова свое нетерпение. А я топтался на месте, упершись в глухую стену местной технологической отсталости.

Нужен был какой-то финт ушами. Нестандартный ход. Если нельзя сделать сам материал для большого ствола радикально лучше, может, можно изменить конструкцию так, чтобы выжать максимум из того, что есть? Скомпенсировать недостатки одного материала достоинствами другого?

Я сидел в своей каморке, перебирал эскизы, разглядывал обломки металла. Думал про сопромат, про то, как распределяются напряжения в стенках пушки при выстреле. Самая дикая нагрузка — внутри, в канале, где давление пороховых газов адское. А наружные слои металла напрягаются меньше. А что, если сделать ствол не цельным куском, а составным?

Мысль показалась дикой. Составной ствол? Это как? Но потом я вспомнил бочки! Обычные деревянные бочки. Их же делают из отдельных дощечек-клепок и стягивают железными обручами. Обручи создают предварительное сжатие, и вся конструкция становится прочной, держит давление жидкости. А колеса у телег? Тоже обод стягивает спицы и ступицу. Принцип тот же — внешнее сжатие для прочности.

А что, если применить этот принцип к пушке? Сделать ствол из двух (или даже трех) слоев? Внутренний слой — труба, сам канал ствола. Ее можно отлить из моего улучшенного, более прочного чугуна. Пусть он хрупкий на разрыв, зато на сжатие работает неплохо. А снаружи на эту трубу натянуть, с натягом, один или несколько слоев из другого металла — из ковкого железа, из которого ковали ружейные стволы, и которое гораздо лучше держит растяжение, чем чугун.

Как это сделать? Отлить внутреннюю чугунную трубу потоньше, чем обычно. Тщательно ее обточить снаружи (вот где мой токарный станок пригодится!). Потом выковать из полосового железа кольца или цилиндры — бандажи. Нагреть эти бандажи докрасна, чтоб они расширились. Надеть их горячими на холодную чугунную трубу. А когда железо остынет, оно сожмется, с дикой силой обхватит чугунную основу, создавая то самое предварительное сжатие внутри!

Получится такой «сэндвич»: внутри — твердый, износостойкий (относительно) чугун, а снаружи — вязкое, прочное на разрыв железо, которое не даст чугуну треснуть от давления газов. По сути, я предлагал применить к артиллерии принцип, который потом назовут «скреплением ствола».

Идея меня захватила. Это было нестандартно, не похоже ни на цельное литье, ни на ковку из полос. Это был комбинированный подход, использующий сильные стороны разных материалов и технологий, которые тут были доступны. Отлить чугунную трубу было проще, чем целый ствол. Выковать железные бандажи — тоже вполне реально для местных кузнецов. Самое сложное — обеспечить точную подгонку трубы и бандажей и сам процесс горячей насадки. Тут нужна была точность размеров, равномерный нагрев бандажей, быстрая и аккуратная сборка.

Но зато какой результат мог получиться! Ствол, скрепленный таким макаром, должен был держать гораздо большее давление, чем обычный чугунный или даже бронзовый. А значит, можно было либо сыпать больше пороха в существующие калибры, получая большую дальность и пробивную силу, либо даже делать пушки бОльшего калибра, не боясь, что их разорвет. Это могло стать тем самым «средством против шведских кораблей», которого так ждали генерал и капитан Головин!

Конечно, геморроя предстояло море. Как обеспечить герметичность между слоями? Как такая конструкция поведет себя после многих выстрелов? Как ее потом обрабатывать — сверлить канал, нарезать резьбу для винграда (задней части)? Вопросов было куча. Но сама идея казалась здравой с точки зрения механики и сопромата. И главное — она была реализуема здесь и сейчас, не дожидаясь революции в металлургии.

Я схватил уголек и начал лихорадочно чиркать на доске эскизы составного ствола. Внутренняя труба, наружные бандажи, схема сборки… Надо было всё тщательно продумать, прикинуть (хотя бы примерно) напряжения, определить оптимальную толщину слоев. А потом — идти с этой идеей к Орлову и Шульцу. Убедить их будет непросто. Они наверняка решат, что это очередная моя «дичь». Но у меня теперь был не только «дедовский секрет», но и какой-никакой авторитет, заработанный прошлыми успехами. И главное — у меня было нестандартное, рискованное, но, возможно, единственно верное решение в этих условиях.

Прошло еще несколько недель тяжкого труда, споров, проб и ошибок. Уговорить начальство — то бишь, Шлаттера, через поручика Орлова — дать добро на изготовление опытного составного ствола было делом неимоверно трудным. Шлаттер долго морщился, называл мою затею «фантазией» и «пустой тратой казенного припасу». Но Орлов был настойчив, напирал на приказ генерала «изыскивать средства супротив шведской брони» и на удачный опыт с улучшенным чугуном. В конце концов, полковник махнул рукой: «Делайте! Но ежели сей… пирог… на куски разлетится — пеняйте на себя!»

Работа закипела с новой силой. Отлить внутреннюю чугунную трубу нужного размера и качества — это было первой задачей. Шульц ворчал про «немецкий орднунг» и «русский бардак», но взялся за дело с азартом. Мы вместе с ним колдовали над шихтой, добавляли известняк, следили за температурой. Отлили несколько труб, и одна из них, после тщательной проверки, оказалась вполне годной — без видимых раковин и трещин.

Следующий этап — обработка. Вот тут-то и пригодился мой токарный станок! Закрепив чугунную трубу, мы с Федькой и Ванюхой несколько дней обтачивали ее наружную поверхность, добиваясь максимально возможной гладкости и точности диаметра. Работа была кропотливой, требовала постоянного контроля.

Параллельно в кузнице ковали бандажи — широкие кольца из самого лучшего кричного железа, какое только удалось раздобыть. Их тоже потом обрабатывали на станке, растачивая внутренний диаметр чуть меньше, чем наружный диаметр чугунной трубы. Это было самое тонкое место — нужно было обеспечить плотную посадку с натягом после нагрева.

И вот настал день сборки. В кузнице разожгли большой горн. Бандажи нагревали до вишнево-красного каления. Чугунную трубу установили вертикально на специальной подставке. Когда бандаж раскалился до нужной температуры, его быстро выхватили клещами несколько дюжих кузнецов и с криками «Давай!», «Ровней!» насадили на холодную трубу. Сел плотно! Потом следующий бандаж, и так — пока вся чугунная труба не оказалась закована в железную «рубашку». Все прошло на удивление гладко, без перекосов. Оставили ствол медленно остывать прямо в кузне, чтобы снять внутренние напряжения.

Через пару дней, когда составной ствол окончательно остыл, его перетащили в мою мастерскую. На вид он получился… необычным. Массивный, с ясно видимыми стыками между бандажами, но чувствовалась в нем какая-то скрытая мощь. Оставалось просверлить канал и нарезать резьбу для винграда. Сверловка — по-прежнему самое узкое место. Мой сверлильный станок еще не был готов. Пришлось снова обращаться допотопной машине, какая была у старого Еремеича в Туле. Но так как внутренняя труба была из моего улучшенного, более однородного чугуна, сверловка прошла на удивление чисто, без особых уводов сверла.

И вот — день испытаний. На том же полигоне за цехами установили наш опытный ствол на лафет. Собралось все заводское начальство — Шлаттер, Орлов, Шульц, даже некоторые рабочие приковыляли из кузни поглазеть. Солдаты-артиллеристы суетились вокруг, заряжая орудие.

— Начнем со штатного заряда, — распорядился Орлов, который взял на себя руководство испытаниями.

Зарядили. Фейерверкер поднес фитиль…

Грохнул выстрел! Мощно, чисто.

Ствол откатился на лафете. Осмотрели — все в порядке.

— Заряд двойной! — скомандовал Орлов, и в голосе его слышалось волнение.

Снова зарядили. Снова выстрел — еще громче, отдача сильнее! Ствол снова выдержал! Толпа мастеров и чиновников, стоявших поодаль, одобрительно зашушукалась.

— Заряд тройной! — крикнул Орлов, уже не скрывая азарта. — Ну, Петр, держись! Сейчас либо пан, либо пропал!

Это был предел. Тройной заряд для такого калибра — верный способ разнести обычную пушку. Солдаты заряжали с опаской, оглядываясь на ствол. Фейерверкер поднес фитиль, отскочил…

Грохот был такой, что заложило уши! Земля под ногами дрогнула. Дым окутал орудие. Все замерли в ожидании.

Дым рассеялся…

Ствол стоял! Целый! Невредимый!

Только откат был такой силы, что лафет отъехал на несколько саженей.

— Выдержал!!! — заорал Орлов, бросаясь к пушке. — Выдержал, дьявол! Смирнов, да ты волшебник! Твой пирог тройной заряд держит!

Шульц подошел, покачал головой.

— Гут… Ошень гут… Крепкий машина…

Даже Шлаттер подошел, потрогал еще горячий ствол. На его лице появилось нечто вроде удивления.

— Однако… Не ожидал… — пробормотал он. — Значит, не врал ты, Смирнофф… Действительно, способ годный…

Толпа вокруг зашумела. Мастера переглядывались, качали головами. Мой «пирог», моя дикая идея с составным стволом — сработала! И не просто сработала, а показала невиданную здесь прочность. Это была победа инженерной мысли над косностью и рутиной. Я чувствовал огромное облегчение и тихую гордость. Путь был открыт. Теперь можно было думать о настоящих корабельных орудиях, способных пробить шведскую броню.

Глава 14

После того, как мой «пироговый» ствол (в здравом измышлении решил назвать его композитным) выдержал тройной заряд, да еще на глазах у всего заводского начальства, жизнь моя опять круто поменялась. Не, я не стал вдруг барином или какой шишкой. По-прежнему гонял в своей рабочей одежде (хотя и почище прежнего), жил в своей каморке при складе, да и работы не убавилось — наоборот, теперь на меня повесили не только допиливание сверлильной машины, но и присмотр за изготовлением новых пушек по «моему методу». А вот отношение людей оно стало другим.

Мастера и подмастерья теперь при встрече шапку ломали ниже пояса, заговаривали уважительно, звали не иначе как «Петр Алексеич» (какой я им на хрен Алексеич, сам не знал). Некоторые «косонаменясмотрящие» перестали зло зыркать и иногда подходили посоветоваться по литейным делам, хотя и с таким видом, будто делали мне великое одолжение. Начальство заводское — Шлаттер, новый обер-мастер, приказчики — тоже стало смотреть по-другому, как на человека нужного, полезного, от которого зависит выполнение государева заказа.

Но самое дикое и непривычное было другое. На меня на меня стали обращать внимание женщины. Бабы. Раньше я был для них пустым местом. Грязный, забитый пацан Петруха в рванье — кто на такого посмотрит? Разве что кухарка какая пожалеет да корку хлеба сунет. А теперь всё изменилось.

Когда я шел по заводскому двору или по улочкам Охтинской слободы, где жили работяги с семьями, я стал ловить на себе девичьи взгляды. Уже не любопытные или насмешливые, как раньше, а какие-то оценивающие, что ли, типа товар разглядывают. Молодые бабы, жены мастеров, которые прежде прошли бы мимо, фыркнув, теперь останавливались, провожали глазами, шушукались за спиной. Девчонки-подростки, которые работали на подсобных работах, хихикали при моем появлении, пялились в пол, краснели.

Сначала я не парился. Ну, судачат про «умельца», который пушки новые делает, и ладно. Но потом стали происходить вещи и постраньше.

Как-то раз послали меня в контору за какой-то бумажкой. Пока ждал в приемной, туда заплывает девица. Не простая работница, сразу видно. Одета богато, по-городскому — платье шелковое, темное. Личико симпатичное, хотя и бледненькое, как у всех питерских барышень. Оказалось — дочка одного из конторских чинуш, не самого мелкого пошиба. Пришла, видать, папашу проведать. Она окинула взглядом приемную, увидела меня у стены, и улыбнулась. Не насмешливо, а как-то с намеком, что ли.

— Вы, никак, тот самый мастер Петр, что машины диковинные строит? — спросила она тоненьким голоском, подходя ближе. — Батюшка про вас рассказывал… Говорит, голова у вас светлая, сам Государь вас приметил…

Я пробормотал что-то невнятное, не ожидал такого внимания со стороны барышни. А она стоит рядом, зыркает на меня своими большими глазами и щебечет про то, как интересны эти машины и не мог ли бы я как-нибудь показать ей свою мастерскую. Я еле дождался, пока ее папаша выйдет, и быстро свалил, чувствуя на спине ее любопытный взгляд.

Другой случай был еще чуднее. Возвращался я как-то поздно вечером с завода к себе в каморку. Шел мимо нескольких добротных домов, где жили купцы, которые снабжали завод всяким барахлом. У калитки одного дома стоит женщина, лет тридцати, а то и больше. Одета просто, но добротно, темный платок, ладная фигура, лицо строгое, но красивое. Вдова, как я потом узнал, купца-подрядчика, который недавно ласты склеил. Муж ее то ли лесом барыжил, то ли пенькой — хрен знает, но дела с заводом имел.

Увидела меня, не отвернулась, как положено приличной бабе, а наоборот, шагнула навстречу.

— Ты, никак, Петр-мастер будешь? — спросила она низким, грудным голосом.

— Я, сударыня, — ответил я, тормознув. — А вам что угодно?

— Да вот, слыхала я про тебя… Говорят, человек ты мастеровой, головастый… А у меня тут… хозяйство после мужа осталось… Порядок навести надо… А без мужской руки сам знаешь, каково… Может, зашел бы как на досуге? Посоветовал чего? Аль помог чем? Я б в долгу не осталась…

Она смотрела на меня без тени смущения, и во взгляде ее было что-то такое, явно обещающее. Я задавил в себе хмык и сообщил о том, что делами заводскими по уши занят, времени свободного нет, вежливо кивнул и поспешил дальше. Но ощущение ее пристального взгляда еще долго жгло спину.

Что это было? Простое любопытство? Желание подмазаться к человеку, который, по слухам, был «на хорошем счету» у начальства? Или что-то другое? Я, Алексей Волков, разведенный инженер из 21 века, который к женскому вниманию особо не привык и в амурных делах был не дока, тут вообще охреневал. А уж в шкуре этого молодого Петрухи я и подавно не знал, как на всё это реагировать.

Одно было ясно, что мой новый статус «умельца» и «человека с головой» делал меня заметной фигурой не только для мастеров и начальства, но и для женского пола. И это внимание могло быть не только приятным (хотя кому я вру?), но и опасным. Дочка чиновника, богатая вдова… За такими всегда тянется шлейф сплетен, интриг, а то и проблем посерьезнее. Мне же сейчас не до амурных приключений было, мне работать надо было спокойно. Надо было довести до ума сверлильный станок, наладить производство надежных замков, может, даже замахнуться на что-то большее… А бабы… бабы могли и подождать. Или нет? Этот вопрос я пока оставлял без ответа.

Я старался держать дистанцию, особенно с дамами «непростыми». На улыбки дочки чиновника Лизаветы Петровны (кажется, так ее звали) отвечал вежливым кивком и тут же сваливал по своим делам. Мимо дома вдовы купчихи Аграфены Ивановны старался ходить другой дорогой, хотя пару раз она меня всё-таки «ловила» у ворот, опять заводила шарманку про «помощь по хозяйству» и пристально пялилась своими глазищами. Я вежливо отмазывался, ссылаясь на государеву службу и дикую занятость.

Но совсем игнорировать женское внимание было невозможно, да и, если честно, не хотелось. Тело-то у меня было молодое, здоровое (спасибо моим тайным тренировкам и тому, что жрать стал лучше), и оно настойчиво напоминало о своих желаниях. После долгих месяцев воздержания и каторжной пахоты иногда так хотелось простого человеческого тепла, ласки, чтоб женщина рядом была…

И случай такой подвернулся, хотя и не совсем там, где я ожидал. На Охтинской слободе, где жили работяги, была своя жизнь — с праздниками, гулянками, посиделками. Как-то раз, под какой-то церковный праздник (я в них не шарил), народ гулял особенно шумно. Вечером у реки костры запалили, заиграла музыка, молодежь хороводы водила, песни орала. Меня туда силком притащил Федька, мой самый бойкий ученик.

— Пойдем, мастер Петр! Чего в каморке киснуть? Народ гуляет, весело! Девки там наши… Глядишь, и тебе какая приглянется!

Я отнекивался — устал, дел по горло. Но Федька был настырный, да и мне самому осточертело сидеть в четырех стенах.

Пошли.

На поляне у реки и правда было людно и шумно. Горели костры, воняло дымом, жареным мясом (кто-то свинью завалил), брагой. Мужики сидели кружками, горланили песни. Бабы трещали о своем. А молодежь — парни и девки — отплясывали что-то дикое под музыку.

Я стоял в сторонке, наблюдал. Ко мне тут же подвалили несколько пацанов-подмастерьев, с которыми я был в нормальных отношениях. Предложили браги. Я отказался — алкашку я с тех пор, как сюда попал, не жаловал, помнил и свой армейский опыт, и пример алкаша Прохора. Но поболтать остался.

И тут я заметил девушку, стоявшую в стороне от шумного хоровода. Она болтала с подругами. Не расписная красавица. Лицо простое, чуть скуластое, веснушки на носу. Волосы русые, под платком. Фигурка ладная, крепкая такая. А вот глаза у нее были ясные, серые, и смотрели они прямо, смело, без всякого жеманства или кокетства. Звали ее Дуняша, дочка одного из мастеров-оружейников, не последнего на заводе.

Наши взгляды встретились. Она не отвернулась, как многие бы сделали, а чуть улыбнулась — просто, по-доброму. Мне это понравилось. Что-то давно забытое всплыло, еще из той, прошлой жизни, когда я был молодым.

Потом начались какие-то игры, парни ловили девок, те с визгом разбегались. Дуняша тоже побежала, и я, сам не зная почему, рванул за ней. Догнал легко — тренировки даром не прошли. Схватил ее за руку. Она обернулась, смеется, дышит часто.

— Поймал, мастер Петр! Быстрый ты, однако!

Я хмыкнул.

— А ты — Петр Алексеич? Про тебя все говорят… Мастер хитроумный…

— Можно просто Петр.

— А я — Дуняша.

Мы поболтали о какой-то ерунде — о погоде, о празднике, о работе. Легко так, просто, без всяких намеков или подвохов. Мне было хорошо, спокойно. Она не смотрела на меня с подобострастием или страхом. Она видела во мне не «колдуна» или «начальству угодного», а просто парня. И это было ценно.

Потом нас снова затянули в толпу, в хоровод. Мы оказались рядом. Ее рука в моей руке была теплой, чуть шершавой от работы.

Когда гулянка стала затихать и народ потянулся по домам, я проводил Дуняшу до ее калитки.

— Спасибо тебе, Петр, за вечер, — сказала она на прощание. — Весело было.

— И тебе спасибо, Дуняша.

Она снова улыбнулась и скрылась за калиткой. Я постоял немного, глядя ей вслед, потом медленно побрел к себе в каморку.

Что это было? Легкий флирт? Я не знал. И старался не загоняться по этому поводу. Вспоминался мой неудачный брак, боль развода. Лена тоже сначала смотрела на меня с восхищением, а потом работа сожрала всё. Смогу ли я здесь, в этом времени, построить что-то настоящее? И надо ли мне это? Не помешает ли это главному — моей работе, моим планам?

С другой стороны, Дуняша была другой. Простая, работящая, без столичного лоска и закидонов. Может, именно такая женщина и нужна здесь — не для балов, а для жизни? Чтобы был дом, куда можно вернуться после адского дня, чтобы было с кем поговорить по душам.

Я гнал эти мысли. Слишком рано. Слишком много дел. Слишком опасно. Но образ Дуняши с ее ясными серыми глазами и доброй улыбкой еще долго стоял у меня перед глазами. Осторожный флирт? Возможно. Прагматичные отношения? Вряд ли я на такое способен, даже в прошлой жизни не получалось. А вот что-то настоящее… Может быть. Но только если это не помешает главному. Или если станет частью этого главного.

То, что я общался с Дуняшей, конечно, не осталось незамеченным. На Охтинской слободе, где все друг у друга на виду, слухи разлетались быстрее пожара. То, что Петр-«умелец», который раньше от баб шарахался как от чумы, вдруг стал провожать до калитки Дуньку, дочку мастера Селиверстова, стало главной темой для сплетен.

Бабы на колодце трещали, что Дунька, видать, приворожила «колдуна». Мужики в кабаке спорили на деньги, «завалит» ли Петр девку или нет. А молодежь, особенно парни, которые сами на Дуняшу глаз положили (девка она была видная, работящая, хотя и без особого приданого), смотрели на меня косо, с откровенной завистью и злобой.

Я старался забить на это. Мы с Дуняшей встречались нечасто — то «случайно» пересечемся у ворот завода, то парой слов перекинемся на улице. Ничего такого, никаких вольностей я себе не позволял. Просто болтали. О работе, о жизни, о всякой фигне. Мне было легко с ней, она слушала с интересом мои рассказы про станки и металл (хотя вряд ли понимала половину), а я с удовольствием слушал ее простые истории про домашние дела, про младших братьев, про местные новости. Она была как глоток свежего воздуха в моей душной, напряженной жизни.

Но идиллия долго не продлилась. Очень скоро я почувствовал, что мое общение с Дуняшей кому-то сильно не нравится. И этот кто-то был не из простых пацанов.

Звали его Афанасий Крюков. Сынок одного из заводских клерков, не такого важного, как Семен Артемьевич, но тоже со связями и бабками. Сам Афанасий на заводе не работал, протирал штаны где-то в конторе писцом, но мнил себя «белой костью» по сравнению с простыми работягами. Парень он был смазливый, одет с иголочки (по здешней моде, конечно), взгляд наглый, весь из себя уверенный в собственной неотразимости. И, как выяснилось, он уже давно клеился к Дуняше, считая ее чуть ли не своей собственностью.

Сначала он меня просто игнорировал, смотрел как на говно под ногами. Но когда слухи о наших встречах с Дуняшей дошли до него, его отношение резко поменялось. При случайных встречах он стал сверлить меня злобными взглядами, отпускать язвительные шуточки в адрес «мужиков-умельцев, возомнивших о себе невесть что».

Как-то раз мы столкнулись с ним прямо у дома Селиверстовых. Я как раз шел из своей мастерской, а он, весь такой нарядный, направлялся, видимо, с визитом. Дуняша стояла у калитки. Увидев меня, она улыбнулась, хотела что-то сказать, но тут подкатил Крюков.

— А, Петр-мастеровой! — сказал он с издевкой, нарочито громко. — Всё трудишься, всё ковыряешься в железяках своих? Гляди, не испачкай нам тут всё своей сажей!

Он демонстративно отпихнул меня плечом и повернулся к Дуняше, расплывшись в приторной улыбке.

— Здравствуй, Евдокия Никитична, душа моя! А я вот к вам в гости, с гостинцем! — он показал какой-то сверток с лентами.

Дуняша покраснела, опустила глаза.

— Здравствуйте, Афанасий Еремеевич… Не ждали…

— А я люблю сюрпризы делать! — продолжал Крюков, не обращая на меня больше никакого внимания. — Пойдемте в дом, расскажете, как поживаете…

Он взял Дуняшу под локоток и повел к дому. Она бросила на меня быстрый, виноватый взгляд и скрылась за дверью. Я остался стоять у калитки, чувствуя, как внутри закипает тупая злость. Не столько на Крюкова — этот хлыщ был мне по барабану, — сколько на себя за то, что позволил ему так себя унизить. И за девчонку было обидно — было видно, что ей противен этот навязчивый хмырь, но отказать сыну приказчика она не могла.

Конфликт назревал. Крюков явно не собирался уступать «мужику» девку, которую считал своей. Он был из другого теста, у него были связи, деньги. У меня — только мои руки, голова да шаткое покровительство начальства, которое могло закончиться в любой момент. Связываться с ним было опасно. Это могло создать мне проблемы по службе, настроить против меня его папашу и других клерков в конторе. Орлов и Шульц, конечно, могли бы заступиться, но стали бы они рисковать ради простого работяги, ввязавшегося в разборки из-за бабы? Сомневаюсь.

Надо было либо слиться, прекратить всякое общение с Дуняшей, либо принять вызов. Но как? Морду ему набить? Глупо и опасно. Интриговать? Я в этом не силен, да и не хотелось опускаться до его уровня.

Я побрел к себе в каморку, чувствуя горечь и досаду. Эта простая девчонка, Дуняша, сама того не желая, стала причиной конфликта, который мог мне дорого стоить. Моя работа, мои станки, мои планы — всё это могло полететь к чертям из-за какой-то юбки. Стоило ли оно того? Разум говорил — нет, нахрен не стоило. Надо было сосредоточиться на деле, не отвлекаться на сопли. Но что-то внутри почему-то сжималось при мысли, что я больше не увижу Дуняшу и ее добрую улыбку. Этот внутренний конфликт оказался похлеще расчетов для сверлильного станка.

Несколько дней я ходил мрачный. Астреча с Крюковым у дома Селиверстовых оставила мерзкий осадок. Злость на этого наглого хмыря мешалась с досадой на себя — что я, как дурачок, стоял и обтекал — и с какой-то непонятной виной перед Дуняшей. Я старался избегать мест, где мог снова нарваться на Крюкова или на нее. С головой ушел в работу над сверлильным станком, пытался выкинуть из башки лишние мысли. Мои пацаны и мастера заметили, что я мрачнее тучи, но с вопросами не лезли — не принято тут было командиру в душу лезть.

Но от себя не убежишь. Мысль о том, что этот самодовольный Крюков будет крутиться рядом с Дуняшей, считать ее своей, вызывала тупое раздражение. Дело было даже не в ревности — какие у меня на нее права? А в чувстве какой-то вселенской несправедливости.

Но что я мог сделать? Ввязываться в открытый конфликт с сынком приказчика? Это было бы верхом идиотизма. Он наверняка только и ждал повода, чтобы поднять хай, обвинить меня в драке или оскорблении, и тогда уже никакая поддержка Орлова не помогла бы.

А Крюков — жених завидный по местным меркам: сынок чиновника, при бабках, одет по моде. Ее отец, мастер Селиверстов, наверняка был бы рад такому зятю. Идти против воли отца Дуняша бы не посмела.

Оставался один путь — слиться. Забыть про Дуняшу, сосредоточиться на работе. На станках, на замках, на металле. Это то, что я умел, то, что зависело только от меня. Это было надежнее и безопаснее любых амурных дел. Да, хреново. Да, горько. Но прагматизм, который я в себе воспитал еще в прошлой жизни, подсказывал — это единственное верное решение. Приоритеты надо расставлять правильно. Дело — прежде всего.

Я принял это решение. И постарался выкинуть Дуняшу из головы. Стал еще больше торчать в мастерской, допиливая узлы сверлильного станка, экспериментируя с резцами, обучая своих пацанов.

Но Крюков, похоже, решил меня так просто не оставить. Видимо, мое нынешнее положение «умельца» сильно задевали его эго. Он искал случая меня унизить, показать, кто тут папа.

И случай подвернулся. Как-то раз послали меня в главную кузню за какими-то железками. Иду через большой двор, и вижу — Крюков в компании еще двух таких же пижонов, видать, его дружков из конторы. Стоят, ржут о чем-то. Увидев меня, Крюков расплылся в наглой ухмылке.

— О, глядите, господа! Сам Петр-мастеровой пожаловал! Наш гений самородный! — сказал он громко, так, чтобы все вокруг слышали. — Что, Петруша, всё в саже ковыряешься? А мы вот собираемся вечерком к Селиверстовым на пироги. Дуняша обещала испечь. Слыхал про такую? Говорят, девка ладная… Да только не твоего поля ягода, мужичок! Ей жених нужен видный, при деньгах, а не чумазый коваль!

Его дружки заржали. Несколько работяг, что были рядом, с любопытством уставились на меня, ждали реакции.

Ох, зря он так. Одно дело — его выпендреж у калитки Дуняши, другое — это публичное оскорбление. Терпеть такое было нельзя. Но и лезть в драку — тоже. Это только позабавит провокатора.

Я остановился, посмотрел на Крюкова. Спокойно, холодно.

— Слыхал я, Афанасий Еремеевич, что языком трепать — не гири таскать, — сказал я громко. — А вот ума у вас, похоже, поменьше, чем гонору. Негоже мужику при всех имя девки честной полоскать, да еще и хвастать тем, чего нет.

Крюков аж побагровел.

— Ах ты, хам! Да как ты смеешь мне указывать⁈ Я из тебя сейчас всю дурь выбью!

Он направился ко мне, явно собираясь ударить. Его дружки тоже двинулись вперед. Ситуация накалялась.

И тут я сделал то, чего они никак не ожидали, громко, чтоб все слышали, сказал:

— Ты как молодой жеребчик, Афанасий Еремеевич! Чуть что сразу в драку. А вот если ты такой смелый да умелый, как хвастаешь, давай-ка спор решим по-другому. Видишь вон ту гирю у кузни? — я указал на здоровенную чугунную гирю килограмм на пятьдесят, которую использовали для каких-то тестов. — Слабо ее поднять одной рукой до плеча? А я вот могу. Если поднимешь — твоя взяла, признаю тебя первым парнем, поклонюсь тебе как богатырю. А не поднимешь — так и заткнись. И впредь про свою удаль, да и имя Дуняши трепать перестань. А? Идет?

Предложение было внезапным. Крюков опешил. Парень он был с виду крепкий, но одно дело — кулаками махать, другое — полцентнера одной рукой поднять. Он покосился на гирю, потом на меня. В глазах его была явная неуверенность.

А народ вокруг уже шушукался, еще больше распаляя парня.

— Да чего мне с тобой, мужиком, тягаться! — попытался он съехать. — Не барское это дело — гири таскать!

— А языком трепать — барское? — усмехнулся я. — Или просто силенок не хватает, Афанасий Еремеевич? Ты так и скажи. Никто не осудит.

Толпа вокруг зашепталась, кто-то тихо посмеивался даже. Все смотрели на Крюкова и ждали ответа. Дать заднюю на глазах у всех — это было бы полным позором.

— Да подниму я твою гирю! — зло крикнул он. — Запросто! А ну, дай дорогу!

Он подошел к гире, плюнул на руки, ухватился. Напрягся, пытаясь оторвать ее от земли. Гиря чуть дернулась и снова бухнулась. Он попробовал еще раз, покраснел как рак. Бесполезно.

— Тяжела, зараза… — пробормотал он, отступая. — Неудобно брать…

Крюков с тяжелой одышкой покосился на меня, освобождая место для моей попытки.

— Ну, теперь моя очередь, — сказал я спокойно. Подошел к гире. Присел пониже, взялся правильным хватом. Напряг мышцы спины и ног — спасибо моим тренировкам! Рывок! Гиря оторвалась от земли. Еще усилие — и она у меня на плече. Я выпрямился, удерживая вес. Постоял так несколько секунд под охреневшие взгляды толпы. Потом аккуратно бросил гирю.

Повернулся к Крюкову, который стоял белый как стена.

— Ну что, Афанасий Еремеевич? Уговор помнишь?

Он молча развернулся и, не глядя ни на кого, быстрым шагом повалил прочь. Его дружки посеменили за ним. Толпа вокруг громко обсуждала увиденное. Я же, стараясь не показывать своего триумфа (и дикой усталости после этой гири), спокойно пошел дальше по своим делам.

Я добился своего. Поставил наглеца на место, не ввязавшись в драку. Показал свою силу. Защитил (пусть и косвенно) честь Дуняши. И при этом не нарушил своего решения — дело прежде всего. Пусть Крюков теперь бесится от злости, но лезть ко мне он вряд ли рискнет.

А Дуняша… Ну что ж, может, теперь у нее будет чуть больше свободы выбора. А мое дело — строить станки.

Если вам нравится эта история (а я на это надеюсь), тыкайте лайк и оставляйте комментарии. Спасибо всем вам! Не забывайте в библиотеку добавлять, чтобы не пропускать обновления)

Глава 15

После того случая с гирей и публичного унижения Афанасия Крюкова, настало какое-то относительное затишье. Крюков больше на глаза мне не попадался, да и другие недоброжелатели притихли — видимо, поняли, что я могу не только с железом «колдовать», но и за себя постоять. Если человек может такую железяку поднять, то лучше его не обижать — такая здесь видать логика. Это позволило мне с головой уйти в работу. Сверлильный станок потихоньку строился, мои пацаны набирались опыта, а опыты с улучшенным чугуном и замками давали всё более обнадёживающие результаты. Поручик Орлов был доволен, доклады в Питер уходили хорошие, и даже полковник Шлаттер при встречах стал здороваться почти без своей вечной кислой мины.

Но спокойствие это было обманчивым. Я же работал над вещами, которые напрямую касались обороны страны. Новый способ литья пушек, невиданные станки, улучшенные ружейные замки — всё это были гостайны, особенно во время войны со шведом. И было бы наивно думать, что эти секреты останутся незамеченными врагом.

Первые подозрения у меня появились, когда я случайно подслушал разговор двух работяг в кабаке, куда зашел по просьбе Орлова передать записку какому-то подрядчику. Мужики, уже изрядно накидавшиеся, тёрли за заводские новости.

— А слыхал, Михеич, — говорил один, понизив голос, — шведы-то, говорят, тоже машину новую делают, чтоб пушки сверлить? Будто чертежи им какие-то прислали… Или наши кто продал…

— Брехня, поди, — отмахнулся второй. — Откуда у шведа такие машины? У них и железо-то не то…

— А я говорю — было дело! Мне Ерошка-кабатчик рассказывал, а ему — моряк один с голландского корабля… Будто ищут шведы мастеров толковых по всей Европе, золотые горы сулят, чтоб станки им строили да пушки лили получше наших…

Разговор перескочил на другое, но эти слова мне в душу запали. Шведы интересуются новыми станками? Ищут мастеров? Конечно, могли быть просто слухи, пьяный трёп. Но дыма без огня, как говорится, не бывает.

А через несколько дней случилась еще одна странная хреновина. Ко мне в мастерскую зашел незнакомый мужик. Одет прилично, хотя и не шибко богато, говорил по-русски чисто, но с каким-то еле заметным акцентом — то ли немец, то ли голландец. Представился купцом из Нарвы, Яганом Петерсом, сказал, что ищет мастеров для постройки новой лесопилки и ему меня порекомендовали как человека «с головой и руками».

— Слыхал я, господин Петр, — говорил он вкрадчиво, оглядывая мою мастерскую и недостроенный станок, — что вы тут машины диковинные строите, каких и в Европе не видели. А я вот тоже дело новое затеваю, лесопилку ставить хочу. Нужны мне механизмы разные — пилы там, валы, шестерни. А мастера здешние — ленивы да неумелы. Не согласились бы вы мне помочь? Советом или чертежом? А может, и сами бы взялись за дело? Я б заплатил щедро, не обидел бы. Золотом!

Предложение было заманчивое. Золото! Да еще и работа интересная — лесопилка, механизмы. Но что-то меня насторожило. Купец из Нарвы… Нарва же тогда была под шведами. И интерес его к моим «диковинным машинам» показался мне каким-то чрезмерным. А уж обещание золота…

— Да какие у меня машины, господин купец, — ответил я осторожно. — Так, баловство одно… Из дерева да железа ржавого… До заморских нам далеко. А в лесопильном деле я и вовсе ничего не понимаю. Тут вам мастера другие нужны, плотники опытные.

— А вы подумайте, господин Петр, подумайте, — не унимался Петерс. — Может, и вспомните чего полезного. А я зайду через пару дней, ответ ваш узнаю. Золотом плачу, помните!

Он ушел, оставив меня в глубоких раздумьях. Что это было? Реально купец ищет мастера? Или шведский шпион, пытается выведать секреты или переманить меня на ту сторону? Уж больно всё подозрительно выглядело — и интерес к моим станкам, и обещание золота, и то, что он из Нарвы…

Я решил поделиться своими подозрениями с поручиком Орловым. Он выслушал меня очень внимательно, нахмурился.

— Купец из Нарвы… Яган Петерс… Не слышал про такого. А про станки наши шведы и правда узнать могли. У них шпионов тут хватает, да и свои предатели найдутся за серебряник Родину продать. Хорошо, что ты мне сказал, Петр. Будем за этим Петерсом приглядывать. И ты будь осторожен. Никаких разговоров с ним, никаких чертежей не показывай. Если снова заявится — сразу дай мне знать.

Мои подозрения, увы, оказались не беспочвенными. Через день ко мне подошел напуганный Федька, мой ученик.

— Мастер Петр… тут такое дело… — замялся он. — Подходил ко мне вчера вечером мужик один… Незнакомый… Спрашивал про вас, про станки наши… А потом… потом денег сулил, если я ему чертежи ваши вынесу… Или хоть расскажу подробно, как всё устроено…

— Денег сулил? Много? — спросил я хмуро.

— Рубль серебром давал! — выдохнул Федька. — Я… я отказался, мастер! Сказал, что не знаю ничего! А сам испугался — вдруг он вас обидеть хочет?

— Молодец, Федька, что сказал! — я положил руку ему на плечо. — Правильно сделал, что отказался. А мужика того запомнил? Описать сможешь?

Федька подробно описал незнакомца. По описанию выходило, что это не Петерс, а кто-то другой. Значит, они работают не в одиночку. Пытаются подобраться и ко мне напрямую, и через моих людей. Хотят заполучить чертежи или хотя бы инфу о новых разработках. Утечка информации была налицо. И идти она могла как от шведских шпионов, так и от конкурентов — может, с других заводов или даже из-за границы, которым было невыгодно, чтобы русская артиллерия становилась сильнее.

Стало ясно: надо было не только строить станки и улучшать оружие, но и защищать свои секреты от любопытных глаз и реальных попыток кражи или диверсии. Игра становилась всё опаснее. Надо было действовать на опережение.

Итак, враг засветился. Не завистники типа Клюева или ворюги вроде Воробьева, а кто-то покруче, кому позарез нужны были мои разработки — то ли шведы, то ли еще какие-то конкуренты. Действовали они хитро: пытались подкатить и ко мне напрямую через липового купца Петерса, и через моих пацанов, суля им бабки за предательство. Федька устоял, но кто даст гарантию, что другие окажутся такими же? Или что не попытаются подкатить к моим помощникам-мастерам — Аникею, слесарям? Да и сам я не был застрахован от новых подстав или даже прямой угрозы.

Надо было действовать. Во-первых, усилить бдительность. Во-вторых, попытаться пробить, кто именно за этим стоит и — самое главное — есть ли у них свой человек здесь, на заводе? «Крот», который сливает инфу и помогает шпионам.

Я немедленно всё выложил поручику Орлову. Он воспринял новость очень серьезно.

— Значит, не показалось тебе с тем купцом… И к Федьке уже подкатывали… Хреново дело, Петр. Очень хреново. Если чертежи твои или секреты плавки к шведу попадут — беды не оберешься. И тебе башку снимут, и мне влетит по первое число за то, что проморгал.

— Что делать будем, ваше благородие? — спросил я. — Может, в Тайную Канцелярию стукануть? У них на такие дела нюх.

Орлов поморщился.

— В Тайную Канцелярию… Это палка о двух концах, Петр. Они, конечно хороши, но методы у них… Загребут ползавода на допрос, пытать начнут всех подряд, и виноватых, и невиновных. А работа стоять будет. Да и не факт, что найдут кого. Шпионы — народ хитрый. Не-ет, пока попробуем своими силами разобраться. Без лишнего шума.

— Своими силами? Но как? У нас же ни опыта, ни людей для такого сыска нет.

— А мы подумаем, — Орлов потер лоб. — Во-первых, надо предупредить всех, кто с тобой работает, — твоих учеников, мастеров. Чтоб языком лишнего не трепали, о всяких подозрительных типах сразу докладывали. Во-вторых, надо присмотреться к своему окружению повнимательнее. Кто где шляется, с кем беседы толкует, не живет ли на широкую ногу, получая три копейки жалованья? В-третьих, попробуем ловушку поставить.

— Какую?

— А вот какую. Ты ведь чертежи свои рисуешь? Рисуешь. А что, если сделать… фальшивый чертеж? Какой-нибудь машины небывалой, но чтоб выглядело правдоподобно? Да с явной ошибкой, чтоб мастер сразу понял — небылица. И «случайно» оставить его на видном месте у себя в каморке. Или передать кому-нибудь из мастеров «для ознакомления», да посмотреть, не попытается ли кто его срисовать или вынести? А мы уж проследим, куда ниточка потянется.

Идея была неплохая. Примитивная, конечно, но для здешних условий — вполне могла сработать. Если «крот» есть и он сунется за «секретным» чертежом, то может и спалиться.

Я тут же взялся за дело. На большом листе бумаги нацарапал эскиз… ну, скажем, «самодвижущейся фузеи с автоматической подачей заряда». Звучало круто и по-заграничному. Нарисовал кучу шестеренок, пружин, рычагов — так, чтоб выглядело сложно и типа научно, но на деле было полной ахинеей с точки зрения механики. Добавил пару надписей на ломаной латыни (кое-что помнил из прошлой жизни) для понтов. Получилась внушительная хренотень.

Этот «секретный» чертеж я как бы невзначай оставил на своем верстаке, прикрыл другими бумажками, но так, чтоб уголок торчал. И стал ждать, паля за всеми, кто заходил ко мне в мастерскую.

Одновременно я провел беседу со своими ребятами — Федькой, Ванюхой, Гришкой. Предупредил об опасности, просил быть начеку, никому не доверять и обо всем подозрительном сообщать мне. Они слушали, кивали. Было видно, что понимают важность момента и гордятся, что им доверили. Я также поговорил с кузнецом и слесарями. Они тоже пообещали ухо востро держать. Старый Аникей только крякнул и сказал, что он «человек старый, в шпионские игры не лезет, а свое дело делает». Ну и ладно, от него вреда точно не будет.

Поручик Орлов через своих людей в охране и среди заводских клерков постарался навести справки о подозрительных личностях, о тех, кто живет не по средствам, кто трется с приезжими купцами или иностранцами. Особое внимание уделили тому самому «купцу» Ягану Петерсу — оказалось, что такой и правда останавливался в одной из гостиниц на Петербургской стороне, но недавно съехал в неизвестном направлении. Это подтверждало мои подозрения.

Мы расставили сети. Оставалось ждать, клюнет ли рыбка. Я старался вести себя как обычно, продолжал работать над станком и замками, но теперь каждое слово окружающих я оценивал по-новому. Кто из них — друг, кто — враг, а кто — просто пофигист? Поиск «крота» начался. И это будет не менее сложная и опасная задача, чем постройка сверлильной машины.

Мой «секретный» чертеж «самодвижущейся вундервафли» лежал на верстаке уже несколько дней. Я его то прятал под другие бумаги, то снова как бы невзначай вытаскивал на видное место, когда кто-то заходил. Надо было создать видимость, что я работаю над чем-то настолько важным, что забываю про осторожность. При этом я сам и мои пацаны — Федька, Ванюха, Гришка — были на стрёме.

Я им задачу объяснил просто: «Палите в оба, кто к этому чертежу интерес проявит. Не пяльтесь в открытую, а примечайте — кто подошел, кто заглянул, кто руками лапал или спросил чего. А потом мне шепнете». Пацаны всё поняли, азарт сыщиков загорелся в их глазах. Теперь, когда кто-то заходил в нашу каморку-мастерскую, они продолжали пилить-строгать-ковать, но искоса пасли посетителя и мой верстак.

Сам я тоже старался не щелкать клювом. Работал над деталями сверлильного станка, но краем глаза всегда мониторил дверь и тех, кто заходил. Народ шастал разный. Мастера из других цехов — за инструментом или с вопросом по литью (теперь ко мне иногда и с этим подкатывали). Клерки из конторы — с бумажками от Шлаттера. Солдаты из охраны — просто из любопытства поглазеть на «хитроумные машины». Даже немец Шульц заглядывал пару раз, посмотреть, как там станок поживает, который должен был и ему жизнь облегчить.

Каждый раз, когда кто-то подходил к моему верстаку, я внутренне напрягался. Вот сейчас! Сейчас заметит чертеж, заинтересуется, попытается рассмотреть поближе… Но нет. Большинство либо вообще не обращали внимания на бумаги, либо кидали беглый взгляд и шли мимо. Шульц хмыкнул, увидев латинские буквы, но головой качать не стал — мало ли какие тараканы в голове у русского «колдуна».

Дни шли, а ловушка не срабатывала. Никто не проявлял к моему «секретному» чертежу особого интереса. Я уже начал сомневаться — а был ли «крот»? Может, тот мужик, что к Федьке подкатывал, был просто залетным шпионом, который действовал на авось? Может, «купец» Петерс реально свалил, не найдя тут ничего интересного?

Но Орлов советовал не торопиться.

— Шпионы — народ терпеливый, Петр. Могут затаиться, ждать момента. А могут и тактику сменить. Ты чертеж тот пока не убирай. Пусть лежит. А мы будем смотреть. Рано или поздно кто-нибудь да проколется.

И он оказался прав. Клюнуло там, где я меньше всего ожидал.

Как-то под вечер, когда мы уже собирались сворачиваться, в мастерскую заглянул кузнец. Он редко заходил просто так, обычно я сам ходил к нему в кузню с эскизами или за готовыми железками.

— Здорово, Петр Алексеич! — сказал он, вытирая потные руки тряпкой. — Я тут мимо шел… Гляжу, свет горит… Дай, думаю, зайду, спрошу — как там ось-то для станка? Готова или нет? А то мне завтра с утра ее калить надо.

Ось была почти готова, слесаря как раз заканчивали ее допиливать. Я показал ее, мы обсудили закалку. Разговор как разговор, чисто рабочий. Но пока мы болтали, я заметил, как он искоса зыркает на мой верстак, на чертеж «самодвижущейся фузеи». Взгляд вороватый, но я успел его засечь.

— А это что за диковина у тебя тут намалевана, Алексеич? — спросил он типа между делом, кивая на чертеж. — Опять машину какую мудришь? Похитрее прежних, видать?

— Да так… Мысли разные в голову лезут… — неопределенно ответил я, внимательно наблюдая за ним. — Может, и выйдет чего путного.

— Путного… — протянул Ерема, подходя ближе к верстаку. Он наклонился над чертежом, делая вид, что разглядывает детали. — Ишь ты… шестеренки… пружины… А буквицы-то не наши… Немецкие, что ль? Сложно, поди…

Он провел пальцем по бумаге, словно пытаясь запомнить изгиб какой-то линии. Потом выпрямился.

— Ну, ладно… Пойду я. Ось завтра заберу. А ты это… с машинами своими… поосторожнее. Не ровен час, самого закрутит да придавит…

Он усмехнулся своей «шутке» и вышел. А я остался стоять у верстака. Кузнец, который помогал мне строить станок? Да я даже не знаю как его зовут, все его дедом да кузнецом величали. Неужели он? Или просто любопытство? Но взгляд его был уж больно заинтересованным. И вопрос про «немецкие» буквы… С какого хрена ему это интересно?

Надо было проверить как можно скорее. Завтра утром, когда он придет за осью, я постараюсь его разговорить, понаблюдать внимательнее. Ловушка, кажется, начала захлопываться. Но кто в нее попадет — пока было неясно.

Ночь прошла в тяжелых думах.

Кузнец. Не хотелось верить. Он казался простым работягой, хотя и ворчливым, но мастером своего дела. Может, я зря на него наехал в мыслях? Может, это было просто любопытство? Но тот вороватый взгляд, тот внезапный интерес к «немецким» буквам на фальшивом чертеже… Нет, что-то тут было нечисто.

Утром кузнец пришел за осью для станка, как и договаривались. Я встретил его спокойно, но палил за каждым его движением. Обсудили закалку оси, потом я как бы невзначай снова кивнул на верстак, где лежал мой «секретный» чертеж.

— А вот с этой хреновиной, дед, затык у меня вышел, — сказал я, почесывая репу. — Тут вот загогулина одна… Не пойму, как ее лучше выковать, чтоб крепко было. Ты ж у нас мастер опытный, может, глянешь свежим глазом? Может, идею подкинешь?

Я пододвинул ему чертеж. Кузнец подошел, склонился над бумагой. Руки у него слегка подрагивали, когда он водил пальцем по моим каракулям. Долго смотрел, хмурился, делал вид, что пытается вникнуть в «хитроумную конструкцию».

— Да-а… мудрено тут у тебя, Петр Алексеич… — протянул он наконец. — С ходу и не скажешь… Тут подумать надо… А может, дашь мне чертеж-то с собой, в кузню? Я там на досуге прикину, поверчу так и сяк… Может, и соображу чего…

Ага! Вот оно! Хочет забрать чертеж! Не просто посмотреть, а утащить! Это уже не любопытство.

— Да как же я его дам, дед? — я изобразил сомнение. — Бумага-то казенная, мне за нее отвечать… Да и секретная она, машина-то… Сам понимаешь…

— Дык я ж не насовсем! — засуетился он. — На часок-другой! Погляжу — и верну в целости! Кто узнает-то? Я ж для дела, для пользы…

— Ну, если для пользы… — я сделал вид, что колеблюсь. — Ладно. Бери. Только гляди, дед, — никому! И чтоб к обеду вернул! Слово даешь?

— Даю, Алексеич, как перед Богом! — обрадовался кузнец, торопливо сворачивая чертеж и пихая его за пазуху. Он подхватил тяжелую ось и, стараясь не смотреть мне в глаза, быстро свалил из мастерской.

Как только он скрылся за дверью, я тут же послал Федьку к поручику Орлову. Федька улетел пулей. Я ждал, нервно нарезая круги по каморке. Всё было поставлено на карту. Если Орлов успеет перехватить кузнеца с поличным — враг будет пойман. А если нет?

Орлов сработал быстро. Видимо, он был готов к такому повороту. Буквально через полчаса в мою каморку ввалились двое солдат из охраны, волоча под руки упирающегося старика. За ними вошел сам поручик, мрачнее тучи.

— Ну, принимай работу, Петр! — сказал он, кивая на кузнеца. — Попался твой голубчик! Пытался чертеж твой в сапог запихать да с завода слинять! Хорошо, стража не дремала, перехватила.

Кузнец увидев меня, упал на колени.

— Петр Алексеич! Батюшка! Не губи! Бес попутал! — завыл он. — Не я! Это всё Ванька-коваль! Он подговорил! Сказал, шведский купец золотом осыплет, если чертежи твои достану! А мне ж семью кормить… Нужда заела…

— Ванька? Купец шведский? — переспросил Орлов. — А ну, рассказывай толком!

И дед, захлебываясь слезами и соплями, выложил всё как на духу. Как его сосед Ванька связался с какими-то мутными типами, которые обещали большие бабки за заводские секреты. Как они пытались мне гадить, а потом решили выкрасть чертежи через него, пообещав ему долю. Назвал и имя «купца» — тот самый Яган Петерс.

Орлов слушал молча, лицо его становилось всё мрачнее. Когда кузнец закончил, поручик повернулся к охранникам.

— Уведите его. И глаз с него не спускать! А за Ванькой этим послать немедля!

Деда уволокли. Орлов подошел ко мне.

— Вот так, Петр… Значит, не показалось нам. Шпионы тут и правда гнездо свили. И свои же им помогают…

— Что теперь будет, ваше благородие? — спросил я.

— Теперь? Теперь дознание будет. По всей строгости. И кузнецу этому, и ковалю, если найдут его (а я думаю, он уже пятки смазал), мало не покажется. И купца этого, Петерса, искать будем. Может, и выйдем на кого покрупнее. А тебе, Петр, — он положил мне руку на плечо, — нужно быть еще осторожнее. Враги у тебя серьезные. И хоть этих мы взяли, могут и другие появиться.

Он был прав. Угроза исчезла лишь частично. Главные заказчики остались на свободе. И они наверняка не оставят попыток заполучить мои разработки.

— Нужно усилить охрану секретов, ваше благородие, — сказал я. — Каморку мою надо на замок запирать. И чтоб чужие сюда без дела не шлялись. А чертежи все — под замок, чтобы и глаз никто не видел.

— Верно мыслишь, Петр, — согласился Орлов. — Распоряжусь, чтоб замок хороший поставили. И охране накажу, чтоб приглядывали построже. А ты сам не плошай. Доверяй, но проверяй. Время такое — верить никому нельзя.

В тот же день на дверь моей каморки повесили тяжелый амбарный замок. Ключ был только у меня да у Орлова. Все свои чертежи и эскизы я убрал в сундук, который мне выделил новый кладовщик. Работать стало спокойнее, но чувство постоянной угрозы никуда не делось. Я усилил меры предосторожности, стал еще внимательнее присматриваться к людям, к любым мелочам. Война шла не только на полях сражений со шведом, но и здесь, на заводе, а я был на переднем крае этой войны.

Глава 16

После того, как шпионская история закончилась, наступило время относительного затишья. Относительного — потому что работы меньше не стало, скорее наоборот. Но теперь мне хотя бы не надо было постоянно оглядываться, ждать удара в спину или какой-нибудь подлянки. Можно было сосредоточиться на деле.

А дело шло медленно, со скрипом, с вечными проблемами — то людей толковых нет, то материала нормального хрен достанешь. Мой токарный станок исправно точил цапфы, и пушки выходили ровнее. Литейка, под моим присмотром и с использованием «дедовских приправ», стала гнать меньше откровенного брака по чугуну. Даже немец Шульц, поколдовав с моими идеями по очистке металла, добился того, что и бронза стала выходить почище, без прежних дыр и пор.

Работа над сверлильным станком тоже продвигалась. Станина стояла, основные узлы — передняя бабка для вращения ствола, задняя с механизмом подачи сверла — потихоньку собирали. Мои пацаны уже были не просто «принеси-подай», а становились толковыми помощниками, могли и чертеж прочитать, и деталь подогнать.

Но главное — результат моей работы стал виден не только на заводе. Пошли первые сигналы «с фронта». Поручик Орлов, который теперь курировал мои дела чуть ли не официально от Артиллерийской Канцелярии, как-то завалился ко мне в мастерскую с сияющей рожей.

— Ну, Петр, принимай поздравления! — сказал он, хлопая меня по плечу так, что чуть не сбил с ног. — Дошел до меня рапорт от капитана Головина с флота. Пишет, что пушки охтинского литья последнего образца (а это те самые, что по твоим методам делали!) показали себя в бою просто отлично! Ни одна не рванула, били кучно, шведский борт прошибали как надо! Сам вице-адмирал Крюйс, говорят, похвалил!

Это была первая серьезная весточка с передовой. Одно дело — стрелять на полигоне, другое — реальный морской бой. И если уж сам Крюйс, правая рука царя на флоте, похвалил — значит, дело и правда стоящее.

Потом пришли новости и от армейских артиллеристов. Полковник, командовавший осадной артиллерией где-то у шведов, прислал в Канцелярию благодарственное письмо. Мол, новые мортиры охтинского литья (а их тоже начали делать с моим «улучшенным» чугуном) бьют дальше и точнее прежних, да и рваться стали почти вдвое реже.

Эти донесения, конечно, дошли до начальства. Адъютант генерала из Канцелярии Капитан Краснов стал заезжать на Охту чаще. Он уже интересовался, как там сверлильный станок, подробно расспрашивал про технологию литья, про состав формовочной земли, про закалку пружин для замков. Записывал всё в свою толстую тетрадку. Я отвечал ему подробно, не раскрывая всех секретов, но и не скрывая сути. Я понимал, что от этих докладов зависит многое.

Даже полковник Шлаттер, начальник заводов, заметно потеплел. Теперь при встрече останавливался, спрашивал, что нужно, интересовался, как идет работа над «машиной сверлильной». Однажды даже зашел ко мне в мастерскую (раньше такого не бывало!), долго разглядывал чертежи, цокал языком.

— Гут, Смирнофф, гут… — проговорил он со своим немецким акцентом. — Вижу, работа идет… Инженер Крамерс (это был один из немцев-спецов, заведовавший механикой) хвалит твои мысли по поводу станка… Говорит, конструкция остроумная… Хоть и грубая пока…

Похвала от Крамерса, известного своим педантизмом и скептицизмом, стоила дорого. Шлаттер это понимал.

— Ты старайся, Смирнофф, — продолжал он. — Машина эта очень нужна. И замки фузейные не забывай. Дошли до меня слухи, будто пружины твои новые крепче прежних? Это правда?

— Правда, господин полковник, — подтвердил я. — Пробовали уже не раз — держат. И огнива цементированные искру дают лучше.

— Гут… — Шлаттер потер подбородок. — Надо будет партию ружей с твоими замками изготовить, да в полки отправить на пробу. Посмотрим, что солдаты скажут… А тебе, Смирнофф, — он посмотрел на меня почти по-отечески, — тебе надо бы… э-э… вид придать посолиднее. Негоже такому мастеру в рванье ходить. Я распоряжусь, чтоб тебе из казны сукна хорошего на кафтан отпустили, да и сапоги справить надо. А то перед столичным начальством стыдно…

Выдать сукно и сапоги за казенный счет! Это было уже признание моих заслуг, это явное повышение статуса. Я становился ценным спецом, о котором заботится начальство.

А через несколько дней пришло и официальное подтверждение. Капитан Краснов привез бумагу из Артиллерийской Канцелярии. Там, за подписью самого генерала, мне объявлялась благодарность «за радение и пользу в деле артиллерийском» и назначалось постоянное жалованье мастера второго класса — не золотые горы, конечно, но куда больше, чем получали подмастерья, да и многие рядовые мастера.

Это было официальное признание. Результаты моей работы стали очевидны не только мне или Орлову, но и всему заводскому и столичному начальству. Больше годных пушек, качество выше, первые успехи с ружейными замками — всё это сложилось в общую картину. Мой вклад оценили. Пока скромно, без орденов и чинов, но оценили. Это давало моральное удовлетворение и укрепляло мои позиции, развязывало руки для дальнейшей работы. Теперь можно было смелее требовать материалы, настаивать на внедрении новых методов, двигать вперед постройку сверлильного станка, который по срокам я уже запаздывал, но меня не торопили, понимая мою профпригодность.

Признание моих заслуг не ограничилось казенным кафтаном да жалованьем мастера второго класса. Видимо, рапорты Орлова и Краснова, подкрепленные хорошими отзывами с флота и из армии, дошли куда надо, на самый верх. Спустя месяц после той благодарности из Канцелярии, на Охту снова приехал капитан Краснов, но на этот раз вид у него был особенно парадный, а в руках он держал большой пакет с красной лентой и здоровенной сургучной печатью.

Меня срочно дернули в контору к полковнику Шлаттеру. Там уже собрался весь цвет заводского начальства — сам полковник в парадном мундире, новый обер-мастер, приказчики, даже поручик Орлов был тут же, хотя и вроде не по службе. Все стояли по стойке смирно, атмосфера была напряженная и торжественная.

— Петр Смирнов! — провозгласил капитан Краснов, разворачивая указ, который привез из Питера. — Именным Указом Его Императорского Величества Государя Петра Алексеевича, за особливые заслуги в деле устроения артиллерии и изыскание новых способов литья и обработки орудий, принесших знатную пользу государству в войне со шведом, жалуешься ты…

Сердце у меня замерло. Чё сейчас будет?

— … чином артиллерийского фельдфебеля! — торжественно закончил Краснов.

Фельдфебель? Я не сразу врубился, что это значит. Знал, что есть такие чины в артиллерии и инженерных войсках, типа унтер-офицеров, но с особыми правами, ближе к офицерам.

— Фельдфебель, Петр, — тут же пояснил мне Орлов шепотом, видя мое непонимающее лицо, — это почти как прапорщик. Чин еще не офицерский, но уже и не мастеровой. Право шпагу носить имеешь, довольствие приличное, и главное — можешь быть произведен в офицеры за дальнейшие заслуги! Поздравляю!

Вот оно что! Шаг наверх, и какой! Я стоял, охреневший от этой новости.

Но это было еще не всё. Капитан Краснов откашлялся и продолжил читать указ:

— А также, в знак монаршего благоволения за труды твои на пользу Отечества, жалуется тебе личное дворянство Российской Империи!

Дворянство! Мне⁈ Вчерашнему сироте Петрухе! Это было что-то нереальное! Я чувствовал, как кровь ударила в лицо. Дворянин! Теперь я дворянин! Мой статус, мое место в этом мире значительно изменились, ведь теперь я мог говорить с такими как Крюков или ему подобными на равных и даже свысока!

— И сверх того, — голос Краснова звучал уже совсем буднично, будто он читал ведомость на гвозди, — повелено выдать тебе из казны Артиллерийского приказа единовременную награду в сумме ста рублев серебром!

Это какое-то безумие! Сто рублей! Серебром! Да я таких денег в жизни в руках не держал! Это же целое состояние! На это бабло можно было дом купить в слободе, а то и два!

Указ дочитали. Капитан Краснов свернул бумагу, подошел ко мне и пожал руку.

— Поздравляю, Петр Алексеич! — сказал он уже неформально, с улыбкой. — Заслужил! Честно заслужил!

Следом подошел полковник Шлаттер. Он тоже пожал мне руку, хоть и без особого тепла, но с явным уважением.

— Поздравляю, фельдфебель… э-э… господин Смирнов. Служите и впредь так же усердно на пользу Государя и Отечества.

Потом посыпались поздравления от Орлова, других присутствующих. Старые мои враги наверняка бы скрипели зубами от злости и зависти.

Я стоял посреди конторы, принимая поздравления и чувствовал себя как во сне. Чин фельдфебеля! Личное дворянство! Сто рублей серебром! Всё это свалилось на меня как снег на голову. Всего год с небольшим назад я был забитым пацаном, которого пинал кто хотел. А теперь я почти офицер, дворянин, человек, которого отметил сам Царь!

Конечно, это огромная ответственность. Теперь с меня спрос будет еще строже, ведь я должен был «попробовать» что-то, а давать конкретный результат. Сверлильный станок, надежные замки, мощные пушки — всё это теперь было моей прямой обязанностью, подкрепленной чином и статусом.

Но в тот момент я не думал об ответственности. Я чувствовал пьянящую радость успеха. Мои знания, мой труд, мой риск — всё это оценили по заслугам. Я смог не просто выжить в этом чужом, жестоком мире, я смог найти свое место, доказать, что я чего-то стою. Инженер Волков, погибший под обломками цеха, мог бы гордиться Петром Смирновым, артиллерийским фельдфебелем и новоиспеченным дворянином. Путь наверх был открыт.

Мой новый чин фельдфебеля и, тем более, дворянство, конечно, многое поменяли на заводе. Теперь ко мне обращались не иначе как «господин Смирнов» или даже «ваше благородие» (к этому я так и не привык, дико звучало). Шлаттер выделил мне каморку побольше, уже не в старом сарае-цейхгаузе, а в здании поприличнее, рядом с мастерскими. Даже приказал выдать мне солдата-денщика из отставных — старичка Потапа, который должен был у меня прибираться да бегать по поручениям. Жизнь налаживалась, становилась какой-то более солидной, что ли.

Но вместе с уважухой и новыми возможностями пришла и другая хрень, куда более опасная. Зависть. И не простая зависть работяг, а зависть людей при власти, которые сидели в высоких кабинетах здесь, в Питере, и считал себя пупом земли.

До этого я был для них никем — странный тульский умелец, сирота, которому повезло попасться на глаза генералу фон-дер-Ховену да поручику Орлову. Мои успехи с литьем и станком замечали, но считали скорее приколом, удачей. Ну, фартануло парню, ну, молодец. Но когда пришел указ о присвоении мне чина фельдфебеля, да еще и дворянства, да еще и со ста рублями награды — вот тут-то некоторые и задергались.

Как так? Какой-то мужик без роду, без племени — и вдруг такая милость от самого Царя! А ведь у них, у шишек этих, у каждого были свои протеже — свои мастера, свои инженеры (часто «немцы»), которых они двигали, которым выбивали заказы и награды. И эти протеже годами сидели на теплых местах, получали нехилое бабло, а толку от них часто было ноль. Пушки как рвались, так и рвались, ружья как давали осечки, так и давали. А тут явился хрен пойми кто — и сразу результат! Да еще какой! Это било по их самолюбию, ставило под сомнение их собственную крутость и умение подбирать кадры.

Первые звоночки я услышал, когда попытался получить нормальные материалы для своего сверлильного станка. Когда выгнали старого Воробьева на его место пришел новый — некий господин Лыков, с виду приличный, но с хитрющими глазками и, как я быстро понял, человек кого-то из влиятельных чинуш в Артиллерийской Канцелярии, не самого генерала, а кого-то пониже, но тоже с весом.

Когда я пришел к Лыкову со списком того, что мне надо — хорошего металла для резцов, бронзы для подшипников, нормального дуба для станины (я решил переделать ее понадежнее), — он встретил меня с приторной любезностью.

— Ах, господин Смирнов! Наслышан, наслышан о ваших успехах! Рад служить такому умельцу! Всё, что надо — мигом предоставим! Только вот… — он развел руками. — Сами понимаете, война… Запасы скудные… Металл хороший весь на клинки идет, бронза — на пушки для флота… Дуб тоже весь расписан… Вы уж погодите маленько… Авось, подвезут чего… Или возьмите пока вот это железо, — он указал на кучу ржавого дерьма в углу, — она хоть и неказистая, а может, и сгодится на ваши нужды…

Это была та же песня, что и при Воробьеве! Явная тягомотина, саботаж под видом «трудностей». Я попытался возразить, напомнил про приказ Шлаттера и генерала обеспечивать меня всем необходимым. Лыков только вздыхал и ссылался на «строгий учет» и «первостепенные нужды». Стало ясно, что он получил команду сверху тормозить мои работы, не давать мне развернуться.

Потом начались наезды на качество замков, которые мы начали делать по-новому. Приперлась какая-то комиссия из Канцелярии (явно не по инициативе генерала или Орлова), долго вертела в руках пружины и огнива, докапывалась до малейших царапин, до цвета металла после закалки. Составили акт, якобы, «новшества сомнительны, требуют дальнейших испытаний, а посему массовое производство начинать рано». И это несмотря на то, что пробная партия показала себя отлично! Кто-то явно не хотел, чтобы мои замки пошли в серию, возможно, потому что это било по интересам тех, кто поставлял на заводы старое, негодное фуфло.

Даже поручик Орлов, который всегда меня поддерживал, как-то пришел ко мне хмурый.

— Беда, Петр, — сказал он тихо. — Нашел я тебе пару мастеров-слесарей толковых, хотел к тебе перевести, для станка твоего. А мне из Канцелярии отказ пришел. Дескать, люди эти нужны на другом, «более важном» участке. А на каком — кто его знает. Явно кто-то палки в колеса ставит. Чуют, что ты им поперек горла со своими машинами да замками. Боятся, что ты их всех переплюнешь.

Я понял, что круг замкнулся. Мелкие интриганы типа Клюева и Воробьева были лишь пешками. Теперь против меня начали играть фигуры покрупнее, сидевшие в теплых кабинетах, привыкшие получать чины и награды не за реальные дела, а за интриги и блат. Мой успех был для них как кость в горле. Они не могли допустить, чтобы какой-то выскочка-мужик добился большего, чем их собственные блатные ставленники.

Это было куда опаснее, чем саботаж мастеров или воровство кладовщика. Против таких людей я был почти бессилен. У меня не было ни связей при дворе, ни знатных покровителей (кроме, может быть, самого генерала, но и его влияние имело пределы). Меня могли запросто убрать с дороги — причем не физически, как пытались раньше, а по-тихому, административно. Сослать куда-нибудь на Урал под предлогом «передачи опыта». Завалить бумажками. Или просто перекрыть кислород — лишить ресурсов, людей, поддержки — и все мои проекты заглохнут сами собой.

Искать защиту? У кого? У генерала? У Орлова? Но что они могли против целой шайки завистливых чинуш и вельмож? Может, попытаться пробиться к самому Царю? Рассказать ему о том, как его же слуги тормозят важное дело? Рискованно, почти безумно. Но другого пути я пока не видел. Надо было либо смириться и ждать, пока меня сожрут, либо идти ва-банк.

Я решил действовать через Орлова. При очередной встрече выложил ему всё как есть.

— Беда, ваше благородие. Душат меня потихоньку. Материалы не дают, людей тормозят, замки мои маринуют. Боюсь, не дадут станок доделать. А он же Царю нужен! И вам, артиллеристам! Да, за месяц я не успел его сделать, но осталось всего чуть-чуть.

Орлов выслушал, помрачнел.

— Знаю, Петр, знаю… Сам вижу. Лыков этот — прихвостень Брыкина из Канцелярии, а у Брыкина свои интересы. Твои успехи ему мешают. Да и не он один там такой.

— И что делать? Дадим дело загубить?

— Нет! — Орлов сгоряча стукнул кулаком по столу. — Не для того бьемся! Надо искать поддержку выше. У генерала или… может, еще кого. Есть тут у меня один знакомец… человек серьезный, вхож к самым главным… Граф Брюс, Яков Вилимович. Слыхал?

Яков Брюс! Еще бы я не слыхал! Правая рука Петра, главный по артиллерии, ученый, инженер, алхимик — кого только из него не делали! Человек огромного влияния, ума острого и нрава сурового.

— Брюс⁈ — переспросил я с трепетом. — Да разве ж он станет слушать меня, вчерашнего работягу, простого фельдфебеля?

— А мы сделаем так, что станет! — хитро улыбнулся Орлов. — Ты подготовь бумагу толково. Кратко, ясно, по пунктам. Что за станок, какая польза. Что за замки, чем лучше. И про палки в колесах — тоже напиши, только без имен, намеком. А я уж найду способ эту бумагу графу на стол положить. Он хотя и суров, людей толковых ценит. А уж если он за тебя слово скажет — тут никакой Брыкин не пискнет!

Это был рискованный шанс — лезть к самому Брюсу!

Несколько ночей я потел над этой запиской. Писать-то я умел, но изложить мысли на бумаге так, чтоб было и понятно, и убедительно, да еще и по форме правильно — было непросто. Старался писать кратко, по делу, без соплей, но с упором на пользу для государства. Описал принцип станка, его плюсы. Изложил суть улучшений замка, приложил простейшие расчеты. И в конце — тонкий намек на «некоторых нерадивых чинов», мешающих делу.

Записку передал Орлову. Он обещал постараться. Оставалось ждать.

Это было мучительно. Каждый день я приходил в мастерскую с тревогой — что нового? Не пришел ли ответ? Работа шла, в воздухе висело напряжение.

Прошла неделя, другая. Тишина. Я уже начал терять надежду. И вот однажды утром, только пришел в мастерскую, туда влетает запыхавшийся солдат из охраны.

— Господин фельдфебель! Срочно! Вас… вас сам Государь требует! К себе! В Адмиралтейство! Карета ждет!

Я раскрыл рот.

Государь⁈ Сам Петр⁈ Зачем⁈ Что случилось⁈ Неужто Брюс не только прочел записку, но и царю доложил? И что теперь? Награда или плаха?

Я на автомате натянул свой лучший кафтан и почти бегом рванул к воротам. Там и правда стояла незнакомая карета с гербами и лакей. Рядом — несколько драгун.

— Фельдфебель Смирнов? — спросил офицер. — Пожалуйте в карету. Его Величество ожидает вас в Адмиралтействе.

Я сел в карету, дверца захлопнулась и она тронулась, увозя меня навстречу неизвестности.

Что ждет меня? Опасность? Или новые возможности? Голова шла кругом.

Глава 17

Карета неслась по Питеру, подпрыгивая на бревнах мостовой. Я сидел на мягком бархате и пытался унять сердце, которое колотилось как сумасшедшее. Сам Царь! Петр Алексеевич! Вызвал к себе! В Адмиралтейство! Нахрена?

Голова шла кругом от мыслей, одна страшнее и заманчивее другой. Неужто моя записка Брюсу дошла до самого царя? И что теперь? Жопа за дерзость? Или наоборот?

Адмиралтейство поразило размахом. Огромное здание, верфи у воды, мачты строящихся кораблей, стук топоров, ор работяг, запах смолы и свежего дерева — всё дышало мощью, бешеной энергией, неукротимой волей одного человека, который строил новую столицу и флот посреди болот. Меня провели через кучу комнат, где толпились вояки, чинуши, иностранцы, в большой зал. Там за длинным столом, заваленным картами и бумагами, сидело несколько человек.

И я его сразу узнал Петра. Великий! Просто мощная аура власти! Это трудно описать словами!

Хоть и видел его до этого только на картинках да монетах, но не узнать его было невозможно. Высокий, даже сидя, с темными, пронзительными глазами под высоким лбом, лицо энергичное, что ли, губы тонкие, плотно сжаты. Он быстро чиркал что-то на бумаге, изредка бросая короткие, отрывистые фразы своим собеседникам — среди них я узнал генерала фон-дер-Ховена, графа Брюса (не уверне, но вроде похож) и еще нескольких шишек в военных и гражданских мундирах.

Офицер, что меня привел, тихо что-то доложил адъютанту, тот шепнул царю. Петр поднял голову, его быстрый взгляд впился в меня.

— А, фельдфебель Смирнов? Из Тулы? Что машины хитроумные ладит да чугун варит добрый? — голос у него был громкий, резкий, без всяких расшаркиваний.

— Так точно, Ваше Величество…

— Слыхал, слыхал… Брюс сказывал, да и фон-дер-Ховен доносил… Голова у тебя, говорят, светлая, да руки на месте. Это хорошо. Такие люди нам нужны. А то много охотников казну пилить да языком чесать, а как до дела — так и нет никого. Ну-ка, подойди ближе!

Я подошел к столу.

— Вот ты мне скажи, Смирнов, — Петр отложил перо, уперся локтями в стол и посмотрел на меня в упор. — Пушки твои новые, что из чугуна «чистого», хвалят. Говорят, крепкие, не рвутся. Так ли?

— Так точно, Ваше Величество. Пробовали усиленным зарядом — держат. И льются чище прежнего, брака меньше стало.

— Меньше… А надо, чтоб вообще не было! Солдатская жизнь — не игрушка! Каждая хреновая пушка — это гибель людям нашим! Понял?

— Понял, Ваше Величество! Стараемся…

— Стараться мало! Делать надо! А еще говорят, ты машину придумал, чтоб стволы сверлить ровно? Как она, готова?

— Еще нет, Ваше Величество… Дело мудреное… Мастеров толковых не хватает… Да и с материалом палки в колеса ставят… — я осекся, поняв, что ляпнул лишнего. Жаловаться царю на его же чинуш — дело опасное.

Но Петр, похоже, и сам всё прекрасно понимал.

— Палки ставят… Знаем мы эти палки! — он так долбанул кулаком по столу, что чернильницы подпрыгнули. — Воры да казнокрады! Всё им мало! Ладно. Разберемся. Ты машину свою доделывай! В срок ты вроде не уложился. Но оно и понятно, не ложки строгаешь. Даю тебе крайний срок — два месяца! Чтоб работала! Яков Вилимович, — он повернулся к Брюсу, — присмотришь! Чтоб у Смирнова всё было — и железо, и медь, и люди толковые! А кто мешать будет — мне доложишь! Я им покажу, как государеву делу мешать!

Брюс молча кивнул.

— А еще, Смирнов, — продолжал царь, снова повернувшись ко мне, — говорили мне, ты и над ружейным замком колдуешь? Чтоб осечек меньше было?

— Есть такое, Ваше Величество… Пружины получше делаем, огнива… Замок надежнее становится…

— Вот! Это дело первейшее! Фузея — оружие солдата! Она безотказной быть должна! Что толку от пушек, если пехота наша пальнуть не может⁈ Ты и над этим думай крепко! Чтоб замок был прост, дешев и надежен, как топор! Понял?

— Понял, Ваше Величество!

— То-то же. А теперь вот что, Смирнов… Сидеть тебе в Питере да машины строить — дело хорошее. Но надо, чтоб ты и в поле службу поглядел. Как там солдаты наши воюют, какое оружие им надо, чего не хватает. А то вы тут, в кабинетах да мастерских, напридумываете диковин, а они в бою и не годятся ни хрена.

Он помолчал, обвел взглядом присутствующих.

— Поедешь ты, Петр Смирнов, в действующую армию. На месяц. К фельдмаршалу нашему, Борису Петровичу Шереметеву. Определим тебя при артиллерийском парке. Будешь там смотреть, как пушки наши воюют, и новые, и старые. Будешь примечать, что хорошо, что хреново. Будешь с офицерами да солдатами говорить, узнавать, что им надо. А главное — будешь на месте показывать да учить, как с новыми пушками обращаться, как чинить их, если что. И замки твои ружейные там же опробуешь, в деле. Пусть солдаты сами скажут — годные или нет. Уразумел задачу?

В действующую армию! На фронт, где идет война, где снаряды рвутся, где кровь льется! Я стоял, охреневший от этой новости. Это было совсем не то, чего я ожидал. Я думал, меня оставят здесь, при заводах, станки строить, производство налаживать… А тут — на войну!

Еще и хитро так завернул — срок на постройку станка — два месяца, из которых месяц — на войне. Вот же ж подфартило.

— Чего молчишь? — грозно спросил Петр. — Аль обосрался?

— Никак нет, Ваше Величество! — выпалил я первое, что пришло в голову. — Готов служить, где прикажете! Только машины мои… станок сверлильный… кто ж доделывать будет?

— А ученики твои на что? — усмехнулся царь. — Оставишь им чертежи да указания. Да поручик Орлов приглядит, он парень толковый. А ты поезжай. Война — лучшая школа для инженера. Поглядишь, как оно в жизни бывает, а не на бумажке. Наберешься ума-разума, вернешься — еще полезнее будешь. А пока — езжай. Завтра же с артиллерийским транспортом и отправишься. Подорожную и указ Шереметеву тебе выдадут. Всё, иди. Некогда мне с тобой лясы точить. Дел по горло!

Он снова уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция окончена. Я поклонился и, пятясь, вышел из зала, провожаемый любопытными взглядами шишек. В голове был полный бардак.

Действующая армия, фельдмаршал Шереметев, война! Это был новый, совершенно неожиданный поворот. И снова опасный, невероятно захватывающий вызов.

Отъезд из Питера был быстрым и суматошным. Капитан Краснов снабдил меня всеми нужными бумагами — подорожной до самой армии фельдмаршала Шереметева, предписанием к нему и даже сопроводиловкой от генерала артиллерии, где расписывались мои «особые таланты» по части пушек и ружей. Мои пацаны — Федька, Ванюха, Гришка — провожали меня чуть ли не со слезами. Я оставил им подробные инструкции по станку и замкам, велел слушаться Орлова и немца Шульца. Простился и с ними — Орлов обещал приглядывать за моими делами и иногда слать весточки с обозами, а Шульц только крякнул по-немецки и пожелал «гут глюк».

Дорога в действующую армию оказалась еще хуже и дольше, чем из Тулы в Питер. Ехали с большим артиллерийским обозом — тащили новые пушки, везли порох, ядра, бомбы. Дороги были убиты в хлам, осенняя распутица превратила их в сплошное болото. Телеги и фуры постоянно застревали, лошади падали от усталости, солдаты охраны и возчики матерились так, что уши вяли, вытаскивая увязшие по оси колеса. Ночевали где придется — в редких деревнях, а чаще прямо в поле, под дождем и ветром. Жратва была паршивая — всё та же солдатская каша да сухари. Я, хоть и был теперь фельдфебелем с какими-никакими деньгами, старался не выпендриваться, делил с солдатами и дорогу, и еду. Смотрел, слушал их разговоры, вникал в их быт.

Чем ближе мы подъезжали к фронту (где-то в Прибалтике — я толком и не знал, карты были секретные и не для моего чина), тем сильнее чувствовалось дыхание войны. Всё чаще попадались воинские команды, тянулись обозы с ранеными, встречались сожженные деревни. Воздух был пропитан горьким дымом. А потом я услышал и канонаду. Сначала далекую, глухую, как гром. Потом всё ближе, отчетливее. Тяжелые, размеренные удары осадных орудий, частые и резкие — полевых пушек, сухая трескотня ружейной пальбы. Этот звук уже не прекращался ни днем, ни ночью, стал привычным фоном.

Наконец мы добрались до главного лагеря русской армии. То, что я увидел, меня просто потрясло. Огромное, раскинувшееся на километры поле, превращенное в море грязи. Бесчисленные палатки, шалаши, землянки, наспех сколоченные бараки. Дым тысяч костров, смешанный с туманом и пороховой гарью. Ржание лошадей, мычание волов, скрип телег, крики на разных языках, солдатский мат, стоны раненых… И над всем этим — непрерывный грохот канонады с передовой, которая была где-то там, за холмами.

Это был хаос, огромный, кипящий, хреново управляемый муравейник. Солдаты в разных, грязных, рваных мундирах. Кто-то чистил ружье, кто-то латал дыры на одежде, кто-то просто сидел у костра, тупо уставившись в огонь. Офицеры, тоже не сильно чище, бегали, отдавали приказы, ругались с интендантами из-за нехватки провизии или пороха. Везде — грязь, мусор, дерьмо. Санитария — никакая. Неудивительно, что болезни косили солдат не меньше шведских пуль.

Меня провели в штаб артиллерийского парка. Угрюмый начальник, полковник артиллерии, принял мои бумаги без особого энтузиазма.

— А, Смирнов… Фельдфебель… Из Питербурха… Знаем, писали про тебя… Умелец, значит… Ну, посмотрим, какой из тебя умелец. Определить его пока к третьей батарее осадных мортир. Пусть там приглядится, поможет за пушками присмотреть. А там видно будет. Иди.

Третья батарея стояла на небольшом пригорке, чуть в стороне от основного лагеря, но достаточно близко к передовой, чтобы до них долетали шальные ядра и пули. Командовал батареей капитан Синицын, седой и вымотанный войной офицер. Он встретил меня так же безрадостно.

— Фельдфебель Смирнов? Прислали, значит… Ну, располагайся. Работа у нас простая — шведа ядрами кормить. Гляди, учись. Да порох береги — его вечно не хватает.

И вот тут-то я и увидел войну этой эпохи во всей ее красе и уродстве. Осадные мортиры — короткие, толстые чугунные монстры — стреляли огромными бомбами с порохом внутри. Заряжали их долго, муторно. Засыпали порох, вкатывали бомбу, вставляли запальную трубку. Потом фейерверкер подносил фитиль… Оглушительный рёв, огромное облако дыма, и бомба по крутой дуге улетала куда-то в сторону вражеских укреплений. Куда она там упадет, взорвется ли вовремя — хрен его знает. Точность была никакая.

Как я понял, эти мортиры — трофеи от все тех же шведов.

Враги отвечали. Их пушки били чаще и, как мне показалось, точнее. То и дело над нашими позициями со свистом проносились ядра. Иногда падали рядом, вздымая фонтаны грязи. Иногда — попадали. Я видел, как ядро вмазало в бруствер рядом с мортирой, разбросав землю и бревна, как шальной фрагмент дерева проткнул солдата…

Крики, кровь, суета…

Раненых тащили на носилках в лазарет, а на их место тут же вставали другие. Обыденно, без лишних слов. Смерть здесь была повседневностью.

Меня поначалу подташнивало, но потом прошло. Сработал какой-то защитный механизм насмотренности фильмов наверное. Мозг решил, что это все кино. Если бы не запахи…

Как-то раз началась настоящая артдуэль. Шведы накрыли нашу батарею огнем. Ядра ложились всё ближе. Одно ударило прямо в лафет мортиры, разнесло его в щепки. Другое пролетело так низко над головой, что я инстинктивно вжался в землю, почувствовав горячий ветер. Воздух наполнился грохотом, свистом, вонью пороха. Земля дрожала от ударов. Я залег за бруствером вместе с солдатами. Это было совсем не то, что испытания на заводском полигоне.

Это была настоящая война. Жестокая, хаотичная, страшная.

Я видел и героизм — как солдаты под огнем продолжали заряжать и наводить свои неуклюжие мортиры, как капитан Синицын спокойно командовал, не обращая внимания на свистящие рядом ядра. Видел и страх — как бледнели рожи, как кто-то пытался зарыться поглубже в землю. Видел и страшные раны, и смерть.

Это было мое боевое крещение. Новое. Не как инженера со стороны, а как человека, оказавшегося в самой мясорубке. Все мои знания и «хитрости» обретут настоящий смысл только тогда, когда они помогут вот этим мужикам, солдатам и офицерам, выжить и победить в этой страшной войне. А для этого надо было не просто строить станки, а быть здесь, рядом с ними, понимать их нужды и опасности.

Проведя несколько дней на осадной батарее у Синицына, я попросил его отпустить меня поближе к передовой, где стояли полевые пушки и пехота. Надо было увидеть не только как палят из тяжелых мортир, но и как воюют обычные полевые пушки, и главное — как стреляют из ружей солдаты в реальном бою. Синицын отпустил меня без проблем — толку от меня на батарее было ноль, а лишний рот ему кормить было ни к чему.

С рекомендательным письмом от Орлова (он и об этом позаботился) я поперся в расположение одного из пехотных полков, который держал оборону на фланге. Меня принял полковник — тертый вояка со шрамом через всю щеку. Выслушал, прочитал письмо Орлова про мои «таланты» и отправил меня к ротному командиру, капитану Нефедову, чья рота стояла на самом передке.

— Поглядишь там, фельдфебель, как наши орлы воюют, — сказал полковник без особой веры в голосе. — Может, и правда чего дельного присоветуешь. Только под пули не лезь зря, голова у тебя одна, а война долгая.

Ротный Нефедов, молодой, но уже с задолбанными глазами офицер, встретил меня настороженно.

— Опять из столицы… Смотреть прислали… — пробурчал он. — Ладно, гляди. Только под ногами не мешайся.

Впереди — позиции шведов. Между нами — перепаханное ядрами поле, всё в небольших воронках и каком-то хламе. Постоянно шла перестрелка — то тут, то там бахнет ружье, пули свистят. Иногда начинали бухать полевые пушки, обстреливая врага.

Вот тут-то я и увидел во всей красе, как работает пехотное оружие в бою. И зрелище подтвердило все мои худшие догадки.

Стрельба была просто хаотичной и почти бесполезной. Целились абы как, навскидку. После выстрела начиналась долгая и нудная процедура перезарядки. Солдаты коряво орудовали шомполами, сыпали порох на полку, пытаясь сделать это быстрее, но под свист пуль руки дрожали, движения были скованными.

А осечки! Мать честная, сколько было осечек! То кремень искру не даст, то порох на полке отсырел (погода стояла мерзкая). Я видел, как солдаты матерятся, теряя драгоценные секунды, пока их товарищи стреляют. Каждая третья, если не вторая, попытка выстрелить — пшик. Неудивительно, что штык по-прежнему был главным аргументом пехоты.

Я ходил по позиции, трепался с солдатами, с унтерами. Спрашивал про их ружья, что не так. Ответы у всех были примерно одинаковые: бьет криво, заряжать долго, осечки достали, пружины ломаются. Некоторые показывали свои фузеи — стволы раздутые, замки раздолбанные, ложа треснутые. Оружие было в ужасном состоянии, чинить его было некому и нечем. Полковые оружейники, если они вообще были, не справлялись.

Смотрел я и как работают полевые артиллеристы. Несколько легких 3-фунтовых пушек стояли за траншеями и лупили по шведам. Тут порядка было чуть больше, расчеты работали слаженнее, но проблемы были те же. Точность — никакая. Ядра ложились то дальше, то ближе цели. Иногда и стволы рвались, хоть и реже, чем у тяжелых осадных. Я подошел к одной батарее, разговорился с командиром — молодым подпоручиком. Он тоже жаловался на качество пушек и ядер, на хреновый порох.

— Вот гляди, фельдфебель, — он показал на кучу ядер, — половина кривые! Как из такого точно стрелять? А порох? То сырой привезут, то слабый. Заряд по уставу отмеришь — не долетит. Добавишь — смотришь, как бы ствол не порвало. Вот и воюй тут…

Но самое сильное впечатление на меня произвел один бой во время шведской вылазки. Как-то под утро, в тумане, шведы внезапно атаковали. Из их позиций выскочила стройная линия солдат в мундирах и строем двинулась к нашим траншеям.

Начался кипеш. Наши, застигнутые врасплох, открыли беспорядочный огонь. Треск ружей смешался с криками «Ура!» и «Гот мит унс!». Я видел, как шведы падают. Наши пытались перезарядиться, но в спешке и под огнем получалось хреново. Осечка за осечкой.

— Штыки к бою! — заорал капитан Нефедов. — Держать строй! Не пущать!

Шведы уже были у самых траншей. Завязалась рукопашная. Штыки, приклады, сабли офицеров. Кровь, хрипы, мат. Страшное зрелище. Наши дрались отчаянно, шведов было больше, они перли напролом. Вот один шведский гренадер уже на бруствер вскочил, тесаком машет… Вот другой в траншею лезет…

В этот момент я стоял у батареи Нефедова. В руках у меня была та самая фузея, которую мне выдали «для изучения». Я ее почистил, привел в порядок замок, даже огниво свое поставил. Зарядил еще с вечера, на всякий пожарный, как чуствовал. И вот этот случай настал.

Не думая, я вскинул ружье. Поймал на мушку (если это можно было назвать мушкой) того гренадера на бруствере. Выстрелил. Отдача в плечо. Гренадер как-то нелепо замахал руками и свалился вперед. Есть! Перезарядиться я, конечно, не успел бы. Но рядом стоял солдат, который безуспешно щелкал своим замком.

— Дай сюда! — крикнул я, выхватывая у него фузею. Быстро глянул на полку — порох есть. Взвел курок. Выстрелил в другого шведа, который пытался прорваться.

Опять попал! Еще и оружие не подвело.

Ха! Новичкам везет!

Противник пошатнулся и упал.

Тут подошли наши резервы, ударили шведам во фланг. Атака захлебнулась. Шведы, теряя людей, стали отходить к своим. Бой закончился так же внезапно, как и начался.

Я держал дымящуюся фузею, сердце колотилось как сумасшедшее. Два выстрела — два трупа. Конечно, стрелял почти в упор. Но главное — оба раза замок сработал! А сколько наших в этот момент не смогли выстрелить из-за осечки?

Этот короткий, но жестокий бой наглядно показал мне все косяки местного оружия. Кривое, медленное, ненадежное… Всё это стоило солдатских жизней. И я еще раз убедился — моя работа здесь, на фронте, и там, на заводе, была очень нужна. Надо было дать солдату оружие, на которое он мог положиться, которое било бы точно и стреляло без осечек. Это была задача поважнее любых станков.

Тот бой во время шведской вылазки, был коротким и стрёмным, но имел для меня и неожиданные плюсы. Мои два удачных выстрела в самый нужный момент не остались незамеченными. Солдаты из роты Нефедова, которые видели, как я уложил двух шведов, стали смотреть на меня с уважением. А капитан Нефедов, который сначала отнесся ко мне прохладно, как к очередному «штабному умнику», теперь сам подошел ко мне после боя.

— Ловко ты их, Смирнов! — сказал он, вытирая пот со лба. — Прямо как заправский гренадер! Не ожидал от тебя, честно скажу. И ружье твое, гляжу, не подвело. А у моих — половина осечки дала… Беда с этими замками, просто беда!

Это был идеальный момент для разговора. Я рассказал ему про свои попытки улучшить замок — про новые пружины, про цементированные огнива, про идею с герметичной полкой. Нефедов слушал с огромным интересом.

— И что, поможет? — спросил он с надеждой. — Если б хоть осечек меньше стало — уже огромное подспорье! А то стоишь под огнем, щелкаешь замком, а он — пшик! А швед-то не ждет…

— Поможет, ваше благородие, — уверенно сказал я. — Уже пробовали на заводе — пружины держат, искра лучше. Если б партию таких замков сюда, на пробу… Да чтоб солдаты сами оценили…

— Вот это мысль! — оживился Нефедов. — Я бы первый свою роту вооружил! Пиши бумагу в Канцелярию, я подмогну, чем смогу!

С этого разговора и началось мое реальное общение с военными. Солдаты и унтеры, видя, что я не просто «барин из столицы», а человек, который и под пули лезть не ссыт, и в их солдатских проблемах шарит, стали относиться ко мне с доверием. Они охотно рассказывали про свои фузеи, показывали поломки, делились лайфхаками — как лучше кремень зажать, как дырку затравочную прочистить, как порох от сырости уберечь. Я мотал на ус, делал пометки. Это была бесценная инфа «с полей», которую ни в каких чертежах или инструкциях не найдешь.

Я стал заходить и к артиллеристам на позиции. Болтал с подпоручиком той батареи, что стояла рядом, с фейерверкерами, с простыми канонирами. Они тоже жаловались на качество пушек и ядер, на хреновые запальные трубки для бомб. Но при этом давали и дельные советы. Например, как лучше лафет приспособить для стрельбы с кривой земли, какой прицел был бы удобнее, как ускорить заряжание. Один старый фейерверкер даже показал мне самодельную приспособу для более точного замера угла подъема ствола — простую деревяшку с отвесом, но куда удобнее штатного квадранта.

Я понял, что эти люди — солдаты, унтера, младшие офицеры, те, кто каждый день имеет дело с оружием в бою, — носители огромного практического опыта. Они буквально чуяли, что надо улучшить, где слабое место у той или иной железяки. Им не хватало только знаний и возможностей, чтобы свои идеи воплотить. А у меня эти знания были. Получался идеальный симбиоз: их опыт и мои мозги.

Я стал активным участником. Помогал полковым оружейникам чинить замки, используя свои «улучшенные» детали (я привез с собой небольшой запас пробных пружин и огнив). Показывал солдатам, как правильнее ухаживать за ружьем, как уменьшить шанс осечки. Объяснял артиллеристам, почему важно тщательно чистить ствол от нагара, как качество пороха влияет на дальность.

Сначала на меня смотрели с недоверием — фельдфебель, почти офицер, а ковыряется с замками, как простой слесарь! Но когда видели, что ружье после моей починки начинает стрелять надежнее, или когда я мог толково объяснить, почему порвало ствол у пушки, отношение менялось. Меня зауважали. Не за чин или столичный блат, а за дело, за то, что я не чурался грязной работы, вникал в их нужды и реально помогал.

Даже полковник, командир полка, как-то раз подозвал меня.

— Слышал я, Смирнов, солдаты тебя хвалят, — сказал он, разглядывая меня своими выцветшими глазами. — Говорят, замки им чинишь справно, да и советы дельные даешь. Это хорошо. Только ты это… меру знай. Твое дело — примечать да думать, как оружие лучше сделать, а не каждой фузее затвор перебирать. На то мастера есть.

— Так точно, господин полковник, — ответил я. — Только ж как не помочь, если видишь — люди мучаются, а дело государево страдает? Да и мне польза — лучше понимаю, что солдату надо.

Полковник хмыкнул.

— Ишь ты, речи какие… Ладно. Понимай. Только в драку без нужды не лезь. Голова твоя нам еще пригодится. Можешь идти.

Это было почти признание. Меня перестали воспринимать как чужака, присланного из Питера контролера. Я становился своим, человеком, который понимает нужды простого солдата и артиллериста. И это уважение, заработанное здесь, на передовой, под свист пуль и грохот пушек, было для меня, пожалуй, важнее любых чинов и наград.

Война всегда меняет людей. И меня это не обошло.

Друзья, вас так много, но лайков — чуть. Прошу вашей поддержки, поставьте отметку — «нравится». Это сильно поможет книге продвинуться в рейтинге! Спасибо вам за проявленный интерес к данному произведению и приятного чтения)

Глава 18

Шведов-то мы шуганули, да только тише не стало. Наоборот, вызверились, гады. Пушечная дуэль как шла, так и шла, только злее стала. Видать, за ту вылазку мстили, лупили по нам теперь без передыху. И доигрались — одна из наших полевых трехфунтовок, которая у Нефедова под боком стояла, словила «гостинец». Шведское ядро не в ствол вмазало, слава Богу, а по лафету пришлось. Подъёмный механизм покорежило, да и прицел сбило.

Выходит, пушка из игры выбыла. И как назло, в самый неподходящий момент — наши как раз пытались заткнуть одну особо паскудную шведскую батарею, которая житья не давала. Тут же набежали полковые «мастера» — местный коваль и плотник — поковырялись вокруг пушки, да только толку чуть. Дело стопорилось.

Подпоручик, их командир, бесился, рвал и метал. Я на это поглядел, да и сунулся к Нефедову.

— Ваше благородие, разрешите глянуть, что там с пушкой? Может, и подсоблю чем? Механизм-то там не Бог весть какой сложный, а инструмент кой-какой у меня найдется.

Нефедов только рукой махнул:

— Иди, Петр Алексеич, глянь! Хуже точно не сделаешь! А то без этой дуры нам совсем туго придется, швед и так уже обнаглел вкрай.

И я попёрся на батарею. Подпоручик морду скривил — еще один советчик явился, — но куда деваться, пушка-то не стреляет. Я глянул, подъемный винт погнуло, да и планку прицельную сбило напрочь, аж повело ее.

Менять винт целиком — гиблое дело, ни времени, ни запчастей. Выходит, править надо! Заставил коваля раздуть походный горн, да клещи притащить помощнее. Пока винт грелся, я тут же, с помощью лома, клиньев да какой-то матери, прицельную кривую планку на место поставил.

Потом взялись за винт. Нагрели как надо, докрасна, и с ковалём этим на каком-то обломке железа вместо наковальни, принялись его молотками ровнять. Осторожненько так, тюк-тюк. Работа ювелирная по здешним понятиям, тем более что шведские ядра над головой так и свистели. Но ничего, общими матюками, но выправили, оживили железяку.

Собрали весь механизм обратно, дегтем смазать не забыли.

Вроде заработало!

Ствол вверх-вниз ходит как миленький! Осталось прицел выставить, а то старый-то сбит был. Тут я своим глазомером да самопальным квадрантом (с отвесом, еще в каморке сладил) попользовался, помог фейерверкеру прицельную линию снова нащупать.

На всю эту работу ушел от силы час, но для артиллеристов это было чистое колдовство. Пушка снова загрохотала, и буквально через пару залпов заткнула-таки ту шведскую батарею. Подпоручик с фейерверкером на меня смотрели так, будто я им с того света явился — уважуха в глазах неподдельная. Так и пошла гулять по лагерю байка про «хитрого фельдфебеля», который любую железяку под огнем починить может.

Успех с починкой, да еще и байки нефедовских солдат, как я шведов тех приложил, даром не прошли. Добрались слухи и до начальства повыше — до майора, который тут всей артиллерией рулил. Вызвал он меня к себе.

— Слыхал я про тебя, Смирнов, — буркнул он, сверля меня строгими зенками. — Говорят, не только машины свои мудришь, но и стрелять мастак? И пушку вон оживил давеча… А ну-ка, растолкуй, чего это наши пушки так косо лупят?

Я выложил ему всё как есть: и про ядра кривые, и про порох — то мокрый, то слабый, и про прицелы эти хреновы, да и сами пушки, честно говоря, не фонтан. Старался без умных слов, по-простому. Майор слушал, не перебивал, только кивал.

— Все так… Все так… — вздохнул он. — Да только где ж взять ядра ровные да порох добрый? Воюем тем, что есть… А вот насчет прицелов… поправить можешь?

— Смогу, господин майор. Хотя и грубо, а все лучше будет. Да и ежели расчет обучить правильно цель выбирать да поправки вносить…

— Обучить… — майор усмехнулся. — Попробуй-ка их обучи, когда ядра во все стороны летят! А вот гляди, — он подошел к амбразуре, откуда открывался вид на шведские позиции. — Видишь ту башенку у них на валу? Наблюдательный пункт, поди. Сидит там шведский офицер, да все наши ходы записывает. Мешает он нам больно. А пушки наши полевые туда не достают толком, ядра ложатся как попало. Вот кабы сбить эту башенку… Да одним-двумя выстрелами, чтобы не успели толком ответить…

Это был уже чистый вызов. И вазможность показать, на что пушки годятся, если головой думать, а не только ядрами швыряться.

— Дозвольте спробовать, господин майор? — предложил я. — С той пушкой, что я чинил. Она теперь хотя и не новая, да глядит ровнее прочих. Да и расчет там толковый, фейерверкер опытный.

Майор подумал и махнул рукой:

— А давай! Хуже уж не будет. Даю тебе волю.

В общем, мы с подпоручиком да фейерверкером еще с час ковырялись у пушки. Я прицел еще раз проверил, поправку на ветер и дальность прикинул (на глаз, конечно, но опыт кое-какой уже был). Ядра перебрали, выбрали, какие покруглее. Пороху отмерили со всей тщательностью. Фейерверкеру я еще раз вдолбил, как точнее наводиться, по кустам там, по кочкам ориентируясь.

Наконец, изготовились. Первый пошел! Ядро со свистом ухнуло в вал, чуток ниже башни. Близко, но мимо. Ладно, поправили прицел.

Второй! Ба-бах! Глядим — аж щепки полетели от этой их будки! Есть! Прямое попадание!

Да и третий для верности шарахнули — чтоб уж точно там камня на камне не осталось.

А всего лишь надо было чуть основательнее к вопросу подойти, да траекторию верную выбрать.

Солдаты на батарее закричали «Ура!». Майор, наблюдавший в подзорную трубу, только крякнул от удивления.

— Однако… Ловко ты ее, Смирнов! Ювелирная работа! Почитай, как из штуцера! Вот что значит — ум да расчет!

Этот точный выстрел, похоже, впечатлил народ еще больше, чем починка. Дошло, видаимо, что дело не только в кривых пушках, но и в том, как из них стрелять. С этим барахлом, если с умом подойти, можно горы свернуть. Мой авторитет среди пушкарей подскочил просто до небес.

После этой «ювелирной» стрельбы по шведской башенке майор на меня совсем по-другому смотреть стал. Начал к себе таскать, когда планы артиллерийские обсуждали. Спрашивал, что думаю, где лучше батарею поставить, как шведские окопы оценить — крепкие, не крепкие. Короче, я начал вникать в их тактические заморочки, видеть всю эту кашу немного сверху.

Правда толку от меня было не много, ведь я инженер, литейщик, может ремонтник, но явно не тактик. Хотя дельные мысли выкладывал, спасибо насмотренности фильмов будущего (да и в советской армии поднатаскали немного).

Понятное дело, я и сам не дремал — пялился на шведские позиции, насколько глаза доставали. Примечал, как они там свои укрепления ладят, где пушки ставят, как огнем отвечают. Заценил их сильные стороны — дисциплина у них железная, это да, да и пушкари часто толковые попадались, и пушки новые, что нам столько крови портили. Но и косяки у них были видны — часто действовали слишком прямо, как по линейке, не всегда позиции выбирали удачно, фланги подставляли.

Параллельно ковырялся и с нашим барахлом, с тактикой. Искал, где тонко, где рвется. Дошло, например, что главная засада — подвоз боеприпасов. Ящики с шариками и порохом перли на передок то на горбу, то на телегах по такой грязище, что впору утонуть. Ясное дело, вечно всё кончалось в самый нужный момент. Организовать бы это дело по-людски! Повозки какие полегче придумать, что ли… Или вообще канатную дорогу замутить — хотя это уже, конечно, фантастика для здешних времен, сам ржал над этой мыслью.

Запалы для бомб — это вообще трындец был. Горели как бог на душу положит, рвались где попало. Сам видел, как одна такая дура чуть наших же не накрыла, над головами бахнула. Срочно надо было с этими трубками что-то решать, состав искать понадежнее, конструкцию менять.

Кстати, для меня было неожиданным, что в это время уже использовались такие бомбы, при этом основной ударной силой оставались пушки, стреляющие сплошными ядрами. Бомбы с запалами применялись для разрушения укреплений и поражения живой силы противника. Их было мало, да и из-за сложности производства, транспортировки их использование было менее массовым.

Как пушки к лафетам крепили — тоже без слез не взглянешь. Как шарахнет — так лафет подпрыгнет, прицел собьет, а то и сам развалится. Покрепче бы их делать, да еще б систему отката какую примитивную присобачить…

Все эти мысли я старательно царапал в свою тетрадку, эскизы малевал, прикидывал, как и что можно исправить. Моя командировка потихоньку превращалась в натуральную НИОКР в полевых условиях. Материал собирался бесценный — потом на заводе можно будет использовать, чтобы делать оружие не абы какое, а то, что армии реально нужно.

Мои ковыряния на передке — и починка, и стрельба та меткая, да и замечания по делу насчет тактики и железок — дошли не только до майора, но и до полковника, командира полка. Как-то раз он вызвал меня к себе.

— Слышал я, фельдфебель, ты бумаги умные пишешь? Замечания всякие про оружие наше и неприятельское?

— Есть такое, господин полковник, — подтвердил я. — Примечаю, что вижу, да мысли свои записываю — как бы дело улучшить.

— А ну-ка, покажь!

Я показал ему свою тетрадку с записями и эскизами. Полковник долго листал ее, хмурился, кивал. Мужик он был старой закалки, при этом не дурак, в военном деле разбирался.

— Мысли у тебя дельные, Смирнов, — сказал он вздохнув. — И про замки фузейные, и про пушки, и про снаряды… Многое тут по делу сказано. Такое не след под сукном держать. Сам фельдмаршал наш, Борис Петрович, приказал обо всех новшествах и предложениях полезных ему докладывать немедля. Слепи-ка ты из своих каракуль рапорт толковый. А я уж его со своей рекомендацией самому Шереметеву отправлю. Пусть там, наверху, знают, какие у нас тут умельцы есть и чего армии нашей надобно для победы.

Вот это да! Рапорт самому фельдмаршалу Шереметеву! Да еще с рекомендацией полковника! Это же протолкнет мои идеи на самый верх, в обход этих столичных канцелярий с их интригами и вечным «завтра».

И я засел за этот рапорт. Старался коротко и ясно изложить. К манере письма тут нужно было еще привыкнуть с их архаичной формулировкой и лишними буквами, но к счастью полковой писарь помог. Я описал косяки с ружьями и пушками. Предложил, как лечить: замки улучшенные ставить, на нарезные стволы переходить (когда станок будет!), пушки «скрепленные» из моего чугуна делать, запалы для бомб нормальные разработать, лафеты усилить. Приложил эскизы самые понятные.

Полковник прочитал, кивнул, приложил свое письмо, где расписал, какой я тут полезный и головастый. Запечатали пакет и отправили с надежным гонцом прямо в ставку фельдмаршала.

Оставалось только ждать, что оттуда ответят. Мне кажется, что поездка на фронт зря не прошла. Я смог тут пользу принести, уважение заработать и, может, даже повлиять на то, каким оружием будут воевать дальше. И этот рапорт Шереметеву мог стать ключевым моментом во всей моей здешней истории.

На войне ждать — дело обычное, только тоскливое до жути. Бои то притухали, то опять начинались с новой силой. Шведы злобно огрызались своими модными пушками, наши крыли их тем, что под рукой было. Жизнь текла своим чередом: караулы, чистка ржавых железяк, редкие вылазки — то за «языком», то просто поглядеть, что там у шведа творится, да вечная война с грязью, вшами и промозглым холодом.

Сидеть без дела я не умел. Пока из ставки Шереметева ни слуху ни духу, старался быть полезным здесь. Моя слава «хитрого фельдфебеля» работала на меня. Солдаты, унтера, даже офицеры помладше уже не стеснялись подходить с вопросами или просьбами.

Как-то пушкари с соседней батареи подкатили — помоги с позицией. Стояли они как на ладони, шведы их сразу засекли и долбили без передыху. Полазил я по буграм окрестным, прикинул, откуда стрелять лучше, нашел ложбинку неприметную. И сектор обстрела оттуда что надо, и сами пушки прикрыть можно. Договорился с начальством, перетащили батарею на новое место, укрытия для расчета вырыли, погребок для снарядов оборудовали. И опять — сработало! Шведы их потеряли, огонь почти стих, а наши канониры стали спокойнее и точнее работать.

Как потом окажется, рытье укрытий многое изменит в этой войне. Я ненароком «придумал» зачатки окопа.

Я даже в бытовухе старался подсобить. Показал солдатам, как печку простую, «буржуйку», из камней да глины сложить — хоть какой-то прогрев в этих сырых норах. Фильтр для воды придумал из песка с углем — мелочь, а от поноса уберечь может, который тут косил не хуже шведов. Научил ракеты сигнальные делать простейшие — трубка бумажная, порох с серой да селитрой для цвета, фитилек. Фигня, а ночью связаться или цель подсветить — самое то. Правда серу и селитру тут берегли зачем-то, поэтому особо не разгулялся я сигналками. Да и бумага чуть ли не на вес золота здесь. Баловство вышло — дорогое и трудное, мне даже попенять хотели, но моя добрая слава среди солдат спасала от гнева интендантов.

Конечно, не все в восторге были. Находились и те, кто бубнил. Один штабс-капитан, вояка старой школы, вечно подкалывал:

— Ишь ты, инженер нашелся! Фузеи мастерит, печки ладит… Солдат воевать должен, а не хренотенью маяться! Дисциплина да штык — вот наша сила! А машины твои все — от лукавого!

Я с ним не спорил. А на хрена? Делал свое дело. А солдаты и офицеры, что пользу от моих «хитростей» видели, сами этого ворчуна на место ставили. Мой авторитет рос не по чину, а по делам — потому что я помогал им выживать в этой мясорубке и бить врага.

Я и сам менялся. Фронт — штука суровая, закаляет. Научился спать под грохот пушек, не дергаться от свиста пуль, на кровь и смерть смотреть без дрожи. Стал ценить простые вещи — ломоть хлеба, сухую подстилку, тишину. Начал понимать солдата — что ему нужно, о чем он думает. Это был опыт, который ни на каком заводе не получишь.

Прошла еще неделя. Я уже начал думать, что рапорт мой сгинул где-то в штабных бумагах или его просто замылили писари. Но однажды утром к полку прискакал фельдъегерь из ставки Шереметева. Вид напыщенный, за пазухой толстый пакет, с большими сургучными нашлепками. Он спрашивал полковника, да тот был на позициях, так что велели меня позвать.

— Артиллерийский фельдфебель Смирнов? — зыркнул он на меня сверху вниз.

— Так точно, — ответил я, немного удивленно.

— Вам пакет от его высокопревосходительства господина генерал-фельдмаршала. Велено передать лично и ждать ответа или команды.

Он сунул мне пакет. Руки чуть подрагивали, пока я срывал печати. Внутри — несколько листов, намалеванных убористым почерком. Ответ на мой рапорт.

Пробежал глазами начало. Фельдмаршал писал, что с «немалым интересом» поглядел мои «толковые и весьма дельные записки» насчет пушек и ружей. Хвалил за «здравость суждений» и «знание дела», особенно там, где я расписал косяки нынешних железяк и как это дело поправить.

Дальше — конкретные вопросы по моим предложениям. Шереметев (или кто там у него писал) явно врубился в суть. Спрашивали про крепость «скрепленных» стволов (про мой «композит» уточнял), если долго палить, про то, реально ли наладить выпуск улучшенных замков сотнями, про технологию нарезки и как потом заряжать такое ружье. Требовали разжевать все подробнее, цифры им подавай.

Но главное ждало в конце. Фельдмаршал писал, что мои предложения — дело стоящее, и что он хочет отправить их наверх, Царю и графу Брюсу, еще и расхвалит меня как надо. Считал он, что от моих талантов и знаний будет больше толку не фельдфебелем штаны протирать, а там, где железо делают — на заводах. Посему велел мне шустро собирать манатки и с первым же транспортом мотать обратно в Питер, к Брюсу и в Артиллерийскую Канцелярию, чтобы дальше там пользу приносил. К пакету прилагалась и новая подорожная, и приказ полковнику помочь мне свалить без проблем.

Я дочитал бумагу, поднял голову. Фельдъегерь ждал.

— Ответ будет, господин фельдфебель? — спросил он.

— Отвечать нечего. Исполнять надо, — сказал я, с диким облегчение и азартом. — Передай его высокопревосходительству огромное спасибо за доверие. Куда пошлют, там и буду служить.

Гонец козырнул и растворился. Я остался один с бумагами. Вот так вот. Моя войнушка заканчивалась. Да еще и как надо! Сам фельдмаршал Шереметев мои идеи заценил и отправлял обратно в столицу с лучшей рекомендацией! Это был жирный козырь против столичных недругов. Теперь можно было надеяться на нормальную подмогу в моих планах.

Помчался к Нефедову и полковнику, рассказать про приказ. Оба удивились и порадовались за меня.

— Ну что ж, Петр Алексеич, видать, там наверху твою головушку оценили! — сказал полковник, пожимая мне руку. — Жалко, что уезжаешь, ты тут был к месту. Но там от тебя толку больше будет, это правда. Давай, дуй, только про нас не забывай. Пушки нам нужны нормальные!

Простились с солдатами, с пушкарями, с новыми знакомыми. Удачи желали, просили помнить, что солдату надо.

Через день я снова сидел в телеге очередного обоза, который тащился в Питер. Войнушка осталась за спиной, но из головы ее не выкинешь — ни из записок, ни из мыслей, да и в душе она сидела крепко. Зато теперь я точно знал, что солдату на поле боя надо.

А еще вез с собой бумажку от самого Шереметева. Это был мой щит в будущей грызне за новые технологии новой армии.

Я ехал к Брюсу, еще не зная, что он там мне приготовил. При этом, что-то подсказывало, что судьба снова выкинет какой-то фортель, еще похлеще прежних.

Глава 19

Обратно в Питер я вернулся другим человеком. Не только в плане чина — фельдфебель, дворянин, аж самому смешно было поначалу, — но и внутри что-то щелкнуло. Война, она, знаете ли, мозги прочищает лучше любой бани. Одно дело — тут, в тылу, железки ковырять да станки мудрить под присмотром высоких чинов. И совсем другое — там, на передке, когда земля от разрывов ходуном ходит, а смерть рядом бродит, заглядывая в глаза каждому второму. Я теперь точно знал, для чего я тут корячусь, не ради чинов или денег (хотя и то, и другое не помешает, чего уж там), а чтобы у солдата в руках было нормальное оружие. Чтобы пушка била куда надо, а не рвалась, калеча своих же, чтобы был шанс выжить в этой мясорубке. И эта простая мысль придавала какой-то новый, злой смысл всей моей работе.

Бумага от Шереметева, которую я привез, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Прочтя ее и рекомендацию моего полкового командира, полковник Шлаттер, смотрел на меня без прежнего скепсиса, для него я стал человеком, отмеченным самим фельдмаршалом. Это здесь, в петровской России с ее чинопочитанием, это очень много значило. Снабженец Лыков, тот самый хмырь, который тормозил материалы, стал шелковым. Прибегал сам, спрашивал, чего надобно, клялся, что «всё в лучшем виде изыщем». Врали, конечно, по привычке, но уже не так нагло. Даже мои пацаны-помощники радовались моему возвращению и новым чинам, при этом смотрели теперь с еще большим пиететом.

Статус, мать его…

Сверлильный станок надо было доводить до ума, Шереметев в записке намекнул, что ждет его не меньше Царя. С замками фузейными тоже была куча работы — одно дело пробные образцы, другое — наладить их изготовление хотя бы мелкой серией, чтобы в полки на пробу отправить. Ну и про «композитные» стволы нельзя было забывать — раз уж они тройной заряд держат, надо было думать, как их делать не единичными экземплярами, а потоком. Голова пухла от планов и задач.

Вызов в Канцелярию мог здорово мне помочь или напакостить. Ведь зовет не абы кто! Яков Вилимович Брюс! Генерал-фельдцейхмейстер, то есть главный по всей артиллерии, сподвижник Петра, ученый, инженер, человек-легенда, которого тут одни считали чуть ли не колдуном, а другие — гением европейского масштаба.

Вызов к самому Брюсу — это не к генералу фон-дер-Ховену на поклон сходить. Может рапорт Шереметева так быстро дошел и произвел такое впечатление? Или наоборот — кто-то из моих недругов (а их после истории с Клюевым и Воробьевым меньше не стало, просто затаились) настучал графу какую-нибудь гадость, и теперь будет разбор полетов?

Располагался Брюс не в шумной Артиллерийской Канцелярии, а в отдельном крыле какого-то казенного здания неподалеку, обставленном с непривычной для только строящегося Питера роскошью и, я бы сказал, европейским лоском. Никакой грязи, обшарпанных стен и вони кислых щей. Тишина, чистота, ковры на полу, картины на стенах, книжные шкафы до потолка. В приемной — адъютант с лощеным лицом и выправкой гвардейца. Доложил обо мне. Велели подождать.

Ждал я недолго. Дверь кабинета отворилась, и адъютант кивнул: «Прошу».

Кабинет был огромный. Больше напоминал библиотеку или лабораторию, чем кабинет военного начальника. Снова книги, карты на стенах, какие-то непонятные приборы на столах — астролябии, глобусы, реторты. И за массивным письменным столом, заваленным бумагами и чертежами, сидел граф Брюс.

Шотландец по крови, русский по рождению и духу. Человек средних лет, но выглядел старше из-за седины и глубоких морщин на лбу. Лицо худощавое, умное, чуть надменное. Глаза — серые, холодные, смотрели так, будто сканировали тебя насквозь, до самой последней шестеренки в голове. От него веяло властью, интеллектом. Врать этому человеку или пытаться вешать лапшу на уши — бесполезно. Увидит сразу.

— Фельдфебель Смирнов? — голос у него был, без тени эмоций, но от этого казался еще более весомым.

— Так точно, ваше сиятельство, — отрапортовал я, вытягиваясь в струнку.

— Садитесь, — он указал на стул напротив стола. — Читал я донесения о вас. И от генерала фон-дер-Ховена, и от фельдмаршала Шереметева. Хвалят. Говорят, мыслите не по-здешнему, системно. И руки у вас к делу приделаны. Это радует. Ибо бардака и дурости у нас на заводах хватает, а вот ума и порядка — днем с огнем не сыщешь.

Он помолчал, внимательно разглядывая меня. Я сидел как на иголках.

— Рассказывайте, Смирнов. Что вы там на Охте делаете? Без прикрас, по существу. И что сделать надобно, чтобы толк был не случайный, а постоянный? Чтобы не один ствол удачный вышел, а все такие были? Чтобы не один замок починили, а тысячи надежно стреляли? Говорите. Я слушаю.

Даже так?

Хех! Ну, держись.

И я начал говорить. Старался коротко, без лишних технических деталей, но по сути. Про улучшенный чугун и литье, про «композитные» стволы, про сверлильный станок, про доработку замков. Говорил о том, что главная проблема — не только в технологиях. Есть сложности в организации, в отсутствии системы, в нехватке обученных людей, в воровстве и косности. Говорил о том, что можно работать лучше, эффективнее, если подойти к делу системно, с умом.

Брюс молча слушал, не перебивая, лишь изредка кивал или задавал короткий, но очень точный вопрос, который показывал, что он понимает суть проблемы глубже, чем я мог себе представить. Когда я закончил, он снова помолчал, глядя куда-то в сторону.

— Системно… Вот это слово верное, Смирнов, — проговорил он наконец. — Системы нам не хватает. Порядка. Расчета. От того и беды все. Один умник что-то придумает, а внедрить не можем, потому что вокруг — хаос и разгильдяйство.

Он резко повернулся ко мне.

— Скажите, фельдфебель, если бы вам дали волю… ну, скажем, на одном участке Охтинского завода… Дали бы людей, ресурсы… Смогли бы вы там наладить дело по-новому? Не станок построить или чугун сварить, а создать образцовое производство? Где всё по уму, по расчету, по системе? Где мастера обучены, материалы качественные, станки работают, а продукция выходит — не стыдно перед Европой показать? Смогли бы?

Вот оно! Предложение, которого я ждал!

Царапнуло это «Европе показать» — вот чего точно не надо делать.

Но предложение поддержки, ресурсов на конкретный проект, а также шанс построить всё с нуля, так, как я это видел! Карт-бланш на создание островка будущего посреди этого хаоса! Вот это меня завлекло!

— Смог бы, ваше сиятельство! — ответил я, загоревшись. — Если волю дадите и мешать не будут… То смогу! Построить так, чтобы работало как часы! Дабы брак был не нормой, а происшествием! Чтобы люди делу учились!

— Вот это ответ! — в глазах Брюса мелькнул огонек интереса. — Воля будет. И ресурсы найдем. И мешать… постараемся, чтобы не мешали. Но и спрос будет соответствующий. Мне не обещания нужны, Смирнов, а дело. Пушки, ружья, станки. Надежные, точные, в срок. Справитесь?

— Справлюсь, ваше сиятельство! — сказал я. — Дайте только возможность.

— Возможность будет, — Брюс встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен. — Готовьте подробный план. Что конкретно хотите перестроить, какие машины поставить, какие технологии внедрить. И список расходов, разумеется. Представите мне через неделю. А пока — работайте над тем, что начали. Станок ваш сверлильный жду с нетерпением. И замки. Государь про них спрашивал. Идите, фельдфебель. И помните — ошибок вам прощать не будут.

Я вылетел из апартаментов графа Брюса, как ошпаренный. Голова шла кругом. Образцовое производство! Карт-бланш! Перестройка! Да я о таком и мечтать не смел!

Это был шанс… Нет, не шанс — ШАНСИЩЕ!

Не гайки крутить или пушки по одной лепить, а замахнуться на саму систему! Построить здесь, в этом восемнадцатом веке, кусочек века двадцать первого! Ну, или хотя бы девятнадцатого, для начала.

Добравшись до своей мастерской, я первым делом выгнал Потапа, своего денщика-увальня, велев ему не показываться до утра и никого ко мне не пускать, даже самого Шлаттера. Потом запер дверь на все замки, которые успел навесить после той истории со шпионами. Мне нужно было подумать.

Сосредоточиться. Переварить. И начать планировать.

План! Легко сказать. Перестроить завод… Да я в прошлой жизни цеха проектировал, линии запускал, но тут всё другое. Материалы — дрянь. Инструмент — примитив. Люди — темные, необученные, привыкшие работать «на глаз» и «на отвали» (правда это все из-за банального отсутствия общего образования). Граф Брюс сказал — «волю дадим». Значит, надо пользоваться.

Я расчистил свой верстак, разложил самые большие куски бересты, какие у меня были (бумагу казенную жалко было на черновые каракули тратить), достал уголек потоньше. И принялся рисовать схемы, планы. Мыслить надо было масштабно, как Брюс велел — системно.

Первое — зонирование. Сейчас на Охте, как и в Туле, царил хаос. Литейка рядом с кузней, склады — где попало, дерево тащат через весь двор, где чугун льют. Всё путается, мешает друг другу, время теряется, опасность на каждом шагу. Так дело не пойдет, нужно четко разделить потоки.

Я набросал схему участка, который, как я прикинул, мне могли бы отдать под «образцовое производство» (скорее всего, кусок территории вокруг моей мастерской и части литейки). Вот тут — склады сырья. Руда, уголь, известняк, песок, глина, лес-кругляк — всё должно быть под навесом, рассортировано, с удобным подъездом для телег. Никакой грязи и путаницы.

Рядом со складами — цех подготовки. Руду дробить и, может, даже промывать. Лес пилить на доски и брусья (вот где пригодился бы тот самый «лесопильный механизм», о котором «купец» Петерс заикался!). Глину и песок месить — но не ногами в корыте, а какой-нибудь механической мешалкой, самой простой, хоть с конным приводом.

Дальше — основные производства. Литейный цех. Печи надо ставить по-новому. Не тупо ямы с тиглями, а что-то вроде небольших доменных печей или вагранок для чугуна, с нормальным дутьем (поршневые насосы, а не эти дурацкие меха!), с возможностью контролировать температуру хоть примерно. И отдельно — печи для бронзы, тоже с умом сделанные. И чтобы вентиляция была нормальная, а не как сейчас — дыши гарью и угорай.

Кузнечный цех. Горны — тоже переделать, с хорошим дутьем, с вытяжкой. И ручные молоты не столь эффективны, надо подумать о механическом молоте — примитивном, с приводом от того же вала, что и дутье качает. Это ж сколько сил и времени сэкономит при ковке крупных деталей! И место для термообработки предусмотреть — закалки, отпуска. С печами нормальными, с ваннами для масла и воды.

А вот дальше — самое интересное. Механический цех! То, чего здесь почти не было. Мой токарный станок, будущий сверлильный. И не только они! Нужны станки для обточки, для нарезки резьбы, может, даже что-то типа строгального примитивного, чтобы плоскости ровнять. Всё это должно стоять в одном месте, с хорошим освещением (большие окна!), с продуманным расположением, чтобы детали удобно было передавать с одного станка на другой.

И, конечно, сборочный цех, в котором готовые детали будут собираться в пушки, в замки, в станки. С верстаками, с инструментом, с контролем качества на каждом этапе.

Отдельно — склады готовой продукции. Тоже под крышей, с учетом, чтобы пушки или ружья не ржавели от сырости.

А еще — конюшни. Инфраструктура для лошадей, повозки и прочие таговые фишки.

А как всё это запитать? Бегать к каждому станку с пацанами на маховике — это несерьезно. Нужен центральный привод! Я глянул на план местности, который набросал по памяти.

Река Охта рядом…

Вода! Вот оно! Построить плотину (небольшую), поставить водяное колесо! Оно будет крутить главный вал, а от вала уже ременные передачи пойдут на станки, на воздуходувки для печей, на мехмолот, на мешалку для глины! Это же будет почти автоматизация по меркам XVIII века!

Энергия воды!

Правда судоходства не будет! Да и плотина — не легкое дело. Можно сделать на первое время как на водяных мельницах, КПД меньше, но на первое время может хватить (но это не точно, нужно подумать).

Я рисовал, черкал, стирал уголь тряпкой, снова рисовал. Линии цехов, стрелки потоков сырья и деталей, кружок водяного колеса, квадратики складов… На бересте рождался маленький, но идеально спланированный завод с логистикой, с разделением труда, с механизацией, с контролем качества.

Система! То, о чем говорил Брюс!

Пот катился градом, руки почернели от угля. Я забыл про еду, про сон. В голове крутились шестеренки, валы, рычаги. Как лучше расположить печи, чтобы дым не мешал? Как проложить трансмиссию от водяного колеса, чтобы потери были минимальные? Из чего делать подшипники для главного вала? Какой профиль зубьев у шестерен выбрать, чтобы их смогли выковать местные кузнецы?

Это была настоящая, сложная, захватывающая инженерная работа. Я чувствовал себя демиургом, создающим новый мир из хаоса. Пока только на бересте. Если Брюс даст добро, если не помешают воры и дураки, я смогу это построить. И это изменит всё не только на Охте, но, может быть, и во всей России.

Я оторвался от своих каракуль, только когда за окном уже совсем стемнело, а в каморке стало так темно, что и уголька не разглядеть. Спина затекла, глаза слипались, но внутри всё кипело от возбуждения. Планы были грандиозные, безумные для этого времени. Но они были реальны, я знал, как их воплотить. Осталось только убедить в этом графа Брюса и получить ресурсы. А это будет ой как непросто…

Перестройка завода, станки, плавка — это всё, конечно, хорошо и правильно. Дай мне волю да ресурсы, и я тут такой завод отгрохаю, что Европа ахнет. Пушки будут бить дальше, ружья стрелять без осечек.

Но вот сидел я над своими планами, вспоминал ту мясорубку под Нарвой, которую сам видел, и ту недавнюю возню на позициях у Шереметева, и всё яснее понимал, что одними железками войну не выиграешь. Будь у тебя хоть самая расчудесная фузея (причем в армии их было несколько видов, ни одного одинакового), а если ты стоишь под огнем врага как столб посреди поля, то цена тебе — три копейки в базарный день. И толку от твоей супер-пушки, если она лупит ядрами по чистому полю, а вражеская пехота уже лезет тебе на позицию?

Война — это не только техника. Это еще и тактика, организация, а еще то, как ты эту технику используешь. И вот тут, как я насмотрелся, у нашей армии были дыры похлеще, чем в стволах старых пушек.

Я достал свою замусоленную тетрадку, куда записывал наблюдения на фронте. Листал страницы, исчерканные углем, вспоминал… Вот наша пехота стоит плотным строем, подставив грудь под шведские пули и ядра. Понесли потери — строй смешался, командиры орут, пытаясь его восстановить, а шведы уже тут как тут, со штыками наперевес.

А почему нельзя было просто окопаться? Построить нормальные, глубокие траншеи, окопы полного профиля? Чтобы солдатик мог там укрыться, спокойно перезарядить свою фузею, высунуться только для выстрела? Я ж видел, как они там, под огнем, мечутся, пытаясь зарыться в землю поглубже. Инстинкт самосохранения подсказывал верное решение! Но системно этого никто не делал. Стояли и гибли. А ведь вырыть траншею — дело нехитрое, лопата да руки солдатские. Зато сколько жизней можно было бы спасти! И оборону сделать куда крепче.

Надо было копать одиночные ячейки и соединять их ходами сообщения, делать укрытия от артогня, продумывать сектора обстрела. Это же азы полевой фортификации! Неужели здесь об этом никто не думал?

Да чего думать-то? Почему я сам об этом не подумал там, на передовой?

Или считали «западло» солдату в земле копаться?

Эту мысль надо донести до начальства. Рыть! Рыть окопы! Это не менее важно, чем сталь варить.

Дальше — боеприпасы. Ну, ядра — это понятно. Сделаем их круглее, металл крепче — полетят дальше и пробьют больше. А что еще? Картечь! Я видел, как шведы прут плотным строем, «коробкой». И как наши пытаются их остановить ружейными залпами, которые, то попадают, то нет. А если бы в этот момент из пушки шарахнуть не ядром, а мешком с мелкими чугунными шариками или рубленым железом? Это же как из дробовика по стае уток! Сразу пол-шеренги выкосит! Картечь тут, конечно, использовали, но как-то бессистемно, делали ее тяп-ляп, заряжали неумело. А ведь это страшное оружие ближнего боя! Надо было разработать стандартные картечные заряды для разных калибров пушек — в холщовых мешках или даже в металлических банках, чтобы заряжать быстро. И научить артиллеристов грамотно ее применять — когда враг уже близко, на дистанции уверенного поражения. Это могло бы стать отличным ответом на шведскую линейную тактику.

И бомбы! То, что я видел на батарее Синицына — это ж смех сквозь слезы. Огромные чугунные шары, которые еле заряжают, да еще с этими деревянными запальными трубками, которые горят как хотят. А что, если сделать бомбы поменьше, полегче? Чтобы их можно было использовать не только в тяжелых осадных мортирах, но и в полевых гаубицах, и даже, может быть, метать вручную?

Гранаты! Ручные гранаты!

Вот чего не хватало пехоте при штурме или обороне!

Корпус гранаты — небольшой чугунный шарик, полый внутри. Отлить такой не сложнее ядра, только форму надо с сердечником делать. Заряд — обычный порох. А вот запал… Вот где главная засада. Деревянная трубка не годится — ненадежно и опасно. Нужен запал, который горит определенное, короткое время (секунды 3–4, чтобы успеть бросить, но чтобы и враг не успел ее обратно швырнуть) и срабатывает надежно. Может, использовать фитиль, пропитанный особым составом? Или терочный запал, как у спичек? Спичек тут еще нет… А если терочный состав нанести на саму гранату, а терку — на рукавицу солдата? Чиркнул — и бросай! Идея дикая, но надо было думать в этом направлении. Разработать надежный, простой и дешевый запал для гранат и бомб — это была задача не менее важная, чем сверлильный станок.

Я сидел над своими записями, и складывалась интересная картинка. Новая армия Петра должна была иметь помимо новых пушек и ружей, еще и новую тактику, основанную на инженерном обеспечении (окопы!) и новых типах боеприпасов (картечь, гранаты, надежные бомбы). И всё это должно было производиться массово, по единым стандартам. Вот тогда можно было бы говорить о реальном преимуществе над шведом.

Да уж! Лезть с советами по тактике к боевым генералам — дело стрёмное. Но изложить свои мысли на бумаге, как инженерный взгляд на проблемы войны, я был обязан. Может, Брюс, а он человек широкого ума, поймет и оценит? Ведь он как артиллерист, так и стратег. А новые технологии без новой тактики — это как скрипка Страдивари в руках у медведя.

Я добавил к планам перестройки завода еще один раздел — «Предложения по повышению эффективности применения артиллерии и пехотного оружия». Туда вписал и про окопы, и про картечь, и про гранаты с бомбами, и про необходимость обучения солдат и артиллеристов новым приемам. Получился уже не план завода, а целая концепция реформы вооружения и тактики.

Дерзко? Да пипец как! Но мне кажется, что это правильно. Надо было показать Брюсу не «как» делать железо, но и «зачем».

Неделя, данная Брюсом, пролетела как один миг. Я почти не спал, питался что Потап принесет, да и то урывками. Голова гудела от напряжения.

С одной стороны, я лихорадочно дорабатывал план перестройки «образцового» участка на Охте — чертил схемы расположения цехов, прикидывал производительность печей, мощность водяного колеса, расположение трансмиссий. Мои пацаны, Федька с Ванькой, помогали чем могли — копировали эскизы на большие листы плотной бумаги (какой Орлов достал), что-то там измеряли, бегали по моим поручениям. Работа была огромная, я за неделю осилил лишь самый первый, грубый набросок. Но общая концепция — системный подход, зонирование, механизация — была изложена.

С другой стороны, я долго колебался — стоит ли показывать графу свои «военные записки»? Одно дело — предложить новый станок или способ литья. Я тут вроде как специалист, фельдфебель артиллерийский. А другое — лезть с советами по тактике и новым боеприпасам. Это уже вотчина генералов и самого Брюса. Могут ведь и по шапке дать за дерзость — дескать, не твоего ума дело, Смирнов, знай свой шесток. Но потом я вспоминал лица солдат, хаос и потери, которые видел своими глазами. Вспоминал слова Брюса о «системе» и «порядке». И решил — рискну. Либо пан, либо пропал. Но молчать об этом я не мог. Я аккуратно переписал свои мысли про окопы, картечь, гранаты и бомбы на отдельные листы, стараясь излагать кратко, по-военному, с упором на практическую пользу и решение конкретных проблем, с которыми столкнулся на фронте. Приложил и несколько эскизов — как траншею рыть, как гранату слепить, как картечный заряд устроить.

В назначенный день, чувствуя себя школьником перед экзаменом, я снова стоял в тихой приемной графа Брюса. Адъютант с каменным лицом провел меня в кабинет. Граф сидел за своим столом, погруженный в какие-то вычисления. Поднял голову, кивнул.

— Ну-с, фельдфебель. Готов ваш прожект? Излагайте. Кратко и по существу.

Я разложил на столе сначала схемы перестройки завода. Начал объяснять — вот склады, вот подготовка сырья, вот литейка с новыми печами, кузня с мехмолотом, механический цех со станками, сборка, привод от водяного колеса… Говорил, стараясь не сбиваться, показывая на схемах, как все должно работать в связке, как один цех помогает другому, как движутся материалы и детали, как экономится время и силы.

Брюс слушал внимательно, не перебивая. Потом взял одну из схем, долго рассматривал, задал пару вопросов по мощности водяного колеса и типу печей.

— Мысль здравая, — проговорил он наконец. — Расположение цехов логичное. Привод от воды — дело зело полезное, если ума хватит осуществить. Но сие требует немалых затрат и времени… Это всё, о чем вы думали? Али что еще?

Настал момент истины. Я глубоко вздохнул.

— Не всё, ваше сиятельство. Есть у меня еще кой-какие соображения… Не столько по заводу, сколько по самой войне… По тому, как наше оружие использовать и какое оно должно быть… Ежели дозволите…

Брюс чуть приподнял бровь. Кивнул:

— Излагайте.

И я выложил ему свои «военные записки». Рассказал про хаос на позициях, потери от вражеского огня и идею с глубокими окопами и траншеями. Про то, как шведы прут стеной, и как их можно косить картечью из пушек, если ее делать правильно и применять с умом. Про бесполезность нынешних бомб и про необходимость надежных гранат для пехоты и мортир. Показал эскизы.

Вот тут-то граф и оживился. Если план завода он слушал с профессиональным, но несколько отстраненным интересом, то мои выкладки по тактике и боеприпасам заставили его буквально впиться в бумаги. Он взял лист с эскизом гранаты, потом — с описанием картечного заряда. Стал задавать вопросы — уже конкретные, въедливые.

— Окопы полного профиля… Ходы сообщения… — бормотал он, разглядывая мой корявый рисунок. — Верно… Верно! Прятаться надо солдату, а не грудью ядра ловить, беречь жизни чтобы пролить кровь свою в нужный момент, а не от шальных атак! Но как их рыть быстро? Да чтоб не обваливались?

— Солдаты сами справятся, ваше сиятельство, если приказать и инструмент дать. А чтоб не обваливались — крепить деревом можно, плетнем… Технология нехитрая…

— Гм… Картечь… В металлических сосудах… Говорите, против пехоты строем? А на какой дистанции? А разброс какой будет? Считали?

— Считать точно не могу, ваше сиятельство, приборов нет. Но по прикидке, шагов на сто-двести — шведской «коробке» не поздоровится. Главное — заряд подобрать верный да ствол чтоб выдержал…

— Гранаты… Запал терочный… Смело! А состав какой? Не рванет в руках у солдата?

— Состав подбирать надо, пробовать. Безопасность — первое дело. Но сама мысль, чтоб пехотинец мог врага за стеной достать… Велика польза будет!

Он долго молчал, перебирая мои листки. Он явно оценивал тактические выгоды моих предложений.

— Вот что я вам скажу, Смирнов, — произнес он, поднимая на меня глаза, в которых горел неподдельный интерес. — План ваш по перестройке завода — дело хорошее, нужное. Но требует времени и средств немалых. А вот эти ваши… военные записки… Это, пожалуй, еще важнее. И, возможно, даст результат быстрее. Ибо верно вы подметили — мало иметь доброе ружье, надо еще уметь им воевать и правильно его применять. Ваш подход… он комплексный. Вы видите не только железо, но и то, как оно должно работать на поле боя. Это весьма ценно.

Он встал, прошелся по кабинету.

— Посему, быть по-вашему. Одобряю ваш комплексный подход. Задание вам такое. Первое: детализируйте план переустройства заводского участка. Подготовьте подробную роспись — что, где, как. И расходы — сколько чего надобно, в людях и припасах. Будьте точны! Лишнего не просите, но и необходимое не упускайте. Второе: не мешкая, начинайте проработку чертежей и технологии для новых боеприпасов. В первую очередь — гранаты ручные с надежным запалом и картечь. Третье: продолжайте работу над сверлильным станком и замками. Это царев указ. Отчет о ходе работ — мне на стол каждую неделю. Поручик Орлов будет вам в помощь и для связи со мной. Ресурсы… Я поговорю с кем надо. Постараюсь обеспечить вас необходимым минимумом. Но помните, Смирнов, — страна воюет, каждая копейка на счету. Так что — рачительность и результат! Идите, фельдфебель. Работы у вас теперь — непочатый край.

Я кивнул и вышел из кабинета Брюса. Ощущение, будто на меня взвалили еще одну гору. Но это была приятная тяжесть. Мои идеи — по железу, по войне — были услышаны и одобрены одним из самых влиятельных людей в государстве! Мне доверили строить станки, разрабатывать новые боеприпасы, влиять на тактику! Это был переход на совершенно иной уровень. И хотя работы предстояло столько, что и за десять жизней не сделать, я был готов пахать. Ради победы.

Глава 20

Получить добро от самого Брюса на перестройку заводского участка — это, конечно, поначалу вскружило голову. Я ходил как пьяный, в голове уже рисовались картинки: вот тут у нас будет литейка по последнему слову техники (ну, по здешнему последнему слову), тут — механический цех со станками в ряд, тут — склады образцовые, а вон там — водяное колесо шумит, приводя все это хозяйство в движение. Казалось, еще немного — и всё завертится, заработает как надо, выдавая на-гора пушки, которые не рвутся, и ружья, бьющие без промаха.

Ага, щас! Размечтался, Петруха!

Как только первая эйфория схлынула и я взялся за то, что граф велел — за подробный план и, главное, за смету, — так сразу вся романтика и улетучилась. Одно дело — на бересте красиво начеркать, где какой цех будет стоять, и стрелочками показать, как детали поедут. И совсем другое — посчитать, во что вся эта красота выльется государевой казне. А выливалось оно в такую прорву, что мне самому дурно стало.

Это же не станок один в уголке собрать, тут речь шла о перестройке целого куска завода! Здания нужны новые, или старые переделывать капитально. Фундаменты под печи и тяжелые станки (вроде того же мехмолота, который я задумал). Крыши, чтоб не текли. Полы нормальные, а не голая земля. А водяное колесо с плотиной и трансмиссией? Это ж целое инженерное сооружение!

А может сделать по другому?

Водяные колёса. Вот главная беда. Каждую зиму реки замерзают и завод парализует на месяцы.

Деривация. Надо сделать скрытый и утеплённый отводной канал. Пусть вода бежит по желобу, крутит колесо под крышей, где холод не схватит механизмы ледяной хваткой.

Но расчёты усложнялись бешено. Узкий канал — значит сильнее напор, быстрее вращение. Колесо может разлететься на щепки от таких оборотов. Да и мусор — листья, ветки, ил — забьёт поток в первый же месяц. Придётся ставить решётки, чистить их каждую неделю…

А там, глядишь, и паровую машину собрать удастся.

Я взял лист бумаги почище (Орлов раздобыл) и начал считать. Перво-наперво — стройматериалы. Дерево. На станины станков, на балки, на стропила, на полы, на опалубку для фундаментов. Дуб — хорошо, крепко. Но где его столько взять? Новый кладовщик, Лыков, лебезил теперь, а на прямой вопрос про дубовый лес только руками развел:

— Дубок-то, Петр Алексеич, нонеча весь на флот идет… На шпангоуты там, на кили… А нам что осталось — то и имеем. Сосна есть, елка… Не первый сорт, конешна, зато много…

Пришлось пересчитывать на сосну, закладывая сечение потолще, чтоб компенсировать хлипкость. А это — опять увеличение объема.

Кирпич. На печи, на фундаменты, может, и на стены где-то. Делают его тут рядом, на кирпичных заводиках, но качество — слезы. Кривой, недожженный, крошится. Брать надо с запасом, на бой. А это снова деньги.

Металл. Вот где главная засада. Железо кричное, полосовое — на бандажи для стволов, на оси, на рычаги, на инструмент. Надо много, и желательно не то ржавое дерьмо, что мне Лыков поначалу подсовывал. Чугун — на станины станков, на вкладыши подшипников, на всякую мелочь. Тоже не высший сорт, но хоть свой, охтинский. А вот медь и олово для бронзы (подшипники скольжения для тяжелых валов лучше все-таки бронзовые делать, надежнее будет) — это почти роскошь. Дефицит страшный, цена — заоблачная. Брюс обещал «ресурсы найти», но я же не дурак, понимаю — война идет, металл цветной на вес золота, и никто мне его тоннами не отвалит на мои эксперименты. Придется выкручиваться, где-то чугунными вкладышами обходиться, где-то — деревом твердых пород (опять же, где его взять?).

Известь, песок, глина — этого добра вроде навалом, но его ж привезти надо, складировать. А это — лошади, телеги, возчики. Тоже расходы.

Но самое главное — люди. Ладно, построил цеха и станки, а работать кому-то надо было. А кто будет? Мои три с половиной ученика и пара прикомандированных слесарей всю эту махину не потянут. Нужны толковые плотники, каменщики, кузнецы, литейщики, слесаря, которые и напильником махать умеют, и чертеж понимают. Да где их взять? На Охте мастеров хватает, но большинство — старой закалки, переучивать их — себе дороже. Да и кто их мне отдаст? Новый обер-мастер, сменщик Клюева, не пакостил открыто, но смотрел на мои затеи без энтузиазма и лучших людей явно придерживал для «традиционных» нужд.

Значит, надо было закладывать в смету и обучение новых людей. Набирать пацанов помоложе, самых смышленых, и учить их с нуля. А это — время. Месяцы, если не годы. И всё это время им надо платить какое-никакое жалованье, кормить их.

Я сидел над расчетами, а на голове волосы шевелились. Цифры выходили астрономические по здешним меркам. Брюс, конечно, величина, но и его возможности не безграничны. Он же не может просто так взять и отвалить кучу бабла и ресурсов на прожект какого-то фельдфебеля, пусть даже и с «царским благоволением». Придется резать. Упрощать. Искать компромиссы.

Вместо кирпичных стен цехов — может, деревянные, бревенчатые? Дешевле, но пожароопаснее. Вместо сложной трансмиссии от водяного колеса — может, пока ограничиться приводом только на самые важные станки и механизмы? Вместо дорогих бронзовых подшипников — чугун или дерево, пропитанное салом?

Приходилось думать как снабженец, как экономист. Вспоминать весь свой прошлый опыт выбивания ресурсов и борьбы с бюрократией. Понимать, где можно надавить на Лыкова, ссылаясь на Брюса, а где лучше промолчать и поискать обходной путь. Может, договориться с тем же Шульцем, чтобы он подсобил с литьем нужных деталей «по-свойски»? Или попросить Орлова помочь найти пару толковых солдат-слесарей из армейских мастерских?

Это была уже какая-то военно-экономическая стратегия. Надо было пробить, достать, организовать. И всё это — в условиях войны, дефицита, воровства и вечного русского «авось». Брюс дал мне шанс, но теперь я понимал, чего этот шанс будет стоить. Предстояла долгая, нудная, изматывающая борьба за каждую доску, пуд железа, за толкового мастера. И успех зависел от моей способности прогрызть эту толщу косности и бюрократии.

Суровая проза жизни, мать ее… Никакой тебе магии и роялей в кустах. Только работа, расчет и умение договариваться. Или давить, если понадобится.

Пока я до хрипоты спорил с Лыковым из-за каждой партии досок и бился над сметой для графа Брюса, пытаясь впихнуть невпихуемое в рамки разумного, работа над сверлильным станком не стояла на месте. Вернее, она ползла, как черепаха по стекловате, но всё-таки ползла. И теперь, когда основные бюрократические препоны были хоть немного расчищены, а люди у меня появились чуть потолковее, дело пошло живее. Приближался тот самый «дедлайн» в два месяца, который мне негласно, но вполне ощутимо поставил Царь. И хотя месяц я провел на фронте, спрос от этого меньше не становился. Надо было кровь из носу успевать.

Главная идея станка была простой, но для здешних мест — революционной: вращаться должен сам пушечный ствол, а не сверло. Это позволяло добиться куда большей точности канала, ведь биение тяжелого ствола вокруг своей оси свести к минимуму проще, чем биение длинного и тонкого (относительно) сверла. Но вот реализация… Это был адский труд.

Станину мы собрали из самых лучших дубовых брусьев, какие только удалось выцепить у Лыкова (спасибо вмешательству Орлова). Скрепляли всё это дело массивными коваными скобами и болтами (резьбу на которых мои слесаря Иван да Семен нарезали уже по новому стандарту, матюкаясь, но таки делая). Главная задача была — жесткость. Станина не должна была вибрировать под весом многопудового ствола и усилиями резания. Старый Аникей ворчал, тесал и подгонял брусья на совесть, проверял каждый стык своим самодельным уровнем и угольником. Я ему даже идею подкинул — использовать натянутую струну для проверки прямолинейности направляющих станины. Простой, но эффективный метод, который тут был в новинку. Аникей долго не врубался, но потом проникся и с помощью струны вывел плоскости так ровно, как, наверное, ни один плотник на Охте до этого не делал.

Передняя бабка — та хреновина, которая должна была держать и вращать ствол — стала самым геморройным узлом. Корпус сделали тоже дубовый, массивный. А вот шпиндель — вал, на который крепился патрон для зажима ствола — пришлось делать составным. Выковать цельный вал такого размера и нужной прочности кузнец не мог. Пришлось ковать его из нескольких частей, а потом соединять хитроумными клиньями и бандажами. Подшипники скольжения для шпинделя — отдельная песня. Бронзы мне Лыков так и не дал, сколько я ни бился. Пришлось делать из чугуна, «улучшенного», который мы с Шульцем научились плавить почище. Отлили массивные втулки, а потом мои слесаря несколько дней, чертыхаясь, притирали их вручную к шпинделю, используя толченый кирпич с маслом в качестве абразива. Добиться идеального прилегания не вышло, конечно, но люфт шпинделя стал минимальным. Патрон для зажима ствола тоже был самодельным, неуклюжим, с несколькими мощными винтами, которыми ствол крепился.

Задняя бабка, которая держала и подавала сверло, была попроще. Но и тут без засад не обошлось. Главная проблема — механизм подачи. Нужно было двигать тяжелое сверло вперед медленно, равномерно и с большим усилием. Винтовой механизм казался самым логичным. Ерема выковал длинный ходовой винт, а Иван с Семеном нарезали на нем резьбу. Грубую, конечно, зато рабочую. Гайку сделали чугунную, разрезную, чтобы можно было регулировать зазор и компенсировать износ. Вращать винт предполагалось вручную, через большое маховое колесо с рукоятками — тут уже мои пацаны должны были попыхтеть.

Ну и само сверло. Это вообще произведение кузнечного искусства местного разлива. Длинный стальной стержень (сталь кузнец ковал из лучшего кричного железа, перековывая его несколько раз для уплотнения), а на конце — режущая головка. Я долго ломал голову над ее формой. Обычный заточенный ломик, как тут делали раньше, давал кривой канал. Нужно было что-то более хитрое. В итоге остановились на сверле с двумя режущими кромками и канавками для отвода стружки — что-то вроде очень примитивного спирального сверла, только канавки были прямые, выкованные и потом пропиленные напильником. Заточку режущих кромок я контролировал лично, используя свои знания и самодельные шаблоны. Закалку тоже проводили под моим руководством — с цементацией режущей части в костяном угле для твердости. Получилось нечто страшное на вид, но, как я надеялся, рабочее.

Сборка всего этого монстра заняла еще неделю. Всё подгоняли, притирали, крепили. Постоянно что-то ломалось — то инструмент не выдержит, то деталь треснет при затяжке болта, то мастер накосячит с размером. Я метался между слесарями, плотником, кузнецом, своими учениками, пытаясь всё проконтролировать, разрулить косяки, подбодрить, а иногда и рявкнуть для острастки. Спал по три-четыре часа, питался чем придется. Но станок перестал быть набором железок и деревяшек. Он обретал форму, целостность. В нем чувствовалась мощь и какая-то разумность, что ли. Логика инженерной мысли, воплощенная в таких примитивных материалах.

И вот, наконец, момент настал. Все основные узлы были собраны. Шпиндель вращался (правда туговато), механизм подачи сверла двигался, само сверло было заточено и установлено. Оставалось только присобачить привод к передней бабке. Водяного колеса еще и в проекте не было, так что пока решили обойтись ручным воротом с большим рычагом — как на колодцах делают, только помощнее. Четыре дюжих солдата из тех, что Орлов выделил в помощь, должны были обеспечить вращение ствола.

Я оглядел свое творение. Машина получилась громоздкой, неуклюжей, совсем не похожей на изящные станки из будущего. Скорее, она напоминала какой-то средневековый пыточный агрегат. Но если она заработает, это будет прорыв, который может изменить ход войны.

— Ну что, мужики, — сказал я своим помощникам, которые столпились вокруг, с любопытством и некоторым страхом разглядывая монстра. — Завтра будем пробовать. Загоним первый ствол. Помолимся, чтобы не развалилась наша красота к херам собачьим.

Ночь перед первым испытанием станка я почти не спал. Ворочался на своей жесткой лавке, гонял в голове все узлы этой махины. А вдруг шпиндель заклинит? А вдруг станина не выдержит вибрации? А вдруг сверло сломается в самом начале? Или, хуже того, его уведет в сторону, и канал получится еще кривее, чем при старом способе? Ответственности на мне висело столько, что нервяк даже раздражал уже. Провал означал бы конец моей карьеры «умельца», да еще это был бы огромный удар по репутации Брюса и Орлова, которые за меня поручились. Да и перед своими ребятами — Федькой, Ванькой, Гришкой, слесарями Иваном и Семеном, стариком Аникеем — было бы стыдно. Они вложили в этот станок столько сил.

Утром в мастерской царило нервное оживление. Все ходили на цыпочках, переговаривались шепотом. Я еще раз проверил все крепления, смазал трущиеся части салом (лучшей смазки тут не было), поправил установку сверла. Проверил ворот для вращения ствола — солдаты, выделенные для этого, уже стояли наготове, переминаясь с ноги на ногу и с опаской косясь на невиданную машину.

Первым делом надо было доложить Брюсу. Просто запустить станок без ведома главного начальства было бы глупостью. Я отправил Федьку к поручику Орлову с запиской:

«Машина сверлильная к пробе готова. Прошу Вашего благородия прислать весть графу Якову Вилимовичу и испросить дозволения на запуск».

Федька умчался как на крыльях.

Ответ пришел неожиданно быстро, и не с запиской, а с самим Орловым. Поручик влетел в мастерскую взъерошенный, глаза блестят.

— Петр! Граф сейчас приедет! Сам! Сказал, хочет лично поглядеть на твое «чудо механизации», как он выразился! Так что давай, готовься! Чтоб всё было чин чинарем! И не ударь в грязь лицом!

Сам Брюс приедет! Вот это да! Значит, он действительно следит за моей работой. А ответственность теперь возрастала стократно. Одно дело — запустить станок самим, в тишине, исправить косяки, если что. И совсем другое — делать это на глазах у самого генерал-фельдцейхмейстера!

Мы забегали, как ошпаренные. Подмели пол вокруг станка, убрали лишний инструмент, протерли тряпками самые видные места. Я еще раз проинструктировал солдат у ворота, как крутить — медленно, равномерно, без рывков. Объяснил слесарям, как подавать сверло с помощью ходового винта — тоже плавно, чувствуя сопротивление металла. Мои пацаны должны были следить за смазкой и отводом стружки (если она вообще пойдет). Все волновались страшно.

Ждать пришлось недолго. Вскоре во дворе послышался стук колес дорогой кареты и цокот копыт лошадей охраны. Мы все высыпали из мастерской. К крыльцу подкатила уже знакомая мне карета графа Брюса.

Лакей распахнул дверцу…

И тут я чуть не сел на землю от неожиданности.

Из кареты вышел не только строгий и подтянутый Брюс.

Рядом с ним, опираясь на трость, стоял… сам Петр Алексеевич!

Царь! В простом зеленом мундире Преображенского полка, без свиты, без помпы, только с Брюсом и парой адъютантов.

Вот это да! Такого я точно не ожидал! Видимо, Брюс доложил Царю о готовности станка, и тот, известный своим интересом ко всяким техническим новинкам и нетерпением, решил не ждать докладов, а увидеть всё своими глазами.

Мы все замерли. Солдаты охраны вытянулись в струнку. Полковник Шлаттер, непонятно откуда взявшийся, согнулся в три погибели. Орлов тоже вытянулся, бросив на меня быстрый ободряющий взгляд.

Петр окинул взглядом двор, толпу разинувших от удивления рты работяг, потом уставился на меня.

— А, Смирнов! Фельдфебель! Вот ты где! — прогремел его знакомый резкий голос. — Ну что, сказывай, Яков Вилимович говорит, машину ты свою доделал? Это ж которая стволы должна ровно сверлить? Али брехня?

— Никак нет, Ваше Величество! — выдавил я, вежливо поклонившись. — Готова машина… К пробе…

— К пробе… Ну, так чего стоим? Показывай! Не терпится глянуть на диво сие! А то болтать все мастера, а как до дела — так пшик один! Веди!

Петр Великий уверенно зашагал к моей мастерской, не обращая внимания ни на Шлаттера, ни на прочих. Брюс и Орлов двинулись следом. Я, поплелся впереди, показывая дорогу.

В мастерской стало тесно. Царь, Брюс, Орлов, пара адъютантов, да еще Шлаттер с обер-мастером просочились. Моя команда — ученики, слесаря, плотник — забились по углам, боясь дышать. Солдаты у ворота стояли навытяжку, ожидая команды.

Петр бесцеремонно прошелся вокруг станка, заглядывая во все щели, трогая руками дерево и железо.

— Гм… Здоровенная бандура… — пробормотал царь. — Из дуба… А ну-ка, объясняй, как сия штука работает? Да попроще, без затей ваших ученых!

Воздух можно было резать ножом от напряжения. Сейчас, в присутствии самого Царя, решалась моя собственная судьба. Любая ошибка, поломка — и всё полетит в тартарары.

Я собрался.

Началась самая главная демонстрация в моей жизни.

— Ваше Величество, — начал я. — Машина эта устроена так, чтобы не сверло крутилось, а сам ствол пушечный. Вот тут, — я показал на переднюю бабку с патроном, — ствол зажимается крепко-накрепко. А вон тот ворот, — я кивнул солдатам, — его и вращает. Медленно, без рывков.

Петр хмуро разглядывал неуклюжий патрон, потом ворот.

— Ствол крутится… Гм… А сверло?

— А сверло, Ваше Величество, вот оно, — я указал на заднюю бабку. — Оно стоит ровно по оси ствола и потихоньку подается вперед вот этим винтом, — я кивнул на маховик, за которым стояли Иван с Семеном. — Тоже вручную покамест. Главное — чтобы ствол вращался ровно, а сверло шло прямо, без биения. Тогда и канал внутри ровный получается, не гуляет, как прежде.

— Ровный… Поглядим, какой он у тебя ровный будет, — проворчал Царь. — Ну, чего встали? Начинайте!

Я кивнул солдатам у ворота.

— Пошел! Помалу!

Четыре дюжих солдата навалились на рычаги ворота. Раздался скрип деревянных шестерен, натужное кряхтение. Массивный чугунный ствол, зажатый в патроне, медленно, очень медленно начал вращаться вокруг своей оси. Прямо как бревно на вертеле, только очень тяжелое. Через несколько секунд оно набрало нужную скорость вращения.

— Теперь сверло подавай! — скомандовал я Ивану и Семену.

Они вцепились в рукоятки маховика на задней бабке и тоже начали вращать, подавая длинное, мрачное сверло к торцу вращающегося ствола.

Вот сейчас режущие кромки коснутся металла…

Раздался мерный, низкий скрежет.

Сверло вгрызлось в чугун.

Из-под него посыпалась мелкая темная стружка.

Медленно, миллиметр за миллиметром, сверло углублялось в ствол.

Станок работал! Не развалился, не заклинил! Солдаты мерно крутили ворот, слесаря — маховик подачи. Ствол вращался, сверло ползло вперед.

Петр Первый, наклонив голову, не отрываясь смотрел на процесс. Его лицо было непроницаемым. Брюс стоял чуть поодаль, тоже наблюдая с предельным вниманием. Остальные — Шлаттер, Орлов, адъютанты — казалось, вообще дышать перестали. В мастерской стояла такая тишина, что слышно было только скрип ворота да скрежет сверла о металл.

— А быстро ли сия машина сверлит? — вдруг резко спросил Царь, нарушая тишину. — Сколько таких стволов за день обработать можно?

— Пока медленно, Ваше Величество, — честно ответил я. — Привод ручной, слабый. Да и сверло еще не доведено до ума, заточку подбирать надо. Но ежели привод от воды сделать, как я мыслю, да сверла получше… То думаю, один ствол в день, а то и два малых, делать можно будет. А главное — канал ровный выйдет, не то что теперь — неделю шкрябают, а все криво.

— Один-два в день… Маловато будет! — нахмурился Петр. — Нам пушки тысячами нужны! А если сломается твоя машина? Чинить долго?

— Конструкция простая, Ваше Величество, — я постарался говорить уверенно. — Дерево да железо. Ежели что — починить можно быстро. Главное — чтобы детали основные были сделаны точно, с запасом.

— Точно… Вот именно! Точности нам не хватает! — Царь снова уставился на вращающийся ствол. — А ежели калибр другой? Перенастраивать долго?

— Ежели заранее сменные патроны да люнеты под разные калибры приготовить — то недолго, Ваше Величество. Машина универсальная задумана.

Петр еще помолчал, наблюдая, как сверло углубилось уже на пару вершков. Потом вдруг махнул рукой:

— Довольно! Останови машину! Поглядим, что там внутри.

Солдаты и слесаря замерли. Сверло отвели назад. И сверло и ствол нагрелись. Царь подошел к стволу, заглянул внутрь канала. Потом взял длинный тонкий щуп (его специально приготовили для проверки) и осторожно ввел его в просверленное отверстие. Провел по стенкам, проверяя ровность. Потом вынул, посмотрел на свет.

— Ну-ка, дай сюда! — он выхватил щуп у меня из рук и снова сам полез проверять. Долго водил им туда-сюда, поворачивал ствол (пришлось солдатам помочь). Лицо его оставалось хмурым.

Я стоял и ждал приговора. Сейчас он скажет — «ерунда», «криво», «пустая трата времени».

Но Петр вдруг выпрямился, и на лице его появилось удивление и азарт.

— А ведь и правда, ровнее идет! — сказал он, обращаясь скорее к Брюсу, чем ко мне. — Гляди, Яков Вилимович, кривизны почти нет! И стенки гладкие! Вот же ж…! Простая деревяшка, а сверлит лучше, чем наши хваленые немцы с ихними приборами!

Он снова повернулся ко мне.

— Молодец, Смирнов! Голова! Придумал-таки! Хоть и неказиста твоя машина, а результат дает! То, что нам позарез нужно! Ровный ствол — это меткая стрельба! Это победа!

Он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не упал. Силач царь!

— Быть посему! Одобряю! Машину твою — в дело! Немедля! Чтобы таких станков к концу месяца было… десять! Нет, двадцать! Слышишь, Шлаттер⁈ — он обернулся к побледневшему полковнику. — Двадцать машин! Чтоб все пушки через них шли! И чтоб люди были обучены! Сам проследишь! А тебе, Смирнов, — он снова уставился на меня, — даю добро на твой завод образцовый! Перестраивай! Ломай старое! Строй по-новому! Чтоб было как в Европе, только лучше! Денег… денег найдем! — он махнул рукой, будто деньги — это так, пыль. — Главное — чтоб пушки были! И ружья! И снаряд добрый! Делать! Быстро! Чтобы к завтрему было!

Он развернулся и, не дожидаясь ничьих ответов, стремительно вышел из мастерской. Брюс едва заметно улыбнулся и последовал за ним. Орлов подмигнул мне. Шлаттер стоял с таким видом, словно его самого сейчас просверлят на этом станке.

А я стоял посреди своей мастерской, рядом с этим монструозным, но работающим станком. Меня накрыло волной облегчения и какого-то пьянящего восторга.

Получилось! Царь одобрил! Дал карт-бланш! Теперь можно было развернуться по-настоящему! Работы предстояло — море. Трудностей — еще больше. Но теперь — путь открыт.

Глава 21

Ну что сказать, после того как сам Царь мою сверлильную «шарманку» одобрил, да еще и приказал завод перестраивать, жизнь моя на Охте перевернулась окончательно. Если раньше ко мне относились со смесью страха, зависти и недоверия, то теперь — чуть ли не как к царскому любимчику. Полковник Шлаттер при встречах чуть ли не в пояс кланялся, на «вы» перешел, спрашивал подобострастно, «не угодно ли господину фельдфебелю» того или сего. Снабженец Лыков, хмырь, который кровь мне портил, теперь бегал впереди собственного визга, доставая по первому требованию и лес получше, и железо почище. Конечно, воровство и бардак на заводе никуда не делись, это система, ее так просто не сломаешь, но лично мне кислород перекрывать перестали. По крайней мере, пока.

Дали мне под мастерскую еще две соседние каморки, выселив оттуда каких-то писарей. Выдали ключ от небольшого склада рядом, где я мог хранить самые ценные материалы и инструмент под замком. Солдат-охранников у входа в мой закуток прибавилось — не то для моей защиты, не то для надзора, хрен поймешь. Но работать стало вольготнее, это факт.

И я окунулся в работу с головой. Теперь у меня было сразу несколько дел государственной важности. Во-первых, доводка и копирование сверлильного станка. Царь велел двадцать штук «еще вчера», что, конечно, было фигурой речи, но намек ясен. Надо было срочно готовить нормальные чертежи (мои каракули на бересте для серийного производства не годились), обучать мастеров сборке, решать кучу мелких технологических проблем, которые вылезали на каждом шагу.

Во-вторых, проектирование «образцового» заводского участка. План, который я показывал Брюсу, был лишь наброском. Теперь надо было всё детализировать: рассчитать фундаменты под печи и станки, продумать конструкцию зданий, систему трансмиссий от будущего водяного колеса, вентиляцию, освещение… А главное — снова и снова биться над сметой, пытаясь упихать все мои «хотелки» в те скудные средства, которые казна реально могла выделить. Это была муторная, бумажная работа, но без нее вся затея осталась бы прожектом.

В-третьих, и это захватывало меня, пожалуй, больше всего, — разработка новых боеприпасов и тактических примочек, которые я нагляделся на фронте. Теперь у меня был негласный мандат от Брюса этим заниматься. Я достал свои фронтовые записи, сделанные урывками, под грохот канонады, и начал их систематизировать, превращать из сумбурных наблюдений в конкретные технические задания.

Картечь. Простая, казалось бы, штука, а сколько жизней может спасти, остановив вражескую атаку в упор! Я рисовал эскизы стандартных зарядов — в жестяных цилиндрах, с определенным количеством и размером чугунных шариков (или даже просто нарубленных металлических отшметков, если чугуна не хватит). Прикидывал, как их лучше запечатывать, чтобы порох не сырел и заряжать было удобно. Надо было провести опытные отстрелы, подобрать оптимальный вес заряда и размер дроби для разных калибров пушек, чтобы и разлет был что надо, и ствол не подуло.

Гранаты ручные. Вот где был простор для фантазии! Корпус — небольшой чугунный шар, полый внутри. Это отлить несложно. Заряд — порох. А вот запал… Я перебрал десятки вариантов. Фитиль? Ненадежно, горит неравномерно. Терочный? Самое то, но как его сделать из местных материалов? Я вспоминал химию, думал про бертолетову соль, про серу, фосфор… Фосфор! Кажется, алхимики уже умели его получать в мизерных количествах. Может, попробовать раздобыть через Брюса? Или самому попытаться «похимичить»? Опасно, конечно, но игра стоила свеч. Пока же, как временный вариант, я разрабатывал более надежную конструкцию фитильного запала — с гильзой, предохранителем, чтобы случайно не сработал. Хотя справедливости ради в армии уже есть гренадеры, но там устройство — мама родная. Еще и взрывается через раз.

Бомбы для мортир и гаубиц. Та же проблема с запалом. Деревянная трубка — это прошлый век. Нужна металлическая, с точно отмеренным пороховым составом, который горит стабильно и предсказуемо. Я прикидывал конструкцию такой трубки, думал, как обеспечить герметичность и надежность воспламенения.

Еще нужно будет подумать по поводу пороха — это огромная проблема, тут моих знаний может не хватить.

И окопы! Да, это не железо, но это жизни солдат! Я снова и снова рисовал схемы полевых укреплений — не просто ямы, а профилированные траншеи с брустверами, с ходами сообщения, с укрытиями от шрапнели. Понимал, что внедрить это в армии будет сложнее, чем построить станок — тут косность мышления военных командиров надо было ломать. Но решил подготовить подробную записку для Брюса и Орлова — с расчетами, сколько земли надо вынуть, сколько людей потребуется, но и с выкладками, насколько уменьшатся потери. Может, и пробьет.

Люнеты, флеши, редуты: Прекрасные сооружения! Но они — опорные пункты. Окопы же могут стать непрерывной линией обороны, связывая эти пункты, защищая фланги, создавая сплошной фронт огня и препятствий. Одно другому не мешает, а дополняет!

Ядра, скачущие по земле, косят ряды в линии. Но земляной бруствер окопа поглотит ядро или значительно ослабит его удар! Окоп — лучшая защита от артиллерии, чем просто стояние на месте!

Да, стоя во весь рост с полутораметровой фузеей в узком рву неудобно. Но можно сделать окоп шире, с отлогостями или тем же банкетом. Солдат может присесть или встать на колено под защитой бруствера для перезарядки. Это медленнее, чем стоя? Возможно. Но безопаснее! А мертвый солдат не перезаряжает вовсе.

Работа кипела. Мои пацаны — Федька, Ванюха, Гришка — уже вполне толковые помощники, каждый на своем участке. Федька корпел над чертежами, Ванюха помогал слесарям с подгонкой деталей для станка, Гришка вместе экспериментировал с ковкой и закалкой пружин для замков. Старик Аникей строгал брусья для новых станков. Иван и Семен пилили и притирали детали. Даже Потап, мой денщик, и тот был при деле — бегал с поручениями, таскал материалы, убирал стружку.

Я чувствовал себя дирижером этого небольшого слаженного оркестра. Забегал то к чертежникам, то к слесарям, то к кузнецу, проверял, подсказывал, ругался, хвалил. Голова работала на пределе, решая десятки задач одновременно — от расчета зубьев шестерни до состава пороховой смеси для запала.

И, признаться, я был на кураже. После стольких месяцев борьбы, унижений — наконец-то дело пошло! Меня признали, мне доверили, мне дали ресурсы (не без боя, да). Покровительство Царя и Брюса ощущалось как непробиваемая броня. Я чувствовал себя уверенно, почти всемогуще. Казалось, что теперь-то уж точно никто не посмеет мне помешать. Эта уверенность пьянила и придавала сил. Возможно, даже слишком много уверенности. Может, где-то я и потерял прежнюю волчью осторожность, стал меньше оглядываться по сторонам, больше доверять бумагам с печатями и обещаниям начальства.

Ведь теперь я был Петр Алексеевич Смирнов, фельдфебель, дворянин, человек на государевой службе, выполняющий личный приказ Царя. Кто ж на такого покусится?

Эх, зря я так думал…

Работа над «образцовым заводом» и станками шла своим чередом, но меня все больше захватывала другая тема — боеприпасы. Пушка — это хорошо, но чем она стреляет — не менее важно. Мои фронтовые наблюдения не давали покоя. Я снова и снова прокручивал в голове картинки боев: как наша пехота мучилась под огнем, не имея возможности ответить шведам, засевшим в укрытиях; как наши ядра бессильно плюхались в брустверы или отскакивали от корабельных бортов. Нужны были аргументы посерьезнее.

Я засел за расчеты и эскизы. Рисовал, считал, прикидывал технологию изготовления.

Для расчетов мне позарез нужны были мои фронтовые записи, конкретные цифры и наблюдения: с какой дистанции шведская пехота обычно ведет огонь, насколько эффективны, какова толщина брустверов и блиндажей, которые надо пробивать или разрушать, сколько времени солдату нужно, чтобы метнуть гранату после активации запала. Все эти детали я старательно заносил в ту самую замусоленную тетрадку, которую таскал с собой на передовой. Там же были и наброски по тактике использования боеприпасов, и замечания по картечи, и идеи по улучшению лафетов… В общем, самая суть моего фронтового опыта, то, что отличало мои прожекты от чисто кабинетных фантазий.

Я полез в свой новый сундук, который мне выдали под бумаги и который теперь запирался на здоровенный замок (ключ был только у меня и, на всякий случай, копия у Орлова). Там у меня хранились все чертежи по станкам, расчеты по металлу, планы перестройки завода и, конечно, та самая тетрадка.

Перебираю бумаги…

Вот чертежи станины, вот эскизы шпинделя, расчеты по литью…

А тетрадки-то нет!

Странно…

Может, выложил куда? Я обшарил весь сундук — пусто. Перерыл бумаги на столе — тоже нет. Посмотрел на полках, где у меня лежали образцы металла и всякий инструмент.

Нигде. Куда же она могла подеваться?

Первая мысль — сам куда-то засунул в спешке и забыл. Дел-то по горло, голова кругом идет, немудрено и потерять что-то важное в этом рабочем бардаке. Я еще раз перетряхнул все бумаги на столе, заглянул под верстак, проверил карманы своего рабочего кафтана. Тщетно. Тетрадка как сквозь землю провалилась.

Хм… А может, Потап, мой денщик? Он тут прибирался вчера вечером. Мужик он безобидный, мог запросто сунуть тетрадку не туда, приняв ее за ненужный хлам или переложив вместе с другими бумагами куда-нибудь на склад или еще дальше. Надо будет его потрясти, как придет.

Именно сейчас, когда эти записи так нужны! Там же все расчеты по запалам, все прикидки по дальности и эффективности гранат… Без них придется многое вспоминать, прикидывать заново, а это — потеря времени, которого и так в обрез.

Ладно, хрен с ней пока. Найдутся, никуда не денутся. Наверняка Потап куда-то засунул или я сам в запарке ее в другую папку с чертежами сунул. Дел сейчас невпроворот — надо слесарям по сверлильному станку новые указания дать, по пружинам для замков, с Лыковым опять собачиться из-за поставок меди. Потом разберусь, когда посвободнее будет.

Я махнул рукой на пропажу и снова погрузился в чертежи нового цеха. Мысль о пропавшей тетрадке мелькнула где-то на периферии сознания и тут же утонула в потоке текущих, куда более неотложных дел. Уверенность в себе и ощущение того, что теперь-то уж я под надежной защитой самого Царя и Брюса, притупили былую осторожность. Ну, пропала бумажка, эка невидаль в здешнем бардаке… Найдем. Куда она денется с подводной лодки?

День прошел в обычной рабочей суете. Я гонял слесарей со сверлильным станком, ругался из-за криво выкованной детали, объяснял Федьке тонкости черчения зубчатых передач, спорил с приказчиком из конторы насчет сроков поставки кирпича для новых печей… Вроде бы всё как всегда. Но где-то на задворках сознания назойливой мухой жужжала мысль о пропавшей тетрадке с фронтовыми записями. К вечеру, когда голова немного освободилась от текучки, эта мысль вернулась с новой силой.

Куда она могла подеваться? Я ведь точно помню, как по возвращении с фронта перебирал все свои бумаги и положил эту тетрадь в новый сундук, под замок. Я еще подумал тогда, что эти записи — самая ценная часть моего «багажа», важнее любых чертежей, потому что это был живой опыт войны, анализ реальных проблем армии. И вот — ее нет.

Версия про то, что я сам ее куда-то засунул, становилась все менее правдоподобной. Я перерыл весь сундук еще раз, потом — все углы своей мастерской, все ящики верстака. Нету. И Потап, мой денщик, божился и крестился, что никаких тетрадок не трогал, только пыль сметал да мусор выносил. Мужик он был простой, как три копейки, врать и интриговать не умел, да и не стал бы — я к нему по-человечески относился, подкармливал иногда. Значит, не он.

Мои пацаны? Тоже исключено. Они были преданы мне как собаки, гордились своей работой и тем, что я им доверяю. Украсть что-то у меня, да еще такие важные бумаги — да ни в жисть! Я поговорил с каждым по отдельности, осторожно расспросил, не видел ли кто чего подозрительного, не заходил ли кто посторонний, пока меня не было. Нет, говорят, всё как обычно. Охрана у входа стоит, чужих не пускают. Да и кто сюда сунется без дела? Все на заводе знают, что тут «хитрый Петр» колдует под присмотром начальства.

Но если не я, не Потап, не мои ученики… тогда кто? Тетрадка не могла просто испариться. Значит, ее украли? Но как? И главное — кто и зачем?

Вспомнилась вся прошлая хрень — и попытка подставить с паленым углем, и мешочек с фальшивыми «шпионскими» деньгами, и та чугунная глыба, что едва не размозжила мне башку… Враги мои никуда не делись. Клюева и Воробьева убрали, шпионов вроде поймали, но кто даст гарантию, что не осталось других?

Может это кто-то из тех чинуш в Питере, чьих протеже я невольно обскакал? А может, и шпионы не все переловлены? Может, у них остался кто-то здесь, на заводе, имеющий доступ в мою мастерскую?

Но как они могли проникнуть? Охрана, замок на сундуке… Хотя… Замок амбарный, при желании вскрыть можно. Охрана? Солдаты есть солдаты, могли и задремать на посту, или за взятку глаза закрыть. Вариантов было много, и все — один хуже другого.

Главный вопрос — зачем понадобилась именно эта тетрадка? Чертежи станков были бы куда ценнее для шпионов. Планы перестройки завода — для конкурентов или саботажников. А фронтовые заметки? Что в них такого? Мои размышления о тактике? Идеи по гранатам и картечи? Да, это были вещи важные, но пока еще сырые, на уровне идей и эскизов. Кому они могли понадобиться настолько, чтобы рисковать и лезть ко мне в сундук?

Может, дело не в самих записях, а в том, чтобы просто лишить меня важной информации, затормозить работу над новыми боеприпасами? Или там было что-то еще? Что-то, чего я сам не осознавал? Какая-то деталь, фраза, цифра, которая могла меня скомпрометировать? Я лихорадочно пытался вспомнить, что именно я там писал. Вроде бы ничего крамольного. Но кто знает, как это могут повернуть?

Стало не по себе. Ощущение безопасности, которое появилось после царского визита, улетучилось без следа. Я снова почувствовал себя мишенью. Кто-то снова вел против меня игру — тихую, подлую, непонятную.

Что делать? Поднять шум? Бежать к Орлову, к Брюсу? Но с чем? Сказать, что у меня пропала тетрадка с заметками? Засмеют. Скажут — сам потерял, растяпа. Доказательств кражи у меня не было никаких.

Нет, шуметь было нельзя. Надо было действовать тихо.

Во-первых, усилить меры предосторожности. Я перерыл все свои оставшиеся бумаги, самые важные чертежи по станку и композитному стволу перепрятал в другое, более надежное место, о котором знал только я. Велел своим пацанам и охране быть еще бдительнее, никого постороннего в мастерскую не пускать ни под каким предлогом без моего личного разрешения или приказа Орлова. Замок на сундуке сменил на более хитрый, который мне помог достать один знакомый немец-слесарь.

Во-вторых, надо было наблюдать. Внимательно смотреть за всеми, кто крутится вокруг моей мастерской, кто задает лишние вопросы, кто ведет себя подозрительно. Может, кто-то проговорится, проколется на какой-нибудь мелочи.

Активно искать пропажу или начинать расследование я пока не мог. Не было зацепок. Не было доказательств.

Дни шли за днями. Пропавшая тетрадка так и не нашлась.

Но интуиция, та самая чуйка, которая не раз спасала мою шкуру еще в прошлой жизни, твердила — не расслабляйся, Волков, ой, то есть Смирнов, что-то готовится.

В тот день я с самого утра возился с задней бабкой сверлильного станка — механизм подачи сверла никак не хотел работать плавно, заедало где-то в винтовой паре. Иван с Семеном пыхтели рядом, пытаясь подогнать чугунную гайку. Работа была муторная, требовала внимания и точности. Я так углубился в процесс, что и не заметил, как время к обеду подошло. Мои ученики ушли в казарму за своей порцией баланды, старики-мастера тоже разбрелись кто куда. Я остался в мастерской один со слесарями, решил доделать этот узел до конца, пока мысль свежая.

И тут дверь моей мастерской распахнулась. Да так резко, с грохотом. Я поднял голову, ожидая увидеть Орлова или, может, кого из конторы Шлаттера. Но на пороге стояли совсем другие люди.

Впереди — незнакомый офицер. Форма не артиллерийская, и не охтинской охраны. Скорее, гвардейская какая-то, темно-зеленая, с серебряным шитьем. Лицо молодое, но злое, глаза холодные, смотрят колюче, без тени интереса. За ним — четверо здоровенных амбалов под два метра ростом, с усами, в высоких шапках, с ружьями наперевес. Вид у них был такой, будто они пришли не на завод, а на штурм крепости.

Это точно не по мою душу? Может, ищут кого?

— Фельдфебель Петр Смирнов здесь находится? — голос у офицера был неприятный, с какой-то столичной картавинкой.

— Я Смирнов, — ответил я, выпрямляясь и пытаясь понять, что происходит. Иван с Семеном тоже замерли у верстака, вытаращив глаза. — А в чем дело, господин… э-э… офицер?

— Именем Его Величества! — зычно провозгласил офицер, вытаскивая из-за обшлага сложенную вдвое бумагу с печатью. Он развернул ее и начал читать ледяным, бездушным голосом: — Артиллерийского ведомства фельдфебель Петр Смирнов, он же… — тут он сделал паузу, сверяясь с бумагой, и с какой-то брезгливостью произнес, — … бывший тульского завода подмастерье Петрушка… Арестовывается по подозрению в государственной измене и тайной передаче неприятелю, а именно королю шведскому Карлу, секретных сведений о новых способах литья пушек, устройстве хитроумных машин и прочих военных тайнах, оные сведения получив обманным путем, войдя в доверие к начальствующим лицам! Предписано доставить арестованного Смирнова в казематы Преображенского приказа для дознания и суда!

Чего? Государственная измена⁈ Передача секретов шведам⁈ Преображенский приказ⁈ Это была полная, абсолютная дичь! Я не верил своим ушам. Какой шпионаж? Какие секреты? Да я только начал тут что-то делать! Бред какой-то!

— Позвольте, господин офицер! — я шагнул вперед. — Это какая-то ошибка! Недоразумение! Я честно служу Государю! Сам граф Брюс мне поручил… Сам Его Величество…

— Молчать! — рявкнул офицер. — Разговоры в казематах разговаривать будешь! Взять его!

Солдаты шагнули ко мне. Они явно привыкли выполнять приказы, не рассуждая.

— Да вы что! Одумайтесь! — крикнул я, отступая к верстаку. — Пошлите к графу Брюсу! Или к поручику Орлову!

— Никто никуда посылать не будет! — отрезал офицер. — Приказ ясен. Сопротивление окажешь — силой возьмем! Ну!

Двое бугаев сграбастали меня за руки. Хватка у них была железная, я и рыпнуться не успел. Грубо заломили руки за спину.

— Пусти! Сволочи! Это подстава! — закричал я, пытаясь вырваться, но куда там против этих бугаев.

Иван и Семен боялись пошевелиться.

Меня поволокли к выходу. Я еще пытался что-то кричать, взывать к справедливости, упоминал Царя, Брюса, Шереметева… Бесполезно. Офицер шел впереди с невозмутимым видом, солдаты тащили меня, как мешок.

И в тот момент, когда меня выволакивали из мастерской во двор, я увидел Лыкова. Он стоял у стены конторы, типа случайно мимо проходил. И на его хитрой лисьей морде играла неприкрытая, злорадная ухмылка. Он смотрел, как меня уводят, и в глазах его светилось торжество.

Вот оно! Вот кто! Эта гнида! Он или те, кто за ним стоял! Они все-таки нашли способ меня убрать! Не чугуниной, не шпионами, так подлым обвинением в измене! И теперь меня тащат в Преображенский приказ — самое страшное место в России, откуда мало кто возвращался живым, а если и возвращался, то калекой.

Все мои планы, все мои надежды, станки, замки, «образцовый завод» — всё рассыпалось вмиг. Меня ждали пытки, допросы, и, скорее всего, плаха или Сибирь.

Следующий том цикла тут(клацните сердечко, если вас заинтересовала эта история):

https://author.today/reader/442833

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Инженер Петра Великого

Content

Инженер Петра Великого

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene