Инженер Петра Великого — 4

Глава 1

Я вывалился из царского домика в промозглую осеннюю рань, в стылый невский ветерок, тут же потер лицо, пытаясь выдуть из головы остатки сна и табачного чада. Впрочем, голова и без того гудела. «Безумие… но в этом безумии что-то есть». Эта фраза Государя постоянно крутилась в голове. Считай, и добро на авантюру получил, и приговор себе подписал. Только что я, инженер-попаданец, опять вляпался по самые помидоры в дела государственной важности. Только в этот раз масштаб был такой, что под ложечкой неприятно так посасывало. Рейд на Стокгольм. Мать честная, я до сих пор сам не верил, что ляпнул такое. Но глаза Петра, в которых плескалось отчаяние, выбора мне не оставили.

Вернувшись в Игнатовское, я первым делом прошелся по своим владениям, которые за это время стали мне и домом, и крепостью. Подозвал старосту Тимоху.

— Тимофей, мужиков собирай. Завтра же начинайте рвы копать, вот тут и тут, — я прикинул, чертя носком сапога по сырой земле. — Только глубже и шире. А вокруг литейки и мехцеха, где сейчас частокол, будем стену из камня класть. Высокую, добротную. Ясно?

— Смекаю, Петр Алексеич, — кивнул он, озадаченно скребя в затылке. — Только к чему нам крепость-то такая? Нешто швед сюда дойдет?

— Береженого Бог бережет, — уклончиво ответил я. — Давай, за дело.

Только убедившись, что процесс пошел, я пошел к Магницкому. Старик, мой негласный научрук и, пожалуй, единственный, с кем тут можно было говорить начистоту, был в своем кабинете. В руках, как обычно, стопка бумаг — все никак не мог добить расчеты по баллистике для моих новых мортир.

— Леонтий Филиппович, бросай свои цифры, — начал я с места в карьер. — Дело есть поважнее. И совершенно секретное.

Я махнул прикрыл плотнее дверь и в двух словах, опуская самые опасные детали про заговор в Адмиралтействе, обрисовал расклад. Угроза блокады, армия Карла на границе и моя, на первый взгляд, совершенно безбашенная идея двойного удара по Швеции.

Магницкий слушал молча. Его пальцы, перебиравшие листы, застыли. Лицо делалось все серьезнее, а взгляд уперся в карту на столе. Когда я закончил, он еще с минуту молчал, и в кабинете было слышно только, как трещат дрова в печи.

— Петр Алексеевич… — наконец выдавил он, и голос у него был какой-то глухой. — То, что вы задумали… Это как поставить все свое состояние на кон в кости, зная, что у шулера они крапленые. Вы хоть прикидываете, каковы шансы на успех?

— Примерно, Леонтий Филиппович. Один к тысяче, если с оптимизмом смотреть.

— Один к десяти тысячам, если говорить по-честному! Я не военный, конечно. На даже я вижу проблемку, — он начал тыкать в карту костлявым пальцем. — Логистика! Вы про логистику-то подумали? Как снабжать десант через море, которое кишмя кишит вражескими кораблями? Как увязать действия двух отрядов на таком расстоянии? Да любая ерунда, ветер не в ту сторону дунет — и все полетит! Людей погубите, а сами окажетесь виноваты!

Я дал ему выпустить пар. Он был прав на все сто. Его математический мозг видел все риски, все подводные камни в этом уравнении, которое я набросал.

— Все так, — согласился я, когда он немного поостыл. — Но выбора у нас, считай, нет. Сидеть и ждать, пока нас придушат, — это стопроцентный проигрыш. А моя идея — тот самый призрачный шанс. И я прошу вас помочь мне превратить это сумасшествие в четкий план. Разложите эту авантюру по полочкам. Мне нужны ваши расчеты.

Магницкий тяжело выдохнул, плюхнулся на стул и придвинул к себе чистый лист.

— Ладно. Давайте думать. Главный удар — Стокгольм. Цель — верфи и склады. Чтобы там как следует разнести за короткое время, нужны солдаты. Нужна артиллерия. Легкая, чтобы таскать было удобно. Чтобы можно было быстро на берег выгрузить и начать палить.

— В точку, — подтвердил я. — Мои новые трехфунтовые полковушки и мортирки. Для такого дела — самое то.

— Самое то, — медленно повторил Магницкий, что-то черкая на бумаге. — Только сколько их у нас? Десяток? Два? А для такого дела надо хотя бы батареи четыре, а лучше шесть. Стволов сорок-пятьдесят. А теперь главный вопрос, Петр Алексеевич. Из чего мы их отольем?

И тут он попал в самое больное место. В мою главную головную боль последних месяцев. В то, из-за чего мой любимый проект, винтовка СМ-1, так и оставался красивой, но бесполезной погремушкой.

— Сталь… — выдохнул я.

— Вот именно! — Магницкий посмотрел на меня, и во взгляде его была лишь сухая констатация факта. — Сталь! И для легких, прочных пушек, которые должны держать усиленный заряд бездымного пороха, — тоже нужна сталь. А его у нас нет. Все с примесями, все капризное, непредсказуемое. Мы можем отлить сотню стволов, и девяносто штук из них разнесет на первых же выстрелах. Мы не можем отправлять людей на такое дело, дав им в руки оружие, которое может взорваться в любой момент.

Разговор зашел в тупик. Проблема винтовки и проблема рейда на Стокгольм неожиданно сплелись в один тугой, неразрешимый узел. У нас не было главного — качественного металла.

С конвертером надо еще долго возится, я не уверен, что в кратчайшие сроки удастся наладить производство на основе конвертера.

Я поднялся и подошел к карте, снова уставившись на холодные, пустые просторы Скандинавии. Взгляд метался по побережью, по точкам шведских городов и опять упирался в Стокгольм. Главный удар невозможен. Это было ясно как божий день. И что теперь, вся затея коту под хвост? Сдаться? Пойти к Царю с повинной, мол, извините, сморозил глупость? Нет уж, дудки. Этого я себе позволить не мог. Должен быть другой вариант.

— Леонтий Филиппович, — медленно проговорил я, не сводя глаз с карты. — А если зайти с другой стороны? Раз мы не можем ударить в лоб сейчас, может, и не надо?

Магницкий поднял на меня уставшие глаза, явно не догоняя, к чему я веду.

— Помните, я говорил про отвлекающий маневр? Про десант в Лапландию, чтобы шуму навести.

— Помню, — настороженно подтвердил он. — Еще одна авантюра, только поменьше.

— А что, если это будет не отвлекающий маневр? — я развернулся к нему, чувствуя, как в голове наконец-то начинает складываться пазл. — Что, если это будет… первый этап? Самая главная, подготовительная часть всей операции!

Я снова ткнул пальцем в север карты.

— Там богатые залежи железной руды. Руды отменного качества. Мы же из-за нее и хотели изначально весь этот шум поднять, так? А что, если поменять цель? Мы идем в Лапландию не «шуму наводить». Мы идем туда за рудой. Захватываем их месторождения, налаживаем добычу и вывоз. Одним махом и шведов стратегического ресурса лишаем, и себе его забираем.

Магницкий слушал, и на его лице постепенно проступало понимание.

— То есть… — протянул он, — вы предлагаете сперва обеспечить себя сырьем, наладить здесь, в Игнатовском, производство, наклепать достаточно надежных пушек, и только потом…

— И только потом вломить по Стокгольму! — закончил я за него. — Именно! План становится сложнее, дольше, но он становится реальным! У него появляется фундамент. Это уже не просто шальная авантюра, а многоходовая стратегическая операция. Сначала — ресурсы, потом — производство, и только в финале — решающий удар.

— А как же нам дадут шведы то все это организовать?

— А вот тут я смогу кое-что придумать. Здесь как раз не так уж и сложно.

Старик аж подскочил, глаза его загорелись. Он снова подлетел к карте, посмотрел на нее. Начал что-то быстро строчить на бумаге — прикидывать маршруты, расстояния, время на переход, на обустройство лагеря. Моя идея, одетая в броню прагматизма, ему явно зашла. Это стало сложной задачей со многими неизвестными, зато решаемой.

На следующий день мы с Брюсом опять стояли перед Государем. В этот раз я говорил без малейших сомнений. Я излагал рискованный, просчитанный план. Я втолковывал ему, что захват ресурсов — это первый и главный шаг, без которого все остальное — невозможно. Я тыкал в карту, показывая, где, по данным разведки, лежат эти месторождения. Брюс поддакивал, подкрепляя мои слова донесениями: шведские гарнизоны в том районе — дохлые, Карл стянул все боеспособные части на юг и юго-запад, оголив север.

Петр заложил руки за спину. Мерил шагами кабинет, уставившись в пол. Я видел, как у него в голове крутятся шестеренки, взвешивает все «за» и «против». Наконец он остановился и с силой хлопнул ладонью по столу. Не со злостью, а коротко и властно, ставя точку.

— Быть по сему! — отрезал он. — В этом твоем новом плане, барон, я вижу и шальную удаль, и трезвый расчет. Это мне по нутру. Готовь экспедицию. Времени — в обрез. Все, что надо — оружие, людей, припасы — требуй! Не хватит — из-под земли достану, но руду эту вы мне должны привезти. Это будет наш первый шаг. Идите.

Я вышел из кабинета как на крыльях. Сумасбродная авантюра получила царское добро и превратилась в конкретную, чертовски сложную, боевую задачу. Задача номер один: Лапландия.

Следующие дни завертелись в сплошной круговерти. Подготовка к экспедиции шла в обстановке строжайшей секретности, зато со скоростью пожара. Государь мужик слова: любой мой запрос, ушедший через Брюса, получал добро с невиданной для здешних контор прытью. Нужны лучшие лоцманы, знающие северные шхеры как свои пять пальцев? Будут. Понадобились деньги на закупку оленьих упряжек у местных саамов? Нате вам золото, не жалко. Но больше всего голова у меня болела за людей и вооружение.

Я лично просеивал каждого офицера, часами гоняя по всем вопросам кандидатов, которых мне подгонял Брюс. Мне нужны были мужики с головой, способные соображать и действовать самостоятельно, без пинка сверху. Нашелся один — капитан Глебов, толковый, умный офицер. Про таких говорят: «Со стальным стержнем».

Костяком всего отряда я сделал роту преображенцев, которую сам же и натаскивал на окопную тактику. Эти парни уже привыкли к моим казнозарядным фузеям, научились стрелять не в белый свет как в копеечку и гранат не боялись. Вдобавок я затребовал себе несколько расчетов легких трехфунтовых мортирок моей конструкции — для небольших укреплений лучше не придумаешь.

Все шло как по маслу, пока мы не встали из-за самой банальной, но и самой главной проблемы — провизия. Север — суровое место, на одних грибах-ягодах не протянешь. Нужны были запасы на несколько месяцев для отряда в пару-тройку сотен глоток. И вот тут-то начались затыки. Главный интендант, на мой прямой вопрос про сухари с солониной только руками развел.

— Ох, беда, Петр Алексеич, беда-огорчение! — запричитал он, утирая лоб платком. — Склады-то пусты, как карманы мои после ярмарки, еще не поспел урожай. Что было — все в армию ушло. Война, сами понимаете… Сухари сушим, конечно, да муки с гулькин нос. Солонины и вовсе кот наплакал. Чем кормить ваших орлов, ума не приложу.

Ситуация была аховая. Без харчей никакой поход не выгорит. Откладывать экспедицию — дать шведам очухаться и подтянуть силы на север. Я уже готов был идти к Царю и требовать трясти помещиков на зерно, что вылилось бы в жуткий скандал, как вдруг меня озарило. Решение было неожиданным, но, пожалуй, единственным.

Вечером того же дня я сидел с Магницким над картами. Он въедливо высчитывал, сколько пудов овса и сена понадобится для лошадей.

— Леонтий Филиппович, — сказал я, отодвинув от себя расчеты. — А помните я рассказывал, что по весне посадил новую культуру?

— А как же, — отозвался он. — Картоха ваша. Мужики до сих пор «чертовым яблоком» ее кличут, Недавно все собрали. Два погреба под завязку забили.

— Вот! — я стукнул кулаком по столу. — Вот он, наш провиант!

Магницкий уставился на меня, как на ненормального.

— Вы хотите солдат… картошкой кормить? Петр Алексеевич, да они же бунт поднимут! Где это видано — солдата, государеву опору, кормить мужицкой едой, да еще и заморской диковиной.

— Поворчат и съедят, — отрезал я. — Голод не тетка. А картошка, если по-научному, питательная и калорийная. Хранится хорошо, и, главное, ее у нас навалом. Мы можем загрузить столько, что на всю экспедицию с запасом хватит. А сухари с солониной пусть выдадут, сколько есть. Для разнообразия.

На следующий день я уже излагал свою идею Царю. Он слушал, покручивая ус, а в глазах плясали чертенята. Он уже был в курсе моих агрономических успехов и сам не раз ел печеную картошку, которую ему передавал Брюс.

— Что ж, барон, — протянул он, подумав. — Мысль твоя дерзкая, да здравая. Коли на складах шаром покати, а твоих «земляных яблок» много, то и выбирать не из чего. Солдат на то и солдат, чтобы жрать, что дают, а не харчами перебирать. Даю добро! Грузите свою картоху. Посмотрим, как она себя в походе покажет.

Интендант Ананьев, услышав о царском приказе, чуть в обморок не грохнулся, но против воли государевой не попрешь. Вскоре к пристаням потянулись подводы, груженные мешками с отборной картошкой из моих погребов. Мое «прогрессорство», которое начиналось как обычный эксперимент, неожиданно стало фактором, от которого зависела целая стратегическая операция. Глядя на эти подводы, я впервые по-настоящему понял, насколько в этом мире все завязано одно на другом и как одно, казалось бы, мелкое новшество может потянуть за собой целую вереницу непредсказуемых событий.

Вроде бы все шло без сучка без задоринки. Корабли для десанта уже грузились у дальних причалов, команды подобрали, солдатам выдавали новое обмундирование и оружие. Моя картошка вызывала у всех косые взгляды, она исправно отправлялась в трюмы. Я уже начал в уме прикидывать детали высадки.

Вечером я сидел над списками личного состава, в кабинет без стука влетел Орлов. Лицо у него было чернее тучи.

— Петр Алексеевич, беда, — коротко бросил он, тяжело дыша. — Капитана Глебова нашли мертвым.

Я отложил перо. Глебов. Один из лучших. Мужик храбрый, толковый, я его лично отобрал.

— Что стряслось? — спросил я, чувствуя, как внутри все оборвалось.

— По мнению дохтора — сердце. Говорят, у него и раньше с сердцем нелады были. Нашли в его квартире, за столом сидел, будто задремал.

Внезапная смерть. Удобная версия, до жути удобная.

— А на самом деле? — я посмотрел Орлову прямо в глаза.

— Я там был. Все обшарил, пока лекарь не появился. Тихо, без лишних глаз. На шее у него, под воротником, синяк маленький. Еле видать. Такой бывает, если башку умело свернуть. И в комнате бардак легкий, будто искали что-то, но очень аккуратно. Я своим ребятам велел к дому присмотреться, соседей потрясти.

Я нахмурился. Картина вырисовывалась хреновая. Глебов был здоров как лось, я сам его на учениях неделю назад видел. Нелады с сердцем — это лапша на уши. Его просто убрали. Тихо, чисто. Но за что?

— Это еще не все, — понизил голос Орлов. — Я его денщика попросил бумаги капитана показать. Дескать, для отчета в канцелярию. Петр Алексеевич… карта пропала.

— Какая еще карта? — спросил я, хотя уже нутром чуял ответ.

— Подробная карта Лапландии, которую вы ему три дня назад выдали. С проложенным маршрутом и отмеченными точками… Все остальные бумажки на месте, а ее — нет.

Это была диверсия. Идеально спланированная и исполненная. Враг пронюхал про экспедицию. Он знал все детали. Маршрут, цели. Кто-то из своих слил информацию? Да сколько можно? Только-только адмиралтейскую верхушку вычистили после этой Гамильтон, и вот, на тебе.

— Раскопай мне все, что сможешь, — тихо сказал я. — Кто к нему заходил в последние дни, с кем. Любая мелочь сгодится. Но делай все по-тихому. Официально капитан Глебов помер от удара.

Когда Орлов ушел, я еще долго сидел в тишине. Пропажа карты означала провал. Весь наш план, построенный на внезапности, летел в тартарары. Теперь шведы будут нас ждать. Укрепят гарнизоны, наставят засад по всему маршруту, перекроют подходы к рудникам. Идти по старому пути — значит вести людей на убой.

В ту ночь я не сомкнул глаз. Мерил шагами комнату, снова и снова глядя на свой дубликат карты. Каждая точка и линия на ней казались смертельной ловушкой. Враг сделал свой ход.

Угроза нависла над самой возможностью провести мою задумку. Хотя… есть у меня идейка. Я даже позволил себе усмехнуться. Враг сделал свой ход. Тем лучше для нас. Я бы тогда не придумал еще лучшую затею.

Глава 2

Вернувшись к столу, я расстелил свой экземпляр карты, будь она неладна. Идею нужно обдумать. Вот он, маршрут. Уверенная, плавная линия, которую я чертил пару дней назад, теперь кривилась в злорадной ухмылке. Я медленно провел по ней пальцем. Вот тут, у озера, они их примут. Первая засада. А вот на этом узком перешейке поставят пушки. И здесь, у брода… Я тряхнул головой, отгоняя непрошеные картинки.

Проблема. Есть проблема. А любую проблему можно разложить по полочкам. Провести, так сказать, декомпозицию.

Что мы имеем в сухом остатке?

Первое: противник в курсе нашего плана «А» и считает его единственно верным.

Второе: он стянет к точкам на этой карте все, что у него есть, оголив другие участки.

Третье: у нас в запасе еще есть пара дней.

И тут из этих трех простых пунктов начало складываться решение. Настолько дерзкое, настолько наглое, что я не сдержал ухмылку. Если враг думает, что знает твой план, не надо судорожно лепить план «Б». Надо заставить его план «А» работать против него самого. Надо подсунуть ему наживку, которую он схавает с потрохами.

Я схватил перо так, что оно заскрипело. Руки подрагивали от азарта. Мысли, до этого бродившие в голове, выстроились в четкую схему.

Пункт первый. Отвлекающий маневр. Создаем «шумный» отряд. Командир — Орлов, кто же еще. Этот сорвиголова задачу поймет с полуслова. Дать ему роту самых тертых калачей-преображенцев и пару моих новеньких мортирок. Задача — не лезть на рожон, изображать бурную деятельность. Двигаться строго по слитому маршруту, но делать это напоказ. Разведку вести так, чтобы ее замечали. Устраивать короткие, громкие перестрелки и тут же сваливать. Ночами жечь такие костры, чтобы их из космоса было видно. Они должны стать той самой красной тряпкой, на которую, сломя голову, попрет шведский бык. Пусть прикуют к себе все их внимание, пусть заставят поверить, что главные события разворачиваются именно здесь.

Пункт второй. Основной удар. Пока шведы будут носиться по лесам за призраком, мы с основным отрядом пойдем в обход. Я снова впился взглядом в карту. В памяти всплыли старые шведские атласы из архива Брюса. Там, в стороне, было отмечено еще одно месторождение. Пожиже, чем главная цель, но почти без охраны. Путь к нему — через топи да шхеры, где большим отрядом не сунешься. А вот мы, небольшой, хорошо снаряженный отряд, просочимся. Тихо, без шума и пыли, возьмем то, за чем пришли, и так же тихо растворимся.

Я откинулся на спинку кресла и шумно выдохнул. План был рискованный, сложный. И он был реален. Это хитрая, продуманная многоходовка. План «Двойной Обман».

За окном уже серел рассвет. На столе — ворох исписанных листов. Я чувствовал себя выжатым, как лимон, но впервые за эту бесконечную ночь на душе отлегло. Появился призрачный шанс на победу и я был готов вцепиться в него зубами.

Я встал, качнувшись, и подошел к двери. Позвал денщика и велел подать транспорт. Нужно было навестить Якова Вилимовича. Он еще не в курсе ночного убийства.

В кабинет Брюса я влетел, как на пожар, мимо ошалевшего секретаря. Граф стоял у окна. В полумраке, при свете одинокой свечи, его фигура казалась вырезанной из тени. Ну и видок у меня, должно быть, был — неспавший, злой, запыхавшийся. Да и плевать. Я подошел к столу и без всяких расшаркиваний шлепнул на него свою карту.

— Яков Вилимович, наш план слили. Но это не повод для расстройства. Это наша возможность все исправить с наилучшей выгодой для себя.

И меня понесло. Я говорил быстро, горячо, тыкал пальцем в карту, чуть ли не чертил схемы в воздухе. Я защищал свой «Двойной Обман», как диссертацию — четко, с раскладкой по рискам, с ожидаемой выгодой. Объяснял, как Орлов со своим отрядом будет водить шведов за нос, как их знание станет их же капканом. Как мы с основным отрядом тихой сапой просочимся к другой цели, пока враг гоняется за приманкой. В каждое слово я вкладывал всю злость и энергию этой ночи. Я был уверен, что выдаю ему гениальное в своей наглости решение.

Брюс слушал, не меняясь в лице. Лишь изредка кивал, и было непонятно — то ли соглашается, то ли просто проявляет вежливость. Когда я наконец выдохся и замолчал, в кабинете повисла тишина — я даже слышал как трещит фитиль свечи. Я ждал его реакции, готовый к любому раскладу: к спору, к критике, к приказу отменить все к чертям собачьим. Но уж точно не к тому, что случилось дальше.

Брюс медленно откинулся в кресле, закинул руки за голову, посмотрел в потолок и… заржал. Не хмыкнул, не усмехнулся, а именно заржал в голос, от души. Таким я его не видел ни разу. Этот совершенно неуместный хохот меня возмутил. Я остолбенел. Вся моя бессонная ночь, страх за людей, выстраданный план — и в ответ — смех. Кровь ударила в виски. Это было обидно.

— Вам весело, Яков Вилимович? — выдавил я, осознавая, что начинают чесаться кулаки. — На кону сотни жизней, а вы…

— Уймись, барон, — Брюс наконец просмеялся, вытирая выступившие слезы. Он посмотрел на меня, в его глазах, к моему полному изумлению, не было и тени насмешки. Только искреннее, почти отеческое восхищение. — Не кипятись. Я не над тобой смеюсь. Я от удовольствия. Ты превзошел все мои ожидания.

Я тупо уставился на него.

— Видишь ли, Петр Алексеич, — продолжил он, мигом посерьезнев, — то, что ты сейчас тут нагородил… это было очень интересно.

Он выдержал паузу. А потом начал, как конструктор, разбирать мой мир на детали. Вся эта история со смертью Глебова и пропажей карты, оказывается, была чистой воды инсценировкой. Спектаклем, срежиссированным для соглядатаев. А попутно Брюс поспорил с Царем на то, что я найду выход. Государь же считал, что из такой проблемы (утечка маршрута) невозможно найти выход, только отмена экспедиции. Они хотели проверить, как я себя поведу в полной заднице. Сдуюсь, прибегу жаловаться или выдам что-то нетривиальное. А я не выдал. Я, сделал лучше — вышел из ситуации с наименьшими потерями, если не больше.

— А Глебов? — прохрипел я.

— Капитан Глебов — один из моих лучших людей, — буднично ответил Брюс. — Жив-здоров. Царапина на плече для достоверности, не больше. Сейчас отсыпается в теплом местечке. Мы должны были сделать так, чтобы в утечку поверили все.

Карта, которую у него «стырили», тоже была липой. Наживкой, которую через своего человека скормили шведам. И не единственной. Чтобы окончательно запутать вражескую разведку, каждому ротному командиру в отряде выдали свой, уникальный вариант карты, с разными маршрутами и целями (с запретом на разглашение даже внутри экспедиции — по крайней мере до ее начала). Теперь в Стокгольм лился целый поток противоречивых донесений, и шведский штаб, должно быть, стоял на ушах, пытаясь понять, куда же русские на самом деле сунутся.

Я слушал, и меня разрывало на части: с одной стороны, отлегло, что мужики не идут на убой, с другой — бесило, что меня развели. Брюс, видя мое состояние, по-дружески хлопнул меня по плечу.

— Ты доказал, что стратег. Таким и должен быть настоящий живец, на которого мы ловили крупную рыбу еще на Охте, и на которого будем ловить теперь.

Слово «живец» меня покоробило. И все встало на свои места. Все мои успехи, все покушения, все интриги… Я и раньше догадывался, что меня используют втемную, но услышать это прямо, вот так буднично, от человека, которого я считал своим покровителем, было невыносимо. Я — не партнер. Я — инструмент. Ценный, полезный, но всего лишь инструмент. Приманка в большой игре. От этого осознания стало горьковато. Нет, я все понимаю, но все же не приятно.

Брюс, должно быть, заметил, как у меня перекосилось лицо. Он понял, что ляпнул лишнего. В голосе его прорезались извиняющиеся нотки.

— Петр, пойми меня правильно… Интересы государства требуют… сложных решений. Ты слишком ценная фигура, чтобы рисковать тобой по-настоящему. Все, что мы делаем, — это для блага России.

Я молча кивнул. А что я мог сказать? Что мне это не по нутру? Что я не хочу быть наживкой? Глупо и наивно. Я сам в это ввязался. На душе стало паскудно.

Я вышел из особняка Брюса на автопилоте, не чуя под собой ног. В голове набатом стучало одно-единственное слово: «живец». Не соратник, а наживка. Кусок мяса на крючке для ловли крупной рыбы. Сырой питерский ветер ударил в лицо, но остудить кипящую внутри злость был не в силах. Я брел вдоль темной, свинцовой воды.

Все это время, с того самого дня, как я тут очутился, я искренне считал себя игроком. Да, пешкой, но все же фигурой, которая делает свои ходы. Я что-то внедрял, строил, изобретал, наивно думая, что толкаю эту неповоротливую махину в будущее. Оказалось, я не игрок, а шахматная доска, на которой свою партию разыгрывают другие. Мои пушки, станки, мануфактура — все было блесной, на которую слетались враги России — и свои, и чужие. А Брюс с Государем просто сидели в сторонке и смотрели, кто клюнет. А потом снимали с доски чужие фигуры. Удобно. И цинично до зубовного скрежета.

Прогрессорство… Какое же дурацкое, книжное словечко. В моих фантазиях это было чем-то благородным: нести свет знаний, строить заводы, облегчать людям жизнь. А на деле мое прогрессорство оказалось всего лишь инструментом в политических интригах. Мои технологии — не цель, а средство для выявления предателей, повод для шпионских игр, причина для международных разборок. И чем круче становились мои изобретения, тем жирнее и аппетитнее я становился как наживка. Горькая ирония, нечего сказать.

Я остановился, облокотившись на холодный гранит. И что теперь, все бросить? Запереться в своем Игнатовском, выращивать картошку и делать вид, что я не при делах? Нет. Такой номер не пройдет. Выход тут только один. Хватит быть наживкой, пора самому становиться рыбаком. А для этого нужна реальная сила. Технологическая, промышленная мощь, которая сделает меня не полезным, а незаменимым, даст мне рычаги, чтобы диктовать свои условия, а не быть пешкой.

Дорога в Игнатовское прошла как в тумане. Я трясся в карете, смотрел на унылые пейзажи за окном и думал только об одном — о независимости.

Вернувшись в имение, я первым делом пошел в свою берлогу — в мастерскую. Здесь, среди родных запахов раскаленного металла, угля и масла, я был на своем месте. Здесь царил порядок и логика, а не столичные подковерные игры. Я подошел к большому столу, где лежали чертежи моего последнего амбициозного проекта, который мог стать ключом к моей свободе.

Конвертер.

Я провел рукой по чертежу. Эта «груша», способная превращать паршивый чугун в качественную сталь, была моим единственным шансом наконец-то получить металл для винтовки СМ-1, для легких пушек, для брони. Я мог построить свою, независимую производственную базу, которая не будет зависеть ни от капризов уральских заводчиков, ни от поставок из-за бугра. Но теперь я понимал, что это не техническая задачка, а вопрос выживания. По-настоящему рулит ситуацией тот, кто контролирует производство стали.

Я мысленно начал прикидывать масштаб бедствия. Проблемы, которые раньше казались просто сложными, теперь выглядели практически нерешаемыми. Это был не один вопрос, а целый клубок, который предстояло распутать.

Первое и самое главное — футеровка. Внутренняя обкладка конвертера. Я взял в руки обычный печной кирпич. При температуре жидкой стали, а это полторы тысячи по Цельсию, он просто потечет, как масло. Нужны огнеупоры. В моей прошлой жизни для этого использовали динас или магнезит. А здесь? А здесь их просто не было. Значит, надо начинать с нуля. С геологической разведки — посылать экспедиции на поиски нужных минералов. Потом — организовывать карьеры. Потом — строить отдельные печи для обжига этих кирпичей по специальной технологии. Это не задача, это, мать его, создание целой новой отрасли.

Второе — дутье. Чтобы выжечь из чугуна лишний углерод, нужен мощный и непрерывный поток воздуха под давлением. Мои нынешние мехи, работающие от водяного колеса, — это, конечно, хай-тек по местным меркам, но для конвертера они, что мертвому припарка. Нужен поршневой компрессор. А чтобы его крутить, нужна паровая машина. Еще один гигантский проект. А это — точное литье здоровенных цилиндров, притирка поршней, хитрые клапаны. Это целая новая вселенная точной механики, о которой тут имели весьма смутное представление.

И третье, самое тонкое — контроль химии. В XXI веке лаборант засунул бы пробу в спектрометр, и через минуту получил бы полный расклад. Здесь же — только глаз, нюх и интуиция. Значит, мне придется обучать мастеров, придется создавать новую касту — сталеваров-виртуозов, которые годами будут учиться определять готовность плавки по цвету пламени из горловины конвертера, по снопу искр, по звуку — от глухого гула до оглушительного рева. Мне нужно было превратить точную науку в высокое, почти шаманское искусство.

Я отошел от стола и плюхнулся на лавку. Картина вырисовывалась эпическая. Конвертер — это верхушка целой технологической пирамиды, фундамент которой мне еще только предстояло построить. Огнеупоры, горное дело, паровая энергетика, точная механика, обучение уникальных спецов… Каждая из этих задач сама по себе тянула на дело всей жизни.

Но странное дело, это осознание не придавило меня. Наоборот. Протрезвило и собрало в кучу. Хаос в голове после разговора с Брюсом сменился ясным, холодным пониманием. Вот он, мой путь. Долгий, муторный, почти нереальный.

Путь от «живца» к игроку.

Из меня выветрились последние остатки наивности, уступив место холодному, циничному расчету. Раз уж я фигура в чужой игре, то свою роль надо играть на Оскар. Следующие дни прошли в дикой гонке, зато теперь я действовал более осмысленно. Подготовка к экспедиции выходила на финишную прямую, и я рулил процессом, уже четко понимая всю эту многоходовочку.

Я лично проводил инструктаж для Орлова. Мы закрылись в моем кабинете, и я без всяких экивоков обрисовал задачу. Никаких подвигов, никакого «умри, но сделай». Его миссия — быть актером в большом спектакле для шведского зрителя.

— Твоя задача — шуметь, — говорил я, водя пальцем по карте. — Громко и правдоподобно. Я хочу, чтобы о каждом твоем шаге тут же летела депеша в Стокгольм. Пусть их шпики видят ваши костры за десять верст. Пусть слышат ваши перестрелки и находят следы огромного лагеря. Ты должен вбить им в головы, что именно ты — главная угроза. Заставь их гоняться за тобой по лесам, пока мы будем делать свое дело. И главное — береги людей. Ваша цель не победа в стычке, а выживание и создание видимости.

Орлов слушал внимательно. Он, в отличие от меня, похоже, воспринимал все это как само собой разумеющееся, как обычную военную хитрость. Не задавал лишних вопросов, только уточнил пару моментов по тактике отхода и связи. Этот тертый калач чувствовал себя в этой атмосфере интриг и обмана как у себя дома. Наша операция все больше напоминала театральную постановку, где у каждого своя роль, и от безупречной игры зависел успех всего предприятия.

Однажды, когда я лично контролировал погрузку провизии и боеприпасов, меня нашел запыхавшийся гонец от Брюса. Срочный вызов. Я мысленно выругался — опять какая-то новая вводная — и поскакал в город.

Граф встретил меня в отличном настроении, что случалось с ним нечасто. С довольной ухмылкой он сообщил, что наш план работает как часы. Его агентура в Стокгольме доносила о полном бардаке в шведском генштабе. Поток противоречивых донесений, основанных на наших липовых картах, вверг их в ступор. Они не могли понять, куда нацелен главный удар, и метались, пытаясь укрепить сразу все направления. Наша деза сработала на все сто.

— Но я позвал тебя не за этим, барон, — сказал Брюс, разливая по бокалам рейнское. — Есть еще одно дельце. Государственной важности.

Я напрягся, ожидая очередного сюрприза.

— Сегодня вечером светлейший князь Меншиков закатывает грандиозный бал. Ты обязан там быть.

Я уставился на него, как на ненормального. Бал? У меня дел невпроворот, как к лешему бал?

— Яков Вилимович, вы шутить изволите? — не сдержался я. — У меня каждая минута на счету. Какой, к черту, бал? Мне надо быть со своими, все проверить, а не расшаркиваться перед напудренными фифами и глушить шампанское.

Я думал, он начнет уговаривать, но вместо этого его лицо стало каменным, а в голосе появился металл. Он так стукнул бокалом по столу, что вино чуть не расплескалось.

— Ты должен там быть, барон. И это не развлечение, это часть твоей новой работы. Заруби себе на носу: наши враги сидят не только в Стокгольме. Многие из них будут сегодня вечером во дворце Меншикова, будут тебе улыбаться, говорить комплименты и пытаться залезть в душу. Главные битвы сейчас выигрываются и проигрываются здесь, в этих блестящих гостиных и на балах. Европейские державы ведут свою игру, пытаясь придушить нас в колыбели. Ты должен знать их в лицо.

Он сделал паузу, буквально просверливая меня своим тяжелым взглядом.

— Сегодня вечером я познакомлю тебя со всеми ключевыми иностранными лазутчиками в Петербурге, — медленно, отчеканивая каждое слово, произнес Брюс. — С англичанами, австрийцами, голландцами. Они все о тебе наслышаны — о загадочном инженере-самородке, который творит для Царя чудеса. Они все хотят понять, кто ты такой. Пришло время им познакомиться с главным «секретным оружием» Государя. И пришло время тебе посмотреть в глаза тем, кто желает твоей смерти не меньше, чем сам Карл.

Глава 3

На следующий день я снова оказался в кабинете Брюса, аккурат за пару часов до самого бала. Яков Вилимович настоял на встрече.

— Неожиданный гость, барон. Ваше присутствие необходимо, — последовал комментарий от секретаря Брюса.

Гостем оказался английский посол, лорд Эшворт. Я застал его у Брюса. Высокий, тощий, как жердь, одетый с иголочки, он разглядывал карту Московии на стене с таким видом, будто прикидывал, почем нынче такие страны на рынке рабов. Заметив меня, он обернулся, и его тонкие губы скривились в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.

— А, барон Смирнов, — протянул он на чистом, но совершенно безжизненном русском. — Наслышан о ваших многогранных талантах. Говорят, вы творите настоящие чудеса для армии Его Царского Величества.

Брюс нас представил, хотя было и так понятно, что оба мы прекрасно знаем, с кем имеем дело. Мы расселись. Лорд Эшворт устроился в кресле напротив, закинул ногу на ногу и завел волынку про погоду, про сложности навигации в Финском заливе и про «добрые соседские отношения» между нашими странами. Его речь лилась гладко и вежливо, меня аж в сон клонить начало. Я дал Брюсу возможность вести этот дипломатический пинг-понг. Понятно, что меня позвали сюда не для мебели. Мое присутствие было частью какой-то игры.

Наконец, вдоволь наболтавшись про «взаимную торговлю», лорд перешел к сути.

— Кстати, граф, — сказал он, как бы между прочим обращаясь к Брюсу, но сам при этом косился на меня. — До Лондона доходят весьма беспокойные слухи. О некой, так сказать, повышенной военной активности русских у шведских границ. Если конкретнее — в Лапландии.

Брюс и бровью не повел.

— Слухи, милорд, на то и слухи, чтобы будоражить умы. Россия — держава мирная, но вынуждена денно и нощно блюсти свои бескрайние рубежи. Особенно в нынешние смутные времена.

— Разумеется, — кивнул Эшворт, стальным взглядом уставившись в меня. — Однако, когда это «блюдение рубежей» происходит в районе, представляющем, скажем так, немалый экономический интерес для британской короны, мы не можем не высказать… глубокую обеспокоенность. Как вам известно, некоторые наши весьма уважаемые горнопромышленные компании уже имеют предварительные договоренности со шведской стороной о разработке тамошних месторождений. Полагаю, вы меня понимаете.

Теперь все встало на свои места. Информация и правда ушла и к шведам, и к их новым корешам-англичанам. Они были в курсе наших планов. Они защищали свой будущий навар, который мысленно уже положили в карман. «Убийство» Глебова, пропавшая карта — все это звенья их совместной операции.

Лорд Эшворт выдержал паузу, достал табакерку, изящно зацепил щепотку табака.

— Я искренне надеюсь, барон, — он снова уставился на меня, с ехидной усмешко добавив, — что ваши многочисленные и, без сомнения, выдающиеся таланты не будут пущены на ветер в рискованных авантюрах, способных нарушить тот хрупкий мир, что еще теплится на Севере. Это могло бы повлечь за собой… самые непредсказуемые последствия для наших торговых связей.

Это была угроза, завернутая в красивые слова. Он прямым текстом говорил: мы знаем, что вы затеяли, и если сунетесь в Лапландию, то будете иметь дело не только со шведами, но и с нами. И «последствия для связей» могли означать что угодно — от торговой блокады до появления английских военных кораблей рядом со шведскими.

Внутри меня закипала глухая злость. Этот надушенный аристократ сидел здесь, в нашей столице, и по сути указывал нам, что мы можем, а чего не можем делать у себя же под носом.

— Милорд, — не выдержал я. Мой голос прозвучал резче, чем следовало бы, наверное. — Мои таланты, как вы тут сказали, служат только интересам моего Государя и моей страны. И если эти интересы потребуют, чтобы я отправился хоть к черту в пекло для защиты наших границ, я это сделаю не раздумывая.

На секунду в глазах Эшворта мелькнуло удивление, смешанное с досадой. Он явно не ждал от меня такой прямоты. Он тут же взял себя в руки.

— Весьма патриотично, барон. Похвально, — процедил он. — Главное, чтобы патриотизм не шел вразрез со здравым смыслом.

Он встал, обозначая, что разговор окончен. Брюс проводил его до дверей с той же каменной вежливостью. Когда посол ушел, мы еще пару минут сидели молча.

— Ну что ж, Петр Алексеич, — наконец сказал Брюс. — Теперь вы все видели своими глазами.

Визит лорда Эшворта оставил после себя паскудное послевкусие и окончательно развеял последние иллюзии. Наша лапландская авантюра перестала быть тихой операцией. Она превратилась в открытую зарубу, где на другой стороне доски сидел шведский король и жирные британские интересы. Каждый наш чих теперь будут разглядывать под микроскопом, а любой косяк — использовать против нас.

Я всю голову сломал, как быть дальше. Свернуть экспедицию — значит проиграть, даже не начав драку. Продолжать — значит лезть на рожон, рискуя огрести таких проблем, по сравнению с которыми вся армия Карла покажется детским садом.

На фоне этих невеселых мыслей Брюс вручил мне тяжелый свиток, запечатанный здоровенной сургучной печатью с орлом. Это был Именной Государев Указ. Внутри, на дорогой гербовой бумаге, размашистой вязью было начертано, что полковник Петр Алексеевич Смирнов за «особые заслуги перед Отечеством, за радение в делах государевых и приумножение мощи военной» жалуется титулом барона Российской Империи. В придачу отваливали земли в Ингерманландии и кругленькую сумму на «достойное обустройство». Все это итак было озвучено ранее самим Государем, но только сейчас я получил документы на титул.

Это был хитрый политический ход Царя. В глазах европейских «партнеров» типа лорда Эшворта руководитель секретной операции теперь был титулованным дворянином с личным кредитом доверия от монарха.

Брюс подтвердил мои догадки:

— Примите поздравления, барон. Государь считает, что таким важным делом должен заниматься человек не только умелый, но и знатный. Это заткнет глотки многим завистникам здесь и заставит наших заморских визави относиться к вам с большим уважением'.

Деньги, что мне причитались по указу, вручил сам Брюс. Сумма была внушительная, на нее можно было отгрохать приличную усадьбу с флигелями и парком. Но мысли мои были далеки от барских затей. Я мысленно смотрел на Игнатовское, на чадящие трубы литейки, на гудящие цеха — вот она, моя настоящая усадьба.

Никаких барских хором. Все — на безопасность. Строительные работы, что я начал раньше, теперь пойдут с удвоенной силой. Я построю настоящий форт, способный выдержать даже осаду.

Вечером, в новом полковничьем мундире, я вошел в залитый свечами зал дворца Меньшикова. Шум, гам, музыка, шелест платьев, блеск брюликов — все это разом на меня навалилось, заставив на миг замереть в дверях. Меня тут же заметили. Новый барон, да еще и явный любимчик Царя — это было целое событие. Ко мне тут же потекли ручейки желающих поздравить, заискивающе заглянуть в глаза. Я отбрехивался общими фразами, стараясь держаться поближе к Брюсу, который в этой тусовке плавал как рыба в воде.

Я зацепил взглядом лорда Эшворта. Он стоял в кучке иностранных дипломатов и, увидев меня, едва заметно вскинул бровь. На его лице читалось плохо замаскированное удивление.

Пытаясь сбежать от назойливого внимания, я ушел к окну, откуда был вид на сад.

В стороне от галдящей толпы стояла фрейлина. На ней было простое, элегантное темное платье, которое выгодно выделяло ее на фоне разодетых как на ярмарку придворных дамочек. Она держалась с тихим достоинством, в ее позе была какая-то затаенная печаль.

В этот момент рядом со мной вырос Брюс.

— Скучаете, барон? — с легкой усмешкой поинтересовался он.

— Не мое это все, Яков Вилимович, — честно признался я.

Брюс проследил за моим взглядом.

— А, баронесса Изабелла де ла Серда. Печальная история. Ее батюшка, был одним из храбрейших офицеров и, пожалуй, лучшим знатоком тактики, которого я знал. Но язык у этого испанца был слишком уж прямой, а врагов нажил — не сосчитать. Попал в опалу по ложному доносу одного влиятельного ворюги, которого пытался за руку поймать. Сняли со всех должностей, живет почти в забвении. А дочка его осталась при дворе Филиппа V Бурбона. Она в составе испанского посольства. Девка гордая, с характером. Пойдемте-ка, я вас представлю.

Не успел я и рта раскрыть, как Брюс уже тащил меня к ней.

— Баронесса, позвольте вам представить нового сподвижника Государя, барона Петра Алексеевича Смирнова.

Она сделала легкий книксен, я в ответ согнулся в поклоне.

— Наслышана о вас, барон, — ее голос был тихим, с легким акцентом. — Говорят, вашими трудами московитская артиллерия чудеса творит.

— Стараемся, баронесса, на благо Отечества, — произнес я дежурную фразу.

Разговор не клеился. Я понятия не имел, о чем говорить с барышней из этого мира, а она, похоже, и не собиралась поддерживать пустую болтовню.

— Яков Вилимович упомянул, что ваш отец… офицер, — решил я сменить тему, чтобы хоть как-то разбавить неловкость.

— Был, — поправила она, с горечью в голосе. — Теперь он просто опальный старик, всеми забытый.

— Брюс говорил, что он большой тактик, — осторожно закинул я удочку.

На ее лице мелькнул живой интерес.

— Чистая правда. Он всю жизнь отдал армии. Изучал битвы, карты составлял. Говорил, что исходил Кастилию вдоль и поперек, и ни одна карта и десятой доли не показывает того, что там есть на самом деле — тайных троп, перевалов, озер. Он считал, что тот, кто знает эти тропы, может провести войско там, где враг его и ждать не будет. Да только знания его никому не пригодились. Его отставили.

В моей голове будто что-то щелкнуло.

Я посмотрел на Изабеллу совершенно другими глазами. Теперь она была для меня возможно, единственным ключом к успеху всей нашей безнадежной затеи. Расспрашивая про отца Изабеллы, я узнал много интересного, что только подтверждало мою задумку.

Я уже толком и не помню, как закончился тот бал. Разговор с баронессой выбил меня из колеи, заставив мозги крутиться с бешеной скоростью. Весь остаток вечера я высматривал в толпе Брюса.

Взглядом я скользил по напудренным парикам, расшитым камзолам и шелестящим платьям, но видел перед собой совсем иное.

Я, человек XXI века, привыкший к концепции быстрой, технологичной войны, видел всю дикость и неэффективность здешних методов. Идея пришла сама собой, рожденная духотой бального зала. Горячий, спертый воздух, плотно насыщенный запахами духов, пота и воска от сотен свечей. Что, если так же насытить воздух, но не ароматами, а чем-то горючим? Создать облако взвеси, а потом… поджечь. Объемный взрыв. В моем времени это называли термобарическим боеприпасом, вакуумной бомбой. Оружие страшной силы, выжигающее все в определенном объеме и создающее следом губительную ударную волну за счет разницы давлений. Здесь, в 1705 году, это будет выглядеть как гнев самого Господа.

Мысли лихорадочно закрутились, выстраивая технологическую цепочку из доступных материалов. Главная проблема — топливо. Нефти, бензина, керосина нет и в помине. Но что есть? Спирт. Этиловый спирт, «хлебное вино», как его тут называют. Отличная горючесть, но слишком быстро испаряется и сгорает. Нужно что-то более вязкое, «жирное». Скипидар! Его получают перегонкой сосновой живицы, этого добра в России навалом. Смесь скипидара и спирта… Да, это уже интересно. Спирт обеспечит легкое воспламенение и быстрое создание первичного облака пара, а тяжелые фракции скипидара дадут «тело» взрыву, его мощь и температуру.

Но как распылить эту адскую смесь? Просто взорвать бочку с ней — глупость. Большая часть топлива просто сгорит в эпицентре, не успев смешаться с воздухом. Эффект будет как от большого костра, не более. Мне нужен двухстадийный подрыв.

Первая стадия — дисперсия. Распыление. Мне нужен слабый, «толкающий» взрыв. Не дробящий, а именно вышибной. Идеальный кандидат — дымный порох (свой бездымный не рассматриваю). Его здесь как грязи. Он не бризантен, как тротил, он горит относительно медленно, создавая большое количество газов. Если взять прочную дубовую бочку, укрепить ее дополнительными железными обручами, залить внутрь мою горючую смесь, а в центре разместить небольшой пороховой заряд…

Нужно рассчитать его массу. Слишком мало — и он просто расколет бочку, жидкость вытечет лужей. Слишком много — и он воспламенит смесь прямо внутри, превратив мое гениальное оружие в примитивный огненный шар. Нужна золотая середина. Заряд, который с силой выплеснет, распылит содержимое в мелкодисперсный туман, в аэрозоль.

Я мысленно представил себе конструкцию. Бочка, скажем, литров на пятьдесят. Внутри, по центральной оси, проходит полая трубка, возможно, медная. В эту трубку закладывается вышибной заряд черного пороха. Он должен быть герметично упакован, чтобы не пропитался топливом. Вокруг — сама горючая смесь. Для большей эффективности в нее можно добавить угольную пыль! Или даже мучную. Мельчайшая взвесь твердых горючих частиц резко повысит энерговыделение и температуру горения. Смесь спирта, скипидара и угольной пыли — «Дыхание Дьявола», не иначе.

И тут же встает вторая, самая сложная задача. Второй взрыв. Инициация. Он должен произойти с задержкой. Ровно через тот миг, когда топливное облако достигнет оптимального размера и концентрации. Секунда, может, полторы. Как это реализовать без электроники и таймеров?

Использовать два отдельных фитиля? Нет, слишком ненадежно. Погрешность горения даже в долю секунды может провалить все дело. Решение должно быть в самой конструкции. Единый воспламенитель. Бикфордов шнур! Он уже известен и не распространен. Я могу сделать свой аналог — плотный шнур, пропитанный селитрой и обернутый в несколько слоев ткани.

Идея! Шнур входит в боеприпас. В точке, где он достигает центрального вышибного заряда, от него делается небольшое ответвление, которое и поджигает порох. Но основной шнур идет дальше! Он продолжает гореть. Нужно лишь рассчитать его длину так, чтобы он горел те самые полторы секунды после первого взрыва. А на конце этого основного шнура — второй, уже инициирующий заряд. Он не должен быть большим. Его задача — дать мощный, высокотемпературный факел. Возможно, это будет смесь с магниевой стружкой… Стоп, какой магний. Его еще не выделили в чистом виде. Но можно использовать порошок железа или алюминия… Алюминия тоже нет. Хорошо, железные опилки! Смесь серы, селитры и мелких железных опилок даст сноп ярких, горячих искр. Именно то, что нужно для поджога аэрозольного облака!

Итак, вот она, моя «вундервафля». Бочка с «Дыханием Дьявола». Внутри — система из двух зарядов на одном фитиле. Поджигаем шнур. Боеприпас летит к цели (его можно закладывать под стены или доставлять с помощью мортиры).

Через несколько секунд горения фитиля срабатывает первое ответвление — БАХ! — слабый хлопок, и вышибной заряд разбрасывает вокруг бочки на десять-пятнадцать метров облако липкой, горючей взвеси. И пока ошеломленный противник пытается понять, что за чертовщина на него пролилась, догорает основной шнур и второй заряд дает ослепительную вспышку. В это мгновение весь объем топливо-воздушной смеси детонирует. Огненный шар, сжигающий весь кислород, за ним — сокрушительная ударная волна и обратная волна разрежения, разрывающая легкие. Ни одна крепостная стена, ни один строй пехоты не устоит.

Я даже поежился, представив себе эффект. Это было оружие истребления. Но альтернативой были горы трупов и десятилетия изнурительной бойни. Иногда, чтобы спасти тысячи, нужно применить нечто, от чего кровь стынет в жилах. Пусть это будет моим козырем. А пока мне нужен был Яков Брюс.

Когда я наконец нашел его в одном из дальних кабинетов за бокалом вина с австрийским послом, то еле дотерпел, пока тот откланяется.

— Яков Вилимович, есть идея, — выпалил я, едва мы остались вдвоем. — Мне надо немедленно повидаться с отцом Изабеллы де ла Серда.

Брюс смерил меня долгим, пронзительным взглядом. Он сразу догадался о чем пойдет речь. И я рад, чо мы без слов поняли друг друга. Мне нужно было получить его одобрямс.

— Я так и думал, что разговор с его дочкой наведет вас на эти мысли, — без малейшего удивления сказал он. — Что ж, идея толковая. Но имейте в виду, капитан — человек гордый и на весь свет обиженный. Уломать его помочь будет непросто.

— Я попробую, — сказал я.

Получив от Брюса адрес и негласное добро, я свалил из дворца. Поздним вечером, уже переодевшись из парадного мундира в простой темный кафтан, я стоял у скромного деревянного дома на одной из тихих питерских улочек. Здесь, вдали от дворцовой суеты, разместилось испанское посольство.

Дверь мне открыл старый седой слуга и смерил меня недоверчивым взглядом с головы до ног.

— Барон Смирнов к капитану де ла Серда. По делу срочному и тайному.

Меня провели в небольшую комнату. Вскоре появился и сам капитан. Высокий, худой старик с седой бородой и такой выправкой, которую не сломили ни годы, ни опала. Его глаза смотрели устало и колюче, как у загнанного в угол волка. Он даже не предложил мне сесть.

— Чем обязан визитом столь важной птицы? — голос у него был сухой, без капли радушия.

— Я пришел просить вас о помощи.

Он горько усмехнулся.

— О помощи? Меня? Старика, чье имя смешали с грязью? Вы не по адресу, барон. Мои знания и опыт оказались никому не нужны.

Я понял, что ходить вокруг да около — гиблое дело. Решил рискнуть.

— Капитан, я готовлю секретную экспедицию на Север, в Лапландию. Цель ее — государственной важности. Но на днях у нас стряслась беда. Убили одного из моих лучших офицеров, а с ним пропали все наши карты с маршрутами и целями.

На лице капитана не дрогнул ни один мускул, взгляд стал еще жестче.

— А я здесь при чем?

— У вас огромный опыт по передвижению войск в подобной местности. Враг знает наши пути. Он будет нас ждать. Идти по старым маршрутам — верная смерть. Ваша дочь сказала, у вас огромный опыт по передвижению войск по горным перевалам.

Повисла тяжелая тишина. Капитан буравил меня взглядом, будто пытался просканировать насквозь, увидеть, вру я или нет. Мне нечего было скрывать.

— Кто украл карты? — наконец спросил он.

— Точно не знаем. Но след тянется к шведам и их новым дружкам, англичанам.

Он медленно кивнул, словно мои слова лишь подтвердили то, о чем он и сам думал.

— Англичане… Эти всегда ищут, где навариться. Так было, и так будет.

Он отвернулся к стене, на которой висело старое трофейное оружие. Долго молчал. Я ждал, боясь спугнуть его решение неосторожным словом.

— Хорошо, — наконец произнес он, не оборачиваясь.

— Я помогу вам. Но не из любви к вашей России, а потому что ненавижу англичан и их продажных подпевал. Они погубили мою карьеру, они же оклеветали меня перед королем.

Он повернулся ко мне, и в его глазах горел холодный огонь.

— Однако, барон, у меня есть условия.

Я кивнул, готовый выслушать.

— Во-первых, моя дочь не должна знать о моем участии. Она и так слишком много страдала из-за моих дел. Во-вторых, я не стану сидеть в ваших канцеляриях и чертить карты для бездарных штабистов. Если хотите моего совета — везите меня с собой.

Последнее условие заставило меня задуматься. Капитан был немолод, а путь предстоял тяжелый. Но отказать ему значило потерять единственный шанс.

— Договорились, — сказал я. — Но путь будет опасный.

— Я видел больше опасностей, чем вам снилось, барон, — усмехнулся он.

Мы условились о встрече через три дня. Я ушел в ночь, обдумывая новый план. Если де ла Серда действительно сможет сделать новый маршрут, как провести отряд по неожиданным тропам, то у нас еще был шанс переиграть шведов и англичан, с учетом уже имеющегося плана по ложной цели в лице Орлова.

Глава 4

Каляску мотало по дороге так, что, казалось, все внутренности вот-вот поменяются местами. Путь от Питера до моего Игнатовского — сплошные ямы да ухабы. За окном тянулась унылая хмарь, рассвет лениво пытался продраться сквозь свинцовые тучи, но получалось у него так себе. В нос бил въедливый запах сырой кожи и конского пота — стандартный ароматизатор для путешествий в этом веке. Я поплотнее запахнул дорожный плащ, хотя знобило меня не столько от промозглой рани, сколько изнутри. В голове до сих пор гудело от столичных событий, и нужно было срочно разложить все по полочкам, пока весь этот питерский бедлам окончательно не выветрился.

Главный профит от поездки — это договор с капитаном де ла Серда. Старый испанец, обиженный на весь белый свет, оказался моим козырным тузом. Ровно в тот момент, когда вся лапландская затея начала трещать по швам из-за «слитых» карт, судьба подкинула мне человека, который мог проложить тропу там, где ее и черт не найдет, не то что шведский генштаб. Это была просто дикая удача, настоящий прорыв. Теперь у Орлова и его «группы захвата внимания» была четкая и понятная задача: гонять шведов по лесам, следуя слитым маршрутам. Пусть себе носятся, пока мы с основными силами тихой сапой просочимся к цели по тропам, которые укажет старик. План из авантюры «пан или пропал» превратился в элегантную многоходовку.

Я снова и снова прокручивал в голове наш ночной разговор. Каждое слово старика было на вес золота, за каждой фразой чувствовались десятилетия службы. Никаких дурацких вопросов, никаких «а какие мне гарантии?». Он просто ненавидел англичан и всю их подтанцовку с такой лютой яростью, что одной этой ненависти хватило, чтобы он, не раздумывая, вписался в нашу авантюру. А его условие — идти в поход лично — только подтвердило, что он не штабная мыша, а настоящий полевой командир, хотя и списанный в утиль. С ним наши шансы на успех значительно возросли.

Но стоило мне подумать о капитане, как всплывал другой образ. Его дочь. Изабелла. Ох уж этот бал и наше знакомство. Перед глазами так и стояла ее точеная фигура в простом темном платье, которое смотрелось в сто раз выигрышнее, чем все эти перья на придворных фифах. Гордая осанка, чуть тронутые печалью губы и глаза. В них было все: и горечь за отца, и тоска, и какой-то едва сдерживаемый внутренний огонь, который она прятала за маской ледяного аристократического спокойствия. Понятие «знойная испанская красота» оказалось не фигурой речи. Она была живой, настоящей, и от этого цепляла еще сильнее.

Я раздраженно потер виски. Какого лешего я вообще о ней думаю? Гормоны, чтоб их, разыгрались не вовремя. У меня на кону стратегическая операция, тысячи жизней, судьба целого проекта, а я тут перебираю в памяти воспоминания о красивой девушке. Это было опасно. Такие мысли расслабляют, отвлекают, сбивают с толку.

Чтобы вышибить этот образ из головы, я заставил себя думать о проблеме номер один. О самой реальной и самой большой угрозе с момента визита английского посла. Лорд Эшворт и его вежливые, вполне конкретные наезды.

«Последствия для наших торговых связей…» Он выдал это с такой улыбочкой, что я сразу понял, что за этим стоит. Весь наш план по захвату руды мог пойти прахом, разбившись о дубовые борта английских линкоров. А ведь шведов нужно лишить этих рудников, это значительно урежет их возможности. Более того, Россия, при всех богатствах Урала, точно будет в выйгрыше от лапландских залежей, а там и самих шведов можно под протекторат загнать, если СМку вывести на промышленный выпуск.

Балтика. Вот где собака зарыта. Эта серая, неприветливая вода была для нас и дорогой жизни, и смертельной ловушкой. Сейчас там хозяйничали шведы. Но если к ним на подмогу придет британский флот, пусть даже пара-тройка кораблей под флагом «защиты коммерции», то для нас море захлопнется. Наш молодой флот, петровская гордость, — по сути, птенец. Против объединенной эскадры он не продержится и дня. Нашу экспедицию утопят еще на подходе, не дав даже ступить на берег. И все мои гениальные планы, карты де ла Серды, все мортиры и фузеи — все пойдет на корм местной салаке.

Я задумался. Вокруг мелькали тоскливые пейзажи Ингерманландии — болота, жидкие перелески, редкие деревушки, прилепившиеся к дороге. Здесь, на этой отвоеванной кровью и потом земле, Петр строил свое окно в Европу. Только какой толк от окна, если его в любой момент могут заколотить досками? Без контроля над морем Питер — не столица империи, а просто большая крепость в глуши, вечно сидящая под угрозой блокады. Англичашки это прекрасно знали. И они костьми лягут, но не дадут России стать полноценной морской державой и их конкурентом. Никогда.

Значит, нужен был асимметричный ответ. Нужно было придумать что-то, что заставит их бояться соваться к нашим берегам. Создать такое оружие, которое обнулит их преимущество в кораблях.

Пытаться сейчас тягаться с владыками морей, строя свой флот, — это утопия. Уйдут десятилетия, пока наши верфи смогут выдать что-то, способное выстоять против стопушечного британского «левиафана». А у нас нет этих десятилетий. Нужен был, как говорится, асимметричный ответ. Что-то дешевое в производстве и до одури смертоносное в применении. Как моя задумка с объемным боеприпасом, там правда еще надо подумать над стоимостью, не забыть бы записать свои мысли.

Сейчас же нужно было оружие, которое позволит паре-тройке смельчаков на рыбацкой шхуне или расчету береговой батареи отправить на дно всю гордость Королевского флота. Кажется, это меня опять в утопию потянуло. Хотя…

Торпеда. Самодвижущаяся мина.

Я чуть прикрыл глаза, и мой мозг превратился в импровизированное конструкторское бюро. Первым делом — отсечь все заведомо провальные варианты, чтобы не тратить время и ресурсы на пустые фантазии.

Итак, вариант номер раз: пневматика. Торпеда на сжатом воздухе. Идея красивая, элегантная, но для нынешних реалий — чистая научная фантастика. Все упиралось в местную металлургию. Чтобы эта дура проплыла хоть какое-то вменяемое расстояние, в баллон нужно было закачать воздух под давлением в сотню, а то и больше, атмосфер. А из чего, простите, этот баллон делать? Из того чугуна, что тут льют, полного раковин и шлака? Да он рванет еще на этапе накачки, похоронив под обломками весь расчет. Вместо оружия получится самоподрывающаяся бомба для своих же. Сразу в топку.

Вариант номер два: паровая машина. Впихнуть в сигарообразный корпус миниатюрный котел с паровой машиной. Еще большая утопия. Те паровые машины, которые я тут мог бы соорудить, — это громоздкие, прожорливые и малоэффективные монстры, выдающие в лучшем случае пару-тройку атмосфер. Создать компактный, но мощный агрегат, который бы еще и под водой работал, — это задача для конца XIX века. Так что тоже мимо.

Вариант номер три: ракетный двигатель. Напихать в корпус моего бездымного пороха или, на худой конец, обычного дымного. Звучит заманчиво. Просто, мощно. Но это годится для ракет, летящих по воздуху. Вода же в сотни раз плотнее. Пороховой заряд сгорит за несколько секунд, дав торпеде короткий, дикий, но абсолютно неуправляемый пинок. Она будет рыскать, кувыркаться, выпрыгивать на поверхность или зарываться в ил — короче, делать все, что угодно, кроме как идти по курсу. Толку от такого «оружия» — ноль. В корзину, вслед за остальными.

Все мои «продвинутые» идеи разбивались о суровую технологическую реальность. А значит, решение нужно было искать не в химии или термодинамике, а в старой доброй механике. Голь на выдумки хитра, как известно. Если движок нельзя засунуть внутрь торпеды, значит, он должен остаться снаружи.

И тут в закоулках памяти всплыли обрывки информации о каких-то полузабытых проектах из моей реальной истории. Об оружии, которое считалось тупиковой ветвью, но для меня здесь и сейчас было единственным шансом. Механическая торпеда с внешним приводом.

Идея была простой до гениальности. Я начал мысленно ее конструировать. Берем деревянный сигарообразный корпус, тщательно просмоленный, герметичный, для лучшего скольжения можно и медью обить. Внутри, занимая почти все место, — огромный барабан. На него туго, виток к витку, намотан длиннющий, прочный трос. Конец этого троса остается на пусковой установке — на берегу или на катере.

При запуске торпеда сбрасывается в воду, а дальше начинается цирк. Мощный привод на берегу — в идеале стационарная паровая машина, а для начала сойдет и простой ворот, который крутит шестерка дюжих матросов, — начинает с бешеной скоростью выбирать трос. Трос тянет торпеду, заставляет бешено вращаться барабан внутри нее. А вращение барабана через простейший редуктор передается на винты в корме.

Винтов, естественно, два, и крутиться они должны в разные стороны. Это азбука, иначе торпеду будет просто крутить вокруг своей оси. Два контрвращающихся винта этот момент гасят и обеспечивают стабильный курс.

А как рулить? Тоже решаемо. С помощью дифференциала, знакомого мне по любому автомобилю. Вместе с основным тросом к торпеде идут два тонких управляющих тросика, связанных с рулями. Наводчик на берегу, глядя в подзорную трубу, может, подтягивая тот или иной тросик, корректировать курс, ведя смертоносную сигару прямо в уязвимый борт вражеского корабля.

Я так увлекся, что не заметил, как каляска чуть не перевернулась на ухабе. Механика была ясна и, главное, реализуема. Шестерни, валы, корпус — все это мои мастерские осилят. Но, как всегда, весь фокус был в деталях. А точнее, в одной, от которой зависело всё.

Трос.

Вся эта красивая концепция держалась на нем. Он должен был быть невероятно прочным, чтобы не лопнуть от дикого натяжения. И при этом достаточно тонким и гибким, чтобы на барабан его влезло как можно больше — сотни метров, а лучше километр. Дальность — вот ключ. Из чего его делать? Пеньковый канат? Слишком толстый, порвется. Цепь? Слишком тяжелая, негибкая. Ответ был один — сталь. Мне нужен был тонкий, прочный стальной трос, сплетенный по особой технологии. А для этого, черт возьми, опять нужна была качественная сталь… Круг замкнулся.

И ведь не сделаешь конвертер — проблем в производстве уйма.

Я настолько ушел в свои размышления о стали, тросах и торпедах, что очнулся, только когда каляска резко затормозила. Скрипнули колеса, устало фыркнули лошади. Я встрепенулся — приехали. Ворота Игнатовского.

Даже в мутном утреннем свете было видно, как изменилось мое имение. Оно все меньше смахивало на мирную усадьбу и все больше — на какой-то укрепрайон. Там, где раньше торчал жиденький частокол, теперь росла добротная каменная стена, окружая самое сердце моего производства — литейку и мехцех. Кладка еще не везде была закончена, но вид уже внушал. Перед стеной чернели свежевырытые широкие и глубокие рвы. Тимоха проникся моментом и не стал сачковать. Я про себя одобрительно хмыкнул. После разговора с английским послом и его прозрачных намеков вся эта фортификация явно не паранойя. Моя маленькая промышленная империя должна уметь огрызаться.

И да, после успешного (а я надеюсь он будет успешным) похода в лапландию, нужно серьезно поговорить с Государем о создании кампании. Да, с участием государственного капитала, но, главное, под моим руководством. А там, глядишь и появятся лишние деньги на собственные задумки. А сейчас все жалование и доходы я трачу на постройку имения и закупку дорогостоящих материалов.

У самых ворот меня ждала странная картина, от которой я даже нахмурился. У караулки, перегородив вход, стоял капитан Орлов. Сложив на груди ручищи, он выглядел как гранитный истукан, которого и тараном не сдвинешь. Перед ним, явно чувствуя себя неловко, мялись двое. Одного я узнал сразу — Магницкий. Рядом с ним стоял незнакомый парень. Лет двадцати, худощавый, жилистый, в простом, добротном дорожном кафтане. Он, в отличие от старика, не выказывал никакого страха перед грозным видом Орлова, а с живым, неподдельным любопытством разглядывал меня. В его глазах так и плясали умные бесята.

— Петр Алексеич! С прибытием! — Орлов поприветствовал меня.

— Здравствуй, что за митинг? — я перевел взгляд на Магницкого.

Старик виновато кхыкнул в кулак.

— Петр Алексеевич, простите великодушно, что беспокоим в такую рань, — произнес математик. — Мы уж с час как прибыли. Да вот капитан Орлов, в точности исполняя ваши распоряжения, на территорию нас не пускает без личного вашего дозволения. И должен заметить, я с ним полностью согласен. Порядок прежде всего.

Я покосился на Орлова. Тот лишь едва заметно дернул плечом.

— Леонтий Филиппович может проходить, — спокойно произнес он, косясь на спутника Магницкого.

Ну да, приказ есть приказ: посторонним вход воспрещен, хоть ты папа римский. И ведь абсолютно прав.

— Все верно, Леонтий Филиппович, — ответил я, подходя ближе. — Рад вас видеть. Стряслось-то что?

Мой взгляд скользнул по парню. Тот выдержал его спокойно, без тени подобострастия, лишь слегка склонил голову в знак уважения. Было в нем что-то такое, основательное, рабочее. Руки, чуть крупноватые для его фигуры, с въевшейся в кожу металлической пылью, выдавали в нем человека, который привык держать в руках инструмент, а не гусиное перо.

— Не то чтобы спешка, Петр Алексеич, — продолжил Магницкий. — Скорее, следствие нашего с вами давнего разговора. Я ведь не один прибыл.

Он положил руку на плечо своему спутнику.

— Барон, — торжественно, с едва скрываемым триумфом в голосе, продолжил Магницкий. — Я давно говорил вам, что ищу себе в помощники человека с золотыми руками и светлой головой, способного и чертежи читать, и металл чувствовать. Кажется, я его нашел.

Он говорил медленно, с расстановкой, явно наслаждаясь моментом.

— Я выписал его из Навигацкой школы. Он был там лучшим. Не по арифметике или навигации, правда. По части механики и работы со станками. Он одержим идеей создания таких хитроумных машин, что смогут обрабатывать металл с точностью, доселе невиданной. Позвольте представить…

Магницкий сделал театральную паузу, подталкивая своего протеже чуть вперед. Молодой человек шагнул, выпрямился и посмотрел на меня.

— Его фамилия — Нартов.

На мгновение мир вокруг замер. Шум утреннего ветра, фырканье лошадей, даже далекий стук молотов из моих цехов — все это пропало, растворилось. В ушах звенело только одно это слово. Нартов. Для Орлова, для Магницкого, для любого другого человека в этой эпохе это была просто фамилия. Обычная, ничем не примечательная. Но для меня, человека из будущего, это имя — нечто.

Андрей Константинович Нартов.

Я смотрел на этого худощавого парня и видел перед собой титана. Будущего гения русской инженерной мысли. Личного токаря Петра Великого. Человека, который изобретет первый в мире токарно-копировальный станок с механизированным суппортом — машину, опередившую свое время на десятилетия.

В один миг из головы вылетело все. Англичане с их флотом, шведы с их гарнизонами, торпеды, даже образ прекрасной Изабеллы, так занимавший меня всю дорогу, — все это отошло на второй, даже на третий план, стало мелким и незначительным. Передо мной стоял ключ ко всем моим идеям.

Мои проекты, амбициозные планы до этого момента были лишь набором красивых, труднореализуемых идей. Я мог придумать конвертер для выплавки стали, но кто построит для него точный поршневой компрессор, способный качать воздух под огромным давлением? Я мог разработать механическую торпеду, но кто изготовит для нее сложный дифференциальный механизм и станок для плетения прочнейшего стального троса?

До этого дня ответ был — никто. Или я сам, потратив на это годы мучительных проб и ошибок. Но теперь ответ стоял прямо передо мной.

Я смотрел в живые, умные глаза Андрея Нартова. Судьба только что вручила мне главный козырь. Этот парень был недостающим звеном в моей технологической цепочке. Он был фундаментом, на котором можно было построить целую промышленную революцию.

На моем лице, видимо, отразилась такая гамма чувств, что Магницкий с Орловым уставились на меня с откровенным недоумением. А я еле сдерживал улыбку, которая так и рвалась наружу. Это было то самое чувство, когда ты годами бьешься над нерешаемой задачей, а потом вдруг находишь простое и гениальное решение.

— Что ж, — я наконец смог взять себя в руки. — Если Леонтий Филиппович вас рекомендует, значит, парень и впрямь стоящий. Добро пожаловать в Игнатовское…

Я чуть не проболтался назвав его по имени, а ведь Магнитский только фамилию сообщил. Я запнулся.

— … Андрей, — подсказал он сам, низким и уверенным голосом.

— Добро пожаловать, Андрей, — повторил я. — Кажется, у нас с вами будет очень, очень много работы.

Глава 5

Первым делом я подхватил под локоть Андрея Нартова и потащил его на экскурсию по своему Игнатовскому. Хотя какая к черту экскурсия — это были самые настоящие смотрины. Я не усадьбу ему показывал, а свое детище, и заодно прикидывал, тот ли это парень, которому можно доверить ключи от будущего.

Начали мы с литейки. В нос сразу ударил густой, жаркий воздух, пропитанный запахом раскаленного металла и угольной пыли. Грохот молотов и шипение остывающего чугуна для меня давно стали музыкой — а работа кипит, хотя только-только рассвет наступил.

Нартов замер на пороге, как гончая, которая взяла след. Он не глазел по сторонам, а буквально вбуравился взглядом в детали, на которые другой и внимания бы не обратил.

— Ваше благородие, — крикнул он, пытаясь переорать грохот, и ткнул пальцем в сторону плавильни. — А фурмы-то чего так высоко в горн завели? Ежели дутье пониже пустить, жар ровнее пойдет, и чугун меньше угорать будет.

Я чуть на ровном месте не навернулся. Вопрос — не в бровь, а в глаз. Я сам до этого решения доходил своим горбом, через пробы и ошибки, угробив не один пуд металла, а этот парень с лету смекнул, в чем дело.

— Чтобы шихта раньше времени не спекалась, — ответил я, стараясь говорить спокойнее. — Пробовали ниже — плавка колом встает.

— А что, ежели в два ряда их пустить? Нижние чисто для жара, а верхние — для продувки? — не унимался он.

Я остановился и вгляделся в него. В его глазах не было ни капли лести или желания выпендриться. Только чистое, неподдельное инженерное любопытство. Он не спрашивал, он вслух прикидывал варианты.

В мехцехе, где тарахтели мои примитивные токарные и сверлильные станки от водяного колеса, история повторилась. Я ему показываю, как мы цапфы обтачиваем, а он, нахмурившись, подходит к приводному ремню.

— Ремень-то кожаный, от сырости его ведет, — пробормотал он себе под нос. — Оттого и обороты гуляют, и точности никакой. А вот если его просмолить как следует, да с изнанки деревянных плашек набить, зацеп-то куда крепче будет.

Да этот парень просто самородок! Человек с мозгами, которые работают системно. Он видел всю цепочку целиком — от того, как дует печка, до того, как крутится станок. Он глотал информацию, и на каждый мой ответ у него в голове рождалась куча новых, еще более толковых вопросов. К концу нашей «прогулки» у меня уже не было никаких сомнений. Судьба подкинула мне джокера.

Вечером я завел его к себе в кабинет. Рабочая атмосфера тут же сменилась на какую-то напряженно-торжественную. Я молча подошел к стене, нажал на неприметный выступ в панели, и кусок стены отъехал в сторону, открывая тайник (недавно сделал, захотелось похвастаться перед мастером). Оттуда я вытащил тяжеленный дубовый ларец, окованный железом, и водрузил его на стол.

— Андрей, — я посмотрел на Нартова. — То, что в этом ларце, — тайна государственной важности. Величайшей. Знать о ней будем только мы вдвоем. Дай слово, что все, что ты сегодня увидишь, с тобой и умрет.

Он посмотрел на меня, потом на ларец. В его взгляде не было ни тени страха. Он выпрямился и четко, с расстановкой произнес:

— Клянусь Всемогущим Богом и животворящим Его крестом, ваше благородие.

Я откинул тяжелую крышку. Внутри, на бархате, лежали аккуратные свитки бумаги, исчерченные тонкими линиями, цифрами и схемами. Мои чертежи. Главное сокровище, которое я научился прятать.

— Это, Андрей, сердце будущей России, — сказал я. — Вот, — я развернул первый свиток, — конвертер для выплавки стали. Нормальной стали, а не того, что мы сейчас варим. Вот, — я выложил следующий, — поршневой компрессор, чтобы дуть в него как следует. А это… это паровая машина. Сила, которая заставит крутиться все наши заводы. Твоя задача — не строить. Пока не строить. Твоя задача — понять. Изучи каждый винтик, каждую загогулину. Сделай из дерева макеты, в уменьшенном виде. Когда я вернусь из похода, а я надеюсь, что вернусь, мы начнем такую карусель, что все ахнут. И ты будешь в ней главным механиком.

Он смотрел на чертежи, и я буквально видел, как в его голове щелкают шестеренки и рождается новый мир, где металл подчиняется трезвому расчету.

И конечно же Нартов «загорелся».

Через три дня я пошел на тайную встречу с капитаном де ла Серда. Старый испанец принял меня в той же своей спартанской келье. На столе были разложены карты (Брюс выдал все что у него было от его шпионов). Мне пришлось пойти на огромный риск и выложить ему все как на духу — и про Орлова, и про дезу, и про нашу настоящую цель. Любая утечка — и мне крышка. Но по-другому было нельзя. Не мог же я просить его проложить маршрут в никуда.

Де ла Серда слушал молча, ни разу не перебив, постукивая костлявым пальцем по карте. Лицо — каменное. Когда я закончил, он не сказал ни слова. Только махнул рукой в сторону двери.

— Мне нужно подумать.

И я дал ему время, правда врожденная паранойя заставила меня поставить десяток орловских вояк для наблюдения за испанским посольством.

За это время я проверял людей, оружие, припасы, но мыслями был там, в этой маленькой комнатке, где старый, обиженный на весь мир испанец вертел в руках судьбу всей нашей затеи.

Когда я по его приглашения снова пришел к нему, он уже ждал у стола. Карты были испещрены новыми пометками.

— Все ваши первоначальные задумки — чушь собачья, барон, — заявил он без всяких предисловий. — Идти к рудникам вглубь страны — бессмыслица. Вас там в лесах перещелкают.

Он ткнул пальцем в точку на побережье Ботнического залива.

— Вот цель. Город Евле. Там стоит их самый жирный металлургический завод, который переваривает всю руду с лучших месторождений. Хлопнете по нему — и перережете шведам главную артерию. Они без нормального металла останутся на год, если не на два.

— Но как туда подобраться? — спросил я. — Шведский флот…

— А мы и не полезем ко льву в пасть, — криво усмехнулся он. — Мы мимо проскользнем. Пойдем вдоль финского берега, будем по шхерам прятаться. Дойдем до архипелага Кваркен. А оттуда, за одну ночь, сделаем бросок через пролив. Долго, опасно. Это единственная дырка, где нас не будут ждать.

Я смотрел на новую линию, которую прочертила его рука. С души упал здоровенный камень. Моя сумбурная авантюра наконец-то обрела холодную логику и точность настоящего стратегического плана.

Мы долго обсуждали мелочи и я поражался пытливому уму старика, который на простых бумажках смог объяснить как лучше поступить в той или иной ситуации. Казалось, что глядя на линии на бумаге, он уже физически находится в той местности и видит все плюсы и минусы. Колоссального ума тактик.

Едва распрощавшись с де ла Серда, я с головой нырнул в работу. Последние недели перед походом превратились в какой-то безумный марафон, где сон считался непозволительной роскошью, а мастерские стали мне и домом, и казармой. Попытка собрать оружие будущего из материалов прошлого оказалась настоящим инженерным адом. Это была бесконечная череда компромиссов, где мои знания постоянно бились лбом о суровые реалии этого века. Каждый шажок вперед стоил мне десятка обходных маневров и кучи нервов.

Проект, который я про себя обозвал «Дыхание Дьявола», был моим главным козырем. Сама идея термобарической бомбы была простой, но вот ее воплощение в железе и дереве превратилось в ту еще головоломку. Первым делом встал вопрос с топливом. В мое время для таких фокусов замутили бы что-нибудь на основе этиленоксида или на крайняк плеснули бы керосина. Здесь же пришлось крутиться. После серии экспериментов, от которых в мастерской стоял такой чад, что глаза выедало, я остановился на адской смеси из обычного «хлебного вина» и скипидара. Легкий и летучий спирт должен был моментально испариться, создав облако. А более жирный и тяжелый скипидар давал этому облаку «массу» и адскую температуру горения. Чтобы поддать жару, я приказал на специально приспособленных жерновах перемолоть в пыль лучший древесный уголь. Эту черную, бархатистую дрянь мы подмешивали в горючку, превращая ее в густую, липкую суспензию.

Но самым геморройным делом оказалась система подрыва. Нужен был точный таймер, который бы обеспечил два взрыва с задержкой в полторы секунды. Без всякой электроники решение могло быть только одно — пиротехника. Я заперся в лаборатории и, напрягая память, принялся воссоздавать бикфордов шнур (благо от возни с фейерверками остались материалы). Мы плели тугие жгуты из лучшей пеньки, часами вываривали их в концентрированном растворе селитры, а потом плотно обматывали несколькими слоями просмоленной ткани. Работа была кропотливая, но в итоге я получил то, что хотел — шнур, горевший с более-менее предсказуемой скоростью.

На его основе я и собрал весь запал. Основной шнур, рассчитанный на несколько секунд, должен был сработать уже после выстрела из мортиры. От него шло короткое ответвление к вышибному заряду. Это была слабенькая порция обычного дымного пороха. Его задача была не разорвать прочную дубовую бочку, а силой, как поршнем, выплюнуть из нее липкую смесь. Мы провели несколько пробных подрывов пустых бочек, подбирая нужный вес заряда, пока не добились мощного, направленного выброса. Основной шнур должен был гореть еще полторы секунды после первого хлопка. Его длину мы вымеряли с точностью до миллиметра, угробив на это несколько драгоценных, уже заправленных бочек, которые просто сгорели без второго взрыва. На конце шнура был второй, инициирующий заряд. Он состоял из смеси моего бездымного пороха, который давал высокую температуру, и мелких железных опилок. Эта смесь при поджоге давала ослепительный, горячий сноп искр — как раз то, что нужно, чтобы поджечь распыленное в воздухе топливо.

Если с «Дыханием Дьявола» я еще кое-как справлялся, то проект «Щука», моя механическая торпеда, заставлял меня просто рвать на себе волосы. Идея внешнего привода была единственной реальной, но ее реализация упиралась в проклятые материалы. Корпус мы сколотили из прочных дубовых клепок, как бочку, только сигарообразной формы, хорошенько просмолили швы, а снаружи обили тонкими медными листами и отполировали до блеска, чтобы лучше скользила. Внутри, занимая почти все место, крутился огромный деревянный барабан на оси.

Но все мои усилия разбивались о главную проблему — трос. Для нормальной работы торпеды нужен был тонкий и чертовски прочный стальной трос, который бы выдержал бешеное натяжение. Производство приличной стали в Игнатовском все еще было в зачаточном состоянии. Я мог делать небольшие партии для клинков или пружин, но вытянуть из них сотни метров проволоки было из области фантастики. Пришлось снова выкручиваться. Я приказал взять лучший морской пеньковый канат. Затем на специально сколоченном станке (вот уж где Нартов показал класс, устыдив меня — я вспомнил свой первый станок в этом мире) мои мастера начали вплетать в него по всей длине несколько жил тонкой медной проволоки. Медь, которую я уже научился получать в приличной чистоте, конечно, не сталь, но она была прочной на разрыв и не давала канату растягиваться. Так и родился этот уродливый гибрид, примитивный композитный материал.

Самой же тонкой работой стал механизм привода. Надо было передать вращение от барабана на два винта в корме, причем винты должны были крутиться в разные стороны, чтобы торпеду не вертело волчком. Нужен был редуктор и простейший дифференциал. Вот тут-то я и задействовал талант Нартова на полную катушку. Не посвящая его в суть проекта, я подсунул ему эскизы нескольких шестерней хитрой формы. И он, без лишних вопросов, на драндулетах-станках, руководствуясь одним лишь чутьем, выточил мне детали с такой точностью, о какой я и мечтать не смел.

В итоге, к моменту отплытия у меня на руках было несколько бочек «Дыхания Дьявола» и два прототипа «Щуки». Это были уродливые, зато рабочие предки оружия из будущего.

Глухой ночью, когда в Игнатовском даже собаки угомонились, мы своей узкой компанией — я, Магницкий, Орлов, Нартов и несколько надежных преображенцев — выбрались на дальний полигон у болот. Воздух был сырой, тянуло торфом и прелой листвой. Тишину резало только уханье филина. Я специально потащил с собой Андрея. Он хоть и не вояка, но к созданию этих адских машинок руку приложил, так что должен был видеть их в деле. Настроение у всех было натянутое. Сегодня моим детищам предстоял экзамен.

Первым пошло «Дыхание Дьявола». Солдаты осторожно, будто несли горшок со змеями (я их настращал, да и видели они мои первые опыты с этими «бочонками»), в полуверсте от нас поставили небольшую избушку из бревен, сколоченную на живую нитку — наш условный противник. Рядом расчет пристроил легкую трехфунтовую мортирку. Я лично все проверил: и снаряд — тяжеленную дубовую бочку, окованную железом, — и фитиль в гнезде.

Мы спрятались в вырытом окопе.

— Огонь! — скомандовал я.

Фитиль зашипел, коротко бахнул выстрел, и бочка, кувыркаясь, полетела по невысокой дуге. Шлепнулась оземь в нескольких шагах от избы. На секунду все стихло, и я уж было подумал, что затея провалилась. Но тут же раздался глухой хлопок, будто из огромной бутыли вышибли пробку. Я увидел, как из места падения во все стороны плеснуло темное облако, которое тут же поползло, окутывая избушку липким, маслянистым туманом.

Прошла, казалось, целая вечность, хотя на деле — секунды полторы. И тут мир взорвался.

Раздался глубокий, утробный рев — «ВУУУХ!».

Огромный, оранжево-белый огненный шар мгновенно раздулся на месте избушки, сжирая все вокруг. Он вздулся, опал и тут же всосался в себя с жутким, чавкающим звуком. А следом пришла ударная волна. Она врезалась в тело, как невидимая кувалда, вышибая дух. Хилые деревца на краю полигона пригнуло, а с дальних сосен дождем посыпались шишки и иголки.

Когда глаза немного привыкли к темноте после ослепительной вспышки, мы увидели, что получилось. На месте, где стояла изба, чернела дымящаяся проплешина. Земля была выжжена дочерна, а от сруба не осталось ровным счетом ничего — ни щепок, ни головешек. Его просто не стало. Слизало.

— Матерь Божья… — выдохнул Орлов, срывая шапку и перекрестившись. Его лицо было маской из благоговейного ужаса и дикого, хищного восторга. — Петр Алексеич… да с такой штукой города можно брать, не кладя ни одного солдата. Одним махом.

Побледневший Магницкий чуть приоткрыл рот от удивления. Руки у него ходили ходуном. Он смотрел на выжженное пятно, и в его глазах, привыкших к порядку цифр, отражался первобытный хаос.

— Это не оружие, — прошептал он срывающимся голосом. — Это кара Господня. Вы выпустили на свет то, чему и названия нет.

Нартов молчал. Стоял чуть в стороне, лицо непроницаемое, я знаю это выражение лица. Это был азарт творца, который увидел, как его железки, шестеренки и рычаги вдруг обрели плоть из огня и ярости. Он жадно вглядывался в дымящуюся землю.

— Давление… — пробормотал он так тихо, что расслышал только я. — Какое же там было давление… И жар…

Меня и самого трясло. В моих расчетах все выглядело куда скромнее. Я ждал огненный шар, пожар, но не такого тотального, выжигающего эффекта. Я создал оружие истребления, и от этой мысли было неуютно. Внутри боролись два чувства: триумф инженера, чья идея сработала на все сто, и страх человека, который заглянул в преисподнюю.

Следом наступила очередь «Щуки». Мы перебрались на берег озера, черного и гладкого, как обсидиан. Два прототипа торпед, похожие на неуклюжих железных дельфинов, осторожно спустили на воду. На берегу приладили массивный ворот, на который был намотан мой композитный трос.

— Давай! — скомандовал я, и шестеро здоровенных преображенцев, кряхтя, навалились на рукояти.

Трос натянулся, барабан внутри торпеды заскрипел, и «Щука», взбаламутив воду двумя винтами, медленно пошла вперед. Шла она неровно, виляя из стороны в сторону. Я вцепился в два тонких управляющих тросика, пытаясь выровнять курс. Ощущение было, будто пытаешься удержать на поводке бешеную собаку. Руки горели.

— Курс держит! Идет! — крикнул Орлов, глядя в трубу.

Торпеда прошла метров двести, прежде чем трос окончательно запутался, и она замерла, беспомощно качаясь на воде. Второй прототип прошел чуть дальше, почти триста. Результат, честно говоря, так себе.

— Дальности маловато, Петр Алексеич, — с сомнением протянул Орлов. — И вертлявая больно. Корабль под парусами от нее играючи уйдет.

— Это оружие не для атаки, капитан, — ответил я, утирая пот со лба. — Это для обороны. Ты представь, что этот ворот стоит не на берегу, а в каземате форта. А торпеда эта ждет своего часа под водой у самого фарватера. Ни один швед не сунется в гавань, зная, что ему в борт может прилететь такая дура с тремя пудами пороха. Это оружие страха.

Это лишь сырой прототип. Главная проблема была в тросе и приводе. Но корпус вел себя на воде правильно, система управления худо-бедно работала. Я принял решение.

— Обеих «Щук» берем с собой, — сказал я. — Сделаем еще с десяток. Поход — это лучшая возможность проверить их в настоящей морской воде, с волной и ветром. Надо понять, на что они способны.

В ту ночь я почти не спал. С «щукой» все как-то не понятно, а вот с «Дыханием»…

Восторг Орлова, ужас Магницкого и мой собственный внутренний холод смешались в один тугой узел. Я создал оружие, способное перевернуть войну. С этого момента пути назад нет.

День отплытия выдался под стать настроению — небо свинцовое, с залива тянет промозглой сыростью. На пристани шла тихая, деловитая суета. Никто не орал, команды отдавались вполголоса. Солдаты в новеньких темно-зеленых мундирах таскали последние ящики с сухарями и патронами, лошади нервно били копытами по шатким сходням, что вели в трюмы галиотов. В воздухе стоял густой запах смолы и мокрой древесины. Я стоял на причале, сверяясь со списком, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Все, точка невозврата пройдена.

Брюс утром прислал письмо, что еле удержал Государя от личного присутствия здесь. За что я был ему благодарен. Какая еще тут могла быть тогда секретность? Хорошо, что нам дали опытного в северных водах капитана, который и должен был провести нас по маршруту.

Когда вся моя маленькая армада вот-вот готова была отдать швартовы, я заметил на дороге одинокую карету. Она остановилась чуть поодаль, и из нее вышла женская фигура в темном дорожном плаще с капюшоном.

Изабелла. Ее здесь быть не должно. Ее появление ломало всю строгую геометрию нашей тайной операции.

Она подошла ко мне, и ее шаги по мокрым доскам причала были, кажется, единственным громким звуком в этой утренней тишине. Солдаты и офицеры, завидев ее, замолкали и провожали ее любопытными взглядами. Она остановилась в паре шагов и откинула капюшон. Лицо у нее было почти прозрачное на фоне серого неба, а в огромных темных глазах бушевала буря.

— Барон.

— Баронесса, — ответил я, снимая шляпу. — Какими судьбами?

— Я приехала проститься с отцом, — она не отводила взгляда. — Я видела его глаза, когда он собирался в этот поход. В них снова горит огонь, которого я не помню с детства. За это… я, наверное, должна вас благодарить.

В ее голосе не было ни капли тепла, только сухая, горькая констатация. Она сделала паузу, подбирая слова, и я чувствовал, как между нами нарастает напряжение.

— Но, — отчеканила она. — Если из-за этой вашей авантюры, о которой вы и словом не обмолвились, с ним что-то случится… если этот огонь погаснет навсегда… я вас не прощу, барон. Слышите? Никогда.

Это была угроза.

Я смотрел на нее и видел там готовность идти до конца. Я видел в ней дочь своего отца — гордую, несгибаемую, опасную.

— Я понимаю, — тихо сказал я.

Других слов не нашлось. Любые обещания прозвучали бы сейчас пошло и фальшиво. Она услышала в моем голосе то, что хотела, и едва заметно кивнула, будто принимая мой молчаливый обет.

Больше не говоря ни слова, она развернулась и пошла к флагманской шняве, где в кают-компании ее отец проводил последний инструктаж. Я проводил ее взглядом и сам двинулся туда же.

Изабелла поцеловала отца и быстро удалилась.

Когда я вошел, атмосфера была совершенно другой. Никаких тебе горьких прощаний и тяжелых взглядов. Здесь царил мир войны. В крохотной, тесной каюте, пропитанной запахом табака и воска, вокруг стола, заваленного картами, стояли капитаны всех наших судов. В центре, тыча костлявым пальцем в изгибы побережья, стоял де ла Серда. И это был уже не опальный, всеми забытый старик. Это был Командор. Спина прямая, голос — резкий и властный, глаза горят холодным, расчетливым огнем.

— Запомните этот остров, шкиперы, — чеканил он слова. — Слава у него дурная, все местные его десятой дорогой обходят, но именно он станет нашим щитом. Течение там злое, чуть дадите слабину — прижмет к скалам. Идти будем только ночью. Днем — по бухтам прятаться, дозоры на берег выставлять. Никаких огней. Никаких лишних звуков. Мы должны стать призраками. Кто приказ нарушит — суд по законам военного времени. Вопросы есть?

Вопросов не было. Капитаны, бывалые морские волки, смотрели на испанца с безоговорочным уважением.

Мы отдали швартовы с рассветом.

Я стоял на юте флагманской шнявы «Мункер» и вглядывался в темноту, где едва угадывались силуэты других судов нашей маленькой армады: двенадцать юрких, вертких шняв и три неповоротливых, но пузатых галиота, набитых припасами и лошадьми. Где-то там, на востоке, отряд Орлова уже вовсю поднимал шум, устраивая переполох под Выборгом, и я мысленно пожелал этому сорвиголове удачи. От его спектакля зависела наша жизнь.

Первые дни слились в один серый, тягучий узор из тревоги и усталости. Днем мы забивались в узкие, глухие заливы финских шхер, прячась за гранитными островами, поросшими редким сосняком. Солдатам было строжайше запрещено даже громко разговаривать, так что они молча чистили оружие, штопали одежду или просто валялись на палубах, глядя в низкое, бесцветное небо. А вот ночью начиналась наша настоящая жизнь. Подняв самый минимум парусов, мы крались вперед, как воры, прижимаясь к береговой линии.

На третий день мы чуть не влипли. На рассвете, когда мы уже собирались забиться в очередную безымянную бухту, дозорный на мачте заметил на горизонте дымок. Через полчаса мы уже отчетливо видели силуэт шведского дозорного галеаса, который шел вдоль берега.

Наши шнявы, как по команде, юркнули в узкую расщелину между двумя скалами и буквально притерлись бортами к мокрому, обросшему мхом граниту. Мы замерли, слившись с пейзажем. Я стоял, затаив дыхание, и слушал, как шведский корабль проходит мимо, так близко, что я различал скрип его снастей и обрывки шведской ругани. Он прошел, не заметив нас, и скрылся за поворотом. Напряжение, сковавшее палубу, спало, и солдаты шумно выдохнули.

К концу пятого дня мы подошли к самому опасному участку пути. Пролив Сёдра-Кваркен. Бутылочное горло Ботнического залива, где два берега сходились так близко, что, казалось, можно было перекрикиваться. Вода здесь была неспокойной, полной злых течений и подводных камней. Вечером с моря натянуло низкий, плотный туман, который был нам одновременно и спасением, и проклятием. Он нас прятал и делал навигацию почти невозможной. Мы встали на якорь в последнем укрытии, дожидаясь глубокой ночи, чтобы сделать решающий бросок. Напряжение на борту достигло предела. Все молчали, вслушиваясь в плеск воды и крики чаек, которые в тумане звучали как-то тревожно и жутко.

Именно в этот момент тишину разорвал крик дозорного:

— Парус! Прямо по курсу!

Я схватил трубу, но в этой молочной каше она была бесполезна. И тут он вырос из тумана. Бесшумно, как нечто из другого, враждебного мира. Это был не юркий шведский галеас. Это был двухдечный монстр, линейный корабль, чья мощь и размеры делали всю нашу флотилию похожей на стайку мальков рядом с китом. Четкая геометрия десятков орудийных портов, высокий, уверенный бушприт, идеальный порядок на палубе. На гафеле медленно, издевательски лениво пополз вверх флаг. Красные и белые полосы на синем поле. «Юнион Джек».

Все на мостике замерли. Время остановилось. И в этой мертвой тишине с английского корабля раздался усиленный рупором голос. Он говорил на чистом, правильном русском, но с холодным, металлическим акцентом, от которого мороз продрал по коже.

— Русским судам застопорить ход для инспекции! Любая попытка к бегству будет расценена как враждебные действия!

Глава 6

Мы влипли по-глупому, как мыши в мышеловку, которую поставил не шведский кот, а британский бульдог. Все наши хитрости, вся конспирация — все полетело ко всем чертям.

На палубе повисла мертвая тишина. Матросы и солдаты, которые еще минуту назад были единым, слаженным организмом, замерли, превратившись в каменные истуканы. Их взгляды прилипли к громадине английского корабля, который медленно разворачивался, подставляя нам свой борт, утыканный пушками. Пятьдесят орудий. Пятьдесят вежливых, но неоспоримых аргументов. Мои двенадцать шняв с их жалкими трехфунтовыми пукалками против этой плавучей крепости были все равно что стая воробьев против ястреба. Один залп — и от нас останутся только щепки и кровавая пена на воде.

— Что делать, ваше благородие? — голос моего капитана, бывалого моряка, предательски дрогнул. — Прикажете?

Приказать? Да что я мог приказать? Начать бой — это не геройство, это идиотизм чистой воды. Драпать — не выйдет. Этот монстр на открытой воде догонит и потопит нас поодиночке, как слепых щенков.

Мысли в голове закрутились, как бешеные. Лорд Эшворт. Его вежливые наезды в Питере оказались не пустым звуком. Они знали. Кто-то из своих слил? Опять? Или их разведка так чисто работает? А может это просто случайность? Не слишком ли я подозрительный?

Сейчас это было уже не важно. Важно было то, что прямо сейчас, в этом проклятом тумане, решалась судьба не только экспедиции, но и моя собственная. Провал такого масштаба Государь мне точно не простит.

В этот момент де ла Серда тронул меня за локоть. Лицо у него было все такое же серое, но в глазах снова появился тот самый колючий огонек.

— Нельзя показывать страх, барон, — прошипел он мне на ухо на ломаном русском, мешая его с испанским. — Ни в коем разе. Они ждут, что мы обоср… запаникуем. Наглость, сеньор. Только наглость.

И он прав. Это был покер. И карты у меня на руках были — дрянь, но играть я должен был так, будто у меня на руках флеш-рояль.

— Штандарт! — гаркнул я так громко, чтобы слышали все на корабле. — Мой баронский штандарт — на мачту! Живо!

Мой голос, полный уверенности, которую я из себя выдавил, подействовал на команду как ушат холодной воды. Матросы очнулись от ступора и кинулись выполнять приказ. Через минуту на гафеле рядом с Андреевским флагом уже полоскался мой личный герб — медведь с молотом и циркулем в лапах. Это был сигнал, что на борту знатный дворянин, человек Государя.

Я схватил рупор.

— Говорит барон Смирнов, чрезвычайный посланник Его Царского Величества! — проревел я в сторону британца, стараясь, чтобы голос не сорвался. — На каком основании корабль под флагом дружественной нам державы перекрывает дорогу мирной экспедиции? Ваши действия — неслыханная наглость, оскорбление русского флага и моего дворянского достоинства! Я требую немедленно дать дорогу!

Я намеренно шел на обострение, переводя стрелки с военной стычки на политический скандал. Одно дело — потопить безвестную русскую флотилию, и совсем другое — атаковать корабль с личным посланником царя, что могло обернуться грандиозной дипломатической бучей.

На английском корабле повисла пауза. Они явно не ждали такого поворота. Я видел в трубу, как на капитанском мостике засуетились офицеры. Английский капитан, фигура в треуголке, явно с кем-то совещался. Положение у него было аховое. У него был приказ «не пущать», но вряд ли у него был приказ «начинать войну».

И в этот самый момент, пока англичане чесали репу, де ла Серда снова оказался рядом.

— Сеньор барон, — зашептал он, и его дыхание обожгло мне ухо. — Видите ту протоку слева? Между теми двумя скалами?

Я посмотрел. Узкая, черная щель в граните, из которой тянуло течением. На всех картах, что я видел, это место было помечено как непроходимый тупик, мель, утыканная камнями. Путь в один конец.

— Он узкий, опасный, он сквозной. Я помню на картах. Если сможем проскочить…

Я посмотрел на него, потом на английский корабль. Это был шанс один на тысячу. Риск был чудовищный. Одно неверное движение рулем — и мы распорем брюхо о скалы. Но альтернативой было позорное пленение или смерть.

— Готовьтесь, — скомандовал я капитану «Мункера» так, чтобы не услышали на других кораблях. — По моему сигналу — полный ход в ту протоку. Передайте на другие шнявы. Быстро, но без шума.

Англичане все еще совещались. Их нерешительность была моим единственным шансом. Я снова поднял рупор.

— Даю вам одну минуту на размышления! — крикнул я. — Если через минуту проход не будет свободен, я буду считать ваши действия актом агрессии и по возвращении в Санкт-Петербург доложу обо всем Государю!

Это был чистый блеф. Пока они там думали свою думку, мы должны были действовать.

— СИГНАЛ! — рявкнул я уже своим.

И тут же на флагмане взвился условный флажок («повторяй»). Мы ринулись вбок. Наши шнявы, как по команде, резко изменили курс. Паруса надулись ветром, и вся наша маленькая армада, к полному изумлению англичан, рванула в сторону, прямо в пасть каменной ловушки.

Я видел в трубу, как английский капитан от злости ударил кулаком по поручню. Он понял, что мы делаем, но было уже поздно. Он не мог сунуться за нами в эту щель — его огромный корабль с его осадкой сел бы на мель в два счета. Он мог только смотреть.

— Сумасшедшие русские, — донесся до меня его искаженный рупором голос, в котором смешались злость и презрительное удивление. — Пусть разобьются о скалы.

Он был уверен, что мы идем на верную гибель. Он решил, что проблема рассосется сама собой, и ему даже не придется марать руки.

Далеко на востоке, в мокрых лесах под Выборгом, капитан Орлов довольно ухмыльнулся, слушая, как вдали трещат ружья. Его «призраки», как я прозвал его отряд, отрабатывали свою роль на все сто. Все шло точно по нашему с ним плану. Утром его преображенцы устроили показательную атаку на небольшой шведский редут, завязав короткий, но злой бой. Они не лезли на рожон, не пытались взять укрепление штурмом. Задача была другой — навести шороху, показать себя, вбить шведам в голову, что именно здесь, на финском направлении, русские готовят главный удар.

Задав трепку гарнизону, они так же резко свалили, оставив после себя пару горящих сараев и несколько трупов в синих мундирах. Шведский комендант, недолго думая, отправил гонца в Гельсингфорс с панической депешей о наступлении крупных русских сил. Орлов же, отойдя на пару верст, и не думал прятаться. Наоборот, он приказал разбить огромный лагерь на самом видном месте, запалить с десяток костров, чтобы казалось, будто тут стоит целый полк. Днем его люди громко рубили лес, а ночью орали песни, чтобы шведские шпики, которые наверняка уже кружили вокруг, как мухи, докладывали своему начальству о русской беспечности и многочисленности. Орлов стягивал на себя все внимание, превращая свой отряд в приманку, на которую шведский генштаб должен был клюнуть. И они клевали. По донесениям нашей собственной разведки, к Выборгу уже спешно гнали подкрепления из глубины Финляндии. Наш отвлекающий маневр работал как часы.

А в это самое время мы, «клинки», основной ударный кулак, продирались сквозь настоящий ад. Протока, в которую мы нырнули, уходя от англичанина, оказалась именно такой, как и обещал де ла Серда — узкой, извилистой и смертельно опасной. Наша шнява «Мункер» шла первой. Я стоял на мостике рядом с испанцем и видел, как гранитные стены сжимают нас с обеих сторон так близко, что, казалось, протяни руку — и коснешься. Вода кипела и пенилась, течение тянуло корабли прямо на острые, как ножи, подводные скалы. Только гениальное приданного Брюсом капитана, который отдавал команды рулевым с холодной, почти нечеловеческой скоростью, позволило нам пройти. Пару раз наши борта скрежетнули о камни, процарапав обшивку, но мы прорвались. Когда мы вышли в открытое море с другой стороны, оставив позади и туман, и английский линкор, все были вымотаны до предела. Облегчение было тихим и тяжелым.

Еще через двое суток, под покровом ночи, мы высадились на шведский берег. Место было пустынное — низкая болотистая низина, заросшая чахлым кустарником. Ни огонька, ни признаков жилья. Идеальное место для тихой высадки. Сходни спустили на воду, и началась самая задница. Лошадей пришлось оставить на галиотах с небольшой командой — по здешним топям им было не пройти. Все, что нам было нужно, мы должны были тащить на своем горбу.

Начался пеший переход, который я запомню на всю жизнь. Де ла Серда вел нас тропами. Мы чавкали по колено в ржавой болотной воде, продирались сквозь колючие кусты, карабкались по скользким, поросшим мхом валунам. Солдаты, навьюченные оружием, патронами, разобранными мортирами и собственным барахлом, шли поругивая шведов. Каждый шаг давался с трудом. Сырость пробирала до костей, гнус жрал заживо, а от постоянного напряжения ноги гудели, как телеграфные столбы. Я пер на себе такой же тюк, как и все, и чувствовал, как силы меня покидают.

Ночью мы не разводили костров. Дрыхли по очереди, прямо на сырой земле, завернувшись в плащи. Жрали всухомятку — размоченные в воде сухари да солонину. Это был не поход, а проверка на прочность, на излом. И мои люди этот экзамен выдержали. За двое суток этого адского марша — ни одной жалобы, ни одного отставшего. Мы перли вперед, как единый, упрямый механизм, ведомый волей старого испанца.

На рассвете третьего дня мы вышли на опушку леса. Впереди, в низине, лежал наш пункт назначения. Завод в Евле. Я смотрел на него в трубу, и сердце застучало быстрее. Это был небольшой промышленный городок. Несколько огромных доменных печей, из которых лениво тянулся дымок, длинные корпуса цехов, склады, казармы для охраны, аккуратные домики для мастеров. Все это было обнесено невысокой, но добротной каменной стеной. Мы вышли к нему с тыла, со стороны леса, точь-в-точь как и планировал де ла Серда. С этой стороны оборона была самой слабой — никто и в страшном сне не мог представить, что враг придет из непроходимых болот.

Я видел часовых, которые лениво слонялись по стене, видел, как из трубы казармы идет дым — солдаты завтракали. Они жили своей обычной, мирной жизнью и даже не подозревали, что в нескольких сотнях шагов от них, в тени деревьев, затаилась смерть. Мы сделали это. Мы прошли.

Рассвет только-только начал красить небо в блеклые, серые тона, когда мы начали. Никаких тебе боевых кличей или барабанной дроби. Наша атака подкралась в тишине, которую нарушал лишь шелест утреннего ветра. Я лежал на мокрой траве рядом с де ла Серда, вглядываясь в панораму завода. Все было готово. Мой план был прост и дерзок. Короткий, молниеносный налет, построенный на внезапности и технологическом превосходстве.

— Артиллерия, — прошептал я в темноту, и команда по цепочке ушла к расчетам.

В лесу, в полусотне саженей позади нас, четыре моих легких трехфунтовых мортирки уже стояли наготове. Солдаты сработали слаженно и беззвучно. Прицел взяли заранее. Цель — большая, длинная казарма, где дрых гарнизон.

— Огонь! — скомандовал я.

Четыре глухих хлопка, будто кашлянул великан, разорвали утреннюю тишину. Четыре черные точки взмыли в небо и через несколько секунд рухнули на черепичную крышу казармы. Первые три бомбы проломили ее и рванули уже внутри, превратив утренний сон гарнизона в огненный ад. Четвертая долбанула в стену у самого входа. Грохот взрывов, треск ломающихся балок и дикие, нечеловеческие вопли боли и ужаса прокатились над заводом. Из окон казармы повалил густой черный дым, заметались тени обезумевших от страха людей.

Это был наш сигнал.

— Первая группа, пошла! — скомандовал я, и два десятка моих лучших стрелков, элита из элит, вооруженная прототипами винтовок СМ-01, бесшумно вытекли из леса.

Их задачей был не штурм, а подавление огнем. Они не ломанулись к стенам. Они рассыпались по опушке, занимая заранее обговоренные позиции за валунами и толстыми соснами. У них была одна цель — главные ворота и прилегающие к ним участки стены, откуда сейчас, ошарашенные взрывами, должны были выскочить шведы.

И они выскочили. Из караулки у ворот высыпало с десяток солдат в наспех натянутых мундирах, пытаясь спросонья понять, что за чертовщина творится. И в этот самый момент моя элитная группа открыла огонь.

То, что было дальше, иначе как бойней не назовешь. Шведы привыкли воевать по-старинке: дали залп — и потом долго, мучительно перезаряжаешь свой мушкет. Они к такому были не готовы. Мои СМки выдавали по десять выстрелов в минуту. Это был непрерывный, опустошающий свинцовый град. Пули выбивали каменную крошку из стен, сносили головы, прошивали тела насквозь. Шведы, которые пытались занять позиции на стене, падали, не успев даже выстрелить. Их офицер, размахивавший шпагой, захлебнулся кровью, схватив пулю в горло. За полминуты вся площадка перед воротами была завалена телами. Те немногие, кто уцелел, в ужасе бросились обратно в укрытие. Оборона главных ворот была парализована.

— Вторая группа! Штурм! — заорал я уже во весь голос.

И из леса хлынула основная масса — две роты преображенцев с мушкетами наперевес. Я бежал вместе с ними, чувствуя, как адреналин заливает кровь, делая мир вокруг нереально четким и ясным. Мы тащили с собой легкие штурмовые лестницы, которые притащили с собой. Под прикрытием непрерывного огня стрелков с СМ-01 мы добежали до стены. Эту группу возглавлял «покойный» Глебов. Кажется, «смерть» на него «плохо» повлияла, придала безбашенности.

Первые лестницы с грохотом ударились о камень.

— Вперед! За мной! — ревел Глебов, первым карабкаясь наверх.

Я полез следом, перекинув винтовку за спину. Взобравшись на стену, я увидел картину полного хаоса. Несколько шведских солдат попытались было дать отпор, но их тут же смели наши гренадеры, закидав гранатами. Один швед с выпученными от ужаса глазами бросился на меня с тесаком, но я успел выстрелить почти в упор. Его отшвырнуло назад, и он мешком рухнул на каменные плиты.

Мы спрыгнули со стены внутрь. Часть солдат тут же бросилась к воротам, сбивая тяжелый засов, чтобы впустить остальной отряд. Я же с группой преображенцев двинулся к горящей казарме. Из дверей вываливались обожженные, контуженные солдаты, которые тут же либо сдавались в плен, либо падали под нашими выстрелами. Сопротивление было сломлено. Оно было бессистемным, паническим. Они так и не поняли, кто и какими силами на них напал.

Бой внутри завода был коротким и жестоким. Пленных мы не брали, на это просто не было времени. Мы зачищали цеха, склады, контору. В одном из цехов горстка рабочих и мастеров попыталась забаррикарикадироваться, но граната, влетевшая в окно, быстро решила эту проблему. Через двадцать минут после начала атаки все было кончено.

Я стоял посреди заводского двора, тяжело дыша. Вокруг валялись тела, воняло порохом, кровью и горелым мясом. Мои потери были минимальны — трое убитых и с десяток раненых. Шведы потеряли весь гарнизон, около сотни человек. Это была не просто победа. Это был триумф новой тактики, нового оружия. Мы взяли хорошо укрепленный объект силами, вдвое меньшими, чем гарнизон, и сделали это за полчаса. Я смотрел на дымящиеся руины казармы, на своих солдат, которые уже начинали собирать трофейное оружие, и чувствовал не радость, а холодное, почти ледяное удовлетворение. План сработал. Завод был наш.

Бой закончился так же резко, как и начался.

Мои преображенцы, не дожидаясь команд, уже пришли в себя и действовали. Одна группа сгоняла в кучу немногочисленных пленных — в основном, перепуганных рабочих и контуженных солдат, которых вытащили из-под обломков. Другая — методично потрошила убитых шведов, собирая оружие и патроны. Потери были на удивление небольшими, но каждый убитый отзывался во мне тупой болью. Я ведь знал их всех по именам.

— Петр Алексеич, что дальше? — рядом нарисовался Глебов. Его лицо было в копоти, на мундире темнело чужое кровавое пятно, но в глазах плясали азартные черти.

— Дальше, капитан, то, за чем мы сюда перлись, — ответил я, отворачиваясь от тел. — Бери своих людей. Главная цель — доменные печи. Под каждую — по бочке «Дыхания Дьявола». Склады с готовым металлом и углем — тоже под снос. На все про все у нас час, не больше. Давай, шевелись.

Пока Глебов с солдатами катили тяжелые бочки к сердцу завода, я направился в контору управляющего. Это было единственное здание, которое почти не зацепило. Дверь была высажена, но внутри царил почти идеальный порядок. Добротный дубовый стол, книжные шкафы с рядами толстых фолиантов в кожаных переплетах, на стенах — карты рудников и подробные чертежи каких-то механизмов. Я не за сокровищами пришел. Мне нужны были документы — ведомости, отчеты, списки рабочих. Все, что поможет оценить реальный ущерб, который мы нанесем шведской короне.

Я принялся методично рыться в ящиках стола. Бумаги, бумаги, бумаги… все на шведском. Отчеты о выплавке, заявки на уголь, жалобы на пьянство рабочих. Обычная производственная муть. В углу комнаты стоял массивный железный сундук. Замок был хлипкий, и мои солдаты вскрыли его за пару минут, поддев ломом. Внутри, поверх аккуратных стопок шведских риксдалеров, лежали две толстые бухгалтерские книги.

Я взял верхнюю. Она была исписана знакомым готическим шрифтом. Официальный гроссбух завода. Я отложил его и взял вторую. И тут же почуял неладное. Эта книга была другой. Переплет из дорогой темной кожи, бумага тоньше и белее. И записи в ней были сделаны на английском, аккуратным, каллиграфическим почерком.

Я начал листать страницы, и чем дальше читал, тем сильнее холодело внутри. Это была левая бухгалтерия. Двойная. В ней были те же поставки руды и отгрузки металла, что и в официальной книге, но цифры… цифры были совершенно другими. Объемы производства занижены, а цена на лучшую данеморскую сталь, которая шла на экспорт, была указана в несколько раз ниже рыночной.

Но последним гвоздем в крышку гроба стали письма, которые я нашел на дне сундука, под двойным дном. Они были написаны на том же безупречном английском и адресованы управляющему завода, герру Класу Бьорклунду. Отправителем значился некий мистер Дэвенпорт, торговый представитель из Лондона. И в этих письмах все вставало на свои места.

«…Его светлость, лорд Эшворт, выражает свое удовлетворение качеством последней партии, — читал я, и буквы плясали у меня перед глазами. — … Он также просит вас и впредь соблюдать крайнюю осторожность в делах с королевскими инспекторами. Наши общие интересы требуют полной конфиденциальности…»

«…Касательно цены, мы настаиваем на сохранении текущих договоренностей. Та скидка, что мы получаем, является справедливой платой за то политическое прикрытие и защиту от притязаний датчан, которое обеспечивает Его светлость на самом высоком уровне…»

Компромат. Это был не просто компромат, это была бомба. Теперь все было ясно. Английский корабль в Кваркене защищал не шведских союзников. Он защищал свою собственную, нелегальную, контрабандную операцию. Лорд Эшворт и его подельники, пользуясь войной, втихаря от шведской короны выкачивали отсюда лучшую в мире сталь за бесценок. Они вели двойную игру, кидая и своих союзников-шведов, и собственное правительство. В моих руках был рычаг, способный не просто вызвать грандиозный международный скандал, но и свалить всю партию «ястребов» в Лондоне, которые так хотели придушить Россию.

В тот самый момент, когда я осознал всю глубину и ценность этой находки, дверь конторы с грохотом распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся дозорный.

— Ваше благородие! Паруса на горизонте! Идут несколько кораблей!

Я выскочил наружу. Сердце колотилось где-то в горле. Я поднес к глазам трубу. Дозорный не ошибся. На чистой линии горизонта отчетливо виднелись три белые точки. Они были далеко, но они приближались. Это могли быть только шведы, идущие на подмогу, или, что еще хуже, тот самый англичанин с подкреплением. Времени не было. Совсем.

Я посмотрел на доменные печи, под которые мои солдаты уже заложили бочки с «Дыханием Дьявола». Глебов ждал только моего приказа, чтобы чиркнуть огнивом. Передо мной встал выбор, от которого зависело все.

Уничтожить завод. Выполнить первоначальный приказ. Нанести Швеции страшный удар и с триумфом вернуться к Государю. Но тогда все эти бумажки, весь этот бесценный компромат сгорит в адском пламени вместе с домнами. Я навсегда потеряю этот уникальный шанс стравить Англию и Швецию и обезвредить моих главных врагов в Лондоне.

Или попытаться спасти документы. Но тогда я проваливаю основную миссию. Рискую попасть в окружение и положить здесь весь свой отряд. И как я это объясню царю? Что я променял стратегическую победу на какие-то бумажки?

Я смотрел на приближающиеся паруса, на бочки у домен, на английские письма в своей руке. И в одну секунду принял решение. Самое безумное, самое рискованное, самое наглое решение в моей жизни.

— ОТСТАВИТЬ ПОДРЫВ! — заорал я так, что голос сорвался. Глебов, уже готовый чиркнуть кремнем, замер на полпути. — Всех людей сюда! Мы забираем всё.

Глава 7

Солдаты застыли, как вкопанные. На их лицах, перепачканных сажей, отразилось чистое, незамутненное недоумение.

Первым отмер Глебов. Он буквально подлетел ко мне, на его лице под слоем копоти проступают багровые пятна. Боевой азарт еще гулял в крови, и мой приказ отрезвил его.

— Полковник⁈ — прошептал он. — Нам бежать надо, и побыстрее, пока в мешок не заперли! Каждая минута на счету, людей положим!

Он был прав на все сто с точки зрения любого нормального командира. Его логика была железной: выполнил задачу — уноси ноги. Быстро и не оглядываясь.

К нам, не спеша, подошел де ла Серда. Старик двигался так, словно никакой погони и в помине не было. Он даже не взглянул на море, его глаза впились в пачку писем в моей руке. Я молча протянул ему одно. Он взял его, пробежал глазами по аккуратным английским строчкам, уголки его губ скривились в злой усмешке.

— Англичане… — выдохнул он, в этом единственном слове было столько яда, что Глебов невольно дернулся. В глазах испанца полыхнул огонь. Он, в отличие от прямолинейного Глебова, моментально просек всю подноготную. Он увидел тактическую угрозу, грязную игру, где эти бумажки становятся главным козырем.

— Капитан, — я повернулся к Глебову. — Бежать не будем. Мы заберем всё. И завод, и их корабли.

Глебов уставился на меня, как на больного. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки, но пазл все никак не складывается. Я же смотрел поверх его плеча, на паруса, и в голове с сумасшедшей скоростью собиралась новая схема. Да — безумная, да — рисков

анная, зато верная. Это моя возможность выполнить приказ и перевернуть всю партию. Захапать и чертежи, и руду, и готовый транспорт для них! И главное — получить такой рычаг давления на Лондон, о котором Брюс и не мечтал. Это, мать ее, геополитика в чистом виде. Если я вывезу отсюда эти корабли и документы, Государь простит мне любой риск. Он сам такой, он оценит. Это был тот самый момент, когда нужно было идти ва-банк, ставить на кон всё.

— Управляющего ко мне. Живо, — бросил я преображенцу.

Через пару минут в контору ввели некоего герра Класа Бьорклунда. Швед напоминал общипанного петуха. Его била дрожь, лицо стало серым, глаза метались по комнате. Я не стал давить. Я молча подошел к столу и положил перед ним два листа бумаги.

На одном я на скорую руку набросал черновик доноса на имя Карла XII. Там, с цифрами из его же левой бухгалтерии, я расписал всю схему контрабанды и предательства интересов шведской короны (английская письменность у меня была в разы лучше, чем русская с ее «ятями»). На втором листе было всего несколько строк — охранная грамота, гарантирующая ему жизнь, и кругленька сумма (если Государь не даст, продам трофеи и свои деньги доложу).

— Выбирайте, герр Бьорклунд, — мой голос был до того будничным, что, кажется, напугал его еще больше. — С одной стороны — плаха в Стокгольме. Ваши же соотечественники с удовольствием вас туда доставят, когда я им вот это передам. С другой — тихая жизнь с неплохим содержанием, можно даже в России. Ваши английские покровители далеко, а я — здесь. И время не ждет. Но учтите, — добавил я, видя, как в его глазах мелькнула хитринка, — если попытаетесь меня обмануть, я не стану ждать государева суда. Мои солдаты решат вашу проблему прямо здесь, за этим сараем. Быстро и без лишнего шума. А письма я все равно отправлю. Так что ваш единственный шанс — это полное содействие.

Он смотрел то на один лист, то на другой. В его голове шел судорожный просчет. Вариантов у него не было. Он был в капкане. Его английские «партнеры» сдали бы его с потрохами. Это он понял сразу. Через минуту, которая показалась мне вечностью, он с хрипом втянул воздух. Сломался.

— Что… что я должен делать?

— Вы должны спасти свой завод, — ответил я. — Вы должны встретить шведский флот как герой, отбивший атаку диких московитов.

Он поднял на меня совершенно ошалелый взгляд.

— План такой, — я начал чеканить слова. — Сейчас же над конторой поднимается шведский флаг. Все мои солдаты, кроме тех, кто наденет мундиры вашего гарнизона, попрячутся по цехам. Вы, герр Бьорклунд, будете на причале. Счастливый и гордый. И когда прибудет подмога, вы пригласите их офицеров и команды на пир в честь победы. А мы уж позаботимся, чтобы этот пир они запомнили надолго.

Бьорклунд слушал, и по мере того, как он вникал в суть моего замысла, его страх начал сменяться каким-то странным благоговением.

— Я… я согласен, — выдохнул он.

План пришел в движение. Преображенцы, чертыхаясь, стаскивали с убитых шведов синие мундиры. Глебов, не скрывал своего скепсиса, но железная дисциплина взяла свое. Он отозвал меня в сторону.

— Петр Алексеич, это авантюра чистой воды, — тихо сказал он. — Этот швед может нас предать в любой момент. Да и с кораблями… Что, если они не полезут в гавань?

— Значит, будем импровизировать, капитан, — ответил я. — Но если выгорит, представь, с чем мы вернемся к Государю.

Эта мысль, кажется, немного примирила его с реальностью. Он кивнул, и пошел разносить приказы. Над крышей конторы медленно пополз вверх желто-синий стяг. Мы замерли в ожидании, превратив целый завод в одну большую, смертельную ловушку. Оставалось только ждать, клюнет ли на эту наживку враг.

Началась суета, я изложил свой план и раздал приказы. Моя маленькая армия пришла в движение воплощая в жизнь мой замысел. Времени было очень мало, благо легкий туман мог скрыть передвижения преображенцев.

Я сидел в конторе Бьорклунда, превращенной в наш штаб, и не выпускал из рук подзорную трубу. Нервы были натянуты как струна. Каждый шорох заставлял дергаться. Мой план был дерзок до наглости, он держался на тоненькой ниточке — на предположении, что шведы поведут себя как самонадеянные и самоувернные европейцы. Один неверный шаг — и вся наша хитроумная ловушка захлопнется, превратив нас из охотников в дичь.

Наконец показались три корабля. Моя труба выхватила из утренней дымки их силуэты. Два фрегата и за ними — здоровенный двухпалубный левиафан, от одного вида которого начинали пошаливать нервишки (хотя куда еще-то?). На его гафеле лениво полоскался «Юнион Джек». Интересно, два шведа и один англичанин.

Британец повел себя как истинный джентльмен, то есть как хитрая и осторожная сволочь. Он не полез в узкую гавань. Его махина бросила якорь в широкой части залива, на приличном расстоянии. Он взял под контроль выход в море, но в саму заварушку соваться не стал. Он занял позицию наблюдателя, арбитра, который пришел посмотреть, как его шведские «партнеры» разберутся с проблемой.

А шведы, чувствуя за спиной мощь союзника, повели себя именно так, как мне и было нужно. «Фрея» и «Тор» — я уже знал их имена (Бьорклунд уже расписал расклад) — смело вошли в гавань. Спустили паруса, отдали якоря и замерли на рейде в паре кабельтовых от причала. Они не торопились, ждали, когда к ним прибудет посыльный.

Они еще не знали, что уже сидят в мышеловке.

Момент настал.

— Пора, — сказал я Глебову. Капитан стоял рядом, не сводя глаз с вражеских кораблей, и его рука сама собой легла на эфес сабли.

Я смотрел не на шведов. Моей главной целью был англичанин. Его нельзя было взять на абордаж, обмануть или запугать. Но его можно было парализовать. Загнать в угол, где любое действие — проигрыш.

— Группе «Водяной» — начать, — отдал я тихую команду.

Сигнал ушел в две замаскированные бухты по обе стороны гавани, где мои люди сидели в засаде у массивных воротов. Скрипнули механизмы, и под водой, не нарушая глади, пришли в движение две мои «Щуки». Я следил за ними в трубу, видя лишь едва заметные буруны. Две уродливые просмоленные сигары, движимые мускульной силой, медленно поползли к ничего не подозревающим шведским фрегатам. Это был психологический удар. Шведы их еще не видели, я был уверен, что наблюдатель с мачты британца их уже засек.

Одновременно от причала отвалила легкая шлюпка с офицером под шведским флагом. Она направилась прямиком к англичанину. Я лично сочинял то письмо, что сейчас лежало у него в кармане. Это был выверенный удар по британской спеси и их коммерческим интересам.

Суть его была проста.

«Милостивому государю, капитану корабля Его Величества, — гласило послание. — Довожу до вашего сведения, что в данный момент я провожу боевую операцию против флота Карла XII с применением нового подводного оружия. Ваши союзники обречены. Предлагаю вам выбор. Вмешаетесь — я сочту это актом агрессии и вступлением вашей державы в войну. Сомневаюсь, что король давал вам такие полномочия. Останетесь в стороне — это будет лишь внутренним инцидентом между мной и шведским флотом. Выбор за вами, сэр: начать войну из-за сомнительных интересов вашего покровителя, лорда Эшворта, или сохранить нейтралитет и долго объяснять шведам, почему вы смотрели, как топят их корабли. Даю вам пять минут».

Я поставил его в идеальный цугцванг. Любой ход вел к ухудшению его положения. Вмешаться — значит начать войну и публично признать, что он крышует контрабандистов. Не вмешаться — значит совершить прямое предательство.

Я видел в трубу, как моя шлюпка подошла к борту линкора, как наверх поднялся офицер. Уверен, наблюдатели на британце заметили буруны от моих «Щук». На борту линкора началась суета. Я представил себе лицо английского капитана. Он, должно быть, проклинал все на свете — и меня, и лорда Эшворта.

Он выбрал меньшее из зол. Он выбрал позор, а не войну. Через несколько мучительных минут на его мачте медленно пополз вверх мой условный сигнал, который означал: «Соблюдаю нейтралитет» (обычная синяя тряпка).

Шах и мат.

Шведские капитаны выскочили на палубу, привлеченные сигналами. И в этот момент они увидели три вещи, от которых у них душа ушла в пятки. Первое — какой-то непонятный сигнал на корабле союзника. Второе — две странные тени под водой, двигающиеся прямо к их бортам. И третье — десятки шлюпок со «шведскими» солдатами, которые со всех сторон устремились к их кораблям.

На палубах «Фреи» и «Тора» началась суматоха. Они не понимали, что за подводные монстры на них ползут. Они видели, что их окружают свои же, капитаны кораблей все же всполошились и объявили тревогу, корабли начали поднимать порты, матросня начала заряжать оружие. Но было поздно. Преимущество моих Смок сыграло свою роль — на лодках, в узком пространстве солдаты могли сделать свои залпы. Не уверен, что физический урон был существенным, тут скорее был психологический удар.

Когда абордажные команды Глебова с криком «Ура!» полезли на борта, сопротивления почти не было. Несколько офицеров попытались выхватить шпаги, но их тут же сбили с ног. Матросы, видя безнадежность положения, бросали оружие и поднимали руки. Вся операция по захвату двух боевых фрегатов заняла не больше четверти часа и не стоила мне ни одной капли крови.

Я опустил трубу. На лице играла злая, торжествующая ухмылка. Я стоял на причале захваченного завода, а в гавани, под русским контролем, стояли два вражеских корабля. Вдалеке маячил бессильный британский линкор (который получил бы заряд термобарической бомбы из мортирки — правда, там была всего одна попытка).

Эйфория от бескровной победы испарилась довольно быстро, оставив после себя трезвый расчет. Я стоял на палубе «Фреи». Еще час назад корабль был шведской гордостью, а теперь стал моим трофеем. Два великолепных, крепко сбитых фрегата. И одна огромная, зияющая дыра в моих планах: у меня не было людей, чтобы всем этим хозяйством управлять. Мои преображенцы — орлы в бою, но на палубе они были сухопутными крысами. Взять корабль на абордаж — это пожалуйста, но провести его через возможный шторм — задача для них непосильная.

Решение, как это часто бывает, валялось под ногами, но было рискованным донельзя. Я приказал согнать всех пленных матросов на ют. Их было около полутора сотен — разношерстная толпа, от безусых юнцов до просоленных морских волков. Они стояли, понурив головы, под дулами СМок моих солдат.

Я не стал толкать речей, прошелся вдоль строя, вглядываясь в лица. Мне нужны были не шведы-патриоты, нужны были наемники. Солдаты удачи, для которых флаг на мачте — лишь тряпка, а родина там, где платят. Я с помощью местного толмача расспрашивал кто и откуда они. Вот пара норвежцев, переругивающихся на своем гортанном наречии. Вот здоровенный датчанин с вытатуированным на руке якорем. А вот несколько немцев из Гамбурга. Война и нужда закинули их на шведскую службу, и я был уверен, что за хорошую цену они с той же легкостью послужат и русскому царю, и самому дьяволу.

Я приказал вывести из строя десятка три таких «интернационалистов». Остальных, коренных шведов, отправили на сушу мелкими партиями (связали, обезоружили и рассовали по хозпостройкам). Отобранных же я собрал в тесный кружок. Они смотрели на меня исподлобья.

— Господа, — начал я свою речь. — Я знаю, что вы служите не королю, а звонкой монете. Я хочу предложить вам сделку.

Я выдержал паузу.

— Сейчас вы — пленники. Судьба ваша незавидна. Либо сгниете в русских острогах, либо вас обменяют, и вы снова окажетесь на службе у шведов без гроша в кармане. Я же предлагаю другое. Помогите мне довести эти два фрегата до Московии. За это каждый из вас получит свободу, пятьдесят золотых риксдалеров и одну из моих шняв со всем снаряжением в полное владение. Сможете уйти на ней куда глаза глядят — хоть в Данию, хоть в Голландию. Вы станете свободными и богатыми людьми.

В наступившей тишине было слышно, как скрипят мачты. На их лицах была целая гамма чувств. Сначала — недоверие, потом — жадный, хищный блеск. Это было предложение, от которого не отказываются.

Первым не выдержал какой-то датчанин. Он сплюнул на палубу табачную жвачку.

— Мы согласны, капитан, — пророкотал он басом. — Но где гарантия, что вы нас не обманете?

— Мое слово — слово русского барона, — ответил я, глядя на него. — А кроме того… — я обвел взглядом своих преображенцев, — у вас все равно нет другого выбора.

Датчанин ухмыльнулся и протянул мне свою широченную, как лопата, ладонь.

— Идет, — сказал он.

Сделка состоялась. Глебов, наблюдавший за этой сценой, подошел ко мне. Его лицо было мрачнее тучи.

— Петр Алексеич, да это видать бывшие пираты! — прошипел он. — Им нельзя доверять! Они перережут нас во сне и заберут корабли!

— Капитан, это вынужденная мера, — ответил я, хотя и сам понимал весь риск. — Других моряков у нас нет. А чтобы эти господа не наделали глупостей… — я кивнул в сторону наемников, — к каждому из них приставить по два наших самых верных солдата. С заряженными фузеями и четким приказом: при малейшей попытке к бунту — стрелять без предупреждения. Пусть знают, что мы им доверяем, но и глаз с них не спустим.

Глебов покачал головой, но спорить не стал. Он был солдатом и привык выполнять приказы.

С наступлением сумерек завод превратился в растревоженный муравейник. Под светом факелов, отбрасывавших на стены цехов пляшущие тени, началась лихорадочная погрузка. Я отдал приказ забирать все самое ценное. Мои солдаты и пленные рабочие тащили на причал, а оттуда шлюпками на борт трофейных фрегатов нескончаемый поток добычи. В самом «городке», который окружал берег, все будто попрятались. Я туда не лез, не хватало еще мирных людей кошмарить. Не лезут — и ладно. Да там и людей было от силы пара тысяч работяг (некоторые, кто был в это время на работе, были добровольно-принудительно задействованы в погрузке).

Я лично стоял на причале, руководил процессом, и чувствовал себя одновременно и стратегом, и мародером. Жадность инженера боролась во мне со здравым смыслом. Каждый лишний ящик, слиток металла — это минус к скорости, но остановиться не мог.

Наша небольшая флотилия зашла в бухту, обходя английский корабль. В трюмы «Фреи» и «Тора» летело все. Слитки лучшей данеморской стали, тяжелые медные болванки, ящики с гвоздями, цепями. Какие-то совсем диковинные руды, которые я пока не идентифицировал. Я приказал вынести из мастерских измерительные инструменты и даже несколько небольших, хитроумных станков. И, конечно, самое главное — сундук с компроматом на лорда Эшворта. Его я запер в своей каюте на «Фрее» и приставил к двери двух часовых.

Ночь пролетела как один миг. Люди работали на износ, падали от усталости, но я подгонял их, зная, что с рассветом сюда могут еще корабли зайти. Да и англичане стоявшие на выходе, нервировали. К утру погрузка была почти завершена. Мои новые фрегаты осели, превратившись из быстроходных хищников в неповоротливых, тяжело груженых купцов. В душе боролись два чувства: восторг от неслыханной добычи и ледяное предчувствие беды. В открытом море мы будем легкой мишенью.

К вечеру следующего дня завод был выпотрошен. Все, что представляло хоть какую-то ценность для моей будущей промышленной империи, было погружено в трюмы. Корабли стояли на рейде, готовые к отплытию. Пришло время для последнего аккорда.

Англичане, что странно, просто наблюдали за нами. Не беспокоят — и ладно.

Я отдал приказ. Несколько групп моих преображенцев пришли в движение. Они работали слаженно. Тяжелые дубовые бочки с «Дыханием Дьявола» установленые в самых уязвимых точках завода (у подножия домен, в сердце механического цеха, на складах с остатками угля) должны были поставить точку в этой авантюре.

Это была военная необходимость. Хотя, кого я обманываю, это было чистое желание оставить после себя выжженную пустыню. Я хотел, чтобы шведы, придя сюда, не смогли восстановить производство и за год.

— Фитили! — скомандовал я в рупор с мостика «Фреи».

На берегу мелькнули огоньки. Солдаты, чиркнув огнивом, подожгли шнуры и, не оглядываясь, бросились к последней оставшейся у причала шлюпке.

— Поднять якоря! Малый вперед!

Моя разномастная флотилия пришла в движение. Впереди, тяжело переваливаясь с боку на бок, шли два перегруженных фрегата. За ними, словно цыплята за наседкой, вытянулась вереница из двенадцати шняв. Мы медленно выползали из гавани, по дуге обходя англичан. Я не удержался и помахал рукой английскому капитану, рассматривающего нас в упор.

В тот момент, когда флагманская «Фрея» миновала входной маяк, за нашими спинами начался ад.

Сначала раздался глухой, утробный рев, от которого, содрогнулась даже вода под килем. Огромный, ослепительно-белый огненный шар раздулся на месте доменных печей, на мгновение затмив садящееся солнце. Затем он всосался в себя с жутким, чавкающим звуком, и тут же за ним последовала серия взрывов поменьше. Весь завод превратился в один сплошной, ревущий огненный шторм. Языки пламени взметались к небу, пожирая деревянные постройки и оплавляя каменные стены. Густой черный дым, пропитанный вонью горелого металла и химии, закрыл горизонт.

Особое наслаждение было смотреть суматоху у англичан. Труханулись, ребятки.

Я стоял на мостике, не отрывая подзорную трубу от глаз. На внешнем рейде, в нескольких милях от этого ада, четко вырисовывался силуэт британского линкора. Он не сдвинулся с места. Его капитан, как и я, наблюдал за происходящим. Я мог представить, что творилось у него на душе. Его хитроумная схема, контрабандная кормушка, на его глазах превращалась в пепел. И он ничего не мог сделать. Он был бессилен. Это был момент моего абсолютного триумфа. Я выполнил задачу, унизил сразу двух врагов, оставив каждого с носом.

Теперь главное чтобы линкор нас не преследовал. Но, думаю, картина взрыва еще долго будет перед глазами наглосакса. Здравый смысл должен подсказать английскому капитану, что столь наглый и самоуверенный уход моей «флотилии» неспроста, у меня найдется чем ответить. Хорошо, что он не знает правду. У меня всего лишь одна бомба и немного «щук», чья мощь вызывает вопорсы.

Мы выходили в открытое море. На кораблях царило приподнятое настроение, почти эйфория. Солдаты, высыпавшие на палубу, орали что-то разудалое, размахивая шапками. Мои новые союзники-пираты, уже получившие аванс, горланили свои песни, предвкушая скорое богатство. Даже хмурый Глебов позволил себе расслабиться и травил байки молодым офицерам. Мы победили. Хотя нет, не победили — мы сорвали джекпот.

В этот момент эйфорию разорвал резкий, тревожный крик дозорного, донесшийся с марсовой площадки:

— Парус на горизонте! Прямо по курсу! Идет наперерез!

Все разговоры и смех на палубе мгновенно смолкли. Я рванул трубу из рук подбежавшего мичмана и припал к окуляру. Сердце ухнуло куда-то вниз. Дозорный не ошибся. На чистой линии горизонта, там, где море сливалось с темнеющим небом, виднелся одинокий парус. Низкий, стремительный силуэт, характерные, чуть скошенные мачты и огромная площадь парусности. Он шел под всеми возможными парусами и летел по волнам, пожирая мили.

Это был не швед. Шведские корабли я уже научился узнавать. Судя по оснастке и обводам корпуса, это мог быть либо голландский «охотник за призами», либо, что еще вероятнее, флибустьер-перехватчик, из тех, что не поднимают флага до последнего момента. Он был один. Но мало приятного в этом, ведь он был охотником, а мы, со своими перегруженными, неповоротливыми фрегатами, — идеальной мишенью. Медленным, жирным караваном, набитым сокровищами.

Я опустил трубу. Триумф на моем лице сменился выражением злой сосредоточенности. Ледяное предчувствие, которое не покидало меня все это время, оказалось верным. Наша удача кончилась.

Я обвел взглядом палубу. Усталые лица моих солдат. Сомнительные рожи наемников у штурвалов, которые тоже заметили незнакомца и уже перешептывались, бросая на меня косые взгляды. Я посмотрел на свои трофейные корабли, сидящие в воде так низко, что волна облизывала орудийные порты.

Самые главные, самые страшные испытания для нас только начинаются.

Кажется, я допрыгался.

Глава 8

Ну вот и допрыгался. Слово это билось в висках, перекрывая и свист ветра в снастях, и монотонный плеск волн. Все мои хитрые планы летели ко всем чертям. Один-единственный парус на горизонте обнулил всё.

Я опустил трубу и обвел взглядом палубу «Фреи». Праздник, как говорится, закончился, не успев начаться. Мои преображенцы, которые еще минуту назад сияли, как начищенные пятаки, разом посерьезнели. Парни молча взялись за оружие. Ждали команды. Мои новоявленные наемники, что стояли у штурвала, тут же сбились в кучу. Весь их разудалый вид куда-то испарился, осталась только хмурая деловитость. Они залопотали на своем гортанном, и я был уверен — шушукались они не за погоду, а прикидывали наши шансы. А шансы эти, прямо скажем, стремились к нулю.

— Час, не больше, и он нас нагонит, — голос Глебова был абсолютно спокоен. — Улизнуть не получится. Корабли перегружены по самое не балуй, сидят в воде, как беременные утки.

— Вижу, капитан, — буркнул я.

Рядом, прислонившись к поручню, стоял де ла Серда. Старый испанец молча пыхтел трубкой, выпуская в соленый воздух сизые кольца, и сверлил взглядом приближающуюся точку.

— Флибустьер, — наконец обронил он, выбив пепел о борт. — Чистый англичанин, постройка видна. Быстрый, как черт из табакерки. Пушек у него штук восемнадцать, не меньше, и бьют они дальше наших. В ближний бой не полезет, дураков нет. Будет вокруг нас хороводы водить да с дистанции бить.

Он излагал наш смертный приговор с таким олимпийским спокойствием, будто лекцию по тактике читал. И от этого его хладнокровия становилось только паршивее. Бежать — не вариант. Вступать в артиллерийскую перестрелку — глупость. Что остается? Сдаться на милость пиратам? Перспектива, прямо скажем, так себе. Все наши трофеи, да и компромат на Эшворта — всё пойдет этому морскому разбойнику.

Я посмотрел на свои корабли. Два шикарных фрегата, дюжина шустрых шняв. Целая эскадра, которая сейчас была жирной, неповоротливой мишенью (и я ведь знал, что рискую, но где-то все же выскочило это «авось»). Я злился на себя, на свою жадность, что заставила набить трюмы под завязку. И на этого наглеца, который решил, что может вот так запросто отжать нашу победу. Нет уж. Фиг вам, а не семечки. Если помирать, то с музыкой.

— Капитан Глебов, — я повернулся к нему. — Людям по чарке рома. Пусть согреются. Артиллеристам — пушки к бою.

— Есть, ваше благородие! — Глебов аж встрепенулся. Простой и понятный приказ был куда лучше этой тягомотины с ожиданием.

— Сеньор де ла Серда, — я обратился к испанцу. — Ваш совет. Как нам его поближе подманить?

Старик бросил на меня быстрый, удивленный взгляд, а потом в его глазах зажегся огонек.

— Он хищник, барон. А хищник всегда с опаской относится к раненому зверю — тот может и огрызнуться. Но он никогда не устоит перед приманкой, которая сама плывет ему в пасть, — он выдержал паузу. — Нужно разыграть катастрофу. Сделать вид, что один из наших кораблей сломался и отстал от каравана. Он не упустит такой шанс, клюнет на легкую добычу.

Мысль была дельная. Растащить его внимание, заставить кинуться на одну цель, подставившись под удар остальных. Но времени на сложные маневры у нас не было ни секунды.

И тут меня осенило. Зачем что-то разыгрывать? У нас же есть идеальное оружие для роли приманки. Ненадежное, капризное, но способное навести шороху.

— «Щук» к бою! — приказал я, Глебов снова удивленно на меня уставился. — На «Фрею» и на «Тор»!

— Петр Алексеич, да они же… — начал было он.

— Выполнять, — отрезал я. — План такой: мы не пытаемся в него попасть. Мы используем «Щук» для другого. Мы должны его напугать. Заставить поверить, что мы не беззащитны. Что у нас есть какая-то хреновина, способная врезать из-под воды. Он не знает, что это. И это незнание — наше спасение.

На палубах тут же закипела работа. Солдаты и наемники, отбросив сомнения, бросились расконсервировать моих уродливых подводных монстров. Массивные вороты для намотки тросов закрепили на палубах. Страх моих подчиненных сменялся азартом. Они получили понятную и конкретную задачу. Они снова были в бою.

Я стоял на мостике, глядя, как приближается враг. Он шел уверенно, нагло, уже предвкушая легкую победу.

Пиратский корабль был уже достаточно близко, чтобы я без всякой оптики мог разглядеть детали. Изящный, хищный, выкрашенный в черный цвет корпус, огромные паруса, благодаря которым он буквально летел по волнам. Он шел на нас, как наглый волчара, ни на секунду не сомневаясь, что стадо овец не посмеет огрызнуться. И эта его самоуверенность была моим главным козырем.

На палубах «Фреи» и «Тора» тем временем творился сущий ад. Подготовка моих «Щук» к запуску в условиях качки превратилась в ту еще пытку. Десятки рук в дикой спешке пытались совладать с громоздкими, неуклюжими механизмами. Солдаты и матросы, поминая черта всуе, крепили массивные вороты и раскатывали мои композитные тросы, которые так и норовили запутаться в самый неподходящий момент. Наконец, с горем пополам, под мои отрывистые команды, две просмоленные сигары, похожие на гигантских пиявок, были спущены на воду. Они лениво качались на волнах, готовые к своему последнему выходу.

— Начать! — гаркнул я, и мой голос утонул в реве ветра.

На обоих фрегатах дюжие мужики, кряхтя от натуги, навалились на рукояти воротов. Механизмы заскрипели, тросы натянулись, как струны, и «Щуки», взбаламутив воду двумя криво вращающимися винтами, потихоньку поползли вперед, оставляя за собой два хорошо заметных буруна. На мгновение на палубе повисла напряженная тишина, полная робкой надежды. Я вцепился в поручень, не сводя глаз с двух теней, устремившихся к врагу. Я не ждал чуда. Мне нужно было лишь, чтобы он их увидел. Чтобы его капитан на мостике, глядя в свою подзорную трубу, нахмурился и задумался, что это за чертовщина ползет к нему из-под воды. А вот если бы я еще и попал во врага, то было бы прекрасно.

А враг увидел. Я заметил, как корабль слегка изменил курс, уходя от прямой атаки. На его палубе тоже началась какая-то суета. Он испугался. Этот маленький укол страха, укол неизвестности — это была моя первая, крохотная победа.

Но открытое море — не тихое озеро в Игнатовском. Оно не прощает ошибок и не делает скидок на сырость конструкции. Первой сдохла «Щука», запущенная с «Тора». Ее композитный трос, мой уродливый гибрид из пеньки и медной проволоки, не был рассчитан на боковое давление волн и дикие рывки. С оглушительным треском, похожим на пистолетный выстрел, что-то лопнуло. Трос? Наверное, хотя не должен был. Потеряв тягу, торпеда беспомощно замерла на волнах, превратившись в бесполезный кусок дерева.

Вторая продержалась чуть дольше. Она упрямо ползла вперед, прошла почти два кабельтовых, но и ее судьба была предрешена. Внутренний механизм, собранный Нартовым не выдержал чудовищной тряски. Что-то внутри заклинило, и «Щука», задрав нос, зарылась в воду, где и осталась торчать, словно нелепый поплавок.

На борту врага раздался дружный, издевательский хохот. Его было слышно даже сквозь шум ветра. Их капитан, увидев жалкий провал «чудо-оружия московитов», окончательно уверился в своей безнаказанности и нашей полной беспомощности. Он снова лег на прежний курс, идя на сближение уже без всякой опаски.

На палубе «Фреи» повисло тяжелое, гнетущее молчание. Пустить еще торпеду не успеем. Надежда, только что окрылившая людей, сдохла. Мои наемники снова мрачно переглядывались. Они явно решили, что поставили не на ту лошадь. Глебов нервно сжал кулаки, аж костяшки побелели.

— Огонь из всех орудий, Петр Алексеич? — глухо обронил он. — Хоть потреплем его, прежде чем…

Он не договорил.

Это был жест отчаяния. Благородный, совершенно бессмысленный. Наша артиллерия его не достанет, а его пушки превратят нас в щепки.

И в этот момент полного, казалось бы, отчаяния, я принял самое немыслимое, самое унизительное и самое правильное в этой ситуации решение.

— Белый флаг, — спокойно произнес я. — На мачту.

Наступила такая тишина, что я услышал, как скрипела мачта над головой. Все, от последнего юнги до капитана Глебова, уставились на меня, как на рехнувшегося. В их глазах читалось недоверие, переходящее в откровенный ужас. Большая часть экипажа знала, что я — Смирнов, создатель орудий и любимчик Брюса не должен попасть в плен, Государь с них шкуру спустит за такое.

— Ваше благородие… — первым опомнился Глебов. Он шагнул ко мне, его лицо исказилось. — Вы это серьезно? Сдаться? Да лучше утонуть! Это же позор! Мы русские солдаты, а не…

— Это приказ, капитан, — я холодно посмотрел на него. — Выполняйте.

Мои наемники тоже заволновались. Датчанин, их негласный вожак, подошел ближе, его лицо выражало откровенное презрение.

— Мы не подписывались на такое, барон. Вы нам золото обещали, а не веревку на рее.

— Свое золото вы получите, — ответил я, не повышая голоса. — Если будете делать то, что я говорю.

Я видел, что они на грани бунта. Еще немного — и ситуация выйдет из-под контроля. Нужно было им объяснить. Не оправдаться, а именно объяснить логику своего безумного, на первый взгляд, приказа.

— Посмотрите на него, — я указал на вражеский корабль. Глебов тоже уставился на него. — Он идет на нас, как на легкую добычу. Уверен, что мы сломлены и готовы сдаться. Он подойдет вплотную, чтобы взять нас на абордаж без единого выстрела, сберегая порох и не рискуя повредить ценный груз. Он подойдет на дистанцию, с которой не промахнется даже слепой.

Я обвел взглядом их недоумевающие лица.

— У нас остался один-единственный выстрел. Один козырь. И чтобы он сработал, враг должен подойти к нам вплотную. Белый флаг — это наша последняя уловка. Наша наживка. Мы притворимся дохлой рыбой, чтобы хищник потерял бдительность и подплыл поближе. А когда он откроет пасть, чтобы нас сожрать, мы вонзим ему в глотку наш последний крючок.

Мои слова подействовали. В глазах Глебова недоверие сменилось пониманием. Он уловил суть этого отчаянного гамбита. Наемники тоже перестали роптать. Они были прагматиками, такая хитрая, подлая игра была им по нутру.

— Сигнальщик! Белый флаг на мачту! — уже уверенно скомандовал Глебов.

Через минуту на гафеле «Фреи», медленно и позорно, пополз вверх кусок белой парусины. Это был самый унизительный момент в моей новой жизни.

Противник клюнул. Белая тряпка на нашей мачте подействовала на его капитана, как валерьянка на кота. Он увидел то, что хотел увидеть, — нашу капитуляцию. Его корабль сбавил ход, убрал часть парусов и, не таясь, пошел на сближение. Он двигался с такой вальяжной, оскорбительной неторопливостью, будто давал нам в полной мере насладиться своим унижением. На его палубе царило оживление. Я видел в трубу, как его команда готовится к абордажу: матросы разбирали крючья, точили тесаки, а несколько офицеров, собравшись на юте, уже, видимо, делили нашу добычу, весело смеясь и указывая на наши перегруженные корабли.

— Начали представление, сдавайте оружие, изображайте сдачу в плен, — тихо скомандовал я, и по палубе «Фреи» прокатилась волна управляемого хаоса.

Это был театр абсурда. Мои преображенцы, лучшие солдаты, которых я когда-либо видел, превратились в трусливую, деморализованную толпу. Кто-то бросал на палубу оружие, кто-то картинно хватался за голову. Глебов с искаженным от «отчаяния» лицом метался по мостику, отдавая бессмысленные приказы. Наемники тоже не отставали, разыгрывая сцены с таким натурализмом, что я сам чуть не поверил. Весь этот спектакль был рассчитан на одного-единственного зрителя — на капитана. Мы должны были убаюкать его, убедить в нашей полной и безоговорочной покорности.

А пока на палубе разворачивалась эта трагикомедия, на юте, скрытом от вражеских глаз надстройками, шла совсем другая работа. Там мы готовили наш последний аргумент. Мои лучшие артиллеристы осторожно, будто новорожденного младенца, вкатывали в короткое, пузатое жерло трехфунтовой мортиры последнюю бочку «Дыхания Дьявола». Этот неказистый «бочонок», набитый адской смесью спирта, скипидара и угольной пыли, был сейчас ценнее всего золота в трюмах. Это был единственный боеприпас рассчитанный на выстрел из мортиры, с совершенно иной внешностью и исполнением внешних материалов.

Наш единственный выстрел. Последняя надежда.

Проблема была в том, что этот боеприпас не был предназначен для морского боя. Его баллистика была отвратительной. Тяжелая, неуклюжая бочка летела по непредсказуемой траектории и на смешное расстояние. Чтобы она сработала, враг должен был подойти не просто близко, а почти вплотную. На дистанцию пистолетного выстрела. Каждый лишний кабельтов между нами уменьшал наши шансы до нуля.

Напряжение на юте достигало апогея. Артиллерист лихорадочно прикидывал расстояние с поправкой на качку. Рядом с ним, припав к окуляру подзорной трубы, застыл де ла Серда. Он не отрываясь следил за врагом.

— Двести саженей… — его голос был тихим, почти шепотом. — Идет медленно. Готовится развернуться правым бортом для абордажа.

Я стоял у самого орудия. Сердце отбивало бешеный ритм. Я ждал. Каждая секунда — тянулась. Я позволял англичанину подойти, дюйм за дюймом сокращая спасительную для него и смертельную для нас дистанцию. Я уже мог разглядеть самодовольные, предвкушающие легкую наживу лица на его палубе. Они смеялись над нами.

— Сто пятьдесят… — донесся шепот испанца. — Начинает поворот…

Это было мгновение, которое существует в любом бою. Момент, когда противник максимально уязвим, он открывается, уверенный в своей победе. Корабль медленно разворачивался, подставляя нам свой борт. Его капитан хотел подойти лагом к лагу, чтобы его головорезы могли одним махом перескочить на нашу палубу.

— Сейчас! — выдохнул де ла Серда.

Артиллерист, стоявший у запала, уже занес тлеющий фитиль. Но я видел, как дрожат его руки. Он был опытным солдатом, но даже для него этот выстрел был чем-то запредельным. Одно неверное движение, малейшая ошибка — и все кончено. Времени на раздумья не было.

Я оттолкнул его плечом.

— Я сам.

Я встал к орудию. Мои руки не дрожали. Вся суета и страх последних часов ушли, остался только холодный расчет инженера. Я не целился в его корпус или палубу. Это было бессмысленно. Пробить его толстые дубовые борта моя бочка не смогла бы. Я поднял ствол мортиры чуть выше. Моей целью было сложная, запутанная паутина канатов, вант и огромных полотнищ парусины, которая и делала его быстрым и смертоносным. Я целился в центр его парусной оснастки, между фок-мачтой и грот-мачтой. Если я смогу устроить взрыв там, в этом сплетении веревок и ткани, я лишу его хода, превращу в беспомощную, дрейфующую развалину. А что будет с теми людьми, кто окажется под всем этим — страшно представить.

Я на мгновение замер, ловя ритм качки, совмещая прицел с точкой, которую видел только я в своем воображении. Вот оно.

— Огонь!

Мой шепот потонул в глухом, утробном кашле мортиры. Она дернулась, выплюнув из своего короткого жерла неказистый дубовый бочонок. Время на мгновение растянулось. Я следил за полетом моего «подарка», и каждая доля секунды отпечатывалась в сознании. Бочка все же не летела ровно, она кувыркалась в воздухе, полетела по крутой, почти отвесной дуге. На палубе врага несколько матросов, задрав головы, с недоумением смотрят на этот странный, летящий к ним предмет. Они не понимали, что это. Враг ждал ядра, картечи, чего угодно, но не этого.

Бочонок не долетел до палубы. Он врезался точно туда, куда я и целился — в густое сплетение вант и канатов между мачтами. С сухим треском он разлетелся на щепки, и на белоснежные паруса и палубу вражеского корабля плеснуло темной, липкой жижей. На секунду не произошло ровным счетом ничего. Абсолютно ничего. Я даже успел почувствовать, как ледяная рука отчаяния сжимает мое нутро. Неужели не сработало? На лицах англичан, которые успели разглядеть, что их всего лишь облили какой-то дрянью, появилось откровенное недоумение, сменившееся презрительной усмешкой. Они решили, что русские окончательно рехнулись.

А потом сработал второй заряд.

Мир взорвался.

ВУУУХ!

Казалось, содрогнулся сам воздух. Огромный, ослепительно-белый огненный шар мгновенно раздулся прямо в сердце парусной оснастки «Морского Змея». Он пожрал все: паруса, снасти, реи, превратив их в пепел за долю секунды. Языки пламени, словно щупальца огненного кракена, метнулись во все стороны, охватывая палубу и поджигая все, что могло гореть.

А следом пришла ударная волна. Она была не такой сильной, как при взрыве на заводе, но ее хватило. Две передние мачты, лишенные поддержки вант и ослабленные жаром, с оглушительным треском сломались у основания, как спички, и упали на палубу, погребая под собой людей, пушки, шлюпки. Корабль превратился в беспомощную, горящую, изуродованную развалину. Лишенный хода и управления, он беспомощно качался на волнах, окутанный черным дымом и криками боли. Кричали люди, сожженные, прыгающие в воды в поисках спасения. Это было жутко.

На палубе «Фреи» стояла мертвая тишина. Мои солдаты и наемники, раскрыв рты, смотрели на дело рук своих. Благоговейный ужас на их лицах был красноречивее любых слов. Они видели оружие, которое не укладывалось в их картину мира.

Люди, обезумевшие от страха и ожогов, пытались спастись от огня. Их капитан, которого я видел в трубу, метался по юту, пытаясь организовать тушение, но его уже никто не слушал. Корабль был обречен.

— Капитан Глебов, — я повернулся к нему. Мой голос звучал хрипло. — Спускайте шлюпки. Спасти всех, кого сможем.

Глебов посмотрел на меня с откровенным недоумением.

— Ваше благородие, да зачем они нам? Пусть тонут, собаки! Они же нас убить хотели!

— Это приказ, — твердо сказал я. — Они больше не враги. Они — потерпевшие кораблекрушение. И еще — мне живым нужен их капитан. Любой ценой.

Глебов не понимал моей логики, но отдал распоряжение. Наши шлюпки пошли к горящему кораблю, вылавливая из воды обожженных, кашляющих, перепуганных моряков. Операция по спасению была не менее опасной, чем сам бой. Обломки мачт падали в воду, на корабле то и дело что-то взрывалось — то бочка с ромом, то ящик с порохом. Мои люди работали слаженно. Через час на палубах моих кораблей находилось около полусотни пленных англичан, включая их капитана, которого вытащили из воды в состоянии глубокого шока.

«Морской Змей», именно так назывался их корабль, агонизировал еще около получаса, а потом, с последним, глубоким вздохом, задрав корму, ушел под воду, оставив после себя лишь облако пара и плавающие на поверхности обломки.

Вечером в моей капитанской каюте на «Фрее» было душно и тесно. Запах сырого дерева и воска смешивался с едкой вонью от пропитанной морской водой одежды пленного. За столом напротив меня сидел капитан утонувшего корабля. Его дорогие, промокшие одежда и парик были сняты, и теперь он был просто мужчиной лет сорока, с жестким, обветренным лицом, на котором застыла маска опустошения. Густая щетина пробивалась на щеках, а в выцветших глазах не было ничего, кроме отголосков пережитого ужаса. Шок от гибели его корабля, уничтоженного силой, которую он не мог ни понять, ни классифицировать, еще не прошел.

Рядом со мной, скрестив руки на груди, стоял Глебов, его присутствие должно было оказывать дополнительное давление. В углу, едва заметный в полумраке, примостился де ла Серда. Старый испанец не проронил ни слова. Он, как и я, понимал всю важность этого разговора. В качестве переводчика выступал один из моих наемников-датчан, который сносно говорил и по-английски, и по-русски.

— Ваше имя и звание, — начал я допрос. Мой голос звучал почти безразлично.

— Томас Ллиамах. Капитан каперского судна «Морской Змей», — ответил он механически, глядя куда-то сквозь меня.

— Каперского? — я сделал вид, что удивлен. — Странно. Я не слышал, чтобы Англия и Россия находились в состоянии войны. На каком основании вы атаковали мою эскадру?

Он молчал. Его взгляд блуждал по каюте.

— Вы напали на корабли под флагом личного посланника Его Царского Величества, — продолжил я, чуть повысив голос. — Я имею полное право повесить вас на рее прямо сейчас. Как пирата. Однако я человек цивилизованный и хочу разобраться. Кто дал вам приказ?

Он дернул щекой. Вместо того чтобы давить, я решил зайти с другой стороны. Было у меня одно предположение.

Я выложил на стол бухгалтерскую книгу в темном кожаном переплете, которую захватил в конторе завода.

— Эта вещь вам знакома, капитан? — небрежно спросил я.

Он бросил взгляд на книгу, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на осознание. Он узнал ее.

— Откуда… — хрипло выдавил из себя Томас Ллиамах.

— Оттуда же, откуда и эти письма, — я выложил рядом несколько листов с печатью лорда Эшворта, акцентируя внимание на печати. — Так кто же вас послал, капитан? Адмиралтейство? Или, может быть, лорда Эшворта, баронета Харли, лорда Сент-Джона?

При упоминании этих имен он вздрогнул. Стена его оцепенения дала трещину. Ковыряясь в книжице я нашел эти фамилии и мне кажется именно они и были выгодоприобретателями всей этой аферы.

Он тяжело вздохнул. Скрывать что-либо уже не имело смысла.

— Несколько дней назад лорд Эшворт получил срочное донесение из Петербурга. О том, что русский царь снарядил секретную экспедицию на север. Цель была неизвестна, но возглавлял ее некий барон Смирнов, — он с неприязнью посмотрел на меня. — Человек, который стал для них настоящей головной болью. Моей задачей было найти вашу эскадру и… устранить ее. Тихо и без лишнего шума.

— Устранить? — уточнил де ла Серда, подавшись вперед. — Потопить?

— Да, — кивнул Ллиамах. — Приказ был — не оставлять свидетелей. Ни кораблей, ни людей. Официальная версия для шведов, если бы они что-то узнали, — ваша эскадра погибла в шторме. Никто бы и не стал разбираться. Лорды были уверены, что вы идете к рудникам. Они решили сыграть на опережение и уничтожить саму угрозу. Уничтожить вас, барон.

Теперь все встало на свои места. Это была охота на меня. Они решили не ждать, пока я стану слишком большой проблемой, и просто убрать меня с доски. А разграбленный завод и компромат стали для меня неожиданным, незапланированным бонусом.

— То есть вы шли топить русский военный конвой в этих водах по приказу частных лиц? — спросил я, задумавшись. — Вы понимаете, что это не каперство? Это пиратство и акт войны.

— Мне платили не за то, чтобы я разбирался в таких тонкостях, — с горькой усмешкой ответил он. — Мне платили за то, чтобы корабли с русским флагом шли на дно. Я охотник, а вы были моей дичью.

— Цепной пес, — презрительно процедил де ла Серда.

Картина была ясна. Это была превентивная зачистка. Меня, как носителя опасных технологий и организатора, решили ликвидировать, пока я не набрал слишком большую силу.

— Капитан Ллиамах, — сказал я, подводя итог. — Вы понимаете, что-то, что вы сейчас рассказали, — это государственная измена? И по русским, и по вашим, английским законам. Группа лордов использует капера под британским флагом для нападения на флот дружественной державы ради защиты своих нелегальных коммерческих интересов.

Он посмотрел на меня уставшим, обреченным взглядом.

— Теперь уже все равно.

— Не скажите, — я улыбнулся. — Для меня это имеет огромное значение. Ваше свидетельство, записанное на бумаге и скрепленное вашей подписью, станет моим главным трофеем. Вместе с вот этими бумагами, — я похлопал по гроссбуху, — это превращается в оружие. Оружие, способное взорвать весь ваш парламент.

Я пододвинул к нему чистый лист бумаги, чернильницу и перо.

— Излагайте, капитан. Подробно. Все имена, даты, приказы, которые вы получали. Не упуская ни одной детали. И чем подробнее будет ваш рассказ, тем дольше продлится ваша жизнь.

От автора: Количество ❤️ влияет на вероятность 5 тома 📚

Глава 9

Томас Ллиамах сидел напротив, от былого морского волка не осталось и следа. Свеча коптила, бросая блики на его лицо — пустое, словно из него вынули все живое. Вся пиратская гонористость, вся эта наглая уверенность хищника, выследившего жертву, куда-то улетучилась, оставив только сдувшуюся, обмякшую оболочку. Он даже не смотрел на меня, его мутный взгляд уперся в стену. Только что он выложил мне все как на духу, и эта исповедь, похоже, высосала из него последние соки.

Я молча пододвинул ему три чистых листа бумаги, чернильницу и перо.

— Подмахните-ка, капитан, — в звенящей тишине мой голос прозвучал как-то по-канцелярски сухо, без всякого злорадства. Просто констатация факта.

Он нехотя поднял голову. В глазах — ни капли злости или протеста. Только выжженная пустыня. Полное безразличие человека, который понял, что проиграл. Он обмакнул перо, и оно заскрипело, выводя корявую подпись: «капитан Томас Ллиамах». Сделал это еще дважды, а потом отвалился на спинку стула и уронил руки. Все. Теперь у меня на руках была бомба, посильнее моего «Дыхания Дьявола».

Я подождал, пока просохнут чернила, один лист свернул и сунул в потайной карман камзола, который велел вшить как раз для таких случаев. Два других оставил на столе и велел позвать Глебова с де ла Серда.

Они явились почти сразу.

— Господа, — обратился я к ним без долгих расшаркиваний. — Вот это, — я ткнул пальцем в один из листов, — копия показаний нашего гостя. Капитан Глебов, это вам на хранение. А вот вторая, — я протянул свиток испанцу. — Это ваша, сеньор.

Глебов уставился на меня, явно не въезжая в ситуацию.

— Петр Алексеич, к чему такие сложности? Спрятали бы все у себя, и дело с концом.

— Доверять в наши дни можно только своей шпаге, капитан, — криво усмехнулся испанец, забирая бумагу. — Да и то, когда сам ее в руке держишь. Барон все правильно делает.

Еще как правильно. Это был мой «бэкап», как сказали бы в моем времени. Страховка на все случаи жизни. Кто знает, что нас ждет впереди. Поодиночке они мне верны, а вот так, втроем, мы были гарантией, что хоть одна копия дойдет до Брюса.

Когда я выбрался на палубу, в лицо ударил соленый ветер, но легче не стало. Победная эйфория, от которой кружилась голова, улетучилась, оставив паршивое послевкусие. Победа? Да какая к херам победа? Я окинул взглядом свою разношерстную «эскадру», и картина была, прямо скажем, нерадостная. Два моих трофея, «Фрея» и «Тор», сидели в воде так низко, что смахивали на беременных бегемотих. Трюмы, забитые до отказа сталью, рудой и всяким нужным барахлом, превратили их из хищников в неповоротливых купчишек. Любой захудалый корсар догонит и пустит на дно, оглянуться не успеем.

А люди… Мои преображенцы, уставшие до чертиков, просто валились с ног, зато глаза у них горели. Победители, как-никак. А вот с наемниками дело было не очень. Эти просоленные морские бродяги, сбились в кучки по интересам, о чем-то шушукались, постреливая в мою сторону косыми взглядами. Я и без переводчика понимал, о чем идет речь. Они прикидывали расклады. Их лояльность держалась на двух столпах: на моем золоте и на страхе перед моими винтовками. Но деньги имеют свойство кончаться, а страх — притупляться. Один неверный ход с моей стороны — и они ночью по-тихому нас перережут.

Надо было сделать что-то простое и понятное, что спустит их с небес на землю, отвлечет от дележки шкуры неубитого медведя. Что сплотит этих головорезов и моих гвардейцев.

Идея пришла сама.

— Капитан! — крикнул я Глебову. — Вели разводить огонь в камбузе. И котлы тащите, самые большие. Да кока позови. Ужинать пора.

Глебов удивленно приподнял бровь. Через полчаса на камбузе «Фреи» закипела работа. Я лично руководил процессом: солдаты таскали из трюма мешки с картошкой. Мы вывалили ее в огромные котлы, залили водой, и скоро над палубой потянулся густой, сытный запах.

Когда картошка сварилась, я снова взял дело в свои руки. Слили воду, принесли бочонок масла, и я щедро сыпанул сушеного укропа из запасов кока. Горячие, дымящиеся клубни, политые маслом, пахли так, что даже самые прожженные циники из наемников начали шумно принюхиваться. Раздербанили бочку с соленой селедкой, стыренной у шведов (не сюрстрёмминг, к счастью).

Первыми, конечно, получили мои преображенцы. И по чарке водки налили.

— Хорошо пошла! — заорал от радости какой-то усатый сержант, накладывая полную миску, выпив и закусив. — Ну, ваше благородие, уважил!

Ели жадно, обжигаясь, хохотали. Этот простой ужин сделал для боевого духа больше, чем любые мои речи. Наемники сначала косились, с недоверием тыкая ножами в диковинные «яблоки». Но, распробовав, оттаяли. Их главарь, датчанин, молча умял целую миску, а потом подошел ко мне.

— Добрая еда, барон, — пробасил он, вытирая усы ладонью. — Мои парни ценят, когда командир о пузе их печется.

Я хмыкнул. Маленькая победа

Пирушка закончилась за полночь. Уставший сытый народ разбрелся по спальным местам. Я остался на палубе один. Море шумело, над головой — россыпь звезд. Корабли покачивались, скрипели снасти. Казалось, все самое страшное позади.

Ровно пять дней попутный ветер гнал нас к дому. Пять дней, каждый из которых казался настоящим подарком судьбы. А на шестой день эта хрупкая иллюзия спокойствия разлетелась вдребезги от одного-единственного крика с мачты «Фреи».

— Паруса вижу! Целая куча! На северо-востоке!

Я метнулся на мостик, на ходу вырывая трубу у подскочившего мичмана. Руки сами навели ее на горизонт. То, что я там увидел, омрачало. Это была натуральная стена из мачт и парусов, которая намертво перекрыла нам вход в Финский залив. Десятки кораблей — я прикинул на глаз, там было не меньше трех здоровенных короблей похожих на линкоры и целая стая фрегатов помельче. Еще мельче корабли — не сосчитать. Они стояли на якорях, выстроившись в идеальную линию, над ними полоскались два флага: шведский и британский.

Благо было темно, нас не заметили, я отдал приказ тушить все огоньки, чтобы нас не заметили. Наша маленькая флотилия замерла.

Неужели новости о разгромленном заводе и потопленном «Змее» дошли до адресата? Не быстро ли? Эти ребята собрали все, что у них было под рукой, чтобы запереть нас в этой бутылке. Путь домой был закрыт.

Я собрал своих на совет. В каюте стояла неуютная тишина. За столом сидели Глебов, де ла Серда и несколько самых толковых капитанов. Рожи у всех — мрачнее не придумаешь.

Первым не выдержал один из шкиперов, бывалый помор.

— А чего тут думать, Петр Алексеич? Путь-то один — в шхеры. Их махины там не пролезут, а мы на наших шнявах, авось, и проскочим. Как тогда, от англичанина-то ушли.

Остальные тут же согласно поддакивали. Идея была самая что ни на есть очевидная. Проверенный вариант. Я и сам уже начал было прикидывать, как раскидать людей и самое ценное по юрким шнявам, а эти два фрегата бросить к лешему.

Но тут влез де ла Серда. Он пыхтел трубкой и в разговор не встревал. А тут медленно выпустил клуб дыма и обвел всех хмурым взглядом.

— Глупость, — отрезал он своим скрипучим, с акцентом, голосом. — Вы что, думаете, там дураки сидят? Они прекрасно знают, как именно вы от их корабля ушли. Поверьте мне, сейчас каждая дырка в шхерах, каждая бухточка забита их дозорами. Там уже и пушки на берегу поставили, будьте уверены. Я бы поставил наверняка. Сунуться в шхеры — глупо. На этот раз они готовы. Один и тот же фокус дважды не прокатит. Это смерть.

Слова старика заставили задуматься. Он был прав. Его логика ломала все наши планы. Противник не идиот, чтобы дважды наступать на те же грабли. Наш прошлый успех теперь играл против нас.

Повисла пауза. Все варианты, казалось, кончились. Полный тупик. И тут поднялся Глебов. Вытянулся в струну.

— Петр Алексеич, ваше благородие. Раз так, то выбирать нам особо не из чего. Драться мы не можем. Значит, надо уходить. И у меня есть предложение. Простое.

Он перевел дух.

— Мы должны бросить фрегаты. Они для нас — как гири на ногах. Надо перегрузить все самое ценное — людей, бумаги, сколько влезет провианта и золота — на наши шнявы. Они быстрые, юркие. Ночью, разделившись, у нас будет шанс просочиться мимо их дозоров поодиночке. Да, мы потеряем корабли. Потеряем почти всю добычу. Будет стыдно. Но мы спасем людей и доставим бумаги царю. А это главное.

Каждое его слово свербило в моих внутренностях. Да, он предлагал самое разумное, самое правильное с военной точки зрения. По сути, он предлагал сдаться. Частично, тактически — сдаться. Он предлагал мне отказаться от всего, ради чего я рисковал своей шкурой. Бросить два шикарных корабля с огромным и очень нужным скарбом. Выкинуть за борт тонны стали, оборудования, всего того, что должно было стать основой моего завода в Игнатовском.

Я встал и подошел к иллюминатору. В темной воде отражались далекие, вражеские огоньки. Там, за ними, был дом. А здесь, в этой тесной каюте, передо мной был неприятный выбор.

С одной стороны — трезвый, безопасный, позорный вариант. Вернуться к Петру с горсткой людей и пачкой бумажек, доложив, что все остальное профукал. Спасти свою пятую точку.

С другой — рискнуть. Поставить на кон всё: корабли, добычу, сотни жизней, включая свою. Попробовать сделать невозможное и вернуться победителем.

Голова работала на удивление ясно. Я отбросил эмоции и просто взвешивал шансы. И решение было. Единственно возможное для того, кем я здесь стал.

Я медленно отошел от иллюминатора и посмотрел на своих офицеров.

— Нет, капитан, — мой голос прозвучал на удивление ровно. — Мы ничего бросать не будем. Заберем всё. И корабли, и железо, и людей.

Глебов открыл было рот, чтобы возразить, но я его опередил.

— Вы все думаете, как военные. Ищете дырку в заборе. А что, если не искать дырку? Что, если просто подойти и открыть калитку?

На их лицах было такое недоумение, будто я им предложил на веслах до Питера грести.

— Мы не полезем напролом. Мы пройдем сквозь них, — я наклонился над картой, и палец мой лег прямо на линию блокады. — Притворимся своими.

И я начал выкладывать свой план. Наглый, безумный, построенный на чистом разводе. План «Призрачный союзник». Их лица менялись. Скептицизм Глебова сменился изумлением.

Два наших трофейных фрегата поднимут шведские флаги — благо, этого добра на борту хватало. Будем косить под шведский дозор, который возвращается с патрулирования. А для правдоподобности выгоним на палубы пленных. Тех офицеров и солдат из гарнизона Евле, которых я, приказал взять с собой для доказательств (хотел Брюсу отдать, его люди вытрясут много интересного из них). Вот и пришло их время — поработать актерами в нашем театре. Под дулами моих преображенцев, которые засядут в укрытиях, они будут изображать бурную деятельность. Десять наших самых быстрых шняв (тоже под флагами шведов) уйдут еще затемно, попробуют обойти всю эту армаду по большой дуге. А пара самых захудалых останется с нами, для массовки — будут изображать купцов под конвоем.

Это был чистый блеф. Вся ставка на то, что в таком большом флоте царит бардак и неразбериха, и никто не станет докапываться до каждого корабля, который выглядит как свой и правильно отвечает на сигналы (знать бы их еще, но надеюсь проскочим).

Подготовка началась в полной тишине. Своим людям я объяснил только общую канву. Главная роль отводилась шведам. Их вывели из трюма. Я лично переговорил с их старшим, каким-то майором с породистой физиономией.

— Майор, у вас и ваших парней есть выбор, — объяснял я ему через толмача. — Либо вы нам помогаете разыграть этот спектакль, и тогда, даю слово дворянина, вы первые пойдете на обмен. Либо вы отказываетесь. Тогда мне придется искать других актеров, а вы… ну, вы просто исчезнете. Утонувших в море никто не ищет.

Майор был мужик неглупый. Он выбрал жизнь.

Мы тронулись с первыми проблесками зари, пока утренний туман еще висел над водой, пряча все в серой дымке. Два фрегата под шведскими флагами, за ними — две шнявы. Мы шли медленно, уверенно, прямо в пасть к волку.

Напряжение было жуткое. Мои преображенцы замерли по своим укрытиям. Шведские «актеры» на палубе нервно топтались, пытаясь выглядеть естественно. Сердце стучало аки зверь.

И вот мы увидели ближайший корабль блокады — английский фрегат. Он шел нам наперерез. Медленно.

В этот момент произошло нечто, чего я не ожидал. Ллиамах каким-то образом выскочил из трюма (неужели убил конвоиров?). Его глаза дико метнулись в сторону англичанина. Он увидел спасение. Набрав полную грудь воздуха, он рванулся к борту, чтобы заорать.

Но крика не было.

Костлявая рука де ла Серда впилась ему в глотку. Старик был ближе всех к люку в трюм, потому и успел. Испанец сработал с молниеносной скоростью. Он не стал с ним бороться — просто развернул и, прижав к себе, оттащил за рубку, с глаз долой.

Наши взгляды встретились поверх головы дергающегося в его хватке англичанина. В глазах испанца не было вопроса. Там была холодная, безжалостная уверенность: этого надо убирать. Немедленно. Секунда промедления — и нам всем крышка.

И я принял решение. Не было времени на раздумья, на мораль, на «а что, если». Я едва заметно кивнул.

Де ла Серда понял без слов. Его движение было резким. Я услышал глухой, чавкающий звук. Тело Ллиамаха обмякло. Старик, без всякого видимого усилия, перевалил его через поручень с противоположной от приближающегося корабля стороны. Ни крика, ни всплеска. Английский капитан просто растворился в серой воде, будто его никогда и не было.

Я отвернулся. По спине пробежала ледяная сороконожка. Это был хладнокровный приговор, который я только что подписал. Своим кивком. Это была цена спасения сотен моих людей и всей экспедиции.

Все произошло так быстро, что никто, кроме нас с испанцем, и глазом моргнуть не успел. Серая утренняя дымка сожрала этот момент без остатка.

Английский корабль прошел мимо. Он неспешно шел по каким-то своим делам.

Наша эскадра-призрак продолжала свой наглый путь сквозь вражеский строй. Мы шли по лезвию ножа. Любой неверный шаг, косой взгляд или случайный сигнал — и нас бы раскусили. На палубе стояла гробовая тишина. Мои преображенцы, забившиеся по щелям, превратились в невидимок. А шведские пленные на палубе разыгрывали свои роли с отчаянием людей, у которых жизнь висит на волоске. Они махали руками кораблям, которые проходили мимо, ржали, даже пытались что-то орать — и этот цирк выглядел до жути правдоподобно.

Нервы натянулись до предела, когда от основной армады отвалился шустрый шведский бриг и пошел прямо на нас. Сердце ухнуло куда-то вниз. Проверка. Дозорный, которому было велено всех своих опознавать.

— Переговорщика ко мне, — позвал я матроса.

Через минуту передо мной стоял молодой шведский прапорщик. Тот самый парень с завода. За его спиной, не прячась, вырос один из моих гвардейцев, и ствол СМки недвусмысленно ткнулся ему между лопаток.

— Переведи, — бросил я датчанину-толмачу. — Объясни ему, что от того, как четко он сейчас сработает, зависит и жизнь всех его товарищей. Одна ошибка — и я пущу оба этих фрегата ко дну вместе со всеми, кто на борту.

Швед судорожно дернул кадыком и закивал, вылупив глаза. Он был назначен за «капитана» корабля, который был полномочен вести беседу с противником.

С брига начали задавать обычные вопросы (зря только «капитана» пугал): «Кто такие?», «Откуда?», «Куда путь держите?». Под дулом ружья «капитан» заболтал шведов. Он говорил что-то про то, что мы — патрульная группа, идем с дозора у восточных берегов на базу в Гельсингфорс, припасы пополнить'.

Начались самые долгие минуты в моей жизни. Бриг подошел так близко, что я в трубу мог разглядеть лицо его капитана. Он мучительно долго нас разглядывал. Всматривался в палубы, в флаги, в рожи «офицеров»-пленников. Я чувствовал его взгляд на себе, как клеймо. Я заставил себя не отворачиваться, спокойно и даже чуть лениво смотреть на него в ответ. Любой намек на нервы — и нам конец.

И он отвернул.

Видимо, то, что он увидел, его полностью устроило. Знакомые флаги, знакомые корабли, офицеры, лениво прохаживающиеся по палубе… Наш маскарад удался. Шведский бриг махнул нам флагом на прощание и, развернувшись, пошел своей дорогой.

По палубе прошел еле слышный выдох, будто из огромного шара выпустили воздух. Мы прошли, проскочили.

Миновав блокаду, мы вышли в открытое море и потихоньку прибавили ходу. Вражеские корабли становились все меньше, пока не превратились в точки на горизонте, а потом и вовсе исчезли.

Но на борту никто не орал от радости и не подбрасывал в воздух шапки. Облегчение было, но какое-то вымученное. Оно смешалось с мрачным пониманием того, через что мы прошли и какой ценой купили себе жизнь. Я смотрел на своих людей. Они молчали, каждый переваривал случившееся. Они видели обман, они чуяли кровь, даже если не знали всех подробностей. Эта экспедиция изменила всех. И меня в том числе.

Я стал частью этого мира, жестокой, прагматичной, способной отдать приказ на убийство ради дела.

Весь следующий день мы шли в тишине. Наши шнявы присоединились к нам. На них вообще не обратили внимание, что логично, ведь существенной силой, в отличие от двух фрегатов, они не являлись.

А на рассвете, когда темнота начала уступать серому утреннему свету, над палубой раздался крик дозорного. Но на этот раз в его голосе была срывающаяся радость.

— Земля!

Все, кто был на ногах, высыпали на палубу. Я поднялся на мостик и приставил трубу к глазу.

Там, впереди, из утреннего тумана, как мираж, вырастали знакомые очертания.

Петербург.

Мы вернулись. Мы притащили с собой неслыханную добычу, трофейные корабли и тайны, которые могли перевернуть всю европейскую политику.

Глава 10

Питер встретил нас мерзкой промозглой сыростью. С Невы дуло так, что казалось, ветер пытался выскрести из костей всю морскую усталость. Наша разношерстная компания кораблей еле-еле вползала в устье реки, прячась в утреннем тумане. Швартовались мы на каких-то задворках, у дальних причалов. Вокруг — ни одной живой души, только неразговорчивые ребята из личной охраны Брюса, оцепившие весь район. Секретность — наше все.

Я стоял на капитанском мостике моего главного трофея — «Фреи». Воздух был душистым — густая смесь корабельной смолы, водорослей и запаха победы. В голове гудело после бессонных ночей и адского напряжения последних недель. Но усталость была из приятных. Мы это сделали. Мы дома.

На берегу уже вовсю кипела жизнь. Мои преображенцы в рваных мундирах, сходили на землю. Двигались они без суеты, со спокойным достоинством мужиков, которые прошли через самое пекло и выжили. Настоящие ветераны, прошедшие огонь, воду и шведские заводы. Капитан Глебов уже раздавал команды на причале, его зычный бас разносился над водой, подгоняя солдат.

— А ну, пошевеливайтесь, орлы! Не на ярмарке! Груз на досмотр, пленных — в тот сарай, под замок!

Особняком держались мои новые «союзники» — наемники с утопленного англичанина. А морские бродяги, которых я купил с потрохами обещаниями золота и свободы, с хищным любопытством вертели головами. Они прикидывали, во сколько обойдется этот лес, корабли. Их верность держится на моем слове и на страхе перед моими «скорострелами». Но они были полезны.

Внезапно всю эту размеренную суету нарушил стук копыт. Из серой дымки вылетела дорогая карета, запряженная четверкой вороных. Тормознула у самого оцепления, гвардейский офицер вытянулся. Полог откинулся, и на мокрые доски причала выпорхнула ножка в изящной туфельке.

Изабелла де ла Серда.

Ее появление здесь — это какой-то сюр. Полное нарушение всех правил конспирации. Какого лешего она тут делает? Кто ее вообще пропустил? Но все вопросы отпали, как только я увидел ее лицо. Она никого не замечала: ни солдат, ни офицеров. Ее огромные темные глаза искали в толпе одного-единственного человека.

Капитан де ла Серда стоял у трапа, что-то втолковывая шкиперу. Старый испанец выглядел как обычно — прямой, как палка, со строгим лицом. Изабелла, не обращая внимания на лужи и грязь, рванула по причалу. Она подлетела к отцу и просто повисла у него на шее, уткнувшись лицом в потертый от морской соли мундир. Старый вояка на миг опешил, развернулся, а потом его суровое лицо дрогнуло, и он неуклюже, почти робко, обнял дочь. На его губах промелькнула тень улыбки — редчайшее явление, которое я видел.

Я смотрел на эту сцену с мостика и уже собирался отвернуться, заняться своими делами — разгрузкой, отчетами, всей этой нудной, необходимой рутиной, как случилось нечто совершенно неожиданное.

Изабелла отстранилась от отца, вытерла слезы рукавом и повернулась. Прямо ко мне. Ее взгляд нашел меня на мостике. На секунду мы застыли, глядя друг на друга. А потом она снова сорвалась с места.

Она взбежала по трапу на борт «Фреи». Солдаты и офицеры расступались, провожая ее изумленными взглядами. Она подошла ко мне вплотную. Ее лицо было совсем близко. В глазах стояли слезы, в них полыхала какая-то яростная, обжигающая благодарность.

Я встал как вкопанный, не зная, что делать или говорить. Все мои навыки, опыт, хваленая выдержка пошли гулять перед этим простым человеческим порывом. Она не сказала ни слова. Просто шагнула еще ближе и, как до этого отца, крепко меня обняла.

Я почувствовал ее хрупкость, тепло ее тела сквозь грубую ткань своего мундира и еле уловимый запах каких-то незнакомых духов, который в мире дегтя и пороха казался чем-то инопланетным.

— Спасибо… — ее шепот был только для моих ушей. Горячее дыхание коснулось шеи. — Вы вернули мне его. Живым.

Я стоял как истукан, и все, на что меня хватило, — это неловко, по-мужски, похлопать ее по спине. Мой мозг, привыкший просчитывать баллистику, логистику и политические риски, завис. Человеческий фактор. Самая непредсказуемая переменная в любом, мать его, уравнении.

Она отстранилась так же внезапно, как и подлетела, еще раз окинула меня долгим, полным невысказанных чувств взглядом, развернулась и быстро сошла на берег, где ее ждал отец.

А я остался стоять на мостике, глядя им вслед. Внутри, где-то под ребрами, что-то сдвинулось с мертвой точки. Это был короткий, пронзительный момент тепла и осознания, что мои действия меняют судьбы живых людей.

Минутное замешательство, вызванное Изабеллой, слетело с меня, как шелуха. Эмоции — непозволительная роскошь, когда на тебе висят сотни людей и груз, способный перекроить будущее страны. Я мысленно щелкнул тумблером, возвращая себя в привычный режим прагматичного командира. Мир снова стал четким, в нем не было места сантиментам — только задачи и дедлайны.

— Глебов! — гаркнул я с мостика. — Разгрузку начинай со станков. Все ценное — под усиленную охрану. Пленных загнать в пакгауз до особого распоряжения.

Капитан, который с нескрываемым любопытством пялился на сцену с баронессой, тут же подобрался и зычно рявкнул в ответ:

— Слушаюсь, ваше благородие!

Причал превратился в растревоженный муравейник. Солдаты, разделившись на команды, таскали ящики, катили бочки, сгоняли в кучу угрюмых шведов. Все завертелось со слаженностью хорошо смазанного механизма.

Пока шла эта движуха, я спустился на берег. Ко мне уже торопились двое, вызванные гонцом через шняву, которого я отправил еще на подходе. Леонтий Филиппович Магницкий семенил, кутаясь в свой потертый сюртук, и с тревогой косился на вооруженных гвардейцев. Рядом с ним шагал Андрей Нартов. Молодой механик, в отличие от своего наставника, не выказывал ни страха, ни робости. Его глаза горели азартом, он буквально пожирал взглядом все, что видел: конструкцию шведских фрегатов, устройство портовых кранов, четкую работу солдат. Он был в своей тарелке.

— С прибытием, Петр Алексеевич, — выдохнул Магницкий, подбегая ко мне. — Весь город на ушах. Слухи ходят — один другого краше. Болтают, дескать, вы всю шведскую эскадру утопили.

— Откуда они вообще знают, что я в городе, — фыркнул я, — слухи, как обычно, врут, Леонтий Филиппович. Хотя кое-что мы все-таки привезли. Пойдемте, сами увидите.

Я повел их к раскрытым трюмам «Фреи». Даже с палубы было видно, как глубоко в воду ушли корабли. Мы спустились вниз по скрипучему трапу. В полумраке, освещенном тусклыми фонарями, перед ними открылась картина, от которой у обоих перехватило дух.

Трюм был забит под завязку. Ровные штабеля слитков данеморской стали, тускло поблескивающие в свете фонарей. Горы медных болванок. Огромные катушки с канатами и цепями. Ящики, набитые гвоздями, скобами, всякой корабельной мелочевкой. А в дальнем углу, под брезентом, громоздились самые ценные трофеи — несколько разобранных станков и ряды тяжелых дубовых ящиков, помеченных крестом.

— Леонтий Филиппович, — я повернулся к математику, который с видом бухгалтера, наткнувшегося на пещеру Али-Бабы, ошалело смотрел на все это добро. — Ваша задача — полный и тотальный счет. Мне нужно знать точный вес каждого слитка, каждой болванки. Каждый фунт руды, каждый ящик гвоздей — все под счет и в гроссбух. Это наш фундамент. Он должен быть крепким, как скала.

Магницкий только и смог, что кивнуть, судорожно прикидывая в уме объемы и цифры.

— Андрей, — я обратился к Нартову, который, в отличие от старика, не смотрел на горы металла. Его взгляд прилип к ящикам в углу. — А это — твое хозяйство. Все, что в этих ящиках с крестом, — твое и только твое. Разбирай, изучай, копируй. Это приказ.

Не дожидаясь ответа, я сам подошел к одному из ящиков, поддел крышку ломом, и с треском вылетели гвозди. Внутри, в промасленной ветоши, лежали сокровища другого рода. Мерительные инструменты.

Нартов подошел ближе. Двигался он осторожно, почти на цыпочках. Он запустил руку в ящик и извлек оттуда массивный, отливающий желтизной латуни кронциркуль. Это был не тот примитивный инструмент, которым пользовались наши мастера. На его штанге была нанесена тончайшая, почти невидимая разметка, а по ней скользил ползунок с дополнительной шкалой. Нониус. Штуковина, позволявшая измерять детали с точностью, о которой стоит только мечтать.

Пальцы молодого механика дрожали, когда он касался холодной латуни. Он провел по шкале, попробовал сдвинуть ползунок. Его лицо выражало смесь восторга, неверия и какого-то священного трепета.

— Ваше благородие… — пробормотал он, не отрывая взгляда от инструмента. — Да с этой штукой… с ней же можно делать шестерни…! Плунжеры… Детали для…! Это же… это же совершенно другой мир!

Я смотрел на него и видел в нем огонь творца, который невозможно ни подделать, ни изобразить. Огонь человека, который заглянул в будущее. Он видел в этом куске латуни новые возможности, новые горизонты. Он видел то же, что и я. Это был технологический скачок, который мы привезли в трюме корабля. Рывок на десятилетия вперед для всей русской промышленности.

Пока Нартов, забыв обо всем на свете, возился со своими новыми сокровищами, ко мне подошел Магницкий. Лицо у старика было серьезным, даже озабоченным. Он сумел рассмотреть то, что разгружали со шняв, что тащили с соседнего фрегата. Он уже отошел от первого шока и, как настоящий математик, начал прикидывать последствия.

Я и Магницкий вышли из трюма рассматривая «сокровища».

— Петр Алексеевич, — тихо позвал меня математик. — Я тут на скорую руку прикинул объемы. Боюсь, у меня для вас не самые веселые новости.

— Что такое? — я напрягся.

— Чтобы переработать все это железо, — он обвел рукой трюм, — чтобы пустить его в дело, мощностей вашего завода в Игнатовском не хватит. Даже если он будет пахать круглосуточно. Мы просто захлебнемся в этом металле. Нам нужно строить новый завод. Огромный, с несколькими домнами, с новыми цехами. А это — земля, люди, сумасшедшие деньги. Вы привезли головную боль всероссийского масштаба. И разгребать все это придется вам.

Я слушал его и понимал, что он прав на все сто. Я, как жадный хомяк, натащил в свою нору столько, что теперь рисковал быть погребенным под собственными запасами. Задача, стоящая передо мной, вдруг выросла в разы. Она перестала быть просто инженерной, она стала государственной.

Я все еще переваривал слова Магницкого, когда вся суета на причале вдруг замерла. Солдаты застыли на месте, гвардейцы в оцеплении вытянулись в струнку, а Глебов, который только что отчитывал какого-то бедолагу-капрала, резко заткнулся. Причиной такой перемены стала знакомая черная карета, бесшумно подкатившая к самому трапу. Из нее, не дожидаясь помощи лакея, вышел Яков Вилимович Брюс.

Граф, как всегда, был одет с иголочки. Темный, без всяких побрякушек кафтан, идеальный парик и лицо, непроницаемое, как у истукана с острова Пасхи. Его взгляд был живой, цепкий, он буквально сканировал все вокруг. Он одним махом оценил картину: два трофейных фрегата, низко сидящие в воде, горы металла, уже начавшие расти на причале, и колонну угрюмых пленных, которых мои преображенцы гнали в сторону пакгауза. Он не выказал ни удивления, ни радости. Просто собирал информацию, обрабатывал и раскладывал по каким-то своим, известным только ему, полочкам.

Он поднял руку и сделал короткий жест. Я оставил Магницкого и Нартова с их новыми проблемами и направился к графу. Мы отошли к самому краю причала, подальше от лишних ушей. Ветер трепал полы его кафтана, но Брюс, казалось, этого не замечал.

— Докладывай, барон, — безэмоционально заявил Брюс. — Без прикрас и победных реляций. Коротко и по делу. У меня мало времени. Государь ждет.

Я перевел дух. Передо мной был глава Тайной канцелярии, человек, для которого недомолвки были хуже прямого неповиновения.

И я начал свой доклад.

Мой рассказ был таким же сжатым и лишенным эмоций, как и его приказ. Я сыпал фактами. Прорыв блокады у Кваркена. Высадка. Адский марш по болотам. Взятие завода в Евле — быстро, жестко, с минимальными потерями благодаря новому оружию и тактике. Я видел, как при упоминании СМ-01 и мортир в глазах Брюса на мгновение мелькнул огонек, но он не перебивал и не задал ни одного вопроса.

— На заводе, в конторе управляющего, вскрыли тайник, — продолжил я. — Внутри оказались бумаги. Левая бухгалтерия и переписка.

Я вытащил из внутреннего кармана несколько сложенных листов — копии, которые я сделал еще на борту. И протянул их Брюсу. Он взял их, быстро пробежал глазами по строчкам. Его брови едва заметно сошлись на переносице.

— Эшворт… — тихо произнес он, я еле расслышал. — Так вот оно что. Канал серой контрабанды под прикрытием войны. Очень в их духе.

Он аккуратно сложил бумаги и убрал.

— Дальше.

Я продолжил. Рассказал про появление «Морского Змея», про то, как нас нагнали в открытом море. Про провал моих «Щук» — я не стал скрывать неудачу, Брюс ценил честность. Про отчаянный блеф с белым флагом, который позволил подпустить пирата на дистанцию выстрела.

— У нас оставался один заряд «Дыхания Дьявола», — рассказывал я графу очередной свой безумный поступок. — Один-единственный. Я стрелял сам. Целился в паруса. Расчет оправдался. Мы лишили его хода и управления. Корабль сгорел и затонул.

Я сделал паузу, собираясь с духом перед самой тяжелой частью отчета.

— Капитана взяли живым. Томас Ллиамах. Он раскололся. Охотился он за мной. Приказ Эшворта — найти и уничтожить всю экспедицию. Не оставлять свидетелей.

Теперь уже Брюс смотрел на меня с нескрываемым вниманием. Вся его напускная отстраненность улетучилась.

— Мы прорывались через блокаду. Шли под шведскими флагами, косили под своих. И в самый критический момент, когда к нам подошел дозорный бриг, Ллиамах сумел вырваться из-под охраны. Чудом выбрался, оглушив стражу. Он рванул к борту, чтобы поднять крик.

Я замолчал, подбирая слова. Как рассказать об этом? Как оправдать то, что произошло?

— Он мог нас всех заложить. Всех. Секунда решала все. Капитан де ла Серда оказался рядом. Он сработал мгновенно.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали. А чего им дрожать. Я поступил правильно.

— Я отдал приказ.

В повисшей тишине было слышно только, как орут чайки. Я ждал его реакции. Осуждения. Упрека. Векдь такой ценный пленник был бы — это если судить с точки зрения значения для государства.

Брюс долго смотрел на меня. Он будто взвешивал на невидимых весах мои слова, мои поступки, меня самого.

— Где он? — наконец спросил граф.

— На дне залива, — ответил я. — Тела нет. Свидетелей, кроме меня и испанца, тоже.

Я ожидал чего угодно, но только не того, что произошло дальше. Легкая, почти незаметная тень улыбки тронула уголки губ Якова Брюса.

— Хорошо, — просто сказал он. — Это избавляет нас от кучи протокольных сложностей. Мертвые показаний не дают и дипломатических скандалов не устраивают.

Холодная, безжалостная целесообразность государственного мужа, для которого результат всегда оправдывает средства. Я получил понимание. В этом мире это было куда ценнее.

Брюс отвернулся от меня и долго смотрел на темную, свинцовую воду Невы, которая лениво лизала почерневшие сваи. Ветер доносил крики чаек и обрывки команд с моих кораблей.

— Война имеет свою цену, Петр Алексеич, — наконец произнес он, не поворачивая головы. В его голосе не было ни осуждения, ни одобрения — сухая констатация факта. — Иногда приходится жертвовать пешкой, чтобы спасти короля. А иногда и ферзем, чтобы выиграть партию. Ты поступил как стратег. Это хорошо. Праведники редко выигрывают войны и еще реже строят империи.

Он резко повернулся ко мне.

— Ты привез больше, чем смел надеяться. Эти бумажки на Эшворта, подкрепленные показаниями капитана, которые ты, я надеюсь, предусмотрительно записал…

— В трех экземплярах, — подтвердил я. — Один у меня, второй отдал Глебову, третий — де ла Серда. На всякий…

Брюс едва заметно кивнул. Моя предусмотрительность ему явно импонировала.

— Этот компромат — ключ к британской политике на годы вперед. Рычаг, которым можно двигать фигуры, ломать их через колено. Но ты и рисковал так, как до тебя не рисковал никто. Твой прорыв через блокаду — дерзость на грани безумия. Я до сих пор не пойму, как тебе это удалось.

— Наглость, Яков Вилимович. И расчет на то, что противник не поверит в такое безрассудство.

— Что ж, сработало, — он криво усмехнулся. — Но теперь за эту дерзость придется платить. Государь уже места себе не находит. Он знает о твоем возвращении. Гонец, завидев твою флотилию, опередил вас на несколько часов. Царь жаждет подробностей твоего триумфа.

Брюс кивнул на свою карету, стоявшую чуть поодаль.

— Поехали. Тебя ждет допрос. Светлейший князь Меншиков уже у царя. И, судя по тому, что мне донесли, он рвет и мечет. Считает, что ты самовольно развязал войну с Англией, утопив их капера, и втянул Россию в грандиозный международный скандал. Он будет требовать твоей головы. Тебе придется доказать Государю, что твоя победа стоит этого риска. И доказывать придется не мне, а ему.

Я мысленно приготовился к новой битве. Самой сложной.

Мой мозг уже начал просчитывать варианты, выстраивать линию защиты и нападения. Меншиков — опасный враг, я знал его слабости. Главная из них — жадность. И у меня было, что ему предложить.

Мы уже подходили к карете, когда Брюс резко остановил меня, положив тяжелую руку на плечо. Его лицо вдруг стало жестким. Вся его обычная отстраненность испарилась.

— И еще одно, — его голос понизился до тихого, угрожающего шепота. — Самое главное. Пока ты играл в свои морские игры и уворачивался от английских ядер, враг ударил здесь. В самое сердце твоей мечты.

Я напрягся, не понимая, о чем он.

— Гонец из Игнатовского, — продолжил Брюс, и каждое его слово падало, как капля расплавленного свинца, — привез дурные вести. Вчера на твоего гения, Андрея Нартова, было совершено покушение.

Я замер. Нартов. Ключ ко всем моим планам.

— Его пытались выкрасть. Прямо из мастерской. Твои преображенцы, которых ты оставил в охране, сработали на отлично. Отбили атаку. Была короткая схватка. Нападавшие были мастерами, следов не оставили. Нартов даже не понял что произошло, но на то он и ученый. Сумасшедший, как и ты, — хекнул Брюс.

— Поймали врагов? — только и смог выдавить я.

— Да, — подтвердил Брюс. — Правда молчат. Но это пока. Главное не это. Нартова хотели забрать живым. Ты понимаешь, что это значит, барон? Они знают твое самое уязвимое место. Они знают, что не смогут повторить твои технологии, но они могут украсть человека, который способен их воплотить. Твой гений — твоя главная сила и главная слабость.

Глава 11

Новость о покушении на Нартова выбила из колеи. Дорога от причала до дворца пролетела как в тумане. Я сидел в карете Брюса, пялился на мелькающие за окном недостроенные фасады Питера, но видел перед собой совсем не их. В голове молотом засела фраза: «хотели забрать живым». Это меняло расклады. Моя война пришла сюда, в мой дом, и целилась в самое сердце моих планов.

Мы вошли в приемную дворца. Просторная комната с высоченными потолками, заставленная тяжелой дубовой мебелью, казалась пустой. Государя не было. Вместо него за огромным столом, занимая собой все пространство, сидел светлейший князь Александр Данилович Меншиков.

Он развалился в резном кресле, которое жалобно скрипело под ним. На нем был расшитый золотом кафтан ядовито-синего цвета. В одной руке он держал серебряный кубок с вином и медленно его вращал, наблюдая за игрой света на камнях. Он делал вид, что нас тут нет. Воздух в комнате был наэлектризованным. Такое ощущение, что мы попали на арену перед выходом гладиаторов.

Яков Брюс прошел в комнату и молча встал у окна, заложив руки за спину. Превратился в тень, в наблюдателя — давал понять, что это моя разборка (собственно, так и есть). Я должен был выдержать первый наезд самого влиятельного человека в империи.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Меншиков соизволил нас заметить. Он медленно поставил кубок, промокнул губы батистовым платком и наконец поднял на меня свои маленькие, цепкие глазки. Взгляд у него был изучающий. Он взвешивал, оценивал, пробовал на зуб.

— А-а, явился наш адмирал-самозванец, — протянул он, с ленивой насмешкой, чуть ли не ядовито. — Слыхал я, барон, о твоих подвигах заморских. Говорят, ты там целую войну развязал. Корабли чужие топишь, заводы государевы жжешь, англичанам грозишь…

Он сделал паузу, глотнул вина и снова уставился на меня.

— Не велика ли для тебя шапка Мономаха, а, Смирнов? Аль решил, что раз Государь тебе милость оказал, так теперь все дозволено?

Каждое его слово было выверено, каждая фраза — укол, прощупывающий оборону. Он не обвинял прямо, он издевался, принижал, пытался вывести из себя, заставить оправдываться. Как я понимаю, тактика — сначала морально раздавить, а потом добить.

Это не зависть к чужому успеху, все было глубже. Меншиков, вылезший из грязи в князи, нутром чуял угрозу. Он видел во чужака, человека не из его стаи, который играет по своим правилам и слишком быстро набирает вес при дворе. Он видел конкурента. И он хотел поставить меня на место.

Я заставил себя успокоиться. Любая вспышка гнева, попытка оправдаться будет воспринята как слабость.

— Я выполнял приказ Государя, Ваша Светлость, — мой голос прозвучал буднично. — Обеспечивал интересы России в шведских землях. А врагов у России, как оказалось, куда больше, чем мы думали. И сидят они не только в Стокгольме.

Мое спокойствие взбесило его еще больше. Он ожидал чего угодно: робости, подобострастия, горячих оправданий. Но не холодного, уверенного тона. Он нахмурился, его лицо побагровело.

— Интересы России? — он почти выплюнул эти слова. — Ты сжег завод, который мог бы приносить казне доход! Ты утопил английского капера, устроив скандал, который теперь придется разгребать нашим дипломатам! Ты притащил сюда два гнилых корыта, набив их бесполезным железками и называешь это «интересами России»? Да ты просто авантюрист, Смирнов, который подставил под удар и Государя, и все Отечество!

Он повышал голос, переходя на откровенный крик. Это тоже было частью его игры. Он пытался задавить меня своим авторитетом, положением, зычным голосом.

Я давал ему время, чтобы выпустил пар. Пусть орет. Чем громче он орет, тем слабее его позиция. Я ждал, когда он выдохнется. И когда он, тяжело дыша, снова плюхнулся в кресло, я пошел в атаку.

— Завод, который я сжег, Ваша Светлость, уже много лет не приносил шведской казне ни гроша. Он работал на карман группы английских лордов, которые за бесценок качали оттуда лучшую в мире сталь. Капер, которого я утопил, шел не под торговым флагом, а с конкретным приказом от этих же лордов — уничтожить всю русскую экспедицию, не оставляя свидетелей. А «бесполезные железки», который я привез, позволят России через год наладить производство такого оружия, которое заставит и шведов, и англичан разговаривать с нами совсем по-другому.

Я говорил не повышая голоса, но с металлическими оттенками в нем. Я не оправдывался, атаковал, излагал факты, которые били по его аргументам.

— Так что, если позволите, Ваша Светлость, я бы назвал это не авантюрой, а успешной операцией по устранению угроз национальным интересам и приобретению стратегических ресурсов и технологий. А что до скандала… — я позволил себе легкую усмешку. — Думаю, у лорда Эшворта сейчас голова болит куда больше, чем у наших дипломатов. У него под задницей тлеющий торфяник, который вот-вот полыхнет и спалит дотла всю его карьеру. И у меня есть чем поддать жару в этот костер.

Мои слова заставили Меншикова замереть. Его пухлые пальцы, только что собиравшиеся снова взяться за кубок, застыли. Он смотрел на меня, и в его глазах яростное багровое пламя сменилось холодным, оценивающим блеском. Он понял, что я не блефую.

— Жару? — медленно процедил он. — И чем же ты собрался его поддавать, барон? Сказками своими?

Я не стал отвечать. Вместо этого я подошел к столу, расстегнул кафтан, вытащил из потайного внутреннего кармана два предмета и с глухим стуком положил их перед светлейшим князем.

Первым была толстая, тяжелая книга в переплете из дорогой, почти черной кожи. Без всяких надписей и тиснений. Второй — аккуратно свернутый в трубку и перевязанный лентой лист плотной гербовой бумаги.

— Вот интересы России, Ваша Светлость, — сказал я ровно. — В материальном, так сказать, выражении.

Меншиков опустил взгляд на стол. Он смерил взглядом книгу, потом перевел его на свиток. Он не торопился к ним прикасаться, будто боялся обжечься. Его лицо выражало смесь презрения и разгоравшегося любопытства. Меньшиков был слишком умен и опытен в интригах, чтобы не понимать: такие вещи на стол без веской причины не выкладывают.

— И что это за барахло? — он все еще пытался держать марку, благо без прежней уверенности.

— Это, Ваша Светлость, не «барахло». Это — оружие, — я взял свиток и развернул его. Это была одна из копий показаний капитана Ллиамаха, которые я предусмотрительно заставил его подписать. — Здесь, под присягой, изложены показания капитана английского каперского судна «Морской Змей». С именами, датами и суммами. Он свидетельствует, что получил прямой приказ от группы высокопоставленных лордов, среди которых и наш добрый знакомый, посол Эшворт, найти и потопить мою эскадру. Со всеми людьми. Без свидетелей.

Я положил лист перед Меншиковым. Он впился в него глазами, его губы беззвучно шевелились, пробегая по строчкам. Я видел, как меняется его лицо. Багровый румянец гнева сходил, уступая место нездоровой бледности. Он, как никто другой, понимал вес этих слов. Это был готовый «casus belli», повод для войны. Или для грандиозного шантажа.

— А это, — я легонько подтолкнул к нему кожаную книгу, — это еще интереснее. Это, так сказать, финансовое обоснование их приказа. Тайная бухгалтерская книга шведского завода в Евле. В ней подробно, с педантичной аккуратностью, расписана вся их контрабандная схема.

Я начал говорить рубленными фразами, сыпал цифрами и фактами, которые выучил наизусть за последние дни. Я вскрывал перед ним всю подноготную этой аферы. Как лучшие сорта данеморской стали, которые на мировом рынке стоили целое состояние, по бумагам проходили как третьесортный чугун. Как объемы производства занижались втрое, а разница оседала в карманах английских лордов и продажного шведского управляющего. Как под прикрытием войны и союзнических обязательств они годами грабили и шведскую казну, и собственную британскую корону, уводя от налогов колоссальные суммы.

Я рисовал перед ним картину грандиозной, наглой и невероятно прибыльной операции. Я не давил на патриотизм. Я давил на то, что Меншиков понимал лучше всего на свете. Я говорил о деньгах, об упущенной выгоде. О потоках золота, которые текли мимо русской казны — и мимо его собственного кармана.

По мере моего рассказа лицо светлейшего князя преображалось. Исчезла насмешка. Исчез гнев. Исчезло даже удивление. На его лице проступало выражение хищника, который учуял запах большой крови. Его маленькие глазки горели алчным, расчетливым огнем. Он больше не видел во мне дерзкого выскочку, которого нужно поставить на место.

Он видел инструмент, человека, который принес ему в руки ключ от сокровищницы. Он мгновенно просчитал все варианты. Этот компромат можно было использовать, чтобы обрушить карьеру Эшворта и его покровителей. Можно было шантажировать британское правительство, выбивая политические уступки. А можно было сделать ход еще тоньше. Можно было, припугнув англичан, самим встроиться в эту контрабандную схему, перенаправив золотые потоки в нужные, русские карманы.

Он медленно, почти с нежностью, протянул руку и коснулся пальцами кожаного переплета книги.

— Любопытно… — пробормотал он, и в этом слове звучало столько всего, что я понял — лед тронулся. — Весьма любопытно… Так ты говоришь, барон, у тебя есть и оригиналы этих бумаг?

Я выиграл этот раунд. Я пробил его оборону. Я предложил ему сделку. И он, кажется, был готов ее принять.

Меншиков еще не успел сформулировать свой следующий вопрос, как двустворчатые двери приемной с грохотом распахнулись, и в комнату влетел сам Государь. Петр был в простом рабочем камзоле, перепачканном стружкой, без парика, его темные волосы были растрепанными. Похоже, мы оторвали его от любимых токарных станков, и он не стал заморачиваться с переодеванием. Его огромная фигура заполнила собой все пространство, а энергия, которая от него перла, казалось, заставила затрещать стены.

Он не обратил никакого внимания ни на Меншикова, ни на Брюса. Его горящие, нетерпеливые глаза впились в меня.

— А, Смирнов! Герой! Явился, сокол мой! — его бас прогремел под сводами приемной так, что, казалось, задребезжали стекла. — Слышал, слышал уже! Донесли вкратце! Утер нос всем, чертяка! И шведу спесивому, и наглому бритту! Ай да молодец!

Не успел я и рта раскрыть, как он сделал два широких шага, сгреб меня в свои медвежьи объятия и хлопнул по спине с такой силой, что у меня вышибло дух. Я закашлялся, пытаясь отдышаться, а царь хохотал, довольный произведенным эффектом.

— Жив, и то ладно! — он отпустил меня и вгляделся в мое лицо. — Ну, рассказывай! Хотя нет, погоди! После расскажешь, за ужином. Сначала — награда! Заслужил! Проси, чего душа желает, не обижу! Чин генеральский? Пожалую! Поместья в Ингерманландии с тысячью душ? Твои будут! Аль злата мешок? Скажи только, сколько надобно, казна не оскудеет для таких людей!

Он говорил быстро, горячо, жестикулируя так, что его длинные руки мелькали в воздухе. Он был искренне рад. Наверное, не столько победе, чколько дерзости, удали, тому самому «куражу», который он ценил в людях больше всего. Меншиков, наблюдая за этой сценой, помрачнел. Ясно, что его попытка «приземлить» выскочку-барона с треском провалилась. Царь был на моей стороне, и лезть на рожон в такой момент было бы крайне глупо.

Я перевел дух, поправил сбитый мундир. Все взгляды в комнате были прикованы ко мне. Брюс смотрел с едва заметной тенью любопытства. Меншиков — с откровенной, нескрываемой завистью. Петр — с нетерпеливым ожиданием.

Я сделал шаг назад, выпрямился во весь рост и посмотрел прямо на Государя.

— Благодарю за милость твою, Государь, — заявил я. — Честь и слава, которыми ты меня осыпаешь, дороже любого злата. Но не нужны мне ни поместья, ни чины.

В комнате повисла тишина. Петр удивленно вскинул брови. Отказаться от царской милости — неслыханная дерзость.

Зачем мне то, что даст повод для зависти и злых пересудов? У меня есть идея получше.

— Мне нужна работа, — продолжил я, — от которой будет прок и мне, и всему Отечеству.

Я сделал паузу, ловя на себе пораженные взгляды всех троих. Это был главный ход в этой партии.

— Я прошу вас, Государь, о полномочиях. Позвольте мне основать первую в России промышленную компанию под вашим личным патронажем. Которая будет работать не на карман одного заводчика, а на мощь и славу всего государства.

Петр перестал улыбаться. Его лицо стало внимательным. Он слушал.

— Я привез железо, Государь. Я привез технологии, инструменты, я привез трофейные корабли, которые теперь служат России. Все это — огромное богатство, которое нельзя распылять по разным заводам, где его разворуют или пустят на глупости. Я предлагаю собрать все это в одном месте, в моем Игнатовском, и создать единый, мощный промышленный кулак.

Я говорил все увереннее, чувствуя, как мои слова находят отклик в душе царя-реформатора.

— Я хочу создать компанию, которая будет работать на армию и флот. Которая будет производить пушки, винтовки, якоря, гвозди — все, что нужно для войны и для мира. Но производить не абы как, а по единому стандарту, по чертежам, которые я разработаю. Каждая деталь должна быть взаимозаменяемой. В этом сила, Государь! В порядке, в системе, в стандартизации!

Я видел, как загораются глаза Петра. Я говорил на его языке. Я говорил о том, что было его главной мечтой — о сильной, современной, упорядоченной России. Я видел отклик.

— Дай мне волю, Государь. Дай мне право действовать. И через два года я дам армию, вооруженную таким оружием, которого нет ни у одной державы в Европе. Вот моя просьба. И вот моя лучшая награда.

Я закончил. Выложил все, что задумал. Теперь оставалось только ждать. Реакция Петра была непредсказуемой. Он мог счесть мою просьбу неслыханной дерзостью. Мог рассмеяться. Мог прогнать. Он медленно прошелся по комнате, заложив руки за спину. Его шаги гулко отдавались в наступившей тишине. Меншиков смотрел на меня с нескрываемым изумлением, смешанным с плохо скрываемой злостью. Он-то думал, я буду клянчить денег или поместий — то, что можно дать и контролировать. А я просил власти над целой отраслью. Брюс стоял у окна все так же недвижно.

— Значит, компанию, говоришь… — наконец произнес Петр, остановившись прямо передо мной. — По-голландскому образцу, акционерную…

— Точно так, Государь, — подтвердил я. — Но с русским размахом. Я предлагаю новую форму собственности. Часть долей принадлежит казне, в счет переданного оборудования, трофеев и земель. Часть может быть продана частным лицам, которые готовы вложить свои капиталы в развитие дела. Это принесет в казну живые деньги и свяжет интересы самых влиятельных людей с успехом нашего предприятия.

Я бросил короткий взгляд на Меншикова.

— Например, Ваша Светлость, обладая долей в компании, будете лично заинтересованы в ее процветании и защите от недругов.

Это был прямой, наглый ход. Я предлагал самому опасному интригану двора стать моим деловым партнером. Я предлагал ему долю в будущих барышах, зная, что перед этим он не устоит. Лицо Меншикова на мгновение утратило свое злое выражение, на нем проступила задумчивая маска дельца.

— А управление? — спросил Петр, уловив суть.

— Полный технический и административный контроль остается за мной, как за генеральным директором и главным инженером, — твердо ответил я. — Прибыль делим согласно долям, но решения по производству, технологиям и кадрам принимаю я. И отвечаю за них перед вами, Государь, своей головой.

Петр снова замолчал. Он обдумывал. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки государственного механизма. Он видел все плюсы: централизация, стандартизация, приток частного капитала, контроль над стратегической отраслью. И видел все риски: создание слишком сильной, почти независимой структуры под управлением одного человека.

Но именно этот человек прошелся в тыл врага, уничтожил связующее звено в цепочке производства, нагло ограбил и привез все это добро сюда, пустил ко дну «походя» врага-пирата, еще и прошмыгнул мимо группы кораблей врага, заблокировавшего выход из города с моря.

Он резко развернулся и с такой силой ударил своей огромной ладонью по столу, что подпрыгнула чернильница.

— Вот это по-нашему! Вот это я понимаю — государственный ум! — его голос снова загремел. — Не себе в карман хапать, а об Отечестве радеть, да так, чтоб и свой интерес не забыть! Любо!

Он повернулся к ошарашенному Меншикову.

— Слыхал, светлейший? Хочешь долю — вкладывайся! Покупай акции! Но мешать барону не смей! Слово мое государево!

Затем он посмотрел на Брюса.

— А ты, Яков, проследи, чтоб устав сей компании был составлен по всем правилам, без юридических заковык. И чтоб никто ему палки в колеса не ставил. Ни здесь, ни на Урале.

Хм… А при чем тут Урал?

Он снова повернулся ко мне.

— Быть по сему! Даю тебе свое добро, барон Смирнов! Готовь устав, строй свой завод! Даю тебе три года. Через три года я хочу видеть полки и флот, вооруженные твоими оружием, которое должно быть лучшее в Европе! Ступай. Дел у тебя невпроворот.

Я поклонился, с трудом сдерживая ликование. Я получил все, о чем мог только мечтать. Я вышел из приемной, чувствуя себя на вершине мира. В голове уже скакали планы: чертежи, схемы, сметы… Я заложил фундамент своей собственной маленькой империи.

В длинном, гулком коридоре меня догнал Брюс.

— Поздравляю, Петр Алексеич. Ты только что выиграл главное сражение своей жизни.

— Спасибо, Яков Вилимович. Ваша поддержка была неоценима.

— Боюсь, ты выиграл сражение, но начал войну, — хмыкнул он.

Граф остановился и посмотрел на меня в упор. Его лицо было серьезным, даже мрачным. Он оглянулся по сторонам, убедившись, что в коридоре нет никого, и понизил голос до едва слышного шепота.

— Твоя кумпания станет костью в горле для очень многих. Ты залезешь в карман к самым влиятельным людям всей России.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Покушение на твоего механика — это предупреждение. Следующий удар будет нанесен по тебе. Не думаю, что в этом покушении участвовали иностранцы. Твоя настоящая война только начинается. И теперь она будет идти здесь, в России. Добро пожаловать в большую политику, барон.

Глава 12

Дорога из Питера до моего Игнатовского всю душу из меня вытрясла. Пока карету мотало по ухабам, я все глубже закапывался в свои мысли, прокручивая в голове последние дни. Царский кнут и пряник, меньшиковские подковерные игры, ледяное спокойствие Брюса — все осталось там, в питерской сырости. А здесь начиналась настоящая пахота.

Когда на горизонте замаячила похожая на небольшую крепость усадьба, я почувствовал, как камень, давивший на плечи, потихоньку сползает. У ворот — хмурый караул. Я не стал рассиживаться, на ходу бросил пару распоряжений насчет разгрузки и, даже в дом не заглянув, выглянувшей Любаве, рванул в святая святых — в мастерские. Руки чесались поскорее глянуть, как они тут без меня справляются.

Магницкий с Андреем ждали в большой избе, которую мы под наше КБ приспособили. Тут же сидели и Федька с Гришкой. Магницкий, завидев меня, тут же засуетился, закряхтел, поправляя на носу очки. А вот Нартов — кремень. Ни тени подобострастия, никакой радости от приезда начальства. В глазах — азарт творца, почти звериный голод. Он так на меня смотрел, будто я — последний недостающий винтик в его грандиозном механизме. Мальчишки сначала хотели в пояс поклониться, но я их дружески обнял, жутко рад бы возвращению домой. Федька с Гришкой засияли.

— Петр Алексеич, с возвращением! — начал было Магницкий с официозом. — Мы рады, что вернулись в усадьбу…

— Потом, Леонтий Филиппович, — мягко обрываю я его. — Сначала — дело. Андрей, выкладывай.

Нартов только этого и ждал. Он молча развернулся и повел нас не к чертежам на верстаках, а в соседний, самый здоровенный сарай, который мы впопыхах освободили еще до моего отъезда. Внутри пахло свежей сосновой стружкой и клеем. Почти все место занимал огромный, сколоченный из толстенных досок стол, накрытый темным полотном.

— Мы тут с Андреем Константиновичем ваши бумаги шерстили, — заговорил Магницкий, пока Нартов шустро откидывал углы полотна. — И я, знаете ли, хоть в числах больше понимаю, чем в железках, а и то смекнул: все эти ваши задумки… конвертер, паровая машина… это ж не для одной мастерской. Тут масштаб другой нужен. Целый узел, где все друг с другом связано. Одно из другого вытекает, одно другое кормит. Нарушишь что-то одно — и все станет. Вот мы и решили, так сказать, взглянуть на все это в объеме.

Полотно съехало на пол, и я замер. Аж дышать перестал.

На столе был настоящий завод, только в миниатюре, из дерева. Я подошел ближе, и у меня дух перехватило от того, как все сделано. Это была не какая-то топорная поделка, а настоящее инженерное чудо, ювелирная работа. Крохотные, вырезанные до мельчайших деталей корпуса цехов — вот тебе литейный, вот кузня, вот механика… Все связано сетью идеально ровных деревянных рельсиков, по которым, толкни пальцем, бегали вагонетки с опрокидным кузовом. Вся логистика, вся производственная цепочка — как на ладони. Вот склад руды и угля, вот вагонетка тащит шихту к доменной печи…

А в центре всего этого, как король на троне, — то, о чем я мечтал. Пузатый, похожий на грушу конвертер, вылепленный из глины и стянутый медными обручами. И рядом — она, моя красавица, паровая машина. Деревянный цилиндр, поршень, здоровенный маховик, вся эта замороченная система рычагов и шатунов. От машины к моделькам станков в цехе тянулись тонкие ремешки из бычьих жил.

Я обошел стол, не в силах оторвать взгляд. Это было железное, осязаемое доказательство, что мои, казалось бы, бредовые идеи из будущего — реальны. Что их можно построить здесь и сейчас. Нартов с Магницким прожили, продумали, увязали в единую, логичную и рабочую систему.

— Андрей… — это все, на что меня хватило.

Он не ответил. Просто взял со стола медную трубку, подведенную к цилиндру паровой машины, набрал полную грудь воздуха и что есть силы дунул.

И механизм ожил.

С тихим скрипом деревянный поршень тронулся с места (понятно, что в реальности все будет не столь примитивно работать, но он умудрился сделать эдакий механизм). Шатун толкнул коленвал, тяжелый маховик по инерции сделал оборот. Ремни из жил натянулись, и в дальнем углу, в механическом цехе, завертелись шпиндели крошечных токарных станков.

Я смотрел на это чудо, на это рукотворное сердце будущего завода, которое ожило от простого человеческого выдоха, и понимал: я не просто вернулся домой с победой. Я вернулся к людям, которые верили в мою мечту так же сильно, как и я сам.

— Это… — я пытался подобрать слова, но в голове крутились одни обрывки. — Это просто… гениально.

— Без Федьки с Гришкой не получилось бы все столь искусно сделать, — улыбнулся Магницкий. Мальчишки засияли от похвалы.

И тут до меня дошло. Этот деревянный макет, по сути, игрушка, — самое мощное оружие. Не трофейные корабли, не компромат на англичан, даже не тонны самой лучшей стали. А вот этот стол, заставленный деревяшками. Да это же идеальная презентация, готовый питч! Бизнес-план, который не надо втирать на пальцах. Его можно просто показать царю — и он увидит мощь будущей империи. Показать Меншикову — и он, глядя на эти вертящиеся колесики, прикинет будущие барыши. Показать инвесторам — и они сами понесут деньги, когда увидят все это вживую.

Мои идеи, помноженные на гениальную интуицию Нартова и системный подход Магницкого, воплощенные золотыми руками мальчишек, стали инструментом убеждения нереальной силы. Я посмотрел на своих ребят и впервые за все это сумасшедшее время понял, что я не один. У меня есть команда.

А с такой командой можно горы свернуть.

Когда первый восторг от гениального макета улегся, включился холодный расчет. Путь от этого стола до первой плавки предстоял длинный, и на нем, как булыжник посреди дороги, лежал один главный затык. Проблема, об которую я бился головой еще до военной кампании.

Мы вернулись в нашу «конструкторскую». Я подошел к столу с моими старыми эскизами конвертера и без предисловий ткнул пальцем в разрез «груши».

— Вот наша главная головная боль, — я обвел взглядом Нартова и Магницкого. — Футеровка. Внутренняя обкладка. При температуре жидкой стали, а это, на минуточку, полторы тысячи градусов, любой кирпич, что мы тут лепим, просто размажется, как масло по горячей сковородке.

Я досьал из внутреннего кармана образец кварцита, который притащил из Лапландии. Белесый, с острыми краями, он лег в ладонь. Когда я его увидел в Есле, то не раздумывая сгреб все имеющееся.

— А вот это, — я положил камень прямо на чертеж, — решение. Кварцит. Из него делают динасовый кирпич. Он нужный жар выдержит. Но есть одно «но». Чтобы он стал кирпичом, а не рассыпался в труху, его надо обжечь. Обжечь при такой температуре, какая нашим нынешним печам и не снилась. Нужен такой адский жар, чтобы стекло плавилось.

Нартов нахмурился, взял камень, повертел его в руках. Пальцы у него такие — будто видят лучше глаз.

— Жар… — пробормотал он. — Стало быть, дуть надо сильнее. И угля подкинуть.

— Не прокатит, Андрей, — покачал я головой. — Мы просто упремся в потолок. Хоть всю гору угля в топку завали, выше определенной температуры не прыгнешь. Весь жар тупо улетает в трубу. Тепло — на ветер.

Я отошел к большой грифельной доске, стер старые расчеты и взял мел. Ну что ж, пора доставать главный козырь из рукава. Нельзя было просто вывалить им на голову готовую схему регенеративной печи — они бы не въехали в принцип, приняли бы за какую-то черную магию. Надо было их подвести к решению, заставить котелки заварить в нужном направлении.

— Давайте подумаем, как рачительные хозяева, — начал я, чиркая на доске примитивную печку с трубой. — Тепло улетает в трубу. А что, если его не выбрасывать? Что, если его ловить?

Я пририсовал сбоку две камеры, набитые условными кирпичами.

— Представь, Андрей, — я повернулся к механику, который впился в доску взглядом, — что мы дым, прежде чем выпустить, гоним вот через эту камеру. Кирпичи в ней раскалятся докрасна, верно? А потом, когда она нагрелась, мы хитрой заслонкой переключаем поток. И теперь уже чистый воздух для горения, прежде чем попасть в топку, идет через эту раскаленную камеру.

Я провел мелом новую жирную линию.

— Воздух в топку придет не холодный, с улицы, а уже огненный! Уже заряженный теплом! И смешавшись с угольным газом, он и даст нам тот самый адский жар. А дым в это время греет уже вторую камеру. Потом — щелк заслонкой — и меняем их местами. И так по кругу. Понимаете? Мы не тратим тепло, мы его гоняем по кругу, накапливаем. Ре-ге-не-ри-ру-ем.

Нартов застыл. Я видел, как в его голове моя корявая схема обрастает мясом: рычагами, заслонками, воздуховодами. Он увидел, как эта штука будет работать.

— Так это же… — он подошел к доске, выхватил у меня мел и, не спрашивая, начал чертить поверх моего эскиза. — Заслонки-то можно на один вал посадить, чтоб одним рычагом ворочать! А камеры для нагрева лучше не сбоку, а под топкой разместить, чтоб тепло не терять. И кладку в них не сплошняком, а в решетку, как соты пчелиные, —нагрев будет бешенный!

Он тараторил, увлеченно, его рука летала по доске, превращая мою идею в полноценный чертеж. Магницкий, подошел и уже скрипел пером на бумажке, прикидывая что-то свое — теплоемкость, потоки, время цикла.

Федька с Гришкой (а именно им придется все это физически воплощать) кажется тоже уловили суть.

В этот момент я тихо отошел в сторону. Моя работа была сделана. Я подкинул им идею, зернышко, а эти гении уже растили из него целое древо технологии. Я чувствовал себя дирижером, который только махнул палочкой, а оркестр уже подхватил тему и разворачивал ее в грандиозную симфонию.

Пока Нартов с головой ушел в свою «стеклянную печь», как ее тут же прозвали, я подозвал Магницкого. У нас была другая задачка, не менее важная.

— Леонтий Филиппович, с железом Андрей разберется, а нам с вами пора другой фундамент закладывать. Юридический.

Я усадил его за стол, положил перед ним стопку чистой бумаги.

— Государь дал мне добро на создание компании. Но устав мы пишем сами. И от того, что мы сейчас тут наворотим, будет зависеть наш карман, наша власть, и наша шкура, если на то пошло.

Я начал диктовать. Магницкий, со своим идеальным почерком и знанием всех канцелярских крючков, едва поспевал. Мы создавали монстра, невиданного в России. Акционерное общество, где сплетались интересы казны, частников и мои личные. Я в юриспруденции ни в зуб ногой, как говориться, но с учетом знаний будущего, уткну за пояс многих. Да и сам Магницкий очень хорошо владел юридическим «местным» языком.

— Пункт первый, — чеканил я. — Контрольный пакет акций — у Государя и казны. Это наша наш щит. Он — главный.

— Пункт второй. Следующий по размеру пакет — мой. Без права продажи, неотчуждаемый, по наследству. Это моя плата за технологии и за то, что я всем этим рулю. Я не наемный мастер, я — хозяин.

— Пункт третий. Остальные акции — в свободную продажу. Меншиков, Брюс, купцы… пусть вкладываются. Их деньги нам нужны. И это их повяжет. Тот, кто вложился в корабль, не станет пилить сук, на котором сидит.

Магницкий строчил, иногда вскидывая на меня обалдевшие глаза. Он, человек старой закалки, привыкший к приказам «сверху», с трудом переваривал новые, почти крамольные идеи про доли, акции и советы директоров.

— И самое главное, Леонтий Филиппович, — я наклонился к нему, понизив голос. — Заверните это в такие формулировки, чтоб комар носа не подточил. Все технические, кадровые и производственные решения принимаются генеральным директором, то есть мной, единолично. Совет акционеров пусть обсуждает прибыль, дивиденды, куда дальше плыть. Но они не имеют права совать свой нос в работу завода. Уволить меня они могут только с личного согласия Государя. Это понятно?

Старик медленно поднял на меня взгляд. И на его лице я увидел глубокое, почтительное понимание. Он все понял. Я строил очередную крепость, где стенами были зубодробительные юридические формулировки, защищающие мое дело и меня самого от жадных лап и политических сквозняков. Инженерная работа и бумажная волокита шли рука об руку, и черт его знает, что из этого окажется большим геморроем.

Следующие несколько недель пролетели в какой-то бешеной гонке. Игнатовское превратилось в гудящий муравейник. Под руководством Нартова на пустыре за старыми постройками уже росли стены будущей «стеклянной печи». Каменщики, которых я согнал со всей округи, клали кирпич, плотники тесали стропила, а в кузне от зари до зари гремели молоты, выковывая хитроумные заслонки, которые придумал Андрей. Я разрывался на части: то торчал на стройке, влезая в каждую мелочь, то сидел в нашей «конторе», где мы с Магницким до блеска вылизывали устав, оттачивая каждую формулировку. Казалось, все шло как по маслу. Мы варились в собственном соку, этакий островок бурной деятельности, и от этого чувства кружило голову. Изредка я заскакивал в Канцелярию, благо там сложился неплохой коллектив.

Но, как известно, всякая лафа когда-нибудь заканчивается. Однажды под вечер, когда я, вымотанный в хлам, корпел над сметами, в кабинет без стука влетел запыхавшийся Тимоха. За ним, едва поспевая, трусил какой-то незнакомый мужик в дорожной одежде — человек Брюса.

Гонец молча протянул мне пакет с сургучной печатью и тут же отступил к двери, ясно давая понять, что его дело сделано. Я взломал печать. Письмо было от Брюса, который еще давно отправил людей на Урал с задачей завербовать в Игнотовское лучших литейщиков и доменщиков. Брюс им обещал вольную, бешеные по тем временам деньги и такие условия, каких они в жизни не видели.

Письмо было коротким. Все мастера, которые уже согласились и даже взяли задаток, как один дали заднюю. Без объяснения причин. Просто вернули деньги и заперлись по домам. Брюс писал, что по заводам прошел слух: хозяин, Демидов, лично прикатил на Урал, собрал лучших, отвалил им двойной оклад серебром, а заодно и шепнул на ухо, что любой, кто рыпнется «к питерскому выскочке», будет пойман, выпорот кнутом до полусмерти и сгинет на каторге. Он их запугал, превратив в рабов на золотом поводке.

Я скомкал письмо. Кулак сжался сам собой. Я еще производство не запустил, а мой главный конкурент уже отрезал меня от самого ценного — от кадров. Демидов, гениальный в своей хватке мужик, почувствовал, откуда ветер дует. И ответил жестко и эффективно.

Второй удар прилетел через час, с другим гонцом, уже из Питера. И опять от Брюса. Внутри, кроме короткой записки, лежал мой проект устава, весь исчерканный красным. Я пробежался глазами по пометкам канцелярских крыс на полях. «Пункт о единоличном правлении супротивен духу», «Право на безналоговый ввоз требует долгого рассмотрения», «Охранный полк согласовать с Военной коллегией»… Сотни придирок, крючкотворство, откровенная бюрократическая муть, каждая из которых означала месяцы согласований. Мой отточенный механизм превращали в неповоротливого, мертворожденного урода.

Записка Брюса была короткой.

«Барон, устав твой увяз. Чувствуется лапа наших уральских „друзей“. Их люди в Приказах получили щедрые подношения. Отказать в лоб не посмеют — Государя боятся. Но будут тянуть, топить твое дело в бумажном болоте, пока оно само не захлебнется. Действуй.»

Я отложил бумаги и подошел к окну. На Игнатовское опускались сумерки. Там, на стройке, еще горели факелы, стучали молотки — мои люди строили будущее. А здесь я держал в руках доказательство того, что это будущее у меня пытаются украсть.

Это была скоординированная атака. Пока я воевал со шведами, у меня за спиной плели паутину. Ударили по двум самым больным местам. По кадрам — без спецов мои технологии так и останутся картинками на бумаге. И по закону — без утвержденного устава я был просто частником, бароном-затейником на государственной мануфактуре.

Враги мои были не дураки. Они не лезли на рожон, не подсылали убийц. Они выбрали другую тактику. Войну на истощение. Экономическую и бюрократическую. Они решили меня задушить, перекрыв кислород: людей и легальный статус. Хотели, чтобы мой проект сдох, так и не родившись.

Одной инженерией тут уже не вывезешь. Нужно было отвечать несимметрично. Раз они бьют по моим слабым точкам, значит, пора нащупать их болевые. И я, кажется, уже прикинул, куда именно нужно бить.

Дня через три, когда я уже мысленно похоронил весь проект, над Игнатовским взвилось облако пыли. Дорогущая карета, запряженная шестеркой коней, в сопровождении десятка драгун личной охраны, подкатила к самым воротам. Я даже бровью не повел. Я его ждал и предупредил охрану на входе — пускать без промедления.

Сам Александр Данилович Меншиков собственной персоной пожаловал в мою скромную вотчину. По официальной версии — обсудить детали нашего будущего партнерства. А на самом деле — приехал поглядеть на раненого зверя, ткнуть в него палкой и прикинуть: добить сразу или с паршивой овцы еще можно содрать клок шерсти.

Я даже знал что стало триггером к его появлению. Утром сообщили о многократном повышении цены на уголь — наверняка опять уши Демидова торчат.

Я встретил его у кузницы, в простом кожаном фартуке поверх рабочего камзола, с рожей, перепачканной сажей. Я тут не прожекты в голове рисую, а вкалываю по-настоящему. Напыщенный Меншиков вылез из кареты в расшитом золотом кафтане, и брезгливо оглядел заводскую грязь. Во взгляде — снисходительное любопытство.

— Ну-с, здравствуй, барон-промышленник, — протянул он, не скрывая ехидной ухмылки. — Решил вот поглядеть, на что денежки пойдут. Дошли слухи, дела у тебя не ахти. Уголь, говорят, нынче золотой, да и мастера к тебе что-то не бегут.

Ударил сразу, в лоб, без всяких предисловий. Показывал, что в курсе всех моих проблем. Ждал, что я начну ныть, просить помощи, расшаркиваться.

— Трудности есть, Ваша Светлость, куда ж без них, — я спокойно вытер руки ветошью. — Но они для того и существуют, чтобы их решать. Пройдемте, я вам кое-что покажу.

Я повел его к странному, приземистому кирпичному сооружению, от которого несло жаром и едким запахом. Рядом громоздилась куча черных, блестящих камней.

— Это что еще за сарай? — поморщился князь.

— Это, Ваша Светлость, не сарай. Это наше будущее, — ответил я. — Это коксовая печь. А вот это, — я поднял с земли кусок каменного угля, — топливо будущего.

Я не стал грузить его техническими деталями. Просто кивнул, и двое моих самых толковых кузнецов, которых я уже натаскал, открыли заслонку. Из печи с шипением выкатилась раскаленная докрасна, пористая, серебристая на изломе масса — кокс. Жарило от него так, что Меншиков невольно попятился.

— Древесный уголь — это не то, Ваша Светлость, — я подбросил в руке кусок каменного угля. — Он слабенький, дорогой, и его вечно не хватает. А вот этого добра, — я кивнул на кучу, — в России целые горы. Надо только знать, где копать. И как его готовить. Этот «камушек» дает жар в полтора раза мощнее, чем лучший древесный уголь. На нем мои домны будут пахать без остановки, и мне глубоко плевать, сколько Демидов ломит за свои головешки.

Меншиков молчал. Его маленькие, умные глазки превратились в щелочки. Он смотрел то на раскаленный кокс, то на меня. Он не был инженером, но был гениальным коммерсантом. И он мгновенно уловил суть. Я не решал свою мелкую проблему с топливом, я замахивался на святое — на всю экономическую модель, на которой стоял уральский бизнес. Я предлагал революцию.

— И тот, у кого будет этот камень, Ваша Светлость, — я выдержал многозначительную паузу, — тот и будет заказывать музыку во всей российской металлургии. Я предлагаю вам долю в будущей угольной монополии, которая подсадит на свою продукцию все заводы страны.

Алчность. Я увидел, как она вспыхнула выжигая и спесь, и недоверие. Это было предложение, от которого такие, как он, не отказываются.

После демонстрации я повел его в кабинет. Там, на столе, уже лежал мой многострадальный устав, исчерканный красным.

— Вот, Ваша Светлость, наши благие начинания, — вздохнул я, небрежно листая страницы. — Государь добро дал, а воз и ныне там. Канцелярские крысы нашли тысячу причин, чтобы все застопорить.

Я «случайно» оставил на виду другую бумагу — черновой список акционеров. Напротив фамилии Меншикова стояла самая жирная цифра после государевой и моей доли. Князь скользнул по ней взглядом, и его губы скривились в хищной усмешке. Он все понял.

— Кстати, о делах государственных, — внезапно сменил тему Меншиков, плюхаясь в мое кресло так, будто оно всегда было его. — Пока ты тут с печами своими ковыряешься, в Питере дела идут. Твои бумажки работают. Брюс на днях имел долгий и, говорят, весьма пикантный разговор с лордом Эшвортом. Показал ему копию допроса того пирата… как его… Ллиамаха.

Меншиков видимо так пытается сделать шаг навстречу, сообщая все это.

— Так этот посол, чванливый индюк, говорят, в лице менялся раз пять за минуту. Сначала побагровел, грозился ноту протеста впаять, а потом, когда Яков Вилимович намекнул, что оригинал вместе с бухгалтерской книгой может «совершенно случайно» утечь не только к нашему Государю, но и в руки его оппозиции в Лондоне… так он сдулся. Стал тихий, как овечка. Брюс теперь из него веревки вьет. Англичане вдруг стали сговорчивее по сукну для армии, да и пошлины на пеньку обещают скинуть. Твоя авантюра, Смирнов, уже приносит казне барыши.

Эта новость — как бальзам на душу. Значит, не зря рисковал. Маховик, который я запустил, начал раскручиваться. Раз уж Меньшиков сам признал, что я полезен, значит он созрел для предложения.

— Рад служить Отечеству, Ваша Светлость, — сдержанно ответил я.

— То-то же, — хмыкнул Меншиков. — А вот некоторые, видать, служить не очень-то и хотят. Видимо, кто-то очень не хочет, — он снова покосился на список акционеров, — чтобы Ваша Светлость приумножили свои капиталы и славу Отечества. Кто-то на Урале возомнил, что может указывать нам тут в столице, как дела делать.

Бинго. Я нажал на две главные кнопки: жадность и тщеславие. Мысль о том, что он может пролететь мимо таких барышей, была неприемлема в его системе координат.

Он поднялся. Вся его напускная ирония слетела. Передо мной снова был Меншиков-хищник. Энергичный, властный, опасный.

— Непорядок, — коротко бросил он. — Волю государеву не выполнять — это бунт. Разберемся.

Он прошелся по кабинету, его сапоги тяжело стучали по половицам.

— Завтра же бумаги твои будут где надо. И с подписью какой надо, — он бросил на меня быстрый взгляд. — А с нашими уральскими друзьями… я переговорю. По-свойски. Думаю, они быстро сообразят, что ссориться с нами — себе дороже.

Он больше не сказал ни слова. Развернулся и, не прощаясь, вышел, оставив меня одного. Я подошел к окну и смотрел, как его карета, поднимая тучи пыли, уносится в сторону Питера.

Я не питал иллюзий. Я не друга завел, просто спустил самого опасного волка в этой стае с поводка, натравив его на других. Я превратил его из потенциальной угрозы в вынужденного союзника, чьи интересы сейчас совпали с моими. Это была грязная, циничная игра. В этом мире иначе было нельзя. Битва за уголь и устав была выиграна, даже не начавшись. Теперь можно было вернуться к главному — к стали.

Глава 13

Осень в 1705-м выдалась, прямо скажем, дрянной. Небо над моим Игнатовским затянуло серой хмарью. Мелкий, противный дождь сеял без передышки, превратив дороги в непролазную грязь.

Хорошо хоть шведы, которые после нашего рейда вроде как собрали флот в кулак, на блокаду Питера так и не решились. Видать, Брюс с послом Эшвортом хорошо «поговорили». Эта передышка, выцарапанная у судьбы шантажом, была для меня на вес золота.

Вся движуха в имении теперь крутилась вокруг одного места. В центре новенького, пахнущего свежей смолой цеха, стоял мой конвертер. Его пузатое, выложенное огнеупорным кирпичом нутро было еще холодным и пустым. А вот рядом, соединенная с ним системой толстых, обмазанных глиной труб, уже пыхала нестерпимым жаром «Стеклянная печь». Мы с ней намучились — жуть. Но наша первая регенеративная печь наконец-то вышла на рабочий режим. Мой гений-самородок Нартов все-таки додумался, как собрать жаропрочные заслонки — наворотил какую-то конструкцию из слюды, керамики и хитрых рычагов. Эта адская машина раскалилась до такой дури, что смотровое окошко из толстого стекла, которое я достал по цене крыла от самолета, начало потихоньку оплывать. Именно в этом пекле мы и довели до ума кварцитовые кирпичи для конвертера.

Но главная засада никуда не делась. Дутье. Мощности мехов, что крутились от водяного колеса, не хватало от слова «совсем». Чтобы воздух пробил толщу жидкого металла, нужно было такое давление, о котором тут никто и не слыхивал. И пока шла стройка основного цеха, Нартов с Федькой и Гришкой в соседнем сарае колдовал над другой шайтан-машиной. Они собирали мой самый отмороженный проект — примитивный, но, надеюсь, рабочий паровой компрессор. Здоровенный цилиндр, который мы отливали и притирали вручную, поршень, уплотненный промасленной пенькой и кожаными кольцами, и все это — к наспех сваренному котлу. Эта хреновина пыхтела и тряслась так, что казалось, вот-вот рванет к хренам, но именно она должна была дать нам нужный напор.

И вот настал день «хэ». На площадке перед конвертером собрались все причастные к этому безумию. Нартов, с ругами под глазами из-за бессонных ночей, стоял у рычагов паровой машины. Он решил лично рулить этим монстром. Магницкий, прижимая к себе амбарную книгу, нервно протирал очки. Его математический мозг видел сотни переменных, и он понимал — любая ошибка может пустить всю нашу затею коту под хвост.

— Пора, Петр Алексеич, — прохрипел Нартов. — Котел давление держит. На соплях, но держит.

Я кивнул. По моему знаку из плавильни по желобу полился ослепительный поток чугуна, наполняя пасть конвертера. Это был наш лучший чугун, на коксе, из шведской руды. Я лично следил, чтобы флюса бухнули по минимуму — руда оказалась на удивление чистой, без фосфора и серы. Это был наш единственный джокер в колоде. Наша надежда, что все пойдет как по маслу.

Когда конвертер выпрямился, я перекрестился. Чисто на автомате.

— Давай, Андрей!

Нартов дернул рычаг. Паровая машина вся затряслась, издала такой стон, будто ее режут, и поршень компрессора с натугой пошел вниз. Секундная заминка, и из горла конвертера с ревом вырвался огненный столб. Конечно, не доменная печь где-нибудь в Магнитогорске, но для этого мира — Армагеддон. Грязно-бурое пламя, полное дыма и искр, ударило в потолок. Это выгорал кремний. Паровуха работала с дикими перебоями, давление в котле скакало, пламя то взмывало до крыши, то чахло. Нартов, обливаясь потом, как в бане, боролся с рычагами, пытаясь стабилизировать поток.

Я стоял у смотрового окна, прикрывшись закопченным стеклом, и не отрываясь пялился на этот огненный беспредел. Я видел, как меняется цвет пламени, как оно из грязно-бурого становится ярко-оранжевым. Пошел марганец. А вот и знакомый ослепительно-белый оттенок — загорелся углерод. Рев усилился.

— Давление падает! — заорал Нартов. — Котел долго не протянет!

Я молчал. Я смотрел на огонь. Все, что я знал, все, что помнил, вся моя интуиция — все работало на пределе. Я ждал тот самый, еле уловимый переход. Вот он! Белый цвет чуть пожелтел, искр стало меньше, а столб пламени слегка осел. Еще пара мгновений, и мы начнем жечь само железо, превратив сталь в бесполезный шлак.

— Стоп! Глуши! — рявкнул я.

Нартов обрубил пар. Компрессор затих. И в оглушительной тишине стало слышно, как тяжело дышат люди и потрескивает остывающий металл. Конвертер медленно, будто нехотя, наклонился. И в подставленный ковш полился расплавленный металл. Чистый, ослепительно-белый, без единого пятнышка шлака.

Мы разлили его по формам. Первое напряжение спало, сменившись мучительным ожиданием. Когда первый, самый здоровый слиток остыл, его клещами выволокли на наковальню. Подошел наш кузнец-медведь. Лицо — каменное.

Он ударил. Не в полную силу, а так, примериваясь.

Раздался глухой, вязкий звук. Молот оставил на слитке вмятину. Наковальня недовольно загудела.

— Чугун… — прошептал кто-то у меня за спиной.

Сердце провалилось куда-то в пятки. Неужели? Просчитались? Давления не хватило, и углерод не выгорел?

— Еще раз! — хмуро попросил я кузнеца. — Туда же бей!

Молотобоец перехватил кувалду, размахнулся от души и всадил по слитку со всей дури.

ДЗИНЬ!

Чистый, высокий, поющий звон! Молот отскочил от слитка, а на месте первой вмятины металл лишь слегка просел.

— Наклёп! — заорал Нартов, в его голосе было столько восторга, что он чуть не подпрыгнул. — Понимаете? Первый удар уплотнил ее, и она стала тверже! Это сталь! Самая настоящая, кованая сталь!

Кузнец, войдя в раж, начал работать. Он молотил раз за разом, и с каждым ударом слиток поддавался все меньше, а звон становился все чище. Он не крошился, не трескался. Он поддавался, менял форму под ударами, как и положено нормальному металлу.

Это была вымученная, нервная, на грани фола, победа. Я подошел к наковальне и дотронулся до еще теплой поверхности. Гладкая, плотная, без единой поры. Вот она, кровь будущей империи, ее становой хребет.

Звон стали еще висел в воздухе, когда на пороге цеха, как черт из табакерки, нарисовался Брюс. Прибыл без шума и пыли, словно из этого же промозглого тумана и соткался. Ясное дело, ждать гонца с докладом он не стал. Его ищейки, что были расставлены по всему Игнатовскому, наверняка донесли о начале плавки, и граф решил лично убедиться, чем закончится это представление — триумфом или провалом.

Он прошествовал мимо моих ликующих мастеровых, даже бровью не поведя в сторону раскаленного слитка. Весь его интерес был сосредоточен на мне. В глазах — ни капли удивления, только сухая констатация: сработало.

— Поздравляю, барон. Вы дали Государю то, о чем он и мечтать не смел, — в его голосе мне почудились нотки уважения. — А теперь пора превратить это железо в закон. Ну и в золото, само собой.

Мы засели в моей конторе, которая все больше смахивала на штаб-квартиру. Брюс без лишних разговоров выложил на стол кипу бумаг — мой многострадальный устав, который утонул в бюрократической трясине. Теперь он выглядел совсем по-другому. Все красные кляксы приказных крючкотворов испарились, будто их корова языком слизала. А на полях, напротив самых жирных пунктов, красовались размашистые подписи и короткое: «Быть по сему. А. Меншиков».

— Светлейший, как я и думал, оказался человеком дела, — хмыкнул Брюс, листая бумаги. — После вашего с ним разговора он лично заглянул на огонек к крючкотворам. Говорят, разговор был недолгим и чрезвычайно доходчивым. Все вопросы отпали в тот же день.

Еще бы они не отпали. Я живо себе представил, как Меншиков, раздуваясь от злости и предвкушения барышей, влетает в тихие приказные палаты. После такого перфоманса любой дьяк не то что устав подпишет, а последнюю рубаху с себя снимет и на компанию пожертвует. Мой расчет на его жадность и тщеславие сработал.

Через пару дней указ, скрепленный здоровенной государевой печатью, лежал у меня на столе. Это была моя личная хартия вольности, броня от всех врагов. Царь расщедрился не на шутку. «Русская Промышленная Компания» — так теперь называлось мое детище — получала такие полномочия, что у любого заводчика крышу бы снесло. Земли в Ингерманландии под новые заводы — пожалуйста. Монопольное право на разработку угля и руды по всему Северу — бери не хочу. Полное освобождение от пошлин на ввоз любого барахла из-за границы — от станков до ложек. Это был джекпот.

Но самый смак был в пункте, который вписал туда лично Брюс. Сухой, канцелярской вязью, за которой прятался стальной оскал.

«…А для охраны заводов, рудников и прочих заведений от всяких лихих людей и недругов, как внешних, так и внутренних, — было там начертано, — Компания обязана на свой кошт создать, обучить и содержать охранный полк особого назначения. Командиры оного полка присягают на верность лично Государю Императору и Генеральному директору Компании, и токмо их приказам подчиняются…»

Я перечитал эти строки дважды. Брюс давал мне в руки свою частную армию. Легальную, вооруженную до зубов, подчиняющуюся только мне и царю. Силовой кулак, которым можно было решать такие вопросы, куда ни гвардию, ни полицию не сунешь. Это был наш ответ супостатам — и на покушение на Нартова, и на демидовские фортели, и на всех, кто еще только точил на меня зуб. Мы строили свое маленькое государство в государстве — со своей экономикой, своими правилами и теперь — со своими штыками.

Первое собрание акционеров решили провести без лишней помпы, прямо у меня, в Игнатовском. В сердце рождающейся империи. В большой избе, которую наскоро привели в божеский вид, за длинным дубовым столом собрался бомонд. Сам Государь, бросивший ради такого дела свои верфи, сидел во главе. Его громадная фигура едва влезала в кресло. Рядом, пыхтя, как паровоз, устроился Меншиков. Свысока он на меня уже не смотрел. Теперь в его взгляде был чистоган — он прикидывал будущие дивиденды. В тени сидел Брюс. Ну и еще несколько человек из ближнего круга царя — те, кто не побоялся рискнуть и вложиться в мою авантюру.

Я стоял перед ними с отчетом (макет завода я приберег для лучшего случая — была у меня отличная идейка на это счет). Я притащил с собой главный аргумент — первый слиток нашей стали, отшлифованный до зеркального блеска. И с глухим стуком положил его на стол перед царем.

— Вот, Государь, первый плод наших трудов, — сказал я. — Это — наша независимость. Это — тысячи пушек, которые заткнут за пояс шведские. Это — десятки тысяч винтовок для армии. Это — броня для новых кораблей. Вот во что вы вкладываете деньги, господа. Не в заводы и не в рудники, а в будущую победу.

Петр взял в руки тяжелый, увесистый слиток. Повертел его, взвесил на ладони. Его пальцы с какой-то особой нежностью гладили холодный металл.

— Любо, — коротко бросил он.

Собрание прошло быстро, по-деловому. Акции разлетелись. Контрольный пакет, ясное дело, у казны. Второй по размеру, дающий мне право рулить всеми техническими вопросами, — мой. Меншиков, отваливший кругленькую сумму, получил жирный кусок пирога. Остатки поделили между собой Брюс и другие. С этого дня мое дело было намертво повязано с карманами самых влиятельных людей России. Мой успех стал их успехом. А мой провал — их личными убытками. Это была самая крутая страховка, какую только можно было придумать.

Можно сказать, что я стал игроком за главным столом.

Высокие гости свалили к вечеру, оставив после себя тяжелый дух дорогого табака. Игнатовское потихоньку приходило в себя, возвращаясь к привычной рабочей рутине, но в воздухе висело ощущение, что все изменилось. Напрочь. От пышного банкета, который рвался устроить Меншиков, я отмазался, сославшись на дикую усталость. Вместо этого мы с самыми близкими — Магницким, Нартовым, Гришкой с Федькой, Орловым и Глебовым — по-простому посидели в избе, где утром вершились судьбы российской промышленности. На столе дымилась картошка, лежала соленая рыба, стояла квашеная капуста. Триумф был, конечно, оглушительный, но оставил после себя странное чувство выжженной земли, как после тяжелого боя.

Душевно посидели.

На следующий день я заглянул к де ла Серде. Он сидел у себя, завтракал с дочерью. Приняли меня хорошо, по-дружески. Изабелла сверлила меня пристальным, изучающим взглядом.

— Хотел сказать пару слов, — заявил старик, — Весь город толкует о «Русской Промышленной Компании». Хорошо, что вы сами пришли, барон. В ваше имение не попасть без разрешения.

Я кивнул. По-другому нельзя, безопасность превыше всего.

— Ты создал монстра, барон, — наконец сказал он. В его голосе не было ни поздравления, ни упрека. Просто холодная, отстраненная констатация. — И теперь этот монстр сожрет либо твоих врагов, либо тебя самого.

Я молчал, ждал, что будет дальше. Изабелла, стоявшая у двери, тяжело вздохнула. Ее лицо было серьезным. Такое ощущение, будто она была полноценной участницей этого разговора. Если бы я не знал ее, то подумал бы, что именно она инициатор этой темы. Странно.

— Ты думаешь, раз они теперь твои акционеры, они тебе друзья? — старик криво усмехнулся. — Глупости. Ты купил их жадность, не верность. Теперь они будут следить за каждым твоим шагом, словом.

Я покосился на Изабеллу. Не понял к чему все это.

— Раньше ты был им нужен как гениальный умелец, способный творить чудеса. А теперь ты — управляющий их капиталами. Они будут ждать твоей ошибки, болезни, любого момента, когда ты дашь слабину. И в этот момент они вцепятся тебе в глотку, чтобы забрать твою долю, власть, все, что ты построил. В этой игре, барон, нет союзников. Есть только временные попутчики, которые ждут удобного случая, чтобы всадить тебе нож в спину.

Слова старого испанца заставили задуматься. Вся эйфория слетела в один миг. Он был в чем-то прав. Я смотрел на всю эту затею глазами инженера: заводы, технологии, мощь. А он, старый придворный интриган, видел то, на что я не особо и смотрел. Он видел людей, их жадность, их амбиции, их страхи.

Моя инженерная война, война с металлом и чертежами, закончилась. Началась другая. Война дворцовая, война намеков, слухов и подковерных союзов.

— Я понимаю, — тихо сказал я. Больше мне сказать было нечего.

— Нет, не понимаешь, — отрезал он. — Но научишься. Если выживешь. Тебе нужна своя стая. Свои клыки. Люди, которые преданы лично тебе.

Я поднял на него взгляд. Это он верно заметил. Именно за этим я и заглянул к нему.

— Вы правы, капитан. Мне нужны клыки, — я посмотрел на старика. — И я хочу, чтобы вы помогли мне их вырастить.

Де ла Серда вопросительно изогнул бровь.

— Устав компании позволяет мне иметь свой собственный охранный полк. Для защиты заводов, как там написано. Но мы-то с вами понимаем, что защищать придется не только стены, — я сделал паузу. — Я хочу, чтобы вы его возглавили.

Изабелла удивленно ахнула. А ее отец смотрел на меня долгим, пронзительным взглядом, пытаясь просканировать, серьезно я говорю или это какой-то финт ушами.

— Я стар для строевой муштры, барон, — протянул испанец.

— Мне не нужен плац-генерал, который будет учить солдат ноги тянуть, — я хмыкнул. — Мне нужен командир, стратег, способный научить людей думать. Действовать малыми группами, в лесах, в городах. Вести разведку и проводить диверсии. Защищать и нападать. Я хочу, чтобы вы создали отряд, который будет выполнять… особые задачи. Вроде тех, что мы с вами решали в последней экспедиции.

Теперь до него дошло. Я предлагал ему настоящую войну. Тайную, грязную, без правил и парадов. Войну, в которой он был докой.

В его старых глазах на мгновение полыхнул тот самый огонь, который я видел на мостике «Фреи».

— Это опасная игра, барон, — сказал он без прежней ледяной отстраненности.

— Я знаю, — кивнул я. — Но вы сами сказали: я создал монстра. И чтобы им управлять, мне нужен свой цепной пес. Верный, умный и безжалостный.

Он не ответил. Только медленно, с достоинством, склонил свою седую голову. Это было его согласие.

Когда я покинул испанское посольство (вот ведь удивительно, что ни разу самого посла не увидел), я направился к себе в усадьбу. Хотя какая это усадьба? Крепость.

Я заперся у себя в кабинете. Здесь, среди чертежей и книг, я был дома. Я расстелил на огромном столе две вещи, которые теперь определяли мою жизнь. Первая — подробная карта России, огромное лоскутное одеяло из лесов, рек и бескрайних, диких пространств. Вторая — подписанный Царем устав моей компании, от которого еще пахло свежими чернилами и сургучом.

Я смотрел то на карту, то на устав, и в голове медленно складывался план.

Мой взгляд зацепился за длинную, зубчатую гряду Уральских гор. Вот оно. Сердце русской промышленности. Вотчина Демидова, который уже отвесил мне оплеуху, перекупив мастеров и попытавшись завалить мой устав. Он был моим главным внутренним врагом. Умным, хватким, безжалостным. Бодаться с ним на его территории, переманивая людей или сбивая цены, — глупо и долго. Он там царь и бог.

Но у меня был козырь, которого не было у него. У меня была технология.

Я подошел к сейфу, открыл его и достал два своих главных сокровища. Первый —слиток стали. Символ новой эры. Второй — чертеж паровой машины, доведенный до ума гением Нартова. Я положил их на карту, прямо поверх Урала.

Решение было дерзким, наглым, но единственно верным. Зачем воевать с Демидовым, если можно сделать его партнером? Зачем строить с нуля свою империю на Урале, если можно подмять под себя уже существующую?

Демидов был силен, но его сила была и его ахиллесовой пятой. Вся его мощь держалась на технологиях прошлого века: на древесном угле, на воде, на примитивных мехах. Он выжимал из них всё, но уже уперся в потолок. А я мог дать ему домкрат, который поднимет его выше этого потолка. Я мог предложить ему будущее.

Мои новые полномочия, выданные царем, развязывали мне руки. Я взял чистый лист бумаги, макнул перо в чернильницу.

'Уважаемому Никите Демидовичу, — выводил я ровные строки. — Наслышан о ваших великих трудах на благо Отечества и о непревзойденном качестве уральского железа. Компания наша, по воле Государя созданная, также о мощи России радеет. Однако, как известно, в одиночку великих дел не свершить, а грызня между своими лишь на руку врагам нашим внешним.

Посему, имея на то высочайшее дозволение, предлагаю вам, отбросив былые обиды, встретиться и обсудить дела первостепенной важности. У меня есть идеи, касающиеся будущего всей российской металлургии, которые, смею вас заверить, будут выгодны и вашей казне, и нашей. Речь пойдет о технологиях, способных в разы поднять выплавку металла и уронить его цену, о силе пара, что придет на смену воде, и о новом, невиданном доселе топливе.

Предлагаю встречу на нейтральной территории, чтобы без лишних ушей, в спокойной обстановке, мы могли бы потолковать, как нам, двум главным промышленникам России, не бодаться, а работать вместе, к вящей славе Государя и процветанию государства.

С почтением,

Генеральный директор «Русской Промышленной Компании»,

Барон Петр Смирнов'.

Я перечитал письмо. Каждое слово на своем месте. Никаких угроз, никакого подхалимажа. Разговор на равных.

Это было предложение, от которого такой тертый калач, как Демидов, не сможет отказаться. Уж что-что, а выгоду он чуял за версту.

Я запечатал письмо и отдал его гонцу.

Я думаю, он клюнет. Просто из чистого любопытства и здорового коммерческого интереса. Он захочет посмотреть в глаза наглецу, который посмел бросить ему перчатку. Он захочет прощупать меня, выведать мои секреты.

Глава 14

У любой победы есть послевкусие. Сначала — эйфория, будто хлебнул молодого, забористого вина. В голове легко, море по колено, и кажется, что ты можешь свернуть горы. А потом приходит утро. И с ним — тяжелое, мутное похмелье. Голова чугунная, а на душе такой осадок, будто кошки нагадили. Именно с таким чувством я и продрал глаза на следующее утро после отъезда царского кортежа. Вчерашний триумф, когда сам Петр хлопал меня по спине, а Меньшиков, кривясь от зависти, отслюнявливал деньги на акции моей компании, уже казался сном.

Я махнул рукой Любаве, которая уже вовсю гремела ухватами у печи, и, плеснув на лицо ледяной воды из умывальника, пошел прямиком туда, где стучало сердце всего Игнатовского — в нашу «конструкторскую». Так мы прозвали большую избу, отданную под штаб. Внутри уже кипела работа. Вся команда «мозговых штурмов» была в сборе. Осунувшийся Нартов буквально врос в какой-то чертеж. Рядом, аккуратной стопочкой раскладывая бумаги, сидел Леонтий Филиппович Магницкий — сосредоточенный и чуточку на нервах. Федька с Гришкой что-то писали. А в самом темном углу, почти слившись с тенью, примостился капитан де ла Серда. Он молча набивал трубку.

— Доброго утра, господа, — я вошел, привлекая внимание. — Пора за работу. Сегодня у нас разбор полетов.

Я подошел к столу, заваленному чертежами и деревянными моделями, и взял небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями.

— Мы победили. Выплавили первую сталь, получили от Царя добро, компанию создали. Но давайте по-честному: мы победили вопреки. Чистое везение и Божий промысел. И если мы прямо сейчас не начнем затыкать дыры, то в следующий раз так может не свезти.

Я повернулся к Нартову. Тот оторвался от бумаг и вперился в меня взглядом.

— Андрей, твоя паровая машина — зверь. Только необъезженный. В день плавки ее колотило так, что я думал, она вырвет болты из фундамента и улетит к лешему, прихватив с собой полцеха. Давление в котле скакало, как сумасшедшее. Из-за этого компрессор не дул, а плевался воздухом. Я поймал момент, когда надо было глушить, что называется «на чуйке», на каком-то шестом чувстве. Но ставить на это целое производство — слишком большой риск. Одна ошибка — и на выходе у нас тонна бесполезного чугуна. Или, что еще хуже, пережженного железа, которое только на переплавку.

Нартов нахмурился. Он и сам все это прекрасно понимал — он же стоял у рычагов, пытаясь укротить этого монстра.

— Но это только полбеды, — продолжил я. — Есть и вторая, о которой мы догадывались, но теперь убедились.

По моему знаку в избу вошел один из литейщиков. В руках, завернутый в грязную рогожу, он держал уродливый, ноздреватый кусок чего-то, похожего на застывшую пену из ада. С глухим стуком он положил его на стол.

— Вот, ваше благородие. Достали, пока «конвертур» остывал. Вся футеровка изнутри этой гадостью покрылась, еле ломами отодрали.

Я взял в руки тяжелый, пористый обломок. Он все еще был теплым.

— Это шлак. Оксиды кремния, марганца… в общем, вся дрянь, что выгорает из чугуна. Она легче стали, всплывает наверх и застывает, намертво прикипая к стенкам.

Магницкий тут же снял очки, протер их и вгляделся в обломок. Его мозг мгновенно выдал неутешительный прогноз.

— Погодите, Петр Алексеевич… — с тревогой в голосе произнес он. — Это что же получается, после каждой плавки нам придется останавливать весь процесс, ждать, пока эта штука остынет, а потом посылать мужиков с ломами, чтобы они часами эту заразу выковыривали?

— Именно так, Леонтий Филиппович, — подтвердил я. — Сутки простоя на каждые полчаса работы. Вся наша производительность летит коту под хвост. Мы будем сталь выплавлять медленнее, чем Демидов свой чугун на Урале.

В комнате повисла гнетущая тишина. Эта проблема была бревном, которое перегораживало нам всю дорогу.

— И есть третья, — я отпустил литейщика и подошел к грифельной доске, взял мел. Рука сама начертила знакомый силуэт нашего первенца. — Наш конвертер — как высокий узкий стакан, похожий на грушу, да. Есть один нюанс. Давление столба жидкости. Чем он выше, тем труднее его продуть. Мы тратим уйму энергии, чтобы продавить воздух через эту толщу расплава. Наша паровая машина и так работала на износ, рискуя в любой момент разлететься на куски.

Я отбросил мел и обернулся к своей команде. На лицах — откровенное уныние. Только что были героями, творцами чуда, а теперь это чудо грозило обернуться пшиком.

— Итак, у нас три задачи, которые надо решить, пока не поздно, — я начал загибать пальцы. — Первое: построить нормальный, надежный силовой агрегат. Второе: спроектировать новый улучшенный конвертер — низкий и широкий, как тазик, чтобы дуть было легче. И третье, самое геморройное: придумать, как избавляться от этого проклятого шлака, не останавливая печь. Вот наш план на ближайшее время. Все остальное — в топку.

В этот момент подал голос де ла Серда. Он все это время молча сидел в углу, раскуривая трубку, и казалось, вся эта техническая возня его нисколько не волнует.

— Пока вы, господа, будете с железом воевать, моя война уже началась, — его голос был сухим и безэмоциональным. — Я отобрал три десятка лучших. Тех, кто прошел Евле. Тех, у кого в глазах нет страха, а в руках — жалости. Мы уже гоняем их по лесам. Учу горло врагу резать и на брюхе ползать.

Он поднял на меня свои выцветшие, колючие глаза.

— Но охрана по периметру — это полдела, барон. Враг хитер. Он не полезет на стену, он постарается, чтобы ему открыли ворота изнутри. Мне нужны полномочия. Мне нужны глаза и уши в каждом цеху. Я должен знать о каждом новом работнике, госте, косом взгляде. Предатель, подсыпающий яд в суп, опаснее шведского полка на границе.

Я посмотрел на старого испанца. Его слова упали на благодатную почву. Покушение на Нартова было предупреждением. Это был первый выстрел в новой, тайной войне. Я не стал сразу отвечать, а вместо этого позвал человека, который все это время тихо стоял у двери, — Орлова.

Мой верный сорвиголова, с которым мы прошли и огонь, и воду, и медные шведские трубы, вежливо улыбнулся и подошел. За последние месяцы он из простого гвардейского офицера превратился в начальника службы безопасности всего Игнатовского. По моей наводке он уже наладил и дозоры, и систему пропусков, и свою небольшую агентурную сеть среди работников. Опыта в этом деле у него было уже побольше, чем у многих в Тайной канцелярии.

— Капитан, — обратился я к де ла Серде. — Вы правы. Вам нужны не только полномочия, вам нужна структура. И правая рука.

Я повернулся к Орлову, затем снова к испанцу.

— Сеньор де ла Серда, вы — мозг нашей безопасности. Стратег. Вы будете планировать операции, учить людей, думать на три шага вперед. Вам нужен тот, кто будет вашими руками и ногами здесь, на земле, кто знает каждого мужика в лицо, каждую тропинку в этом лесу. Орлов — сейчас начальник всей охраны. Он уже многому научился, но ему не хватает вашего опыта, вашей хватки. А вам, в свою очередь, не хватает его знания местной специфики.

Я посмотрел на обоих. Два абсолютно разных человека. Прямолинейный, бесстрашный русский рубака и старый, умудренный интригами европейский лис.

— Я хочу, чтобы вы работали вместе. Орлов будет вашей правой рукой, первым заместителем. А вы, сеньор, станете его наставником в этой грязной игре. Научите его всему, что знаете сами. Создайте мне такую службу безопасности, чтобы мышь без нашего ведома не проскочила. И чтобы Демидов на своем Урале икал каждый раз, когда кто-то из его людей просто подумает сунуться в нашу сторону.

Де ла Серда долго, изучающе смотрел на Орлова. Орлов в ответ смотрел прямо, без тени робости.

Орлов первым протянул свою широкую, как лопата, ладонь. Старик на мгновение замешкался, а потом медленно, с достоинством, вложил свою сухую, костлявую руку в его. Их рукопожатие было крепким. Союз был заключен.

— Вы получите все, что нужно, — уже обращаясь к ним обоим, произнес я. — Абсолютный карт-бланш. Действуйте.

Старик молча качнул головой в знак согласия и снова погрузился в свои мысли. Уверен, что он думает о том, как передать свой опыт. Орлов же едва заметно ухмыльнулся, предвкушая новую, интересную работу.

Я же обвел взглядом свою команду. Усталые, озадаченные, но не сломленные лица. Раньше мы воевали со шведами и англичанами. Теперь нашими врагами стали скачущее давление, тугоплавкий шлак и невидимые шпионы. И кто его знает, какой из этих врагов был опаснее.

На следующий день после нашего «разбора полетов» Игнатовское загудело с новой силой. Уныние, которое на миг овладело моими людьми, сменилось злым, рабочим азартом. Русскому мужику, как известно, чем сложнее задача, тем интереснее жить. А задач я им нарезал на год вперед. Наша конструкторская изба превратилась в поле битвы, где вместо сабель скрещивались идеи, а вместо крови на пол летела грифельная пыль.

Андрей Нартов, казалось, вовсе перестал спать. Он фонтанировал идеями, каждая из которых была дерзновеннее предыдущей. Через пару дней он выложил передо мной стопку чертежей.

— Вот, ваше благородие, — его голос звенел от возбуждения. — Думал я над вашей задачей. Вот решение по паровой машине.

Я развернул верхний лист. Схема была сложной, правда до гениальности логичной. Два цилиндра располагались друг напротив друга, на одной оси, а их поршни были соединены с одним коленчатым валом.

— Оппозитная схема, — вырвалось у меня.

— Как изволили назвать? — не понял Нартов.

— Неважно. Объясняй.

— Поршни будут ходить навстречу друг другу, — он начал водить по чертежу мозолистым пальцем. — Один толкает вправо, другой — влево. Они будут гасить силу друг друга, уравновешивать. Машина не будет трястись, а будет мощно и ровно дышать, как грудь у кузнеца. Никаких скачков и тряски. Чистая, плавная сила.

Я смотрел на чертеж. Этот парень — гений. Я лишь дал ему общую идею, а он додумал ее, воплотил в изящную, рабочую конструкцию. Но тут же возник спор, который едва не перерос в полноценную ссору. Касался он сердца машины — котла.

— Делать будем из нашей новой стали! — рубанул я. — Она прочная, выдержит любое давление.

— Ни в коем разе, Петр Алексеич! — впервые за все время Нартов позволил себе со мной так резко спорить. Его поддержал и Магницкий. — Мы эту сталь еще не знаем! Да, она твердая, но хрупкая ли? А как она себя под долгим давлением и жаром поведет? Мы же не хотим, чтобы наш первый котел рванул так, что от Игнатовского одна воронка останется! Медь! Вот из чего нужно делать. Она пластичная, вязкая. Если что не так, она сначала вздуется, зашипит, даст нам время убежать, а не разлетится на тысячи осколков.

Доводы были железные. Я, скрепя сердце, согласился на компромисс. Первый, опытный агрегат строим с медным котлом, который влетит нам в копеечку. Но параллельно я приказал Нартову и Федьке с Гришкой оборудовать в кузне специальный стенд. Мы будем испытывать нашу сталь. Рвать ее на лебедках, гнуть, калить и снова гнуть. Мы должны были узнать предел ее прочности, прежде чем доверить ей жизни людей.

По проблеме шлака Нартов тоже выдал идею, поражающую своей простотой.

— А что, если в нашем «тазике»-конвертере, — размышлял он вслух, водя мелом по доске, — пробить еще одну дырку? Сбоку, повыше. Не для заливки чугуна, а для слива. Шлак ведь, вы сами говорили, легче, он сверху плавает. Наклонил конвертер в одну сторону — слил эту дрянь через специальную летку. А потом уже в другую сторону наклонил — и льешь чистую сталь.

Я тут же ухватился за эту мысль. Это был прорыв. Но я видел и все подводные камни.

— Дверь в пекло, Андрей? — я посмотрел на него в упор. — Идея — блеск. А теперь придумай, как мы будем затыкать эту дыру, из которой хлещет жидкое солнце? Какой материал выдержит такой жар и не приварится намертво? И чем мы будем пробивать застывшую корку шлака? Ломом? Да он оплавится, не успев ее коснуться.

Нартов нахмурился, скребя в затылке. Вопрос остался открытым. Мы нашли направление, но сам путь предстояло прорубать через пот, ожоги и десятки неудачных экспериментов.

Пока мы, инженеры, витали в эмпиреях чертежей и гипотез, капитан де ла Серда вел свою, куда более приземленную и кровавую войну. Его отряд «особого назначения» превратился в стаю волков. Днем они до седьмого пота гоняли по окрестным лесам и болотам, отрабатывая бесшумное передвижение, засады и ножевой бой. А ночами, разбившись на двойки и тройки, превращались в призраков, патрулирующих дальние подступы к имению. Я поначалу считал это излишней предосторожностью, но старый испанец оказался прав.

Реальность нанесла свой удар на третью ночь. Я уже ложился спать, когда в дверь моей избы постучали. На пороге стоял сам де ла Серда.

— Прошу прощения за поздний визит, барон, — от его голоса веяло могильным холодом. — У нас гость. Я думаю, вам будет интересно на него взглянуть.

Он провел меня в дальний погреб, который он приспособил под свои нужды. Воздух там был спертый. При свете одинокого фонаря я увидел сидящего на полу человека. Он был связан, во рту — кляп. Одежда на нем была простая, мастеровая, но руки… руки были крепкими, мозолистыми, со въевшейся металлической пылью. Это явно был не крестьянин.

— Мои ребята взяли его в трех верстах отсюда, у брода, — пояснил испанец. — Пытался просочиться, косил под заблудившегося охотника. Но врал неумело.

Де ла Серда подошел к пленнику, вытащил кляп. Тот закашлялся, жадно глотая воздух.

— Кто послал? — вопрос испанца прозвучал как щелчок кнута.

Пленник молчал, упрямо глядя в пол.

— Хорошо, — де ла Серда повернулся ко мне. — Барон, не хотите ли прогуляться? Воздух сегодня свежий.

Я понял, что сейчас начнется то, что я предпочел бы не видеть. Ценю, конечно, заботу, но я был командиром. И я должен был это видеть.

Допрос был страшным в своей обыденности. Старый испанец просто говорил. Тихо, вкрадчиво, объясняя пленнику с хирургической точностью, что именно он будет делать с его пальцами, а потом и с другими частями тела, если тот не заговорит. В его арсенале не было затейливых пыточных инструментов. Только простой нож и плоскогубцы из кузни.

Мастеровой сломался через пять минут, когда де ла Серда, все с тем же спокойным лицом, начал медленно ставить свои «инструменты» на стол перед растерянным пленником. Он завыл, забился в веревках, и из него полилось.

Это был простой, но ушлый литейщик с одного из демидовских заводов. Его и еще нескольких таких же лично послал один из главных приказчиков Демидова. Задача у них была простая. Просочиться в Игнатовское, прикинуться беглыми мастерами, а потом начать свою игру. «Поглядеть» на наши чертежи, на наши «диковинки». И главное — начать обрабатывать моих лучших кузнецов и литейщиков. Кого-то переманить, пообещав двойной оклад и вольную. А самых упрямых — запугать. Намекнуть, что их семьи могут «случайно» пострадать от пожара или попасть под горячую руку пьяного солдата.

Демидов вел активную промышленную контрразведку и психологическую войну, пытаясь выбить из-под меня фундамент — моих мастеров.

Когда пленник выложил все, де ла Серда посмотрел на меня. В его взгляде был немой вопрос: «Что с ним делать?».

— К Брюсу.

Пусть Яков Вилимович соберет компромат и на Демидова, хуже не будет.

Ночь после допроса выдалась тяжелой. Я долго не мог уснуть, ворочался на своей жесткой кровати. Утро не принесло облегчения.

Я ждал ответа с Урала, от моего могущественного врага. К обеду появился гонец от Брюса. Он привез толстый пакет с депешами и долгожданный ответ от Никиты Демидова.

Я вскрыл пакет в своем кабинете. Письмо было написано на дорогой гербовой бумаге, каллиграфическим почерком дьяка. Оказывается, промышленный король оказался не на своих уральских заводах, а в Москве, где, по его словам, он «решал дела в Приказах». Старый лис плел свои интриги в самом сердце государства.

Ответ был шедевром дипломатической эквилибристики, ядовитым медом, завернутым в почтительное обращение. Что характерно, адресован он был не мне лично, а «Совету господ директоров Русской Промышленной Компании». Копия, как любезно сообщил Брюс в сопроводительной записке, была направлена и светлейшему князю Меншикову.

Демидов писал, что «наслышан о великом рвении государева нового любимца, барона Смирнова» и «всецело поддерживает любые начинания, служащие приумножению мощи и славы Отечества». Каждое слово сочилось фальшью. Он продолжал, что, к великому его сожалению, «дела государственной важности» не позволяют ему покинуть Первопрестольную и почтить визитом «отдаленную, хоть и славную своими начинаниями, вотчину» в Ингерманландии.

А дальше следовал сам удар, поданный под соусом отеческой заботы. «Вместо сего, — писал Демидов, — дабы не отвлекать государевых людей от ратных дел, по-отечески приглашаю самого господина барона явиться в Москву. Здесь, в сердце России, перед советом истинных рудознатцев и промышленников, коих немало собралось в столице, он мог бы доложить о своих успехах и планах, дабы мы, люди опытные, могли дать ему добрый совет и уберечь от ошибок, свойственных молодости и горячности».

Я перечитал эти строки дважды.

Это был вызов на дуэль, брошенный с царским размахом. Он демонстративно ставил себя выше, превращая встречу равных в экзамен, который дерзкий выскочка должен был держать перед трибуналом «настоящих» людей дела. Он заманивал меня на свою территорию, в Москву. Отказаться — значило проявить трусость, расписаться в собственной несостоятельности перед Меншиковым и другими акционерами. Согласиться — лезть в пасть к льву.

На фоне этих невеселых размышлений в Игнатовское, как луч света в темном царстве, прибыла неожиданная гостья. Под предлогом «проведать отца, заскучавшего в северной глуши», к нам пожаловала Изабелла де ла Серда (я разрешил Орлову выдать ей пропуск). Ее элегантная карета выглядела инопланетным кораблем среди наших грубых телег.

Встречать ее вышла Любава. Я как раз шел из кузни и увидел эту сцену. Моя расторопная и хозяйственная помощница, которую Брюс приставил ко мне для ведения дел, давно уже перестала быть слугой. Она стала душой этого дома, его настоящей хозяйкой. И я не был слепцом — я видел, как менялся ее взгляд, когда я задерживался в избе допоздна, видел ее тихую, невысказанную заботу. Появление утонченной испанки она восприняла как вторжение на свою территорию.

Ее гостеприимство было безупречным. Она поклонилась, как и положено, провела гостью в лучшие покои, распорядилась насчет обеда. Но все это было сделано с ледяной, подчеркнутой вежливостью, за которой чувствовалась сталь. Она, провожая Изабеллу, смерила ее с ног до головы оценивающим взглядом, сравнивая ее тонкое заморское платье со своим добротным простым сарафаном. Это была немая дуэль двух миров.

Но Изабелла приехала не на бал. Она привезла с собой сундук с книгами и на следующий же день потребовала показать ей наши трофеи. Ее интересовали захваченные на шведском заводе технические фолианты. С ее блестящим знанием европейских языков, она с головой погрузилась в работу, которую я сам откладывал на потом (хотя по первости я заподозрил в ней шпионку).

Мы часами сидели в моем кабинете, склонившись над страницами, исписанными готическим шрифтом. Она переводила, а я, слушая ее тихий, с легким акцентом голос, делал пометки. В этих пыльных книгах оказались бесценные сведения о шведских методах литья, о составе флюсов, о секретах горного дела. Между нами рождалось новое, странное партнерство. Мы почти не говорили о личном, наши разговоры были о химии, о механике, о цифрах. В этом общем деле, интеллектуальном поединке с тайнами чужой технологии, я чувствовал к ней глубокое, почтительное уважение. Она была красивой женщиной и была умна, как черт.

И Любава это чувствовала. Она постоянно находила предлоги, чтобы войти в кабинет. То приносила нам чай, который мы забывали выпить, то поправляла свечи, то просто молча стояла у двери, своим присутствием напоминая, кто здесь хозяйка. Воздух в комнате становился наэлектризованным. Я видел, как Любава бросает на испанку косые, ревнивые взгляды, а Изабелла отвечает ей легкой, чуть снисходительной улыбкой, от которой Любава каменела.

«Еще одна проблема, для которой у меня нет чертежей», — с досадой думал я, пытаясь сосредоточиться на схеме доменной печи. Я сознательно игнорировал это женское противостояние, делая вид, что ничего не замечаю. У меня была война с Демидовым, война с технологиями, война с самим временем. На еще одну войну у меня просто не было ни сил, ни ресурсов. И я малодушно отодвигал ее решение на потом, надеясь, что она как-нибудь рассосется сама собой.

Две недели пролетели как один сумасшедший день. В кузне и в цеху кипела работа. Нартов, казалось, вовсе слился со своим детищем. Он дневал и ночевал у паровой машины, лично притирая каждый поршень, выверяя каждый клапан. Его фанатизм заразил всех. Мастера работали на износ, движимые азартом творцов, создающих нечто невиданное.

И вот этот день настал.

Запуск нового силового агрегата проходил в почти церковной тишине. В цеху собрались все, кто был причастен к этому чуду. Нартов лично встал у рычагов. Федька и Гришка подкидывали уголь в топку медного котла. Я стоял чуть поодаль, рядом с Магницким, и ощущал, как бешено колотится сердце. Слишком многое было поставлено на эту карту.

— Давление в норме, ваше благородие! — доложил Нартов, его голос дрогнул от напряжения.

— С Богом, Андрей, — только и смог выдохнуть я.

Механик дернул длинный латунный рычаг.

Машина вздрогнула. Это была не дикая, конвульсивная тряска, что у ее предшественницы, а мощный, уверенный толчок. Раздался глубокий, низкий звук, будто проснулся спящий великан.

Пш-ш-ш… Вжи-и-их…

Пш-ш-ш… Вжи-и-их…

Оппозитная схема сработала идеально. Два поршня, двигаясь навстречу друг другу, гасили вибрации. Огромный чугунный маховик, набрав инерцию, завертелся без рывков. Рядом запыхтел компрессор, а стрелка на здоровенном, похожем на бочку ресивере, уверенно поползла вверх и замерла на отметке, вдвое превышающей ту, что мы с таким трудом выжали в прошлый раз.

Это был чистый, оглушительный, технологический триумф. Мы сделали это. У нашего завода появилось надежное, мощное сердце. Теперь мы могли выплавлять сталь, мы могли делать это стабильно, предсказуемо, в промышленных масштабах.

Вечером я долго стоял у ровно гудящей машины, слушая ее мерное дыхание. Она была прекрасна. Настоящая симфония пара и металла.

В руке я сжимал письмо Демидова, которое за эти дни стало почти родным. Теперь, когда у меня в руках была эта сила, его вызов в Москву уже не казался таким пугающим. Ехать туда как проситель, оправдываться перед советом бородатых консерваторов — самоубийство. Его съедят, не подавятся, и костей не оставят. Значит, нужно было превратить этот визит из унизительного экзамена в дерзкую демонстрацию силы. В театральное представление, которое потрясет старомосковскую элиту до самого основания.

Я собрал своих соратников прямо в цеху, под мерный гул паровой машины.

Мой взгляд упал на деревянный макет завода, который стоял в углу цеха, заботливо укрытый полотном.

— Демидов хочет собрать совет «настоящих промышленников»? Отлично. Пусть собирает. Мы покажем им не бумаги и не пустые обещания. Мы покажем им работающее будущее.

Я изложил свой план. Доставить в Москву наш хрупкий макет. Снять на время один из дворцов, созвать туда всю знать: бояр, купцов, приказных дьяков, всю ту косную, неповоротливую элиту, которая привыкла жить по старинке. И на их глазах, под мерное шипение миниатюрной паровой машины, запустить наш завод в миниатюре. Пусть увидят своими глазами, как бегают вагонетки, как вращаются станки, как работает конвертер. Не думаю, что меня посчитают фокусником. Хотя, всякое может быть.

— Я еду в Москву, — я обвел взглядом лица соратников, — на вербовку. Я собираюсь наглядно показать, за кем стоит сила, технология и, главное, благоволение Государя. Демидов хотел устроить мне порку? Что ж, он сам дал мне сцену для моего лучшего спектакля. А он в нем будет лишь зрителем в первом ряду.

На лицах моих людей отразилась вся гамма чувств: от шока до восхищения этой безумной идеей. Магницкий схватился за голову: «Петр Алексеевич, да он же в щепки разлетится по нашим дорогам!». Но Нартов уже загорелся. В его глазах плясали черти. «Сдюжим, ваше благородие! Упакуем каждую деталь в войлок, в стружку. Я лично в телеге с ним поеду, каждую кочку на себе чувствовать буду!».

Следующие несколько дней Игнатовское стояло на ушах. Нартов и его ученики со слезами на глазах, с нежностью хирурга, разбирали свое хрупкое детище. Каждая шестеренка, рычаг, домик упаковывался в отдельный, обитый изнутри войлоком ящик. Мы готовили к отправке самый странный и самый драгоценный обоз, когда-либо покидавший пределы моего имения. Обоз повезет в сонную, патриархальную Москву модель будущего.

Глава 15

За время моего отсутствия на столе выросла целая гора челобитных, докладных и прошений. Я тяжело вздохнул и, решив перед отъездом разгрести эти авгиевы конюшни, погрузился в чтение.

И чем глубже я зарывался в это бумажное болото, тем отчетливее понимал, что наше процветающее Игнатовское — это лишь крохотный островок в океане дремучей косности и бесправия. Это был срез всего русского технического гения — дикого, зато невероятно живого. Аж радость брала за наших предков. Вот челобитная от посадского умельца, придумавшего новый способ закалки рессор. Он молил об «охранной грамоте», чтобы его секрет не спер какой-нибудь приказчик и не выдал за свой. Вот жалоба от артельного старосты плотников, разработавших хитроумный способ вязки бревен для мостов, — их наработки без зазрения совести присвоил себе казенный инженер. А рядом — откровенная дичь, но дичь по-своему гениальная: «самодвижущаяся телега на силе ветра», «водоподъемный снаряд без лошадиной тяги» и даже «летучий змей».

Я откинулся на спинку стула и протер уставшие глаза. Десятки, сотни идей рождались в головах по всей стране и тут же гибли, утонув в безразличии, воровстве и страхе. Люди боялись творить, потому что плоды их ума были беззащитны. До меня с пугающей ясностью дошло: весь мой промышленный рывок, конвертеры и паровые машины держатся на хрупком фундаменте — на мне, на Нартове, на горстке людей, которых я собрал под своим крылом. Но система не может держаться на отдельных личностях. Рано или поздно меня не станет, и все вернется на круги своя. Чтобы запущенный маховик не остановился, он должен сам себя раскручивать, подпитываясь энергией тысяч таких вот самородков. А для этого им нужно было дать нечто большее, чем деньги и доброе слово. Им нужна была защита, нужен был закон.

Я вышел из кабинета и заметил Магницкого у стола с кульманом (тоже ведь наше изобретение).

— Леонтий Филиппович! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Зайдите, пожалуйста. Разговор есть. Важный.

Магницкий появился на пороге через минуту. Он был уверен, что я снова позову его корпеть над сметами или расчетами, и уже приготовил свои счеты и грифельную доску.

— Отложите цифры, — я указал ему на стул напротив и устало потер лицо. — Беда у нас, Леонтий Филиппович. И не с железом, а с людьми. С их мозгами.

Я вкратце обрисовал ему ситуацию, пересказав суть десятка самых вопиющих челобитных. Магницкий слушал и хмурил брови.

— Так всегда было, Петр Алексеич, — вздохнул он, когда я закончил. — Что с возу упало, то пропало. Мысль не ухватишь, в амбар не запрешь. Кто смел, тот и съел.

— Вот именно! — я вскинул голову. — А я хочу, чтобы мысль можно было и «ухватить», и в «амбар запереть». Хочу, чтобы она стала ценным, защищенным товаром. Как думаете, как это можно сделать?

Я задал вопрос и замолчал. Я не хотел давать готовых ответов. Мне нужен был его ум, его знание местных реалий, чтобы облечь мою идею из будущего в понятные и рабочие формы этого времени. Магницкий задумался. Он снял очки, протер их и снова водрузил на нос. Его мозг заработал, раскладывая проблему на переменные.

— Товаром… — протянул он. — У товара должны быть цена и хозяин. Значит, надо сперва признать, что у «хитрости» есть автор. А для этого надо ее как-то описать, на учет поставить, чтобы отличать от других. Как в казне монеты метят, чтобы не спутать.

— Именно, Леонтий Филиппович! — подхватил я. — Именно! Учет и фиксация! Но кто это будет делать?

— Для того и существует наша Инженерная канцелярия, — его глаза блеснули. Он поймал мою мысль. — Мы создадим особый отдел. Или… «Палату привилегий и новшеств». Звучит солидно.

— «Палата привилегий»… Отлично! — я вскочил и начал мерить шагами кабинет. — Именно! Любой умелец, от последнего холопа до князя, сможет подать в эту Палату описание своей задумки. С чертежами, с расчетами. Совет из лучших наших инженеров — вы, Нартов, я — будет это рассматривать. Если идея стоящая — мы ее утверждаем. Изобретатель получает «привилегию» — охранную грамоту на свое имя. С печатью, с подписями. Документ, который подтверждает — это его детище.

— И эта привилегия, — подхватил Магницкий, уже войдя в раж, — должна давать ему право на вознаграждение! Если к примеру ваша Компания использует его идею, он должен получить свою долю, законную часть от прибыли. Это заставит их нести к нам лучшие свои выдумки! Мы не будем их искать, они сами придут!

— Вот! Вот оно! — я остановился и посмотрел на него с восторгом. — Мы дадим им стимул! Мы создадим рынок интеллекта! И наша Компания станет главным игроком на этом рынке, скупая лучшие мозги России!

Ну не мог я сходу сказать, что надо сделать патентное бюро. Магницкий — ум, который нашел выход. Он уже скрипел пером, набрасывая на листе структуру будущей Палаты, пункты, параграфы. Его академический ум облекал мою дерзкую идею в строгую, юридически выверенную форму. Он уже видел, как это будет работать: реестры, комиссии, экспертные заключения.

— Нужно немедленно составить меморандум для графа Брюса, — сказал он, не отрываясь от бумаги. — Изложить все подробно. Государь должен это одобрить. Иначе все наши «привилегии» так и останутся филькиной грамотой.

— Составляйте, Леонтий Филиппович, — я положил руку ему на плечо. — Мы с вами сейчас закладываем фундамент поважнее, чем у доменной печи. Мы строим машину, которая будет работать, когда нас уже и в живых не будет.

Мы делали будущее российской инженерной мысли.

Разборки с будущей «Палатой привилегий» немного разгрузили голову, но чем ближе маячил отъезд, тем отчетливее я понимал одну простую вещь. В Москве играть по правилам никто не будет. Демидов и его присные не побрезгуют ничем. И на пышных приемах в боярских хоромах или в тесных приказных палатах мой десяток гвардейцев будет полезен, как рыбе зонтик. Мне нужен был свой собственный, последний аргумент. Козырной туз, который можно достать из рукава, когда припрет. Компактный, смертоносный и абсолютно незаметный.

Вечером, после очередного долгого дня, я заперся в мастерской с Андреем Нартовым. Разложил на верстаке грубый эскиз, набросанный углем на листе плотной бумаги. Идея многозарядного пистолета-карабина, такая соблазнительная поначалу, была отброшена. Времени в обрез, да и технологий для создания надежного барабанного механизма у нас не было. Вместо этого я нарисовал нечто другое — маленький, почти игрушечный пистолет без внешнего курка, с коротким, толстым стволом. То, что в моем мире назвали бы «дерринджером». Оружие картежников, дуэлянтов и тех, кому нужно было решить проблему быстро, тихо и навсегда.

— Вот, Андрей, наша с тобой задача на ближайшие дни, — я ткнул пальцем в эскиз. — Нужно сделать эту игрушку. Одну.

Нартов вгляделся в чертеж. Его мозг мгновенно оценил сложность задачи. Он не стал задавать лишних вопросов. Просто взял эскиз и надолго замолчал, прокручивая в голове варианты. Так и началась наша собственная маленькая производственная драма, разыгравшаяся в стенах одной кузни.

Первой и главной проблемой стала, как ни странно, сталь. Наш первенец был великолепен. Но его свойства были для нас тайной за семью печатями. Одно дело — держать удар молота, и совсем другое — выдержать взрыв пороха в замкнутом пространстве. Первый же прототип ствола, отлитый из этой стали и испытанный на разрыв на прессе, который мы наскоро соорудили, экзамен завалил. На его внутренней поверхности проступила едва заметная, волосяная трещина.

Для такого ответственного дела литая сталь не годилась. Нужна была кованая. Многослойная, прочная, упругая. Та, из которой веками делали лучшие клинки.

Следующие несколько дней кузня превратилась в адское пекло. Гришка С Федькой со своими двумя молотобойцами, мысленно проклиная меня и мою затею, колдовали над раскаленным куском металла. Они складывали его, проковывали, снова складывали, пересыпая слои истолченным в пыль древесным углем. В воздухе стоял густой запах раскаленного железа. Я часами стоял рядом, наблюдая за этим древним, почти магическим процессом. Я создаю настоящее произведение искусства. В серию это точно не пойдет.

Параллельно шла работа над механизмом. Бескурковая система с внутренним ударником оказалась слишком сложной для наших станков. Точности не хватало. Любой перекос — и механизм клинило. Нартов бился над этой проблемой два дня, а потом пришел ко мне с новым, гениальным в своей простоте решением.

— Ваше благородие, а что, если не прятать курок, а сделать его частью замка? — он показал мне деревянную модельку. — Вот, глядите. Ствол переламывается для зарядки. А когда его закрываешь, специальный рычаг внутри взводит скрытый курок. Просто, надежно, как топор. И осечки быть не может.

Это был технологический шедевр. Простое, изящное решение, которое убирало все лишние детали, оставляя лишь голую, смертоносную функциональность. Идея охотничьего ружья напрашивалась, тем более в моих эскизах, связанных с СМкой было и такое оружие. А Нартов углядел же — голова.

Но главным прорывом стал боеприпас. Опыт создания унитарных патронов для СМ-1, конечно, помог, но то было оружие армейское, где можно было пожертвовать изяществом ради надежности. Здесь же требовалась ювелирная работа. Простая идея с гремучей ртутью, которую я пробовал еще для винтовок, в малом объеме давала слишком много осечек. Нужна была иная, более хитрая система. Мы снова заперлись в лаборатории.

— Нам нужна не химия, а механика, — объяснял я соратникам, чертя на доске. — Нам нужна искра. Как в кремневом замке, только размером с ноготь.

Решение было изящным. Мы создали двухсоставный капсюль. Часами толкли в бронзовой ступке обычное стекло (про стекло — там вообще отдельная история получилась), превращая его в мельчайшую, острую пыль. Эту стеклянную крошку смешивали с серой и растертой в пыль селитрой. Сама по себе эта смесь не взрывалась, но была чрезвычайно чувствительна к трению. При резком ударе бойка микроскопические частицы стекла, скрежеща друг о друга, высекали сноп горячих искр, которые тут же поджигали серу. Но этой вспышки было маловато, чтобы гарантированно воспламенить основной заряд. Поэтому поверх первого состава мы насыпали второй — щепотку самого лучшего, мелкодисперсного дымного пороха. Он играл роль «усилителя», превращая крохотную искру в мощный форс пламени, который уже и поджигал основной, бездымный заряд в гильзе.

В итоге, после непрерывной, лихорадочной работы, у меня в руках лежал маленький, тяжелый, идеально подогнанный пистолет. Вороненая, переливающаяся синевой сталь ствола, рукоять из мореного дуба, которая как влитая легла в ладонь. И рядом — два десятка тускло поблескивающих латунных патронов, каждый из которых был маленьким произведением инженерного искусства. Это был приговор, спрятанный в кармане, он давал мне такое чувство уверенности, какого не давал и целый полк гвардейцев за спиной.

Нужно будет точно такой же сделать для Брюса и Петра Великого — они оценят это по достоинству.

Стрелять меня учил Орлов. Он сходу оценил преимущества такой штуковины. Мы уходили на дальнее стрельбище, где нас никто не мог видеть. Он не заставлял меня целиться в мишень.

— Забудь про эту мушку, Петр Алексеич, — говорил он, наблюдая, как я пытаюсь поймать цель. — Эта штука не для того, чтобы белок в глаз бить. Это для разговора в темном переулке, когда собеседник уже занес над тобой нож. Тут думать некогда, тут надо бить.

Он заставлял меня стрелять от живота, навскидку, по силуэтам, которые его солдаты вырезали из досок. Он учил меня указывать. «Куда рука смотрит, туда и пуля летит». А после стрельб мы шли в кабинет к де ла Серде. И там начинался другой урок.

— Представь, барон, — говорил старый испанец, расставляя на карте оловянных солдатиков, — ты в комнате, полной врагов. Они улыбаются тебе, говорят комплименты, наливают вино. Но каждый из них ждет момента, чтобы вцепиться тебе в горло. Твой пистолет — это рычаг. Одна только угроза его применения может выиграть тебе время, заставить их отступить. Главное — выбрать правильный момент и правильную цель. Не того, кто кричит громче всех, а того, кто молча тянется за кинжалом.

Орлов учил меня, как выжить в драке. А де ла Серда учил, как этой драки избежать или, если она неизбежна, закончить ее одним, решающим ходом. И когда я, наконец, научился выхватывать пистолет из кармана и, не задумываясь, всаживать пулю в грудь деревянному манекену, Орлов удовлетворенно крякнул. А испанец молча кивнул. Экзамен был сдан. Я был готов к Москве.

За два дня до отъезда в Москву в наше тихое болото ударил гром. Без всяких предупреждений. Я как раз стоял у паровой машины, слушая ее ровное, мощное дыхание — лучший звук на свете, — когда снаружи донесся такой шум, что я на секунду решил: шведы прорвались. Грохот десятков копыт по раскисшей дороге, зычные крики, собачий лай. Орлов, выскочивший на крыльцо, вернулся с таким лицом, будто увидел призрак собственного прадеда.

— Государь, — коротко выдохнул он.

Петр явился без свиты, без предупреждения, в сопровождении лишь полусотни драгун личной охраны. Его дорожная карета, заляпанная грязью по самую крышу, выглядела так, будто ее гнали без остановки от самого Петербурга. Он не стал ждать, пока ему откроют ворота, а просто спешился и, перешагнув через шлагбаум, широкими, стремительными шагами двинулся прямо к моей конторе, распугивая ошалевших от такого зрелища мастеровых. На нем был простой дорожный камзол, забрызганный грязью, ботфорты и треуголка, сдвинутая на затылок. От его громадной фигуры перло такой яростью, что воздух вокруг, казалось, потрескивал.

Я встретил его быстро шагая навстречу. Попытка изобразить радушие и поприветствовать монарха, как положено, с треском провалилась. Он пронесся мимо меня, как ураган, едва не сбив с ног, влетел в избу и с такой силой впечатал кулак в дубовый стол, что подпрыгнула чернильница, оставив на бумагах жирную кляксу.

— Бунт! — его бас прогремел так, что в окнах задребезжали стекла. — На моих землях! Под моим носом! Бунт!

Я молча закрыл за ним дверь, отсекая любопытные взгляды. В комнате остались только мы вдвоем. Петр мерил шагами тесное пространство, его огромная тень металась по стенам. Настоящий медведь-шатун в тесной берлоге.

— Я сказал — быть Компании! Я сказал — работать вместе на благо Отечества! А этот кафтанник уральский, этот хрыч мне указывать вздумал⁈ — он резко развернулся и вперился в меня горящими глазами. — Мне донесли, Смирнов! Брюс твое письмишко переслал, и ответ его собачий! Он тебя в Москву на суд зовет, как мальчишку какого-то! Он мою волю государеву ни во что не ставит!

Ах вот оно в чем дело!

Его ярость была настоящей, первобытной. Он воспринял вызов Демидова как прямое посягательство на его власть, на его право решать, кому и как вести дела в его стране. Демидов, сам того не ведая, наступил на самую больную мозоль самодержца.

— Сидеть здесь! — приказал он мне, ткнув в меня же длинным пальцем. — Никуда ты не поедешь! А я этого Демида за бороду из его московских палат вытащу! Я его сюда, в Игнатовское, в кандалах притащу, и будет он у тебя в ногах прощения просить перед всеми твоими мастеровыми! Пусть знают все, что бывает с теми, кто царскому слову противится!

Все. Капкан захлопнулся. С одной стороны — прямой, недвусмысленный приказ царя, который в гневе страшнее самого дьявола. Ослушаться — это в лучшем случае — опала, а в худшем — плаха. С другой — его «помощь» была для меня хуже смерти. Если Петр силой притащит Демидова на поклон, я навсегда останусь в глазах промышленной элиты царским любимчиком, выскочкой, который решает вопросы опираясь на государев гнев. Меня будут бояться, ненавидеть, но никогда не станут уважать и считать равным. А без этого партнерства, без этих связей, моя Компания рано или поздно задохнется.

Я медленно, с достоинством, опустился на одно колено.

— Воля твоя — закон, Государь, — мой голос прозвучал без тени страха. — И если прикажешь, я останусь здесь. Но прежде чем ты свершишь свой правый суд, позволь слово молвить. Токмо не как подданному, а как твоему стратегу.

Петр замер. Мое спокойствие и неожиданная формулировка сбили его с толку. Он нахмурился, махнул рукой:

— Говори. Коротко.

Я поднялся с колен. Теперь мы стояли лицом к лицу.

— Ты хочешь притащить Демидова сюда на цепи? — начал я. — И ты это сделаешь, я не сомневаюсь. И он будет просить прощения. Но что в сухом остатке?

Я сделал паузу.

— Все увидят лишь одно: как грозный царь покарал строптивого подданного ради своего фаворита. Они увидят силу, гнев, страх. И они подчинятся и никогда не станут нашими союзниками. Они затаятся, будут ждать, пока твой гнев остынет, и при первой же возможности всадят мне нож в спину. Ты хочешь править страхом, Государь? Или ты хочешь править умами?

Я говорил негромко, каждое слово было взвешено.

— Демидов бросил вызов не тебе. Он бросил его мне. И если я по-твоему приказу спрячусь здесь, за стенами Игнатовского, все увидят в этом мою трусость. Они решат, что барон Смирнов силен, лишь когда за его спиной стоит тень Государя. А я хочу, чтобы они увидели другое.

Я подошел к столу и развернул карту России.

— Позволь мне поехать в Москву, Государь. Позволь мне одному войти в это змеиное гнездо. Позволь мне встретиться с ним и со всем его советом «опытных людей». И я докажу им на деле, кто из нас смотрит в будущее, а кто застрял во вчерашнем дне. Я не буду его унижать. Я сделаю его товарищем. Я заставлю его самого, добровольно, вложить свои деньги в нашу Компанию. И когда они увидят, что самый хваткий и самый богатый промышленник России признал мою правоту и стал моим союзником, они сами потянутся к нам.

Я поднял на него взгляд.

— Пусть они увидят, что твоя великая идея о сильной, промышленной России выгодна им всем. Пусть они увидят триумф твоей мудрости, а не силы. Вот какой победы я хочу для тебя, Государь.

В комнате повисла тишина. Петр смотрел на меня, и на его лице ярость боролась с изумлением. Он, человек прямого действия, привыкший рубить гордиевы узлы одним ударом сабли, очень нехотя переваривал эту многоходовую, почти византийскую интригу. Он был гениальным политиком и увидел в моих словах холодный расчет.

Царь медленно отошел к окну, заложив руки за спину. Долго смотрел на суетящихся во дворе людей.

— Хитер ты, Смирнов, — наконец произнес он, не оборачиваясь. — Хитер и опасен, как иезуит.

Гнева в его глазах уже не было, только усталость и тень уважения.

— Ладно. Твоя взяла. Я вижу в твоих словах государственный ум. А это я ценю. Поезжай.

Он подошел ко мне вплотную, и его огромная ладонь тяжело опустилась на мое плечо.

— Но смотри, барон, — его голос стал тихим и жестким. — Провалишься — тогда я сделаю по-своему. И поверь, Демидову мой гнев покажется детской шалостью по сравнению с тем, что я сделаю с тобой.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из конторы. Через минуту я услышал, как загремела его карета, унося его обратно в Петербург.

Я остался один. Ноги вдруг стали ватными, и я опустился на стул. По спине катился холодный пот. Я только что играл с огнем.

Через два дня после царского визита наш странный обоз наконец-то выполз на московский тракт. Впереди — десяток верховых преображенцев под командованием Орлова, их темно-зеленые мундиры почти растворялись в утренней хмари. За ними, скрипя и охая на каждой кочке, тащились две крепкие, обитые железом телеги. В одной, под грудой мешков с овсом и сеном, покоился наш главный аргумент — разобранный макет завода (с некоторыми дополнительными усовершенствованиями). Во второй трясся я сам вместе с Андреем Нартовым. Мы сидели окруженные чертежами, грифельными досками и инструментами. Эта телега стала нашей походной «шарашкой», и я был намерен использовать каждую минуту этого долгого пути с толком.

Дорога на Москву в это время года — это издевательство. Колеса тонули в вязкой, чавкающей грязи, телеги скрипели и стонали, рискуя развалиться. Орлов то и дело останавливал колонну, чтобы солдаты подкладывали бревна под колеса или вытаскивали лошадей из очередной западни. Но для меня и Нартова это медленное, изматывающее продвижение стало настоящим подарком. Оторванные от суеты Игнатовского, от бесконечных административных дел, мы наконец-то могли полностью погрузиться в то, что любили больше всего — в инженерию.

Наша телега превратилась в арену для жарких споров.

— Котел, Андрей, — говорил я, чертя мелом на доске, пристроенной к борту, — это наше самое слабое место. Мы выжали из него все, что можно, но он работает на пределе. Он как бочка с порохом, которая может рвануть в любой момент.

— Так надо его делать прочнее! — отвечал Нартов. — Стенки толще, заклепок больше!

— Нет! — отрезал я. — Это тупик. Мы просто сделаем его тяжелее и дороже, а проблема останется. Нам нужно не прочность увеличивать, а эффективность. Мы греем огромную массу воды, а используем лишь малую толику пара. Весь остальной жар улетает в трубу.

Я стер старый чертеж и набросал новый, схематичный.

— А что, если вместо одной большой бочки с водой мы пустим внутри топки множество тонких медных трубок? — я смотрел на него, пытаясь понять, уловит ли он суть. — Площадь нагрева увеличится в десятки раз! Вода в этих трубках будет закипать почти мгновенно, превращаясь в пар под огромным давлением. Мы получим ту же мощность от котла, который будет втрое меньше и впятеро легче.

Нартов замер. Его мозг, привыкший к массивным, фундаментальным конструкциям, с трудом переваривал эту идею. Множество тонких трубок казались ему чем-то хрупким, ненадежным.

— Да их же прорвет, Петр Алексеич! — возразил он. — Одна даст течь — и весь котел тушить придется.

— А для этого, друг мой, — я усмехнулся и нарисовал рядом с котлом еще одну диковинную штуковину, — мы поставим вот такой клапан. С пружиной и рычагом. Как только давление в котле превысит допустимый предел, пружина сожмется, клапан откроется и выпустит лишний пар. С громким свистом, чтобы все вокруг знали — пора бежать. Это будет наш предохранитель от дурака.

Мы спорили до хрипоты, чертили, считали, снова спорили. Мы прорабатывали конструкцию многотрубного котла, придумывали новые формы поршней, рассчитывали передаточные числа для будущих станков. Эта дорога стала для нас лучшим университетом.

Путешествие было бы почти идиллическим, если бы не постоянное, гнетущее напряжение. Орлов держал своих людей в тонусе. Ночью выставлялись усиленные дозоры, днем разведка уходила далеко вперед. Будто идем по вражеской территории.

Проверка на прочность случилась на пятый день пути, на глухом, затерянном в лесах почтовом стане, где мы остановились, чтобы сменить лошадей. Едва мы успели расположиться, как дорогу нашему отряду преградила группа из полутора десятков всадников. Это были явно не разбойники. Крепкие, хорошо вооруженные мужики в добротных тулупах, они сидели на сытых лошадях с уверенностью людей, которые здесь хозяева.

Их предводитель — мужчина лет сорока с жестким, обветренным лицом и холодными, волчьими глазами — подъехал к Орлову.

— Здорово, служивые, — процедил он, смерив нашего капитана оценивающим взглядом. — Я тут управляющий местного боярина, князя Трубецкого. Порядок блюду. А вы чьи будете? Куда путь держите? И что за груз такой ценный в телегах везете, что охраняете его, как государеву казну?

Он говорил вежливо, правда за каждым его словом чувствовалась угроза. Вопросы были слишком точными, слишком проницательными. Это была разведка боем? Неужели люди Демидова прощупывали нас?

Орлов и бровью не повел.

— Доброго здоровья и тебе, управляющий, — его голос был обманчиво-спокойным. — Мы люди государевы. Едем в Москву по личному указу Его Величества. А что до груза — то секрет государственный. И не твоего ума дело в такие секреты нос совать. Подорожную показать?

Он полез за пазуху, его движение было медленным, ленивым. За его спиной десяток моих преображенцев, не сговариваясь, как один, положили руки на свои фузеи. Они не целились. Просто держали оружие наготове. Этого было достаточно.

Наступила немая дуэль. «Управляющий» смотрел на Орлова, на молчаливых, как истуканы, гвардейцев за его спиной. Он взвешивал шансы. Наскоком нас было не взять. А начинать открытую бойню с государевыми людьми, да еще и с неизвестным исходом, — глупость.

Он криво усмехнулся, поняв, что проиграл этот раунд.

— Да что вы, господа служивые, я ж для порядка интересуюсь, — он натянул на лицо маску радушия. — Время-то нынче неспокойное. Ну, раз государево дело, то счастливого пути.

Он развернул коня и, бросив на нас последний долгий взгляд, ускакал вместе со своей сворой.

Мы молча проводили их взглядом. Никто не проронил ни слова. Нам недвусмысленно дали понять: за нами следят. Нас ждут. Нам объявили войну еще до того, как мы добрались до поля боя. Эта встреча отрезвила.

Еще через неделю пути, на исходе дня, мы поднялись на высокий холм. И там, внизу, раскинулось бескрайнее море деревянных крыш, из которого, как острова, вырастали сотни золотых и синих маковок церквей.

Москва.

Глава 16

После Питера, застроенного под линейку, где все ровно и по-немецки, Москва навалилась всей своей сумбурной массой. Это какой-то живой организм, который веками рос сам по себе, куда глаза глядят. Кривые улочки, где рядом с боярскими палатами, похожими на расписные терема, в землю вросли почерневшие избы. Воздух — густой, с тысячами разнообразных ароматов — густая смесь капусты, печного дыма, конского пота и сырой земли. В общем, полный набор. Въезжали мы через Дорогомиловскую заставу, не по парадному, наши телеги тут же сели в непролазную осеннюю кашу.

У самого моста через реку нас уже поджидали — с десяток мужиков — хмурых, крепких, в добротных суконных кафтанах. Видно, что люди серьезные. Они даже дорогу не перегораживали, просто стояли в сторонке, но от одного их вида вся уличная суета вокруг как-то сама собой сдулась. Их главный, мужик средних лет с таким лицом, будто его из гранита вырубили, вышел вперед, когда к нему подъехал Орлов.

— Барон Смирнов? — это был не вопрос, а констатация факта.

— Он самый, — отозвался я, высовываясь из кареты.

— Тихон Никитич Стрешнев приказал встретить и проводить, — без всяких там «извольте видеть» доложил мужик. — Покои для вас и ваших людей в Кремле готовы.

Я про себя хмыкнул. Кремль? Еще чего. Лезть в это змеиное гнездо, где у каждой стены есть уши, а в каждом темном углу паутину плетут? Где людишки Демидова наверняка в любой приказ вхожи? Нет уж, спасибо. Брюс в Питере, конечно, советовал остановиться у этого Стрешнева — мол, человек надежный, доверенный, за всю Москву в отсутствие царя отвечает. Но я этого старика в глаза не видел, и лезть под крыло к незнакомому боярину, даже с лучшими рекомендациями, — дело рисковое.

— Передай Тихону Никитичу мою благодарность за заботу, — ответил я, вылезая из телеги и пытаясь отряхнуть с себя дорожную грязь. — Только не к лицу мне в царских палатах отираться. Мне бы куда поближе к железу да к огню. Ведите на Пушечный двор. Там и людям моим место найдется, и для груза моего особого.

Главный из встречавших смерил меня долгим взглядом. И мне показалось, что на его лице промелькнуло что-то похожее на уважение. Видать, ждал увидеть изнеженного щеголя, а тут какой-то перепачканный мужик, который вместо хорóм в мастерские просится.

— Будет сделано, ваше благородие, — он коротко кивнул. — Проводим.

Наш обоз, взятый под невидимую охрану этих молчаливых ребят, пополз вглубь города. Они как-то растворились в толпе, я кожей чувствовал их присутствие — будто нас взяли в невидимое, прочное кольцо, отсекая и любопытных зевак, и возможные неприятности. Пушечный двор оказался именно тем, что надо. По сути — крепость внутри крепости. Высоченные каменные стены, огромные дворы, где пахло углем и металлом, свои казармы и склады. Здесь я был дома. Здесь можно было дух перевести и спокойно готовиться к предстоящей битве.

Едва мы начали располагаться, и я отдал первые приказы насчет разгрузки моего драгоценного макета, как передо мной снова вырос тот же каменный мужик.

— Тихон Никитич ждут вас к вечеру. В своих палатах на Знаменке. За вами пришлют.

Разгрузились мы достаточно быстро. В пушечном дворе нашлось нам место, да и начальство тут вроде адекватное, правда в Питере сидит почему-то. А вечером за мной пришли. От встречи с московским начальником невместно было отказываться.

Палаты у Тихона Никитича Стрешнева оказались точь-в-точь как он сам — без лишнего золота, правда чувствуется порода. Все добротное, вековое, даже воздух какой-то пряный и пахнет воском от свечей. Сам Стрешнев, седой старик с умными, глубокими глазами, сидел по-простому, в кресле у камина. На столике — два серебряных кубка с вишневой наливкой. Никакой суеты, никакой лести. Пока я отряхивался с дороги, он встал мне навстречу, поприветствовал. Потом сел и смерил меня долгим, изучающим взглядом,

— Проходи, барон, присаживайся, — голос у него тихий, но с такой сталью внутри, что сразу понятно было, что человек привык приказывать. — А я уж не чаял тебя в Москве так скоро увидеть. Думал, в своем Игнатовском увяз, от дел не оторвешься.

Видимо, этот Стрешнев знает больше обо мне, чем я о нем.

Я плюхнулся в кресло напротив. В камине трещали дрова, блики плясали по огромной карте Московии на стене.

— Дела такие, Тихон Никитич, что сами в Первопрестольную пригнали, — уклончиво буркнул я, принимая кубок.

— Слыхал, — он усмехнулся в седые усы. — Про твою пикировку с уральским нашим самодержцем, с Демидовым. Хитро он тебя, лис, к себе на суд выманивает. Но это мы еще обсудим. Я тебя вот зачем позвал: хочу, чтоб ты, покуда здесь, в Москве, одно дело уяснил. А то, не ровен час, наломаешь таких дров, что нам потом с Брюсом не разгрести.

Интересное начало. Он отхлебнул из кубка, помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты, Петр Алексеич, человек дела. Железо чуешь, машины твои — воистину диво. А вот в делах людских, в политике этой змеиной, ты, уж не обижайся на старика, пока как медведь в посудной лавке. Вломился, все горшки перебил, а зачем и почему — и сам не понял.

Я напрягся. Такого начала я не ожидал. За пару мгновений дважды удивил меня старик.

— Да ты не хмурься, — он поднял ладонь. — Я же не с укором. Я, напротив, восхищен. Только восхищение это, знаешь, с тревогой. Ты как камень, что с горы сорвался — шуму наделал, лавину за собой потащил. Только вот куда эта лавина дальше покатится, ты и сам не знаешь.

Он наклонился ко мне.

— Думаешь, ты шведский завод спалил? Пустое. Ты фитиль подложил под всю британскую корону. Граф Брюс, светлая голова, твои бумажки из Евле в оборот пустил. И наша дипломатия, которая годами как слепой щенок в двери тыкалась, вдруг за один месяц обросла клыками. Их посол, этот надутый индюк Эшворт, после разговора с Яковом Вилимовичем чуть не поседел.

Стрешнев театрально выдержал паузу, чтобы я прочувствовал момент.

— Выяснилось, что твой утопленник, капитан Ллиамах, был лишь служкой. А заправляли всем не их король с адмиралами, а целая свора знатнейших лордов из ихнего парламента. Ты ж, чай, ведаешь, что у них там не как у нас — слово государево закон, а вечная собачья свалка двух партий? Одни — тори, другие — виги. Как два волка в одной яме — грызутся насмерть. Так вот, бумаги твои, барон, угодили прямиком в это волчье логово.

Я внимательно слушал, и мои обрывочные знания из начинали трещать по швам. Война за испанское наследство… тори и виги… Что-то такое припоминаю. Тори — землевладельцы, консерваторы, за короля. Виги — купцы да банкиры, за парламент. Вся английская политика на этой их грызне и строилась.

— Так вот, хозяевами этого твоего пирата, — Стрешнев перешел почти на шепот, — оказались главные заправилы из партии тори. Харли, Сент-Джон… тебе эти имена ни о чем не говорят, а для Англии это все равно что наши Меншиков с Головкиным. Эти господа на словах радели о славе Британии, а на деле такую кормушку себе устроили — любо-дорого глядеть. Под шумок войны они втихаря от своего же короля и казны тащили из Швеции лучшую сталь за медяки. А потом, не удивлюсь, эту же сталь втридорога своему же флоту и продавали. Можешь ли вообразить, какой узел ты разрубил?

Я медленно кивнул. Картина вырисовывалась дикая — афера государственного масштаба.

— А теперь помысли вот о чем, — глаза Стрешнева хитро сощурились, — что об этом становится ведомо их недругам, вигам, что на каждом перекрестке вопят о казнокрадстве и о том, что война с Людовиком разоряет казну. Граф Брюс даже не стал грозить Эшворту. Он лишь, как бы между прочим, намекнул, что списки со всех этих бумаг — и с книги их потайной, и с допроса пиратского — могут «по оплошности» оказаться на столе у главарей вигов. Правда слухи по Лондону пошли одна страшнее другой.

Он сделал глоток наливки, смакуя эффект.

— И у них там начался сущий ад. Парламент ихний превратился в кипящий котел. Виги кровь почуяли и теперь рвут этих тори на куски. Требуют расследований, отставок, суда! Эшворта уже из Питера дернули «докладывать». Вся их правящая верхушка замерла. Им сейчас не до войны с французами и не до помощи шведам. У них под ногами пожар, который разжег ты, полковник. Англия, которая грозила нам всем своим флотом, вынуждена договариваться и уступать. Ты, сам того не ведая, подарил Франции передышку, а всей Европе — такую головоломку, что они до сих пор ее решить не могут.

Старик откинулся в кресле. Его рассказ меня обескуражил. Я привык мыслить категориями сопромата и термодинамики. И тут вдруг увидел, как один удар, нанесенный в нужное время и в нужное место, может вызвать политическое землетрясение за тысячи верст. Мой рейд на завод, который я считал просто успешной диверсией, оказался ключом к ящику Пандоры британской политики. Я спалил репутацию целой правящей партии и, возможно, изменил ход самой кровопролитной войны в Европе. И от этого осознания стало неуютно.

Старик откинулся в кресле. Старому царедворцу было в кайф наблюдать за моим ошарашенным видом и вводить меня, технаря, в эти их политические лабиринты.

— Но это все дела заморские, — вздохнул он, но без особого сожаления. — У них там пусть хоть все друг дружке глотки перегрызут. Нам бы со своими, под боком, разобраться. Швед-то… он теперь как тот купец, у которого и лавка полна товару, и долгов нет, да только амбары с хлебом да мастерские, где добро делают, дотла сгорели. Проесть-то он свое богатство проест, а вот нового уже не сотворит.

Он ткнул мундштуком трубки в сторону карты, куда-то в район Скандинавии.

— Карл при всей своей спеси, теперь как лев с подрезанными жилами. Рыкнуть еще может, и цапнуть — тоже. Армия у него все еще одна из лучших. Да вот запала у этой армии больше нет. Ты пойми, барон, ты у него не завод забрал, ты ему жилу перерубил. Без данеморской стали, без меди, без тех мастерских в Евле он новую пушку не отольет, мушкет приличный не сделает. Каждый выстрел и сломанная сабля для него — потеря, которую нечем восполнить. Он может воевать на том, что осталось, брать трофеи. Но воевать долго, восстанавливать силы — уже нет. Теперь он будет по всей Европе бегать, как побитая собака, и клянчить, у кого бы не кость с барского стола выпросить, а целую кузницу в долг взять.

Я молчал. У меня в голове застрял образ Карла XII из учебников истории — гроза Европы, хищник, который ставил на колени половину континента. А теперь, по словам Стрешнева, он превращался в колосса на глиняных ногах. Вроде и грозный, а ткни — рассыплется.

— А Польша? — выдавил я, пытаясь зацепиться хоть за какую-то знакомую деталь.

— А что Польша? — хмыкнул Стрешнев. — Август теперь наш лучший друг до гробовой доски. Ты вдумайся: вся его сила в Варшаве держалась на двух вещах — на страхе и на бесперебойных поставках железа. Шляхта их, гонористая, продажная, под Карла легла, потому что он был силен, а его марионетка, этот Лещинский, сидел на троне, подпираемый лучшим в Европе оружием.

Он сделал глоток наливки, и его глаза хитро прищурились.

— А теперь оружие это — товар штучный, на исходе. И страх улетучился. Как только весть о твоем рейде до Варшавы докатилась, там все с ног на голову встало. Шляхта, она ж как флюгер, — куда ветер дует, туда и она. А ветер теперь дует с востока. От нас. Лещинский сидит в своем дворце, как паук в пустой паутине. Сторонники разбегаются, а те, кто еще вчера Карлу в вечной верности клялся, сегодня уже гонцов к Августу шлют с уверениями в преданности.

Стрешнев поднялся и подошел к карте.

— Мы вернем Августа на престол. Легко и без крови. И он будет нам по гроб жизни обязан. И Речь Посполитая из этого проходного двора, где каждый, кому не лень, свои порядки наводил, превратится в наш надежный западный щит. Мы закроем эту дверь на такой засов, что ни один швед или немец туда и носа не сунет. Ты одним ударом по заводу в Евле, барон, решил проблему, над которой наши деды и отцы бились. Обезопасил западную границу на поколение вперед.

Я отхлебнул наливки. Она показалась обжигающе-крепкой. В голове медленно вырисовывалась захватывающая картина мира. Исторические рельсы, по которым я пытался ехать, вырвали с корнем. Мои знания из будущего — о долгой Северной войне, о Полтавской битве, о разделах Речи Посполитой, которые должны были случиться только через десятилетия, — все это летело в трубу. Мир менялся на моих глазах, с какой-то бешеной скоростью.

Я был тем самым камнем, что сдвинул лавину, которая теперь перекраивала всю карту Европы. И от этого осознания становилось жутко.

— Я потому и веду с тобой эти речи, Петр Алексеич, — тон Стрешнева снова стал серьезным, и легкая ирония в его голосе уступила место деловитости. — Хочу, чтобы ты понял: каждый твой шаг — это события государственного значения. Ты бросил камень, а круги пошли по всей воде, до самых дальних берегов.

Он замолчал.

В этой тишине я увидел всю картину целиком — единое, дышащее, живое полотно большой европейской игры, в которую я, сам того не желая, влез по самые уши.

Раньше я видел мир как инженер. Вот есть проблема — паршивая сталь. Вот ее решение — конвертер. Вот враг с мушкетом, вот решение — скорострельная винтовка. Все было просто и логично, как на чертеже. А теперь передо мной разворачивалась гигантская, многомерная шахматная доска, где фигуры двигались по своим, неведомым мне законам.

Мой удар по Евле был нацелен на шведскую военную машину. Но рикошетом он обрушил репутацию английских лордов и, как я теперь понимал, наверняка встряхнул их биржу, о существовании которой я до этого и не задумывался. Каждая моя технологическая победа в Игнатовском, рождала новую дипломатическую ноту, шпионский заговор, тайный союз где-нибудь в Вене или Гааге.

— Ты запустил механизм, шестеренки которого зацепили всех, — продолжил Стрешнев, на моем инженерном языке, будто читал мои мысли. — От лондонских банкиров до стамбульских янычар. И теперь обратного пути нет. Нельзя просто сказать: «я устал, я ухожу, стройте дальше сами». Этот механизм уже не остановить. Он будет крутиться, ломая старые порядки и перемалывая судьбы.

Он поднялся, подошел к огромной карте на стене и провел по ней своей сухой, жилистой рукой.

— Вот здесь, — он ткнул в Лондон, — сидят униженные, жаль не сломленные враги. Они будут мстить. Хитро, подло, чужими руками. Вот тут, — его палец скользнул к Парижу, — новые, временные друзья. Но дружба их продлится ровно до тех пор, пока им это выгодно. А здесь, — палец замер над Стамбулом, — испуганный зверь, который в любой момент может броситься, чтобы перегрызть нам глотку. И все они, Петр Алексеич, теперь смотрят на нашего Государя, который теперь разгребает за тобой.

Я смотрел на эту карту и впервые видел ее как живой, кровоточащий организм. Я думал, что еду сюда бодаться с Демидовым, а на самом деле я приехал на встречу со всем миром, который сам же и разбудил.

Что же я натворил?

Странное, холодное, пьянящее чувство разлилось по венам. Чувство игрока, которому на руки сдали невероятно сильные карты. Теперь от его мастерства и умения блефовать, а то и рисковать, зависит исход всей партии.

Швеция… Да, армия у них еще ого-го, да зато это армия без будущего. Без своего железа они — развалятся (если не надумают захватить наши технологии — тоже ведь проблема). Нельзя дать им опомниться и найти спонсоров. Надо дожимать, пока они не встали на ноги, и закреплять за собой Балтику.

Запад… Польша. Если она станет нашим буфером, то Августа надо сажать на трон плотно, чтоб не рыпался. Прикрытая спина — это возможность развернуться в другую сторону. Государь наверняка так и сделает.

Придется поворачиваться на юг. Турция. Старик прав, они полезут из чистого страха. Значит, война с Османами — дело решенное. И готовиться к ней надо по-взрослому: флот, крепости, новое оружие. Уверен, Царь припряжет меня и тут.

И, наконец, Франция. Враг моего врага. С ними надо дружить. Против Англии. Осторожно, через Брюса, но надо. Это логично.

Я поднял глаза на Стрешнева. Вся эта комбинация, достойная хорошего аналитического центра, пронеслась в голове за полминуты. Старый боярин смотрел на меня с едва заметной, одобрительной усмешкой в уголках губ. В его мудрых, всепонимающих глазах не было удивления. Он будто видел всю эту развернувшуюся в моей голове карту будущих войн и союзов. Он видел, что я понял и принял правила этой игры.

— Вот видишь, барон. Начинаешь понимать, — тихо сказал он, и его голос снова обрел спокойную, отеческую твердость. — Я потому и позвал тебя, что знал — поймешь. Ты здесь, в Москве. На вражеской, можно сказать, территории. Демидов и его свора будут тебя на зуб пробовать, в душу лезть, капканы ставить.

Он подался вперед, положив свои сухие, жилистые руки на подлокотники кресла.

— Так вот, я хочу, чтобы ты знал: что бы здесь ни случилось, что бы ты ни услышал, — у тебя есть воля Государя. У тебя есть и наше, стариковское, благословение. Тех, кто видит в тебе, а надежду России. Ты только не наломай дров по своей горячности. Думай. И помни, что каждое твое решение теперь отзывается эхом. А мы чем сможем — подсобим. Незримо.

Глава 17

Старик замолчал, а я тупо пялился на огонь в камине. В голове — звенящая пустота, вакуумная, высасывающая. Будто из привычного мира, где все было понятно и разложено по полочкам, одним махом выбили несущую стену. И все расчеты, чертежи и шестеренки посыпались в эту дыру, как какой-то хлам. Я отхлебнул наливки. Сладкая, зараза, а на вкус — полынь. Неужели я так просчитался?

Я ведь на полном серьезе считал себя стратегом. Мужиком, который на три хода вперед видит. Который в цель лупит, все расклады вокруг просчитывает. Еще и нос задирал, чего уж там. А по факту оказался простым технарем. Гений, спору нет, правда только в пределах своей кузни, а за воротами — слепой котенок. Закопался по уши в своих конвертерах, в этой вечной битве за давление пара и жаропрочность кирпича, и упустил из виду главное. Прошляпил то, что этот старый боярин, который и слова-то такого, «термодинамика», не знает, раскусил в два счета, едва глянув на донесения Брюса.

Ну как так-то? Я, инженер, для которого системный анализ — это как «Отче наш», мог проглядеть очевидное? Ведь все было на поверхности, все логично до безобразия. Нужно было просто на секунду оторваться от железок и подумать о людях.

Я мысленно отмотал пленку назад, заставил себя прогнать всю эту историю заново, но уже как командир диверсионной группы, как аналитик, которому на стол положили сухую сводку. Голые факты. Декомпозиция, чтоб ее. Разложить все по полочкам.

Итак, пункт первый. Самый простой, тот, до которого даже я додумался. Налет на завод в Евле. Итог — шведы остаются без своего главного военного завода. Следствие: армия Карла больше не может по-быстрому латать дыры в вооружении. Пушки, мушкеты — все это теперь штучный, дефицитный товар. Их военная машина, громыхавшая на всю Европу, начинает скрипеть и разваливаться. Карл из хищника, который мог отрастить себе новую лапу, превращается в инвалида. Рыкнуть еще может, это — да, да вот любой серьезный бой для него — шаг к пропасти. С этим все ясно, это и была моя основная задача.

Пункт второй. Последствия для соседей. А вот тут мой хваленый анализ уже дал сбой. Я думал о шведах, совершенно забыл про тех, кто под ними ходит. Пока Карл был на коне, его польская марионетка Лещинский сидел на троне. Вся эта гонористая шляхта смотрела на Варшаву, как на солнце, потому что за ней стояла непобедимая армия. А что случается, когда эта армия начинает хромать? Когда до ушей панов долетают слухи о сожженном заводе и о том, что новых пушек у шведов не будет? Правильно. Эти политические флюгеры тут же начинают вертеться в поисках нового ветра. А ветер теперь дует с востока. От нас. И вот уже Лещинский сидит в своем дворце как паук в пустой паутине, а наш друг Август снова становится главной фигурой. Речь Посполитая из вражеского плацдарма превращается в буферную зону, в союзника. И для этого не пришлось отправлять ни одного солдата. Нужно было просто сжечь к чертям собачьим один заводик. Элементарно же!

И, наконец, пункт третий. Самое вкусное. То, что я прожевал и даже не понял, что съел. Англия. Я видел в них хитрых союзников шведов, которые вечно лезут не в свое дело. А надо было копнуть глубже. Любая война — это, в первую очередь, деньги. А где большие деньги, там всегда кишат те, кто хочет на этом погреть руки. Найти левую бухгалтерию, вскрыть контрабанду… Это не компромат, а бомба под их парламент. В любой стране, где царь не всесилен, всегда идет грызня за власть. Тори, виги… да какая к черту разница. Всегда есть «ястребы» и «голуби», те, кто у кормушки, и те, кто мечтает их оттуда спихнуть. И если подкинуть оппозиции такой козырь, это не просто скандал. Это паралич власти. Пока они там в своем Лондоне будут с пеной у рта доказывать, кто из них больше украл, им будет не до далекой России. Не до помощи какому-то там Карлу. Их флот, гордость нации, будет ржаветь в порту, потому что у адмиралов не будет приказа, а у казначейства — денег. Простое домино, запущенное одной искрой в шведской глуши.

Я медленно поднял глаза на Стрешнева. Вся эта многоходовка выстроилась в голове. Я наконец-то перестал быть инженером, я начал становиться игроком.

— Ну вот, — голос Стрешнева вырвал меня из мысленной жвачки. Старик удовлетворенно откинулся в кресле, довольный произведенным эффектом. Он не стал давать нравоучения. Просто дал время переварить. — То все дела заморские, хлопоты дальние. Беда, Петр Алексеич, в другом. Враг-то, он не токмо за морем сидит. Самый лютый зверь — тот, что в твоем же лесу хозяйничает. Тот, что повадки твои знает и на твоем же языке рычит.

Он замолчал. Ясно к чему он клонит. Демидов. Эта фамилия незримо висела в воздухе с самого начала нашего разговора. Старый боярин, как опытный фехтовальщик, делал долгие, изящные выпады, подготавливая главный, решающий укол. И вот этот момент настал.

— Думаешь, главный твой супостат — Карл? — он криво усмехнулся. — Ошибаешься. Карл — враг понятный, враг бранного поля. С ним все просто: у кого пушки дальше бьют и солдаты крепче, тот и прав. Истинный же твой соперник, барон, здесь, под боком. И зовут его Никита Демидович.

Стрешнев налил себе еще наливки, а мой кубок демонстративно проигнорировал, давая понять, что для этого разговора нужна ясная голова. Голос его стал тише, в нем не было эмоций, только сухая констатация фактов.

— Ты не пойми меня превратно. Демидов — муж государственный. Для России он уже сотворил немало и еще сотворит. Он в тот Урал, в землю дикую, вцепился хваткой железной. Государь ему волю дал, заводы казенные отдал, и Никита наш железо стране поставляет. Без его чугуна, без пушек нам бы в войне сей куда как туже пришлось. За то ему почет. Но есть в человеке том такая алчность к делу и к власти, что она его самого скоро погубит. И всех, кто рядом станет.

Он подался вперед.

— Не думай, что он лишь удачливый тульский оружейник. То ошибка великая. Он строит свою вотчину. Он еще не царь на Урале, но всеми силами к тому стремится. Всякий новый завод, что он там ставит, — его личная крепость. Всякий мастер, коего он переманит, всякий беглый, коего от закона укроет, — верный его слуга. Он создает мир, где один закон — его слово, и одна воля — его хотение. И делиться сим миром он не намерен. Жаль, Государь не видит этого, — вздохнул старик.

Я-то думал, что мне предстоит бодаться с обычным конкурентом, ну, может, чуть более наглым. А мне тут рисовали портрет человека, который на диких, неосвоенных землях строит собственное феодальное княжество под прикрытием государственных нужд.

— И не надейся, что сможешь с ним на его же поле тягаться, — продолжал старик. — Попытаться перекупить его людей? Да он их не деньгами держит, а страхом и надеждой. Он для них и отец родной, и судья грозный. Пожаловаться Государю? Так он здесь, в Москве, уже успел нужных людей приветить. Еще не всюду, но в главных Приказах, что железом ведают, у него свои уши имеются. Он корни уже пустил глубоко. Он в этих московских интригах, в подношениях да в челобитных искушен паче нашего. Запутает тебя в бумагах, выставит пред нужными людьми выскочкой заносчивым и тихо, без шума, дело твое в земле схоронит.

Стрешнев замолчал. Картина вырисовывалась паршивая. Я ехал в Москву, чтобы сразиться с матерым волком, который только-только начал обживать свою берлогу и уже считал весь лес своим. Он еще не был всесильным драконом, но клыки и когти уже отрастил что надо.

— Ты для него, барон, досадная помеха, — закончил Стрешнев. — Ты несешь с собой то, чего он страшится пуще огня. Порядок новый. Ты хочешь, чтобы заводы служили всему государству, а не одному хозяину. Ты предлагаешь подход, где правят чертеж и расчет, а не воля одного человека. А он строит свою личную державу, и твое появление рушит все его замыслы. Он увидит в тебе угрозу самому своему бытию. И он будет биться жестоко, подло и до последнего.

Старый боярин откинулся в кресле. Дело было сделано. Он показал мне истинное лицо врага, без прикрас и недомолвок.

— Что же ты, барон, теперь в Москве чинить намерен? Как ты с сим медведем, который всю русскую тайгу своей почитает, речь держать будешь?

Он был прав, черт побери. Все мои заготовленные ходы, с которыми я перся в Москву, разлетелись в труху перед этим портретом уральского хищника. Идти напролом, прикрываясь именем Государя, — глупо. Пытаться переиграть его в подковерных играх — и вовсе смешно. Так что же остается?

Я посмотрел на Стрешнева. В его умных глазах застыл все тот же вопрос: «Ну и что ты будешь делать, барон?». На секунду я реально засомневался. Мой план, который родился почти месяц назад, казался мне самому каким-то бредом.

— Я не стану с ним воевать, Тихон Никитич, — я нахмурился. — Бодаться с ним — это играть по его правилам, на его поле. А я предложу ему свою игру. С такими правилами, которых он не видел.

Стрешнев заинтересованно подался вперед, отставив кубок.

— Чтобы вы уловили суть, мне придется начать издалека, — я взял паузу, пытаясь подобрать слова попроще. Как объяснить человеку, для которого лошадь — это вершина транспортных технологий, то, что и в моем-то мире появилось далеко не сразу? — Есть сила пара, на котором работает все что есть в Игнатовском. Он может вертеть колеса на заводах. Но это, Тихон Никитич, лишь капля в море. Вообразите себе тот же котел и ту же паровую машину, только мы их поставим не на каменный фундамент, а на колеса. На железные колеса.

Я видел, как в его глазах мелькнуло недоумение.

— Повозка самодвижущаяся? — осторожно предположил он. — Пустое баловство, игрушка для государевой потехи.

— Не игрушка, — я покачал головой. — А сила, которая способна перевернуть мир с ног на голову. А теперь представьте, что эта повозка едет не по нашей грязи по колено, а по специально для нее уложенным гладким железным полозьям. Мы в Игнатовском их рельсами зовем. Правда они у нас деревянные пока. По таким вот рельсам повозка сможет тащить за собой целый обоз. Десятки повозок, груженных сотнями пудов железа, угля, зерна. Без лошадей, без вечной распутицы, и со скоростью, с которой лучшая государева почта скачет. И днем, и ночью. И в дождь, и в снег. Железная дорога.

Я замолчал. В камине треснуло полено, выстрелив искрами. Стрешнев застыл, его рука с трубкой зависла в воздухе. На его лице, обычно непроницаемом, отражалось неверие, смешанное с первыми проблесками понимания. Он был слишком умен, чтобы не ухватить суть. Он пытался представить эту картину, и его мозг, привыкший мыслить верстами, неделями и ценой на овес, с трудом это переваривал.

— Железная дорога… — прошептал он, пробуя слова на вкус.

— Вот именно, — подтвердил я. — А теперь представьте, Тихон Никитич, что я прихожу к Демидову как партнер. И выкатываю ему предложение, от которого он, при всей своей гордыне и хватке, отказаться не сможет.

Я поднялся и подошел к огромной карте.

— Я предлагаю ему связать его уральские заводы с Москвой, а потом и с Петербургом, вот такой дорогой. Я не собираюсь у него ничего отбирать. Наоборот, я дам ему то, о чем он и мечтать не смел.

Я начал излагать свой план, чеканя каждое слово. Это была сделка века, построенная на взаимной выгоде и взаимной зависимости.

— Я предлагаю создать новую компанию. Назовем ее, условно, «Российские Железные Дороги». Как и в моем деле, часть акций — казне, чтобы заручиться поддержкой Государя. А остальные доли делим. Между кем? Между мной и им.

Я повернулся к Стрешневу.

— С моей «Русской Промышленной Компании» — технологии. Мы будем строить паровозы, самодвижущиеся повозки. Мы будем поставлять рельсы из его же руды. Мы будем проектировать мосты, станции, всю эту заумную механику. Мы дадим ему то, чего у него нет и никогда не будет — технологическое превосходство.

Я снова ткнул пальцем в карту, в район Урала.

— А с Демидова — ресурсы и организация. Вы только представьте, какой чудовищный объем металла для этого понадобится! Тысячи верст рельсов, миллионы креплений, колеса… Да его заводы будут загружены заказами на полвека вперед! Он станет главным поставщиком для самой большой стройки в истории России! Он, с его бульдожьей хваткой, с его умением гонять тысячи мужиков, будет отвечать за прокладку путей, за наем людей, за всю эту гигантскую логистику. Мы дадим ему самый жирный и самый выгодный подряд, который только можно себе вообразить.

Я видел, как меняется в лице Стрешнев. Он видел перед собой холодного, расчетливого дельца, предлагающего сделку, от которой невозможно отказаться.

— Он озолотится. Станет вдесятеро богаче! — я повысил голос. — Но есть одна загвоздка. Он окажется на крючке. Все его будущее процветание будет целиком и полностью зависеть от моих технологий, от моих паровозов, от моих рельсов. Он будет вынужден с нами работать. И пока он будет с горящими глазами строить свою железную империю, у него просто не останется ни времени, ни сил на политические интриги. Мы не будем с ним воевать. Мы просто дадим ему такое огромное и прибыльное дело, что он сам про все остальное забудет. Мы свяжем его по рукам и ногам. Золотыми цепями, которые он сам не захочет сбрасывать.

В камине догорали последние поленья. Стрешнев долго молчал, его сухое, пергаментное лицо было непроницаемым. Он медленно раскурил свою трубку, наполнив комнату горьковатым дымом, и только потом поднял на меня глаза.

— Запрячь лютого врага в государево тягло… — наконец произнес он, в его голосе не было ни капли лести, только сухое любопытство. — Бесовская хитрость, барон.

Я снова обернулся к огромной карте России, занимавшей почти всю стену. Долго, не отрываясь, смотрел на это лоскутное одеяло из лесов, степей и рек.

— А ведь это не только про товары, Тихон Никитич, — я сам не выдержал паузы. Мысль, родившаяся из его же слов о внешних угрозах, оформилась окончательно и требовала выхода. — Я слушал вас и понял, что даже я сам вижу лишь половину картины. Главная выгода здесь не в пудах железа и не в аршинах сукна.

Он подошел и встал рядом у карты.

— У нас есть вечная наша беду, — я провел рукой вдоль южных и северных границ. — Набеги с юга, угрозы с севера. Мы огромны и неповоротливы. Пока армия дойдет, от врага и след простыл. А теперь представьте.

Я улыбнулся.

— Представьте целый полк, посаженный на эти железные повозки. С пушками, с лошадьми в особых вагонах, с провиантом на месяц. Не обозы, что месяцами вязнут в грязи, а состав, который за неделю пересекает полстраны. Удар шведов под Нарвой? Через пять дней там стоит дивизия из-под Москвы. Набег крымчаков под Воронежем? Через неделю их встречает сибирский полк, свежий, сытый и злой. Мы превращаем нашу главную слабость — наши пространства — в наше главное, неоспоримое преимущество. Нам больше не нужно держать огромные гарнизоны по всей границе. Нам нужна одна, сильная, мобильная армия и сеть этих железных дорог, по которым мы, как кровь по жилам, можем перебрасывать ее в любую точку, где вскочит нарыв. Это, Тихон Никитич, абсолютная военная гегемония.

Я замолчал. Я выложил все. Это была последняя, наверное, самая важная часть. Связать Демидова, заставить его, своими же руками, ковать оборонный щит и меч для всей России.

Самым тяжелым будет заставить Демидова поверить в эту идею. Второй проблемой будет — заставить его не убирать меня как конкурента, чтобы единолично воплотить все это. Есть еще третья, четвертая и так далее. Но таков путь.

Стрешнев медленно посмотрел на меня. Его глаза расширились от изумления. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Он увидел целую доктрину, стратегию на столетие вперед.

— Ты… — он набрал воздуха, — ты предлагаешь перекроить само тело государства. Изменить его суть.

Он прошелся по комнате, его шаги были тяжелыми. Он остановился у камина и долго смотрел на огонь.

— Такое дело… — он говорил тихо, почти про себя, — такое дело в одиночку не поднять. Демидов — лишь первая преграда. Самая видная. Таких, как он, на твоем пути будет много. Бояре, чьи земли придется резать под дорогу. Купцы, чей извоз станет ненужным. Приказные, чьи кормушки ты порушишь. Они все будут против. Тихо, исподтишка, будут мешать. Утопят твое начинание в жалобах, в доносах, в интригах.

Он повернулся ко мне.

— План твой велик, спору нет. Чтобы его воплотить, тебе мало государевой воли и демидовских денег. Тебе нужны союзники здесь, в Москве, которые расчистят тебе дорогу, пока ты будешь возиться со своим железом.

Он подошел ко мне вплотную.

— Демидов ждет тебя на свой «суд». Поезжай. Говори с ним, убеждай, торгуйся. Это твоя битва. Но в Москве… в Москве я могу тебе подсобить. У меня есть мысль, как именно…

Глава 18

Разговор со Стрешневым меня, что называется, обескуражил. Я вышел из его палат на Знаменке с чугунной головой. Я-то думал, еду с Демидовым рогами бодаться, а на самом деле по уши влез в такую заваруху, где каждый мой чих отзывается на другом конце света. И теперь, хочешь не хочешь, а играть надо по их правилам, которых я в глаза не видел.

Вернувшись на Пушечный двор, я первым делом позвал к себе Орлова. Он нарисовался тут же — собранный, готовый к приказам. Он-то ждал, что я сейчас начну его по обороне беседы вести, а я ему подсунул задачку совсем из другой оперы. Чистой воды политтехнология, которую я на ходу пытался прикрутить к реалиям этого века. Прямая и честная PR-кампания, как я ее понимал, тут бы не прокатила. Этот город живет сплетнями, домыслами, полуправдой. Попытаться этот поток взять под контроль — гиблое дело. Значит, надо было его оседлать. А еще лучше — запустить такую информационную волну, которая смоет все попытки Демидова выставить меня идиотом.

— Орлов, садись, есть разговор, — я усадил его за стол. — Встреча с Демидовым отменяется. Дня на два. Пусть поварится в собственном соку. А мы за это время ему почву подготовим. Я хочу, чтобы вся Москва на ушах стояла.

— Шуму навести — это мы завсегда готовы, ваше благородие, — ухмыльнулся мой СБшник. — Прикажешь моим соколам по кабакам прошвырнуться, купчишек за бороды подергать?

— Нет. Руки прочь, — я отмахнулся. — Шум нам нужен другой. С головой. Отберешь своих самых толковых, у кого язык подвешен. И пойдут они не морды бить, а байки травить. По трактирам, по харчевням — везде, где вся эта торговая братия обитает. Но с умом, с подходом.

Я подался вперед, почти зашептал:

— Мне нужно, чтобы по городу поползли три разных слуха. Три небылицы. Чтобы одна с другой никак не вязались.

Орлов слушал, и его лицо становилось все серьезнее. Он был солдатом, но хитрость в плане чуял за версту.

— Первая байка, для военных и бояр, — я загнул палец. — Твои ребята должны проболтаться, будто барон Смирнов привез для государевой армии оружие — диво дивное. Фузеи, что сами стреляют, да «греческий огонь» какой-то новый, что камень в стекло плавит. Пусть судачат, что скоро шведу хана. Это для тех, кто войной мыслит.

— Ясно, — коротко бросил Орлов.

— Вторая, для купеческого сословия. Самая жирная. Пусть шепчутся, будто я привез из-за моря секрет, как из простой медяшки серебро делать. Технология, дескать, мудреная, барыши такие сулит, что наш Демидов со всеми его заводами просто нищим оборванцем покажется. У этих нюх на деньги, они заинтересуются чисто из любопытства, хотя и не поверят.

— Лихо, — одобрительно хмыкнул капитан.

— И третья, — я сделал паузу. — Самая рисковая, самая нужная. Эта — для простого народа и для тех, кто в старине увяз. Для староверов этих, с которыми Демидов якшается. Для этой публики ты наймешь юродивых, калик перехожих, самых горластых. И пусть они по всей Москве трезвонят, что питерский барон — колдун да чернокнижник. Что притащил он с собой «машину бесовскую», которая сама ходит, огнем дышит и уголь жрет. Пусть вопят, что это конец света и что «антихрист» в Первопрестольную скверну тащит.

Орлов аж нахмурился.

— Петр Алексеич, да за такие разговоры нас самих на дыбу поднимут. Дело-то такое…

— В этом-то и вся прелесть. Демидов потеряется. Услышит три разные истории, и не будет знать, за какую хвататься. Ему придется гонять своих ищеек по всей Москве, проверять одно, другое, третье. А пока он в этом бардаке будет копаться, мы время выиграем. Да и надо ему для затравочки побольше противоречивой информации. И главное, он поймет, что я — фигура, вокруг которой аж земля горит. Непредсказуемый, а значит — опасный. Иди. Деньги на это дело выдам.

Орлов встал, в глазах у него заплясали черти. Эта замороченная задачка пришлась ему явно по вкусу.

— Будет исполнено, ваше благородие. Такой туман напустим, что сам черт не разберет.

Мой расчет, в общем-то, оправдался, но с одним неприятным «но». Через два дня Москва и впрямь забурлила. Орлов докладывал, что его ребята сработали на отлично. В торговых рядах только и разговоров было, что о «серебряном деле» (что удивило — не думал, что на такую глупость клюнут), а в боярских кругах вовсю обсуждали грядущее перевооружение. Демидов, как и доносили люди Стрешнева, и правда растерялся. Гонял своих гонцов то к военным, то к купцам, пытаясь докопаться до сути, но натыкался на стену из домыслов. Вот только третья байка, про «бесовщину», зажила своей жизнью. Вышла из-под контроля. Палка о двух концах, чтоб ее. Весть о «бесовской машине» и «питерском антихристе» разнеслась по Москве, как зараза. У ворот Пушечного двора начали кучковаться хмурые толпы, народ крестился, глядя на наши стены, и шептался. Но самое хреновое случилось к вечеру. Прискакал гонец от Стрешнева с запиской. Старик сообщал, что слухи дошли до Боярской думы. Местная знать, и без того косо смотревшая на все петровские реформы, заволновалась. Пошел ропот: «Не богохульствует ли царев новый любимец? Не накличет ли он на Москву гнев Божий своими штуками заморскими?» Я оказался в капкане, который сам же себе и поставил. С одной стороны — Демидов, которого надо было брать за жабры. С другой — вся эта дремучая, набожная московская элита, которую я ненароком восстановил против себя.

Моя хитрая игра со слухами, как оказалось, сработала против меня. В глубине души я знал, что с верой в этом времени не стоит шутить, но чтобы настолько? Хотел запутать одного Демидова, а в итоге настроил против себя половину московской боярской думы, которая теперь видела во мне не государева человека, а чуть ли не слугу дьявола. Сидеть и ждать, пока этот снежок превратится в лавину, было глупо. И раз они боятся тайного, я решил вывернуть все наизнанку — работать максимально публично. Пусть смотрят, раз так интересно.

Утром я отдал приказ — всю нашу возню (которую мы затеяли по задумке Стрешнева) мы перенесли из дальнего ангара в самый центр Пушечного двора. На всеобщее обозрение. Охрану, конечно, оставили, но теперь любой — от боярского сынка в карете до простого зеваки — мог пялиться сквозь решетку на то, как мы ковыряемся с какими-то железяками. Конспирация закончилась. Я превратил наш проект в публичное шоу, в театр, где главной героиней была сама технология.

Через гонца я тут же отправил Стрешневу новое послание, зная, что оно мигом разлетится по нужным кабинетам. Смысл был простой: барон Смирнов, дескать, ничего не прячет. Он намерен доказать, что великие дела можно творить и здесь, в сердце России, руками славных московских мастеров из подручных материалов. Это был наглый ход. Я одновременно и льстил московской элите, и бросал вызов Демидову, который вечно кичился своими уральскими самородками. Пусть посмотрит, на что москвичи способны.

Правда, реальность оказалась куда прозаичнее и злее. Московские мастера стали главным тормозом всего процесса. Мужики-то с золотыми руками, спору нет. Могли колокол в тысячу пудов отлить, что за десять верст слышно, или пушечный ствол выковать. Но работали они по-старинке, на глазок да на авось. А наши чертежи, с их точными размерами, допусками и прочей заумью, были для них «немецкой блажью». У меня даже появилось некое дежавю, будто я очутился на тульском заводе, в начале своего «попаданства».

И сколько я ни бился, объясняя им про распределение нагрузок и лишний вес, все было как об стенку горох. Они саботировали работу. Не со зла, а просто по дремучести своей. Детали получались грубыми, с пузырями, размеры гуляли. Нартов рвал на себе волосы, пытаясь донести до них суть, но натыкался на стену глухого непонимания. Он же тоже привык к Игнатовскому порядку. А к хорошему быстро привыкаешь.

Пришлось прибегнуть к методам, которые здесь работали безотказно. Я собрал всех мастеров и объявил: каждый, кто работает над «государевой машиной», будет получать тройной оклад. Серебром. Каждый вечер. Глаза у мужиков загорелись. Но я тут же добавил, что за каждую испорченную деталь, за каждый промах в размере будет вычитаться штраф в том же тройном размере, а особо упрямые познакомятся с батогами на конюшне. И для наглядности велел Орлову протащить по спинам одного из самых горластых «умельцев», который накануне демонстративно запорол важную деталь. Сработало. Скрипя зубами, проклиная меня и мою «немецкую науку», они начали работать.

И казалось бы, ничего архисложного я не придумал — всего лишь миниатюрный паровой котел. Но проблемы лезли отовсюду. Медный котел, спаянный местными, потек по шву. Пришлось разбирать, паять заново, теряя драгоценный день. Чугунный поршень, который отлили только с пятой попытки, оказался с микроскопическими дырками и безбожно травил пар. Нартов, похожий на привидение от бессонницы, не вылезал из мастерской. Он сам, на ходу, изобретал то, чего и в чертежах-то не было. Придумал новую систему уплотнения для поршня — какую-то дикую комбинацию из промасленной кожи, пеньки и тонкой нити, которую люди Стрешнева каким-то чудом достали у заезжих купцов. Он лично притирал клапаны, добиваясь герметичности, о которой местные не слыхивали. Я смотрел понимал, что без этого одержимого гения весь мой план так и останется на бумаге.

За день до встречи с Демидовым мы решились на пробный запуск. Момент истины. Двор оцепили преображенцы, отогнав зевак.

— Давление есть! — срывающимся голосом крикнул Нартов. — Пробую!

Он с силой потянул на себя длинный латунный рычаг.

Машина дернулась, издала жалобный стон, будто ее пытали. Из всех щелей с шипением повалил пар. Огромный маховик сделал один тяжелый, натужный оборот, второй… и встал. В наступившей тишине раздался резкий, звенящий хлопок, и из одной из медных трубок, идущих от котла, хлестнула струя кипятка с паром.

Всё. Приехали. Провал.

Настроение упало ниже плинтуса. Мастера, стоявшие поодаль, начали злорадно перешептываться. Нартов плюхнулся на ящик, обхватив голову руками.

Я с трудом подавил рвущийся наружу стон и заставил себя подойти к остывающей машине. Надо было понять, что пошло не так. И у нас была всего одна ночь, чтобы сотворить чудо.

Тишина, которая наступила после провала, давила, высасывала воздух, делала каждый звук — скрип остывающего металла, злорадный шепоток мастеров, тяжелое дыхание Нартова — невыносимо громким. Я стоял перед своим детищем и впервые за долгое время почувствовал разочарование.

Когда сюда заявится Демидов со своей уральской сворой и вся эта напыщенная московская знать, они придут поглазеть на мое фиаско и увидят, как питерский выскочка, барон-самозванец, сел в лужу со своей «бесовской машиной».

Мой авторитет разлетится вдребезги. И дело было не в гордыне. Провал в Москве станет огромным пятном для всей моей Компании. Меншиков, который вложил в нее кучу денег, первым же и потребует моей головы, когда поймет, что его развели. Остальные акционеры тут же подхватят. Государь? Да, он любит дерзких, но он непредсказуем.

Я посмотрел на Нартова. Он сидел на перевернутом ящике, тупо пялясь в землю, его плечи обвисли. Он, гений, творец, впервые понял, что одной гениальности мало. Есть еще криворукие исполнители, дрянной металл, есть сотни мелочей, которые могут похоронить самую великую идею. Его уверенность, фанатичная вера в силу механики дала трещину. В этот момент я понял, что если сдамся я, то посыплются и все остальные.

— Отставить киснуть! — мой голос прозвучал неожиданно громко, даже для меня самого. — Ошибки — это не провал. Это учеба. Тащите факелы! Ночь у нас длинная, а работа только начинается.

Мастера, которые уже собирались расходиться, недовольно заворчали. Я подозвал к себе Нартова.

— Андрей, — я положил руку ему на плечо. — Ты лучший механик, которого я знаю. Выкинь все лишнее из головы. Мы не вечный двигатель строим. Нам нужно, чтобы эта железяка проработала завтра один час. Всего один час. Думай, помогай. Что мы можем сделать прямо сейчас?

Мое спокойствие, кажется, подействовало. Нартов поднял на меня глаза. Он подошел к машине, осторожно потрогал еще горячую, лопнувшую трубку. Его пальцы, казалось, видели то, чего не замечали глаза. Он долго молчал, хмурился, что-то прикидывая в уме.

— Трубку менять — ночи не хватит, — наконец пробормотал он. — Надо весь коллектор разбирать, паять заново… не успеем.

Он снова замолчал, и я видел, как в его голове идет бешеная работа. Он не искал отмазок, он искал решение. И это был уже новый Нартов — инженер-кризисник, способный думать в условиях полного аврала.

— А что, если… — он вдруг выпрямился, и его глаза загорелись. — Что, если ее не менять? Что, если ее просто… отсечь?

Я не сразу въехал, о чем он.

— Смотрите, ваше благородие, — он схватил кусок угля и прямо на грязном полу начал чиркать схему. — У нас десяток трубок. Лопнула одна. Мы не можем ее запаять. Но мы можем заглушить ее с обоих концов! Вырезать поврежденный кусок, а на его место впаять две глухие медные пробки. Мы потеряем в мощности, но вся остальная система будет работать!

Я смотрел на его корявый чертеж, и у меня перехватило дыхание. Байпас. Обводной контур. Гениально простое, элегантное решение, рожденное из чистого отчаяния. Не чинить сломанное, а изолировать его, пожертвовав малым, чтобы спасти целое.

— За работу! — заорал я, чувствуя, как возвращается надежда.

Ночь превратилась в лихорадочную, отчаянную гонку. Под светом десятков факелов Пушечный двор гудел, как растревоженный улей. Нартов руководил процессом с жесткостью и властью, которых я в нем раньше не видел. Он больше не просил, он приказывал. Его голос звенел над двором, он гонял мастеров, заставляя переделывать, добиваясь нужного результата. И они, видя его одержимость, заражались этим азартом, забыв про усталость и недовольство.

Глубокой ночью, когда работа была в самом разгаре, у ворот двора остановилась одинокая карета. Из нее вышел закутанный в плащ Стрешнев. Орлов было дернулся его остановить, но я махнул рукой. Старик, не говоря ни слова, прошел через двор, окинул хозяйским взглядом кипящую работу, и подошел ко мне. Он не спрашивал, что случилось. Он и так все видел.

— Говорят, государева машина с норовом оказалась, — тихо произнес он.

— Есть немного, Тихон Никитич, — ответил я, не отрывая взгляда от того, как мастера возятся.

Он постоял рядом, помолчал, а потом его слуга вынес из кареты плетеную корзину. Внутри, в соломе, оказалась пузатая, запечатанная сургучом бутыль старого церковного вина и два серебряных кубка.

— Это для куража, — сказал старик, протягивая мне один из кубков. — Я заехал лишь одно сказать, барон. Государь любит дерзких. Но еще больше он не любит проигравших. Помни об этом.

Он не стал ждать ответа. Разлил по глотку вина, мы молча выпили, и он так же тихо удалился, растворившись в ночной темноте.

Мы закончили за час до рассвета. Ночь, полная скрежета металла, ругани и запаха пайки, сменилась тишиной. Машина стояла готовой к новым испытаниям. На месте лопнувшей трубки теперь красовались две массивные медные заглушки — шрамы, напоминающие о нашей отчаянной борьбе. Мы не стали проводить повторный запуск. Не было ни времени, ни сил. Да и котел мог не выдержать второго нагрева. Мы поставили все на одну карту.

К Демидову я явился ровно в назначенный час (через Стрешнева договорились). Без свиты, в простом, добротном дорожном камзоле. В сопровождении одного лишь Орлова, который остался ждать у входа. Я намеренно шел один, демонстрируя, что мне не нужна поддержка. Моя репутация, раздутая слухами и домыслами, уже работала на меня. Я был загадкой, которую вся Москва пыталась разгадать.

Его палаты на Варварке встретили меня давящей роскошью. Резные потолки, изразцовые печи, ковры, в которых утопала нога. В просторной горнице, за длинным дубовым столом, меня уже ждал весь «трибунал». Во главе, в массивном кресле, восседал сам Никита Демидович. На нем был кафтан из такого дорогого бархата, что в нем можно было утонуть. Его маленькие, глубоко посаженные глаза следили за каждым моим движением. Рядом с ним сидели его самые доверенные люди: бородатые, кряжистые мужики, его уральские инженеры-самородки, чьи лица были высечены из камня и недоверия. Чуть поодаль — несколько влиятельных купцов, его финансовых партнеров, с цепкими, оценивающими взглядами. Атмосфера в комнате была ледяной. Они собрались на экзекуцию, а не на переговоры.

Я молча прошел к столу и остановился.

Демидов выдержал долгую паузу, наслаждаясь моим одиночеством перед его свитой. Наконец, он соизволил заговорить. Голос у него был низкий, с рокочущими нотками.

— Ну-с, здравствуй, барон. Дошли до нас слухи о твоих питерских забавах да о заморских диковинках. Говорят, ты там такие машины строишь, что сами по себе ездят. Сказывают, и серебро из камня добывать умеешь. Весь город на ушах поставил.

Он усмехнулся, и вся его свита за столом согласно, низко зашушукалась.

— Только мы, люди уральские, делами привыкли жить, а не сказками. Держава наша на железе стоит, на поту и крови мужицкой, а не на пустых выдумках. Ты вот что скажи, — он подался вперед, и его взгляд стал жестким. — Ты к нам зачем пожаловал? Денег просить на свои потешные игрушки? Аль мастеров наших переманивать, смуту чинить?

Вот ведь странный какой. Сам ведь «вызвал» меня. Ну да ладно, мы тоже умеем играть в эти игры.

Это был прямой удар, рассчитанный на то, чтобы я начал оправдываться, лебезить, объяснять. Я был готов к этому. Я выслушал всю его тираду с непроницаемым лицом. Когда он замолчал, ожидая моего ответа, я позволил себе легкую, едва заметную усмешку.

— Никита Демидович, ты собрал здесь лучших людей, чтобы судить меня? Я приехал не на суд, а на смотрины.

По комнате прошел недоуменный ропот.

— Ты прав, слова — это ветер, — продолжил я, обводя тяжелым взглядом весь стол. — Поэтому я покажу вам, как московские мастера, на московском Пушечном дворе, из обычного чугуна и меди за несколько дней собрали то, чего ваши заводы не смогут построить и за десять лет. Я предлагаю завтра стать свидетелями рождения новой промышленной эры. Прямо здесь, в сердце России.

Моя наглость застала их врасплох. Демидов даже привстал со своего кресла, его лицо побагровело. Я перехватил инициативу и бросил ему в лицо перчатку, унизил его уральских мастеров, поставив выше них обычных москвичей. Его люди за столом заерзали. Тут были и бояре, которые имели деловые связи с Демидовым, но основную массу этого сословия оттянул на себя Стрешнев. Политика, чтоб ее…

Демидов, будучи человеком неглупым, мгновенно понял, что я делаю. И он не мог отступить. Отказаться — значило проявить слабость перед своими же людьми. Он был зажат в тиски моего вызова и любопытства собственных специалистов, которые теперь жаждали увидеть это «московское чудо». После долгой паузы он опустился в кресло. На его лице появилась хищная, предвкушающая ухмылка. Он решил поднять ставки до предела.

— Хорошо, барон, — медленно, чеканя каждое слово, произнес он. — Мы придем. Не как зрители, а как судьи. Мои люди подойдут к твоей машине, они ее обстучат, обнюхают и вынесут свое решение. И если они, посмотрев на твое «будущее», скажут, что это — хлам, который развалится, то я, здесь же, перед всей Москвой, объявлю тебя обманщиком и пустомелей. И поверь, после этого даже Государь не сможет защитить тебя и твою «Компанию» от разорения. Ты согласен на такой суд?

Все взгляды были устремлены на меня. Это был ультиматум. Шанс на победу или полное, сокрушительное поражение. Я вспомнил пробитую трубку, отчаянную работу ночью, ненадежный котел. Машина могла не запуститься. Могла взорваться. Могла проработать пять минут и сдохнуть.

В помещении прозвучал мой голос:

— Согласен.

Глава 19

Утро выдалось — хуже не придумаешь. Серое, промозглое, с неба летела какая-то мелкая дрянь, от которой все вокруг становилось липким и неуютным. Ночь прошла как в бреду: гонка, запахи пайки и раскаленного металла, отборный мат. Вроде победили. Машина, изуродованная медной заплаткой, была готова. Но от такой победы на душе скребли кошки. Я стоял посреди Пушечного двора, кутаясь в дорожный плащ, и смотрел на свое детище — уродливого, пыхтящего паром идола, которому сегодня предстояло пройти экзекуцию.

Ровно в полдень к воротам подкатила целая процессия. Кряжистые мужики на крепких, низкорослых лошадках, явно привыкших к горным тропам. Два десятка человек, в добротных тулупах и высоких сапогах. Лица, будто из уральского камня высечены, — обветренные, с глубокими морщинами. Непрошибаемые. Они спешились, и я кожей почувствовал, как изменился воздух. Это волки, настоящие хозяева уральских гор, люди, которые с металлом были на «ты» с пеленок. И смотрели они на своего хозяина, улавливая каждый его жест и взгляд.

Демидов слез с коня. Его глубоко посаженные глаза скользнули по мне без всякого выражения. Даже не поздоровался. Просто кивнул своим, и они, как по команде, двинулись к паровой машине.

— Ну, показывай свое диво, барон, — уронил он.

Я повел их к своему детищу. Нартов, стоявший у рычагов, подобрался, лицо у него стало серым от напряжения.

— Вот она, господа мастеровые, — начал я, стараясь говорить ровно. — Сила, которая скоро и лошадь, и воду на покой отправит. Это котел. Внутри него вода от жара обращается в пар, а сила того пара, через вот эти хитрости, — я обвел рукой поршневую группу, — способна вертеть колеса с мощью сотни лошадей.

Уральцы обступили машину. Они переглянулись — быстро, почти незаметно. Сразу ухватили суть. Не дураки. Но на их лицах не отразилось ничего, кроме кислого презрения. Играли свою роль.

— Так вот она какая, машина бесовская, — пророкотал один из них, здоровенный, похожий на медведя мужик, искоса поглядывая на Демидова, будто ища одобрения. Он ткнул мозолистым пальцем в медную заплатку, оставшуюся после нашего ночного аврала. — Худая, видать. Уже латать пришлось.

— И пар травит, — поддакнул другой, бросив быстрый взгляд на хозяина. — Как ты, барин, уплотнение на этом держать будешь, коли его горячим паром распрет, а оно из кожи да пеньки? На час работы, а потом — под замену. Да и так, на самовар похоже, — хмыкнул уралец.

Андрей, услышав это, не выдержал. Нервы у него, видать, были натянуты до предела. Он попытался съязвить, кивнув на здоровенный медный цилиндр, где мы грели воду.

— Самовар де тоже его благородия затея, — брякнул он, пытаясь казаться беззаботным. — Это так, чтобы не забывали.

Демидов даже бровью не повел, а его люди на шутку и вовсе не отреагировали. Они уже переключились на макет. Когда я сдернул с него полотно, по их рядам прошел гул. Это была ядовитая смесь любопытства и снисхождения.

— Игрушка знатная, — наконец изрек старший, ткнув пальцем в крошечную деревянную вагонетку и снова покосившись на Демидова. — Красиво, да без толку. Боярским деткам — в самый раз.

Они обступили стол. На физиономии одного из них, худощавого, с цепкими глазами, на мгновение вспыхнул огонь неподдельного интереса, когда он увидел миниатюрный конвертер. Я вкратце рассказал назначение зданий и деталей механизмов. Этот любопытный уже открыл было рот, чтобы задать технический вопрос, но встретился взглядом со старшим и тут же осекся.

— А грушу-то свою, барин, ты чем футеровать будешь? — спросил кто-то пренебрежительным тоном. — Каким кирпичом, чтоб его жаром не поплавило после первой же плавки?

— Верно мелешь, Афанасий, — кивнул старший, подыгрывая. — Тут жар нужен огроменный. А как ты его дашь, коли все тепло в трубу улетает?

Они закидывали меня вопросами. Точными, острыми, бьющими в самые больные места. Видели огрехи, компромиссы. Они играли спектакль для одного зрителя, демонстрировали своему хозяину, что питерский выскочка — пустой хвастун, а его диковинки — детские забавы. И чем больше недостатков они выискивали, тем больше я понимал, что они начинают понимать суть и масштаб. Понимают, какой монстр родится, если все эти изъяны устранить. И этот скрытый, невысказанный восторг, который они так тщательно прятали за маской презрения, был для меня лучшей похвалой.

Их вердикт был вынесен еще до начала представления, они уже все для себя решили. Оставалось лишь дождаться, когда эта шайтан-машина сдохнет, чтобы с чувством выполненного долга доложить своему хозяину: «Пустое это все, Никита Демидович. Баловство».

Я выдержал их напор, не дрогнув. Взгляды, полные профессионального презрения, заточенные вопросы — все было частью игры.

Их игры. Теперь начиналась моя.

— Довольно слов, господа, — я обвел их всех спокойным, чуть усталым взглядом и повернулся к Нартову. — Андрей, давай.

Нартов криво улыбнулся. Вся его нервозность куда-то испарилась, осталась лишь ледяная сосредоточенность хирурга перед сложной операцией. Он подошел к котлу, проверил манометр, который мы на скорую руку сварганили из свиного пузыря и пружины. Стрелка замерла где надо. Рабочие, стоявшие у топки, замерли как истуканы. В наступившей тишине было слышно только, как гудит в топке огонь и потрескивает пар, рвущийся на свободу.

Нартов взялся за длинный латунный рычаг. Медленно, с почти нечеловеческой плавностью, потянул его на себя.

И машина ожила.

Это был глубокий, ровный, мощный выдох.

Пш-ш-ш… Вжи-и-их…

Пш-ш-ш… Вжи-и-их…

Оппозитная схема работала как часы. Два поршня, двигаясь навстречу друг другу, гасили вибрацию. Огромный маховик, набрав инерцию, завертелся ровно, без рывков, превратившись в размытый диск. Рядом запыхтел компрессор, и стрелка на ресивере уверенно поползла вверх. Машина не тряслась, не стонала — она дышала. Глубоко и мощно. Правда ресурса у нее немного и ненадолго, поэтому надо успеть ковать железо пока горячо.

Лица уральцев вытянулись. Маски презрения сползли, обнажив чистое, незамутненное изумление. Их старшой, Афанасий, невольно шагнул вперед, его глаза впились в слаженно работающий механизм. Он видел движущиеся железки, видел идею, воплощенную в металле, которую его мозг, не мог до конца переварить. Они переглянулись, забыв на миг о Демидове, который с каменным лицом стоял чуть позади, скрестив руки на груди.

Когда машина вышла на рабочий режим, я кивнул Нартову. Он потянул второй рычаг. Тонкий кожаный ремень, идущий от маховика к нашему макету, натянулся.

И на столе произошло чудо.

Крошечные деревянные колесики завертелись. Вагонетка, нагруженная кусочками угля, сама поехала по рельсикам, подкатилась к модели доменной печи и, опрокинувшись, высыпала свой груз. В механическом цехе, приводимые в движение нитками, закрутились шпиндели токарных станков. Из труб повалил легкий дымок. Весь завод, весь игрушечный мир ожил, пришел в движение, подчиняясь невидимой силе пара.

Толпа ахнула. По мастерам прошел гул — смесь страха, восторга и суеверного ужаса.

Я смотрел на Демидова. Его лицо было непроницаемым. Правда его пальцы чуть сильнее сжали рукав кафтана. Он тоже был потрясен. Он, с его чутьем, видел за этим кукольным театром рождение новой силы.

Я подошел к столу. Теперь это была моя сцена.

— Вы видите просто движущиеся деревяшки, господа, — начал я, мой голос звучал уверенно на фоне мерного пыхтения машины. — А я вижу будущее, в котором не будет ни лошадей, ни плотин, что пересыхают летом. Только уголь и пар.

Я взял со стола кусок черного, блестящего кокса, который привез с собой.

— Вот. Это хлеб наших будущих заводов. Каменный уголь. Обожженный без доступа воздуха, он дает такой жар, что способен плавить сам камень.

Я положил кокс и взял в руки миниатюрный конвертер.

— А это — сердце. Я про него уже рассказывал вкратце. В него мы заливаем чугун, продуваем его сжатым воздухом, и за полчаса получаем сталь такого качества, о котором вашим мастерам и не снилось. Без многодневной кричной переплавки и без потерь.

Не выдержал худощавый мастер с цепкими глазами, который раньше язвил про футеровку. Он забыл про осторожность.

— Постой, барин. Ты говоришь — сталь за полчаса. А шлак? Шлак-то куда девать будешь? Он же всю футеровку за раз сожрет, прикипит! После каждой плавки печь ломами ковырять?

Я ждал этого вопроса. Правда, я думал, что спорсят только тогда когда я подробно описал бы суть процесса. Но не перевелись на Руси самородки. А на этого вьюношу нужно обратить внимание.

— А для этого, мастер, — я указал на вторую, боковую дырку в модели конвертера, — вот эта вторая летка. Наклонил в одну сторону — шлак слил. Наклонил в другую — чистую сталь.

По рядам уральцев прошел возбужденный шепоток. Они увидели простое, элегантное инженерное решение. Они не знали, как его воплотить, но они поняли принцип.

Я говорил не о прибыли, не о деньгах. Я говорил о физике горения, о химии металла, о механике движения. Я читал им лекцию, вскрывая перед ними суть процессов, которые для них были сродни черной магии.

Я видел, как меняются их лица. Скепсис уходил, уступая место глубокой, задумчивой сосредоточенности. Это был разговор инженера с инженерами и они меня понимали, видели за моими словами знание, которое пугало их куда больше, чем любые мои угрозы.

Мой монолог оборвался. Я сделал все, что мог. Теперь слово было за ними. Я отошел от стола, позволяя самим подойти, потрогать, изучить. Котел работал уже полчаса, нужно было закругляться, пока он не сдох и не похоронил все мои усилия.

Мастера подошли. Медленно, с какой-то почти суеверной опаской, обступили работающий макет. Забыв и про меня, и про Демидова, они превратились в то, кем были на самом деле — в одержимых своим делом творцов. Они трогали пальцами крошечные деревянные рычаги, следили за движением нитей-приводов, спорили вполголоса, переходя на свой, уральский говор, полный специальных, понятных только им словечек.

Но главный их интерес был прикован к Нартову. Андрей, осмелев после удачного запуска, стоял у паровой машины, вытирая со лба пот, он был в центре внимания. Уральцы обступили его плотным кольцом. Начался самый настоящий допрос — технический, безжалостный. Они пытались докопаться до сути.

— А котел-то твой, парень, — начал Афанасий, — сколько он такого давления выдержит? Не бабахнет через неделю?

— Медь — металл вязкий, — без тени заносчивости ответил Андрей. — Прежде чем рвануть, она вздуется, зашипит. А чтоб до греха не доводить, вот клапан предохранительный, — он указал на пружинный механизм. — Лишний пар сам стравит, хозяина предупредит.

Они засыпали его вопросами. О смазке, об износе, о точности литья. Долго обсуждали поршень, его суть. И в какой-то момент один из них, самый язвительный, задал вопрос, который должен был стать последним гвоздем в крышку нашего гроба:

— Все это ладно, парень. А вот скажи, как ты поршень-то свой в цилиндре точить будешь? С каким допуском? Чтоб и не болтался, и не заклинило его, когда металл от жара расширится? На глаз тут не выйдет, тут точность нужна, какой и у немцев не сыщешь.

В наступившей тишине Нартов на мгновение замолчал. Потом, не говоря ни слова, подошел к моему походному сундуку, который стоял тут же, и достал оттуда массивный латунный кронциркуль с нониусом — трофей из Евле.

— А вот этой штукой, дядя, — он протянул инструмент мастеру. — С точностью до сотой доли дюйма.

Уралец взял в руки тяжелый, блестящий инструмент. Повертел его, сдвинул ползунок. Его брови поползли на лоб. Он передал кронциркуль соседу. Инструмент пошел по рукам. Кажется их мир не будет прежним. Они смотрели на этот простой, в сущности, механизм, и понимали, что это ключ к совершенно другому уровню производства, где правит точный, холодный расчет без глазомера и чуйки.

Они замолчали. Допрос был окончен. Медленно, один за другим, отошли от машины и макета. Мастера стояли и просто смотрели, как крутятся деревянные колесики, как мерно пыхтит пар, как оживает игрушечный завод. В их глазах не было злости или зависти. Была растерянность. Пустота. Осознание того, что все, чем они жили и гордились, вся их уникальная, передаваемая из поколения в поколение наука, только что превратилась в архаичное ремесло.

Наконец, Афанасий, их старший, очнулся. Он окинул долгим взглядом работающую машину, и его плечи как-то сразу осунулись. Он подошел к Демидову, который все это время молча и неподвижно наблюдал за сценой. Остальные мастера последовали за ним. Они отошли в дальний угол двора, сбились в тесный кружок.

Я стоял на расстоянии, делая вид, что осматриваю котел, но все мое внимание было приковано к ним. Я не слышал слов, но я видел все остальное. Видел, как тяжело вздохнул Афанасий, прежде чем заговорить. Видел, как мрачнеет лицо Демидова с каждым словом его главного мастера. Видел, как уральцы жестикулируют, что-то доказывая, тыкая пальцами в сторону моей машины.

— Ну что, Афанасий? — голос Демидова был тихим, но я его почти расслышал. — Баловство?

Старый мастер долго молчал, собираясь с мыслями. Он посмотрел на своих товарищей, в поисках поддержки, и, тяжело вздохнув, поднял глаза на хозяина.

— Он не врет, Никита Демидович, — глухо произнес он. — Ни единым словом. Конструкция сырая, сделана наспех. Но задумка… эх… задумка у него верная.

— Котел его медный — слабоват, — подхватил другой мастер, — но ежели его из стали отлить, да по уму, он веками служить будет. И силу даст такую, что наши водяные колеса будут казаться баловством.

— А сталь его… конвертер этот… — Афанасий покачал головой. — Мы с ним в цене тягаться не сможем. Он нас за год разорит, если захочет. Только и успевай сырье подавать.

Наступила тишина.

— Воевать с этим бесполезно, — наконец подытожил Афанасий. — Эта штука… она изменит все. Это как с луком против ружья выходить. Можно одного-другого подстрелить из засады, но в чистом поле… Он нас обошел, хозяин.

Представление закончилось. Мастера, отбубнив свое, отошли, оставив Демидова одного. Он еще с минуту постоял, глядя на работающий макет, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Потом он коротко кивнул своему старшему, Афанасию, и тот, подойдя ко мне, тихо произнес:

— Хозяин желает с тобой говорить. Один на один.

Я кивнул в ответ. Этого я и ждал.

Нартов выдохнул и принялся «выключать» котел, пока он еще не показал свои минусы.

Мы шли через двор. Демидов что-то буркнул про то, что его усадьба здесь на соседней улице. Мы шли не спеша, каждый погруженный в свои мысли. Было как-то странно все это.

Люди расступались, провожая нас молчаливыми, полными домыслов взглядами. Мы вошли в его горницу — давящая роскошь, тяжелый дубовый стол. Он молча указал мне на кресло напротив себя. Слуга бесшумно поставил на стол два кубка и штоф с темным, почти черным вином.

Демидов налил себе, потом мне. Мы молча выпили. Он не торопился.

— Вижу, барон, голова у тебя светлая, а руки — золотые, — наконец произнес он, и у него не было ни капли лести, только холодная оценка. — Такие люди на дороге не валяются. Бросай свои питерские забавы, поезжай ко мне на Урал. Дам тебе людей, лучшие домны. Строй там свои машины, сколько душе угодно. Под моим присмотром. В деньгах и почете нуждаться не будешь.

О как! Интересный ход. Он признавал мой талант, но тут же пытался поставить меня в положение подчиненного. Предлагал стать самым дорогим и ценным мастером в его уральской вотчине. Не думаю, что он это всерьез, зная, что я уже являюсь гендиректором своей Компании, где уже есть деньги, еще и царское участие.

— Благодарю за щедрость, Никита Демидович, — я поставил кубок на стол. — Только я не мастер, чтобы по чужой указке работать. Я — партнер. И разговор хочу вести как партнер.

Демидов усмехнулся. Мой отказ его не удивил. Он этого и ждал. Он просто проверил меня на амбиции.

— Хорошо, партнер, — он сделал ударение на последнем слове. — Железная дорога. Идея хороша, спору нет. Великая стройка, государевы заказы, тут барыши такие, что дух захватывает. Я готов в это дело войти. Но… — он сделал паузу, — на моих условиях.

Вот оно. Началось. Я смотрел на него в ожидании когда он выложит все карты на стол.

— Первое, — он загнул толстый, унизанный перстнем палец. — Управление. Мы владеем компанией на паях, поровну. Но в делах спорных, когда мнения разойдутся, право решающего голоса остается за мной. Ибо я рискую и деньгами, и всем своим делом.

Хитро. Не контрольный пакет, а право вето. Внешне — равенство, а по сути — полный контроль.

— Второе, — он загнул следующий палец. — Все железо для этой дороги — рельсы, крепления, все до последнего гвоздя — пойдет с моих уральских заводов. По моей цене. Я один могу дать нужный объем и качество, которое сам же и проконтролирую. Никаких поставок со стороны.

Он отпил вина, его взгляд стал еще жестче.

— И третье. Самое важное. Все технологии, которые родятся в этой нашей компании, — и твоя паровая машина, и способы литья стали, и все, что ты еще там в своей голове носишь, — становятся нашим общим достоянием. Но все новые заводы для производства этих диковинок строятся только на моих уральских землях, моими людьми. Ты приносишь семя, а расти оно будет в моей земле и под моим приглядом.

Он замолчал, откинувшись в кресле. Выложил свои условия. Это был ультиматум?

Он предлагал мне стать его самым ценным, но все же привязанным намертво партнером. Он пытался технологически закабалить меня, превратив мою Компанию в свой личный научный отдел, а все будущие заводы — в часть своей империи. Он предлагал мне золотую цепь. Ушлый тип, однако.

Я допил вино. Медленно, до последней капли. Необычный вкус у него. Поставил кубок на стол. Этот глухой звук прозвучал в тишине достаточно громко.

— Нет, Никита Демидович.

Он даже не удивился, лишь слегка приподнял бровь.

— Вы мыслите как хозяин завода. Пускай даже как хозяин всех уральских заводов. А я предлагаю вам мыслить как хозяин империи.

Не дожидаясь его ответа, я достал из внутреннего кармана, большой, свернутый лист плотной бумаги. Я развернул его на столе, и он с шуршанием лег поверх демидовских счетов и расписок. Это была карта мира.

— Ваши условия меня не интересуют, — я обвел взглядом его недоумевающее лицо. — Потому что пока вы пытаетесь урвать кусок в России, я готов предложить вам долю в ограблении целой империи. Вританской империи.

Глава 20

Мои слова про ограбление аглицкой империи повисли в воздухе, атмосфера как-то сдулась. Никита Демидович, человек, для которого мир состоял из руды, угля и пудов готового железа, уставился на меня, как на юродивого. Его маленькие, въедливые глазки, которыми он, наверное, мог на вес определить слиток чугуна, пытались просверлить меня насквозь, найти, где я блефую, где привираю. Я почти физически ощущал, как в его голове я из опасного конкурента превращаюсь в обычного бахвала, наглого питерского выскочку, притащившегося в Москву с пустыми карманами и грандиозными планами. Он медленно отвалился на спинку своего здоровенного кресла, которое жалобно заскрипело, и его пухлые, все в перстнях пальцы вцепились в резной подлокотник.

— Ты, барон, меня за дурака-то не держи, — грубовато заявил он. — Какое тебе дело до аглицкой казны? Я тебя позвал, чтобы потолковать, а ты мне тут сказки про белого бычка рассказываешь да карту мира на стол мечешь.

— Никита Демидович, — я говорил чуть лениво, и это, кажется, бесило его еще больше. — Это дело это, уж поверьте, поинтереснее будет, чем просто рельсы строить. Пока мы тут с вами силами меряемся, за морем такие дела творятся, что дух захватывает.

Я наклонился над картой и ткнул пальцем в точку, где был Лондон (вне карты).

— Вы же в курсе, что в этой ихней Англии две своры который год глотки друг дружке грызут? Одни — за короля, другие — за свой парламент да за купцов. Так вот, по чистому совпадению, те, кто сейчас у власти, эти самые «королевские», по уши вляпались в одно грязное дельце. Втихаря от всех, они годами за бесценок скупали в Швеции лучшую в мире сталь, набивая свои карманы. И так уж вышло, — я выдержал паузу, — что все бумаги по этому делу, со всеми именами и суммами, оказались у нас.

Демидов нахмурился. Он еще не догонял, куда я клоню, зато словосочетание «грязное дельце» ему явно пришлось по вкусу. Это был язык, который он понимал без переводчика.

— Ну и что с того? — буркнул он. — Их проблемы. Пускай хоть удавятся.

— А то, что их проблемы — это наш с вами товар, Никита Демидович, — я позволил себе усмешку. — Стоило их врагам, этим «парламентским», только намекнуть на существование этих бумажек, как в их Англии начался бардак. Вся их верхушка зашаталась. Им сейчас не до помощи шведам, не до защиты своих торговых караванов. У них под ногами земля горит, и тушить этот пожар они будут долго. Их купцы теряют хватку, флот не может гарантировать безопасность грузов. На европейских рынках, где веками заправляли англичане, образовалась дыра. И в эту дыру мы с вами просто обязаны влезть.

Я обвел помещение тяжелым взглядом. На его лице маска недоверия треснула, уступая место хищному, напряженному интересу. Дошло.

— Вы хотите монополию на поставку железа для одной дороги в одной стране? Это мелочь, Никита Демидович. Игрушки. Я предлагаю вам другое. Мы с вами станем главными поставщиками металла для всей Европы. Для голландцев, для немцев, для испанцев, которые сейчас сидят без надежного поставщика. И гнать мы будем не сырец, а готовые изделия, которые никто, кроме нас, не сделает. Пушки, которые бьют так, что враг и не поймет, откуда прилетело. Похуже, конечно, чем будем поставлять в нашу армию. Паровые котлы для их фабрик, которые не рванут к чертям собачьим. Опять же — похуже. И даже самовары, — я улыбнулся, — которые в Амстердаме или Париже будут отрывать с руками как диковинку из загадочной Московии. Мы с вами построим торговую империю, которая будет диктовать цены на металл от Лиссабона до Стокгольма. Вот это, я понимаю, дело. А ваша уральская монополия по сравнению с этим — так, пыль на сапогах.

Демидов молчал. Он тупо пялился на карту, но было заметно, что смотрит он сквозь нее, куда-то за пределы этой комнаты, за пределы России. Этот мужик, привыкший мыслить пудами и верстами, для которого вся жизнь была одной большой производственной цепочкой от руды до пушки, впервые в жизни столкнулся с чем-то нематериальным. С политикой, с какими-то биржами, с вещами, которые для него были такой же чертовщиной, как и моя паровая машина. Да, он плел тут свои интриги регионального масштаба. А же предлагал выскочить за пределы, которые он сам себе очертил. И моя близость к Государю явно играла мне на пользу, придавая моим предложениям значимость. Я почти слышал, как в его голове со скрипом проворачиваются тяжелые, ржавые шестерни. Его лицо стало живым. На нем отражалась внутренняя борьба: шок, недоверие, азарт, и, главное, — хищный расчет.

Этот уральский волк-одиночка, который всю жизнь рвал глотку любому, кто смел сунуться на его делянку, вдруг увидел на горизонте целые стада жирных, бесхозных овец. И рядом — другого волка. Молодого, наглого, но с такими клыками, о которых он и мечтать не мог. С клыками новых технологий и глобального видения. В его голове бьются два зверя: гордыня, привыкшая к единоличной власти, и звериная алчность, которая шептала о горах золота.

— Значит, артель, говоришь… — выдавил он. — Ты мне, стало быть, машины да чертежи, а я тебе — железо да людей. И все это — на равных?

Я смотрел на него сузив глаза. Никаких других раскладов не будет, и он это знал. Демидов поднялся — грузный, массивный, настоящий хозяин своей земли. Прошелся по горнице, его сапоги утопали в персидских коврах. Подошел к окну, долго смотрел на московскую суету. Я не торопил. Он уже все решил. Сейчас он просто пытался обставить свое поражение как победу.

— А дорога твоя железная… — он обернулся. — Дело-то долгое. На одном голом желании тут не выедешь. Это не на год и не на два. Тут внукам нашим строить придется.

— Лет двадцать, а то и тридцать, Никита Демидович, — спокойно подтвердил я. — До первой большой ветки. Отсюда, из Москвы, да на юг, к крымским портам, к теплому морю. Чтоб зерно и металл возить, мимо всех дармоедов. Это дело всей нашей жизни. И жизни наших детей.

Это его окончательно отрезвило. Я не обещал ему быстрой наживы, а предлагал войти в историю, оставить после себя и заводы, и новую кровеносную систему для всей страны. Это был размах, который соответствовал его непомерному тщеславию. Он увидел в этой сделке династический проект.

Он медленно подошел ко мне. На его лице не было и тени прежней вражды — только сосредоточенность человека, который принял решение, меняющее все. Он протянул мне свою широкую, как ковш, ладонь.

— Идет, — глухо сказал он. — Быть по-твоему, партнер.

Я встал и крепко пожал его руку. Хватка была железной. В этот момент был заключен самый странный и самый могущественный союз в истории этой России. Пакт двух хищников, которые поняли, что вместе можно завалить и лося, и целого мамонта. Друзьями мы не стали, скорее стали подельниками и оба это прекрасно понимали. Он будет дышать мне в затылок, пытаясь выведать все мои секреты. А я буду держать его на технологическом поводке, зная, что без моих машин его уральская империя так и останется в прошлом веке.

Довольные консенсусом, и обсуждая детали, мы вернулись на Пушечный двор уже партнерами. Слово это все еще царапало слух. Мы шли по раскисшему двору, его хищный взгляд уже по-хозяйски прикидывает, что к чему: вот тут склад под его железо, вот этих мастеров можно к себе переманить, а этот цех под снос, больно хлипкий. Он мысленно уже делил шкуру еще не убитого медведя. В конторе нас уже ждал Стрешнев. Старик, увидев нас вместе, даже не удивился, только усмехнулся в усы, будто именно этого и ждал. Он-то свою задумку выполнил — убрал бояр из нашего общения, что только помогло нам найти общий язык. Однако, едва он нас встретил, Стрешнев выложил новость, от которой даже Демидов, кажется, подавился воздухом.

— Пока вы тут, господа, о делах великих толковали, в Москву гость пожаловал, — Стрешнев говорил тихо. — Тайный. Из самого Парижа. Маркиз де Торси, правая рука короля Людовика. И видеть он хочет не меня и не бояр наших, а тебя, барон.

Демидов, который только что рассуждал о европейских рынках как о своей вотчине, уставился на меня с таким выражением, будто я прямо у него на глазах вытащил из рукава козырного туза. В его взгляде смешались и зависть, и невольное уважение. Для него, человека, чьи горизонты ограничивались Уралом, Москвой и Питером, визит такого уровня был чем-то из области фантастики. Это было лучшее доказательство моей правоты. Я еще и пальцем не пошевелил, а плоды моей шведской авантюры уже сами плыли в руки. Никита Демидович договорился о нашем дальнейшем взаимодействии и ушел готовиться к созданию Компании, которую еще надо было у Государя отстоять — но я не думаю, что он будет против.

Перед самой встречей с французом, Стрешнев вытащил меня во двор. Осенний ветер пробирал до костей.

— Ты, Петр Алексеич, ухо востро держи, — старик заговорил вполголоса, его взгляд стал колючим. — Француз — он лис хитрый. Будет тебе сказки рассказывать, медом в уши лить. Может, и службу свою предложит, переманить попробует. Знаю я таких. Ты помни, Россия — не девка на ярмарке. Одно слово не так скажешь — и не оберешься потом хлопот.

Я с трудом подавил усмешку. Этот старый царедворец, видя во мне гениального, но политически неотесанного технаря, по-отечески пытался уберечь меня от соблазнов. Он и представить себе не мог, что для меня, человека из будущего, знающего про 1812-й год и про то, как эти «союзнички» потом себя поведут, верность России — это не вопрос присяги, а единственный способ выжить в этом времени. Все вокруг — враги. Настоящие, потенциальные, будущие. А союзники — это те, с кем сегодня по пути. И точка.

— Не извольте беспокоиться, Тихон Никитич, — я с серьезным видом заверил старика. — Я русский барон, и этим все сказано.

Встреча с маркизом проходила в одной из дальних палат Стрешнева. Никакой пышности. Только мы втроем и он. Маркиз де Торси оказался полной противоположностью напыщенному англичанину Эшфорту. Худощавый, элегантный, с живыми, умными глазами. Он говорил по-русски почти без акцента, в каждом его жесте сквозила порода и опыт сотен придворных интриг.

— Месье барон, — обратился он ко мне, демонстративно проигнорировав Демидова, — король Людовик восхищен вашей дерзостью. Вы нанесли нашему общему врагу, Англии, удар куда более болезненный, чем целая эскадра. Вы ударили по их кошельку и по их гордыне. Франция умеет ценить таких людей.

Я ожидал, что будет дальше.

— Мой король предлагает вам выгодное дело, — продолжил маркиз. Он тоже решил не ходить вокруг да около, судя по всему. — Технологический альянс. Наши страны отстают от Англии на море. Но вместе мы можем это исправить. Мы готовы делиться с вами нашими лучшими умами, нашими секретами. В качестве жеста доброй воли, — он кивнул своему помощнику, и тот внес в комнату небольшой, окованный железом ларец, — Его Величество просит вас принять этот скромный подарок.

Ларец открыли. Внутри, на бархате, лежало несколько книг в добротных кожаных переплетах. Я взял верхнюю. Это был труд Николя Лемери, «Курс химии», самое полное издание. Рядом — работы по баллистике, по гидравлике. Все не новее 1704 года, но для России это был клад, концентрат европейской научной мысли.

— Мы готовы наладить постоянный обмен сведениями, — де Торси внимательно следил за моей реакцией. — Ваши гениальные идеи, помноженные на нашу научную школу, могут создать оружие, которое заставит англичан навсегда забыть о господстве на море. Мы готовы прислать к вам своих инженеров и принять ваших у себя в Тулоне и Бресте. Подумайте, месье барон. Вместе мы станем непобедимы.

Предложение француза было заманчивым. Слишком уж заманчивым, чтобы принимать его за чистую монету. Я принял книги с подобающей случаю благодарностью, прекрасно понимая, что это лишь красивый жест, прелюдия к чему-то более серьезному. От обмена специалистами я вежливо уклонился, сославшись на то, что такие дела — государева прерогатива, и не мне их решать. Маркиз де Торси, как тертый калач, и не настаивал. Уловил, что на красивые слова я не куплюсь. Ему нужно было доказать, что его информация стоит больше, чем любые книжки, а его союз — не прихоть, а жизненная необходимость.

— Месье, то, что я вам сейчас скажу, — его голос стал тише, утратив светский лоск, — это главный козырь в пользу нашего альянса. Это сведения, за которые моя агентура заплатила кровью. Они касаются последствий вашего, без сомнения, блистательного рейда на Евле.

Я напрягся. Стрешнев, сидевший рядом, подался вперед, его старые, выцветшие глаза внимательно следили за каждым движением француза.

— Один шведский инженер, кхм… — замялся он, — не помню его имя, он попал в плен, — начал маркиз. — Его судно было перехвачено в открытом море британским военным фрегатом.

Ничего не понятно. Какой еще инженер? К чему это он?

— Но самое любопытное в другом, — де Торси сделал паузу. — Англичане не стали его топить или тащить в Лондон как пленника. Его и нескольких его лучших мастеров доставили на хорошо охраняемую верфь, где-то на островах, у побережья Шотландии. И он там не один. Вместе с ним, месье барон, в руки англичан попали и интересные документы. Включая, как донесли наши люди, и копии некоторых ваших ранних теоретических набросков, что были захвачены шведами в ходе пограничных стычек еще до вашей экспедиции.

Да чтоб тебя… Ранние наброски. Расчеты по баллистике, идеи по композитным материалам, сырые мысли о свойствах стали… Если они были в руках лучших инженеров Англии, да еще и приправленные практическим опытом шведского металлурга, то события могли развиваться очень непредсказуемо.

— Вы унизили их, месье Смирнов, — в голосе маркиза не было сочувствия, только анализ. — Вы поставили на колени их политическую элиту. И они решили ответить. Правда не дипломатией и не открытой войной, которую они сейчас себе позволить не могут. Они решили ответить технологией, бросив все свои ресурсы, всю мощь казны на создание абсолютного оружия, которое должно вернуть им господство и смыть позор.

Он выдержал последнюю, самую тяжелую паузу. Затем достал из потайного кармана своего камзола сложенный вчетверо лист бумаги.

— Мой агент заплатил жизнью за этот клочок бумаги, — с этими словами он положил его на стол перед нами.

Я осторожно развернул чертеж. Это был скорее эскиз, набросанный по памяти, но от этого он не становился менее пугающим. На бумаге был изображен прототип боевого корабля — мощный деревянный фрегат, чьи борта были защищены броневым поясом из толстых железных плит. Крепления были прорисованы схематично, но сама концепция была ясна как божий день. Это была плавучая крепость. Внизу, неровным почерком шпиона, было выведено кодовое название.

— Они строят это, господа, — голос маркиза звучал глухо, как похоронный колокол. — Они объединили шведский опыт литья, ваши трофейные идеи и свой морской гений. Проект носит название «Invulnerable» — «Неуязвимый». По нашим данным, это пока лишь сырой прототип, неуклюжий и медленный. Они уже проводят испытания артиллерии против броневых плит, и ядра просто отскакивают от них, не причиняя вреда. Они еще не решили всех проблем, но они нашли верное направление. Если они доведут его до ума, ни один флот в мире не сможет ему противостоять. Англия собирается вернуть себе господство на море. И, боюсь, у них есть все шансы это сделать.

Мысленно я прикидывал все проблемы, с которыми столкнутся разработчики. И я честно говоря не думаю, что они сильно затормозили бы создание эдакого броненосца. А это плохо, очень-очень плохо.

Я смотрел на этот корявый рисунок. Гонка вооружений, в которой я считал себя единоличным лидером, только что началась по-настоящему. И мой главный противник получил опасную фору.

Глава 21

Москву я покидал с таким чувством, будто из болота вылез, — весь в тине, зато живой. Этот город давилсамим духом — вязким, тягучим, пропитанным вековой пылью интриг, где каждое слово имело двойное дно. Наш с Демидовым пакт был лишь первым актом пьесы, финал которой никто предсказать не мог. Он уехал к себе, на Варварку, и оба мы знали, что это только начало большой игры. Стрешнев пообещал уладить дела с французом, организовав ему встречу с Государем уже в Питере, и я с легким сердцем спихнул на него эту дипломатическую эквилибристику. Мое дело — железо, а не реверансы.

Обратная дорога в Питер была другой. Воздух казался чище, а мысли — яснее. В голове уже не было места рефлексии. Мозг, как хорошо отлаженный механизм, перемалывал новые данные, выстраивая стратегии.

Демидов. Железные дороги. Торговая война с Англией.

Масштаб задач вырос настолько, что мои прежние амбиции — наладить выпуск винтовок и построить пару заводов — теперь казались детскими играми в песочнице. Я сам, своими руками, влез в жернова истории, и теперь они тащили меня за собой, требуя соответствовать. Игнатовское становилось лишь одной из шестеренок в огромной машине, которую мы задумали с уральским хищником.

Питер встретил знакомым пронизывающим ветром. Но все равно здесь я дышал полной грудью. Это был мой мир порядка. Едва я успел отдать первые распоряжения по разгрузке и размещению людей, как нарисовался гонец — запыхавшийся драгун с личным письмом от царя. Петр не привык ждать, требовал меня к себе немедленно. Уже донесли, что я прибыл.

Встречу он назначил в Адмиралтействе, в одной из чертежных палат, где пахло свежей стружкой и смолой. Он стоял у огромного стола, на котором был разложен чертеж нового фрегата, и с увлечением что-то обсуждал с голландским корабельным мастером. Увидев меня, он отпустил голландца и жестом указал на стул.

— Ну, барон, докладывай, — весело начал разговор Государь. — Как ты этого уральского медведя в наше тягло запряг? Я до сих пор в толк взять не могу.

Я не стал расписывать ему все тонкости нашего торга с Демидовым. Царю был важен результат, а не процесс. Я коротко, по-военному, изложил суть нашего союза: мы с Демидовым создаем новую компанию для постройки железных дорог, деля риски и будущие барыши. Он поставляет металл и людей, я — технологии и паровые машины. Государство при этом имеет значительную долю.

— Значит, все-таки уломал, — Петр хмыкнул, и в его глазах блеснуло одобрение. — Золотыми цепями его приковал, чертяка. Это по-нашему. А что барыши от этого будут казне — то и вовсе любо.

Он замолчал, а потом его лицо снова стало серьезным.

— Стрешнев донес и про француза твоего. Про этого маркиза. И про корабль ихний, железный. Вот про это — подробнее.

Я выложил ему все, что узнал от де Торси. Про шотландскую верфь, про проект «Неуязвимый», про то, как англичане, получив в руки мои ранние наработки и шведских мастеров, пытаются создать оружие абсолютного превосходства. Я говорил, а Петр слушал, и его лицо менялось на глазах. У него появлялся азарт игрока, которому на стол выложили смертельно опасную карту.

— Значит, броней обшивают… — протянул он, когда я закончил. — Ядра отскакивают… — Он прошелся по комнате. Остановился у окна, выходившего на верфь, где под стук топоров рождались новые корабли его флота.

— Что ж, — он резко развернулся. — Ответ наш будет простым и ясным. Они строят один «Неуязвимый»? Мы построим десять! Целую эскадру железных чудищ, которые сотрут их флот в порошок! Немедля садись за чертежи, барон! Мне нужны корабли, которые не боятся их пушек. Все ресурсы компании, все твое железо — на это дело!

Я ожидал чего угодно, но не такого. В его глазах уже пылал огонь нового грандиозного проекта. Он не видел проблем, он видел вызов. А я видел катастрофу.

— Государь, — я осторожно подбирал слова. — Идея сия, конечно, велика. Но…

— Что «но»? — он нахмурился.

— Но у меня рук на все не хватит, Государь! — вырвалось у меня. — У нас паровая машина еще сырая, ее до ума доводить надо! Винтовка СМ-1, которую армия ждет, до сих пор не сделана! Конвертер латать надо после каждой плавки! Мне бы с текущими делами разобраться, а ты уже целый броненосный флот строить хочешь! У меня людей нет, Государь! Нет мастеров, способных такие сложные задачи решать! Нартов один на всю Россию, я его на части разорвать не могу!

Петр слушал мой отчаянный монолог, и его лицо расплывалось в хитрой улыбке. Он подошел ко мне и тяжело опустил свою огромную ладонь на мое плечо.

— Экий ты у меня непонятливый, барон, — пророкотал он. — Рук у него, видишь ли, не хватает. Так в чем же дело?

Он отошел к столу, схватил перо, макнул в чернильницу и на чистом листе бумаги размашисто, в несколько строк, начертал указ.

— Вот тебе руки, — он протянул мне еще не просохший лист. — Даю твоей Инженерной канцелярии право по всем городам и весям нашим ездить и собирать под свои знамена лучших людей. Ремесленников, механиков, рудознатцев, самородков всяких. Всех, у кого голова на плечах и руки из нужного места растут. Вне зависимости от сословия и чина. Забирай с заводов, с мануфактур, хоть из острога вытаскивай, коли человек дельный. Даю тебе на это мою волю. Дворян, правда, не трогай, — он усмехнулся. — Да где ж средь них толковых-то сыщешь? Так, баловство одно. А вот из простого люда таланты выгребай. И строй. Строй мне флот, барон. Такой, чтоб вся Европа ахнула.

Я вернулся в Игнатовское опустошенным. Царский указ, дающий мне право на «охоту за головами», жег карман. Это был невиданный карт-бланш, но и ярмо, которое Петр повесил мне на шею. Он требовал чуда, и требовал его вчера.

Броненосный флот… Легко сказать. У меня в голове роились сотни нерешенных задач, а он уже замахивался на проекты, сложность которых опережала это время лет на сто пятьдесят. Но спорить с царем — все равно что пытаться остановить лавину.

Игнатовское встретило меня привычной деловой суетой. Наше пыхтящее и стонущее сердце — паровая машина — уже работала в полную силу, приводя в движение станки в механическом цехе. Нартов, получив в свое распоряжение трофейные инструменты и моих мальчишек-самородков, творил настоящие чудеса. Точность обработки деталей выросла на порядок. Мы наконец-то начали делать сложные, подогнанные друг к другу механизмы.

И впервые за последнее время, полное интриг, сражений и политических торгов, я почувствовал, что дома. Я заперся в своей «конструкторской», завалив стол чертежами и расчетами. Отбросил на время и флот, и винтовки, и всю эту государственную махину, которая грозила меня поглотить. Я позволил себе роскошь — просто думать. Заняться тем, что я любил больше всего на свете, — чистой, незамутненной инженерией.

Мы с Андреем часами просиживали над чертежами. Я вытащил из глубин памяти то, что казалось мне верхом изящества и эффективности, — двигатель Стирлинга. Идею машины, работающей не на взрывной силе пара, а на простом расширении и сжатии нагретого воздуха, Нартов сначала воспринял как мою «блажь».

— Как же он работать-то будет, Петр Алексеич, ежели в нем пара нет? — он с недоверием разглядывал мой эскиз с двумя цилиндрами и вытеснителем. — Воздух — он же пустой, силы в нем нет.

— В этом-то и вся соль, Андрей, — я пытался объяснить ему на пальцах, как ребенку. — Сила есть. Просто мы ее не видим. Нагрей воздух — он расширится, толкнет поршень. Охлади — сожмется, поршень вернется обратно. Вся хитрость — в том, чтобы заставить его делать это быстро и по кругу. Но это пока только задумка. Как заставить воздух не утекать из цилиндра, когда у нас нет ни резины, ни нормальных уплотнителей, — ума не приложу. Он же просочится через любую щель, какую бы пеньку мы туда ни пихали. Да и как его быстро греть и охлаждать, чтобы машина не тарахтела, как телега, а работала ровно? Это вопросы, на которые у меня пока ответов нет.

Он долго смотрел на чертеж, в его глазах скепсис боролся с любопытством. Идея была слишком соблазнительной: двигатель без опасного котла, тихий, работающий на любой горелке. Мы решили отложить эту «воздушную машину» на потом, как стратегический проект, когда разберемся с текущими пожарами.

А завод-то рос. Мы уже заложили фундамент под второй, более мощный конвертер. Рядом, как грибы после дождя, поднимались стены новых цехов — прокатного, сборочного. Я ходил по этой стройке, по колено в грязи, и чувствовал себя творцом. Здесь, на этом клочке земли, рождалась новая Россия. Моя Россия, которую я видел в своих меччах. И от этого осознания, от вида того, как мои идеи обрастают плотью из кирпича и железа, на душе становилось тепло и спокойно. У меня было что защищать. И было что терять.

Мысли о «Неуязвимом» не отпускали. Вечерами, когда Игнатовское затихало, я расстилал на столе чистый лист и пытался представить себе это чудовище. Я не был кораблестроителем. Я пытался думать как они, мои безымянные противники из шотландской верфи.

Броня. Как они ее крепят? Просто прибить гвоздями к деревянному борту? Ерунда. Первый же удачный выстрел вырвет плиты вместе с куском обшивки. Значит, нужен силовой каркас. Система железных шпангоутов. Но как их соединять? Сварки нет. Значит, заклепки. Тысячи, десятки тысяч заклепок, которые нужно изготовить и установить вручную, обеспечив при этом прочность всей конструкции. Это адский труд, требующий совершенно иного подхода к постройке корпуса.

Двигатель. Здесь у меня вроде бы было преимущество. Наша паровая машина с оппозитной схемой — это пока сырой прототип. А чтобы сдвинуть с места махину весом в сотни, а то и тысячи тонн, ее мощности не хватит. Значит, нужно строить монстра размером с дом, который сожрет все полезное пространство. Или ставить несколько машин, работающих на один вал. Но как синхронизировать их работу, чтобы они не разнесли друг друга? Ответа у меня не было.

Я набросал другой вариант. Колесный пароход. Два огромных гребных колеса по бортам. Да, они уязвимы для вражеского огня, но зато дают невероятную маневренность. Это был интересный компромисс. Но и тут возникала проблема: как передать чудовищный крутящий момент от машины на эти колеса? Какие валы, какие шестерни выдержат такую нагрузку и не сломаются? Мы еще не умели отливать такие крупные и одновременно прочные детали.

И оружие. У меня были мои «Щуки». Примитивные, ненадежные, но это была хоть какая-то идея. Против броненосца они могли бы сработать, если подобраться вплотную. Но как обеспечить их точность? Как заставить их идти по курсу в открытом море, при волне и ветре? Нужны гироскопы, сложные системы управления, а у меня пока только ворот и мускульная сила.

На бумаге рождался монстр из нерешенных проблем. Приземистая, широкая плавучая батарея. Настоящий утюг, закованный в сталь, чье создание требовало решения десятков задач, каждая из которых тянула на отдельное изобретение. Я смотрел на этот эскиз, и мне становилось не по себе. Гонка вооружений, которую я так презирал в своем мире, начиналась по моей вине. Я был вынужден в ней участвовать, даже не зная, с какой стороны подступиться к этому технологическому чудовищу.

Я сидел в своей «конструкторской», заваленной чертежами и обрезками бумаги, когда вечернюю тишину Игнатовского разорвал стук копыт.

Гонец. За окном уже сгущались сумерки, и свет масляной лампы отбрасывал длинные тени на стены. Я отложил карандаш, которым вычерчивал очередной эскиз парового вала, и вышел на крыльцо. Драгун, весь в дорожной пыли, спешился и, не теряя времени, сунул мне в руки запечатанный сургучом пакет. На нем — знакомый герб Брюса и надпись: «Секретно. Смирнову П. А.». Сердце екнуло. Брюс не из тех, кто шлет письма ради светских бесед.

— От графа, — буркнул гонец, явно не расположенный к разговорам. — Велено передать лично и немедля.

— Благодарствую, — я кивнул, разглядывая пакет.

Он козырнул и исчез в темноте, оставив меня наедине с этим бумажным вестником. Я вернулся в комнату, сорвал сургуч и вытащил толстую пачку листов. Первые же строки заставили меня сесть. Это был отчет, написанный четким, почти механическим почерком. Брюс не поскупился на детали. Его лучший агент в Лондоне выложил все, что удалось выудить из наглосаксовских доков.

Я листал страницы, и с каждой строчкой внутри нарастало чувство, будто я стою на краю пропасти. Англичане создавали чудовище. Верфь в Шотландии, спрятанная где-то в глуши, работала день и ночь.

Проект «Неуязвимый». Железная обшивка, о которой говорил маркиз де Торси, была лишь частью кошмара. Они обшивали деревянный корпус листами металла и создавали нечто принципиально новое. Агент описывал, как кузницы в окрестностях верфи гудят, точно адские горны, выпуская сотни тонн заклепок, шпангоутов и броневых плит. Это был корабль, рожденный для войны нового типа.

Я дочитал до середины отчета и откинулся на спинку стула, пытаясь уложить все это в голове. Мой разум, привыкший раскладывать любую задачу на шестеренки, отказывался принимать масштаб. Они использовали мои наработки. Мои! Тогда я думал, что это просто наброски, идеи, которые никто в этом веке не сможет воплотить.

Брюс приложил к отчету несколько зарисовок, сделанных агентом. Я развернул один из листов. На бумаге был изображен «Неуязвимый» — приземистый, угловатый, с низким профилем и тяжелыми башнями, которые торчали, как шипы на спине дракона. Это был не корабль в привычном смысле, это была плавучая крепость, закованная в сталь. Агент отметил, что внешний вид — это все, что он смог добыть. Внутренности машины оставались загадкой. Но даже эти эскизы говорили о многом. Они пытались создать оружие, которое перевернет морские войны.

Я перевернул страницу. Агент перехватил донесение, которое один из британских инженеров отправил своему лорду-покровителю. В нем говорилось о вооружении, о чем-то, что они называли «Дыхание Дьявола». Тяжелые мортиры, способные метать снаряды, начиненные чем-то, чего англичане пока не изобрели. Но они знали, что это возможно. Они знали это от меня. Они не смогли украсть чертежи, но сама идея уже пустила корни в их умах.

Это была катастрофа. Я, сам того не желая, подарил им идею. Не чертежи, не формулы, а нечто хуже — уверенность, что такое оружие возможно. Они теперь будут рыть землю, чтобы воспроизвести его или украсть. Хотя, ни то, ни другое им не удастся, я принял все надлежащие меры, да и Брюс не дремлет.

Но все же, если если они добьются успеха, то их «Неуязвимый» станет символом конца моих заводов.

Последняя страница отчета была самой короткой. Это была расшифровка перехваченного разговора, подслушанного агентом в таверне близ верфи. Один из британских лордов, чье имя Брюс предусмотрительно вымарал, произнес фразу, которую я перечитал трижды, чтобы убедиться, что не ослышался:

«Пусть русские строят свой флот. Нам хватит одного „Неуязвимого“, чтобы сжечь Петербург прямо с рейда. Смирнов подарил нам огонь Прометея. Мы покажем ему, как разжигать настоящий пожар».

Я отложил лист. Где-то вдалеке лаяла собака.

Я встал, подошел к окну и посмотрел на темное небо. Где-то там, за морем, в холодной шотландской глуши, рождалось чудовище, которое могло перечеркнуть все, что я построил — мой завод, машины, мечты о новой России — все могло превратиться в пепел, если я не найду способа остановить их. Но как? Как бороться с врагом, который взял твои идеи? Как опередить тех, кто уже идет по твоим следам?

А ведь у меня есть ответ. Я хищно улыбнулся.

Глава 22

Интерлюдия.

Ноябрьская Гаага встретила приезжих пакостной, промозглой погодой, какая бывает только в преддверии большой европейской грызни. С низкого, свинцового неба без конца сеялась холодная изморось, отчего булыжники внутреннего двора Бинненхофа лоснились в свете редких факелов. К боковому входу подкатили две глухие кареты без гербов. Голландские гвардейцы, застывшие у ворот, пропускали гостей, не шелохнувшись, — секретность.

Из первой кареты выбрался Роберт Уолпол. Его пухлое лицо выглядело помятым с дороги, на губах играла неизменная, едкая усмешка. Он оглядел двор хозяйским, оценивающим взглядом и нетерпеливо махнул рукой. Вслед за ним из кареты вышел Джон Черчилль, герцог Мальборо. В отличие от политикана Уолпола, полководец двигался собранно, целеустремленно, не глядя по сторонам. Его интересовала лишь тяжелая дубовая дверь, за которой их уже ждали. Последними, держась чуть в стороне, показались двое ученых мужей: Исаак Ньютон, с его седой львиной гривой, и Эдмунд Галлей, с живыми, любопытными глазами. В этом змеином гнезде, где плелись интриги, они смотрелись белыми воронами.

Встречали их в просторном зале с высокими готическими сводами, тонущими во мраке. В огромном камине гудел огонь, но тепла от него было, почитай, никакого, только тени по стенам метались. За длинным столом уже сидели шведы. Во главе, в простом военном мундире, нервно барабаня пальцами по столешнице, сидел сам Карл XII. Его молодое лицо было напряжено, во взгляде полыхал нетерпеливый огонь. Справа от него устроился генерал Магнус Стенбок — кряжистый вояка с обветренным лицом, на котором было написано откровенное презрение ко всей этой закулисной возне. Слева, в своих мыслях, сидел инженер Кристофер Полхем — человек, привыкший к языку металла, а не к скользким речам.

— Приветствую вас в Гааге, господа, — голос Карла прозвучал резко, без всяких реверансов. — Надеюсь, причина, что оторвала вас от войны с французами, и впрямь того стоит.

Уолпол отвесил едва заметный поклон, его улыбка стала еще шире.

— Причина, Ваше Величество, самая что ни на есть веская. И касается она нашего общего дела и угрозы, что на востоке зреет. Не скрою, до Лондона доходят прелюбопытные слухи. Говорят, некий маркиз де Торси, правая рука короля Людовика, зачастил с тайными визитами в Россию.

Мальборо, не дав королю вспылить, вмешался. Он был солдатом и говорил по-солдатски, рубил с плеча.

— Ваше Величество, дело не во Франции. Угроза обрела имя, и имя это — Смирнов. Тот барон, что ваш завод в Евле разорил и чьи дерзкие вылазки на Балтике уже набили оскомину. Россия из простого соседа на глазах превращается в проблему для всей Европы.

Желваки заходили на скулах Карла. Сама мысль, что какой-то безродный русский выскочка может быть для него угрозой, была оскорбительна.

— Смирнов⁈ — он почти выплюнул это имя. — Вы эту кучку пиратов на шнявах да один удачный налет угрозой кличете? Доказательства на стол! А не ваши придворные сплетни!

— Мой флот урон несет от их казнозарядных фузей и скорострельных пушек, — вмешался генерал Стенбок. — Капитаны доносят о диковинных вещах. Мы корабли и людей теряем.

Уолпол обвел всех присутствующих медленным взглядом.

— Предложение простое, господа. Чтобы потушить пожар, нужно разжечь другой. Там, где враг его не ждет. Полагаем, южные границы Московии для новой искры вполне подойдут. Султан в Константинополе спит и видит, как бы себе Азов вернуть да позор Карловицкого мира смыть. Пара мешков золота, что упадут в карман нужным пашам, — и Петр будет вынужден гонять свои полки по дикой степи, оставив вас в покое.

Наступила тишина. Карл XII смотрел на Уолпола долго и тяжело. Он был не дурак и чуял, что за этой щедростью кроется расчет.

— И кто же оплатит эти «мешки с золотом», сэр Уолпол? — наконец спросил он. — Боюсь, шведская казна и так войной дочиста выскребли.

Уолпол улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой.

— Мы найдем решение, выгодное для всех, Ваше Величество. На то и союзники, чтобы друг дружке помогать.

Каждый из присутствующих прекрасно понимал: в этой игре союзников не было.

— Война с турками — это так, для отвода глаз, господа, — Уолпол оперся руками о стол, и его голос, потеряв всякую игривость, стал серьезным и веским. — Да, мы оттянем их армию. Но главная зараза сидит не в их полках, а в голове одного-единственного человека. В голове этого Смирнова. Он думает не так, как все, и действует не по правилам. Попытки убить его — проваливаются, Брюс его пуще царя стережет. А чтобы его обыграть, надо заставить его плясать под нашу дудку. Надо бросить ему такую кость, от которой он, со своим непомерным гонором, не сможет отказаться.

Он выдержал паузу, обводя взглядом застывшие лица шведов, и кивнул своим ученым. Ньютон и Галлей, до этого скромно сидевшие в тени, вышли на свет. Они сноровисто развернули на столе большой, туго скрученный свиток. В мерцающем свете свечей на пергаменте проступили четкие, выверенные линии, схемы, разрезы — чертеж корабля, какого мир еще не видел.

— Мы назвали его «Неуязвимый», — произнес Уолпол. — Корабль, закованный в железо. Плавучая крепость, которой любой пушечный удар — ничто.

Мальборо, подойдя к столу, ткнул пальцем в чертеж.

— Замысел прост до безобразия. Петр помешан на море. А его барон, как нам доносят, возомнил себя новым Архимедом. Увидев это чудище, они не устоят. Они кинут на кон все, что у них есть, всю казну, лишь бы построить нечто подобное, а то и переплюнуть нас. Они ввяжутся в гонку, в которой им не победить. Мы их просто-напросто разорим, пока они будут возиться с одной бесполезной, но чудовищно дорогой игрушкой.

— Мы жертвуем скоростью и маневренностью ради брони, — уточнил герцог, его голос звучал ровно, как на плацу. — «Неуязвимый» будет медленным, неповоротливым. Один его вид должен внушать трепет. Он — идеальная наживка для амбиций русского царя.

Ньютон, откашлявшись, приблизился к чертежу. Он говорил так, будто читал лекцию в Королевском обществе, — сухо, академично, дотошно.

— Основа корпуса, господа, — дерево. Дуб, вымоченный в соляном растворе. Но поверх него — пояс из железных плит, закаленных по особому способу. Каждая плита крепится к силовому каркасу из кованых шпангоутов. Мы высчитали, что слой в четыре дюйма способен выдержать попадание тридцатидвухфунтового ядра с дистанции в полкабельтова.

Эдмунд Галлей, поправив парик, добавил:

— Само собой, такой вес требует усиления всей конструкции. Мы увеличили осадку, заложили двойной киль для прочности. По моим расчетам, остойчивость судна будет в норме, хотя в шторм его, признаться, будет мотать изрядно. Но на бумаге, господа, на бумаге он выглядит непобедимым.

Шведский инженер Кристофер Полхем, до этого молчавший, поднялся и подошел к столу. Он долго, без единого слова, разглядывал чертеж. Его взгляд профессионала скользил по линиям, оценивая, прикидывая. Наконец, он выпрямился, и на его лице отразился глубокий скепсис.

— Это же чистое безумие, — тихо, но отчетливо произнес он. — Вы хоть прикидываете, в какую сумму это влетит? Наши рудники, конечно, могут дать сталь нужного качества, но ее выплавка будет стоить целое состояние. Вес… Один только броневой пояс будет весить столько же, сколько весь наш линейный корабль. Чтобы эту махину с места сдвинуть, понадобятся такие паруса, что их из кожи дракона шить придется. Этот проект и вас, и нас по миру пустит.

Карл XII, которого вся эта техническая канитель уже начала раздражать, нетерпеливо стукнул кулаком по столу.

— Плевать мне на цену, коли эта посудина заставит русских дрожать! Мне нужны гарантии, что они хотя бы испугаются!

— Они не просто испугаются, Ваше Величество, — с хитрой улыбкой заверил его Уолпол. — Они в восторг придут. Слухи об этом корабле, подкрепленные якобы украденными чертежами, мы подкинем в Москву. Прямо на стол этому Смирнову. Мы знаем, как он тщеславен. Он клюнет. Не сможет он устоять перед таким вызовом.

В зале снова стало тихо. Ученые, увлеченные красотой своей инженерной мысли, уже спорили о баллистике новых, крупнокалиберных орудий, которые собирались ставить на «Неуязвимого». Политики же видели в этих чертежах лишь искусную ловушку.

Герцог Мальборо отодвинул от себя бокал с вином и положил ладони на стол.

— Господа, пока мы будем строить нашу приманку, нужно, чтобы у русского медведя болела не только голова, но и, простите, задница. Наши люди в Константинополе не зря там находятся. Султан слаб, его Великий визирь и несколько влиятельных пашей на золото падки, как мухи на мед. Немного денег да обещаний военной помощи — и они с радостью всадят свой ятаган в спину Московии.

— Это распылит их силы, — с удовольствием подхватил Уолпол. — Петр будет вынужден перебрасывать свои лучшие полки на юг. Его казна, и без того дырявая, начнет трещать по швам. А флот на Балтике, оставшись без поддержки с суши, станет куда более легкой добычей. Мы заставим его воевать на два направления, не имея сил ни на одном из них.

Карл XII мрачно кивнул. Мысль ударить по врагу чужими руками ему определенно нравилась. Но он был прагматиком.

— Золото для турок, верфи для этого вашего «Неуязвимого»… Все это денег стоит, господа англичане. Больших денег. И я так понимаю, раз уж затея ваша, то и основной воз расходов вы на себя возьмете.

Повисла неловкая пауза. Уолпол, мастер уходить от прямых ответов, витиевато улыбнулся.

— Разумеется, Ваше Величество, Англия не останется в стороне. Мы готовы отдать под проект наши лучшие верфи в Шотландии, обеспечить его лучшими мастерами. Но сталь… — он сделал многозначительную паузу. — Лучшая в мире сталь, что ядро держит, есть только у вас. Мы рассчитываем, что Швеция, как наш верный союзник, обеспечит проект сырьем.

Кристофер Полхем, услышав это, не выдержал.

— Наши плавильни и так на пределе работают, армию обеспечивают. У нас ни свободных мощностей, ни людей нет, чтобы тысячи тонн металла для вашего чудища выплавлять! Да и после налета этого Смирнова…

— Проблемы надо решать, — перебил его генерал Стенбок. Он повернулся к Карлу. — Ваше Величество, нам торопиться надо. Чтобы слухи о «Неуязвимом» до Петербурга дошли, строить надо начинать немедля. Каждая неделя простоя — это фора для русских.

Пока политики и военные делили шкуру неубитого медведя, ученые, казалось, вовсе забыли, где они. Они сгрудились над чертежами, ведя свой, далекий от суеты спор.

— Я настаиваю, сэр Эдмунд, что мы должны увеличить калибр орудий, — говорил Ньютон, тыча пальцем в схему палубы. — Расчеты показывают, что стандартное ядро, даже при максимальном заряде, может только поцарапать плиту, но не пробить. Нам нужны пушки, способные метать ядро весом не меньше сорока восьми фунтов.

— Но это же вес, сэр Исаак! — возражал Галлей. — Мы и так на грани. Каждый лишний фунт на палубе — это минус к остойчивости. Я предлагаю пойти другим путем: усилить броневой пояс у ватерлинии, пожертвовав броней на надстройках.

Карл, которому вся эта дипломатическая и финансовая тягомотина была уже поперек горла, снова грохнул кулаком по столу.

— Хватит! Я вижу, что вы, господа, пытаетесь все расходы на шведскую казну спихнуть, а себе лишь славу заграбастать!

Уолпол понял, что перегнул палку. Он поднял руки, его лицо изобразило такую искренность, в которую, впрочем, никто не поверил.

— Ваше Величество, ни в коем случае. Давайте искать компромисс. Англия готова взять на себя половину расходов по верфям и мастерам. Взамен Швеция предоставляет сталь и своих инженеров под началом господина Полхема. По-моему, справедливо.

Союз, скрепленный недоверием и выгодой, трещал, но держался. Все понимали, что в одиночку им не справиться. В этот момент Уолпол добавил, обращаясь ко всем:

— И главное, господа. Чертежи. Их надо беречь как зеницу ока. Нельзя, чтобы этот Смирнов или его ищейки их перехватили раньше времени. Утечка должна быть строго дозированной. Он должен получить наживку, но не весь рецепт ее приготовления.

Торг закончился. Компромисс, пускай и кривой, был найден. Уолпол, с видом человека, провернувшего выгодное дельце, приказал секретарю тащить бумаги. При свете свечей, под скрип гусиных перьев, представители двух великих держав поставили свои подписи под тайным пактом. Соглашение, рожденное из страха и жадности, вступило в силу. Англия и Швеция объединяли силы для того, чтобы экономически задушить Россию.

— Итак, господа, порешили, — подытожил Уолпол, аккуратно посыпая песком еще сырые чернила. — Наша главная задача — заставить Смирнова клюнуть на нашу наживку. Будем скармливать ему информацию по крохам, через тех его людей, что, как мы знаем, уже отираются в наших портах. Пусть думает, что ворует наши секреты. Пусть его гонор заставит его броситься в эту гонку.

— А война с турками, — добавил Мальборо, — станет той самой гирей, что потянет их на дно. Пока Петр будет метаться между Балтикой и Черным морем, его казна опустеет.

Карл XII, все еще полный сомнений, но заинтригованный возможностью утереть нос русскому флоту, облегченно вздохнул. Для него этот «Неуязвимый», даже если он окажется бесполезным корытом, был шансом вернуть себе репутацию грозы Севера. Лишь Кристофер Полхем, склонившись над своими расчетами, тихо бормотал себе под нос что-то о пределе прочности и о том, что законы механики не обманешь, даже если ты король. Но на него уже никто не обращал внимания.

Исаак Ньютон, оторвавшись от своих баллистических таблиц, задумчиво посмотрел на чертеж «Неуязвимого».

— Есть лишь одно, что меня беспокоит, господа, — произнес он, и в его голосе прозвучали тревожные нотки. — Если этот русский барон и впрямь так умен, как о нем говорят, он может увидеть в нашем корабле лишь инженерную задачку. Он может найти иное, неожиданное решение.

— Именно поэтому, — вмешался Уолпол, — я настаиваю, чтобы корабль был максимально точен технически, а охрану верфи и всех чертежей утроим. Ни одна деталь не должна просочиться раньше времени. Мы не можем позволить себе ни малейшей ошибки.

Следующий том цикла здесь: https://author.today/reader/459364/4273952

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Инженер Петра Великого – 4

Content

Инженер Петра Великого — 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene