Инженер Петра Великого — 5

Глава 1

Декабрь ввалился в Игнатовское без приглашения, завалив все вокруг снегом по самые уши. Моя усадьба, больше смахивающая на какой-то укрепрайон, под этим белым покрывалом выглядела даже нарядно. Из труб кузниц и литеек валил густой черный дым, смешиваясь с морозным воздухом, а из мастерских доносился новый, незнакомый звук —мерное, мощное дыхание.

Пых-пых… вжи-их… Пых-пых… вжи-их…

Это наши оппозитные паровые машины, доведенные до ума гением Нартова, крутили валы, гоняя станки. Этот звук был для меня лучше любой музыки.

Я сидел у себя в конторе, давно превратившейся в штаб, и пытался разгрести гору бумаг. За месяц, что прошел после моего возвращения из Москвы, я, кажется, постарел лет на десять. Вся эта канитель с Демидовым и новой компанией выпила из меня все соки. Зато результат был налицо. На столе, поверх чертежей, лежал главный трофей этой битвы — утвержденный Государем устав «Российских Железных Дорог». Цифры в нем глаз радовали: четверть акций — казне, за земли и высочайшее покровительство. По тридцать пять процентов — мне за технологии и Демидову за металл. Ну а остатки, для связки, раскидали по мелочи между Меншиковым, Брюсом и еще парой-тройкой нужных людей. Я всех повязал одной цепью — золотой — от этого не менее крепкой.

— Хитро ты его, Петр Алексеич, хитро, — прокряхтел Тихон Никитич Стрешнев, сидевший напротив. Старик решил у меня недельку погостить, отдохнуть от московской суеты. Хотя я понимал, что «отдых» этот — так, для отвода глаз. Приехал посмотреть, как я буду из этой каши выпутываться. — Запряг уральского медведя в одну телегу с собой. Теперь он, хочешь не хочешь, а в одну сторону тянуть будет. Правда, за тобой теперь глаз да глаз нужен. Такой, как Демидов, в любой момент может попытаться и вожжи на себя перетянуть, и твою долю оттяпать.

— На то и расчет, Тихон Никитич, — я откинулся в кресле. — Пока он будет барыши считать да секреты моих машин выведывать, у него на другие интриги времени не останется. Мы оба на крючке друг у друга.

В этот момент в дверь постучали. Вошел капитан де ла Серда. Старый испанец за это время превратился в настоящего начальника моей службы безопасности. Его «Охранный полк» стал грозой всей округи.

— Докладываю, барон, — начал он без предисловий, его русский с каждым днем становился все лучше. — За последнюю неделю — тишь да гладь. В окрестных деревнях спокойно. Людей, что тут крутились, как лисы у курятника, след простыл. Даже соглядатаи Брюса, что тут околачивались, и те запропали. Либо мыши так хорошо затаились, либо им приказали не соваться.

Я посмотрел на старика. Его спокойствие настораживало больше любой тревоги.

— Это-то и плохо, капитан, — я покачал головой. — Тишина перед бурей всегда самая обманчивая. Усиливайте дозоры.

Он молча кивнул и вышел, оставив нас со Стрешневым. Едва за ним закрылась дверь, как в контору, не постучав, впорхнула его дочь. Изабелла за это время освоилась, чувствовала себя в Игнатовском почти как дома. В руках она держала свиток.

— Месье барон, я закончила, — ее голос, с легким акцентом, прозвучал в тишине. — Я тут подумала над вашей идеей о защите изобретений. Вы говорили о «привилегиях» для мастеров, но ведь не только железом и механизмами жив человек.

Она развернула свиток. На нем каллиграфическим почерком был изложен проект об авторском праве на книги, музыку, пьесы.

— Я отправила это в вашу «Палату привилегий», — с улыбкой сказала она. — Мне кажется, защита творчества важна не меньше, чем защита технологий. Это тоже принесет славу государству.

Я смотрел на нее, и на душе стало теплее. Эта девушка мыслила на том же уровне, что и я, видела шестеренки, систему.

В дверях появилась Любава. Принесла поднос с дымящимся сбитнем и пирогами, правда я уверен, что пришла она не ради этого. Ее взгляд, брошенный на Изабеллу, был острым. Она поставила поднос на стол с громким стуком.

— Кушайте, гости дорогие, — процедила она, демонстративно поправляя скатерть. — А то от этих ваших бумажек да разговоров иноземных скоро и аппетит пропадет.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Любава видела в утонченной, образованной испанке чужачку. Соперницу. Эта тихая, женская война в стенах моего дома меня начинала беспокоить. Здесь чертежами и логикой было не помочь.

На следующий день снег повалил с новой силой, и в этой белой каше на наш двор влетел царский кортеж. Петр нагрянул без предупреждения, впрочем, как всегда. В сопровождении Меншикова и десятка драгун он вихрем пронесся по Игнатовскому, заставив всех замереть на месте.

— А ну, показывай, барон, чем тут без меня промышляешь! — прогремел его бас, перекрывая гул паровых машин.

Я повел его по цехам. Царь, с его неуемной жаждой ко всему новому, был в своей стихии. Совал свой нос в каждую деталь, трогал руками еще горячие отливки, с детским восторгом смотрел, как работают станки, приводимые в движение паром. Я видел неподдельное любопытство и восторг, когда он доходил до сути очередного механизма.

Особый фурор произвел мой карманный пистолет-дерринджер. Я специально прихватил его с собой.

— Вот, Государь, для твоей личной безопасности, — я протянул ему маленькое, изящное оружие. — Бьет недалеко, но для разговора в темном углу — в самый раз.

Петр взял пистолет, повертел его в руках. Его длинные пальцы с какой-то особой нежностью гладили вороненую сталь.

— Игрушка… — протянул он, а потом его взгляд метнулся к Меншикову, который стоял чуть поодаль с кислой миной. — Слыхал, светлейший? Для разговоров в темных углах. Нам бы с тобой такие не помешали.

Меншиков лишь криво усмехнулся.

Вечером, после долгой инспекции, мы собрались в моей избе у камина. Петр долго молчал, глядя на огонь, его огромное тело едва влезало в кресло. Потом он резко повернулся ко мне. Его глаза смотрели с хитрым, пронзительным прищуром.

— Скажи мне, барон, начистоту, — грозным шепотом заявил Царь. — Ради чего ты все это затеял? Всю эту кутерьму с заводами, с компаниями, с дорогами этими железными… Власть? Богатство? Я тебя озолотить могу, чины дать, каких и не снилось. Или ты иное что-то таишь в душе своей?

Я посмотрел на него. Это был не просто вопрос. Это был допрос. Он пытался заглянуть мне в душу, понять, что движет этим странным, непонятным ему человеком. Я мог бы ответить, как положено: «Ради славы твоей, Государь, и процветания Отечества». Но он явно ждет другого.

— Я хочу видеть Россию равной среди равных, Государь, — ответил я, тщательно подбирая слова. Я пытался донести и смысл, и то, что стояло за ним. — Хочу, чтобы наши корабли не боялись выходить в открытое море, а наши купцы торговали по всему свету, не кланяясь англичанам. Чтобы слово русское звучало весомо и в Париже, и в Лондоне. Чтобы мы не выпрашивали технологии, а создавали их сами, и чтобы уже к нам ехали учиться, а не мы к ним — на поклон.

Я говорил то, что он хотел услышать, то, что совпадало с его собственной великой мечтой. Правда за этими пафосными, правильными словами скрывалось нечто иное, что я никогда не смог бы ему объяснить.

Про себя я думал о другом. О будущем, которое было моим прошлым. Я видел его в сухих строчках учебников истории. Я знал, чем заканчиваются великие империи, которые застывают в своем величии, любуясь блеском собственных корон. Я помнил, как владычица морей Испания превратилась в задворки Европы, потому что проспала промышленную революцию. Помнил, как гроза христианского мира Османская империя стала «больным человеком Европы», потому что ее янычары оказались бессильны против нарезных винтовок. Помнил, как сама Россия, эта огромная, неповоротливая махина, через сто с лишним лет проиграет Крымскую войну из-за парусных кораблей против паровых и гладкоствольных ружей против «штуцеров».

История — безжалостная штука. Она не прощает стагнации. Она перемалывает тех, кто не успел запрыгнуть в уходящий поезд прогресса. И сейчас, в этом заснеженном Игнатовском, я слышал далекий, еще неясный гудок этого поезда.

Поэтому я строил заводы, лил сталь и клепал винтовки. Я строил спасательный ковчег. Я пытался протащить эту огромную, увязшую в средневековье страну через технологическое «бутылочное горлышко». Дать ей шанс победить в этой конкретной войне, выжить в будущем, в жестоком и прагматичном мире, где право сильного будет определяться количеством доменных печей и длиной железнодорожных путей.

Моя мотивация была эгоистична до мозга костей. Раньше меня сложно было назвать патриотом. Но из-за многих событий, которые оголили истину (а я надеюсь, что верно все разглядел), я стал им, стал патриотом (в хорошем смысле этого слова, без перегибов, которыми грешат). Это был мой единственный дом. Место, где я жил, дышал, где у меня появились друзья и враги. И я до дрожи не хотел, чтобы этот мой новый мир, пусть и странный, и жестокий, через сто лет оказался растоптан сапогами какого-нибудь очередного Наполеона или раздербанен на куски более шустрыми и технологичными соседями. Я строил будущее для себя. Чтобы просто выжить.

Но этого ему говорить было нельзя. Для него, самодержца, такие мысли были бы крамолой. Он бы увидел в них не заботу, а умаление его собственного величия, сомнение в его гении. Поэтому я говорил о славе, о могуществе, о кораблях.

Петр долго смотрел на меня, а потом гулко, от души, расхохотался.

— Равный! Ай да Смирнов, ай да сукин сын! — он хлопнул себя по колену. — Мне по нутру твои речи! Но помни, барон, дорога к славе вымощена костями. Англичане свой «Неуязвимый» строят. И нам сидеть сложа руки нельзя. Требую от тебя ускорить дело с броненосным флотом. Все силы — туда!

— А как же дороги, Государь? — вмешался Меншиков, который до этого молча сидел в углу. — Барон наш и так на себя слишком много взвалил. Тут и заводы, и компания новая… Не надорвался бы.

— Не твоего ума дело, светлейший! — отмахнулся Петр. — Дороги — дело нужное! Ты, барон, мне так расписал, как по ним войска гонять можно, что я теперь спать не могу, все планы строю. Будут и дороги, и флот! А ты, Александр Данилович, коли радеешь о казне, помогай.

В этот момент в комнату вошла Любава с подносом, на котором стоял большой жбан с квасом. Она молча разлила напиток по кружкам. Разговор постепенно перетек в обывательский треп. Испанка, пользуясь случаем, подошла к царю и завела с ним разговор о европейских верфях, о новых методах строительства, которые она вычитала в книгах. Говорила она увлеченно. Петр слушал ее с неподдельным интересом, задавал вопросы.

Царский визит встряхнул Игнатовское. Все забегали с удвоенной силой, но на душе у меня было паршиво. Ультиматум Петра — «построить броненосный флот» — звучал как приговор. Англичане уже дышали в затылок, а я все еще топтался на месте. Нужно было решение. Быстрое, изящное, неожиданное.

На следующий день после отъезда государя я собрал свой «мозговой центр» в конструкторской. Нартов, Магницкий и я. Изабелла, которой после отъезда двора стало откровенно скучно, тоже увязалась с нами — ее отец, капитан де ла Серда, окончательно перебрался в Игнатовское, и теперь она была здесь надолго. Я не стал возражать. Ее острый ум и знание языков могли пригодиться.

— Господа, задача проста и невыполнима, — начал я без обиняков, расстелив на столе копию чертежа «Неуязвимого». — У англичан вот это. У нас — шиш с маслом. Нам нужно найти способ проковырять эту скорлупу, либо построить лучше. Предлагаю мозговой штурм. Правила простые: мелем любую, даже самую дикую чушь. Никакой критики, никаких «это невозможно». Изабелла, будьте добры, записывайте все подряд.

Нартов, вглядевшись в чертеж, хмыкнул. Да, именно это и было моим главным оружием против врагов — мозги Нартова и Магницкого, плюс мое послезнание.

— Против лома нет приема, окромя другого лома, — повторил как-то обрононную мной фразу, Нартов, — «Щуку» нашу надо до ума доводить. И в нос ей пихать заряд особый вместо пороха. Стержень из нашей новой, каленой стали. Чтобы он их броню протыкал, как шило — кожу.

— Неплохо, — одобрил я. — Бронебойный заряд. Но как его доставить? Наша «Щука» еле ползет.

— А если не торпедой, а из пушки? — вмешался Магницкий, который уже скрипел пером на бумаге. — Я тут прикинул… Если снаряд сделать не круглым, а коническим, остроносым, как веретено, он по воздуху пойдет легче. А если его еще и закрутить в полете… Полетит дальше и ударит точнее. Я видел подобное в ваших набросках, барон.

На душе становилось тоскливо. Бронебойный сердечник, конический снаряд… все это было гениально для 1705 года. Но все не то.

— Идеи хорошие, господа. Запишите, Изабелла, — я повернулся к ней. — Но давайте подумаем вот о чем. Зачем нам пробивать броню, если можно ее… прожечь?

Я взял уголек и набросал на доске схему.

— Представьте, Андрей, что ваш бронебойный стержень — полый. А в эту пустоту мы засунем… скажем, медный конус, широкой стороной к цели. А вокруг него — взрывчатку. При взрыве вся его сила ударит в одну точку, а не в стороны. Она сожмет этот конус и выплюнет из него тонкую, раскаленную струю металла, которая летит с бешеной скоростью. Эта струя не пробьет броню. Она ее прожжет.

Нартов и Магницкий смотрели на мой рисунок сузив глаза.

— Да как же это… — начал было Андрей, но я его перебил.

— Неважно как. Назовем это «усиленной Щукой». Задача — сделать так, чтобы она работала. Андрей, продумайте корпус. Леонтий Филиппович, рассчитайте траекторию. Мы должны сделать вид, что просто дорабатываем старую идею.

Изабелла подняла голову.

— Месье барон, для таких сложных работ нам нужны новые мастера. Может, стоит объявить через вашу «Палату привилегий» конкурс? Посулить награду за лучшие идеи?

— Русские мастера, баронесса, — проворчал Нартов, — народ ушлый. Своими секретами делиться не любят. Каждый в своем углу сидит и думает, как бы соседа обхитрить.

Его ворчание прервал нарастающий шум со двора. Сначала — неясный гул, потом — возмущенные крики. Орлов влетел в избу.

— Ваше благородие, там… эти…

Я вышел на крыльцо. У ворот, перегородив дорогу телегам с углем, стояла целая делегация. Человек двадцать священников в черных рясах, с крестами и хоругвями. Возглавлял их высокий, сухопарый поп с длинной бородой и горящими, фанатичными глазами. Я узнал его. Феофан. Священник с моего села, которого, как я подозревал, подослал ко мне сам Стефан Яворский, ярый противник моих новшеств.

— Изыди, антихрист! — заголосил он, увидев меня. — Прекрати свои бесовские игрища! Твои адские машины губят души православные!

Толпа за его спиной согласно загудела. Я с трудом сдержал эмоции.

— Отец Феофан, — я постарался успокоиться. — Мои «адские машины» скоро будут спасать Россию. Или вы хотите, чтобы наши солдаты с голыми руками на их пушки лезли?

Какая-то глупая история повторяется. Или тут в чем-то подвох?

— Вера наша — вот наш главный щит! — не унимался он. — А ты смуту сеешь, народ от Бога отвращаешь!

Он окинул взглядом двор и нашел последний аргумент.

— Да у тебя тут и места святого нет! Одна сатанинская кузня! Где людям молиться, каяться в грехах, что они по твоей указке творят⁈

Я понял, что спорить бесполезно. Против этого лома приема не было.

— Хорошо, отец Феофан, — я поднял руку, призывая к тишине. — Будет вам часовня. Даю слово. Построю на своей земле.

Он на миг опешил, но тут же взял себя в руки.

— Вот то-то же, — процедил он и, развернувшись, повел свою паству прочь.

Часовня… Ладно. Будет им часовня. На территории усадьбы. Но за пределами завода. И за высоким забором. Это я уже для себя решил. А пока нужно было думать, как быть с этой новой, не менее опасной угрозой.

Вечером, после инцидента с попами, я пытался собрать мысли в кучу. День выдался выматывающим. Голова была забита от чертежей и споров, а на душе скребли кошки после встречи с Феофаном.

В дверь тихонько постучали. Вошла Любава, поставила передо мной кружку горячего молока с медом и, не уходя, задержалась у стола, поправляя и без того ровно лежащие бумаги. Я чувствовал, что она хочет что-то сказать.

— Тяжелый день выдался, Петр Алексеич, — наконец произнесла она, не поднимая глаз. — Все о делах государевых печетесь.

— Есть такое, Любава, — я отхлебнул молока.

— Оно и видно, — она вздохнула. — Только вот гляжу я, и сердце кровью обливается. Доверие ваше, оно ведь как золото — не всякому в руки давать можно. Иные, что медом в уши льют да речи сладкие ведут, за спиной-то нож держат.

Я понял, куда она клонит. Намек был прозрачнее некуда.

— Ты об Изабелле? — спросил я прямо.

Любава вздрогнула, отступать было не в ее правилах.

— А хоть бы и о ней, барин. Иноземка она. Хитрая, ученая. Все в бумаги ваши смотрит, все выведывает. А ну как она ворогу письма пишет, за море? Вы ей все тайны свои доверяете, а она, может, лазутчица. Не по душе она мне, ой не по душе.

Я посмотрел на нее. В ее глазах был искренний страх за меня. Она по-своему пыталась меня уберечь.

— Я ценю твою заботу, Любава, — я мягко коснулся ее руки. — Но ты зря. Изабелла — наш друг. И ее ум нам еще добрую службу сослужит.

Она поджала губы, правда спорить не стала, поклонилась и вышла, оставив меня наедине с горьким осадком на душе.

На следующий день я послал за Феофаном. Встречу назначил на пустыре, где собирался ставить часовню.

Он явился один. Стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как мои плотники размечают землю под фундамент.

— Вижу, барон, вы человек слова, — холодно буркнул он.

— Я всегда держу слово, отец Феофан.

Я подошел ближе.

— Давайте начистоту. Я знаю, что вас подослал Яворский. И знаю, чего вы хотите. Вы боитесь, что мои машины и знания изменят этот мир так, что для вашей веры в нем не останется места. Но вы ошибаетесь. Мои технологии — это не ересь. Это дар, который поможет России выстоять. Это щит и меч, который защитит и вашу паству.

Феофан слушал, на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Слова твои красивы, барон, — произнес он. — Но дела твои смущают умы. Ты даешь людям в руки силу, которой они не разумеют. А сила без веры — путь в преисподнюю.

Он подошел ближе. Его глаза смотрели в упор.

— Но я готов помочь тебе. Церковь может стать твоим союзником. Мы можем объяснить народу, что твои дела — не от лукавого, а от Бога, на благо Отечества. Мы можем унять ропот и благословить твои начинания.

Я напрягся, ожидая подвоха.

— И чего же вы хотите взамен? — спросил я.

— Сущую малость, — на его губах появилась змеиная улыбка. — Во-первых, ты должен публично покаяться. Признать, что твои «адские машины» были созданы в гордыне и заблуждении, и испросить прощения у Господа и у народа православного.

Я вздохнул.

— А во-вторых?

— А во-вторых, — его голос стал вкрадчивым, — ты передашь часть своих технологий. Мы создадим особую церковную комиссию, которая будет решать, какие из твоих изобретений богоугодны, а какие — нет. Мы будем следить, чтобы твои знания служили укреплению веры. Мы поможем тебе отделить зерна от плевел, барон. А опасные знания будем хранить у себя. На всякий случай.

Глава 2

Я смотрел на его постное лицо Феофана с благостной улыбочкой, и еле сдерживал ярость. Дожили. Вот он, рейдерский захват в духе восемнадцатого века. Без масок-шоу и автоматчиков, зато с крестами, хоругвями и таким ультиматумом, что за версту несло святой инквизицией. Им нужно было влияние и деньги. Хотя, нет, им был нужен полный, тотальный контроль над моим главным, бесценным активом — знаниями. Создать комиссию, которая будет решать, что «богоугодно», а что нет. Отделять зерна от плевел… Да они просто собирались залезть ко мне в черепушку, выпотрошить ее, а все самое вкусное запереть под церковный замок «на всякий случай». А меня, выжатого как лимон, оставить с «богоугодными» проектами вроде какой-нибудь улучшенной маслобойки.

Согласиться — все равно что добровольно нацепить ошейник и отдать поводок этим хитрым, алчным попам. Любава, стоявшая на крыльце, прижала руки к груди. Де ла Серда напрягся, его ладонь сама легла на эфес шпаги.

Нужно было что-то решать прямо сейчас, причем так, чтобы и волки остались сыты, и овцы — то есть я — целы. Я заставил себя разжать кулаки и выдохнул.

— Слова твои, отец Феофан, весомы и требуют размышлений, — мой голос прозвучал даже с эдаким смирением. — Дело, что ты предлагаешь, государственной важности. И рубить с плеча, на эмоциях, было бы великой гордыней и грехом.

Я окинул взглядом место, где собирался строить часовню.

— В одном ты прав: всякая сила — от Бога. И прежде чем решать, как с ней быть, надобно мне самому с мыслями собраться, да и у Господа совета испросить. Дай мне три дня. Три дня на раздумья и молитвы. А как срок выйдет, я тебе и дам свой ответ.

Феофан опешил. Кажется он ждал чего угодно: что я взорвусь, начну торговаться, испугаюсь. Но не этого. Я перехватил инициативу, ударив его же оружием — благочестием. Отказать мне в праве на молитву он не мог, его же паства не поняла бы. На его лице мелькнуло досадливое выражение, он быстро натянул маску отеческой заботы.

— Что ж, барон. Похвально, — процедил он. — Молитва — дело богоугодное. Мы подождем. И помолимся за тебя, дабы Господь наставил тебя на путь истинный.

Он развернулся и, махнув рукой, пошел прочь. Его свита удалялась с видом победителей. Мои же мужики смотрели на меня в полном недоумении. Не въехали, почему их командир, только что вернувшийся с победой, вдруг сдулся перед каким-то попом. Я ничего не стал им объяснять. Молча развернулся и пошел к себе в контору. Война перешла в новую фазу. И вести ее предстояло не на поле боя.

Вечером, когда в Игнатовском все угомонились, я позвал к себе Орлова. Мой верный СБшник, прошедший со мной огонь и воду, был готов к любому приказу.

— Дело есть. Тайное и срочное, — я кивнул ему на стул. — Завтра чуть свет — в Петербург. Один. Переоденься попроще, без шума и пыли.

Орлов сел, весь обратившись в слух.

— Задача одновременно и простая, и с подвохом. Явишься к графу Брюсу. Лично. И передашь мою просьбу. Мне нужна встреча. Срочная и тайная. С местоблюстителем патриаршего престола, Стефаном Яворским.

Орлов удивленно вскинул бровь.

— С Яворским? Петр Алексеич, да он же… он же твой главный противник в рясах! Говорят, на дух не переносит все, что от немцев да от тебя исходит. Терпит из-за Государя…

— В том-то и дело, — усмехнулся я. — Мне нужно понять, откуда ветер дует. Этот Феофан — он сам по себе такой ретивый, из кожи вон лезет, или это приказ самого Яворского? Может, старик и не в курсе, какие тут ультиматумы от его имени ставят. А может, как раз наоборот, это он и дергает за ниточки. Мне кровь из носу нужно это выяснить. Посмотреть ему в глаза, понять, готов ли он к разговору или уперся рогом.

Я подался вперед, понизив голос.

— Поэтому ты, когда будешь говорить с графом, передашь ему мои слова дословно. Брюс — тертый калач, поймет, как это лучше обставить. Я не жаловаться еду и не защиты просить. Я еду за «беседой», советом. Я, барон Смирнов, дескать, озабочен тем, чтобы мои машины и заводы служили мощи государства и укреплению веры православной. И потому испрашиваю совета у мудрейшего пастыря, как мне лучше все устроить, дабы не впасть в грех и не смущать умы людские. Понял? Ни слова об ультиматуме Феофана. Ни намека на конфликт. Я еду как смиренный сын Церкви, ищущий наставления.

Орлов медленно качнул головой, он уже был в курсе разговора с Феофаном (как и все мое окружение), на его лице появилась хищная ухмылка. Он уловил всю прелесть этой змеиной игры.

— Понял, Петр Алексеич. Смиренный, как лис в курятнике. Сделаю в лучшем виде. Граф Брюс обставит все так, что сам Яворский не сразу поймет, где правда, а где лесть.

— Вот именно. Мне не союзник нужен, а ясность. А пока ты будешь в пути, мы здесь тоже скучать не будем. Пора показать нашим гостям, что такое настоящее гостеприимство по-игнатовски. Иди, и помни, от тебя сейчас зависит больше, чем от целого полка.

Орлов встал, коротко козырнул и вышел, растворившись в ночной темноте. Я подошел к окну и долго смотрел ему вслед. Шахматная фигура двинулась с места. Теперь ход был за противником.

Отослав Орлова, я на пару часов заперся в конторе, пытаясь выкинуть из головы всю эту церковную канитель. Против них у меня было только одно оружие — холодный расчет и умение ждать.

Пока политики плетут свои паутины, инженеры должны ковать железо. И не просто железо, а то, что способно проломить череп любому врагу, будь он в рясе или в броне. Я развернул на столе копию чертежа «Неуязвимого» и снова уставился на этот приземистый, уродливый силуэт. Броня. Четыре дюйма закаленной стали. Любое ядро, даже самое тяжелое, отскочит от такой скорлупы, как горох от стены. Идти в лоб, пытаясь построить нечто подобное, — это не лучший вариант. Нет уж, дудки. Если не можешь пробить стену тараном, нужно найти отмычку.

На следующий день, с утра, я позвал Нартова с Магницким. Они уже ждали в лаборатории. Воздух здесь был густой, пропитанный запахами кислот, селитры и еще десятка реактивов. На столе уже лежали мои наброски — схема того, что я про себя называл «Прожигателем».

— Господа, — я ткнул пальцем в чертеж. — Вот наш ответ английскому «утюгу». Не будем мы его пробивать. Мы его прожжем.

Я в двух словах обрисовал им принцип кумулятивного эффекта — как направленный взрыв может превратить металлическую облицовку в тонкую, сверхбыструю струю, способную прожечь любую броню, тем более мы уже затрагивали эту тему. Нартов, с его бульдожьей инженерной хваткой, моментально ухватил суть. Но тут же уперся в главную загвоздку.

— Медный конус… — он задумчиво потер подбородок. — Идея-то хороша, Петр Алексеич. Но как его сделать? Отлить? Так в нем поры будут, раковины. Вся сила взрыва уйдет в эти дыры, разнесет его на куски. Точить на станке? Так это ж сколько меди в стружку перевести, да и точности такой, чтобы стенки были идеально ровные, не добиться. Чуть где перекос — и струя уйдет в никуда.

Он был прав. Вся гениальность кумулятивного эффекта держалась на идеальной геометрии. Я сам же об этом твердил. Малейшее отклонение — и вместо сфокусированного удара мы получим обычный, бестолковый «пшик». Я отошел к дальнему стеллажу, где в ящиках хранились мои «сокровища». Еще в прошлом году, готовясь к новогоднему празднику, я под видом закупки ингредиентов для невиданных фейерверков заказал через Брюса целую кучу химикатов и редких металлов. Тогда это было прикрытием. Теперь пришло время пустить их в дело.

— А что, Андрей, если нам его не лить и не точить? Что, если нам его… вырастить?

Я достал несколько медных и цинковых пластин, пару глиняных горшков и склянку с купоросным маслом.

— Я давно заметил, господа, одну прелюбопытную вещь, — осторожно заявил я, стараясь говорить как можно убедительнее. — При взаимодействии некоторых металлов и кислот рождается некая невидимая энергия. Сила, способная творить диковинные вещи.

Магницкий, услышав это, снял очки и протер их, его взгляд стал острым. Он, конечно, знал про статическое электричество, про опыты Герике, про янтарь. Но то была сила мгновенная, капризная.

— Я назвал эту силу «электричеством», от греческого слова «электрон», — я тем временем наливал в горшок воду, добавлял кислоту, собирая примитивный гальванический элемент. — Но в отличие от искры, которую можно получить от трения, эту силу можно заставить течь постоянно. Как воду в ручье.

Я опустил в раствор медную и цинковую пластины, разделенные пропитанной рассолом тканью. К концам припаянной к ним проволоки я поднес тонкую железную нить. Прошла секунда, другая, и нить начала тускло светиться, а потом вспыхнула и перегорела.

— Невероятно… — прошептал Магницкий. Его удивлял не сам факт свечения — он видел и поярче вспышки. Его поражал сам принцип. — Постоянный, направленный ток… Петр Алексеич, да это же… это же новый раздел физики!

— А теперь представьте, — я повернулся к Нартову, который следил за моими манипуляциями с напряженным любопытством, — что мы эту силу пустим не на то, чтобы железку греть, а на другое дело. Возьмем восковую модель нашего конуса, покроем ее тонким слоем сажи, чтобы она проводила эту «электрическую силу». Опустим ее в раствор медной соли, в медный купорос. А потом подключим к ней наш «источник силы». По моей теории, медь из раствора начнет осаждаться на нашей восковой модели. Атом за атомом. Слой за слоем. Она будет повторять форму с такой точностью, о какой ни один литейщик и мечтать не смеет. Мы сможем вырастить конус с идеально гладкими стенками. А потом просто выплавим воск.

Нартов замолчал. Он подошел к нашему медно-цинковому столбу, осторожно коснулся пальцем проволоки. На его лице отражалась вся гамма чувств инженера, который заглянул в замочную скважину нового, неизведанного мира. Это была не просто технология. Это была управляемая, предсказуемая, поставленная на службу человеку магия.

Я смотрел на них и ждал вопросов. А их должно быть много. Молчу уже про то, что понятия молекул и атома появятся через полтора столетия.

— Прежде чем мы начнем ставить опыты, — я взял чистый лист бумаги и грифель, — давайте все это изложим на бумаге. Рассчитаем.

И мы погрузились в работу. Магницкий выводил формулы, пытаясь рассчитать, какая сила тока потребуется для осаждения нужного количества меди, как концентрация раствора повлияет на скорость процесса (благо я набросал под удивленный взгляд математика пару простых для меня формул). Нартов тут же начал набрасывать эскизы гальванической ванны и конструкции для подвески моделей.

А я, глядя на их увлеченные лица, думал о другом. Эти примитивные гальванические элементы — лишь первый шаг, кустарщина. Они дают мало тока и быстро дохнут. Чтобы поставить дело на поток, нужен другой источник. Постоянный, мощный. И я знал его. Динамо-машина. Вращающийся в магнитном поле ротор. Проводник, пересекающий силовые линии…

Мысли путались. Магниты. Откуда взять мощные постоянные магниты из нашей новой легированной стали? Это нужно проверять. Электромагниты? Для них нужна изолированная проволока. Чем ее покрывать? Лаком на основе смолы? Он растрескается от нагрева. Обматывать каждую медную жилу шелковой нитью? Это же адский труд на годы… Голова шла кругом. Открыв одну дверь, я увидел за ней коридор с сотней других, запертых дверей. Но первая, самая важная, была уже приоткрыта. Идея получения электричества перестала быть мыслью, она обретала черты конкретного, невероятно сложного, инженерного проекта.

Пока мы с головой ушли в наши электрические опыты, внешний мир ждать не стал. Ровно через день у ворот Игнатовского нарисовалась новая делегация — гости куда серьезнее. Три крытые добротные телеги в сопровождении десятка хмурых, вооруженных до зубов мужиков. На козлах одной из них сидел приказчик Демидова, которого я уже видел в Москве. Он слез, отвесил мне вежливый поясной поклон и с широченной улыбкой сообщил, что Никита Демидович, де, радея о нашем общем деле, прислал в помощь своих лучших людей. Двух инженеров-самородков, которые, дескать, должны перенять у нас передовой опыт и помочь наладить дело.

Гостей провели во двор. Из телеги вылезли двое. Один — кряжистый, бородатый, с руками-кувалдами, настоящий уральский мастеровой. Второй — помоложе, худощавый, с бегающими, цепкими глазками. Представились Прохором и Елизаром. Дескать, лучшие доменщики с демидовских заводов. Я пригласил их в контору, получить пропуска, отметиться в журналах по ТБ.

Вечером, когда «гости» располагались в отведенной им избе, я сидел в узком кругу своих людей: де ла Серды и Магницкого. Нартов был слишком увлечен своими гальваническими ваннами, я не стал его отвлекать.

— Шпионы, — отрезал де ла Серда, не дожидаясь моих вопросов. Он раскуривал свою трубку, и в полумраке на его лице явно виделась хмурая складка на лбу. — Я велел своим ребятам присмотреться. Двигаются как солдаты. Постоянно по сторонам зыркают, прикидывают, где посты, где можно пролезть. И тот, что помоложе, Елизар… уж больно чисто говорит для уральского мужика. Ни говора их особого, ни словечек.

— Я и не сомневался, — усмехнулся я. — Демидов не был бы Демидовым, если бы не попытался сунуть свой нос в наши дела. Надеется, что я мальчишка, которого можно вокруг пальца обвести. Что ж, подыграем ему.

У меня не было ни злости, ни обиды. Я прекрасно понимал логику уральского хищника. На его месте я, может, поступил бы так же, а то и пожестче. Это была игра, и он сделал свой ход. Теперь моя очередь. Я не собирался ловить его за руку и тыкать носом, как нашкодившего котенка. Слишком просто и неэффективно. Я решил накормить его такой «дезой», чтобы он ею надолго подавился.

На следующий день я устроил нашим уральским «гостям» показательные выступления. Сначала повел их к паровой машине. Но не к нашей новой, с оппозитной схемой, а к старому, первому нашему монстру, который мы специально для такого случая вытащили из сарая и наскоро подлатали. Мы запустили его. Машина затряслась, застонала, заходила ходуном, как в лихорадке, но работала, приводя в движение пару станков.

— Вот, господа, наша гордость, — с деланым восторгом объявил я. — Сила пара! Правда, норов у нее еще дикий, колбасит ее не по-детски, да и котел давление долго не держит. Но мы работаем над этим. Думаем стенки потолще сделать, да заклепок побольше всадить.

Прохор и Елизар с серьезными лицами кивали, что-то чиркая в своих засаленных тетрадках. Они обменивались быстрыми, понимающими взглядами. Они видели перед собой сырую, громоздкую и неэффективную конструкцию — именно то, что и ожидали увидеть.

Апофеозом этого театра стал визит в нашу «секретную» мастерскую. Там, на верстаке, под полотном, их ждал главный «секрет». Это была еще одна паровая машина, но построенная по совершенно иному, заведомо провальному принципу, который я набросал за одну ночь. Огромный вертикальный котел, один массивный цилиндр и сложнейшая, запутанная система рычагов, которая, по моим «расчетам», должна была преобразовывать вертикальное движение во вращательное. Выглядело внушительно, сложно и абсолютно неработоспособно. Главное, кузнецам не пришлось особо стараться — чем страшнее, тем лучше.

— А это, — я понизил голос до заговорщицкого шепота, — наш новый проект. Совершенно иная схема. Мы считаем, что она даст нам втрое больше мощи. Пока сыровато, конечно, но мы на верном пути.

Я развернул перед ними чертежи. Специально подготовленные, с кучей лишних деталей, с намеренными ошибками в расчетах, которые, впрочем, мог заметить только очень опытный инженер. Тот, что помоложе, Елизар, буквально впился в них глазами. Он пытался понять логику этой безумной конструкции, найти в ней рациональное зерно. А зерна там не было, так как это был красивый, наукообразный бред.

— Впечатляет, — наконец выдавил он, стараясь скрыть свой интерес. — Весьма мудреная конструкция, ваше благородие.

— То-то же, — я с довольным видом свернул чертежи. — Пока это тайна. Но вам, как союзникам, я доверяю. Изучайте. Может, и вы чего дельного подскажете.

Я оставил их наедине с этой «тайной», а сам вышел. За дверью меня ждал де ла Серда.

— Они клюнули, — тихо сказал он.

— Я знаю, — я усмехнулся. — Сегодня ночью они попытаются скопировать эти чертежи. А через неделю Демидов получит донесение о том, что питерский выскочка строит какую-то невообразимо гениальную машину. И он, со своей уральской основательностью, начнет строить такую же. Вбухает в нее тысячи пудов железа, сотни людей, месяцы работы. И в итоге получит груду бесполезного, неработающего хлама. А пока он будет возиться со своей игрушкой, мы уйдем далеко вперед. Если он приедет обвинять меня в том, что я строю нереальную машину, то сам же себя и выдаст, тем более к тому времени я уже смогу показать достойный механизм.

Это была моя маленькая месть. Не кровавая, не жестокая, изящная. Я не собирался его разорять. Я хотел выиграть время. Уж лучше пусть он думает, что узнал все что надо. Мы заставим его бежать в неверном направлении, пока сами будем прокладывать дорогу в будущее.

Спектакль для уральских шпионов отвлек меня, но не де ла Серду. Старый испанец, в отличие от меня, не питал иллюзий насчет «святой делегации». Пока я играл в технологические поддавки с Демидовым, он вел свою, невидимую войну. Его не волновали ультиматумы и богословские споры. Он, как старый волкодав, чуял запах настоящей, смертельной угрозы.

— Они слишком чистые, барон, — сказал он мне тем же вечером, когда мы остались вдвоем. Мы сидели в его маленькой каморке, которую он оборудовал под штаб. Стены были увешаны картами окрестностей, на которых красными флажками были отмечены посты и маршруты патрулей. — Я наблюдал за ними, за попами. Двигаются слаженно, как отряд солдат. Почти не говорят между собой. И всегда, всегда кто-то из них остается на часах. Священники так себя не ведут. Это волки в овечьих шкурах. Заброшенную церквушку, которую они заняли, давно хотели восстановить. Селяне не нарадуются на них, священников этих.

— Я дал им три дня, капитан, — ответил я, разглядывая карту. — У нас есть время.

— Времени у нас как раз и нет, — отрезал он. — Враг, который скалит зубы, не так страшен, как тот, кто прячет их за улыбкой. Феофан — это ширма. Он орет громче всех, чтобы мы смотрели на него и не видели тех, кто стоит в тени. Мне не нравится, как легко они обходят мои дозоры. Мои ребята — лучшие, они зверя в лесу на слух чуют, а эти проходят сквозь их сети, как призраки. За ними стоит кто-то, кто знает наши повадки.

Его слова заставили меня напрячься. Де ла Серда не был паникером. Если он говорил об угрозе, значит, она была реальной. Я подошел к карте.

— Что предлагаете?

— Усилить давление. Сжать кольцо. Я хочу, чтобы они почувствовали себя дичью в клетке, — он ткнул мундштуком трубки в точку на карте. — Они остановились на ночлег на старой лесной заимке, в двух верстах отсюда. Место глухое, удобное для тайных встреч. В церквушке на пороге зимы не поспишь, вот селяне и дали им приют. Хотя их приглашали к себе домой — отказались. И это тоже странно. Я выставлю вокруг три скрытых поста наблюдения. Мы будем следить за каждым их шагом.

— Хорошо, — я взял уголек и обвел заимку кругом. — Ставьте посты треугольником, чтобы был перекрестный обзор и никто не мог подойти или уйти незамеченным. И никакого огня. Даже трубки не курить. Если что-то заметите — не лезть на рожон, а немедленно докладывать условным сигналом. Сова ухнет четыре раза — значит, замечена активность. Два — тревога, нужна подмога.

Де ла Серда коротко хмыкнул, его глаза одобрительно блеснули. Он лично отобрал для этой задачи шестерых своих лучших людей — бывших преображенцев, прошедших со мной шведский рейд, молчаливых, закаленных парней, для которых лес был родным домом. Они ушли в ночь, растворившись в темноте, словно их и не было.

Я лег спать с тяжелым сердцем. Чувство тревоги усилилось. Неужели у церкви появились такие люди, полувоенные, срытые? Так недалеко и до русских инквизиторов додуматься. Бред, конечно, но что-то в этом есть.

Ночь прошла тревожно. Под утро меня разбудил резкий стук в дверь. На пороге стоял один из сержантов «Охранного полка». Лицо у него было серым.

— Беда, ваше благородие. Западный пост на связь не выходит. Степан и Михей. Условного сигнала на рассвете не было. Один пропал, второй… Еще и попы эти пропали…

Да твою ж…

Я быстро оделся и с десятком вооруженных солдат поспешил к заимке. Зимний лес встретил нас тишиной. Ни звука, ни птичьего крика. Только хруст снега под сапогами.

Мы направились сразу к заимке, она была ближе. Здесь уже находился де ла Серда.

Заимка была пуста. Внутри — следы поспешного бегства: разбросанные вещи, остывшие угли в печи. Де ла Серда присел на корточки у порога.

— Ушли сразу после полуночи, — тихо констатировал испанец, разглядывая примятый снег. — Ушли организованно, след в след, в сторону болот. У них был готов путь отхода. Они знали, что их обнаружили.

Мы направились к месту, где должны были прятаться наши люди. Тело мы нашли в глубоком, заснеженном овраге. Это был Степан, молодой парень, из тех, кто первым лез на стену в Евле. Он лежал на спине, раскинув руки, его глаза удивленно смотрели в серое, бесцветное небо. На его темно-зеленом мундире не было ни единой капли крови. Никаких следов борьбы, никаких ножевых ран. Его напарника, Михея, нигде не было. Пропал.

Де ла Серда опустился на одно колено рядом с телом. Его пальцы осторожно коснулись головы убитого, чуть сдвинув его шапку. И тогда мы увидели маленькое, почти незаметное отверстие точно посреди лба. Аккуратное, с ровными, обожженными краями.

— Один выстрел, — глухо произнес испанец, поднимаясь. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. — С большого расстояния. В темноте. Он даже не понял, что произошло. Это работа профессионала. Охотника.

Я смотрел на убитого парня, и меня накрыла волна ярости.

Глава 3

Ярость ослепляла. Глядя на маленькое, аккуратное отверстие во лбу Степана, я понимал, что это не убийство, а это послание. Демонстрация. Нас хотят остановить, пришли убивать — тихо, профессионально, без лишнего шума. Стрелял хладнокровный охотник, убирающий с доски мешающую ему фигуру.

В Игнатовское мы возвращались в гнетущей тишине, неся тело убитого на импровизированных носилках. Мои мужики, закаленные в шведском рейде преображенцы, не сводили с меня глаз, ожидая приказа. В их взглядах читалась мрачная сосредоточенность и жажда действия — одна команда, и они разнесут в щепки эту заимку. Но я молчал. Рвать и метать сейчас — верх глупости.

Вечером, запершись в каморке де ла Серды, я наблюдал, как старый испанец молча раскуривает трубку, наполняя комнату густым, терпким дымом. На стене висела испещренная его пометками карта.

— Феофан — это ширма, — нарушил я тишину. Голос прозвучал чуждо. — Шумная, крикливая тряпка, которой машут перед носом у быка, чтобы отвлечь от настоящего удара. Он был нужен, чтобы держать нас в напряжении, заставить совершать ошибки. А пока мы спорили с ним о часовнях, настоящие игроки готовили свой ход.

— Согласен, барон, — выдохнул дым де ла Серда. — Почерк не церковный. Это военная операция: разведка, выбор позиции, точный выстрел на предельной дистанции, организованный отход. Они знали, где будут наши посты. Знали или просчитали. Их просчет был лишь в одном: мы не испугались. А теперь они знают, что мы знаем. Они затаятся.

Подойдя к карте, он постучал мундштуком трубки по месту, где мы нашли Степана.

— Они будут ждать нашего следующего хода. И мы его сделаем, но не тот, которого они ждут. Прочесывать лес в поисках призраков мы не станем. Мы заставим их самих прийти к нам. Нужно выманить лису из норы. А для этого ей нужна приманка, от которой она не сможет отказаться.

Мысль была верной, изящной в своей простоте.

— Нартов? — прошептал я.

Де ла Серда медленно повернул голову. На его лице не отразилось и тени удивления.

— Именно, — подтвердил он. — Ваши чертежи можно украсть, ваши машины — скопировать, пусть и криво, как пытаются люди Демидова. Вас лично украсть тяжело, да и опасно. Но украсть вашего гения… украсть человека, который воплощает эти идеи, — вот настоящий куш. Они уже пытались. Теперь попробуют снова, но уже основательнее. Они поняли: Андрей Нартов — ваше самое ценное и самое уязвимое место.

План родился мгновенно, в нескольких коротких, обрывистых фразах. Не прятать Нартова в самом защищенном подвале, а наоборот — выставить на всеобщее обозрение. По спине пробежал неприятный холодок. Одно дело — рисковать собой, и совсем другое — хладнокровно ставить на кон жизнь доверившегося тебе человека. Я превращал своего гениального инженера, творца, в кусок мяса на крючке. Пусть и подставного, но сама идея вызывала отвращение.

На следующий же день по всему Игнатовскому, пущенный через самых болтливых баб на кухне, пополз слух. Любава их проинструктировала умело: дескать, барон после визита попов в ярости. Велел своему главному мастеру, Андрею, бросить все дела и срочно мастерить какой-то новый, невиданный «самодвижущийся экипаж», дабы утереть нос и англичанам, и церковникам. И вот теперь бедный Андрей, чуть ли не из-под палки, вынужден каждую ночь в одиночку корпеть над чертежами. А чтобы никто ему не мешал, выделили ему самый дальний сарай у старого торфяника — место, где охрана ходит редко, да и то по нужде.

Сам Нартов, выслушав мою затею, поначалу сбледнул с лица. Но, узнав, что его роль исполнит набитый соломой тулуп, а сам он будет спать под охраной в своей комнате, лишь мрачно усмехнулся и с головой ушел в работу над настоящим, а не выдуманным двигателем.

Подготовка ловушки заняла весь день. Руководил процессом лично де ла Серда. Мы выбрали тот самый дальний сарай — старое, покосившееся строение, которое и впрямь выглядело заброшенным. Внутри, за столом, усадили «Нартова» — манекен, наскоро сбитый из пары досок и одетый в старый армяк и шапку Андрея. Сгорбившись над разложенными на столе второстепенными чертежами приводов, в тусклом свете единственной плошки с маслом, он выглядел почти как живой. Следы вокруг аккуратно присыпали снегом.

С наступлением темноты «Охранный полк» занял позиции. Де ла Серда разделил людей на три группы. Две, по три человека в каждой, залегли в снегу по обе стороны от сарая, создавая огневой мешок. Третья, ударная группа из четырех бойцов во главе с самим капитаном, укрылась в дровяном складе напротив, готовая отрезать пути к отступлению. Холод стоял собачий, пар изо рта замерзал на воротниках, но никто не шевелился. Этот забытый богом угол превратился в театр военных действий. Декорации были расставлены, актеры заняли свои места. Оставалось дождаться зрителей. Дичь сама шла в клетку.

Пока мои стрелки мерзли в засаде, а старый испанец, подобно пауку, сидел в центре своей невидимой паутины, я не находил себе места. Ждать — не по мне. Оставив за главного одного из сержантов, я направился в самое сердце Игнатовского, в нашу святая святых — механический цех, где кипела настоящая работа. Скрытое за двумя постами охраны и толстыми кирпичными стенами, это помещение было нашей цитаделью, куда не было доступа даже демидовским шпионам. Здесь рождалось будущее, и нужно было убедиться, что оно не остановится из-за интриг настоящего.

Внутри стояли гул и жар, пахло раскаленным металлом и машинным маслом. Воздух дрожал от мерного дыхания нашей главной оппозитной машины, крутившей приводные валы. Миновав ее, я прошел в отдельную мастерскую, оборудованную для Нартова. Здесь, вдали от посторонних глаз, он бился над главной задачей — созданием двигателя для будущего паровоза (а ведь должен был сидеть у себя в комнате, фанатик от науки).

Я застал его склонившимся над верстаком. В его движениях появилась выверенная точность — он выковывал свою месть, вкладывая ее в каждую деталь.

— Как дела, Андрей? — спросил я тихо, чтобы не отвлекать.

Он выпрямился, протер руки ветошью. Лицо его осунулось, но глаза горели упрямым огнем.

— Да вот, бьюсь, Петр Алексеич. — Он кивнул на разложенные на столе чертежи. — Машина наша оппозитная хороша, спору нет. Мощна, устойчива. Но для самодвижущегося экипажа она — якорь. Громоздкая, тяжелая. Чтобы сдвинуть ее саму, да еще и повозки с грузом, понадобится котел размером с избу. Не годится. Это гигант, а нам нужен сильный и легкий зверь, что по рельсам побежит.

Его правота была очевидна: мы уперлись в технологический тупик.

— Мы пытаемся выжать всю силу за один раз, — продолжил он, больше рассуждая вслух, чем обращаясь ко мне. — Поршень толкает пар, пар толкает поршень. А потом? А потом мы выбрасываем его в трубу.

Подойдя к столу, я всмотрелся в схему. Настал момент, когда нужно дать легкий толчок, подсказать направление. У меня родилась интересная мысль.

— А что, если не выбрасывать? — Я взял уголек и провел линию от выпускного клапана. — Отработанный пар, после того как толкнул поршень, просто стравливается. А ведь он все еще горячий, в нем осталась сила, осталось давление. Пусть и не такое большое, но оно есть. Мы выбрасываем половину работы на ветер.

Нартов замер, проследив за линией, проведенной моим угольком. Он нахмурился, пытаясь ухватить суть.

— И куда его девать, этот ослабевший пар? — возразил он резонно. — Пустить по второму кругу в тот же цилиндр? Так он только мешать будет свежей струе из котла. А если в другой такой же, то какая от него работа? Силы-то в нем уже кот наплакал.

Он уперся в логичную стену. Я чуть подтолкнул его.

— А если второй цилиндр будет не такой же? Если он будет… шире? Представь: давление малое, а площадь, на которую оно давит, — большая. Сила ведь не только от давления зависит, но и от размера поршня, верно?

В его глазах вспыхнуло понимание. Разрозненные мысли на моих глазах складывались в единую, стройную картину. Схватив грифель, он буквально набросился на чистый лист бумаги.

— Так… Значит, пар из первого, малого цилиндра… не в трубу, а… в другой! — бормотал он, и рука его летала по бумаге, оставляя четкие, уверенные линии. — Мы пускаем его во второй цилиндр, большего диаметра! Давление меньше, зато площадь поршня — больше! Произведение одного на другое… Господи… Петр Алексеич… да мы заставим один и тот же объем пара работать дважды!

Оторвавшись от чертежа, он посмотрел на меня. Во взгляде его смешались потрясение и восторг открытия. Он сам дошел до этого. Я лишь убрал камень с его пути.

— Да это же… это же почти вдвое больше мощи! При том же котле, при том же расходе дров! Машина станет меньше, легче! Это же… это сердце!

Я положил руку ему на плечо.

— Вот теперь, Андрей, ты на верном пути. Это и есть наш главный секрет. Пусть они охотятся за призраками в старом сарае. А мы здесь, в тишине, будем строить настоящих гигантов.

Он ничего не ответил, снова склонившись над чертежом, полностью поглощенный новой идеей. А я смотрел на него, и в голову закралась мысль: сегодня ночью, пока где-то в снегу сидят убийцы и мои солдаты, здесь, в этой жаркой мастерской, произошла настоящая революция. Мы только что изобрели компаунд-машину. Двигатель, который позволит нам построить паровоз — он даст ключ к мощным и экономичным корабельным машинам, к новому поколению станков. Вот он, наш асимметричный ответ и англичанам, и всем тем, кто хотел загнать нас в могилу. Они могли украсть чертежи, но не могли украсть мысль. А мысль, однажды родившись, уже не останавливалась.

Прошла ночь, за ней другая — ловушка молчала. Напряжение в Игнатовском росло. Мои люди ходили хмурые, спали урывками, не снимая оружия. Уральские «гости», Прохор и Елизар, затаились; их показное усердие никого не обманывало — они ждали, как и мы. Чтобы не поддаваться гнетущему ожиданию, я с головой ушел в расчеты по гальванике и новой паровой машине.

На исходе третьего дня, когда я уже почти уверился, что враг раскусил наш план и затаился надолго, во двор влетел всадник. Орлов. Грязный, уставший, выражение его лица говорило само за себя: поездка в столицу дала плоды. Я встретил его у себя в конторе, приказав Любаве принести еды и горячего сбитня.

— Ну, докладывай, — сказал я, когда он немного пришел в себя.

Осушив кружку одним махом, Орлов начал:

— Все сделал, как вы велели, Петр Алексеич. Граф Брюс — голова. Понял с полуслова. Меня к нему провели. Выслушал, усмехнулся в усы и сказал, что «затея ваша, барон, тонка и зело хитра, но тем и хороша». Он все обставил. Яворскому доложили, будто вы терзаетесь сомнениями и ищете духовного наставления. Старик клюнул. Встреча назначена на завтра в его покоях. Брюс велел ехать без лишней помпы, как смиренный проситель.

Новость была отличная. Главная цель достигнута — я смогу взглянуть в глаза своему главному противнику в рясе. Однако по лицу Орлова было ясно: это еще не все.

— Что еще?

Орлов посерьезнел.

— Новости не самые добрые. Брюс велел передать. Демидов ваш… партнер… развернулся не на шутку. Получил он, видать, от своих соглядатаев весточку.

— Это было ожидаемо, — коротко бросил я.

— Так вот, по сведениям графа, он начал строить паровую машину, какого-то монстра. Согнал лучших мастеров, железа не жалеет, работает в три смены. Говорит всем, что строит «сердце России», которое переплюнет все заморские диковинки.

Моя уловка сработала. Даже слишком хорошо. Демидов, с его уральской основательностью и гигантоманией, вцепился в фальшивку и теперь возводил самый дорогой и бесполезный памятник инженерному заблуждению. На мгновение перед глазами встала картина: тысячи пудов лучшего металла, сотни рабочих рук, месяцы труда — все ухнет в бездну. Не выйдет ли это боком всей стране? Сомнение мелькнуло и погасло. Демидов сам выбрал этот путь — путь шпионажа и воровства. Только так, рублем, он поймет, что не стоит со мной играть в такие игры.

— Но это еще не все, — продолжил Орлов, и голос его стал жестче. — Пока он там железо переводит, его люди в Москве нам палки в колеса ставят. Тихо, исподтишка. Брюс говорит, наши заявки на поставку леса для шпал, на подводы для перевозки инструментов — все стопорится в Приказах. То печать не та, то челобитная не по форме, то дьяк захворал. Мелочи, казалось бы, но из этих мелочей и складывается простой.

Вот оно что. Старый лис. Он создавал мне логистические проблемы, чтобы замедлить, связать по рукам и ногам, хотел, чтобы его металл был нужен, но чтобы мои машины, для которых тот предназначался, строились как можно медленнее. Патриот? Без сомнения. Но какой ценой? Не окажется ли в итоге, что его Россия — это просто огромный завод с его фамилией на воротах? Этот двойной удар — лесть и сотрудничество здесь, саботаж и подножки там — был в его стиле. Хитро, подло и эффективно.

Подойдя к окну, я смотрел, как на Игнатовское опускаются зимние сумерки. Я был словно механик, запертый внутри огромного, сложного механизма. Вокруг скрежетали шестерни — церковники, Демидов, англичане. Каждая норовила провернуться, зацепив и сломав соседнюю, а я стоял в самом центре, пытаясь не попасть в этот безжалостный перемол и одновременно заставить всю адскую конструкцию работать на себя.

— Спасибо, дружище. Информация ценная. Отдыхай, — сказал я, не оборачиваясь.

Он молча вышел. Я остался один. Демидов, сам того не ведая, дал мне в руки новый инструмент. Тормозя меня, он на самом деле давал мне повод для разговора с царем. Он сам затягивает на своей шее петлю, которую я ему с удовольствием намылю. Оставалось лишь дождаться, когда в нашу мышеловку попадутся другие, более опасные звери.

Часы на третью, самую холодную и нервную ночь бдения, тянулись. Уже закрадывалась мысль, что враг учуял неладное и вся затея провалилась. Сидя у себя в конторе, я безуспешно пытался сосредоточиться на чертежах: мысли то и дело возвращались к проклятому сараю, где в промозглой тишине мерзли мои люди.

Условный сигнал — четыре коротких, отрывистых уханья совы со стороны торфяников — разорвал ночную тишину. Сигнал де ла Серды. «Объект замечен».

Вскочив, я сорвал со стены заряженный штуцер и, накинув тулуп, вылетел на крыльцо. Почти тут же из казармы высыпал дежурный десяток «Охранного полка», обгоняя меня. Мы неслись к дальнему сараю, утопая в глубоком снегу, и сердце колотилось как умалишенное. Успеем? Или уже поздно?

На полпути тишину разорвал сухой, резкий треск ружейного выстрела. Один. За ним еще два, почти слившись воедино. И тут же ударила беспорядочная пальба. Короткие, злые хлопки наших штуцеров смешались с более глухими, тяжелыми выстрелами чужого оружия. В темноте мелькнула вспышка. Бой начался.

Мы подлетели к дровяному складу, позиции де ла Серды, когда все стихло так же внезапно, как и началось. В воздухе остро пахло пороховой гарью.

— Доложить! — хрипло крикнул я.

— Двое — всё. Один пленен, оглушили, еще один тяжело ранен, — донесся из темноты спокойный голос испанца. — У нас потерь нет. Чистая работа.

Из-за сарая вывели пленного, поддерживаемого двумя моими солдатами. Он еле стоял на ногах, его темная, неприметная одежда пропиталась кровью от ран в плече и ноге.

Затащив его в сарай, мы бросили его на пол у ног манекена, так и сидевшего сгорбившись над столом. В свете фонаря предстали нападавшие: не мужики из свиты Феофана, а крепкие, поджарые профессионалы с короткими стрижками. Чужие, незнакомые лица с общей печатью выучки. Рядом с телами валялись короткие, тяжелые дубинки. На поясе у одного висел кожаный мешочек, источавший резкий, сладковатый дух. Какой-то сонный дурман, чтобы брать живым. Смесь опиума с эфиром?

— Они не собирались его убивать, — констатировал де ла Серда, пнув ногой мешочек. — Хотели усыпить и утащить.

Он присел на корточки перед раненым. Тот дышал хрипло, с присвистом, изо рта шла кровавая пена. Жить ему оставалось недолго.

— Кто послал? — спросил испанец на чистом немецком.

Пленный молчал, испепеляя его полным ненависти взглядом.

— Говори, собака! — не выдержал я, ткнув его носком сапога. — Чьи вы? Демидова? Англичане?

Вместо ответа он харкнул кровью мне под ноги и вдруг заговорил. На ломаном, исковерканном русском, с жутким, незнакомым акцентом, с трудом выталкивая каждое слово.

— Скоро… всем вам… конец… — прохрипел он со страшной, торжествующей улыбкой. — Смерть Петру!

Захлебнувшись, он выгнулся в последней судороге и обмяк.

Мы с де ла Сердой переглянулись. В сарае повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием плошки. «Смерть Петру». Какому Петру? Мне, Петру Смирнову? Или…

Снаружи — крики и топот. В сарай влетел дозорный.

— Ваше благородие! Там поп этот, Феофан! Услыхал выстрелы и деру дал! Пытался в лес уйти, наши его перехватили!

Выскочив наружу, я увидел моих солдат, державших под руки трясущегося, белого как полотно Феофана. Его глаза были полны животного ужаса. При виде меня его лицо исказилось. Все встало на свои места: миссия провалена, хозяева бросили, а он, приманка, остался один на один с волками.

Но мне уже было не до него. Я смотрел поверх его головы, в темное, беззвездное небо, и одна мысль билась в черепе.

Смерть Петру.

Если царю… то я-то думал, что строю прочный механизм империи. А оказалось — лишь закручиваю гайки на крышке пороховой бочки, готовой вот-вот рвануть.

Глава 4

Я гнал лошадей в Петербург, не жалея ни их, ни себя. Дорога была тяжелой, а в голове неотступно звучала предсмертная хриплая фраза диверсанта: «Смерть Петру!». От моей расторопности зависело слишком многое. Захватив диверсантов, мы потянули за ниточку, ведущую, возможно, к заговору государственного масштаба. И мой визит к Яворскому из хитроумной интриги превращался в неотложную необходимость. Впрочем, иллюзий я не питал, всю дорогу прокручивая в голове предстоящий разговор. Я шел в логово человека, считавшего мои дела бесовщиной, и моими единственными козырями были факты и наглость.

В Питер я въехал без помпы, на простой кибитке, в сопровождении Орлова и пары верных людей. Резиденция местоблюстителя патриаршего престола встретила меня запахом ладана. Длинными, сумрачными коридорами меня провели в приемную. Здесь, вдали от грохота моих цехов, мир казался иным — застывшим, вечным.

Стефан Яворский принял меня в своей келье, больше похожей на кабинет ученого, чем на жилище монаха: высокие стеллажи со свитками и редкими книгами, большой письменный стол, заваленный рукописями. Сам он, высокий, худой, с пронзительными, умными глазами, сидел в глубоком кресле. В его взгляде не было и тени фанатичной ненависти, просто какая-то настороженность.

Я приветствовал его сдержанным поклоном.

— Ваше высокопреосвященство. Барон Смирнов. Прибыл по вашему соизволению.

— Наслышан о ваших делах, барон, — безэмоционально приветствовал меня церковник. — Говорят, вы ищете духовного совета. Что же смущает вашу душу? Не работа ли ваших машин, что дымят и грохочут, отвращая людей от мыслей о Боге?

Удар был нанесен первым. Интересное начало.

— Не машины смущают мою душу, а люди, что прикрываются именем Церкви для свершения дел, далеких от святости, — парировал я.

На стол лег протокол допроса.

— Некий человек, именовавший себя отцом Феофаном, появился в моем селе. Он требовал от меня покаяния, а также контроля над заводами. А после — его люди попытались похитить моего главного инженера. И убили одного из моих людей.

Яворский взял бумагу. На его лице проступило недоумение.

— Отец Феофан? Из вашего села? Странно, я не припомню, чтобы давал кому-либо подобные поручения.

Он читал, и его брови медленно сходились на переносице. Держался превосходно.

— Прискорбные события, — наконец произнес он, откладывая протокол. — Рвение не по разуму — великий грех. Видимо, этот пастырь слишком увлекся борьбой с соблазнами. Я разберусь.

Он пытался свести все к самоуправству, но я не дал ему этой лазейки.

— Мне кажется, этот «пастырь» был лишь ширмой. Исполнители, которых мы взяли, оказались не мужиками из его паствы, а профессиональными солдатами. Скорее всего — иностранцами. И перед смертью один из них успел сказать кое-что интересное.

Я выдержал паузу, наблюдая, как он напрягся.

— Он прохрипел: «Смерть Петру!».

В келье воцарилась мертвая тишина. Яворский замер, его пальцы вцепились в стол. В глазах промелькнул настоящий, животный страх. Он мгновенно понял, чем это пахнет. Одно дело — интриги против неугодного царского любимчика, и совсем другое — обвинение в государственной измене, в заговоре против помазанника Божьего. В эти времена за одно лишь подозрение в подобном легко лишали головы, не то что сана.

— Что… что вы хотите этим сказать, барон?

— Я ничего не хочу сказать, ваше высокопреосвященство. Я лишь докладываю факты, известные мне. А очень скоро они станут известны графу Брюсу. И я не уверен, как он их истолкует. Как и сам Государь. Ведь какой-то самозванец, прикрываясь церковным саном, вел подрывную деятельность, а в итоге все вылилось в заговор против царя.

Прямой удар. Я дал понять: тень подозрения теперь лежит на всей церковной иерархии. Либо он поможет мне (если не замешан во всем этом), либо ему придется самому оправдываться перед Государем.

Он вскочил, и вся его напускная невозмутимость слетела.

— Мерзавцы! — прошипел он. — Иноземные псы! Они посмели прикрыться рясой и крестом, чтобы творить свои черные дела на нашей земле! Решили, что могут использовать Церковь как ширму в своих грязных играх! Они хотели бросить тень на всех нас!

О как! Либо он хороший актер, либо все действительно мимо его взора проскочило.

Заметавшись по келье, он боролся с яростью и страхом. Кажется он понял, что местоблюстителя патриаршего престола пытались вслепую втянуть в интригу против Государя. Если конечно он не при делах.

— Этот Феофан — самозванец! — отрезал он, остановившись передо мной. — И предатель! Я отдам приказ разыскать его и предать суду. Его ждет анафема и плаха!

Откинувшись в кресле, он тяжело дышал.

— Вы, барон, оказали государству неоценимую услугу, — его голос стал тише. — Вы вскрыли гнездо измены. Я считал ваши заводы угрозой устоям. А вы, оказывается, куёте щит для России.

Хм, быстро он переобулся. Или он действительно не при делах?

Наступила пауза. Он внимательно изучал меня.

— Ваши дела, барон, отныне не будут встречать препон со стороны Церкви, —произнес он. — Я издам указ, в котором разъясню пастырям, что ваши труды — на благо Отечества. Пусть всякий священник в любом уголке России знает, что мешать вам — значит идти против воли государевой.

Я мысленно выдохнул. Победа.

— Но и Церкви нужна ваша помощь, — продолжил он. — Нам много чего не хватает.

Хитёр. Хочет выгадать что-то для себя, несмотря на нависшую угрозу. С другой стороны, он предлагал честный, взаимовыгодный союз, если я правильно истолковал его последнюю фразу. У меня есть несколько мыслей, как помочь Церкви, давно их держал при себе, да вот случая не предвиделось.

— Ваше высокопреосвященство, — сказал я. — Я мог бы со своей стороны оказать услугу. А что, если мы облегчим труд ваших переписчиков? Представьте машину… небольшую, где на каждый рычажок нанесена своя буква. Нажимаешь — и молоточек с литерой бьет через красящую ленту по бумаге, оставляя ровный, четкий оттиск. Строка за строкой. Десятки, сотни одинаковых, безупречных копий в день.

Глаза Яворского, человека книжного, загорелись неподдельным интересом. Он мгновенно оценил масштаб идеи.

— Станок… Печатный… — прошептал он. — Вы и такое можете?

— Мы можем попробовать, — скромно ответил я. — Для блага Церкви и просвещения.

Мы договорились. Я выходил из кельи союзником одного из влиятельных людей в России после царя. Пока я шел по гулким коридорам, мысль о печатной машинке уже разрасталась в нечто большее. А что, если такие машины будут стоять и в монастырях, и в каждой школе? Азбуки, учебники, книги… Тысячи, миллионы экземпляров. Это ключ к поголовной грамотности, к России, где умение читать не будет привилегией дворян и духовенства. Сам того до конца не осознавая, я только что заложил фундамент для самой важной революции — революции в умах.

Угроза со стороны Церкви миновала, обернувшись своей противоположностью — мощной поддержкой.

После беседы с Яворским я направился прямиком в свою Инженерную Канцелярию, размещенную в добротном каменном доме неподалеку от Адмиралтейства.

Кстати, канцелярию возглавлял мой первый заместитель, Леонтий Магницкий. С ним я не прогадал (правда он, как и я, редко бывал здесь, Игнатовское забирало все свободное время): его ум и въедливость были нужны здесь для пробивания чиновничьих препон и закладки будущего. Именно он и стал главным двигателем амбициозного социального проекта — «Палаты привилегий».

Я застал его в кабинете, заваленном свитками и прошениями. На обычно строгом лице Магницкого читалась усталость, смешанная с мрачным удовлетворением.

— А, Петр Алексеич, — произнес он, отрываясь от бумаг. — Весьма вовремя. Кажется, после двух недель просеивания откровенного бреда мы наткнулись на первое рациональное зерно.

Он пододвинул ко мне аккуратно переписанную челобитную и большой лист с чертежами.

— Первые дни после объявления сюда хлынул поток городских сумасшедших и аферистов. Мы выслушали про вечные двигатели, способы превращения навоза в порох и проект летающей лодки на гусиной тяге. Я уже начал думать, что вся затея — пустая трата времени и денег. Но вот…

Указав на чертеж, он показал хитроумную конструкцию: большой котел, соединенный с ручным винтовым прессом и топкой.

— Корабельный мастер из Новгорода. Ефим Артемьев. Мужик толковый, пришел с образцами. Придумал, как уберечь древесину от гнили в морской воде.

Идея была проста и гениальна. Артемьев предлагал обмазывать дерево смолой, а потом пропитывать его насквозь. Для этого бревна закладывались в котел с горячей смолой, где с помощью пресса создавалось давление. Горячая, жидкая смола под давлением проникала глубоко в поры древесины.

Взглянув на чертеж, я мысленно хмыкнул. Идея блестящая, но в таком виде нерабочая.

— Котел из листового железа рванет при первом же нажиме, — заметил я. — А уплотнение пресса просто выдавит.

— Именно так я и думал, — невозмутимо подтвердил Магницкий. — Но сама мысль верная. Мы провели испытания на его образцах, и правда рвануло, уплотнение выдавило. Но все же дерево становится тяжелее, прочнее и, главное, уверен не сгниет! Представляете, что это значит для флота? Мы уже сделали свои чертежи: котел нужен литой, чугунный, а для пресса потребуется сальниковое уплотнение с набивкой из промасленной пеньки. Но идея-то его!

Магницкий и оценивал, и уже дорабатывал, улучшал.

— Что просит за свою идею? — спросил я.

— Просил сто рублей серебром, на старость. Я по вашему указу предложил ему на выбор: либо пятьсот рублей единовременно, либо двадцать рублей в год пожизненно и по копейке с каждого обработанного бревна.

— И что он выбрал?

— Долго чесал в затылке, не веря счастью. Пытался понять, где подвох. В итоге выбрал пожизненную пенсию и долю. Сказал, так и внукам его перепадет. Мужик с головой, понимает, что такое долгие деньги.

Я откинулся на спинку стула. Сработало. Моя идея о создании рынка интеллекта, которую многие, включая Меншикова, считали блажью, принесла первые плоды. Мы купили технологию, да. При этом, мы создали прецедент.

Я велел Магницкому немедленно выплатить Артемьеву сто рублей подъемных, выдать официальную «Привилегию на изобретение № 1» и опубликовать указ о награждении. Новость должна была разлететься по всей России.

И она разлетелась. Не за неделю, конечно, но через месяц слухи дошли до крупных городов. И началось. Поток просителей превратился в полноводную реку. Да, девять из десяти по-прежнему были мечтателями и аферистами, но теперь среди них начали появляться настоящие самородки: тульские оружейники с новым способом нарезки стволов, сибирские рудознатцы с чертежами более эффективных плавильных печей, поморские рыбаки с моделью небывалой сети.

Магницкому пришлось срочно расширять штат, нанимая толковых дьяков для экспертизы. «Палата привилегий» превратилась в гигантский фильтр, отделяющий зерна от плевел. Люди поняли главное: их ум и смекалка — это ценный товар, за который можно получить реальные деньги и почет.

Вскоре новость достигла и Царя. Как и ожидалось, он пришел в восторг, лично утвердил «Привилегию» Артемьева и велел выделить из казны дополнительные средства на поощрение изобретателей. Мой указ о праве «охотиться за головами» заработал в полную силу, мне даже не нужно было ни за кем охотиться — люди шли сами. Сидя в центре этой зарождающейся золотой лихорадки, я понимал: найден неисчерпаемый ресурс, куда более ценный, чем уральское железо или сибирская медь. Я нашел ключ к главному богатству России — ее талантам.

Из Канцелярии я направился прямиком к Якову Брюсу. Мой главный покровитель, и, пожалуй, единственный человек, с которым я говорил почти начистоту, должен был услышать о победе над Яворским не от шпионов, а от меня. Кроме того, моя затея с «печатной машинкой» требовала его участия.

Брюс принял меня в своем кабинете в здании Приказа рудокопных дел.

— Ловко ты его, барон, — хмыкнул он, разливая по бокалам рейнское вино. — Превратил грозного врага в смиренного союзника. Теперь попы по всей России будут молиться за твои заводы, а не проклинать их.

— Всякая сила требует контроля, Яков Вилимович, — ответил я. — Но польза от быстрого тиражирования указов и учебников, по-моему, перевешивает риски.

Наши рассуждения о том, каких мастеров привлечь к созданию прототипа, прервал стук в дверь. В кабинет, чеканя шаг, вошел высокий, статный гвардеец Преображенского полка и молча подал Брюсу запечатанный пакет.

— Благодарю, Андрей Иванович, — кивнул Брюс. — Можешь быть свободен.

Гвардеец козырнул и вышел так же бесшумно.

— Вот, — с досадой ломая печать, проворчал Брюс. — По пальцам можно пересчитать людей, которым доверяю, как себе. Этот — один из них. Андрей Ушаков. Исполнителен, умен, не по чину сообразителен. И главное — не ворует. Редкое качество.

Андрей Ушаков… Имя ничего мне не сказало, но что-то зацепилось на краю сознания. Пока Брюс читал донесение, его лицо мрачнело с каждой строкой.

— Дурные вести, Петр Алексеич, — наконец произнес он напряженным голосом. — Очень дурные. С юга пишут. Крымчаки… большая орда, тысяч десять сабель, прорвала нашу оборонительную линию под Азовом. Пожгли станицы, увели в полон несколько сотен человек и ушли в степь.

Я нахмурился.

— Государь уже знает?

— Ему доложили. Сейчас будет буря. Идем, барон. Твои уши в этом разговоре не помешают.

Он оказался прав. Не успели мы дойти до царского кабинета, как навстречу нам вылетел сам Петр. Лицо его побагровело, глаза метали молнии.

— Яков! — прогремел он. — Какого дьявола у тебя творится⁈ Я доверяю тебе южное направление, а ты позволяешь этим басурманам хозяйничать на моей земле! Где была твоя разведка?

На лице Брюса мелькнула тень досады, но он постарался ответить спокойно.

— Мы не проморгали, Государь. Предупреждали о скоплении орды у Перекопа еще месяц назад. Но все силы сейчас на севере. На юге гарнизоны ослаблены.

— Ослаблены! — взревел Петр. — Моих людей в рабство угоняют, а у него гарнизоны ослаблены!

Тут его взгляд упал на меня. И глядя на эту бурю во плоти, я вдруг отчетливо вспомнил того гвардейца за дверью. Ушаков. Будущий глава Тайной канцелярии. Железный человек, который сейчас слушает этот рев с тем же невозмутимым видом, с каким будет слушать предсмертные хрипы на допросах. Надо запомнить это имя.

— Ты! Барон! Как нельзя кстати! — Петр подошел вплотную. — Мне нужны твои винтовки! Не сотни — тысячи! К весне я хочу иметь хотя бы один полк, полностью вооруженный твоим оружием! А к лету — всю армию, что я отправлю на юг под началом Шереметева!

Схватив меня за камзол, он вперил в меня горящий взгляд.

— Слышишь меня, Смирнов⁈ Все! Все силы твоего Игнатовского — на выпуск винтовок! Забудь про свои прожекты, забудь про дороги! Это все потом! Сейчас — война! Настоящая, кровавая война на два фронта. Мне нужно оружие. Делай что хочешь, но оружие должно быть! Крымские ханы должны быть низложены, это наверняка неспроста, османы там увеличивают армию — неспроста это.

Он развернулся и так же стремительно удалился, оставив нас с Брюсом в оглушительной тишине.

Царский ураган стих. Все мои планы и долгосрочные проекты, выстроенная стратегия — все летело к чертям. Царский приказ был абсолютен. Моя промышленная машина, которую я так тщательно выстраивал для марафона, должна была немедленно переключиться на спринт. На военные рельсы. Без права на ошибку.

Забыв про сон и отдых, мы работали в три смены. Весь декабрь прошел как в тумане, я даже не заметил, как наступил новый, 1706 год. Праздник прошел мимо, фоном; устроенный по старой памяти фейерверк своим грохотом не принес радости, а лишь подчеркнул общее, лихорадочное напряжение. Вся моя промышленная империя, не успев родиться, встала на военные рельсы.

Этот месяц превратился в ад. Ничего не шло гладко: первые партии унифицированных деталей не подходили друг к другу; станок для нарезки стволов, постоянно ломался из-за негодных резцов; мастера портили одну заготовку за другой. Мы жили в цехах, спали урывками и ругались до хрипоты, но медленно, мучительно, шаг за шагом, отлаживали процесс. И вот, в середине января, первая серийная партия — пятьдесят винтовок — была готова.

На наш полигон для финальных испытаний вышли все. Осунувшийся и злой Нартов лично проверял каждое ружье. Магницкий готовился фиксировать результаты. Де ла Серда расставлял стрелков. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, стоял неожиданно нагрянувший с инспекцией Меншиков, не скрывая скепсиса и явно ожидая нашего провала.

Первая часть испытаний прошла блестяще. Точность, скорострельность — все на высоте. Меншиков даже удовлетворенно хмыкал. Я уже готов был праздновать победу.

А потом начался тест на живучесть — имитация настоящего боя. Я сам взял в руки одну из винтовок.

Первые десять выстрелов. Двадцать. Тридцать. От цевья пошел легкий дымок. Я перезарядил ее в тридцать пятый раз, прицелился, нажал на спуск.

Сухой, трескучий щелчок. И тут же — сильный удар по левой руке, от которого винтовка дернулась, едва не выпав. Деревянное цевье под моей ладонью треснуло, опалив кожу горячими газами.

— Прекратить стрельбу! Всем прекратить стрельбу! — закричал я, отбрасывая раскалившееся оружие.

Мои стрелки мрачно смотрели на винтовки, которые тоже были в ужасном состоянии. Магницкий схватился за голову, уже прикидывая масштаб убытков. Почти на всех стволах змеились тонкие, рваные трещины. Катастрофа.

Меншиков не злорадствовал. Подойдя, он бросил:

— Плохо дело, барон. Государь ждет оружие, а не треснувшие железки. Если к весне не управишься, не только твоя голова полетит, но и вся южная кампания под угрозой. А это не шутки.

Развернувшись, он не прощаясь зашагал к своим саням, оставив меня на заснеженном полигоне, оглушенного провалом.

— Все, — глухо произнес Нартов, проводя пальцем по трещине на одном из стволов. Его лицо стало серым. — Сталь хрупкая.

Я подобрал одну из испорченных заготовок и в ярости ударил ее о камень. Она не погнулась — с сухим звоном разлетелась на несколько кусков. Я тупо уставился на излом: крупные, блестящие кристаллы. Перекалили. Слишком много углерода. Гомогенный, однородный материал не выдержал. Мы зашли в тупик.

Сев на край наковальни, я чувствовал себя опустошенным. Мысли неслись вскачь, но ни одна не давала ответа. Мой бесцельный взгляд блуждал по замершему полигону и зацепился за фигуру де ла Серды. Старый испанец стоял, положив руку на эфес своей шпаги. Толедский клинок. Взгляд упал на лезвие, на едва заметный, призрачный узор, который я считал украшением. Волнистые линии, переплетающиеся друг с другом. Он как-то показывал его, гордился им.

Узор. И в голове с лязгом провернулись нужные шестерни. Вскочив, я подлетел к испанцу.

— Капитан, вашу шпагу!

Он удивленно посмотрел на меня, расстегнул портупею и протянул оружие.

Я взял клинок в руки. Узор не был нарисован. Он был самой сутью металла. Не краска — структура. Видимая структура!

И тут меня пронзила мысль. Воспоминания из лекции по материаловедению. Композиты! Углепластик, стекловолокно… Принцип тот же: соединить несовместимое, чтобы получить новые свойства! Древние мастера интуитивно пришли к тому, до чего инженеры будущего дошли через науку. Они не пытались создать идеальный, однородный металл. Это было невозможно. Они брали два неидеальных — твердый, но хрупкий, и вязкий, но мягкий. И соединяли их!

Я посмотрел на Нартова, глаза которого расширились от моих непонятных ему действий.

— Андрей! Они не лили его! Они брали разное железо… и перековывали их вместе! Слой за слоем, снова и снова! Твердые слои, чтобы держали выстрел, и вязкие, чтобы не давали стволу треснуть!

Я поднял шпагу, и зимнее солнце блеснуло на ее узорчатой поверхности.

— Бросай все! Нам нужна кузница! Мы будем сталь… варить!

Глава 5

Не обращая внимания на ошарашенных мастеров, я ворвался в кузницу. За мной, едва поспевая, семенил Магницкий, а Нартов, сообразив все с полуслова, уже на ходу срывал с себя камзол. В этом аду нам предстояло либо победить, либо провалиться окончательно.

— Механический молот готовь! — рявкнул я на старшего мастера. — И два бруска! Один — из нашей партии стали. Второй — из старого, сырцового железа!

Андрей, уже хозяйничавший у горна, с профессиональной сноровкой подбрасывал уголь. Его лицо превратилось в суровую маску. Через пару минут два куска металла —тускло-серый и с рыжими прожилками — уже шипели в огне. Дойдя до нужной, слепяще-белой кондиции, они были молниеносно выхвачены щипцами Нартова и одним движением брошены на наковальню под механический молот.

— Давай! — выдохнул он.

К рычагам встал я сам. Громадная паровая машина натужно пыхнула, и многопудовая стальная баба с оглушительным грохотом обрушилась на раскаленный металл, высекая сноп искр.

Удар, еще удар. Под эти выверенные удары Нартов ловко поворачивал заготовку. Тонкая работа, требовавшая идеальной синхронизации: одно неверное движение — и драгоценный металл превратится в лепешку.

Два дня мы бились над этой задачей. Два дня грохотал молот, превратив кузню в филиал преисподней. Мы перепробовали с десяток разных способов: меняли количество слоев, температуру нагрева, силу удара, но результат удручал своей нестабильностью. Из десяти заготовок в лучшем случае одна получалась близкой к тому, что нам было нужно. Остальные либо трескались при закалке, либо оказывались слишком мягкими.

— Не то… — на исходе второго дня мрачно констатировал Нартов, разглядывая очередной испорченный брусок. На его поверхности темнели пятна непровара. — Мы не контролируем процесс. Каждый раз выходит по-разному. Для штучной сабли — сойдет, но для тысячи одинаковых стволов… это не годится. Мы разоримся на угле и железе.

Слова Магницкого, подкрепленные столбцами цифр в журнале, были приговором: девяносто процентов брака. Не просто тупик — финансовая пропасть.

Вымотанные и злые, мы вернулись в лабораторию. На столе высилась гора искореженного металла — наглядный результат наших двухдневных мучений, о который вдребезги разбилась моя гениальная догадка.

— Мы бьемся лбом о стену, — глухо сказал я, опустившись за стол. — Пытаемся решить проблему механически. А что, если… что, если проблема не в способе, а в самом материале?

Я шагнул к шкафу с образцами трофейных руд и выложил на стол несколько камней с фиолетовыми прожилками.

— Шведские стволы, которые мы захватили, не такие хрупкие. Сделаны они из данеморской руды, а в ней есть вот эти странные, фиолетовые вкрапления, которых нет в нашей. Что, если именно эта «грязь» и дает нужный эффект? Понятия не имею, что это, но оно явно меняет свойства железа.

Магницкий взял один из камней, поднес к глазам, потер пальцем фиолетовую жилку.

— Примесь… — задумчиво произнес он. — Вся наша металлургия построена на избавлении от примесей, на получении чистейшего железа. А вы, Петр Алексеич, предлагаете его намеренно… загрязнять? Это же… против всех правил! Против всего, чему вы сами учили.

— А что, если в этом есть смысл? — задумчиво протянул я. — Давайте попробуем. Не будем смешивать руду. Растолчем в пыль именно эти фиолетовые прожилки и добавим их в наш чистейший расплав. Посмотрим, что выйдет.

Нартов, до этого молчавший, с сомнением покачал головой.

— Опять наугад? Как с дамаском этим?

— Не совсем. — Я взял лист бумаги. — На этот раз мы будем действовать как ученые. Проведем серию опытов: десять плавок. В первую добавим одну долю этого порошка на тысячу долей расплава. Во вторую — две. В третью — три. И так далее. Каждую заготовку испытаем. Никакого гадания. Только измерения и записи. На вас, Леонтий Филиппович, вся надежда, на ваши точные расчеты и педантичность. Мы должны найти ту самую «золотую середину», если она вообще существует.

Идея пришлась по душе. В глазах Магницкого вспыхнул азарт исследователя, а Нартов, кажется, обрел почву под ногами, увидев в этом понятную ему инженерную логику.

Следующие три дня наша малая плавильная печь не остывала. Методично, шаг за шагом, мы проводили плавку за плавкой. Первые образцы почти не изменили своих свойств. Четвертый и пятый стали заметно пластичнее. Но седьмой образец, с семью долями «присадки», после закалки от удара разлетелся на мелкие осколки — оказался еще более хрупким, чем исходный материал.

— Вот оно! — воскликнул Магницкий, делая пометку в своем журнале. — Есть предел! После определенной концентрации эта «примесь» начинает работать во вред! Значит, оптимальное значение где-то между пятью и шестью долями!

Для чистоты эксперимента мы провели контрольную плавку, взяв среднее значение — пять с половиной долей. Отлитый из этого сплава брусок после закалки и испытаний показал именно те свойства, которые были нам нужны. Он получился твердым, но упругим и при максимальной нагрузке не трескался, а гнулся.

Мы смотрели на этот невзрачный кусок металла, и тишина в лаборатории, казалось, звенела от напряжения. Осознание масштаба случившегося приходило медленно. Пять дней проб, ошибок, гора брака — и вот она, в наших руках, технология, выводящая всю нашу затею из тупика.

— Этой руды у нас кот наплакал, — трезво заметил Нартов, возвращая нас с небес на землю. — На тысячу стволов может хватит, а дальше что?

— А дальше, Андрей, мы будем искать такую руду у себя, — ответил я. — Отправлю геологов на Урал, в Карелию. Теперь мы знаем, что искать. А пока у нас есть ровно столько этого фиолетового порошка, чтобы выполнить приказ Государя. Мы победили. Мы нашли нашу легированную сталь.

Поиски и налаживание добычи нужной руды — дело месяцев, а то и лет, а царь ждал винтовки к весне. Мой триумф над сталью был стратегическим, но сейчас требовалась победа тактическая, здесь и сейчас. Проблема качества, пусть и решаемая в перспективе, отступила на второй план перед гигантской проблемой количества.

Мгновенно изменить состав металла для всей партии мы не могли, но изменить сам подход к производству — вполне. Запершись в конторе на целые сутки, окруженный чертежами сборочных цехов и отчетами мастеров, я искал выход. Игнатовское уже работало по-новому: унифицированные детали, взаимозаменяемость, разделение труда. Но это были лишь зачатки. Требовался прыжок.

Решение, пришедшее ко мне, было до гениальности простым. Весь сложный процесс сборки винтовки СМ-1 я расчленил на десятки простейших, элементарных операций (и ведь такое уже работало, правда, не в таком масштабе). Не «изготовить и подогнать затвор», а: «просверлить отверстие А», «нарезать резьбу Б», «вставить шпильку В». И так по каждому узлу. Задачи разбились на еще большие подзадачи.

На следующий день, собрав всех мастеров в главном сборочном цеху, я выступил с короткой и прямой речью.

— Господа, — объявил я, стоя на импровизированной трибуне из ящиков. — Мы в цейтноте. Государь требует оружие, и мы дадим ему это оружие. С сегодняшнего дня вся работа перестраивается.

Развернутый мной огромный рисунок явил мастерам новую схему цеха, начертанную Нартовым за ночь. Перед ними был уже живой, дышащий организм: длинные верстаки, выстроенные в одну непрерывную линию.

— Каждый из вас — лучший в своем деле, — продолжил я, обводя взглядом их сосредоточенные лица. — И мы используем ваше мастерство максимально эффективно. Ты, Афанасий, лучший по замкам. Стало быть, будешь заниматься только ими. Но не всей сборкой, а самой ответственной операцией — установкой и отладкой боевой пружины. Ты, Никифор, лучше всех работаешь с деревом. Твоя задача — финишная подгонка ложа к ствольной коробке. И так — каждый. Всю сборку мы разбиваем на тридцать отдельных постов. Каждый пост — одна операция. Ваша задача: выполнить ее безупречно и передать деталь дальше.

Ропота не последовало. Эти люди прошли со мной огонь и воду и видели, как работают мои идеи. Они доверяли мне. Их молчание было выражением предельной концентрации. Они понимали, что настал момент, когда от их слаженной работы зависит исход войны. И это далеко не пафосное изречение, ведь так и было на самом деле.

Первые дни обернулись производственным адом. Теория на бумаге — одно, практика — совсем другое. Тут же вылезли «узкие места»: пост, где нарезали резьбу на ствольной коробке, захлебывался, и вся линия за ним простаивала; у сборщиков прикладов то и дело кончались винты. Проводя круглые сутки в цеху, мы с Нартовым на ходу перестраивали схему, перебрасывали людей, организовывали промежуточные склады. Мы были диспетчерами, пытающиеся заставить этот огромный, сложный механизм работать как единое целое.

Через неделю мучительной отладки ритм начал выравниваться. Движение по линии стало непрерывным и плавным. Детали, словно река, текли от одного поста к другому, на каждом этапе обрастая новыми элементами, и в конце этого потока рождалась готовая винтовка. Мы вышли на невиданную производительность — до сорока штук в день. Победа организации и системы.

Однако, решив проблему скорости, я так и не решил главную. Стволы. Пока не налажено производство легированной стали, приходилось использовать ту, что была — хрупкую, перекаленную. Нужно было найти способ снизить пиковое давление в стволе в момент выстрела, не меняя сам патрон. Решение я нашел на стыке баллистики и механики.

По моему указанию Нартов внес в конструкцию затвора крошечное, но принципиальное изменение: специальный газосбросный клапан — миниатюрное отверстие, откалиброванное с ювелирной точностью. В момент выстрела, когда давление достигало критической отметки, клапан стравливал ничтожную, но самую агрессивную часть пороховых газов в специальный канал в ложе. Этого хватало, чтобы уберечь хрупкий ствол от разрыва. Платой за безопасность стало неизбежное, хоть и небольшое, падение начальной скорости пули и, как следствие, дальности и точности боя.

Рискованный компромисс, инженерный трюк на грани фола. Чтобы обезопасить армию в будущем, каждая винтовка из этой «аварийной» партии получила особое клеймо — букву «К» в круге, выжженную на прикладе. В сопроводительной документации (я ввел этот обязательный документ) я честно, в обтекаемых выражениях, указал на «особую конструкцию для повышенной живучести ствола», рекомендовав использовать это оружие на дистанциях не далее двухсот-двухсот двадцати шагов. Я делал все, чтобы минимизировать риски: дать царю оружие, но не ложные надежды на его чудо-свойства.

В середине февраля первая серийная партия — пятьсот винтовок, собранных на новом конвейере, — была готова. Огромный обоз под усиленной охраной двинулся из Игнатовского на главный армейский полигон под Петербургом. Я ехал с ним — игрок, поставивший на кон всё. Впереди ждала комиссия во главе с самим Государем.

Полигон встретил нас промозглым ветром. Поодаль, кутаясь в меха, застыла вся верхушка: мрачный, как грозовая туча Государь; такой же хмурый Меншиков; и Яков Брюс, единственный, чей взгляд выражал напряженный интерес.

Начались испытания. Первая сотня стрелков, выстроенная в шеренгу, дала залп. За ним — второй, третий. Сжав кулаки до боли в костяшках, я вслушивался в грохот, ожидая предательского треска лопнувшего ствола. Но винтовки держались. Мой трюк с газосбросным клапаном сработал. Когда каждая отстреляла по две сотни раз, царь лично взял одну из винтовок. Взвесил в руке, придирчиво осмотрел, даже понюхал ствол.

— Ну, барон, — прогремел он, обращаясь ко мне. — Слово свое сдержал. Оружие есть. Хотя и с хитрецой, как я погляжу. — Он выразительно постучал пальцем по месту, где скрывался клапан. — Но стреляет. А это сейчас главное.

Меншиков лишь поджал губы. Испытания прошли успешно. Меня отпустило. Пока солдаты грузили ящики с винтовками для отправки в действующую армию, ко мне подошел Брюс.

— Поздравляю, Петр Алексеич. Выкрутился, — сказал он тихо, в его голосе не было и тени радости. Он протянул мне плотно запечатанный пакет. — Пришли новые донесения из Лондона. Боюсь, наши настоящие проблемы только начинаются.

Вечером, в петербургском кабинете Брюса, на столе передо мной лежала мозаика из разных источников: обрывки перехваченных писем, доклады агентов, подслушанные разговоры портовых шкиперов и финансовые отчеты, добытые подкупленным клерком из Адмиралтейства. Бумаги шелестели в моих руках, Брюс молча наблюдал, как мрачнеет мое лицо.

— Что там, полковник? — не выдержал он. — Вести, вижу, недобрые. Их «Неуязвимый» так силен, как они хвастают?

Я поднял на него глаза. Во мне клокотала ярость.

— Он не силен, Яков Вилимович. Он слаб. И в этом его главная сила.

Брюс удивленно вскинул бровь. Я взял один лист, потом другой, третий, раскладывая их перед ним, как пасьянс.

— Смотрите. Донесение от Ньютона: жалуется на чудовищный вес и черепашью скорость. Данные от нашего человека на верфи: вот дополнительные мачты и паруса. А вот, — я постучал пальцем по финансовому отчету, — они, вбухав колоссальные деньги в этого монстра, параллельно закладывают эскадру из десяти быстрых фрегатов нового образца. И при всем этом их офицеры в тавернах трубят на весь мир о несокрушимой мощи именно «Неуязвимого». Не видите странности?

Брюс нахмурился, вглядываясь в бумаги. Он был умен и сразу почувствовал подвох, но пока не видел всей картины.

— Они строят дорогое и слабое корыто, а хвастают им, как чудом, — медленно проговорил он, складывая факты. — А настоящую силу, быстрые фрегаты, строят втихую. Зачем?

— Это наживка, Яков Вилимович! — не сдержавшись, я стукнул кулаком по столу. — Гигантская, бронированная наживка! Они считают нас тщеславными варварами. Вся Европа знает, как Государь мечтает о флоте, способном тягаться с английским. Они специально строят этого левиафана, чтобы мы, увидев его, бросили все силы и всю казну на постройку таких же чудовищ! Чтобы мы надорвали экономику, пока их быстрые и дешевые фрегаты будут топить наших купцов на Балтике. Это экономическая ловушка!

До Брюса дошло, его лицо окаменело. Теперь и он видел всю глубину и подлость английского замысла. Видел, с какими новостями ему предстоит идти к Петру и объяснять, почему тот не получит свой долгожданный броненосец. Объяснять, что его мечту пытались использовать, чтобы поставить Россию на колени.

— Мерзавцы, — процедил он. — Они играют с нами…

— Вот именно. Но мы не будем играть в их игру. — Я взял себя в руки, пытаясь ухватиться за ускользающую интересную мысль. — У нас будет свой ответ.

Поздней ночью, лежа с открытыми глазами в своей комнате, я обдумывал идею. Шестеренки в голове с щелчком вставали на место. Пытаясь найти способ пробить их броню, я заставил себя и своих людей думать в совершенно новых направлениях. В памяти всплыла гальваника, первые опыты с электричеством. Англичане хотели загнать меня в ловушку, а на самом деле, сами того не ведая, открыли мне дверь в новый, неведомый им мир.

И тут же, следом, блеснула еще одна мысль, простая и ясная. Я думал о том, как пробить их броню. И в этом теперь нет смысла. На первый план выходит не пробитие, а мощь, уничтожение, с которым прекрасно справляется «Дыхание Дьявола». Его можно и нужно улучшить тем, что уже есть под рукой.

Главной проблемой старого состава было распыление и неполное сгорание. Я вскочил с постели и подошел к столу — набросывая на листе бумаги новую конструкцию. На бумаге рождалась уже новая бочка со взрывчаткой, двухкамерный боеприпас.

Первая камера, внутренняя, содержала основной топливный компонент: густую, вязкую смесь из скипидара и нашего нового сокровища — каменноугольной пыли, побочного продукта коксования, обладающей чудовищной калорийностью. Чтобы эта адская паста горела не просто жарко, а взрывообразно, даже при недостатке кислорода, я решил добавить в нее окислитель — мелко перетертую селитру. По сути, эта внутренняя камера была твердотопливным ракетным двигателем в тонком металлическом кожухе.

Вторая камера, внешняя, окружала первую и была заполнена легковоспламеняющимся хлебным спиртом. Его задача была не столько гореть, сколько создать первичное облако, носитель для основного заряда.

Принцип действия был прост и дьявольски эффективен.

Сперва инициирующий заряд из бездымного пороха поджигал топливо во внутренней камере.

За сотую долю секунды эта камера превращалась в раскаленный добела реактивный двигатель. Реактивная струя из горящих газов и расплавленной каменноугольной пыли с чудовищной силой пробивала тонкую стенку между камерами. Этот раскаленный факел мгновенно испарял спирт и с огромной скоростью распылял его вместе с частицами горящего угля, создавая обширное, идеально перемешанное топливо-воздушное облако.

И наконец — детонация. Это облако, уже горящее и расширяющееся, само по себе было оружием, затекающим в каждую щель, люк и орудийный порт. А через мгновение, когда концентрация топлива и воздуха достигала идеальной пропорции, происходил основной, объемный взрыв.

Я создавал «Дыхание Дьявола — 2.0». Я создавал управляемый огненный шторм. Ему не нужно было пробивать броню. Он окутал бы корабль, сварив заживо все на палубе, а последующая ударная волна, усиленная детонацией паров внутри корпуса, просто разорвала бы его на части.

Против такого оружия их четырехдюймовая броня — бесполезная консервная банка. Они построили черепаху с непробиваемым панцирем. А я придумал, как вскрыть ее, словно устрицу, и поджарить содержимое.

Уже на следующий день меня вызвали на экстренное заседание Военного совета. В большом зале Адмиралтейства собрался весь цвет военной мысли страны: седоусые адмиралы, помнившие Азовские походы, напыщенные генералы и, конечно, сам Петр с неизменной свитой из Меншикова и Брюса.

Перед началом совета Брюсу удалось отвести меня и Государя в отдельный кабинет, где мы вполголоса и согласовали наш план. Выслушав нашу с Брюсом расшифровку английского замысла, Петр побагровел от ярости. Он ходил по кабинету, скрипя зубами, и я видел, каких усилий ему стоит сдержать свой взрывной нрав.

— Значит, так, — процедил он, остановившись. — Прямой приказ о постройке флота броненосцев вызовет хаос. Пойдем другим путем. Ты, барон, — он повернулся ко мне, — немедленно начинаешь работу над проектом нашего ответа — броненосца «Держава». Чертежи должны быть максимально подробными и впечатляющими. А ты, Яков, — он посмотрел на Брюса, — обеспечишь, чтобы эти чертежи, под видом величайшей государственной тайны, «случайно» утекли в Лондон через твоего самого «надежного» агента. Пусть думают, что мы клюнули.

Царь снова начал злится, он даже сгоряча упрекнул своих военачальников в заговоре. Справедливости ради, стоить отметить, что вряд ли они при делах. Но Государь был в гневе, он приказал «играть» и для них.

Войдя в зал, я уже знал свою роль — я изображал сдержанный оптимизм.

— Господа, — начал я, разложив на столе чертежи «Неуязвимого». — Угроза серьезна, да не фатальна. Английский корабль — это первый, неуклюжий шаг в новую эру. Я уже работаю над ответным проектом, броненосцем «Держава», который превзойдет его по всем статьям. Но, — я сделал многозначительную паузу, — на это потребуется время. И ресурсы. Огромные ресурсы.

Дальнейшее обсуждение превратилось именно в то, на что мы и рассчитывали. Адмиралы и генералы, не видя всей картины, яростно заспорили. Одни требовали немедленно бросить все силы на «Державу». Другие, как Меншиков, доказывали, что казна не выдержит таких трат. Итогом стало решение создать специальную комиссию для «изучения вопроса» — идеальная бюрократическая трясина, в которой «проект» нашего броненосца мог вязнуть месяцами.

Тем временем в Игнатовском все силы были брошены на реализацию настоящего плана «Капкан». Свой проект я назвал «Адский Котел». В его основу легла квинтэссенция инженерного цинизма: мы не строили корабли, а брали старые, списанные баржи и галиоты, годившиеся только на дрова. В их трюмы устанавливалась самая примитивная паровая машина, какую только можно было создать. Не оппозитная, не компаунд — просто котел и один поршень, работающий на гребные колеса. Ее задача — проработать полчаса.

А оружием был сам котел.

Тактику применения я продумал до мелочей, сделав «Адский Котел» по-настоящему беспилотным. Еще у причала команда техников раскаляла топку, доводя давление в котле до рабочего, но не критического. Затем предохранительный клапан наглухо заклинивался механизмом на расчетное время подхода к вражеской эскадре (на всякий случай).

После этого быстроходный и хорошо вооруженный корабль-носитель (модернизированная шнява с паровой машиной) брал этот плавучий вулкан на буксир. Система прочных тросов соединяла руль «Котла» с воротом на корме носителя, позволяя грубо корректировать курс.

Под покровом ночи, приближаясь к врагу, корабль-носитель отпускал буксир. В тот же миг срабатывал механизм, вводя в зацепление паровую машину с гребными колесами. «Адский Котел» оживал и начинал свой самостоятельный, неумолимый путь к цели. Финальное наведение на последних сотнях метров осуществлялось все той же системой тросов с корабля-носителя, который держался на безопасном расстоянии, ведя отвлекающий огонь и не давая вражеским шлюпкам перерубить управляющие тросы.

Враг видел бы, как из темноты на него ползет дымящий, шипящий гроб, не реагирующий на обстрел. А потом — удар.

Столкновение с бортом инициировало контактный взрыватель. Его задача — детонация четырех бочек с моим улучшенным «Дыханием Дьявола 2.0», размещенных вокруг котла. Они создавали мгновенный огненный шторм, окутывая корабль топливо-воздушным облаком.

А через мгновение, от чудовищного жара и ударной волны, происходило главное — детонировал сам перегретый котел, в котором давление к этому моменту достигало немыслимых значений. Это был выброс сотен литров воды, мгновенно превращающейся в пар и расширяющейся в тысячи раз. Взрыв, способный проломить любой деревянный борт и аннигилировать все в радиусе десятков метров.

План «Капкан» привели в действие. К весне мы должны были иметь шесть таких «Адских Котлов» и три корабля-носителя. Мало, но для первого удара, способного повергнуть врага в шок и суеверный ужас, — достаточно. Оставалось дождаться, когда дичь сама пойдет в ловушку. Все выглядело безупречно… на бумаге. А как оно будет на практике — покажет лишь время.

Зима прошла в лихорадочной, почти безумной гонке. Игнатовское кипело, и в этом котле плавились металл, дерево и человеческие силы. Нартов с мастерами, творя чудеса изобретательности, собирал примитивные мощные паровые машины. В химической лаборатории Магницкий лично надзирал за производством «адской смеси». Я же, разрываясь между цехами, конструкторским бюро и полигоном, пытался связать все это в единый, работающий механизм.

К началу апреля, когда лед на Неве начал трескаться, мы были почти готовы. Шесть уродливых, похожих на плавучие сараи «Адских Котлов» стояли у причала, укрытые от посторонних глаз. Три быстрых корабля-носителя проходили последние испытания.

А враг не спал.

Первый удар пришел не с моря, а с востока. В начале апреля прискакал запыхавшийся гонец с депешей от Демидова. Мой новоиспеченный партнер писал о катастрофе. На его заводах, на всех рудниках и угольных копях, как по команде, начались массовые волнения. Неведомые агитаторы, появившиеся из ниоткуда, подбили рабочих на бунт. Производство было полностью парализовано. Поставки металла, чугуна и, главное, угля для наших паровых машин — прекращены. В ярости Демидов обещал утопить бунт в крови, но предупреждал: на это уйдет не меньше месяца, которого у нас не было. Вначале я подумал, что он опять играет в свои неведомые игры.

Не успели мы переварить эту весть, как пришла вторая. С юга. Крымская орда, словно почувствовав нашу слабость, снова прорвала заслоны и теперь грабила земли в непосредственной близости от Воронежа, оттягивая на себя последние резервы армии.

Петр был в ярости. Я как раз находился у него в момент этого донесения. Царь уже готовил указ об отправке на Урал карательной экспедиции во главе с гвардейским полком, когда на пороге появился еще один гонец. Он молча протянул царю донесение от дозорных кораблей на Балтике.

Шведский флот вышел из Карлскруны. Огромная армада — более двадцати линейных кораблей и фрегатов. И вел ее сам Карл XII, решивший воспользоваться нашей сумятицей и ударить в самое сердце — Петербург.

Но это была не главная новость. Впереди эскадры, как чудовищный таран, двигалось нечто, повергшее наших моряков в суеверный ужас — уродливый, злобный брат-ублюдок английского «Неуязвимого». Шведы, не дожидаясь союзников, взяли свой самый большой 100-пушечный линейный корабль и в спешке обшили его борта коваными железными листами. Грубая импровизация, плавучий сарай, обшитый железом. Но он был огромен, защищен и страшен.

Глядя на рисунок, нацарапанный рукой дозорного, я начал смутно подозревать подвох. Детали мозаики сложились в единую картину. Неопровержимое доказательство. Шведы не могли придумать и реализовать такую идею в столь короткое время. Им помогли. Англичане явно поделились технологией, подтолкнули шведов к этому шагу, создавая для нас двойную угрозу. Уверен, что это их совместная, скоординированная операция.

— Они заодно, Государь, — глухо произнес я, указывая на чертеж. — Бунт на Урале, татары на юге… это все отвлекающие маневры. А это, — я ткнул пальцем в изображение шведского монстра, — главный удар. Они думали, что мы будем строить свой броненосец и окажемся беззащитны. Когда же их вранье не сработало, они пустили в ход реальную силу.

Петр молча смотрел на карту. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. Враг запер нас в клетке. С моря надвигалась бронированная армада. С востока — промышленный коллапс и ресурсный голод. С юга — пламя войны.

Я стоял посреди своего арсенала без топлива для его двигателей и без металла для постройки новых. Капкан, который я с такой тщательностью готовил для шведского короля, захлопнулся. И, кажется, я сам оказался внутри.

Глава 6

Зал Военного совета в Адмиралтействе напоминал растревоженный улей. Воздух, густой от запахов воска и дорогого табака был наэлектризованным. Новость о шведской армаде у ворот и бунте на Урале ошеломила собравшихся генералов и адмиралов. Седовласые вельможи наперебой предлагали саамы разные варианты.

— … Все наличные силы — на оборону города! — гремел князь Меншиков, ударяя пухлым кулаком по дубовому столу. Его лицо лоснилось от пота. — Запереть Финский залив на замок, выставить все батареи! Нельзя рисковать городом! Барон наш со своими машинами весь уголь демидовский сожрал, а теперь и вовсе поставок не будет! На чем прикажете пушки лить?

Стоя в стороне у окна, я слушал этот театр сановников. Они все делали правильно, с точки зрения учебника по фортификации. И все делали именно то, чего от них ждал враг: запереться в столице, лишиться подпитки с Урала и ждать, пока мы сами себя сожрем. Это скоординированный удар, нацеленный на наш новый промышленный хребет. Петр во главе стола молчал, его огромное тело окаменело. Он слушал, лицо его темнело с каждой минутой. Еще немного — и он примет это гибельное решение. Пора.

— Это ловушка, Государь. — Мой голос прозвучал резко и громко, заставив всех обернуться.

Меншиков испепелил меня взглядом.

— В своем ли ты уме, барон⁈ Враг у ворот, а он о ловушках!

— Именно потому, что у ворот. — Я подошел к столу, прямо к карте. — Нас намеренно лишили уральского угля и железа, чтобы мы стянули все сюда и замерли в обороне. Чтобы наши новые заводы встали, а армия осталась без подкрепления. Сидеть в осаде — значит проиграть. Наш ответ должен быть непредсказуемым.

Петр поднял на меня тяжелый взгляд. На его лице была свинцовая усталость и ярость.

— Что предлагаешь? Говори.

— Я уже действую, Государь. Я взял на себя смелость и вчера ночью на Урал отправил большую часть охранного полка Компании. Это не карательный полк, а небольшая группа во главе с моим главным механиком, Андреем Нартовым, и капитаном Орловым. С собой они везут паровую помпу — машину, которая за сутки осушит затопленную шахту. Мы покажем людям другой путь и выбьем почву из-под ног у провокаторов, удивим и поможем рабочим. А ежели слово разума до них не дойдет, с ними капитан Орлов. У него приказ иной — действовать быстро и безжалостно.

В зале повисла тишина. Мысль об усмирении гигантского бунта горсткой людей с какой-то непонятной машиной не укладывалась в их головах.

— А мы, — я обвел взглядом карту Финского залива, — не будем ждать их у стен Кронштадта. Мы встретим их в шхерах. И свяжем боем. Наша задача — выиграть время. Неделю, может, две. Пока Нартов не запустит снова уральские заводы. А как только эта весть дойдет до шведов, то они поймут, что их стратегия не оправдала ожиданий. А это уже полпобеды, как мне кажется, Государь.

Петр долго смотрел на меня, потом на своих вельмож, и в его глазах блеснул знакомый хищный огонь.

— Быть по сему, — прогремел он, ставя точку в спорах. — Все вон! Смирнов, останься.

Я остался под некоторые ревнивые взгляды уходящих. Эх, опять я наживаю врагов там, где не надо бы.

Два дня спустя затхлый воздух адмиралтейских кабинетов сменился холодными, мокрыми порывами балтийского ветра. На продуваемом пирсе в секретной гавани мы с де ла Сердой наблюдали за последними приготовлениями нашего «москитного флота». Зрелище, прямо скажем, было удручающим. Шесть «Адских Котлов» — старые списанные баржи, обшитые по бортам кривыми листами котельного железа, — неуклюже покачивались на волне. Из их палуб торчали трубы самодельных паровых машин, а по бортам, наскоро присобаченные, неуклюже топорщились гребные колеса.

— Плавучие гробы, — пробурчал старый боцман, сплюнув в воду. — Дьявольщина какая-то.

Его настроения разделяла вся команда, приписанная к трем нашим кораблям-носителям. Моряки, привыкшие к стройным шнявам и изящным фрегатам, смотрели на этих уродцев со смесью презрения и суеверного опасения. Нужно было доказать им, а главное, себе, что эта безумная затея имеет право на жизнь.

— Ходовые испытания! — скомандовал я.

Первый «Котел» отдали швартовы. Из его трубы повалил густой черный дым, паровая машина натужно зашипела, и гребные колеса, скрипя и стеная, начали проворачиваться. Баржа дрогнула и медленно поползла вперед, к удивлению всех, разогнавшись до вполне приличных пяти узлов. Стоя на мостике корабля-носителя, мы с де ла Сердой начали отрабатывать управление. «Котел» послушно, хотя и с задержкой, начал поворачивать.

— Не так уж и плохо, — сдержанно произнес испанец.

Проблемы не заставили себя ждать. Паровая машина на втором брандере, шедшем параллельным курсом, начала работать с перебоями. Из трубы вместо дыма повалил густой белый пар — явный признак перегрева. Мы просигналили им сбросить давление, но было поздно. Раздался оглушительный хлопок, и фонтан кипятка и пара вырвался из предохранительного клапана, обдав палубу. Машина встала.

На третьем «Котле» при резком повороте на волне с оглушительным треском лопнул трос. Неуправляемая баржа, продолжая описывать циркуляцию, едва не врезалась в наш корабль-носитель, который матросы с руганью еле успели увести от столкновения. Весь оставшийся день мы, чертыхаясь, устраняли неполадки: укрепляли, вносили изменения в конструкцию клапанов и ругали Нартова за то, что он не здесь — без него как без рук.

К вечеру, вымотанные и злые, мы стояли на палубе, глядя на нашу флотилию. Скепсис на лицах моряков сменился чем-то другим — какой-то мрачной уверенностью в своих силах (и откуда только эта уверенность появилась — не понятно).

Де ла Серда раскурил трубку, глядя на темнеющий горизонт, откуда в любой момент мог появиться враг.

Предрассветный туман цеплялся за верхушки мачт, когда с фок-мачты нашего флагмана донесся хриплый крик:

— Паруса на северо-западе! Много!

Мандраж пропал. Они пришли. Поднявшись на ют, мы с де ла Сердой вглядывались в разрывы тумана, где в лучах восходящего солнца проступала армада. Десятки вымпелов. Лес мачт, закрывавший горизонт. Шведский флот шел на нас всей своей несокрушимой мощью. И впереди этого строя, толкая носом свинцовую воду, двигался их ублюдочный, импровизированный броненосец. Бывший 100-пушечный линейный корабль, наскоро обшитый листами кованого железа, он выглядел нелепым и уродливым, но подавлял размерами. Гигантский железный сарай, плывущий в окружении изящных хищников-фрегатов, которые вынуждены подстраиваться под его черепашью скорость.

— Красавец, не правда ли? — без тени иронии произнес де ла Серда, не отрывая подзорной трубы от глаза. — Неповоротливый, медленный. Идеальная мишень в открытом море. Но здесь…

— Пора показать королю Карлу наши гостеприимные скалы, — невесело хмыкнул я.

Наша маленькая флотилия, демонстративно показав корму, начала отступление. Со стороны это выглядело как паническое бегство. Шведы, увидев это, издали победный рев, который донесся до нас даже сквозь ветер. С жадностью хищника, учуявшего кровь, они ринулись в погоню, втягиваясь в узкое горло между островами, которое старый испанец выбрал для нашей первой встречи. Мы заманивали их в лабиринт, где численность и мощь орудий теряли всякий смысл.

Туман, сгустившись, стал нашим главным союзником. Вынужденная вытянуться в длинную кильватерную колонну, шведская армада ползла по узкому проливу почти наощупь. Наступил наш час.

— Первому — пошел! — скомандовал я.

С борта корабля-носителя отошли «котлы». Первый «Адский Котел» качнулся и, издав натужный кашель паровой машины, двинулся в сторону серой пелены, где, по нашим расчетам, замыкал шведскую колонну одинокий фрегат. Проба пера, проверка тактики. Мы вели его, ориентируясь на редкие просветы в тумане, управляя с двух воротов. Десять минут напряженной тишины, нарушаемой лишь скрипом механизмов. И вот из тумана донесся удивленный окрик на шведском. Они нас заметили. Слишком поздно.

Оглушительный взрыв «Дыхания Дьявола» разорвал тишину, на мгновение окрасив туман в оранжевый цвет. Результата мы не видели, но треск ломающегося дерева и крики ужаса говорили сами за себя. Удар пришелся по корме, по рулевому управлению. Мы не убили фрегат — мы его искалечили, превратив боевой корабль в неуправляемую бочку и закупорив проход. В шведской колонне начался хаос.

Пользуясь сумятицей, мы нанесли еще два удара. Наши «Котлы» выскакивали из-за скалистых мысов, атаковали и растворялись в тумане. Мы не топили их корабли, мы калечили их, сбивали с курса, заставляли сталкиваться друг с другом. Партизанская война на море, где три небольших кораблика держали в страхе целый флот.

И вот настала очередь главного приза. Левиафан. Он прошел мимо искалеченных фрегатов, неумолимо двигаясь к выходу из пролива. Его огромные размеры в узких протоках, стали его слабостью.

— Время, капитан, — сказал я де ла Серде. — Пора заканчивать.

Два наших последних «Котла» пошли в атаку одновременно, с двух разных направлений. Главный козырь. Первый брандер шел на таран в носовую часть. Шведы встретили его плотным огнем, но их ядра либо рикошетили от наклонных железных листов, либо беспомощно вязли в них, немного сбивая с траектории, благо удавалось чуть подправить. «Котел» дошел. Взрыв «Дыхания Дьявола» был страшен: огненный шторм окутал всю носовую часть «псевдо-броненосца», слизав с палубы матросов и орудийные расчеты. Загорелись просмоленные канаты.

Но пока все взгляды были прикованы к этому огненному аду, наш второй «Котел», обойдя гиганта с кормы, на полном ходу врезался ему в борт. Контактный взрыватель. Детонация «Дыхания Дьявола». И почти сразу же, от чудовищного жара и ударной волны, детонировал перегретый котел самого брандера — гидравлический удар чудовищной силы. До нас донесся глухой, рвущий звук — звук ломающегося хребта. Кованые листы брони оторвало, как картонки. Деревянная основа корпуса треснула, и в пролом хлынули тонны воды.

«Несокрушимая крепость» накренилась, зачерпнула бортом воду и замерла — гигантский, горящий, тонущий гроб. С ее палубы неслись крики ужаса. Охота на Левиафана завершилась.

В наступившей тишине я смотрел в подзорную трубу на этот апокалипсис. Чувство триумфа смешивалось с холодным ознобом. И тут я увидел на одном из фрегатов, кружившем возле тонущего гиганта, металась высокая фигура. Король Карл XII. Он не мог поверить в происходящее. Его лицо, даже на таком расстоянии, было искажено яростью. Сорвав с головы шляпу, он швырнул ее на палубу. А потом его взгляд нашел наш корабль. Он указал на нас своей шпагой. И, не слыша слов, я понял его приказ. Фрегат, на котором находился король, развернулся и, набирая ход, пошел прямо на нас. Он шел на абордаж.

Пора валить отсюда. Срочно!

Я опустил трубу и отдал приказ на отход.

Историческая личность король Карл XII. «Александр Севера», гений тактики, разгромивший нашу армию под Нарвой. Он был в сотне саженей от меня и хотел моей крови. Снова подняв трубу, я увидел, что он указывает рукой, отдавая приказы, и его фрегат выполняет маневры с отточенной точностью. Этот человек был живым воплощением войны, хищник, лично ведущий свою стаю. Глядя на его пренебрежение к смерти, я чувствовал странное, извращенное уважение. Мы столкнулись с великим врагом.

На нашей палубе воцарилась деловитая тишина. Кажется, мы не успеваем улизнуть. И эта мысль начинает доходить до моих людей. Мои преображенцы, прошедшие огонь шведского рейда, молча готовились к работе. И это удивляло. Никаких затравленных взглядов — профессионалы до мозга костей. Один методично протирал ствол своей СМ-1, другой проверял ход затвора, третий аккуратно раскладывал на патроны. Их движения были экономными, выверенными, почти медитативными. Эти люди доверяли своему оружию, своему командиру и друг другу. И этого было достаточно.

С лицом хирурга перед сложной операцией, де ла Серда двигался вдоль их короткой шеренги, настраивая свой инструмент. Поправил плечо молодому солдату, заставив сместиться за бочку с солониной. Указал другому на сектор обстрела. Его спокойствие действовало лучше любой речи. Для него это была рутина, которую просто нужно сделать хорошо. Остановившись рядом со мной, он бросил короткий взгляд на шведский фрегат, который был уже так близко, что можно было разглядеть лица гвардейцев у борта. Мы обменялись залпами корабельных орудий почти одновременно, вроде без существенных потерь.

— Первый залп — по команде! Целиться в офицеров! — его голос прозвучал громко. — Лишить змею головы. Остальное сделаем потом.

Скрежет дерева и металла разорвал воздух — абордажные крючья впились в наш борт. На мгновение все замерло. А потом через фальшборт хлынула синяя волна гвардейцев.

— Огонь! — рявкнул я.

Сухой, частый треск наших винтовок слился в один непрерывный рокот. Первая волна атакующих захлебнулась и свалилась на палубу. В замкнутом пространстве скорострельность нашего оружия давала чудовищное преимущество. Шведы не успевали понять, откуда прилетает столько свинца. Их было слишком много. Вторая волна уже неслась, на палубе закипела хаотичная свалка.

Палуба стала скользкой от крови. В ход пошли сабли, тесаки, приклады. Отстреляв последний патрон, я выхватил шпагу и отступил к юту. Хаотичная атака шведов вдруг обрела центр, направление, ярость. Во главе новой группы, перепрыгнувшей на нашу палубу, был сам Карл. Он двигался как волк во главе стаи — стремительно, экономно, с хищной грацией.

Мы столкнулись почти случайно. Де ла Серда, отбиваясь от двух гвардейцев, опасно раскрылся, и один уже заносил тесак ему в спину. Я вышел чуть вперед, инстинктивно подставив шпагу. Клинок со скрежетом увел удар в сторону, и в это же мгновение передо мной выросла синяя фигура. Шведский король. Его шпага казалась живой — тонкое, смертоносное жало, описывающее в воздухе невидимые дуги.

Его клинок свистнул у самого уха. Я отшатнулся, едва успев подставить свой. Он был быстрее, опытнее, его тело — оружие, отточенное в десятках сражений. Я же был инженером, который держал в руках инструмент, понимая его принципы лишь в теории, практики почти никакой. Я не фехтовал, я отчаянно пытался выжить, отступая под его неумолимым натиском. Мой мозг, привыкший к расчетам, лихорадочно анализировал его движения — угол атаки, скорость, вектор силы. Но тело не успевало.

Он играл со мной, загоняя в угол, как крысу. Каждый его выпад был выверен. Шведский монарх заставлял меня спотыкаться о тела павших, терять равновесие. После одного из его финтов моя шпага с лязгом ударилась об обвязку мачты и застряла в просмоленном канате. Я остался безоружен.

Карл остановился, наслаждаясь моментом. На его губах мелькнула тень презрительной усмешки, и он занес клинок для последнего удара.

В этот миг страх исчез, вытесненный холодным, злым расчетом. Это не поединок чести. Это физическая задача. Противник: объект массой около восьмидесяти килограмм, движущийся с ускорением. Вооружен холодным оружием, защищен кирасой. Задача: нейтрализовать на время, достаточное для «перегруппировки» (назовем это так).

Пока его клинок начинал движение к моей груди, я не отступил, а рванул вперед, сокращая дистанцию, уходя с линии удара. Моя рука уже рванула из-за пояса холодную, тяжелую рукоять моего последнего аргумента. Мысль была одна: не пробить. Кинетическую энергию пули нужно передать целиком. Сбить с ног. Выиграть секунду.

Палец нашел тугой спуск моего дерринджера. Почти уперев ствол в узор на его кирасе, чуть ниже солнечного сплетения, я нажал. Глухой, мощный удар, а не выстрел. Отдача едва не сломала мне запястье (при том, что у него отдачи при правильном хвате — никакой). Сноп искр. Запах озона и горячего металла. Пуля, выпущенная в упор, расплющилась о закаленную сталь, весь импульс ушел в тело. Это был удар невидимого тарана. Короля буквально отшвырнуло назад. Он упал на палубу, как мешок с костями, — сбитый с ног, оглушенный, с выбитым из легких воздухом. Он был жив и на несколько драгоценных мгновений выведен из строя.

Я победил не как воин, а как инженер, который правильно рассчитал задачу.

На мгновение, растянувшееся в вечность, бой замер. Лязг стали, хриплые крики, глухие удары — все утонуло в оглушительной тишине, нарушаемой лишь свистом ветра. Шведы и русские застыли, глядя на палубу с немым неверием. Шведский бог войны, непобедимый монарх, лежал на грязных, окровавленных досках. Несокрушимая сила шведских гвардейцев поиссякла; они были чуть ли не растерянными мальчишками, уставившимися на своего павшего отца. Их боевой порядок, на мгновение утратил мощь.

Тяжело поднявшись на ноги, я почувствовал, как пульсирует боль в вывихнутом запястье. Адреналин отступал, оставляя ледяное спокойствие и кристальную ясность мысли. Вот она, та самая точка бифуркации из книг по теории хаоса. Крошечное воздействие, приводящее к лавинообразным последствиям. Система замерла в неустойчивом равновесии. И ее нужно было толкнуть в нужную сторону.

Раньше меня среагировал де ла Серда. Без криков и эйфории. Его холодный голос, прозрезал тишину.

— Дави их! К борту! Короля взять живым!

Эта команда вернула моим преображенцам второе дыхание. Усталость испарилась, сменившись хищным, победным азартом. Они больше не оборонялись — они атаковали. Еще бы — на их глазах «Северного льва» «уронили». Короткая, слаженная шеренга, действуя как единый механизм, двинулась вперед. Винтовки, бесполезные для стрельбы, превратились в короткие, тяжелые копья и дубины.

Шведы дрогнули. Часть инстинктивно бросилась к своему королю, пытаясь создать вокруг него живой щит. Другие, потеряв командиров и цель, попятились к борту, к спасительному фрегату. Их строй был сломлен. Битва превратилась в зачистку. Мои бойцы, работая в парах, проламывали их оборону: один отвлекал, второй наносил удар (спасибо Орлову, который смог воплотить в жизнь мои скудные познания тактики малых групп).

Десяток самых верных гвардейцев Карла окружили своего монарха, отчаянно отбиваясь. Сам король уже приходил в себя. Он сел, тряся головой, его глаза мутно сфокусировались. Увидев происходящее, он попытался подняться, нащупывая шпагу.

— Не дать! — крикнул я, и мы с де ла Сердой и еще тремя преображенцами ринулись на этот последний очаг сопротивления.

Схватка была короткой и жестокой. Мы проломили их строй массой. Де ла Серда точным уколом убрал одного. Я, подобрав с палубы тяжелый тесак, оглушил другого. Шатаясь, Карл встал на ноги, его рука уже сжимала эфес, но было поздно. Двое моих парней навалились на него с двух сторон, выкручивая руки. Он рычал. Его бросили на колени, вырвали шпагу. Я подошел и, не говоря ни слова, стянул с его пояса перевязь, грубо связав ему руки за спиной. Король-воин, гроза Европы, был пленен.

Оставшиеся в живых шведы, видя это, бросились в смертельный рывок к королю. На верхней палубе капитан Глебов организовал десяток стрелков, который дали залп. Шведы окончательно сломались. А Глебов ритмично отдавал приказы, безжалостно выкашивая врагов. Противники бросали оружие, прыгали за борт в ледяную воду, пытаясь доплыть до своего фрегата, который начал медленно тонуть (все же смогли попасть в начале боя), бросая своего короля на произвол судьбы.

Бой закончился. На палубе, среди тел, стояли мои измотанные, торжествующие солдаты. Они смотрели то на меня, то на пленного короля с благоговением. Мы сделали невозможное.

В наступившей тишине раздался крик дозорного:

— Паруса! На востоке! Наши! Русские идут!

Радостный, звериный рев вырвался из глоток моих бойцов. Я поднялся на ноги. Спасение! Мы выстояли! На горизонте, четко вырисовываясь на фоне серого неба, шла целая эскадра. Десятки вымпелов. Флот Апраксина. Сейчас они ударят шведам в тыл. Мои люди кричали «Ура!», обнимались, плакали от облегчения.

К моему удивлению корабли не спешили вступать в бой. Они шли ровным, безупречным строем. Слишком ровным. Вместо атаки они начали выстраиваться в линию, перекрывая выход из шхер. Радостные крики на моей палубе стали стихать, сменяясь недоумением.

— Что они делают? — пробормотал один из матросов. — Зачем они так встали?

Я схватил подзорную трубу. Хитрый маневр? Заходят с фланга? Но чем дольше я смотрел, тем холоднее становилось внутри. На юте флагмана Апраксина, рядом с адмиралом, стояла знакомая, грузная фигура. Меншиков. Его лицо было деловым и непроницаемым, как у купца, заключающего выгодную сделку.

Я опустил трубу.

Мои люди в оцепенении смотрели то на Карла, то на приближающийся русский флот, их лица медленно вытягивались от ужасающего, немыслимого осознания. А я смотрел на своих бойцов, у меня в голове вынырнула отвратительная догадка. Я только что привел всех в ловушку, из которой нет выхода.

От автора: если вам нравится эта история, то ставьте ❤️. Это увеличивает шансы на вероятность появления 6 тома цикла.

Глава 7

Все чувства разом отступили, вытесненные единственной мыслью — мы в ловушке.

Радостные крики на палубе сменились сначала недоуменным ропотом, а теперь и звенящей тишиной. Мои преображенцы сбились в плотные группы, инстинктивно ища защиты друг у друга. Их взгляды метались от меня к русской эскадре, в этих взглядах плескалось то же, что творилось у меня в душе: оглушающее, тошнотворное непонимание. Это ни в какие ворота не лезло. Этого просто не могло быть.

Флот Апраксина не шел на помощь. С отточенной, убийственной точностью он выстраивался в безупречную линию блокады, перекрывая нам единственный путь к спасению, к Кронштадту. Ни единого лишнего движения, ни одного сбившегося с курса вымпела. На флагмане, рядом с адмиралом, стоял Меншиков. Даже отсюда, с расстояния в полверсты, виднелась его грузная, уверенная фигура. Его физиономия была непроницаемой, как у игрока, который выложил на стол свой главный козырь и теперь ждет, когда противник осознает свое поражение.

Вопросы скользили одна на другую, я не мог понять что происходит. Впервые в этом времени у меня не было четкого ответа что делать — ни малейшего представления. Чья это игра? Меншикова? Этот интриган и казнокрад давно точил на меня зуб, видя во мне опасного конкурента, оттесняющего его от царской кормушки. Но ведь мы с ним договорились, я смог же умаслить его внутреннюю жабу.

Запереть меня здесь, позволить шведам добить, а потом списать все на мою авантюру и безрассудство — вполне в его духе. А потом явиться к Государю с печальным лицом и доложить, что неуемный барон-выскочка погубил себя и своих людей. Не слишком ли тут много свидетелей для такого вранья? С другой стороны, а решился бы он на такое без санкции сверху? Один, на свой страх и риск? Сомнительно. Слишком велик был риск самому лишиться головы, если бы я каким-то чудом выкрутился.

Значит, сам Государь. Кровь застыла в жилах, мозг отказывался принимать эту чудовищную мысль. Царь, давший мне невиданные полномочия сам загнал меня в этот капкан? Испугался? Решил, что я набрал слишком много силы, обзавелся собственной армией, личной спецслужбой, верными до гроба людьми? Испугался, что барон Смирнов, созданный его же волей, стал слишком независимым и слишком опасным? Типа вчера я строил для него флот, а завтра построю эшафот? Патриотизм в нем всегда боролся с паранойей, неужели на этот раз вторая победила? Картина Репина «Приплыли».

— Ваше благородие… что происходит? — Голос капитана Глебова дрогнул. Он стоял рядом, лицо его стало серым. — Это же наши… Почему они?..

Я не ответил, мой взгляд был прикован к коленопреклоненному шведскому королю. Карл XII. Вот он, главный трофей, который должен был вознести меня на вершину славы, а вместо этого стал камнем, тянущим на дно. И этот «камень» вдруг начал снова приходить в себя.

Шведский монарх встряхнул головой, разгоняя дурман. Его мутный поначалу взгляд сфокусировался. Он увидел свой разбитый флот, свой тонущий флагман, а потом — русскую эскадру, блокирующую пролив. И он, гений тактики, полководец от Бога, в одно мгновение оценил всю диспозицию, разглядев не спасение врага, а его внутренний раздрай, замешательство.

На его лице вспыхнул прежний, ледяной огонь. Воин до мозга костей, он продолжал сражаться даже на коленях, со связанными руками.

— Stå upp! Till vapen! De är i oordning! Framåt! (Встать! К оружию! Они в замешательстве! Вперед! — швед.) — его командный голос, ослабевший, но полный прежней властной силы, прорезал тишину.

Оставшиеся в живых на палубе шведские гвардейцы, раненная личная охрана, вздрогнули. Очнувшись от оцепенения, они с яростью ринулись на моих преображенцев, пытаясь отбить своего монарха. Приказ короля вернул им цель и смысл. На палубе снова закипела жестокая свалка.

Я оказался между молотом и наковальней. Впереди — стена из своих кораблей, готовых в любой момент открыть огонь. Позади — разрозненные, но все еще опасные остатки шведского флота. А прямо здесь, на моей палубе, разгорался бунт. Времени на раздумья не было. Ни секунды.

Сдаться Апраксину? Неминуемый конец. Меня бы судили за измену, а моих людей либо перебили бы при попытке сопротивления, либо отправили на каторгу. Сражаться со шведами до конца? Бессмысленное геройство, которое лишь отсрочит гибель на пару часов. Был только один выход. Безумный, самоубийственный, но единственный. Прорваться.

Глебов продолжил методично отстреливать врагов. Краем глаза я видел, как в нашу сторону устремилась вся шведская армада.

Я подошел к королю. Он уже пытался подняться, его гвардейцы прорубали к нему кровавый коридор. Его взгляд встретился с моим — полный торжествующей ненависти. Он думал, что победил.

Не выхватывая шпаги, которую подобрал по пути, я развернул ее в руке, перехватив за лезвие. Тяжелое, узорчатое навершие эфеса превратилось в кастет.

— Простите, ваше величество, — пробормотал я. — Ничего личного.

Короткий удар пришелся ему точно в висок. Несильный. Карл качнулся, его глаза закатились, и он безвольно осел на палубу. На этот раз — надолго.

Остатки шведских гвардейцев замерли. Их бог снова пал, на этот раз от руки трусливого варвара, ударившего исподтишка.

— Взять его! — крикнул я своим.

Двое моих бойцов подхватили обмякшее тело короля и поволокли его к трапу, ведущему в трюм. Глебов таки добил врагов, кто не сдался нам. Палубы была скользкой от желеистых сгустков крови.

Я обернулся к своим людям. К Глебову, к де ла Серде, к десяткам измазанных в крови и пороховой гари лиц, смотревших на меня с надеждой и ужасом.

— Слушать мою команду! — громко проорал я. — Штурвал — на норд-ост! Машине — полный ход! Готовимся к прорыву!

Глебов уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Но, барон… там же наши… Апраксин…

— Это приказ, капитан! — отрезал я. — Мы идем сквозь них. Напролом. Кто встанет на пути — его проблемы. Выполнять!

На мгновение мне показалось, что никто не сдвинется с места. Идти на таран своих же — за гранью понимания, за гранью воинского долга и простой человеческой логики. Глебов смотрел на меня, на его лице было все написано — шла борьба: присяга против здравого смысла, приказ командира против очевидного самоубийства. Но рядом с ним стоял де ла Серда. Старый испанец, не моргнув глазом, выхватил шпагу и молча указал ею вперед, в сторону блокады. Этот жест решил все.

— Рулевой! Лево руля! Курс на прорыв! — рявкнул Глебов, и его голос вернул команду к жизни.

Корабль вздрогнул. На приказ отозвались отчаянным звоном лопат, швыряющих последние запасы угля в ненасытную топку. Наше усовершенствованное, доведенное до ума Нартовым сердце — паровая машина — взревела, переходя с размеренного рабочего ритма на предельные обороты. Палуба задрожала от напряжения, гребные колеса взбесились, вспенивая свинцовую воду, и наша маленькая флотилия из трех потрепанных в бою кораблей-носителей рванула домой.

Мы шли не на флагман Апраксина, не в центр их грозного строя, а в самую узкую щель, в брешь между двумя линейными кораблями, стоявшими чуть поодаль от основной группы. Единственный шанс. Колоссальный риск: одно неверное движение рулем, один сбой в машине — и нас размажет между двумя гигантами. Но именно в этом и заключался расчет — в нашей скорости и маневренности. Мои легкие, оснащенные паровыми машинами корабли были куда проворнее громоздких парусников Апраксина, которые в условиях шхер и переменчивого ветра становились неповоротливыми коровами на льду.

На флагмане блокады наш маневр заметили. Там началось движение. Снова подняв подзорную трубу, я увидел, как Апраксин метался по юту, отдавая приказы, орудийные расчеты занимали свои места, из пушечных портов высовывались черные, голодные жерла орудий. Но огня не было. Адмирал колебался. Он не мог поверить в нашу дерзость, не мог отдать приказ стрелять по русскому флагу.

Рядом с ним стоял Меншиков. Его лицо было багровым, он что-то кричал, яростно жестикулируя, указывая то на нас, то на пушки. Светлейший князь, в отличие от адмирала, колебаний не испытывал, он был готов утопить нас здесь и сейчас, не задумываясь. Для него мы были угрозой, которую нужно ликвидировать любой ценой. Но приказ отдавал Апраксин, и на его плечах лежала вся ответственность. Открыть огонь по кораблям, только что одержавшим немыслимую победу, захватившим в плен шведского короля, — верный билет на плаху, независимо от исхода. Гнев Петра был страшен, и адмирал это знал лучше, чем кто-либо. Если конечно Государь не является инициатором нашего бедственного положения.

Мы неслись прямо на них. Расстояние таяло на глазах. Сто саженей. Пятьдесят. Уже можно было разглядеть изумленные и испуганные лица матросов, не понимающих, что вообще происходит. Мы прошли так близко, что, казалось, можно было дотронуться рукой до их просмоленного борта. Мимо пронеслись ряды пушек, растерянные лица канониров, сжимавших в руках зажженные фитили. А потом — корма, бурун от руля, и мы вырвались на оперативный простор, оставив за спиной ошеломленную эскадру.

Прорыв удался. Мы прошли сквозь строй, не получив ни единого выстрела в спину.

Оглянувшись, я замер. Картина была достойна кисти великого баталиста. Наша маленькая флотилия уходила к Кронштадту. За нами, нарушив строй, разворачивался флагман Апраксина, явно намереваясь преследовать. А дальше, в лабиринте шхер, застыл обезглавленный шведский флот. Оправившись от первого шока, потушив пожары, они не двигались с места. Их король был у нас. Их несокрушимый броненосец лежал на дне. Их адмиралы, лишившись верховного командования, не решались ни на отступление, ни на атаку, просто наблюдая за этим странным русским балетом. Стояние на Угре, версия два ноль, только на Балтике.

Шведы были мощнее. Даже сейчас, потеряв несколько кораблей, они все еще представляли грозную силу, способную раздавить и нас, и эскадру Апраксина. Но они были парализованы, их боевой дух сломлен.

На моем корабле напряжение понемногу спадало. Люди, осознав, что выжили, обессиленно опускались на палубу. Кто-то смеялся нервным, срывающимся смехом, кто-то просто молча смотрел на удаляющийся вражеский флот.

— Они не будут стрелять, — глухо произнес де ла Серда, подходя ко мне. Он вытер со лба пот, смешанный с пороховой гарью. — Апраксин не рискнет. Он будет идти за нами до самого Кронштадта, чтобы взять нас там. Он думает, что запер нас в еще большей ловушке.

— Главное, мы выиграли время. — ответил я. — И привезли с собой такой трофей, от которого ни Меншиков, ни сам Государь так просто не отмахнутся.

Я посмотрел на юго, в сторону дома. Я возвращался триумфатором, только что выигравшим битву, а может и войну.

Кронштадт встретил нас гулом колоколов и восторженными криками. Весть о нашей невероятной победе подобно лесному пожару, обогнала нас и уже бушевала в городе. Весь порт, причалы были забиты народом. Люди карабкались на крыши пакгаузов, на мачты стоящих в гавани кораблей, чтобы увидеть героев, сокрушивших шведскую армаду и пленивших самого «Северного льва».

Наша маленькая, израненная флотилия медленно входила в гавань. На палубе моего флагмана царила выжидающая тишина. Мои преображенцы, смыв кровь и грязь, стояли в безупречном строю с суровыми, непроницаемыми лицами. Они не разделяли всеобщего ликования, они, как и я, ждали развития событий и объяснения поступку русских флотоводцев. Флагман Апраксина вошел в гавань следом за нами, отрезая пути к отступлению даже здесь, в сердце русского флота.

Мы ошвартовались у главного пирса. Я спустился по трапу первым. Земля под ногами была непривычно твердой. Толпа взревела, приветствуя меня. Десятки рук тянулись ко мне, люди выкрикивали мое имя, женщины радовались. На миг я ощутил себя римским полководцем, вернувшимся с триумфом, правда это чувство оказалось мимолетным.

Следом за мной на берег сошли мои люди. За ними, под конвоем, вывели плененного Карла XII. Шведский король, с перевязанной головой и связанными за спиной руками, держался с ледяным достоинством. Он с презрением оглядел ликующую толпу, и его взгляд не выражал ничего, кроме холодной ярости.

С флагмана Апраксина уже спускались. Меншиков шел впереди, на его лице застыла непроницаемая маска, в которой, однако, сквозило плохо скрываемое торжество. За ним, с видом человека, исполняющего неприятный, но необходимый долг, следовал Апраксин.

На причале нас уже ждали. Две роты преображенцев, жаль не из моих, а из полка Меншикова, выстроились в идеальное каре, отсекая нас от толпы. Лязг оружия, блеск штыков, каменные лица гвардейцев — атмосфера сгущалась, в ней не было ничего от праздника, только предчувствие экзекуции. Меншиков подошел вплотную. Толпа замерла, в этой тишине зависло ожидание чего-то важного.

— Именем Государя и Отечества, — голос светлейшего князя звенел от плохо сдерживаемой радости, пока он разворачивал свиток с большой сургучной печатью. — Барон Петр Алексеевич Смирнов, вы обвиняетесь в государственной измене, самовольном оставлении поля боя, неподчинении приказу и развязывании братоубийственной бойни. Вы арестованы.

Он протянул мне указ. Я не стал его брать, мой взгляд был прикован к подписи и печати. Все верно. Рука Государя.

За моей спиной раздался сухой, резкий лязг взводимых курков. Мои преображенцы, личная гвардия, вскинули винтовки, направив их стволы на гвардейцев Меншикова. Де ла Серда, стоявший чуть в стороне, без единого слова обнажил шпагу. Воздух наэлектризовался. Еще одно мгновение, одно неверное движение — и причал превратится в кровавую баню. Русские начнут убивать русских еще и на глазах у пленного шведского короля.

— Ваше благородие, только прикажите, — прохрипел стоявший рядом со мной сержант, который прошел со мной рейд на Евле. — Мы за вас любому глотку перегрызем.

Меншиков на миг отступил, его лицо потеряло всю свою напускную храбрость. Он не ожидал такого, думая, что я сломлен, а мои люди бросят меня при первом же грозном окрике. Но он просчитался: эти люди были верны мне.

Я поднял руку, останавливая их.

— Отставить, — мой голос прозвучал достаточно громко. — Опустить оружие.

— Но, барон… они… — начал было де ла Серда.

— Это приказ, капитан, — я посмотрел на испанца. — Нельзя. Нельзя идти против Государя. Они только этого и ждут. Хотят, чтобы мы подняли бунт и дали им законное право вырезать нас всех до единого. Не доставляйте им такого удовольствия. Мы проиграем этот бой, чтобы выиграть войну.

Мои солдаты с неохотой опустили оружие. На их лицах отчетливо читались ярость и бессилие. Они подчинились.

Меншиков, придя в себя, самодовольно ухмыльнулся.

— Взять его! — скомандовал он своим гвардейцам.

Двое солдат подошли и грубо заломили мне руки за спину. Я не сопротивлялся. Меня повели сквозь строй, как преступника. Рядом вели и Карла. Шведский монарх, наблюдавший за этой сценой с нескрываемым изумлением, вдруг расхохотался. Громко, истерично. Он смотрел то на меня, то на Меншикова, и в его смехе было все: и понимание, и презрение к этой дикой, варварской стране, где победителей бросают в тюрьму.

Нас провели через весь городок. Толпа, которая только что ликовала, молча расступалась, провожая меня испуганными и сочувствующими взглядами. Меня не бросили в обычную тюрьму, а привели в самые мрачные казематы крепости, туда, где держали опаснейших государственных преступников.

Тяжелая, обитая железом дверь со скрежетом захлопнулась за мной, отрезая от мира. Я остался один, в кромешной тьме, в ледяном, пахнущем сыростью каменном мешке. Триумф обернулся падением. Сидя на холодном полу, я думал лишь об одном: чего я не знаю?

Что случилось за тот промежуток времени, что я вышел из гавани на битву со шведами?

Глава 8

Я остался один в темноте.

Первые несколько мгновений мозг отказывался принимать реальность, парализованный ступором. А потом меня прорвало. Не страх, и не отчаяние — ярость. Она поднялась из самых глубин, выжигая остатки разума. Вскочив, я не помня себя впечатал кулак в шершавый камень стены. Острая боль в костяшках, отдающаяся до самого плеча лишь подлила масла в огонь.

Предал! Он меня предал! Царь, Государь, твою мать, Петр Алексеевич Романов! Из ничего, из грязи и промышленных отходов я слепил для него оружие победы. Не спал ночами, вдыхая ядовитые испарения в лабораториях. Стоял на палубе под шведскими ядрами, смотрел в глаза их королю! Я выиграл ему эту чертову битву, приволок на аркане непобедимого Карла! А он⁈ Швырнул меня в этот каменный мешок, как паршивого пса!

«Государственная измена… Самовольное оставление поля боя…» — слова из меншиковского указа пульсировали в голове, отзываясь тупой болью. Какая измена⁈ Какое оставление⁈ Я прорывался из ловушки, которую они же мне и устроили! Спас людей, корабли и самый ценный трофей этой войны! И за это — тюрьма. Обвинение, состряпанное наспех, настолько нелепое и грубое, что от него несло фальшью за версту. Но он поверил.

Или сделал вид, что поверил.

Воздуха в камере не хватало. Мерил шагами свое узилище — четыре туда, четыре обратно. В голове вспыхивали и гасли картины: дымящиеся развалины Евле, лицо Нартова, озаренное открытием, хрип умирающего диверсанта, искаженное ненавистью лицо Карла… Все напрасно. Вся моя титаническая работа обнулилась одним росчерком пера, продиктованным то ли страхом, то ли завистью.

Проклятые интриганы! Проклятые нравы! Верность здесь ничего не стоит. Победителей не судят? Ха! Победителей здесь боятся больше, чем врагов, и спешат закопать поглубже, пока они не стали слишком сильными. Я проклинал тот день, когда решил ввязаться в эту игру, поверив, что могу что-то изменить. Нужно было сидеть в своем Игнатовском, строить маленькую крепость и не лезть в большую политику. Дурак. Самонадеянный, тщеславный дурак.

Опустившись на холодный, влажный пол, я прислонился спиной к стене. Ярость выгорела, оставив после себя пустоту. Дыхание выровнялось. Нестерпимо ныла рука. В полумраке с трудом различил сбитые костяшки. Боль подействовала как нашатырь. Она заставила мозг, привыкший к поиску неисправностей, наконец-то заработать.

Эмоции — в сторону. Непродуктивно. Нужен анализ. Нужна логика.

Итак, что в сухом остатке? Я арестован. Приказ подписан лично Государем, сомнений нет. Меншиков, зачитывая указ, едва сдерживал торжество. Все это произошло публично, на глазах у всего флота и пленного шведского монарха.

Начнем с простого. Мог ли Меншиков провернуть это в одиночку? Сфабриковать указ, подкупить Апраксина, арестовать меня? Нет. Исключено. Александр Данилович — казнокрад, интриган, но не безумец. Риск не просто велик — стопроцентный. Петр бы его с землей сровнял, как только разобрался бы в ситуации. Значит, приказ подлинный. Царь знал и одобрил. Это аксиома, отправная точка.

Идем дальше. Мотив Петра. Паранойя? Страх перед моей возросшей силой? Возможно. Я действительно стал слишком заметен: своя промышленность, своя армия, свои люди, теперь еще и слава победителя. Для правителя, всю жизнь борющегося с заговорами, такой набор качеств у одного подданного — серьезный повод для беспокойства.

Но и здесь что-то не сходилось, логика давала сбой. Зачем такая демонстративность? Зачем подрывать боевой дух армии, наглядно показывая, как поступают с победителями? Выставлять на посмешище всю страну перед Европой — это политически невыгодный ход. А Петр, при всей своей импульсивности, прежде всего прагматик. Он не стал бы ломать работающий и чрезвычайно эффективный инструмент, то есть меня, без веской, сверхвеской причины. В этом аресте не было прагматизма, была только какая-то показная, почти истеричная расправа.

Значит, в уравнении не хватает переменной. Есть некий фактор «Х», о котором я не знаю. Что-то произошло за то время, что я был в море. Что-то, заставившее царя действовать вопреки собственной выгоде и перевесившее на весах и пленение Карла, и мою будущую полезность. Вот она, ключевая точка. Нужно ее найти.

В этих размышлениях я не сразу услышал шаги за дверью. Скрип замка заставил поднять голову. Дверь со стоном отворилась, впуская в камеру тусклый свет свечного фонаря и две фигуры. Впереди — молчаливый тюремщик. За ним — высокий, сухой человек в темной рясе.

Стефан Яворский.

Остановившись на пороге, он изучал меня в полумраке своими умными, пронзительными глазами. Тюремщик поставил фонарь на пол и, не говоря ни слова, вышел, снова заперев дверь. Мы остались одни.

— Мир вам, барон, — безэмоционально произнес Церковник. — Я пришел исполнить свой пастырский долг. Государственные преступники перед лицом грядущего суда нуждаются в исповеди и наставлении духовном.

Я угрюмо смотрел на него снизу вверх. Исповедь. Какая тонкая издевка. Этот человек, считавший мои заводы бесовщиной, теперь пришел слушать мое покаяние.

— Благодарю за заботу, ваше высокопреосвященство, — медленно поднимаясь на ноги, я отряхнул одежду. — Но, боюсь, каяться мне не в чем. Разве что в излишнем усердии на службе Государевой.

Яворский не отвел взгляда. В тусклом свете фонаря его лицо оставалось непроницаемой маской. Выдержав паузу, он тем же тоном продолжил:

— Усердие — добродетель, барон. Но усердие, что порождает смуту в умах и сеет рознь среди верных слуг Государя, — уже грех гордыни, — начал он издалека, будто прощупывая почву. — Ваша победа велика, вот только эхо от нее оказалось громче самой победы. Оно разбудило тех, кто предпочел бы спать спокойно.

Он говорил загадками, я решил подыграть этой тонкой иезуитской игре. Ясно, что он пришел на разведку, прощупать почву. Нужно было понять, что именно ему требуется.

— Неужто моя скромная персона так встревожила покой господ? — в моем голосе прозвучала неприкрытая ирония.

— Ваша персона, барон, стала знаменем, — отрезал он, и в его голосе впервые прорезался металл. — Знаменем новой силы, не подчиняющейся старым законам. Против вас сплотились те, кто вчера еще грыз друг другу глотки: князь Меншиков, видящий, что вы строите промышленность, где не будет места его монополиям; старые боярские роды, слышащие в гуле ваших машин похоронный звон по своему миру; генералы, для которых ваша тактика — прямое оскорбление. Они все пришли к Государю. Кричали о вашей гордыне, о личной армии, о популярности в народе. Кричали, что завтра вы, опьяненный славой, захотите большего.

Внимательно наблюдая за моей реакцией, он подводил меня к мысли, что царь сломался, поддался давлению. Хотел увидеть в моих глазах гнев, жажду мести. Хотел, чтобы я сам предложил ему союз против предавшего меня монарха. Серьезно?

— И Государь их послушал? — спросил я, пытаясь узнать что же происходит за стенами тюрьмы. — Поверил, что я, создавший для него оружие, направлю его против него же?

— Государь устал, барон, — уклончиво ответил Яворский. — Перед ним стена ненависти. И ваше имя — на флаге тех, кто эту стену воздвиг.

Он замолчал, казалось он ненавязчиво хочет дать мне возможность сделать свой ход. Я почти его сделал, обида и злость снова закипали внутри. Но что-то мешало. Какая-то деталь не вписывалась в эту простую и логичную картину предательства. Публичность. Показная жестокость. Не в стиле Петра. Ну не верю я.

Рассуждая больше вслух, чем обращаясь к нему, я начал говорить:

— Странно все это. Если бы он хотел меня убрать, сделал бы это тихо. Яд в вине, несчастный случай на охоте, кинжал в темном переулке — проще и… чище. Зачем этот спектакль? Этот арест на глазах у всех? Зачем показывать шведам наш разлад? Не похоже на него. Невыгодно.

Яворский смотрел на меня с нечитаемым выражением. Кажется, ход моих мыслей его удивил. Он ожидал эмоций, а тут — анализ.

— Возможно, у него не было выбора, — осторожно предположил он. — Они были готовы к бунту.

— К бунту? — я усмехнулся. — Против Петра? Да они боятся его тени. Нет. Здесь что-то другое.

И тут в голове, словно шестеренки в сложном механизме, со скрежетом сошлись все нестыковки. Публичность. Безопасность государственной тюрьмы. Вопиющая невыгодность для самого царя. Все детали сложились в единую, чудовищную в своем цинизме картину, указывая на единственно возможное решение. Ай да Петр, ай да красава!

— Он меня не предал, — я посмотрел прямо в глаза Яворскому. — Он меня спрятал.

Местоблюститель вздрогнул, его напускное спокойствие увяло.

— Что вы имеете в виду?

— Единственный логичный ответ! — я нахмурился, мысленно осматривая возникшую мысль. — Он понял, что они меня убьют. Что ваш Меншиков, бояре, все эти напуганные аристократы найдут способ от меня избавиться, потому что я стал для них смертельной угрозой. Он не мог меня защитить открыто — это бы спровоцировало их на немедленные действия против него самого. Поэтому он и разыграл этот спектакль! Публично унизил и бросил в тюрьму, чтобы показать им: «Проблема решена, он больше не опасен». Он запер меня в единственном месте, куда они не посмеют сунуться, — в своем личном каземате! Это не предательство, ваше высокопреосвященство. Это… охранная грамота. Написанная кровью моей репутации.

Яворский был ошеломлен. Еще бы, он пришел вербовать сломленного мятежника, а нашел человека, разгадавшего замысел самого Царя. Он недооценил меня. И до него дошло, что игра гораздо сложнее, чем он предполагал.

— Даже если вы правы, — наконец произнес он, обретая дар речи, — это отчаянный ход. Государь играет с огнем. Успокоив одних, он мог придать смелости другим, кто метит выше.

— Вы о боярах, — я ухватился за эту нить.

— И не только, — Яворский понизил голос. — В Москве все чаще говорят о царевиче Алексее. О том, что он — надежда на возврат к старым, благочестивым временам. Эти разговоры активно подогревает его новый воспитатель, барон Гюйссен. Весьма умный и деятельный господин. И, что примечательно, с недавних пор — близкий друг и частый гость в доме светлейшего князя Меншикова.

Вот оно. Последний элемент мозаики. Меншиков, пытаясь убрать меня, сам того не ведая, играет на руку тем, кто хочет убрать его патрона. Вступил в союз с силами, которые используют его вслепую. Они плетут заговор вокруг наследника, и мой арест, ослабивший царя, — именно то, что им было нужно. Вот ведь навертели, интриганы!

Взгляд Яворского изменился. Он понял, что я разгадал игру, готов в нее играть. И что в этой борьбе за власть я могу стать для него ценным союзником, потому что теперь наши цели совпадали.

Горечь предательства испарилась. Первая, эгоистичная мысль — «Так ему и надо! Сам заварил эту кашу, пусть сам и расхлебывает!» — умерла, не успев родиться. Мгновенно пришло понимание: доберись эта боярская свора до Петра, меня не просто убьют. Меня сперва заставят под пытками выдать все мои секреты, все чертежи, а потом пустят в расход как опасного свидетеля. Моя жизнь оказалась неразрывно связана с жизнью моего тюремщика. Мы в одной лодке, которая дала течь и стремительно идет ко дну.

— Государь заигрался, — произнес я вслух, и Яворский осторожно склонил голову. — Он думает, что контролирует ситуацию, и к сожалению недооценивает их упорство. Царь видит в них жадных шакалов, а это уже готовая волчья стая, ждущая лишь момента, когда вожак ослабеет.

Наблюдая за местоблюстителем, стало ясно, что перед Яворским открылась совершенно иная, куда более страшная перспектива.

— Вы пришли ко мне, ваше высокопреосвященство, не для исповеди, — я решил перехватить инициативу. — Пришли, потому что боитесь смуты, которая похоронит под собой и трон, и церковь. Искали союзника, полагая, что я сломлен и жажду мести. Но ситуация сложнее. И теперь мы можем помочь друг другу.

Он выпрямился.

— Вы просите меня, барон, пойти против воли Государя? Формально, вы — преступник. А я, местоблюститель престола, должен стать вашим пособником? Это безумие.

— Это единственный выход, — парировал я. — Я не прошу вас идти против Государя. Я прошу помочь ему не совершить роковую ошибку. Вам нужно передать послание Якову Брюсу. На словах.

Подойдя ближе, я понизил голос, чеканя каждое слово:

— Передайте графу дословно: «Заговор глубже, чем кажется. Под удар хотят поставить самого Государя. Главная угроза исходит от старых родов, которые вслепую используют алчность Меншикова. Пусть ищет связь между ними и воспитателем царевича, бароном Гюйссеном». Все. Это информация к размышлению, а не призыв к бунту.

Яворский молчал, взвешивая каждое мое слово. Смертельный риск. Он становился носителем информации, за которую могли лишить головы.

— Даже если я это сделаю… — начал он с сомнением. — Брюс — исполнитель. Решение принимает царь. А он вас не слышит.

— Значит, нужно, чтобы он услышал, и говорить с ним следует не о моей судьбе. Говорите о судьбе главного трофея этой войны. Вот ваши аргументы, ваше высокопреосвященство. Пленный король Карл. Пока он здесь, мы диктуем условия Европе. Но если до Лондона или Вены дойдут слухи, что в России смута, а пленивший короля полководец сидит в тюрьме… Наш авторитет не будет стоить и медного гроша. Они могут потребовать выдачи Карла как незаконно захваченного монарха. Или, хуже того, помогут ему бежать, воспользовавшись нашим хаосом. Скажите Государю, что, играя в свой гамбит со мной, он рискует потерять главный плод всей Северной войны. Пусть посчитает, что ему дороже: внутренние интриги или мирный договор на его условиях.

Мои слова попадали в цель — логика, понятная любому государственнику. Я давал ему в руки инструмент давления, способ спасти ситуацию.

— Хорошо, барон, — после долгой, мучительной паузы твердо произнес он. — Я передам. Но знайте, если это ваша игра против царя, я утащу вас за собой в могилу.

— У нас общая игра, и ставка в ней — наши головы, — отрезал я. — И есть еще один нюанс. Они могут попытаться выкрасть Карла, чтобы лишить царя этого козыря. — Взглянув на решетку своей камеры, я добавил: — Так пусть он будет здесь. Под самым надежным замком. Рядом со мной.

Местоблюститель удивленно вскинул брови.

— Зачем это вам?

— Официальная причина для властей — безопасность, — я криво усмехнулся. — Два главных узника государства в одном, самом охраняемом месте. Проще и дешевле для казны. Придумайте что-нибудь в этом духе. Меншикову эта идея понравится, он любит экономить на всем, кроме себя.

— А истинная причина?

— Истинная причина в том, что я смогу за ним наблюдать. Слышать, кто к нему приходит, что происходит. Я стану лучшим стражем, чем вся охрана. А кроме того… — я позволил себе легкую усмешку, — у меня появится достойный собеседник. Хочу понять, как мыслит человек, поставивший на колени пол-Европы. Мне нужно изучить своего врага, чтобы знать, как побеждать таких, как он, в будущем. А если повезет, — добавил я уже почти шепотом, больше для себя, — может, удастся и свою небольшую дипломатическую партию разыграть.

На лице Яворского впервые за все время нашего разговора появилось нечто похожее на хищную, понимающую улыбку игрока, оценившего красоту и дерзость хода. Он ничего не ответил, коротко кивнул и направился к двери, чтобы подать знак тюремщику.

Уходил он уже как мой невольный и рискующий всем союзник, мой гонец. А я остался в камере, но уже не чувствовал себя узником. Я снова был в игре. Да, с крайне слабой позиции, из самой глубокой ямы. Моя промышленная империя была далеко, но мой главный актив — умение анализировать и находить нестандартные решения — остался при мне.

Яворский ушел. Время потекло по-тюремному — медленно, вязко, каждая минута казалась вечностью. Снова и снова прокручивая в голове наш разговор, я ходил из угла в угол, взвешивая шансы. Передаст? Поверят ли ему? Успеют ли

Прошло, наверное, несколько часов, прежде чем за дверью снова послышались шаги — торопливые, почти беглые, сопровождаемые лязгом оружия и приглушенной перебранкой. Замок скрипнул с такой поспешностью, что я напрягся. Дверь приоткрылась, и в узкую щель протиснулась знакомая фигура.

Изабелла?

В тусклом свете коридорного факела — ее испуганное лицо. Она была одна. Следом в проеме возник молодой офицер-охранник, испуганно озираясь.

— Две минуты, не более! — прошипел он. — Если нас застукают, нам обоим головы не сносить!

Оставшись в коридоре, он прикрыл дверь, но не запер. Изабелла шагнула ко мне. От нее пахло духами и свежестью, и этот контраст с затхлым воздухом камеры был оглушительным.

— Петр Алексеевич… — ее голос дрожал. — Простите, я… я не могла иначе.

Она говорила быстро, сбивчиво, шепотом, боясь, что ее прервут.

— Вас не забыли! Но дела плохи. Доходят страшные слухи… Говорят, Игнатовское оцеплено… какая-то хворь, но стража там гвардейская, не доктора! Отец не отвечает на письма… Боюсь, они в ловушке! Я не знаю точно, что там происходит, но это очень плохо!

Новость потрясала. Я думал о своей свободе, а оказалось, что и мои самые верные люди тоже в клетке. Меншиков действовал эффективно, отсекая мои ресурсы.

— Отец перед этим успел передать послание, — ее дыхание сбивалось. — Просил сказать вам только одно слово: «Терпение». И умолял не делать глупостей, не пытаться бежать. Сказал, что они только этого и ждут.

Терпение. Легко сказать.

— Как ты прошла сюда? — спросил я, понимая, какому риску она себя подвергает.

— У этого офицера… сестра служит при дворе. И у нее большие неприятности. Я пообещала помочь, — она горько усмехнулась. — Все имеет свою цену.

Ее время истекало. Сделав шаг назад, к двери, она вглядывалась в мое лицо.

— Я пришла не только ради отца, — вдруг вырвалось у нее почти беззвучно. — Вы поверили в меня, дали мне дело, которого у меня никогда не было. Я не могу… я не хочу просто стоять и смотреть, как вас уничтожают.

В ней не осталось ни придворной дамы, ни хитрого игрока — только напуганная девушка.

— Береги себя, Изабелла, — выдавил я. — Не рискуй больше.

Она кивнула, но я видел — не послушается. В последний момент, уже у самой двери, она обернулась.

— Берегите себя, Петр… — прошептала она.

Дверь за ней закрылась, щелкнул замок.

В тот же день, когда тот же продажный охранник принес мне вечернюю баланду, он, ставя миску на пол, «неловко» задел ее краем. Я не сразу обратил внимание, но после его ухода увидел под миской крошечный, с ноготь, клочок пергамента. На нем — всего два слова, выведенные знакомым, бисерным почерком Брюса:

«Царь в изоляции. Терпи».

Я опустился на пол, сжимая этот крошечный клочок бумаги. Луч надежды, о котором я думал, оказался тусклым, мерцающим огоньком свечи на штормовом ветру. Я по-прежнему был один. Мои люди — в ловушке, я не знал, насколько серьезной. Мой единственный надежный союзник на воле, Брюс, был отрезан от царя.

И все же…

Слово «терпение» от мудрого де ла Серды. Тревожное подтверждение от Брюса.

Борьба продолжалась. Изнурительная, почти безнадежная борьба.

Глава 9

В каменном мешке время не идет — оно сочится, капает с покрытых слизью сводов и смешивается с тишиной, давящей на уши похлеще любого грохота. После ухода Изабеллы, оставившей после себя едва уловимый аромат духов, я долго сидел, сжимая в кулаке крошечный клочок пергамента от Брюса. Ярость выгорела дотла, оставив лишь холодную пустоту, идеальную для анализа. «Терпение». «Изоляция». Два этих слова, брошенные мне с воли, стали самым недостающим элементом, от которого все встало на место.

Чувство, что я — преданная жертва, испарилось. Я — фигура на шахматной доске, которую гроссмейстер, чтобы спасти от неминуемого размена, временно убрал с поля, пожертвовав пешкой — моей репутацией и свободой. Игра стала сложнее, ставки взлетели до небес. Поднявшись, я начал мерить шагами свою клетку, восстанавливая в голове всю цепь событий. Унижение от ареста на глазах у собственных людей, злобное торжество на лице Меншикова, ледяное спокойствие Петра… Я пытался нащупать самую недостающую переменную, тот фактор «икс», который заставил царя пойти на столь рискованный гамбит. Что случилось пока я гонялся за шведами? Что могло перевесить на весах пленение вражеского монарха?

Мои размышления прервал шум в коридоре. Не смена караула — что-то другое. Грубые, гортанные окрики, тяжелый, шаркающий скрежет множества сапог по каменному полу. Затем — лязг отодвигаемого засова и глухой удар, будто в соседнюю, до этого пустую, камеру швырнули что-то большое и тяжелое. Дверь с визгом захлопнулась, замок прогрохотал. Тюремщики не спешили уходить. Приблизившись к холодной, влажной стене, я разобрал их приглушенные голоса.

— … сиди теперь, ваше величество, — донесся злорадный бас одного из охранников. — Компанию тебе знатную подобрали. Со своим обидчиком, с бароном этим, в соседях куковать будешь. Поговорите о высоком.

— Тише ты, дурень, — оборвал его другой. — Языком мелешь. Сказано было молча запереть и уйти. Пошли отсюда, пока начальство не увидело.

Шаги удалились. Я отстранился от стены. Так вот оно что. План Яворского сработал.

Блестяще.

Старый лис провернул свою часть комбинации, убедив кого нужно, что самый ценный пленник государства должен содержаться в самом надежном месте. И в самой надежной компании.

Странно, что так быстро. Все же велика роль Церкви в этом времени, даже в столь урезанном виде, которую сотворил Царь.

Не успела тишина снова стать привычной, как из-за стены донеслась отборная, яростная ругань на шведском (я уже различал несколько фраз, с ёмким содержанием). Голос был знаком. Властный, металлический тембр, привыкший повелевать армиями, я слышал на палубе своего корабля. А затем тот же голос перешел на русский. На ломаный русский.

— Эй, вы! Тюрьма-собака! Где мой слуга? Где постель? Я — Король! Не вор! Ты говорить со мной будешь! Немедленно!

Ответа, разумеется, не последовало. Он замолчал, прислушиваясь. Наверное, уловил мое движение. Пауза длилась недолго.

— А-а-а… А ты, сосед, как? — его голос, намеренно громкий, чтобы пробить толщу камня, был пропитан ядовитым, торжествующим сарказмом. — Барон-победитель? Как тебе новые покои? Удобнее, чем в твоем имении? Или камень слишком холодный для твой изнеженная задница?

Он упивался моим унижением. Для него все было просто и ясно: временный фаворит, умный мужик, которого тщеславный царь сначала вознес, а теперь выбросил на помойку.

— Я всегда говорить, что твой варвар-государь — человек настроения, — продолжал он. — Сегодня он тебя на руках носит, а завтра бросит в яму. Ты для него игрушка, барон. Умный, полезная, но не более. И он наигрался. Теперь будешь здесь сидеть и гнить, и никто о тебе не вспомнит. Ты — никто. Пыль. А я — Король. Даже в этой дыре я остаюсь Королем Швеции! Мои генералы перегруппируются, мои дипломаты поднимут всю Европу. Меня отсюда вытащить. А за тобой не придет никто.

В его голосе, помимо злорадства, звучала непоколебимая, абсолютная уверенность в своем праве. Он не играл, а был таким. Этот человек, потерпевший сокрушительное поражение, плененный, униженный, не сломался. Он продолжал воевать единственным доступным ему оружием — словом. И я, слушая его, не мог не испытать странной, извращенной формы восхищения. Вот она, порода, воля, способная двигать горы. Знать язык врага до такой степени, чтобы даже в тюремной камере вести психологическую войну, пытаться давить на самые больные точки… Это требовало колоссальной внутренней дисциплины. Он был великим противником, опасным, жестоким, но великим. Этот противник, сам того не ведая, начинал со мной диалог, который мог изменить все.

Я ждал пока его гневный монолог иссякнет, пока он выплеснет всю свою ядовитую спесь. Я не собирался ни оправдываться, ни вступать с ним в перепалку. Спорить с человеком в таком состоянии — все равно что тушить пожар бензином. Моя задача была иной. Он бьет точно, профессионально, по самым больным точкам. Что ж, придется отвечать на том же уровне. Я должен был стать для него зеркалом, в котором он увидит истинные причины своего краха. Когда за стеной наконец воцарилась тишина, нарушаемая лишь его тяжелым, сбитым дыханием, я заговорил. Спокойно, голосом лектора, начинающего свой курс для единственного, очень важного студента.

— Ваше Величество, вы ошибаетесь, — мой голос прозвучал непривычно громко и отчетливо. — Мой Государь не играет со мной. И я не игрушка. А ваше положение, увы, куда серьезнее, чем вам кажется. Вы проиграли не мне и не Петру Алексеевичу. Вы проиграли задолго до того, как ваш флот вошел в эти шхеры.

Из-за стены донесся презрительный смешок, а затем — глухой удар. Кажется, он пнул стену.

— Проиграл? Я⁈ — его голос сочился ядом. — Мальчишка, которого мой генерал мог раздавить под Нарвой, как букашку, сметь говорить мне о поражении? Твой удача закончилась, барон. Теперь ты будешь слушать, как ржавчина съедает решетку на твоем окне.

— Удача здесь ни при чем. Только математика и экономика, — я продолжал говорить так же спокойно, меряя шагами свою клетку. — Ваше первое поражение случилось в тот день, когда я сжег ваш металлургический завод в Евле. Вы, как и все полководцы, привыкли считать свои потери в людях, кораблях и пушках. Вы не поняли, что я уничтожил нечто куда более важное — вашу способность эти потери восполнять. Я лишил вас данеморской стали. С этого момента каждая ваша пушка, мушкет и клинок стали невозобновляемым ресурсом. Ваша армия превратилась в льва с подрезанными сухожилиями. Он все еще может страшно рычать и махать лапами, но уже не способен догнать добычу.

— Бред! Ложь твоих шпионов! — рявкнул он. — Мои верфи в Карлскруне будут ковать оружие! Моя империя велика, я найду новые рудники!

— Чтобы ковать оружие, нужна сталь. А чтобы делать качественную сталь, нужен не просто рудник, а целый промышленный комплекс, который вы потеряли. Чтобы построить новый, вам нужны годы и миллионы денег. Но откуда их взять, Ваше Величество? — я остановился и прислонился лбом к холодному, шершавому камню. — Ведь ваши английские друзья, на чью казну вы так рассчитывали, вас предали.

Я услышал, как он замер. Эта тема, видимо, была для него больной.

— Что ты несешь, червь? Англия — наш вечный союзник!

— Была союзником, — поправил я. — Пока вы были ей выгодны. Пока вы планировали свой победоносный поход на Петербург, я доставил своему Государю не только образцы вашей стали, но и кое-что поинтереснее. Тайные бухгалтерские книги из конторы в Евле. Написанные на английском языке. В них очень подробно расписана вся контрабандная схема, которую ваши покровители из партии тори вели у вас за спиной, торгуя вашей же рудой и набивая собственные карманы.

За стеной — тишина. Даже его дыхание, казалось, замерло. Я нащупал его слабое место.

— Мой друг, граф Брюс, позаботился о том, чтобы копии этих документов попали в нужные руки в Лондоне. Прямиком к их политическим противникам из партии вигов, — я чеканил каждое слово, представляя, как они впиваются в его сознание. — Можете себе представить, какой скандал там разразился? Грандиозный. Обвинения в казнокрадстве, в предательстве национальных интересов, парламентские слушания… Вся внешняя политика Англии оказалась парализована на несколько месяцев. Их флот, на который вы так рассчитывали, не пришел к вам на помощь не потому, что не захотел, а потому что не смог. Они были заняты спасением собственных шкур. Они не просто бросили вас, Ваше Величество. Они цинично использовали вас как таран против России, а потом, когда вы стали им не нужны, списали со счетов. Вы были для них всего лишь фигурой в их большой игре против Франции.

— Это… это не может быть правдой… — его голос прозвучал неуверенно.

— Это факты, которые легко проверить, если у вас будет такая возможность, — безжалостно закончил я. — Ваш локальный военный гений, Ваше Величество, оказался бессилен перед глобальными экономическими и политическими процессами. Вы оказались слишком предсказуемы. Вы пытались вести войну восемнадцатого века, не заметив, что она уже стала войной ресурсов, информации и технологий.

Я замолчал, предоставив ему возможность осознать всю глубину своего падения. Я слышал, как он тяжело опустился на лежанку — скрипнула солома. Он думал. В этой гнетущей тишине я понял, что мой первый удар достиг цели. Высокомерие в его голосе сменилось мрачной, подавленной задумчивостью.

Потом я услышал шорох, скрип лежанки, и он заговорил снова. Голос его был другим — лишенным прежней ярости, зато наполненным энергией. Он принял новую реальность и теперь искал в ней новые возможности.

— Такой ум… и пропадает в этой стране варваров, — начал он, и в его речи слышался легкий, но отчетливый иноземный строй. — Твой царь не ценить тебя. Он боится. Я знаю таких, как он. Они любят сильных людей, пока те служат им. Но как только сильный становится сильнее их — они его уничтожать. Сегодня ты в тюрьме. Завтра твой голова будет на плахе. Это закон этой земли.

Я молчал, давая ему выговориться. Он больше не пытался меня унизить. Он пытался меня понять. И завербовать.

— Ты мыслишь, как я. Но ты — один. А я — Король. Мои генералы ждут моего слова. Мои дипломаты плетут сети в Вене и Париже. Деньги мои открывают любые двери. Помоги мне бежать. Я сделаю тебя своим первым советником. Нет. Я сделаю тебя герцогом, фельдмаршалом всей шведской армии! Мы вернемся. Вместе. Моя армия и твои машины. Представь это! Мы поставим на колени всю Европу! Весь этот прогнивший мир будет лежать у наших ног. Франция, Австрия, даже твоя бывшая родина! Мы построим новую империю, от Ледовитого океана до Средиземного моря!

Его слова рисовали грандиозную, безумную картину. Он не предлагал мне богатство или власть — он предлагал мне долю в своем величии, в своей мечте о мировом господстве. Это было соблазнительно, не скрою. Не сама идея, конечно, а ее масштаб. Мыслить континентами, перекраивать карты — в этом было что-то пьянящее. Но это была его мечта, не моя.

— Благодарю за столь лестное предложение, Ваше Величество, — ответил я так же ровно. — Но мои амбиции лежат в несколько иной плоскости. Я предпочитаю строить заводы, а не империи. Это надежнее.

За стеной снова воцарилась пауза. Мой отказ, похоже, не обескуражил его, а лишь заставил искать новый подход. Он понял, что стандартные приманки — титулы, деньги, слава — на меня не действуют. И тогда он пошел ва-банк, сделав самое дерзкое и неожиданное предложение, на которое только был способен монарх, привыкший повелевать судьбами.

— Хорошо, — его голос стал тише, почти вкрадчивым. — Если ты не хочешь служить королю… так стань им сам.

Я замер. Этого я не ожидал.

— Твой Петр — тиран. Сумасшедший плотник на троне, который ломает твою страну через колено. Он ведет ее в пропасть. Он нестабилен. Он уничтожит тебя при первой же возможности. Посмотри, где ты сейчас. Это только начало. — Он говорил убедительно, логично, апеллируя к моему инстинкту самосохранения. — Я помогу тебе. Мои люди при вашем дворе, мои связи в Европе, остатки моего флота — все будет в твоем распоряжении. Я организую тебе поддержку. Мы поднимем старых бояр, недовольных его реформами. Мы подкупим генералов. Свергни его! Основывай новую династию. Династию Смирновых! А я… я взамен прошу лишь одного. Вечный мир и союз между нашими державами. Мы разделим сферы влияния в Европе. Север — наш. Юг — их. Мы будем править как равные.

От этого предложения, от этого грандиозного, циничного и по-своему гениального плана, я не смог сдержать смех. Не издевательский, не громкий. Просто тихий, усталый смешок, который вырвался сам собой. Этот человек был неисправим. Даже на дне самой глубокой ямы он продолжал чертить планы по переустройству мира, тасуя королей и династии, как колоду карт.

В любом случае, если бы я и хотел править, то только в качестве серого кардинала, эдакого субъекта «глубинного государства».

— Вы переоцениваете мои политические амбиции, Ваше Величество, — сказал я, когда приступ смеха прошел. — И недооцениваете моего Государя. Он сложный человек, но он строит будущее для этой страны. Пусть и своими, порой жестокими, методами. А я всего лишь инженер, который помогает ему с инструментами.

Я слышал, как он тяжело вздохнул за стеной. Кажется, я окончательно его обескуражил. Он столкнулся с чем-то, что не укладывалось в его картину мира. С человеком, которому не нужна была власть ради власти. Он исчерпал все свои аргументы и предложения, и в наступившей тишине я почувствовал, как изменился баланс сил между нами.

Атмосфера за стеной изменилась. Передо ним был человек, которого не сломить, не подкупить и не постичь его логикой завоевателя. Настало время нанести последний, решающий удар. Не из жестокости, а из необходимости — чтобы окончательно закрепить свое ментальное превосходство и заставить его слушать по-настоящему.

— Ваше Величество, — мой голос прозвучал тихо, в нем не было ни злорадства, ни триумфа, а лишь констатация факта. — Вы проиграли не мне и не Петру. Вы проиграли времени. Вы все еще воюете армиями и тактикой, а я — технологиями и производственными цепочками. Вы мыслите категориями выигранных сражений, а я — категориями промышленных революций. Вы — последний великий полководец уходящей эпохи. Блестящий, гениальный, но, увы, последний. Ваше время прошло.

Я намеренно сделал паузу. Эти слова должны были ранить его самолюбие сильнее любого клинка. Но я еще не закончил. Нужно было показать ему, что я не просто анализирую прошлое, но и формирую будущее.

— А теперь ваши бывшие союзники, англичане, пытаются проделать с Россией тот же самый трюк, что и с вами, — продолжил я все тем же ровным тоном. — Они думают, что мой Государь так же, как и вы, одержим идеей превосходства на море. Они хотят втянуть нас в разорительную гонку вооружений, подсунув нам дорогую и бесполезную приманку — свой броненосец «Неуязвимый». Они думают, что мы, как и вы, поведемся на грубую силу и погонимся за этим железным призраком, надорвав свою экономику. Но я их уже переиграл. Их ловушка не сработает.

Эта фраза произвела за стеной эффект разорвавшейся бомбы. Я услышал резкий, сдавленный вздох. «Неуязвимый». Сверхсекретный англо-шведский проект, о котором должны были знать единицы, высшее военно-политическое руководство. То, что я, заключенный, брошенный в самый глубокий каземат, не просто знаю кодовое название, но и понимаю всю суть этой экономической диверсии, окончательно сломало его картину мира. Это было невозможно. Это было за гранью шпионажа, за гранью простого ума. Это было знание, которого у меня быть не могло.

Вся его королевская спесь, вся его гордыня, державшая его на плаву все это время, испарилась без следа. Я почти физически ощутил, как через камень стены на меня смотрят не как на врага или выскочку, а как на нечто непостижимое и пугающее. В его долгом, оглушительном молчании слышался шок и, возможно, первая крупица настоящего, неподдельного уважения. Он понял, что его пленил не просто удачливый барон. Его пленила сама История, сделавшая крутой и непонятный ему поворот.

Именно в этот момент максимального психологического напряжения, когда тишина в каземате стала почти осязаемой, в коридоре раздались шаги — тяжелая, уверенная, хозяйская поступь, от которой, казалось, вибрировали каменные плиты. Шаги остановились прямо у моей двери. Ключ с лязгом провернулся в заржавевшем замке. Засов отошел со скрежетом, который прозвучал в тишине как выстрел.

Дверь медленно распахнулась.

В проеме, в неровном свете факелов, которые держали за его спиной два гвардейца-гренадера, стояла гигантская, заполнившая собой все пространство, фигура. Сам царь Петр I пришел к своему арестанту. Он был без парика, в простом суконном камзоле. Его взгляд был устремлен на меня.

Какая ирония. Три ключевые фигуры этого нового, безумного мира — свергнутый король, запертый в соседней клетке; опальный гений, только что перевернувший его мир; и всемогущий император, держащий в своих руках их судьбы, — оказались заперты в одном крошечном, удушающем пространстве кронштадтского каземата.

Глава 10

Шагнув внутрь, царь остановился. Дверь за его спиной осталась приоткрытой, гренадеры застыли в коридоре, отсекая этот крошечный мирок от остальной крепости. Мы смотрели друг на друга. Я — в рваной, грязной рубахе, прислонившись к стене, чтобы скрыть дрожь от холода и нервного истощения. Он — гигант, скала, в глазах которого бушевал целый шторм: и ярость на меня, и злость на тех, кто вынудил его пойти на этот шаг, и, как мне показалось, тень вины. Он пришел посмотреть, лично убедиться, что его самый ценный и самый опасный инструмент не сломался, запертый в этой сырой дыре. Моя догадка о его хитрой игре лишь теория. Его молчание было тяжелее любых обвинений, оно давило, заставляя воздух в камере звенеть. От сырости и голода ломило суставы, а сбитые в кровь костяшки на руке пульсировали тупой, ноющей болью.

Сколько это продолжалось, я не знал. Минуту? Пять? Время здесь потеряло свою цену. И в этой вязкой, удушающей тишине из соседней камеры раздался голос моего соседа.

Сперва донесся невнятный шорох соломы, а потом приглушенный скрежет — он, должно быть, прижался ухом к стене, пытаясь понять, что происходит. Я и сам не сразу понял, как он догадался. А потом осознал: шаги. Не тяжелая, размеренная поступь тюремщиков и не торопливая семенящая походка Яворского. Это была поступь хозяина, уверенная, единственная в своем роде. И главное — тишина. Абсолютная, неестественная тишина в тюремном коридоре. Никаких окриков, никаких команд. Даже тюремщики не смели дышать. Так бывает только в присутствии одного человека в этой зарождающейся империи. Карл, с его обостренным чутьем хищника, уловил это изменение атмосферы. Он понял, кто пришел.

— Ваше величество, — в голосе Карла был ядовитый, холодный сарказм. — Я вижу, услуги этого человека вам более не требоваться. Весьма опрометчиво. От скуки я вел с ним беседа через стену. И, должен признаться, почти склонил его на свой сторона.

Петр даже не повернул головы, на его шее вздулась вена, пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

— Если вы не знай, как поступить с таким ум, — продолжал неумолимый голос шведа, — то я готов испросить право на его жизнь. Назовите цену. Любую. Швеция заплатит. Такой человек не должен окончить свои дни здесь из-за прихоти самодержца.

Этот выпад угодил в самое уязвимое место Петра — в его чувство абсолютного, безраздельного владения всем и вся в этой стране. Моя ценность, подтвержденная его главным врагом, мгновенно превратилась из актива в угрозу. Лицо царя налилось темной кровью. Он не мог ответить — это значило бы вступить в торг, признать саму возможность подобной сделки, унизить себя перед пленником. Промолчать — значило бы проглотить оскорбление.

И он выбрал третий путь.

Не проронив ни единого слова, Петр резко развернулся. Так поворачивается медведь, потревоженный в берлоге, — одним слитным, тяжелым, смертельно опасным движением. Он вышел из камеры, и за его спиной дверь захлопнулась с такой силой, что с потолка посыпалась каменная крошка, а пламя факелов в коридоре полыхнуло и едва не погасло. Шаги удалились. Я остался один, оглушенный этим безмолвным взрывом ярости. Гамбит дал трещину. В мою игру, которую я едва начал понимать, вмешалась третья, непредсказуемая сила.

— Ваше величество, ваша откровенность могла дорого нам обоим обойтись, — проговорил я в тишину, обращаясь к стене. В моем голосе была бесконечная, глухая усталость.

Из-за стены донесся настоящий, искренний смех, без тени издевки. Так смеется игрок, который сделал рискованный и красивый фол.

— А я не шутил, барон, — голос Карла стал серьезным, в нем пропал сарказм, уступив место деловому тону. — Я видеть, как ты воюешь. Не как солдат — как… как разум. Ты разрушать основы. Этот твой Петр… он тебя боится. Сегодня он тебя прячет, а завтра, когда ты станешь ему не нужен, он тебя уничтожит. Это природа таких, как он. Мой предложение в силе.

Прислонившись к холодному камню, я закрыл глаза. Что за безумный день. Голова раскалывалась, мысли путались. Неужели этот швед прав? Неужели я и правда всего лишь инструмент, расходный материал? В его словах проступала своя, страшная логика. Он предлагал побег, союз, реванш. А что предлагал мне мой царь? Сырую камеру и молчание. На мгновение перед глазами встала картина: я, в шведском мундире, стою рядом с Карлом на палубе флагмана и смотрю на горящий Петербург.

Бр-р-р!

— Если ваш государь окончательно лишится разума и решит от тебя избавиться, — продолжал шведский король, — найди способ дать мне знать. Я вытащу тебя. Мои люди есть везде. Подумай об этом, барон. В Стокгольме для тебя всегда найдется место. И не в тюрьме.

Он замолчал. Я медленно открыл глаза. Соблазн прошел. Я не верил ему. Не потому, что он враг, а потому, что он не спасает меня, он хочет заполучить оружие против Петра. Это вербовка. И все же… сам факт этой вербовки менял все. Он, сам того не осознавая, только что вручил мне в руки козырь, о котором я не мог и мечтать. Рычаг давления.

Дни в каземате слились в одну бесконечную, серую массу. Через каменную толщу стены между мной и Карлом завязалось странное, немыслимое общение. Начавшись с коротких, язвительных реплик, оно переросло в своего рода интеллектуальные поединки. Он, от скуки и желания понять феномен своего поражения, рассказывал о битвах при Нарве и Клишове, рисуя на словах гениальные тактические маневры. Я же, в ответ, объяснял ему принципы работы паровой машины, законы баллистики и основы химии взрывчатых веществ (но только в общих чертах — не дай Бог действительно поймет механизм). Мы были двумя шахматистами, которые, потеряв доску, продолжали играть партию в уме. В его голосе все реже слышалось высокомерие, уступая место неподдельному интересу профессионала, столкнувшегося с совершенно новой школой военной мысли.

За день до суда ко мне снова проскользнул тот самый молодой офицер, подкупленный Изабеллой. Под видом смены белья он принес несколько листов чистой плотной бумаги, грифель и, главное, точную копию морской карты Финского залива. «Баронесса просила передать. И еще вот это», — прошептал он, сунув мне в руку крошечный, туго скрученный свиток. Записка от Брюса была коротка: «Держись. Говори правду. Мы готовы». Той ночью я не спал. В тусклом свете, пробивавшемся из коридора, я наносил на карту диспозицию флотов, выверяя каждый курс, каждую дистанцию. Я готовился не к оправдательной речи. Я готовился к бою.

Когда за мной пришли, я был готов. В главный зал Адмиралтейства меня ввели под конвоем. Весь цвет нации — генералы, адмиралы, бояре — собрался здесь, чтобы поглазеть на падение вчерашнего фаворита, и их лица выражали плохо скрываемое злорадство. Во главе стола, покрытого зеленым сукном, восседал Петр, его лицо было непроницаемо, как гранит. Неподалеку я заметил и Якова Вилимовича. Он был хмур.

Первым слово взял Меншиков. Расправив складки на своем роскошном камзоле, светлейший князь поднялся. Его голос звенел от праведного гнева, когда он картинно воздел руки:

— Господа судьи, ваше величество! Перед вами стоит человек, которому была оказана невиданная честь! Государь наш, в своей безграничной милости, доверил ему дело государственной важности! И что же мы видим? Вместо того чтобы строить мощные, линейные корабли, способные встать в один ряд с лучшими флотами Европы, барон Смирнов, обуянный гордыней, потратил казну на создание каких-то… мужицких барж! Плавучих сараев, которые он, в своей самонадеянности, назвал «Адскими Котлами»! Адскими, только вслушайтесь!

По рядам генералов пронесся одобрительный гул.

— Он ослабил наш флот! Он поставил под угрозу само существование Петербурха! Вместо проверенной веками тактики он предложил нам безрассудную авантюру! Это ли не преступление перед Отечеством?

Следом поднялся адмирал Апраксин. В отличие от Меншикова, он не упивался моментом. Он выглядел уставшим, словно нес на своих плечах невидимый груз. Его голос был тяжелым, как гул корабельных орудий.

— Я, как командующий флотом, должен исполнить свой долг, — начал он, не глядя на меня, а устремив взгляд куда-то поверх голов. — Приказ был ясен: держать оборону у Кронштадта, не рисковать флотом и столицей. Барон Смирнов, нарушив этот приказ, ввязался в бой, действуя на свой страх и риск. Он поставил под угрозу жизни сотен моряков и вверенные ему корабли.

Он говорил как человек, зачитывающий приговор, с которым он сам, возможно, не согласен.

— А после… после его дерзкой, но безрассудной атаки, он пошел на прорыв. Я не могу назвать это бегством. Но это было самовольное действие, нарушившее всю диспозицию и строй флота. Я отвечаю за каждый корабль, за каждого матроса. И я не мог рисковать ими, ввязываясь в хаотичную свалку в узких шхерах, не имея четкого понимания обстановки и не зная замысла барона. Мой долг был — сохранить флот для защиты столицы. И я его исполнил.

Когда они закончили, в зале воцарилась тишина. Петр поднял на меня тяжелый взгляд.

— Что скажете в свое оправдание, барон?

Я вышел немного вперед.

— У меня нет каких-то оправданий, Государь, — я вздохнул. — У меня есть только анализ.

— Господин адмирал Апраксин говорит о приказе держать оборону, — начал я. — Но позвольте спросить, как он представлял себе эту оборону, если бы шведский флот, раздавив мой малый отряд, вышел бы на оперативный простор? Моя «тактика», как ее изволил назвать светлейший князь, была не авантюрой, а единственно возможным способом остановить врага на дальних подступах.

Я перевел взгляд на Петра.

— Я не нарушал какой-либо приказ. План был одобрен лично Государем. Я исполнял его так, как считал наиболее эффективным. Я не бежал, просто выполнил главную стратегическую задачу: обезглавил шведский флот. Их флагман-броненосец лежит на дне. Их король — в нашей тюрьме. После этого продолжать бой было бы бессмысленной бойней.

В зале зашумели. Мои слова были дерзкими, зато логичными.

— А теперь о главном, — я повысил голос, и гул стих. — О главной ошибке этого сражения. Ошибке, которая едва не стоила нам победы. И эта ошибка — не моя.

Развернув чертеж, нанесенный на бумагу ночью, бросил на стол и ткнул пальцем в точку.

— Вот здесь находились мои корабли, атакующие шведский флагман. А вот здесь, — палец переместился к выходу из пролива, — стоял флот господина адмирала. В полной боевой готовности. Я подавал сигналы о поддержке. Флажками и пушечным выстрелом. Несколько ваших капитанов, господин адмирал, видели их. Но вы предпочли пассивно наблюдать. Если бы хотя бы несколько ваших легких фрегатов ударил шведам в тыл, мы бы взяли в плен весь их флот. Весь! Но этого не произошло. Вы не предали меня. Вы предали победу, которая была у нас в руках.

Я замолчал. Апраксин тяжело оперся о стол, не в силах вымолвить ни слова. Он был сломлен не моими обвинениями, а весом собственной ошибки, которую, я был уверен, он и сам осознавал. Меншиков же вперил в меня полный ненависти взгляд. А Петр молча смотрел на карту.

Видя, что адмирал вот-вот сломается, Меншиков уже готовился нанести новый удар, обрушить на меня всю мощь своего придворного красноречия. Он открыл рот, но его голос утонул в другом, спокойном и веском.

— Позвольте, ваше величество.

Все взгляды обратились на Якова Брюса. Мой покровитель, который до этого момента сидел с непроницаемым лицом, поднялся со своего места.

— У Военной коллегии есть некоторые сведения, которые могут пролить свет на действия господина адмирала, — произнес он, раскладывая на столе несколько бумаг. — Это скорее пища для размышлений, Государь.

Он поднял первый лист — копию финансовой ведомости.

— Любопытное совпадение. За неделю до сражения светлейший князь Меншиков перевел доверенному лицу господина адмирала Апраксина весьма круглую сумму. Официально — за поставку корабельного леса для личных нужд князя. Сумма, впрочем, втрое превышает рыночную стоимость всего леса.

Меншиков вскочил, его лицо пошло пятнами.

— Это возмутительно! Мои личные дела не касаются…

— Разумеется, — невозмутимо согласился Брюс. — Но есть и другое совпадение. Письмецо, перехваченное нашими людьми. Оно не содержит прямых приказов, но в ней есть фраза, которая заслуживает внимания: «Надобно проявить должную осмотрительность и позволить ситуации разрешиться естественным путем». Господа судьи, — Брюс оглядел зал, — позволить сражению «разрешиться естественным путем», когда один твой отряд атакует, а весь остальной флот стоит на якоре… Весьма изящная формулировка для смертного приговора.

В зале зашептались. Это был тонкий намек на сделку, на сговор. Петр медленно повернул голову в сторону Меншикова, в его взгляде — холодный, смертельный интерес.

— Вызвать капитана Синявина! — скомандовал Брюс.

В зал вошел высокий морской офицер. Подойдя к столу он принес присягу. Каждый его шаг давался с видимым трудом. Говорить против командующего флотом и всесильного Меншикова — это конец карьеры, а то и жизни, и он это осознавал.

— Капитан, — голос Брюса был мягок. — Видели ли вы сигналы с корабля барона Смирнова?

Синявин сглотнул, его взгляд метнулся к Апраксину, потом к Петру. Он колебался.

— Ваше величество, — произнес он, обращаясь к царю, — я…

— Говори правду, капитан, — строго прервал его Петр. — Как перед Богом.

— Так точно, ваше величество, — наконец выдавил Синявин. — Видел отчетливо. Я доложил господину адмиралу и просил разрешения вступить в бой. Но господин адмирал… он сказал, что барон действует самовольно и приказал держать строй.

— И наконец, — Брюс, видя, что этого достаточно, не стал вызывать второго капитана, давая понять, что у него есть и другие свидетели. — Чтобы окончательно развеять все сомнения в тактической правоте или неправоте барона, я прошу позволения вызвать последнего свидетеля. Того, кто видел бой с другой стороны.

Петр медленно кивнул.

— Ввести!

Двери зала распахнулись. Под конвоем четырех гвардейцев в зал вошел Карл XII. Он был в чистом мундире, без шпаги, его осанка была королевской. Он не выглядел пленником. Он выглядел монархом.

Карл прошел к столу и остановился, окинув всех присутствующих ледяным, презрительным взглядом. Он не смотрел на меня. Швед сел на подготовленное для него кресло. Какой контраст: с соломенного тюфяка тюрьмы в роскошное кресло.

— Как солдат солдату, скажи, король, кто был прав в том бою? — спросил Петр, нарушив тишину.

Петр Алексеевич явно был в курсе именно этого свидетеля, так как только он и Брюс сохранили хладнокровие, остальные же были возбуждены, зал утопал в шуме и гаме.

Карл на мгновение замер. Этот прямой, солдатский вопрос, похоже, задел в нем нужную струну. Его гордость боролась с честностью профессионала. Он медленно повернул голову к Апраксину.

— Ваш адмирал действовал по уставу, — произнес он на немецком, и толмач тут же перевел. А ведь мог спокойно на русском говорить. — Он держал флот вдалеке от зоны досягаемости моих орудий. Он берег людей и корабли. Он ждал. Но война — это действие.

Затем его взгляд остановился на мне.

— А этот человек… не ждал. Он атаковал с дистанции пистолетного выстрела. Его «плавучие кузни» были безумием с точки зрения тактики. Но они лишили меня флагмана и маневра. Если бы ваш адмирал в тот момент, когда я был связан боем, ударил мне в корму своими фрегатами, — Карл сделал жест рукой, словно зажимая клещи, — от моего флота не осталось бы и щепок. Весь флот ринулся ко мне на подмогу, оголив беззащитный тыл. Я бы стоял здесь не один, а со всеми своими капитанами. Ваш барон дал вам шанс закончить все одним ударом. Вместо этого вы судите его. Странные у вас обычаи.

Он замолчал. Его слова, лишенные всяких эмоций, прозвучали как приговор всей системе, которая пыталась меня уничтожить.

Это был ход короля.

Слова шведского короля — эпитафия на могиле заговора, так тщательно выстроенного Меншиковым и его кликой. Лицо светлейшего князя на глазах теряло краски, превращаясь в серую, дряблую маску. Апраксин понурил голову, как бык, ожидающий удара мясника. Он все понял. Все они всё поняли.

И в этот момент поднялся Петр.

Он поднялся медленно, во весь свой гигантский, подавляющий рост, и зал, казалось, съежился под его тенью. Обводя всех тяжелым, свинцовым взглядом, он посмотрел на Меншикова, на Апраксина, на перешептывающихся бояр, на испуганных генералов. Он видел их всех насквозь — их страхи, алчность, мелкие интриги, которые едва не стоили ему победы в войне всей его жизни.

— Так, значит, вот как вы воюете, господа? — вкрадчиво, и от этого стало еще страшнее, заговорил он. — Пока одни русские люди проливают кровь за Отечество, другие, в тепле и сытости, делят шкуру неубитого медведя? Считают барыши? Плетут заговоры?

Шагнув из-за стола, он заставил всех инстинктивно податься назад.

— Ты, Александр! — он ткнул пальцем в сторону Меншикова, который съежился под его взглядом. — Я доверил тебе казну, а ты пускаешь ее на подкуп моих адмиралов! Я доверил тебе армию, а ты мешаешь ей побеждать! Ты, Федор Матвеевич! — он повернулся к Апраксину. — Я дал тебе флот, лучший флот на Балтике, а ты превратил его в стадо трусливых овец! Вы… вы чуть не лишили меня всего! Из-за своей мелочной зависти! Вы чуть не проиграли войну!

Его голос нарастал, превращаясь в громовой рев.

— Судить вас? Мало! На кол! Чтобы другим неповадно было!

Он замолчал, тяжело дыша. В зале не дышал никто, все ждали неминуемой, страшной развязки. Взгляд царя, скользнув по залу, остановился на мне. Ярость в его глазах не угасла, но к ней примешалось нечто иное — холодная, расчетливая уверенность.

— Смирнов! — прогремел он. — Подойди!

Я подошел, остановившись перед ним.

— Снять с него обвинения! Все! — приказал он судебному секретарю. — Барон Петр Алексеевич Смирнов не виновен. Он — герой. Он один сделал больше, чем все мое адмиралтейство.

Петр не стал вешать на меня ордена, понимая, что это вызовет лишь новый виток ненависти. Вместо этого он сделал ход куда более тонкий.

— Отныне, — он оглядел замерший зал, — за проявленную доблесть и ум, жалую барона Смирнова чином бригадира. И ввожу его в состав Военной коллегии с особыми полномочиями. Отныне ни один проект по вооружению и снабжению армии и флота не будет утвержден без его личного одобрения.

Бригадир. Следующая ступень после полковника, открывающая путь в высший генералитет. Это был уверенный шаг наверх, который давал мне официальный вес и власть, но не делал из меня выскочку в глазах старого генералитета. Умное, взвешенное решение.

Затем Петр повернулся к окаменевшим от ужаса Меншикову и Апраксину.

— А вас… — он криво усмехнулся, и в ней не было ничего хорошего. — Казнить вас — слишком просто и невыгодно для казны. Вы будете служить. Ты, Федор Матвеевич, за проявленную «осмотрительность» разжалован до вице-адмирала. Отправишься на Азов, командовать гребной флотилией. Будешь гонять крымских ханов и турков по лиманам, может, вспомнишь, что такое настоящая война, а не придворные игры.

Для Апраксина это была почетная, но унизительная ссылка.

— А ты, светлейший, — взгляд царя впился в Меншикова, — останешься при своих должностях. Пока. Но за то, что твои деньги едва не стоили мне победы, налагаю на вас обоих штраф. По сто тысяч рублей с каждого. В казну. На постройку нового флота. Под руководством и надзором бригадира Смирнова. Он лично проследит, чтобы каждая копейка пошла в дело, а не в твой карман.

Он поставил точку. Жирную, унизительную точку. Он заставил их финансировать мое возвышение.

Я выходил из зала Адмиралтейства другим человеком. За моей спиной молчаливой тенью следовал Брюс. Униженные и раздавленные Меншиков и Апраксин спешили скрыться от любопытных и злорадных глаз. Я не чувствовал радости победы. Я стал опорой трона, фигурой, с которой отныне придется считаться всем, получив от Царя прямой мандат на переустройство военной машины России.

Но, проходя мимо рядов, я ловил на себе взгляды генералитета. Они будут ждать своего часа для реванша.

Глава 11

Дорога из Петербурга, пропахшего сыростью каналов, показалась мне на удивление короткой. По настоянию Якова Вилимовича Брюса я ехал в его карете — и это было актом почти милосердия. После ледяного камня кронштадтского каземата мягкое покачивание, скрип выделанной кожи и приглушенный стук копыт по укатанному тракту действовали как бальзам на душу. Мне было необходимо перевести дух, а Брюс, видя мое состояние, не спешил с расспросами. Лишь когда столица осталась далеко позади, он достал из потайного ящика флягу и два серебряных стаканчика.

— Рейнское, — коротко пояснил он, наливая. — Кости согреть после тюремной промозглости не помешает.

Вино было добрым, терпким. За окном проносились леса и приземистые деревушки, а в уютном полумраке кареты мой покровитель, не торопясь, начал раскладывать передо мной всю подноготную недавних событий.

— Ты, чай, думаешь, что на суде том правда твоя победила? — хитро прищурился он.

— А разве нет? — я пожал плечами. — Факты были на моей стороне.

— Факты, барон, вещь податливая, как воск в теплых руках. Особенно в руках таких, как у светлейшего князя. Нет, партия была разыграна задолго до того, как ты вошел в зал. Меншиков был уверен, что держит Апраксина на коротком поводке, и не учел одного — наш адмирал боится гнева государева куда больше, чем долговой ямы. Светлейший князь, в своей алчности и спеси, сам себе петлю на шею накинул.

— И все же, Апраксин колебался. Я это видел.

— Верно. И тут на сцену вышел наш новый союзник, — Брюс усмехнулся в усы. — Местоблюститель Яворский. Накануне суда он провел с адмиралом душеспасительную беседу. О грехе предательства, о Божьей каре… и, между прочим, упомянул, что царь уже осведомлен о некоторых весьма любопытных сделках на поставку корабельного леса. Старый лис все понял. А показания капитана Синявина стали лишь последней каплей.

Я лишь присвистнул. Вот оно как… Моя железная логика и неопровержимые факты потонули бы в хоре обвинителей, не сплети Брюс с Яворским эту невидимую миру паутину.

— Слыхал я, сосед у тебя в камере оказался на редкость разговорчив, — как бы невзначай заметил Брюс, и его глаза внимательно впились в мое лицо. — Не предлагал ли чего неподобающего? В его положении люди на многое способны.

Он прощупывал меня. Видать, Государь пересказал «предложение» шведского монарха. Отвернувшись к окну, я смотрел на унылый зимний пейзаж. Предложение Карла, его безумная, грандиозная мечта о новой империи казалась мне чужой.

— Король — добрый точильный камень для ума, не спорю, — ответил я, не поворачиваясь. — С ним полезно мыслями перекинуться, дабы не заржаветь. Но в одной упряжке с ним я не пойду. Он мыслит категориями вчерашнего дня. А я, Яков Вилимович, строю здесь. Наши заводы, мои люди, мое будущее — все здесь. Зачем мне чужое, если я еще свое не достроил?

Брюс удовлетворенно хмыкнул. Прагматизм и здравый смысл у него ценились куда выше пафосных клятв в верности. Разговор сам собой перетек в будущее, и здесь уже я почувствовал себя увереннее.

— Теперь, когда все эти дрязги позади, нужно действовать, — заговорил я другим, более деловым тоном. — Война, по сути, окончена. Швеция обезглавлена. Нужно немедленно начинать мирные переговоры, с позиции силы. Диктовать свои условия. Ни пяди земли сверх необходимого, но и ни одной уступки в том, что наше по праву. Балтика должна стать внутренним русским морем. Хватит кланяться Европе.

Едва я закончил, ощутив полное с ним взаимопонимание, Брюс нанес свой удар.

— Государь с тобой согласен. И именно поэтому он принял одно решение, касающееся тебя лично, — произнес он, и его голос стал серьезным. — После всей этой истории с Меншиковым Петр Алексеевич более не доверяет окружению царевича. Он хочет передать Алексея под твою опеку, барон.

Я замер, не сразу поняв смысл сказанного.

— В каком смысле — под опеку?

— В самом прямом. Ты станешь его главным наставником. Государь желает видеть в наследника престола мужа сведущего в делах рудных и мануфактурных, правителя, чей ум остер, как бурав, а не отуманен молебнами. Он как-то сказал мне: «Пусть Смирнов покажет ему, как мир устроен! Не иконами и заговорами он держится, а железом, углем да головой на плечах! Может, хоть так из него человек выйдет, а не тень боярская».

— Я инженер, а не нянька! — вырвалось у меня. — У меня заводы, железные дороги! Мне еще сопли наследнику утирать не хватало! Да он же наверняка меня ненавидит, как и все, что связано с отцом!

— Это приказ, Петр Алексеевич, — твердо ответил Брюс. — И единственный способ обеспечить преемственность. Чтобы через двадцать лет к власти не пришел человек, который одним росчерком пера пустит под откос все, что мы с тобой строим.

Я откинулся на мягкую спинку сиденья. Царевич Алексей… Я мало что знал о нем. В голове всплыли обрывки знаний из будущего: забитый, несчастный юноша, ненавидящий отца, плаха, заговор… Трагедия, сломавшая Петра. И теперь мне предлагали стать частью этой самой трагедии.

— Это безумие, — пробормотал я. — Я не справлюсь.

— Справишься. Я понимаю твои опасения, — Брюс стал мягче. — Торгуйся. Государь ждет от тебя дельного совета. Потребуй, чтобы обучение проходило не в душных дворцах, а в Игнатовском. Пусть наследник своими руками поработает, пороховую гарь понюхает. Может, и впрямь толк выйдет.

Эта мысль мне понравилась. Не пассивный уход в воспитатели, а попытка переформатировать задачу под себя.

— Хорошо, — выдавил я. — Я согласен. Но на моих условиях. Обучение — только в Игнатовском. И если он сломает мне хоть один чертеж, я за себя не ручаюсь.

Брюс улыбнулся. Впервые за всю дорогу — искренне и широко.

— Вот это другой разговор, барон. Вот это по-нашему.

С каждой верстой, приближавшей нас к Игнатовскому, напряжение последних недель отступало, уступая место чему-то почти забытому. Сперва я уловил его носом — едкий, но родной запах древесного угля, смешанный с холодным воздухом. А потом и ухом — донесся знакомый, мерный грохот механического молота и гул паровых машин. Для кого-то — адская какофония, для меня — лучшая музыка. Это был звук жизни, звук работающего механизма, который, как оказалось, продолжал стучать даже в мое отсутствие.

Едва карета Брюса, миновав сторожевые посты, въехала на главный двор, случилось нечто странное. Гул стих. Постепенно, словно огромный организм затаил дыхание. Из цехов, из кузниц, из литеек начали выходить люди. Мастера в кожаных фартуках, рабочие с перемазанными сажей лицами, их жены, вытирающие руки о подолы, выбежавшие из-за изб чумазые ребятишки. Они выстраивались вдоль дороги, и на двор опустилась плотная, тишина.

Сотни людей молча смотрели на остановившуюся карету. Никто не кричал. Они просто стояли, сняв шапки, и в этой тишине было больше уважения и неподдельной радости, чем в самых громких приветствиях. Они считали меня погибшим. Или, что хуже, предателем, сгинувшим в царских застенках. И вот я вернулся.

— Кажется, барон, вас здесь любят, — тихо произнес Брюс, глядя в окно. На его лице играла легкая, понимающая усмешка циника, наблюдающего редкое природное явление. — Редкое качество для начальника. Берегите это.

Я сглотнул подступивший к горлу ком. Дверца кареты открылась. Я спустился на землю. Вперед вышел старый кузнец Афанасий, который в Москве вынес вердикт моим машинам. Он подошел и, не говоря ни слова, протянул мне тяжелый, еще теплый кусок металла. Заготовка для поршня компаунд-машины, выкованная с такой точностью, о какой я мог только мечтать.

— Не сидели сложа руки, барин. Ждали, — глухо произнес он.

Этот простой жест, идеально сработанная деталь, была для меня дороже всех наград. Я взял металл в руки, ощущая его приятную тяжесть.

— Спасибо, Афанасий. Спасибо, что дождались, — выговорил я, и голос мой прозвучал хрипло. — Работаем.

Мои слова прорвали плотину. Тишина взорвалась облегченным, радостным гулом, нестройными криками, кто-то даже перекрестился.

Не успел я сделать и нескольких шагов к крыльцу усадьбы, как из дверей вылетела легкая фигурка. Изабелла. Забыв про все придворные условности, она подбежала и бросилась мне на шею. Ее руки сжали меня с такой отчаянной силой, что на миг перехватило дыхание. Она дрожала. Но, заметив рядом со мной Брюса, тут же смутилась, отстранилась, пытаясь придать своему порыву вид светской, чуть чрезмерной восторженности.

— Месье барон! Какое счастье! Мы уж и не чаяли!

Следом, с более сдержанным достоинством, подошла Любава. В ее глазах стояли слезы, она держалась, как и подобает хозяйке дома. Она низко, по обычаю, поклонилась в пояс.

— С возвращением, Петр Алексеич.

Видя ее заплаканные глаза, я подхватил ее под локти, заставив выпрямиться, и крепко, по-братски, обнял. Краем глаза я уловил, как по толпе пронесся шепоток, а лица некоторых мастеров вытянулись от удивления. Пусть. Эта женщина была мне не прислугой. Она была частью моей новой, странной семьи.

А потом меня окружили свои. Седовласый Леонтий Филиппович, мой учитель и первый соратник, сжал в объятиях, как родного сына. Верные Федька и Гришка, мои первые помощники, хлопали меня по плечам, не скрывая радости. Пожилой капитан де ла Серда, чье лицо оставалось непроницаемым, но в глазах плясали теплые искорки, крепко пожал мне руку. А капитан Глебов просто стоял рядом, и его суровое, обветренное лицо расплылось в широкой, непривычной улыбке, от которой в уголках глаз собрались морщинки.

В этой теплой суматохе я сразу почувствовал отсутствие двоих, самых важных винтиков в моем механизме.

— С Урала вестей не было? — спросил я у Глебова, сгоняя с лица капитана улыбку. — От Нартова с Орловым ничего?

— Третья неделя пошла, как они уехали, ваше благородие, — посерьезнев, ответил он. — Ждем.

Вечером в большой горнице моей усадьбы, которую Любава наскоро превратила в подобие банкетного зала, было шумно и людно. На длинном дубовом столе дымились щи, стояли горы пирогов и запотевшие жбаны с домашним квасом. За столом собрались все мои люди. Яков Вилимович Брюс, принявший мое приглашение остаться, восседал на почетном месте и, попивая рейнское из своей фляги, с интересом слушал, как Глебов, уже изрядно захмелев, в сотый раз живописал подробности абордажного боя.

— А я ему, ваше высокопревосходительство, прямо с мостик грю: «Огонь»! — басил капитан, обращаясь к Брюсу.

Изабелла была смущена своим порывом до сих пор. А ее отец, капитан де ла Серда, изредка вставлял свои веские тактические поправки:

— Не совсем так, капитан. Мы заходили ему не в борт, а под корму, используя слепость его орудий. Классический прием.

Я улыбался, кивал на очередную байку Глебова, но мыслями был уже далеко. Глядя на пляшущие в камине языки пламени, я видел доменные печи будущего.

Хватит. Хватит латать дыры и реагировать на угрозы. Пора строить целую систему.

Первый узел, становой хребет — железные дороги. Они свяжут эту огромную, неповоротливую страну, превратив ее главную слабость — расстояния — в силу. Второй, питающий его, — промышленность. Компания с Демидовым должна работать как часы, обеспечивая стройку рельсами, углем и машинами. Третий — армия и флот. Новая доктрина, уставы, обучение. И легкий, маневренный флот, способный жалить, а не бодаться.

Но это все — эволюция. Совершенствование того, что уже есть. Этого мало. Англичане или французы рано или поздно скопируют наши паровые машины. Нужен прыжок через ступеньку. Технологический отрыв, который невозможно будет сократить в ближайшие десятилетия. Я вспомнил наши кустарные опыты с гальваникой, получение идеально ровных медных конусов для «Прожигателя»…

В голове, словно искра перескочила на нужный контакт, вспыхнула картина: ночной Петербург, залитый ярким, ровным светом дуговых ламп. Телеграф, за минуты передающий указ из столицы на Урал. Электролиз, позволяющий получать чистейшие металлы… Это был прыжок в другой век. Электричество.

Но для всего этого нужны были люди. Сотни, тысячи людей с новым мышлением. Нартов — гений, но он один. И так родился пятый узел, возможно, самый важный. Инженерная Академия, полноценное учебное заведение здесь, в Игнатовском. Место, где мы будем ковать мозги, создавать касту инженеров, механиков, химиков, которые и станут двигателем всех моих реформ.

И, наконец, последний, самый неприятный узел — царевич Алексей. Головная боль, которую нельзя игнорировать. Задача, требующая дьявольского терпения и таланта психолога, которого у меня не было.

Я оторвался от созерцания огня и встретился взглядом с Брюсом. Он смотрел внимательно, словно пытался разгадать ход моих мыслей.

— Твои заводы, барон, — тихо произнес он, когда в разговорах возникла пауза, — теперь лакомый кусок для всей Европы. Они попытаются украсть твои секреты. Твоя главная война только начинается.

— Я думал об этом, Яков Вилимович, — ответил я. — Думал о том, что нам нужна крепость для знаний. Место, где мы будем растить своих Нартовых.

Брюс одобрительно кивнул. Он понял меня с полуслова. В который раз диву даюсь насколько он вовлечен в процессы, которые я только задумываю, а он схватывает на лету.

Ужин подходил к концу. Гости, разомлевшие от тепла и сытной еды, начали понемногу расходиться. Я проводил Брюса до самой кареты. Уже садясь внутрь, он задержался на мгновение, и его лицо стало серьезным.

— Я отправляюсь в столицу, — сказал он, и его голос стал тише. — Государь спросит, каков твой следующий шаг. Что мне ему передать, барон? Что ты дашь ему после этой победы? Продолжение или начало чего-то нового?

Он не дал мне ответить, хлопнула дверца, карета тронулась, растворяясь в темноте. А я остался один на крыльце, и его вопрос завис в воздухе.

Я долго стоял, вдыхая запах дыма из заводских труб. Игнатовское, мое детище, не спало. Из окон мастерских лился тусклый свет, доносился приглушенный стук.

Вопрос Брюса требовал ответа. Продолжение или начало? Эволюция или революция?

Но дело было уже не только в Царе. Его нетерпение — лишь катализатор.

Я ходил по опустевшему двору, и мысли мои метались между паровозами и динамо-машинами, между рельсами и телеграфными проводами. Паровая машина — это сила, но сила грубая, механическая. А электричество… это было нечто иное. Сила, способная передаваться на расстояние мгновенно. Сила, способная изменять саму химию веществ.

Я вернулся к себе в контору. Смахнув со стола чертежи паровоза, я взял чистый лист бумаги и грифель. Руки сами, почти бессознательно, начали рисовать. Я набросал схему примитивной динамо-машины: ротор с обмоткой, вращающийся между полюсами мощного электромагнита. Рядом — схема электролизной ванны.

Телеграф, который свяжет Петербург и Игнатовское. Электродуговая сварка, которая позволит создавать невиданной прочности котлы и корпуса кораблей. Электролиз, который даст нам чистейший алюминий… И тут же мысленно осекся. Какой, к черту, алюминий? Для его получения нужны объемы электроэнергии, сравнимые с мощностью небольшой гидроэлектростанции, до которой нам еще как до луны пешком. Но медь… Мы сможем получать электролитически чистую медь, идеальную для проволоки. Мы сможем покрывать железо тончайшим слоем цинка, создавая защиту от ржавчины.

Это и было то самое «начало», целый каскад новых технологий, вытекающих одна из другой. Новая промышленная революция, о которой здесь еще никто даже не догадывался.

Но тут же, следом за эйфорией, пришло отрезвление. Целый ворох практических, неразрешимых, казалось бы, задач.

Динамо-машина? Для нее нужна изолированная проволока. Чем изолировать сотни метров медной жилы? Лаком на основе смолы? Он растрескается. Шелком? Дорого и долго. Каучук! Он идеален. Но он растет в Южной Америке, на другом конце света. Значит, нужна целая экспедиция, сравнимая по сложности со шведским рейдом.

Мощные электромагниты? Для них нужна мягкая сталь с особыми свойствами, а у нас каждая капля легированного сплава на счету для винтовочных стволов.

Все упиралось одно в другое, создавая гордиев узел проблем. Я смотрел на свой эскиз, изящную схему, которая обещала невероятную мощь. Между этой идеей и ее воплощением лежит пропасть, которую нужно будет замостить десятками других, не менее сложных изобретений и решений.

Усталость отступила. Вместо нее пришел холодный, расчетливый азарт инженера, получившего самую сложную задачу в своей жизни. Я взял грифель и под своим эскизом динамо-машины написал одно слово:

«Начало».

Глава 12

Ночь прошла под знаком нового слова — «Начало». В тусклом свете огарка на бумагу ложились схемы динамо-машин и электромагнитов, в мыслях я уже прокладывал телеграфные линии через всю страну. Казалось, ключ от будущего в моих руках, и стоит лишь повернуть его в замке… Однако холодное утро принесло стопку бумаг. Мой новый чин бригадира и место в Военной коллегии открыли шлюзы: на стол хлынул поток донесений, рапортов и жалоб со всех концов страны. С каждой прочитанной страницей становилось яснее: моя мечта о веке электричества рискует разбиться о суровую прозу века «железного». К полудню, осознав, что в одиночку этот узел не распутать, я, минуя формальности, просто послал за Магницким и Глебовым.

Они застали меня в конторе, сидящим над столом, заваленным бумагами. Мое состояние нельзя было назвать злостью или раздражением; это было нечто иное — глубокое, холодное разочарование инженера, который обнаружил в идеально отлаженном механизме скрытый дефект, способный разнести всю конструкцию вдребезги.

— Что стряслось, Петр Алексеич? — первым нарушил молчание Глебов, входя в контору. Его лицо еще хранило отсвет недавнего триумфа. — Вид у вас, будто мы не шведа побили, а сами биты были. Пора бы и отпраздновать как следует!

— С празднованием повременим, капитан, — ответил я, пододвигая к нему верхний лист со стола. — Вот, будьте добры, ознакомьтесь. Рапорт от артиллерийского приемщика из Адмиралтейства.

Глебов взял бумагу. По мере чтения его уверенное выражение лица постепенно сменялось недоумением. Магницкий, уже посвященный в суть дела, скрестил руки на груди, словно учитель, ожидающий, пока нерадивый ученик дойдет до сути задачи.

— Не годно, значит… — пробасил Глебов, дочитав. — Ну, брак. Дело житейское, на войне всякое бывает. Лес рубят — щепки летят. Главное, что победа за нами.

— Дело тут не в случайностях, капитан. Это цикличный сбой, — вмешался Магницкий. Его голос был сух. — Я позволил себе свести воедино донесения с десяти казенных заводов за последний месяц. Картина удручающая. Процент брака по литью доходит до шестидесяти. Потери рабочего времени на ручную подгонку деталей оружейных замков — до половины от всего производственного цикла. Мы топим печь лесом, получая на выходе гору негодного чугуна. Еще одна такая «победа», и казна останется пуста. Даже не представляю сколько денег уходит в ничто.

Глебов замолчал, переваривая услышанное. При всей его солдатской хватке, он мыслил категориями боя, а не производственной цепочки. Проблему нужно было перевести на понятный ему язык.

— Помните, капитан, как мы вводили единый стандарт для винтовок? — спросил я. — Чтобы любая деталь от одного ружья подходила к другому. Чтобы в полевых условиях солдат мог починить оружие за пять минут, а не тащить его к полковому кузнецу.

— Помню, барин. Добрая мысль, — согласился он. — И в Игнатовском она работает.

— В Игнатовском — да. За его пределами — нет, — я взял со стола еще один документ. — Это бумага из Тулы. Наши мастера наловчились обходить стандарт, по-прежнему подгоняя каждый замок вручную, напильником, «на глазок». И хотя ружье в итоге стреляет, оно снова становится уникальным, штучным изделием. Детали от него не подойдут ни к какому другому, что сводит на нет всю идею массового, взаимозаменяемого оружия. Представьте, капитан: разгар боя, у вашего лучшего стрелка ломается боевая пружина. Вы даете ему другую, запасную, а она не встает. И все. Ваш стрелок — пехотинец с бесполезной дубиной в руках.

Глебов мрачно засопел. В его сознании абстрактные цифры брака обрели плоть, превратившись во вполне конкретную тактическую угрозу, с которой ему, как строевому офицеру, предстояло столкнуться в следующем походе. Угрозу жизни его людей.

Разговор как-то увял. Продолжалась война с врагом куда более опасным — с вековой косностью, с привычкой делать «тяп-ляп», с отсутствием самой культуры точности. Можно было изобрести хоть динамо-машину, хоть космический корабль, однако все это было бессмысленно, пока на заводах ядра отливают по принципу «и так сойдет», а детали для сложнейших механизмов доводят напильником. Я-то, наивный, полагал, что, введя единый стандарт — метрическую систему (волевым услием), дал чертежи, рассчитал допуски, думал, что теперь вся промышленная махина государства заработает как единый механизм. Как же я ошибался. Я дал им ноты, но забыл, что они не умеют играть и не имеют исправных инструментов. Издать указ о стандарте и отправить на заводы образец измерения — это одно. А вот заставить тысячи людей на десятках заводов по всей стране ему следовать — вот настоящая, титаническая задача.

Гнетущая атмосфера в конторе требовала немедленного действия. Отчаяние — непродуктивная эмоция, и время для него прошло еще утром. Требовалось простое, грубое решение. И, кажется, у меня есть идея.

— Мы не сможем переучить всех мастеров в стране за один год и не заставим их полюбить точность, — я прошелся по комнате. — Однако мы можем дать им в руки то, с чем не поспоришь, что не обманешь, сославшись на «особый глаз» или «верную руку». Наша первая цель — не армия. Мы начнем с тех, кто контролирует качество ее оружия, — с военных приемщиков.

Остановившись у стола, я обвел их взглядом.

— У нас будет новый проект. Назовем его «Калибр». Цель — создание единой системы контроля качества для всей военной промышленности. Пока я буду возиться с технической частью, на вас, Леонтий Филиппович, ляжет задача разработать «Устав военной приемки» — подробнейшую инструкцию для будущих контролеров, с таблицами допусков и системой штрафов за брак. А вы, капитан, — я повернулся к Глебову, — начните подбирать из своих людей первый десяток. Нужны офицеры с несгибаемой честностью и въедливым, дотошным характером. Их мы и будем обучать.

Чтобы объяснить, чего я хочу, я взял со стола два бракованных оружейных замка, привезенных из Тулы.

— В чем разница, капитан? — спросил я.

— Да вроде одинаковые, — пожал тот плечами, повертев их в руках.

Тогда я достал из своего сундука шведский кронциркуль, мой личный эталон.

— А теперь смотрите. — Я замерил детали. — У этого штифт на три сотых дюйма толще, а у этого паз на пять сотых уже.

На нониусной шкале отчетливо виднелись цифры. Глебов нахмурился, а потом его взгляд прояснился. Он, кажется, впервые увидел причину будущих потерь в своем полку.

— Помимо этого, — я взял со стола два небольших стальных бруска, которые мы использовали для отладки наших станков, — нам нужны будут вот такие штуки. Сотни. Для каждого калибра пушек, для каждой детали замка. Это — калибр-скоба. А это — калибр-пробка. Принцип простой. Ваш приемщик приходит на завод, берет ядро, сует его в скобу. Проходит — годно. Застревает или болтается — в переплавку. Никаких споров, никаких «на глазок». Есть только «да» или «нет».

Глебов оживился. Эта простая, армейская логика была ему понятна и близка, он представил своих офицеров, вооруженных таким неоспоримым аргументом.

— Добрая мысль, Петр Алексеич! С таким и не поспоришь!

— Только вот чтобы такую скобу сделать, да чтобы она была точнее самого ядра… — вставил Магницкий, всегда возвращающий нас на землю. — Нужен станок, превосходящий все, что у нас есть.

Он был прав. Мы уперлись в главный технологический барьер — невозможно создать точный измерительный инструмент на неточном оборудовании. Замкнутый круг. Разорвать его предстояло мне, раз уж мой главный гений-механик сейчас решал проблемы государственного масштаба на Урале.

После этого разговора я все время проводил в непрерывной борьбе с металлом. Я практически поселился в мехцехе, свалив все административные дела на Магницкого, и моей правой рукой стал Федька. Мы не стали создавать станок с нуля, а взялись доводить до ума лучший имеющийся экземпляр (Брюс в свое время присылал образцы заграничных устаревших станков для изучения, да и своих игнатовских образцов хватало), чтобы выжать из него все возможное и даже немного больше.

Первым делом мы взялись за главную болезнь — вибрацию, врага точности. Английская станина, сделанная из дерева и усиленная железными скобами, была слишком легкой.

— В переплавку! — безжалостно приказал я. — Все, кроме направляющих.

В нашей литейке по моим эскизам отлили новую станину. Цельнолитую, из чугуна. Массивную, втрое тяжелее прежней, с толстыми, ребристыми ногами, которые должны были намертво врасти в земляной пол цеха. Ее задача была проста: своей массой, своей инертностью гасить любую дрожь, поглощать ее, не давая дойти до заготовки.

Однако главный бой развернулся за суппорт. Примитивный механизм, что мы сладили почти год назад, годился для грубых работ, но для микронной точности был бесполезен. Запершись в своей конторке при цехе, я несколько ночей напролет корпел над чертежами, вытаскивая из памяти все, чему меня учили на парах по теории машин и механизмов. На бумаге рождался принципиально новый узел, аналогов которому в этом мире еще не было, — дифференциальный механизм с микрометрической подачей.

Идея была проста для меня, однако казалась магией для Федьки.

— Представь, — объяснял я ему, водя грифелем по бумаге, — что один оборот главного винта двигает суппорт на дюйм, а один поворот вот этой маленькой, градуированной рукоятки — всего на одну тысячную долю. Тебе не нужно будет полагаться на глазомер, а просто повернуть лимб на нужное количество делений. Точность перестанет быть искусством. Она станет математикой.

Неделя за неделей уходила на воплощение этой идеи. Мы испортили три заготовки для ходового винта, пока не подобрали правильный шаг трапецеидальной резьбы, которая бы сама тормозилась, убирая люфт. Федька, казалось, сросся со своим рабочим местом, он лично перетачивал резцы из нашей новой легированной стали, добиваясь нужной чистоты поверхности на шестернях дифференциала. Я ночами сидел над расчетами, пытаясь понять, почему механизм клинит после десятого оборота. Решение пришло случайно, когда я заметил, что из-за перегрева деформируется бронзовая втулка. Заменили на чугунную — и все пошло как по маслу. Мы боролись и с металлом, и с самими законами физики, пытаясь обмануть их на микроскопическом уровне.

К исходу месяца станок был готов. Он выглядел как приземистый, мощный зверь рядом с изящными и хлипкими собратьями. Я встал к нему сам. Рука легла на холодную, рифленую рукоятку микрометрической подачи. Легкий поворот. Резец, без малейшей дрожи, с тихим шелестом вгрызался в металл, снимая тончайшую, почти невесомую стружку, похожую на паутину. Я управлял процессом с точностью, о которой еще недавно нельзя было и мечтать.

Через час работы первая, эталонная калибр-скоба была готова. Я взял ее в руки — идеально гладкие, параллельные поверхности, выверенные до сотых долей дюйма. Подойдя к верстаку, где Федька, затаив дыхание, заканчивал работу над копией шведского кронциркуля, я понял, что у него тоже получилось. Я взял у него готовый инструмент и подошел к ящику с бракованными деталями тульских замков. Вставил первый попавшийся штифт в паз. Он вошел без малейшего люфта, как поршень в цилиндр. Затем проверил второй, третий. Все они были разные. Мой калибр бесстрастно отделил брак от нормы. Вот он, мой безмолвный судья. Инструмент, который будет говорить вместо меня на всех заводах будущей империи.

Пока я и Федька заканчивали отладку станка, Леонтий Филиппович развил бурную деятельность. Помимо составления «Устава», он руководил работой нашего небольшого конструкторского бюро. И вот, когда первая партия калибров была почти готова, он вошел ко мне в цех с таким лицом, будто только что пытался решить задачу о квадратуре круга и потерпел фиаско.

— Петр Алексеич, мы зашли в тупик, — без предисловий заявил он, разворачивая на ближайшем верстаке огромный лист бумаги, испещренный столбцами цифр и формул. — Капитан Глебов докладывает с полигона: наши новые, стандартные пушки показывают чудовищный перерасход пороха и ядер. Офицеры действуют по старинке, пристреливаясь. На поражение одной цели уходит десяток выстрелов, а то и больше. Вся наша точность литья идет прахом из-за неточной стрельбы.

На ватмане темнели углы, скорости, сопротивление воздуха, вес порохового заряда… Тысячи вычислений для каждого типа орудия. Честно говоря, я не совсем понял что от меня хочет математик.

— Капитан как-то обмолвился, и я считаю, что он прав, — вздохнул Магницкий. — нам нужна система точного огня. А для этого требуются полные баллистические таблицы. Чтобы любой артиллерийский офицер мог, зная дистанцию и угол возвышения, бить точно в цель, а не по воробьям. Однако объем вычислений… он чудовищен. Чтобы рассчитать одну-единственную траекторию, мои дьяки тратят целый день, скрипя перьями. Умножение, деление, извлечение корней, логарифмы… Они путаются, делают ошибки, приходится все перепроверять по три раза. Такими темпами мы эти таблицы и за десять лет не закончим.

Он был прав. Даже я, с моим знанием высшей математики, мог бы лишь ненамного ускорить процесс. Мозг — не счетная машина. Мы уперлись в системное ограничение: отсутствие нужного инструмента. Только на этот раз — инструмента для вычисления. Решение, как это часто бывает, нашлось здесь, в цеху, под мерное жужжание приводных ремней моего нового станка.

— А что, если мы дадим вашим дьякам инструмент, который будет умножать и делить быстрее, чем они успеют макнуть перо в чернильницу? — спросил я, и в голове уже начал складываться план.

Идея логарифмической линейки была мне знакома с институтских времен. Простой, гениальный счетный инструмент, позволяющий производить сложнейшие вычисления простым движением движка. Однако одно дело — знать принцип, и совсем другое — изготовить ее с необходимой точностью. Шкалы на линейке должны быть не просто ровными, а логарифмическими, где расстояние между делениями меняется по строгому математическому закону. Малейшая ошибка — и весь инструмент превращался в бесполезную деревяшку.

Магницкий, которому я изложил идею, сперва отнесся к ней скептически.

— Двигать палочки, чтобы числа считать? — он недоверчиво покачал головой. — Звучит как забава для детей, а не как инструмент для ученых мужей.

— А вы, Леонтий Филиппович, не на палочки смотрите, а на математику, — парировал я. — Вы мне рассчитайте. Составьте таблицу логарифмов от одного до тысячи с точностью до четвертого знака. Это долго, зато вам по силам. А я превращу ваши цифры в инструмент.

Следующие две недели, пока Магницкий с двумя лучшими учениками из Навигацкой школы, запершись в конторе, вычислял свою таблицу, я снова встал к станку. Задача была еще сложнее, чем изготовление калибров. Мне нужна была программная точность. Главная проблема: как создать первую, эталонную логарифмическую кривую для копирного механизма, если у тебя нет эталона?

Решение подсказал сам Магницкий. Мы не точили ее целиком. Мы разбили всю длину будущей эталонной пластины на тысячу крошечных отрезков. Используя наш сверхточный суппорт, мы выставляли резец на рассчитанную до микрона глубину в каждой конкретной точке, а затем вручную, с помощью шаберов и полировальных паст, соединяли эти точки, стачивая металл до получения идеально плавной кривой. Это была адская, кропотливая работа — мы не создавали кривую, а скорее «проявляли» ее на металле, точку за точкой, по таблицам Магницкого. И только потом этот эталон был установлен на станок в качестве копира.

Мы перепортили с десяток заготовок, пока не добились нужного результата. Каждая черта наносилась с ювелирной точностью. Когда Магницкий наконец принес свою заветную таблицу логарифмов, мы провели финальную калибровку. Результат превзошел все ожидания. Наша логарифмическая линейка давала погрешность меньше процента, чего для баллистических расчетов было более чем достаточно.

Когда я принес первый готовый экземпляр в конструкторское бюро, дьяки сперва отнеслись к нему с недоверием. Однако, когда я показал им, как простым совмещением черточек можно за десять секунд перемножить два четырехзначных числа — задача, на которую у них уходило по полчаса, — в комнате повисло благоговейное молчание. Магницкий взял линейку в руки, и на его лице проступил восторг ученого, получившего в руки телескоп после многих лет наблюдения за звездами невооруженным глазом. Этот простой, изящный инструмент стал нашим «секретным оружием». Производительность КБ выросла на порядок. Баллистические таблицы, казавшиеся невыполнимой задачей, теперь рождались одна за другой.

К месяца на большом столе в моей конторе лежал весь комплект для будущей демонстрации перед Государем — а целая система, воплощенная в металле и дереве. Я хотел сделать своего рода презентацию того, как можно с помощью науки и техники перевернуть саму экономику военной промышленности. Я собрал Магницкого и Глебова, чтобы прорепетировать будущий доклад.

— Так, смотрите, — сказал я, расставляя предметы на столе. — Когда приедет Государь, мы начнем вот с этого. — Я взял в руки логарифмическую линейку. — Леонтий Филиппович, вы объясните, как эта «палочка» сберегла нам полгода работы. Затем, капитан, вы продемонстрируете вот это. — Я катнул по столу идеальное ядро. — А потом я беру вот эту скобу и показываю, что оно входит в нее идеально. А затем беру ядро, присланное с Тулы, и показываю, что оно не лезет. И задаю один вопрос: «Так какое ядро нам нужно, Государь? То, что красиво летит по бумаге, или то, что попадает в цель?».

— Я хочу, чтобы Государь увидел всю производственную цепочку, — подвел я итог. — От идеи, ускоренной нашими счетными инструментами, через точное производство на новых станках, к неотвратимому контролю качества. Пусть он увидит, как работает система.

При его инженерной хватке, Петр должен был оценить красоту и мощь этого подхода. Демонстрация обещала стать моим очередным триумфом.

Репетиция моего «выступления» перед Магницким и Глебовым была в самом разгаре, когда во двор влетела знакомая карета. Яков Вилимович снова пожаловал в Игнатовское. Такой визит не сулил ничего хорошего. Не заходя в дом, он прошел прямо ко мне в контору. По его лицу все стало ясно — стряслось нечто серьезное.

— Отставляй свои игрушки, барон, — без предисловий начал он, сбрасывая на лавку тяжелую, подбитую мехом шубу. — Игра пошла по-крупному. И не в нашу пользу.

Подойдя к столу, он уселся в кресло, перекинувшись приветствием с моими людьми, которые поспешили оставить нас одних. После того, ка за Магницким и Глебовым закрылась дверь, Брюс выпалил:

— В Петербург прибыла шведская делегация. Официально — для начала мирных переговоров. Неофициально — привезли с собой гостя. Нового английского посла, лорда Уитни. И этот гость, не успев распаковать чемоданы, вручил Государю ультиматум.

Брюс говорил тихо. Я же не понимал почему он все это мне говорит.

— Разговоры, разумеется, дипломатические, витиеватые, зато суть проста. Англия требует немедленного и безоговорочного освобождения короля Карла. В противном случае — полная морская блокада Балтики. Их флот уже стоит на рейде у Копенгагена. И это не все. Они обещают полную финансовую и военную поддержку любому, кто захочет повоевать с Россией. Туркам, полякам, да хоть самому дьяволу.

О как! Интересно.

Англичане, оправившись от внутреннего скандала, перешли в контратаку. Они не могли простить нам ни унижения своего союзника, ни того компромата, что едва не стоил им политического кризиса. Теперь они давили на самое больное место, шантажируя войной на два, а то и на три фронта.

— Государь в ярости, — продолжал Брюс. — Рвал и метал, хотел вышвырнуть этого лорда за дверь. Однако он не безумец и понимает, что воевать с Англией не стоит. Казна пуста, армия измотана, нам кровь из носу нужна передышка. Поэтому приходится лавировать. Царь согласился на переговоры со шведами, только чтобы они не выглядели как капитуляция под давлением англичан, ему требуется… оправдание.

Кажется я начинаю догадываться о цели его визита.

— И этим оправданием должен стать я, — закончил я за него.

— Именно, — подтвердил Брюс. — Приказ Государя таков: ты должен провести для шведской делегации хм… прогулку по Игнатовскому, показать… эм… новые пушки. Ты должен их раздавить. Уничтожить морально. Показать им такую технологическую пропасть между нашими странами, чтобы они, вернувшись, смогли доказать и своему риксдагу, и своим английским покровителям, что дальнейшая война с Россией — это самоубийство. Ты должен дать им в руки козыри, которыми они смогут оправдать мирный договор, заключенный на наших условиях. Понимаешь?

Задача меняла свой масштаб. Я обвел взглядом разложенные на столе предметы: ядро, кронциркуль, калибр-скоба, логарифмическая линейка…

— Моя демонстрация технического превосходства убедит их инженеров, — я задумался. — Тем не менее, этого мало. Нужен прямой удар по англичанам. Может быть…

Я размышлял вслух.

— Военный? — уточнил Брюс. — Ты предлагаешь построить сотню «Адских Котлов» и начать охоту на их торговые караваны? На это уйдут месяцы и весь наш запас угля, а блокада начнется завтра. К тому же, они усилят конвои. Это путь в войну на истощение, которую мы проиграем.

— Нет. Экономический. Что, если мы заставим их бояться не наших пушек, а наших верблюдов?

— Каких еще верблюдов, барон⁈ — Брюс посмотрел на меня с нескрываемым изумлением.

Я подошел к карте мира и провел пальцем от Астрахани через персидские земли до самой Индии.

— Англичане сильны на море, зато на суше их флот бесполезен. Они контролируют морской путь вокруг Африки, а мы создадим сухопутный. Великий шелковый путь. Заставим их поверить, что караваны с пряностями и шелком пойдут в Европу не через их порты, а через наши.

Брюс посмотрел на меня, как на умалишенного.

— Барон, ты в своем уме? Это тысячи верст дикой степи, воинственные племена, пустыни! Римская империя не смогла это контролировать! На это уйдут десятилетия и миллионы, которых у нас нет.

— И не нужно, Яков Вилимович, — я усмехнулся. — Нам не нужно строить дорогу. Нам нужно лишь сделать так, чтобы англичане поверили, что мы ее строим. И для этого мы сделаем первый, вполне реальный шаг. Мы снарядим одну, но очень хорошо оснащенную торгово-исследовательскую экспедицию в Среднюю Азию. Официально — для «установления дружественных связей и изучения рынков». С картографами, геологами, небольшим военным прикрытием. Слухи об этой экспедиции дойдут до Лондона гораздо быстрее, чем сама экспедиция дойдет до Бухары. А если еще показать с десяток метров железной дороги и паровоз…

До Брюса начало доходить. Скепсис на его лице сменился выражением глубокой задумчивости, а затем — азартным блеском в глазах. Он оценил красоту и подлость замысла. Уверен, он знает, что для наглосаксов самый болезненный удар — удар по кошельку.

— А наши поддельные документы лягут на уже подготовленную почву, — подхватил он мою мысль. — Они не будут знать наверняка, блеф это или нет, но сам факт отправки такой экспедиции заставит их нервничать и считать убытки. Мы заставим их реагировать.

— Именно, — подтвердил я. — Нам нужна карта нового торгового пути, составленная и подписанная вашим лучшим картографом. Нужен «секретный договор» о покровительстве, заключенный с каким-нибудь влиятельным бухарским купцом, которого вы мне найдете. И нужна «случайная» утечка этих документов к их представителю в Петербурге, коли таковой имеется. Пусть они думают, что украли наш главный государственный секрет. Пусть шифровка лорда Уитни в Лондон будет о новой, неведомой угрозе их кошельку. И главное, — я добавил, — шведы должны увидеть в этом возможность заключить с нами мир и ослабить своего слишком властного английского «покровителя». Мы должны дать им хоть какую-то «выгоду».

Брюс медленно кивнул, его лицо расплылось в хищной улыбке.

— Это… Грязно, подло, но гениально. Я найду тебе и картографа, и купца. И обеспечу «утечку». А ты готовь свою демонстрацию. Теперь она будет лишь прикрытием для главного удара.

Глава 13

Визит шведской делегации должен был состояться со дня на день. Я воспринимал его как решающий акт психологической войны. Нужно было показать товар лицом, выстроить спектакль, где каждый механизм, поворот головы, залп мушкета будет работать на одну-единственную цель — внушить противнику мысль о полной и безоговорочной тщетности дальнейшего сопротивления. Моя задача — ломать волю, а не хвастаться.

Поэтому никакой легированной стали, никаких намеков на конвейерную сборку или, упаси Боже, кумулятивные снаряды. Только «экспортный вариант». Потемкинская деревня от инженерии. Покажу им нашу сварную сталь, выдам ее за вершину металлургии. Продемонстрирую винтовку с газосбросным клапаном, пусть их инженеры думают, что мы решили проблему прочности ствола грубой силой (хотя это ведб тоже неплохая задумка). Пусть уходят с ощущением, что они почти все поняли, почти разгадали секрет, и именно это «почти» сведет их с ума, заставляя бросать ресурсы на погоню за призраком (если вздумают повторить).

Но пока я продумывал эту многоходовку, жизнь в Игнатовском подкинула куда более приземленную и не менее острую проблему. Мое детище разрослось. Цеха, стоявшие в шаговой доступности, теперь раскинулись на огромной территории. Литейка, мехцех, сборочная линия, лаборатория Магницкого — все превратилось в настоящий промышленный городок, в котором уже было не менее тысячи человек. А наша система связи, основанная на резвости ног мальчишек-посыльных, окончательно приказала долго жить. Устные приказы доходили с опозданием, искажались до неузнаваемости, а однажды срочный эскиз для литейщиков, который уронили в грязь, превратился в нечитаемую кляксу. Логистика дала трещину. Нужно было прокладывать новые, надежные артерии. Деревянная «железная дорога» разрослась, но имела характер логистических переносов грузов, а не сведений.

Идея, родившаяся из острой необходимости, в глазах любого человека XVIII века выглядела бы актом чистого безумия. Проект, который я мысленно окрестил «Воздушной почтой», требовал главного стратегического ресурса войны — меди, металла, из которого льют пушки и чеканят монету, и который сейчас ценился дороже золота. Но у меня был свой, особый источник — горы трофейной шведской меди, захваченной в Евле. Ну как, горы, не так уж и много, но достаточно для моей задумки. Металл, оплаченный кровью моих людей, не должен был лежать мертвым грузом. Он должен был работать.

Вместе с Федькой и его бригадой мы взялись за дело. Паровую машину дооснастили мощным компрессором и системой клапанов, способной работать и на нагнетание, и на создание разрежения. А дальше началось то, что повергло бы в шок любого европейского инженера. Мы не паяли трубы из листов. На специально созданном примитивном стане мы начали тянуть бесшовные медные трубы. Это была адская, грязная работа, зато результат превосходил все ожидания. Идеально гладкие, герметичные артерии начали опутывать Игнатовское. Это было нечто. Это был монумент нашему превосходству, а не трубопровод. Я хотел, чтобы шведы, увидев эти километры блестящего пушечного металла, потраченного на «игрушку для записок», осознали всю пропасть между нашими возможностями. Это был самый красноречивый язык, который они могли понять.

Однако главный вопрос, который наверняка зададут мне проницательные гости, касался темпов. Как я, барон Смирнов, умудряюсь за месяцы создавать станки, на разработку и постройку которых у лучших европейских мануфактур уходят годы? Ответ на этот вопрос лежал под ногами — в массивной чугунной станине нового токарного станка, который мы как раз заканчивали собирать. Я знал, что после отливки такая махина должна «вылежаться» год, а то и два, чтобы в металле снялись внутренние напряжения. Иначе ее поведет, и о никакой точности не может быть и речи. У меня не было этих двух лет.

Первая наша попытка обойти законы физики закончилась катастрофой. Мы отлили прекрасную станину — ровную, без единой раковины. Гордость литейного мастера была безгранична. Но когда остывавшая многопудовая громадина издала короткий, сухой треск, по цеху пронесся вздох разочарования. Тонкая, едва заметная волосяная трещина перечеркнула недели работы и отправила в переплавку тонны драгоценного металла. Федька почернел лицом и ушел, не сказав ни слова. Цена спешки оказалась непомерно высока.

Нужно было заставить металл «состариться» принудительно. Идея низкотемпературного отжига была мне знакома, но дьявол, как всегда, крылся в деталях. Как контролировать температуру в огромной печи с точностью до десятка градусов, не имея ни термопар, ни пирометров? Решение пришло из области металлургии. Я заставил наших литейщиков отлить серию небольших брусков-«шашек» из разных сплавов — олова, свинца, цинка и их смесей — с точно известными, заранее определенными температурами плавления (спасибо моему послезнанию).

Для второй попытки мы построили специальную печь, больше похожую на саркофаг. Новую станину поместили внутрь, обложив ее со всех сторон нашими «пирометрическими шашками». И началось трехсуточное бдение. Две смены лучших истопников, не смыкая глаз, поддерживали ровный, едва тлеющий жар, ориентируясь на цвет каления и состояние контрольных брусков. Сначала расплавилось олово, затем — свинцовые сплавы. Достигнув нужной температуры, когда поплыл цинк, мы начали процесс медленного, мучительно долгого остывания, постепенно уменьшая тягу. Это была кропотливая и изнурительная работа, требовавшая чудовищного терпения и внимания.

Когда через трое суток мы вскрыли печь, я затаил дыхание. Станина была цела. Проверка лекалами показала, что деформации минимальны и легко убираются чистовой обработкой. Мы победили. Мы обманули время, заплатив за это бессонными ночами, тоннами угля и предельным напряжением всех сил. Но теперь у меня был ответ на еще не заданный вопрос шведов, который стоил дороже любой демонстрации. Я был готов к их визиту.

Делегация прибыла в Игнатовское к полудню. Возглавлял ее граф Арвид Горн, один из влиятельнейших сановников Швеции, его каменное лицо не выражало ничего, кроме усталой брезгливости. За ним следовала свита из военных и дипломатов, а также человек, который интересовал меня куда больше, — седовласый, с цепким, оценивающим взглядом инженера, в котором я узнал Кристофера Польхема, лучшего механика королевства (Брюс предупредил меня о составе делегации).

Замыкал процессию простой экипаж, в котором, по особому «милостивому» разрешению Государя, следовал главный гость этого театра унижения — плененный король Карл XII. Петр I, как мне накануне объяснил Брюс, намеренно отбыл в Воронеж инспектировать строительство флота. Этим он демонстрировал неотложность государственных дел и посылал шведам ясный, унизительный сигнал: мои достижения настолько обыденны, что я отправляю разбираться с вами простого барона, бригадира.

У ворот, ощетинившихся частоколом и охраняемых бойцами моего личного полка, кавалькада остановилась. Это была обязательная процедура. А я уже стоял у нашего КПП.

— Господин граф, — обратился я к Горну, принимая у него из рук запечатанный царским сургучом документ. — Прошу простить за формальности, но таков порядок.

Глебов, стоявший рядом, сверял имена в списке с лицами гостей. Каждому прибывшему вручали небольшой медный жетон — пропуск на территорию. Эта простая, армейская рутина действовала отрезвляюще. Пусть осознают, что они не в гостях, они на объекте.

Карл сошел на землю последним — как инспектор, осматривающий чужие владения. Высокий, худой, он не выказывал сломленности. Лишь холодное, отстраненное любопытство хищника. На мгновение наши взгляды встретились. Судя по всему он не собирался облегчать мне задачу.

Первым делом я повел их на полигон. Никаких долгих речей. Сначала — результат. На краю поля уже были выстроены сто солдат Преображенского полка.

— Господа, — сообщил я, когда мы заняли места на специально построенном помосте. — Государь повелел мне продемонстрировать некоторые успехи нашего оружейного дела.

Шведские офицеры обменялись скептическими взглядами (еще бы, вроде все уже видано и узнано). Глебов отдал короткий приказ. Первая шеренга вскинула винтовки.

— Огонь!

Грянул залп, оглушающий удар, от которого вздрогнула земля. И прежде чем эхо успело затихнуть, вторая шеренга уже дала свой. Затем — третья. А затем снова первая. Залпы следовали один за другим, сливаясь в сплошной, непрерывный рев. Воздух наполнился легкой, полупрозрачной дымкой бездымного пороха.

Стена огня. Как было радостно смотреть на то, как меняются лица шведов. Усмешки сползли, сменившись сначала недоумением, а затем — осознанием. Один из офицеров пробормотал, обращаясь к соседу:

— Наша кавалерия не успеет даже пойти в галоп… Их просто не станет.

Другой, постарше, сглотнул и тихо добавил:

— Это не бой. Это бойня.

После команды «Отставить!» один из преображенцев по моему знаку вышел вперед и продемонстрировал весь цикл перезарядки. Выбросить гильзу, вставить из подсумка новый патрон, щелкнуть затвором. Все. Пять секунд. Простота и скорость, недостижимые для их громоздких мушкетов.

Когда принесли винтовку для осмотра, Польхем шагнул вперед. Его пальцы, привыкшие к металлу, исследовали оружие. Он был дотошен. И, конечно, он нашел то, что я хотел ему показать.

— Любопытно, — произнес он, указав на маленькое отверстие в затворной коробке. — Весьма грубое, но действенное решение. Значит, ваша новая сталь все же не так хороша. Она хрупка.

— Любая сталь имеет предел прочности, — ответил я уклончиво. — Мы предпочитаем надежность риску.

Польхем хмыкнул. Я видел на его лице профессиональное восхищение скоростью огня и инженерное презрение к «костылю», который он, как ему казалось, обнаружил. Пусть думает, что разгадал секрет.

Все это время Карл XII стоял чуть поодаль, не выказывая эмоций. Теперь он подошел ближе.

— Впечатляюще, барон, — показательно равнодушно произнес он. — Но позвольте задать праздный вопрос. Сколько пороха и свинца ушло на эту забаву? Не опустеет ли казна вашего царя после одного такого сражения?

— Казна Его Величества неисчерпаема, когда речь идет о защите отечества, — парировал я в тон.

— Отечества… — он растянул слово. — Я знаю вашу страну. Вы можете создать сотню таких ружей. Может быть, даже тысячу. Но вы никогда не вооружите ими всю армию. Это — игрушки для гвардии, для парадов. Дорогие, штучные изделия, созданные вашим умом в этих ваших мастерских. А война — это десятки тысяч стволов. И здесь ваша Россия с ее косностью и неумением всегда проигрывала.

Он говорил спокойно, с ленцой. Он видел мощь, правда отказывался верить в ее массовость. Он видел чудо, но списывал его на гения-одиночку. В его мире, где все решалось искусством отдельного мастера, не было места для промышленного производства.

Вот значит как? Ну ладно, швед, посмотрим как ты позже запоешь.

С полигона мы направились в самый центр Игнатовского — в механический цех. Пропитанный запахом машинного масла и горячего металла воздух, мерный гул приводных ремней и ритмичный стук молотов — это была моя стихия. Я намеренно повел их мимо работающей паровой помпы, которая с утробным урчанием откачивала воду из котлована для нового фундамента. Шведы замедлили шаг, с интересом разглядывая движущиеся шатуны и массивный маховик. Это была грубая, зримая демонстрация силы, которую можно было направить на любую работу.

А главный аттракцион ждал их у стены моей конторы. Вдоль всего цеха, под самым потолком, тянулась сеть блестящих медных труб, расходясь в разные стороны, к литейке и сборочным мастерским.

— С ростом производства, господа, мы столкнулись с проблемой, — перекрикивал я шум, привлекая их внимание. — Доставка приказов и чертежей занимала слишком много времени. Мальчишки-посыльные путали, теряли бумаги… Мы решили эту задачу.

Граф Горн посмотрел на трубы с недоумением, взгляд Полхема стал острым. Он сразу понял, что дело не так просто. Он увидел в этих трубах невообразимое богатство. Один из шведских офицеров, не выдержав, вполголоса прошипел графу на ухо:

— Господин граф, из этих труб можно отлить два полковых орудия!

Горн, услышав это, повернулся ко мне, и его лицо скривилось в язвительной усмешке.

— Барон, не испытывает ли казна вашего государя дефицита в пушечном металле, раз вы позволяете себе такие дорогостоящие забавы?

— Мы используем трофейный металл, господин граф, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Нам его не жаль.

Ага, в эту игру можно играть вдвоем.

Улыбка сползла с лица Горна. Это был двойной удар: демонстрация несметных ресурсов и холодное напоминание об их источнике.

Я взял со стола документ, свернул его в трубку и вложил в латунную капсулу. Затем открыл небольшой люк в трубе, вставил патрон и повернул рычаг. С характерным шипением сжатого воздуха и коротким стуком капсула исчезла в медном чреве.

— Как видите, господа, — продолжил я, когда через минуту прилетел ответный патрон с запрашиваемым отчетом, — мы можем передать любой приказ или чертеж в считанные мгновения. Это позволяет нам выполнять самые сложные и нестандартные заказы в кратчайшие сроки.

Последняя фраза о «нестандартных заказах» стала красной тряпкой. Хранивший молчание, Карл XII, подошел ближе. Его глаза сузились.

— Нестандартные заказы? — надменно спросил шведский монарх. — Все это весьма занимательный спектакль, барон. Вы показываете нам заранее подготовленные фокусы. Я хочу увидеть вживую вашу работу.

Вот же странный иностранец. Находится в плену, еще и губу воротит.

Он подошел к ближайшему верстаку, взял лист бумаги и грифель. Быстрыми движениями на бумаге начал появляться эскиз. Это была деталь сложной формы. Я даже понял задумку. Витиеватый кронштейн для орудийного замка с несколькими криволинейными поверхностями, хитрым пазом и, что самое главное, внутренним каналом, который проходил через тело детали не прямо, а под углом. Такое невозможно было выточить на обычном токарном станке. Это требовало нескольких разных операций, смены станков и, главное, высочайшего мастерства исполнителя.

— Вот, барон, — он протянул мне лист. — Если ваши мастера смогут изготовить эту деталь точно по моему чертежу, скажем… за час, я, быть может, признаю, что вы не шарлатан. Но я знаю своих людей. На такую работу у лучшего из них ушла бы неделя ручного труда.

Он бросил перчатку. В наступившей тишине все взгляды были устремлены на меня. Я спокойно взял эскиз. Изучил его, мысленно оценив технологический процесс и риски. Затем подозвал своего помощника.

— Гришка! Мехцех. Срочно, — коротко бросил я, и когда тот брал капсулу, добавил тише, чтобы слышал только он: — Передай Федору… пусть не торопится. Главное — точность.

Несмотря на внешнее спокойствие, внутри у меня бушевал ураган. Я ставил на кон свою репутацию и умение своего лучшего ученика. Что, если давление окажется слишком сильным?

С шипением патрон улетел в дальний конец цеха, где за своим новым станком работал Федор.

— Час, ваше величество, — подтвердил я, поворачиваясь к королю. — А пока, господа, предлагаю осмотреть наши образцы сварной стали. Уверен, господину Польхему будет интересно.

Для шведов начался самый долгий час в их жизни. Я затеял с Польхемом ученый спор о свойствах металлов, показывая ему многослойные узоры на клинках, заставляя его ломать голову над технологией. Карл же время от времени отпускал ядовитые реплики.

— Ну что, барон, не слышно криков отчаяния из мастерской вашего умельца?

Я лишь улыбался в ответ. Из дальнего конца цеха доносился мерный, уверенный гул токарного станка. Потом он на мгновение замолк. Но через несколько секунд тишину прорезал высокий, прерывистый визг сверла. Работа продолжалась. Напряжение нарастало с каждой минутой.

Время тянулось. Я продолжал свой неспешный рассказ о свойствах сварной стали, но сам прислушивался к каждому звуку из дальнего конца цеха. Наконец, когда до истечения назначенного королем часа оставалось не больше десяти минут, в проходе показалась фигура Федьки. Он шел неторопливо, уверенно, без суеты. В руке, на чистой ветоши, он нес что-то небольшое, металлическое. На его лице играла тень гордой, мальчишеской улыбки.

Он подошел и протянул деталь мне. Я взял ее, почувствовав приятную тяжесть, и не глядя (ох, сколько усилий стоило даже не смотреть на деталь) уверенно передал королю.

В цеху воцарилась абсолютная тишина. Карл и Польхем склонились над маленьким куском металла. Они вертели его и так и эдак, подносили к свету, проводили пальцами по изгибам. Деталь была безупречна.

— Господин Польхем, — нарушил я молчание. — Возможно, вы желаете лично убедиться в точности? Вот наш измерительный инструмент.

Я протянул шведскому инженеру кронциркуль с нониусом. Тот осторожно взял инструмент и начал производить замеры. По мере того, как он сверял цифры на шкале с эскизом, его лицо становилось все более мрачным. Наконец он поднял на меня глаза, полные растерянности.

— Точность… до сотых долей дюйма, — выдохнул он. — Это немыслимо…

— Имя этого мастера — Федор, — сказал я, и кивком подозвал своего ученика. — А теперь, господа, я покажу вам еще кое-что.

Я повел ошеломленную делегацию к рабочему месту Федьки. Там стояли два станка. Федор, не говоря ни слова, закрепил в патроне токарного станка новую заготовку и установил на специальный кронштейн металлический шаблон-копир. Щуп медленно пополз по краю шаблона, а резец, связанный с ним системой рычагов, начал в точности повторять это движение на вращающейся болванке.

И тут случилось то, чего я опасался. От высокого напряжения и скорости широкий приводной ремень из сыромятной кожи с громким хлопком соскочил со шкива. Станок резко остановился. В наступившей тишине я увидел, как на лице графа Горна проступила торжествующая ухмылка, а шведские офицеры оживились и начали перешептываться. Фиаско казалось неминуемым.

Но Федька даже бровью не повел. Он спокойно взял специальный деревянный рычаг, подошел ко все еще вращающемуся от инерции маховику и одним ловким, отработанным движением, рискуя пальцами, накинул тяжелый ремень обратно на шкив. Раздался легкий визг, и станок снова заработал, как ни в чем не бывало. Эта будничная, отработанная до автоматизма уверенность в своих действиях произвела на гостей впечатление не меньшее, чем сама машина.

Когда внешняя форма была готова, Федька снял деталь и закрепил ее на подвижном столе сверлильного станка, в специальном угловом кондукторе. Легкое движение руки, и сверло, вращаясь с высоким визгом, вошло в металл точно под заданным на эскизе углом. Затем он, не останавливаясь, зарядил новую болванку и начал точить вторую точно такую же деталь, демонстрируя не уникальность, а рутинную, поставленную на поток операцию.

Я положил руку на плечо своему ученику.

— Молодец, Федор. Я тобой горжусь.

— Старался, Петр Алексеич, — просто ответил он, не отрываясь от работы.

Я обернулся к делегации. Их лица были пепельными. Карл и Польхем отошли в сторону, думая, что их никто не слышит. Они говорили тихо, по-шведски. Но я знал, что цепкий слух капитана де ла Серды, стоявшего неподалеку, не упустит ни слова.

Позже, вечером, капитан дословно перевел мне их короткий диалог.

— Кристофер, честно, — спросил король, его голос был глухим. — Мы можем это повторить?

Наступила долгая, мучительная пауза.

— Ваше величество… — наконец ответил Польхем. — Дело не в станке. Мы можем украсть чертеж. Но мы не сможем украсть разум, который его создал. И… — он запнулся, — … и мы не сможем украсть этого парня. И сотни таких же, которых он, без сомнения, обучит. На это у нас уйдут десятилетия, которых у нас нет. Мы проиграли.

Карл ничего не ответил. Он посмотрел на меня. И это был уже другой взгляд. В нем не было королевского презрения. Такое ощущение, будто он только что решил для себя, что начнет другую войну, личную, против человека, который сломал его мир.

Выиграв технологическую дуэль, я невольно превратил короля-соперника в своего персонального врага.

Глава 14

Непролазной, весенней грязью, чавкающей под колесами телег, запомнился Урал. Талый снег, смешавшись с угольной пылью и глиной, превращал дороги в вязкое черное месиво, а низкое серое небо плакало мелким холодным дождем, отчего окрестный пейзаж — потемневшие от сырости избы, скелеты лиственниц и ржавые отвалы породы — казался еще унылее. Но давила не погода, а оглушительная тишина молчащих демидовских заводов: не ревели домны, не грохотали молоты — лишь ветер завывал в трубах, разнося противный запах остывшего шлака.

Когда подводы въехали на главную площадь, отряду Орлова и Нартова открылась картина осажденной крепости. У костров, чадивших сырыми дровами, грелись сотни рабочих. Завидев чужаков, они медленно поднимали головы. Во взглядах не было открытой агрессии — лишь глухая, затаенная враждебность и апатия людей, которым больше нечего терять. Едва спрыгнув в грязь, Андрей Нартов физически ощутил тяжесть этого коллективного взгляда.

— Я в народ, — бросил капитан Орлов, натягивая на голову мокрую, свалявшуюся шапку. — Погляжу, кто тут за главного кашу варит.

Капитан тут же растворился в толпе, пристроившись к костру, где несколько мастеровых лениво переругивались с приказчиком. Нартов же, проигнорировав гнетущую атмосферу, отдал отряду один короткий приказ:

— Разгружай.

Его механики, ежась от холодного ветра, принялись вытаскивать из телег и складывать на подстеленную парусину детали паровой машины. При виде блестящих на свету деталей толпа оживилась.

— Ишь, скобянку привезли, — донеслось от костров. — У самих этого добра девать некуда, все стоит. Нам бы соли да хлеба, а не железок!

— Видать, игрушку новую казать будет, — подхватил другой, и по толпе пронесся злой смешок.

Нартов действовал так, словно никого вокруг не было. Разложив инструменты и сверившись с чертежом, он собственными руками приступил к сборке: выверял зазоры, подгонял детали, затягивал гайки. Он не командовал. Именно это методичное, уверенное спокойствие действовало на толпу сильнее любого крика. Постепенно насмешки стихли. Вокруг питерских стало сжиматься кольцо из самых любопытных — в основном пожилых мастеров, для которых ладно работающий механизм был поважнее всякой смуты.

Один из них, кряжистый кузнец с лицом, похожим на обожженную глину, подошел ближе, когда Нартов монтировал один из клапанов.

— Не сдюжит у тебя, мил человек, — пробасил он, ткнув толстым пальцем в соединение. — Давлением вышибет. У нас тут завсегда на кожаный уплотнитель сажали, проваренный в сале. Мягко держит.

— Кожу от горячего пара раздует и порвет, отец, — не поворачивая головы, отозвался Нартов. — Здесь медь на медь, с притиркой. Чтобы ни капля силы даром не ушла.

Когда две детали сошлись воедино без малейшего зазора, кузнец лишь задумчиво почесал в затылке. Он столкнулся с другим решением, перед ним разворачивался совершенно иной, непостижимый ему подход, основанный на безупречной точности.

К вечеру, под непрекращающимся дождем, машина была собрана. Похожая на громадного, неуклюжего паука, она заняла свое место у края затопленной шахты, из которой сочилась черная, маслянистая вода.

— Углем топить будем, вашим, — объявил Нартов, обращаясь к толпе.

Рабочие, переглянувшись, с ухмылкой подтащили тачку просто из интереса, чтобы узнать предназначение этого «монстра». Подсунули дрянь — уголь вперемешку со сланцем.

— Пойдет, — кивнул Нартов. — В топку.

Машина оживала с натугой. Пока в котле медленно росло давление, она чихала и кашляла, но наконец из раструба насоса потекла густая, грязная вода. Струя была слабой, не такой, как хотелось бы, однако уровень воды в шахте все же начал убывать. Народ понял задумку. Но эффект был слабее, чем тот, на который рассчитывал Андрей. Толпа, не дождавшись ни чуда, ни громкого провала, разочарованно зашумела.

— И все? Да мы так до морковкина заговенья черпать будем!

От дрянного топлива температура скакнула так резко, что одна из медных трубок не выдержала. Без громкого взрыва — лишь тонкий, пронзительный свист, и тугая струя перегретого пара ударила в сторону, ошпарив дощатый настил кипящими каплями. Машина со скрежетом встала.

— Ага! Сдулся твой змей! — торжествующе донеслось из толпы.

Провал казался неминуемым. Однако Нартов и бровью не повел. Схватив инструменты и мокрую рогожу, он зашел прямо в обжигающее облако. В шипящем пару мелькал лишь его силуэт, слышался лязг металла и отрывистые команды механикам. Нартов рисковал страшными ожогами. Спустя вечность, уместившуюся в несколько минут, он вышел из пара — мокрый, с багровым лицом, зато спокойный. Поднял руку. Машина дернулась, и ее мерный, тяжелый ритм возобновился.

Гудение толпы сменилось напряженной тишиной. Теперь это была тишина иного толка — в ней слышалось нечто большее, чем любопытство. Люди смотрели на человека, который оказался ее полновластным хозяином. Кряжистый кузнец, споривший про уплотнитель, отделился от толпы, подошел к Нартову и молча протянул ему деревянную флягу.

— Попей, мастер, — сказал он просто. — Умаялся, поди.

Нартов благодарно взял прохладную воду.

В первые дни после запуска «Парового Змея» заводы окутало обманчивое затишье Рабочие, видя, что питерские стараются чем-то помочь, понемногу возвращались в цеха.

Нартов же, под присмотром людей Демидова, собирал огромный паровой котел — первый механизм в рамках Компании Смирнова, который должен был помочь в достижении целей совместного предприятия. Он должен был стать главным механизмом, сердцем всей демидовской империи — огромная паровая машина, прозванная местными «Хозяином». Когда машину в итоге запустили она проработала не долго. На второй день к Нартову явился Потап, старший механик (личный мастер-порученец от Демидова), с лицом чернее тучи.

— Худо дело, Андрей, — сказал он, вытирая ветошью руки, навсегда впитавшие в себя запах машинного масла. — «котел» лихорадит. Стучит, будто дятел в дупле, и греется так, что сало на подшипниках кипит.

В машинном зале гул стоял такой, что приходилось кричать. «Хозяин» работал на пределе, его корпус сотрясала мелкая, нервная дрожь. Проведя несколько часов в тщетных попытках поставить диагноз, Нартов слушал металл через деревянный брусок, словно лекарь — грудь больного, щупал валы, проверял зазоры. Местные с мужиками предлагали свои, проверенные методы: подтянуть, подбить, сменить уплотнители, — но Нартов лишь качал головой — болезнь гнездилась не снаружи, а внутри.

— Масло, — бросил он, перекрикивая грохот. — Дай мне пробу из главного картера.

Потап с недоумением пожал плечами, просьбу выполнил. В небольшой склянке, которую Нартов принес в свою временную лабораторию, плескалась густая, темная жидкость. Рассмотрев каплю под единственной на весь завод лупой, он увидел то, что ускользнуло от всех. В масле плавали крошечные, едва различимые блестки, похожие на истертый в пыль наждак.

— Песок? — прошептал он сам себе. — Кто-то сыплет песок в кровь машины? На песок не похоже, слишком мелкий.

Разговор с Потапом ничего не дал — тот лишь отмахнулся.

— Да что ты выдумываешь, механик! Песок! Откуда ему там взяться? Это стружка металлическая от износа. Устала машина, вот и сыпется.

Все доводы разбивались о глухую стену: для старого мастера машина была живым существом, способным болеть и стареть, а сама идея злого умысла, технологической диверсии, не укладывалась в его голове. Тем временем Орлов, узнав о «болезни», вел собственное расследование. Его интересовали рабочие, заливавшие масло. Нашелся тот быстро — получив расчет, он уже третий день беспробудно пил в местном кабаке. Орлов подсел к нему, угостил штофом водки. Разговор поначалу не клеился. Рабочий, перепуганный до смерти, лишь твердил, что делал все по инструкции. Но когда Орлов «случайно» выложил на стол несколько серебряных монет, глаза пьяницы блеснули жадностью, и они развязали ему язык: некий «радетель за народное дело» дал ему мешочек с «особым порошком для лучшей притирки деталей» и велел добавить в масло.

Катастрофа разразилась на следующий день. Нартов снова был в машинном зале, когда вибрация достигла критической точки. Металл стонал, протестуя против невидимого насилия.

— Глуши! — закричал Нартов, но было уже поздно.

С оглушительным хлопком лопнул один из приводных ремней, хлестнув по стене. Следом с пронзительным визгом сорвало предохранительный клапан, и помещение мгновенно заполнилось обжигающим паром. Люди в панике бросились к выходу. Потап, старый механик, вместо того чтобы бежать, кинулся к главному рычагу в отчаянной попытке сбросить давление вручную.

И тут «Хозяин» умер. Раздался чудовищный, нутряной хруст, будто сломали хребет живому гиганту. Истерзанный абразивом главный вал не выдержал и лопнул. Освобожденный от нагрузки многопудовый шатун превратился в неуправляемое ядро, снося все на своем пути. Он размолотил редуктор, пробил стенку цилиндра и замер, вонзившись в кирпичную кладку.

Когда пар рассеялся, открылась картина апокалипсиса. На месте машины дымилась груда искореженного металла. Под обломками чугунной станины лежал Потап. Он был мертв.

Потрясенный Нартов стоял посреди этого хаоса. Это была идеально исполненная диверсия. Но в его голове бился один вопрос, на который не было ответа: «Кто? Кто в этой стране, кроме него самого и барона Смирнова, способен на такое?»

Впервые он столкнулся с врагом, который мыслил его же категориями. Эта мысль ужасала сильнее всего.

Когда из-под искореженных балок извлекали тело Потапа, в разрушенный машинный зал вошел Никита Демидов. Хозяин Урала, привыкший, что металл покоряется его воле, смотрел, как металл убил его лучшего мастера. Обведя взглядом своих растерянных, испуганных, бесполезных приказчиков, он остановился на питерских. Капитан Орлов, отбросив маску простака, уже командовал разбором завалов, и его резкий, властный голос вносил в хаос подобие порядка. Рядом, не обращая ни на кого внимания, на коленях изучал останки «Хозяина» Нартов, соскребая в склянку черную жижу из разбитого картера, точно следователь на месте преступления.

Первая мысль Демидова была понятной: провокация. Идеальный удар, чтобы технологии Смирнова показать не в лучшем свете. Но — зачем? Подойдя к Нартову, как раз поднявшемуся с колен, он тихо, но с явной угрозой произнес:

— Хитро придумано, механик. Признаю, чисто сработано. Теперь, надо полагать, будешь мне новые машины предлагать?

Нартов посмотрел на него без страха и заискивания.

— Не я это сделал. И не ваши люди. Это сделал тот, кто хочет, чтобы ваши заводы встали навсегда. Машину отравили.

Демидов криво усмехнулся, хотя в глубине души уже зародилось сомнение. Уничтожение машины ставило под сомнение существование всей их совместной Компании — слишком тонкая и рискованная игра для Смирнова. А ведь именно барон заинтересован в благополучии Компании.

— Слова, — бросил он. — Мне нужны доказательства.

Так началось их странное, полное недоверия сотрудничество. Отдав негласный приказ следить за каждым шагом питерских, Демидов, тем не менее, выделил Нартову свою лучшую лабораторию и любых мастеров по первому требованию. Пока Нартов колдовал над пробами, Демидов вел собственное расследование. Всех приказчиков и начальников смен он запер в амбаре, устроив им допрос по своим, уральским, методам. В них он искал предателя, который проспал или продал своего хозяина.

Через два дня Нартов позвал его. На предметном стекле под лупой лежала горстка серого порошка.

— Я сначала думал — кислота, — начал объяснять Нартов, больше похожий на ученого, чем на механика. — Но пробы ничего не дали. Потом грешил на плохой металл, но излом чистый. А это, — он указал на порошок, — не песок. Это корунд. Я вспомнил, как мы с бароном Смирновым спорили о шлифовке. Он твердостью уступает только алмазу. Кто-то методично истирал этим порошком нутро нашей машины. И ведь мало кто знал, что мы везем сюда такой огромный паровой котел. Это не авария, а убийство. И убийца — чертовски умный инженер.

Демидов долго смотрел на серую пыль. Сомнений не оставалось. Подтверждение пришло в тот же вечер: прискакал гонец от Орлова, чьи люди ищейками прочесывали окрестности. След горбоносого агитатора, исчезнувшего сразу после катастрофы, нашелся. Вопреки ожиданиям, диверсант уходил на север, к Соликамску, к старым торговым путям, ведущим на Архангельск.

— Перекрыть все дороги на север! — рявкнул Демидов своим людям. — Каждую подводу и пешего проверять! Живым или мертвым, он должен быть здесь!

Охота началась. Это была погоня за призраком, носителем враждебной технологии. Двое суток Орлов и следопыты Демидова шли по следу, настигнув беглеца в лесу, у переправы через реку. Завязалась короткая, жестокая схватка. Горбоносый дрался как обученный солдат, отчаянно и умело, но его скрутили.

Когда диверсанта ввели в контору, Демидов уже знал все ответы. Его взгляд скользнул по избитому, полному ненависти лицу горбоносого, задержался на Нартове, уже раскладывавшем на столе эскизы новой машины, и остановился на капитане Орлове, чье лицо было мрачным.

Демидов наконец понял куда ввязался. Враг бил по самой идее промышленной России, а не по Смирнову или Демидову.

Конкуренция закончилась.

Подойдя к столу, он аккуратно отодвинул эскизы Нартова и развернул большую карту своих уральских владений.

— Здесь, — он ткнул пальцем в точку рядом с разрушенным цехом. — Будет стоять новый. Вдвое больше. Камень, лес, люди — все, что нужно, будет завтра утром. Строй, механик.

Он повернулся к Орлову.

— А ты выжми из этого все, до последней капли. Я хочу знать, кто за ним стоит.

Орлов скрыл улыбку, потому как Демидов отдал приказ ему не как подчиненному, а как своему союзнику на общем поле боя.

Из подвалов демидовской конторы редко возвращались с прежним взглядом на жизнь. Получив от Демидова полный карт-бланш, Орлов превратил один из этих каменных мешков в театр одного актера. Пытки были бы слишком простым решением. Орлов ломал диверсанта методично, лишая его сна, времени и воли: оглушающая тишина днем сменялась внезапными, изматывающими допросами ночью. Не повышая голоса, он задавал одни и те же вопросы, переставляя слова, заходя с разных сторон, вплетая в них обрывки правды и лжи, пока мир пленника не превращался в вязкий, серый туман. Всему этому его обучил Смирнов.

На четвертые сутки инженер Гюнтер Шмидт заговорил, правда, будучи профессионалом, он и сломавшись продолжал вести свою войну, скармливая Орлову тщательно подготовленную легенду: мифическая база в Астрахани, связи с турецкими пашами — все, чтобы пустить расследование по ложному, южному следу. Однако Орлов, чувствуя фальшь, давил на единственную деталь — корунд. Откуда? Кто научил? И здесь Шмидт допустил ошибку: в одном из ответов, пытаясь придать вес своей лжи, он обронил название — операция «Железная ржавчина».

Это бессмысленное кодовое имя и стало зацепкой. Бунтовщики не будут называть сам бунт каким-нибудь названием. Орлов прекратил допрос. Большего из этого человека было не выжать.

А наверху, в конторе, кипела другая битва. На огромном столе лежали чертежи новой паровой машины, и Нартов предлагал смелое, почти дерзкое решение — цельнолитой цилиндр для компаундной схемы.

— Мы получим вдвое больше мощи при том же расходе угля! — доказывал он, водя грифелем по бумаге.

— Мы получим гору брака и потраченный впустую металл, — парировал Демидов, чье осунувшееся лицо стало еще жестче. У демидова было несколько мастеров, которые на пальцах объясняли то, что предлагал Нартов. — Мои мастера не отольют такую махину с нужной точностью. Форму поведет, стенки пойдут раковинами. Давай сделаем составной, из трех частей, а потом стянем.

— Он будет травить пар по всем швам! Половину силы потеряем! — Нартов вскочил, его лицо пылало от негодования.

— Зато сделаем за неделю! А твоего монстра будем отливать полгода, и не уверен, что получится! — рявкнул в ответ Демидов.

В этом споре Нартов впервые за все время на Урале остро ощутил свою беспомощность. Он видел решение, но не знал, как к нему подступиться.

«Эх, был бы здесь Петр Алексеич… — с тоской думал он. — Он бы нашел, как эту формовочную землю „заговорить“, чтобы она не плыла. Он бы придумал, какой состав в глину добавить. У него на всякую хворь свой рецепт находился…»

Вечером в контору вошел Орлов, положив на стол листы с протоколом допроса.

— Он врет, — сказал капитан коротко. — Гонит нас на юг, к туркам. Но одно название я вытянул. Операция «Железная ржавчина». И я уверен, что торчат шведский уши. Чую я.

Демидов взял бумаги. Шведы. Стокгольм. Война. В его сознании все части головоломки мгновенно сошлись.

— Готовь гонца, капитан, — глухо произнес он. — Пиши все: название операции, свои подозрения, корунд. Пусть барон сам решает, что с этим делать. Он в этих играх смыслит лучше. А мы… — он повернулся к Нартову и вздохнул, — а мы попробуем по-твоему. Давай свой чертеж. Будем лить твоего зверя. Если и запорем плавку, так хоть будем знать, что пытались.

Присев к столу, Орлов начал писать о диверсии, о шведском следе, понимая, что эта информация — лишь обрывки мозаики. Дойдет ли гонец? Не перехватят ли его в бескрайних лесах? И сможет ли барон, получив эти крохи, увидеть всю глубину нависшей угрозы?

В сердце парализованной промышленной империи, трое очень разных людей вели отчаянную войну, зажигая в самом сердце России маленький огонек сопротивления.

Глава 15

Унижение в механическом цехе заставило шведов притихнуть. Граф Горн ходил с таким лицом, будто у него разом заболели все зубы, стало очевидно, что они готовы к переговорам. Однако, мой бывший сосед по каземату не сдавался. В его взгляде огонь завоевателя угас, но разгоралось холодное пламя личной вражды, обещавшее, что он будет цепляться за любую возможность для ответного удара.

Второй раунд нашей дуэли развернулся в моей конторе. Мы собрались за длинным дубовым столом для «обсуждения увиденного». Карл сидел во главе своей делегации и ждал. Когда формальности были исчерпаны, он заявил.

— Ваши механизмы и оружье впечатляют, барон, — ядовито изрыгнул швед. — Но это — забавы для богатых. Война, настоящая война — это экономика. Вы может сделать сотня таких винтовок, но казна вашего царя не выдержать перевооружения всей армии. А мы выставить против вас сотни тысяч дешевых, проверенных мушкетов. Это будет война на истощение, война кошельков. Боюсь, вы проиграете.

Когда он умолк, его генералы одобрительно зашумели. Удар пришелся в самое больное место — в бедность страны. Можно было, конечно, снова тащить их на полигон, демонстрируя мощь оружия, но это был бы ответ солдата, а не стратега.

— Ваше величество поднимает самый важный из всех вопросов, — ответил я, вытирая предательски взмокшие ладони. — Вопрос цены. Я не предлагаю вам верить мне на слово, а предлагаю посчитать. Вместе, отбросив чины.

Подозвав Магницкого, который с непроницаемым лицом разложил на столе бухгалтерские книги, я повернулся к генералам.

— Господин генерал Реншильд, — обратился я к седому, покрытому шрамами вояке. — Ваше искусство тактики известно всей Европе. Позвольте мне, как дилетанту, задать вам несколько вопросов для уяснения.

Карл нахмурился, к счастью — промолчал: отказать в теоретической дискуссии на глазах у лучших полководцев означало бы потерять лицо. Польщенный Реншильд сухо кивнул.

— Какова стандартная глубина построения вашей пехоты в атаке, генерал? Шесть шеренг?

— Шесть, — подтвердил он. — Оптимально для поддержания натиска.

— А время перезарядки вашего лучшего воина?

— Опытный солдат даст два выстрела в минуту. Три, если очень повезет.

— Превосходно. — Встав, я подошел к большой карте на стене, где фишки изображали полки. — А теперь, господа, давайте немного поиграем. Мой солдат, — я взял в руки затвор от винтовки СМ-1, — перезаряжается за пять секунд. Десять-двенадцать выстрелов в минуту. Это норматив.

Передвинув фишку русского полка напротив шведской, я продолжил:

— Ваша атака начинается с четырехсот шагов. Мои стрелки открывают прицельный огонь с трехсот. Пока ваши доблестные солдаты проходят эту «зону смерти» в сто шагов, каждый мой пехотинец успевает сделать три, а то и четыре выстрела. Господин Магницкий, будьте добры, огласите вероятные потери атакующих на этом этапе.

— При минимальной эффективности стрельбы в двадцать пять процентов, первая шеренга противника теряет не менее половины личного состава, — бесстрастно сообщил Магницкий, щелкнув костяшками на счетах.

— Чушь! — не выдержал один из шведских полковников. — Ваша пехота не выдержит нашего штыкового удара! Мы их сомнем!

— Не сомневаюсь в доблести ваших солдат, полковник, — мягко ответил я. — Но чтобы нанести штыковой удар, до него нужно дойти. Арифметика — упрямая вещь. Ваша первая шеренга разбита и смешалась со второй. В этом хаосе они входят в зону ста пятидесяти шагов, где эффективность нашего огня возрастает вдвое. Еще три-четыре выстрела на каждого моего солдата. К тому моменту, когда горстка выживших доберется до наших позиций, от вашего полка останется одно название.

Кажется простая арифметика дошла до каждого шведского делегата. Вернувшись к столу, я посмотрел на Карла.

— А теперь вернемся к цене, ваше величество. Содержание вашего пехотного полка обходится казне, по нашим сведениям, примерно в тридцать тысяч риксдалеров в год. Полное перевооружение моего полка и годовой боезапас к нему — двенадцать тысяч. Я за треть цены получаю инструмент, который методично уничтожает ваш самый ценный ресурс — солдат. Так скажите, как долго ваша казна сможет оплачивать такие счета?

Когда я умолк, в комнате воцарилась тишина. На лице Реншильда, старого вояки, отразился весь ужас безжалостной математики. Он, как никто другой, в полной мере осознал последствия.

Карл XII сидел не шелохнувшись, его лицо застыло маской. Великий полководец, чьим оружием были воля и гений, только что был наголову разбит скучными цифрами из бухгалтерской книги. Это унижение он мне не простит никогда. А жаль. Черт возьми, ведь он мне даже импонировал, но мы оказались по разные стороны баррикад.

Шведы уехали, оставив после себя горькое послевкусие.

Холодное обещание личной мести от их короля было напечатано на лице монарха.

Пока Брюс в столице плел свои тонкие сети, готовя для англичан приманку в виде «азиатского гамбита», я вернулся в свой мир — мир огня, металла и нерешенных задач. Дипломатические игры были лишь рябью на воде. Настоящая сила, способная изменить ход истории, рождалась здесь, в гуле моих цехов. Настало время для «Титана».

Идея компаунд-машины, изящная на бумаге, на практике разбилась о суровую реальность. Неделями мы бились над ней, и цех медленно превращался в кладбище наших неудач. Главной проблемой стала герметичность: пар находил малейшую лазейку. Мы перепробовали все известные методы. Федька и его лучшие мастера, настоящие кузнечные колдуны, сфорганили хитроумный сальник из нескольких слоев бычьей кожи разной выделки, проваренной в сале и уплотненной пенькой. Конструкция продержалась несколько часов, прежде чем ее с ревом вырвало из гнезда.

— Не держит, Петр Алексеич, — сокрушенно констатировал Федька, глядя на обугленные ошметки. — Сила в нем такая, что чугун гнет. А кожу эту и подавно рвет. Тут что-то иное надобно.

Настоящей головной болью стали поршневые кольца. Начерченные мной по памяти — тонкие, упругие, разрезанные, — они оказались невыполнимой задачей для местных технологий. Лучшая винтовочная сталь была слишком хрупкой и ломалась, а более вязкий металл не держал упругости после нагрева. Проект уперся в стену. Драгоценное время утекало, а «Титан», сердце моей будущей промышленности, так и не начинал биться.

Отчаявшись, я приказал принести в лабораторию все образцы трофейного шведского металла. Мы с Магницким превратились в алхимиков: травили клинки кислотами, изучали изломы под лупой, прокаливали и взвешивали, пытаясь найти ингредиент, который придавал стали уникальные свойства. Поначалу все было тщетно. Я уже готов был сдаться, но, как всегда, помог случай. Один из мастеров, которому я поручил распилить эфес шведской шпаги, прибежал с выпученными глазами.

— Петр Алексеич, беда! Пила не берет! Зубья крошатся, а на металле и царапины нет! Внутри эфеса какая-то жила, тверже самого алмаза!

Я бросился в цех. Внутри распиленного эфеса действительно виднелась тонкая, серая прожилка иного металла. Выкрошив несколько крупиц, мы убедились: это не графит. Тяжелый, с маслянистым блеском, он не растворялся ни в чем.

— Поразительно! — Магницкий с восторгом ученого разглядывал крупицы под лупой. — Плотность его почти вдвое выше, чем у свинца! Что за дивный элемент явил нам Господь?

А я узнал его. Вольфрам. Природный легирующий компонент, отсутствующий в местной руде. Решение, казалось, было найдено, но это стало лишь началом нового витка мучений. На складах мы отыскали минерал, который рудознатцы презрительно называли «волчьей пеной» или «тяжелым камнем» за его тугоплавкость — вольфрамит. Истолочив его в пыль, мы попытались добавить его в расплав.

Результат оказался удручающим: порошок не желал растворяться, и полученный слиток годился лишь на переплавку. После нескольких дней бесплодных попыток я окончательно понял, что мы ломимся не в ту дверь.

Вечером, после очередной провальной плавки, я сидел в конторе, тупо глядя на уродливый слиток. Вошел Магницкий.

— Я тут подумал, Петр Алексеич, — начал он нерешительно. — Мы пытаемся растворить камень в жидком металле. Процесс, противный самой природе. А что, если… не плавить?

Взяв с моего стола лист бумаги, он высыпал на него щепотку железных опилок и щепотку нашего серого порошка.

— Мы привыкли, что металлы смешиваются в жидком виде, — продолжил он, осторожно смешивая порошки грифелем. — А что, если представить их как… очень плотный песок? Вот «песчинки» железа, а вот — от этого дивного серого камня. Если их смешать, сильно-сильно сжать, а потом долго греть, не доводя до плавки… Не могут ли мельчайшие частицы одного просочиться между частицами другого? Срастись, смешаться на самом нутряном, сокровенном уровне? Звучит глупо, конечно, но сама суть этой идеи меня не оставляет в покое.

Я ошарашенно смотрел на него. Ученый муж XVIII века, опираясь на натурфилософию и интуицию, только что описал мне базовый принцип порошковой металлургии. Мои знания из будущего наложились на его смелую, почти алхимическую гипотезу.

— Пропитывание… — прошептал я. — Спекание… Леонтий Филиппович, это гениально! Это против всех известных правил, и именно поэтому может сработать!

Эта идея, опережавшая время на два столетия, была безумной. На следующий же день в кузнице, под удивленными взглядами мастеров, привыкших, что железо нужно «пользовать огнем да молотом», а не «толочь в пыль», начали строить мощный винтовой пресс и герметичную муфельную печь. Битва за «Титан» вступала в свою решающую и самую странную фазу.

В самый разгар наших опытов по спеканию металлов, когда в кузнице, казалось, пахло чистой наукой, в Игнатовское прибыл груз, способный потопить любой, даже самый прочный проект. Под конвоем драгун, в щегольской карете, к нам пожаловал царевич Алексей Петрович. Его прибытие было ссылкой, обставленной как визит вежливости, и от этого лицемерия становилось только горше.

Я встретил его у крыльца своей конторы. Из щегольской, обитой бархатом кареты, дверцу которой распахнул ливрейный лакей, показался угрюмый юноша, каким его описывали при дворе. Молодой человек, отчаянно и неумело пытался казаться европейским принцем. Напудренный парик сидел набекрень, дорогие брюссельские кружева выглядели чужеродно на фоне дымящих труб, а на губах застыла презрительная складка, видимо, почитаемая им за признак аристократической породы. Он с брезгливостью оглядел мой рабочий двор, заваленный угольной пылью и обрезками металла, словно грязную конюшню.

Рядом с ним, не отступая ни на шаг, суетился его наставник, барон Гюйссен. Невысокий, с вкрадчивыми, плавными движениями и елейной улыбкой, он был полной противоположностью своему подопечному. Однако его маленькие глазки хорька выдавали в нем человека себе на уме. Этот персонаж насторожил меня сразу. Вся логика царского приказа, по которому я становился главным воспитателем наследника, рушилась.

Зачем здесь Гюйссен? Ответ пришел сам собой: барон был надзирателем. Причем не за царевичем — за мной. Это была уступка той самой боярской партии, которую Петр разгромил на суде, но не уничтожил. Он бросил им кость. «Хотите приглядывать за моим выскочкой-бароном? Извольте. Вот вам официальный полупост при наследнике, наблюдайте, докладывайте». У меня не было сомнений, что каждое мое слово и каждая ошибка Алексея будут немедленно превращаться в доносы, летящие в Москву к его могущественным покровителям. Это превращало воспитание упрямого мальчишки в тонкую игру под неусыпным, враждебным надзором.

— Месье барон, — процедил Алексей на французском, обращаясь ко мне, словно я был одним из его камердинеров, и намеренно игнорируя мой вежливый поклон. — Отец мой, государь, полагает, что созерцание сих дымных и шумных увеселений пойдет на пользу моему образованию. Надеюсь, вы не будете слишком обременять меня своим обществом.

Любая попытка приобщить его к делу была обречена на провал, это ясно. Вот же засранец! Он не просто ленив — он идейный противник всего, что я здесь строю. Для него мои заводы являлись бесовщиной, губящей ее благочестивую душу. Прямое давление было бессмысленно. Единственный путь — дать ему то, чего он, как ему казалось, жаждал: власть.

Ну что, поиграем в ваши игры, царевич.

— Ваше высочество, — сказал я с самой серьезной миной, — ваше прибытие — дар Божий. Игнатовское разрослось, и я не в силах уследить за всем. Казна несет убытки от воровства и беспорядка. Мне нужен человек с государственным умом и незапятнанной честью, который бы взял на себя контроль над расходами и приходами.

Глаза царевича блеснули. Он увидел в моих словах признание, а роль ревизора, стоящего над этой «кузней», льстила его самолюбию. Барон Гюйссен тут же подхватил мою мысль:

— Воистину государственная задача! Его высочество, с его обостренным чувством долга, как никто другой, справится с искоренением смуты и хищений!

— Что ж, — с деланой усталостью вздохнул Алексей. — Если долг зовет, я готов понести и этот крест.

Ловушка захлопнулась. Я выделил ему контору, дьяков и отдал все хозяйственные книги, после чего начался хаос. Направляемый Гюйссеном, Алексей принялся наводить свой «порядок», который оказался хуже любого бунта. Он действовал из убеждений, не из глупости.

Первым делом он остановил отгрузку крепежного леса, начав тотальную проверку в попытках уличить моих приказчиков в воровстве. На все доводы, что это необходимый элемент в современном строительстве, он отвечал: «Борьба с мздоимством важнее сиюминутной выгоды».

Затем он нагрянул на угольный склад. Узнав, что лучшую партию кокса готовят для моей экспериментальной печи, он приказал немедленно направить все на отопление солдатских казарм. Я попытался мягко с ним поговорить и объяснить, что от этой плавки зависит будущее, защита рубежей.

— Защита рубежей, барон, начинается с заботы о простом солдате, — парировал он с непоколебимой уверенностью в своей правоте. — А ваши алхимические опыты, отвращающие народ от веры, могут и подождать. Думаю, Господу будет угоднее, что именно православный воин будет в тепле, а не ваша бесовская машина.

Наша важнейшая плавка была сорвана. Игнатовское, работавшее как единый механизм, начало давать сбои. Я намеренно пока не брал ситуацию под контроль. А вот мои мастера пытались «партизанить»: Федька по ночам тайно вывозил со склада нужные детали, Гришка пробовал «по-простому» поговорить с царевичем, но натыкался на стену холодного высокомерия. Даже Изабелла, по моей просьбе, пыталась завести с ним разговор о европейских мануфактурах, но он лишь отмахивался: «Не утруждайте себя, мадемуазель. Я знаю, как обстоят дела в настоящей Европе, а не в ее уродливом подобии».

Он искренне верил, что спасает Россию от меня, от моих машин, которые несли с собой гибель его миру.

Когда ущерб от деятельности царевича стал критическим, стало ясно, что его нужно немедленно убрать из производственного цикла, но так, чтобы не спровоцировать открытый бунт (а я до последнего надеялся, что он сам придет к верным выводам). Единственным выходом я увидел перевод «войны» на его поле, в интеллектуальную плоскость, где он считал себя неуязвимым. Дождавшись момента, когда он в очередной раз устроил разнос моим приказчикам, я подошел к нему с видом человека, пришедшего с делом чрезвычайной важности.

— Ваше высочество, — обратился я у царевичу, раскладывая на его столе стопку баллистических расчетов Магницкого. — Прошу прощения, что отвлекаю от государственных дел, но возникла проблема, которую без вашего острого ума нам не решить. Профессор Магницкий завершает таблицы для новой артиллерии, однако он упрям, как все старики, и мог упустить важную деталь. Я был бы крайне признателен, если бы вы, как человек с европейским образованием, взглянули на логику его вычислений.

Это был точно рассчитанный удар по его тщеславию. Я предлагал ему проверять, быть не учеником, а ревизором. Алексей, увидев в этом шанс доказать свою значимость, с снисходительной усмешкой согласился.

Запершись с Магницким в его лаборатории, Алексей первые дни тщетно пытался найти ошибку, цепляясь к терминам и формулировкам. Очень скоро стало ясно, что он угодил в чужой, непонятный ему мир. Страницы, испещренные синусами, косинусами и знаками интегралов, были для него лишь бессмысленной абракадаброй, перед которой пасовало все его гуманитарное образование. Строгая, безжалостная математическая логика не оставляла ему ни единой лазейки.

Магницкий же, не видя подвоха и обрадованный появлением столь высокородного собеседника, с восторгом пытался посвятить его в таинства своего ремесла.

— А здесь, ваше высочество, мы берем производную, чтобы найти точку максимального подъема ядра! — с энтузиазмом объяснял он, выводя на доске очередную формулу.

Алексей слушал, и на его лице медленно проступало выражение загнанного зверя. Он не мог даже сформулировать вопрос, чтобы скрыть свое невежество. Это было унижение куда более глубокое, чем работа в грязном цеху.

Развязка наступила через неделю. Магницкий, чтобы как-то приобщить своего «ученика» к делу, решил научить его пользоваться логарифмической линейкой. После долгого и терпеливого объяснения принципа действия он предложил:

— А теперь, ваше высочество, попробуйте сами. Давайте извлечем корень квадратный из ста сорока четырех. Простое упражнение для закрепления.

Алексей взял в руки гладкую, отполированную «деревяшку». Он неуверенно подвигал движок, посмотрел на риски-черточки, его лицо выражало полную растерянность. Он не запомнил, какую шкалу использовать, а гордость не позволяла переспросить.

Я вошел в лабораторию в самый нужный момент. Картина, на которую я долго рассчитывал, предстала во всей красе: наследник престола, будущий самодержец, с багровым от напряжения лицом беспомощно вертел в руках простейший счетный инструмент. Рядом — спокойный, добродушный Магницкий в ожидании ответа.

Мой приход, очевидно, подвел черту. Алексей, должно быть, прочел в моем взгляде то, чего там и не было, — насмешку, триумф, подтверждение его ничтожности. Он с ледяным, почти безразличным спокойствием положил инструмент на стол.

— Благодарю вас, профессор, за занимательный урок, — произнес он лишенным всяких эмоций голосом. — Весьма остроумная игрушка. Однако, боюсь, у меня есть дела поважнее, чем двигать эти щепки.

Царевич оправил кружева на манжетах и, не удостоив меня даже взглядом, вышел из лаборатории с высоко поднятой головой. Я подошел к столу и взял линейку. План сработал, но результат меня расстроил.

— Я, кажется, обидел его высочество, — растерянно пробормотал Магницкий.

— Вы все сделали правильно, Леонтий Филиппович, — тихо ответил я. — Иногда, чтобы человек задумался, ему нужно показать, что он не знает ничего.

Жаль правда, что Алексей не задумался. Он вынес свой приговор. Выйдя из конторы, он столкнулся с Федькой, который нес мне новую деталь для «Титана», и остановил его.

— Что это? — спросил он, ткнув пальцем в блестящий кусок металла.

— Деталь, ваше высочество. Для машины паровой, — смутившись, ответил Федька.

— Отнести в переплавку, — гневно приказал Алексей. — Негоже тратить государев металл на бесполезные забавы, когда солдатам сапоги справить не на что.

Стрельнув взглядом в мою сторону, он пошел прочь, оставив ошеломленного Федьку с деталью в руках. Я наблюдал за ним из окна. Кажется, это было объявление войны — холодной, тихой, идеологической. Стремясь нейтрализовать наследника, я собственными руками создал себе самого опасного и непримиримого врага.

Глава 16

Надменно брошенный приказ царевича стал последней каплей. Федька замер с деталью в руках. Это был осознанный, продуманный удар под прикрытием личины государственной заботы. За спиной Алексея отчетливо маячила ухмыляющаяся тень барона Гюйссена. Этот вкрадчивый интриган потакал наследнику и умело направлял его разрушительную энергию, превращая комплексы и страхи в оружие против меня.

Выйдя из конторы, я подошел к оцепеневшему Федьке и спокойно забрал у него из рук деталь.

— Положи на верстак, Федор. Этого не будет, — сказал я достаточно громко, чтобы слышали и другие. — С его высочеством и его наставником я разберусь.

Противостоять им в лоб или апеллировать к здравому смыслу было бесполезно. Я решил нанести ответный удар на их же поле — в борьбе за умы моих людей. На следующий день, когда Гюйссен, собрав десяток самых набожных жен и стариков, попытался организовать у ворот Игнатовского молебен «об избавлении от бесовских машин», я не стал его разгонять. Дождавшись конца, я подошел к местному священнику.

— Благодарю за молитвы, отец, — сказал я с самым смиренным видом. — А теперь прошу вас освятить дело истинно богоугодное.

На глазах у той же толпы на площадь выкатили первую пушку из новой партии, предназначенной для защиты южных рубежей от набегов басурман. Священник, не смея отказать, провел обряд. А после я, перекрестившись, передал ему увесистый кошель с серебром — пожертвование на ремонт старой церкви.

— Пусть солдаты наши с Божьей помощью бьют врага, а мы здесь, в тылу, помолимся за них и поможем дому Божьему', — громко сказал я.

Эффект был ошеломительным. В глазах людей я из «барона-антихриста» превратился в рачительного, благочестивого хозяина и патриота. Гюйссен понял, что его тонкая игра провалилась. Ну еще бы. Глупостями занимается. Такая история иноземными шпионами (которые не один день готовились) не получилась толком, а тут какой-то старик, полунаставник. Мелкий прыщ.

Теперь, подготовив почву, пора было избавляться и от него. Дальнейшее присутствие Гюйссена в Игнатовском представляло прямую угрозу. Формальный предлог нашелся быстро. Собрав начальников цехов, я объявил, что работа над новым сплавом для «Титана» переходит в разряд «особо секретных государственных дел». Я составил и подписал указ, согласно которому доступ в металлургическую лабораторию и прилегающие мастерские отныне разрешался только по специальным допускам.

Вечером того же дня я вызвал к себе барона Гюйссена. Он явился, пытаясь сохранить елейную улыбку, правда на лице не было прежней уверенности.

— Барон, — я пододвинул ему копию указа. — С завтрашнего дня в Игнатовском вводится особый режим в связи с началом работ чрезвычайной важности. Прошу ознакомиться.

Он пробежал глазами бумагу, его лицо вытянулось.

— Что это означает? — в голосе прозвучали визгливые нотки. — Вы хотите запретить мне, наставнику его высочества, наблюдать за процессом обучения? Это произвол! Я буду жаловаться Государю!

— Это не произвол, барон. Это режим секретности, — спокойно ответил я. — А поскольку у вас, как у иностранного подданного, не может быть допуска к работам такого уровня, ваше дальнейшее пребывание здесь становится… нецелесообразным. Для вашей же безопасности.

Дверь с грохотом распахнулась, и в контору, не постучав, ворвался Алексей. Не знаю что он хотел изначально, но Гюйссен сходу нажаловался, пользуясь случаем. Лицо царевича пошло красными пятнами.

— Что вы себе позволяете, Смирнов⁈ — громко рыкнул он. — Вы не имеете права! Вы изгоняете моего человека! Это прямое посягательство на мой статус, на волю моего отца!

Мне кажется, он защищал не Гюйссена, а свой униженный авторитет. Молча подойдя к тяжелому, окованному железом сундуку, служившему мне сейфом, я неторопливо достал оттуда свиток с большой сургучной печатью.

— Вот, ваше высочество, другая воля вашего отца, — я развернул на столе указ, данный мне Петром после суда. — Здесь мне предоставлены чрезвычайные полномочия для выполнения поставленной задачи. И право устранять любые препятствия, которые могут возникнуть на этом пути. Любые.

Я строго смотрел на него, он не выдержал моего взгляда.

— А что до вашего воспитания, — я намеренно понизил голос, заставляя его вслушиваться, — то в этом же указе Государь, радея о вашем будущем и желая видеть в вас мужа государева, а не дворцового щеголя, выразил надежду, что я смогу приобщить вас к наукам и к труду. И если методы интеллектуального вразумления не принесут должных плодов, я имею полное право ознакомить вас с работой простого мастерового. Сами знаете, ваш батюшка сам не прочь руками поработать. Поэтому, я думаю, что неделя у доменной печи или в шахте, в одной робе с рабочими, быстро выбьет из вашей головы праздные мысли. Это старый и весьма действенный педагогический прием, не так ли?

Я угрожал полным разрушением его сословной спеси. Для Алексея перспектива физического труда наравне с «чернью» оказалась страшнее любой плахи. Он побледнел, отступил на шаг. Гнев испарился, уступив место растерянности и затаенному страху. Он был побежден. И это меня расстраивало, ведь я хотел бы чтобы этот человек был хотя бы немного похож на своего отца.

Гюйссен, наблюдавший за этой сценой, понял, что его игра окончена. Его главный щит сломался. Он съежился, мгновенно превратившись из влиятельного интригана в напуганного иноземца.

На следующий день барон Гюйссен в сопровождении двух моих гвардейцев отбыл в Петербург «для срочного доклада о чрезвычайных успехах его высочества в освоении наук». Шпион был устранен. Глядя, как Алексей провожает карету своего единственного союзника, я не чувствовал триумфа. На его лице была легкочитаемая затаившаяся ненависть. Пропасть между мной и наследником престола только что стала непреодолимой.

В день отъезда Гюйссена мои мысли были заняты только царевичем. Когда Петр Великий решил доверить мне воспитание сына, я был воодушевлен, несмотря на то, что поначалу идея мне «не зашла». Весь день я думал как расположить к себе царевича и перевернуть ход истории, сохранить преемственность династии, предотвратить дворцовые перевороты. Но чем больше я вникал в положительные или отрицательные черты личности Алексея, тем больше я разочаровывался. Задача была невозможной. Может, действительно, царевич не достоин царства? Ведь дворцовые перевороты, в конце концов, привели к воцарению Екатерины Второй, которая (не знаю насколько это правда, но меня так учили в школе) привела страну к «золотому веку».

Мне не спалось. Мысли раздражали. Бессонница выгнала меня из дома в холодную, пронзительную ночь, пахнущую далеким дымом. Ноги сами привели меня к самому уединенному месту в Игнатовском — к краю старого глиняного карьера. Каково же было мое удивление, когда я оказался не один в этом месте. Там, на самом обрыве, четким темным силуэтом на фоне бездонного, усыпанного звездами неба стоял Алексей. Он смотрел на восток, в сторону Москвы.

Я подошел и встал рядом. Он даже не шелохнулся. Мы долго молчали, тишина была напряженнее самого громкого спора. Ветер шелестел в прошлогодней траве, и казалось, сама вечность смотрит на нас двоих.

— Вы ненавидите меня, барон? — его тихий голос, лишенный надменности, заставил отвлечься от мыслей.

Я посмотрел на его профиль, едва различимый в темноте.

— Нет, ваше высочество. Я вас не понимаю.

Он резко обернулся, на лице была одна эмоция — ярость.

— А я вас понимаю, барон. И ненавижу. Вы думаете, вы строите величие? Вы строите ад на русской земле. Вы и мой отец. Вы сдираете с нее кожу, ее веру, ее душу, и натягиваете на нее этот ваш немецкий, протестантский кафтан. Ваши машины, ваши заводы… Это идолы, которым вы приносите в жертву живых людей. Вы отвращаете их от Бога, заменяя молитву грохотом молотов. Вы — чума. И я сделаю все, чтобы остановить вас.

Кажется, мне только что официально объявили войну.

— А сильна ли та вера, ваше высочество, которая боится паровой машины? — спросил я так же тихо. — Разве Господь не дал человеку разум, чтобы тот облегчил свой каторжный труд?

— Разум дан для постижения Божьего промысла, а не для создания адских механизмов, которые дымят и отравляют воздух! — отрезал он. — Вы несете соблазн и погибель для души!

Я слушал его с бесконечной усталостью. Передо мной стоял упрямый юноша — в нем воплотилась вся трагедия моей страны, ее вечный, кровавый разрыв между прошлым и будущим.

— Вспомните историю, ваше высочество. Вы должны были изучать это, — сказал я. — Вспомните великий Константинополь. Пока его мудрецы вели бесконечные споры о том, сколько ангелов может уместиться на острие иглы, султан Мехмед отливал пушки, способные сокрушить их тысячелетние стены. Их благочестие и молитвы не спасли их от янычарских сабель. Потому что силу можно победить только большей силой. Все остальное — красивые слова для самоуспокоения перед смертью.

Он хотел возразить, но я не дал ему вставить и слова. На эмоциях я даже чуть повысил голос.

— Вы говорите о душе. А я — о телах русских солдат, которых ваш дед и отец клали тысячами, потому что у шведов были лучшие ружья и лучшая сталь. Я строю заводы, чтобы наши мужики не затыкали собой дыры в обороне. Чтобы их матери и жены не выли по ним в деревнях. Вы печетесь о чистоте веры, а я — о том, чтобы у этой веры были крепкие стены и острый меч для защиты. Ибо без этого любая, даже самая святая земля, превращается в пастбище для чужих коней.

Я умолк. Пришлось сдержать себя, чтобы не наговорить лишнего. В голове пронеслась еще не случившаяся история — картина из будущего, которое было моим прошлым. Другой наследник, другой Петр, внук Петра Великого, взошедший на трон… Его росчерк пера, одним махом возвращающий прусскому королю Фридриху все земли, завоеванные Россией, и обнуляющий победы, оплаченные кровью десятков тысяч солдат. Память подбросила и другую фразу, от русского полководца два века спустя, с горечью сказавшего: «Мы их спасли, и они нам этого никогда не простят». Потому что слабость и милосердие в большой политике воспринимаются не как добродетель, а как приглашение ударить в спину.

— И самое страшное, ваше высочество, — я взял себя в руки спокойным тоном заговорил, — в том, что слабость не рождает благодарности. Она рождает лишь презрение и желание добить. Проявив милость к поверженному врагу, вы не обретете друга. Вы лишь дадите ему время собраться с силами и вернуться, чтобы вонзить вам нож между лопаток. Таков закон этого мира. И правитель, который этого не понимает, — не правитель, а могильщик своей страны.

Я повернулся, чтобы уйти. Я сказал все.

— Вы… Вы не человек, барон, — донеслось мне в спину. В его голосе была растерянность. — Вы мыслите, как… как ваши бездушные машины.

— Возможно, — ответил я, не оборачиваясь. — Но именно такие «машины» и строят империи, ваше высочество. А благочестивые мечтатели лишь пишут им эпитафии.

Я ушел, оставив его одного на краю пропасти. Этот разговор не сблизил нас, а жаль. Разговор вырыл между нами бездну.

После нашего ночного разговора Алексей погрузился в глухую, угрюмую меланхолию. Он больше не пытался саботировать работу, однако его бездействие было почти столь же разрушительным. Целыми днями он бесцельно бродил по территории Игнатовского, словно призрак, окутанный облаком смертельной скуки. В его глазах потухла даже ненависть, уступив место апатии. Это затишье было обманчивым, как штиль перед бурей. Беспокойному уму Алексея требовалось срочно найти применение, иначе он начал бы разрушать себя изнутри.

Я решил сменить тактику и пригласил его в свою химическую лабораторию. Ко мне зашел человек, идущий на эшафот в ожидании очередной порции нравоучений. Но я молчал, просто начал работать.

На его глазах из невзрачного зеленого камня, истолченного в порошок и смешанного с углем, в жаре печи родилась ослепительная капля чистой меди. Затем из серого, тусклого галенита я извлек тяжелый, серебристый шарик свинца. Я не объяснял химических формул, просто показывал ему превращение. Трансмутацию. Чудо, которое веками искали алхимики, происходило здесь, на его глазах, и подчинялось знанию. В апатичных глазах царевича впервые за долгое время мелькнул проблеск живого интереса — скорее даже азарт игрока, пытающегося разгадать секрет фокуса.

Дождавшись, пока наживка будет проглочена, я перешел к главному, принеся стопку тяжелых, переплетенных в кожу трофейных фолиантов.

— Ваше высочество, — сказал я как можно более буднично, — мы бьемся над загадкой упругой стали. Ответ, скорее всего, здесь. Но эти книги написаны на готической немецкой скорописи и на латыни. Моих знаний не хватает, чтобы разобрать эти каракули, а вы, я знаю, сильны в языках.

Я делал вид, что прошу о помощи в простом, рутинном деле.

— Это скучная, кропотливая работа, — продолжил я. — Не думаю, что она достойна вашего внимания…

— Я справлюсь, — перебил он меня, я все же задел его самолюбие. Он принял это как вызов своему интеллекту.

— Разумеется, — кивнул я. — Но одному вам будет тяжело. Я попросил баронессу де ла Серда помочь вам с ведением записей и переводом особо сложных мест. Она, как и вы, получила прекрасное европейское образование.

В дверях лаборатории появилась Изабелла. Я заранее поговорил с ней, и она с радостью согласилась, увидев в этом возможность быть полезной общему делу.

Их совместная работа началась на следующий день. Поначалу Алексей вел себя отстраненно, пытаясь низвести роль Изабеллы до простого секретаря. Однако он быстро убедился, что перед ним обладательница гибкого и острого ума, а не придворная кукла. Вместе они погрузились в лабиринты старинных текстов, где в одном из трактатов наткнулись на зашифрованный рецепт «стали, упругой, как скифский лук». Для ее создания, гласил рецепт, в расплав требовалось добавить «кровь небесного дракона».

Здесь и начался их первый настоящий спор. Алексей, со своей склонностью к мистицизму, настаивал, что это аллегория, духовный символ. Изабелла же, с ее прагматичным складом ума, предположила, что речь идет о конкретном, редком минерале, который в старину могли связывать с упавшими «небесными камнями».

Они спорили, перерывали другие книги в поисках подтверждений (царевич отправлял гонцов в Питер за необходимыми ему книгами), сверяли алхимические символы. В этом интеллектуальном поединке Алексей преобразился. Забыв о своей вражде, он был полностью увлечен. Впервые в жизни кто-то спорил с ним на равных, апеллируя не к его титулу, а к силе аргументов (главное, что это был не я или Магницкий).

Я начал замечать, что его интерес к старинным текстам начал незаметно переплетаться с интересом к своей удивительной напарнице. А я, получая от Магницкого доклады об их успехах, понимал, что пытаясь решить технологическую задачу, я, возможно, начал решать куда более сложную — задачу очеловечивания наследника.

За тихой академической работой царевича и Изабеллы с нескрываемой радостью наблюдала Любава. Ее вотчина — большая, жарко натопленная кухня — была идеальным наблюдательным постом. В ее простом и мудром женском миропонимании все складывалось как нельзя лучше: утонченная, ученая барышня-иноземка и наследник престола — что может быть правильнее? Два сапога пара. И если Господь управит и между ними вспыхнет искра, главная соперница за сердце хозяина будет устранена самым естественным и почетным образом. И, освободившись от этой тревоги, она с удвоенной силой принялась вить свое гнездо, окружая меня заботой. И все это я понял значительно позднее, тогда же я был «слеп».

Когда я, забыв о времени, до глубокой ночи корпел над чертежами «Титана», она приносила еду прямо в лабораторию. Без слов ставила на стол кружку горячего сбитня, забирала мой прожженный кислотой камзол, чтобы утром вернуть его с аккуратной, почти невидимой штопкой, следила, чтобы в конторе горел огонь и бумаги лежали в идеальном порядке. Ее забота была тихой, безмолвной войной за мое внимание.

Но, к своему стыду, я почти не замечал этого. Все мои мысли были там, за тысячи верст, на Урале. Отсутствие вестей от Нартова и Орлова, затянувшееся более чем на месяц, давило сильнее любых плохих новостей. Там стряслось что-то серьезное. Интуиция, отточенная на решении сложных задач, твердила: в механизме под названием «Уральская экспедиция» что-то сломалось.

Часами просиживая над картами, я пытался предугадать, что могло пойти не так. По моим приказам готовили резервную партию паровых насосов и самых ходовых запчастей, но ящики, промаркированные и готовые к отправке, стояли на складе мертвым грузом — я не знал, нужно ли это сейчас. Я был похож на хирурга, приготовившего все инструменты для сложнейшей операции, но не знающего, где его пациент.

Выжженный этой тревогой, я стал рассеянным и отстраненным. Машинально благодарил Любаву за принесенный ужин, не видя тоски и надежды в ее глазах. Хвалил ее за порядок, не замечая, как она, поправляя скатерть, украдкой касается моей руки. Ее тихая любовь расцветала рядом, а я, поглощенный призраками собственных страхов, был слеп.

Развязка наступила внезапно, на исходе месяца гнетущего молчания. В тот вечер я сидел над картой Урала, когда во двор вихрем влетел всадник — загнанный, покрытый грязью с ног до головы человек на измученной лошади. Едва не выпав из седла, он, шатаясь, бросился к моей конторе. Гвардеец, что проводил его с КПП, помог ему добраться. У гонца был пропуск — значит свой.

— Срочное! Барону Смирнову! Лично в руки! — прохрипел он, протягивая запечатанный сургучом пакет.

Пальцы не слушались, пока я срывал печать. Внутри было два листа.

Глава 17

Три недели. Три недели этот человек мчался через всю страну, чтобы доставить мне весточку из другого мира.

Первое письмо, исписанное размашистым, рубленым почерком Орлова, было сухим. Диверсия. Авария. Гибель «Хозяина», как назвали его местные. Краткое описание допроса пленного немца. И два слова, от которых стало неютно — операция «Железная ржавчина». Орлов, со своей солдатской прямотой, докладывал факты. Война есть война, и враг оказался хитрее, чем я предполагал. Я уже начал мысленно прикидывать план ответных действий.

А потом я развернул второй лист. Он был написан каллиграфическим почерком Нартова. И это был даже не отчет, а крик души. Андрей писал о гибели старого мастера Потапа, который полез под обломки, пытаясь спасти их общее детище. Писал о спорах с Демидовым, о чугуне, который крошился в руках, о своем отчаянии и бессилии. В каждой строке сквозила боль инженера, который знает, как надо, но не может этого сделать. А в конце, почти на полях, была приписка, которая и смутила, и расстроила: «Эх, был бы ты здесь Петр Алексеич… Ты бы нашел, как эту формовочную землю „заговорить“, чтобы она не плыла. ты бы придумал, какой состав в глину добавить. У тебя на всякую хворь свой рецепт находится…»

Я тяжело выдохнул. Ярость, обида, чувство вины — все смешалось в один ком. Я с силой сжал кулаки, прошелся по комнате, тупо уставился в стену. Вера Нартова в меня, в почти божественные, как ему казалось, способности, была абсолютной. Я не бог. Я просто человек. Ни один учебник по металлургии не мог подсказать мне, как в условиях XVIII века заставить простую глиняную форму выдержать вес и жар многопудовой отливки.

Пришлось силой воли, вытаскивать себя из этой эмоциональной ямы и заставлять мозг работать. Хватит рефлексировать, надо действовать.

— Позвови ко мне Магницкого и капитана де ла Серду, — глухо приказал я вошедшему помощнику.

Они застали меня склонившимся над огромной картой России. Два письма лежали рядом.

— Что вы видите, господа? — спросил я, когда дал время на ознаковмление с письмами.

— Я вижу трусливый удар в спину, — ответил де ла Серда, пробежав глазами отчет Орлова. — Враг боится открытого боя. Это работа лазутчиков, а не армии.

— А я вижу неэффективность, — добавил Магницкий, вглядываясь в письмо Нартова. — Зачем взрывать целую машину, если можно просто вывести из строя клапан или подсыпать абразив в масло? Это, Петр Алексеич, демонстрация с целью запугать и показать, что они могут достать нас где угодно.

— Вы оба правы, — я поднял на них глаза. — Но я вижу удар по системе.

Я ткнул пальцем в точку, обозначавшую уральские заводы.

— Они бьют по логистике. Удар по Уралу — это нехватка металла и, что еще страшнее, кокса для всех наших паровых двигателей здесь, в Игнатовском.

Мой палец прочертил линию на юг, к Астрахани.

— Атака скоординирована, я в этом не сомневаюсь. Пока их диверсанты взрывают машины на Урале, другие их агенты уже наверняка тормозят подвоз селитры и серы с юга. Нас не пытаются победить в открытом бою. Нас пытаются задушить, перерезав артерии нашей еще не родившейся промышленной империи.

— Значит, нужно ехать, — твердо сказал де ла Серда. — Собрать отряд и навести там порядок.

— Поздно, капитан. Пока мы доберемся, там останется выжженная земля. И главное — я не могу. Я нужнее здесь. Ехать сейчас на Урал — все равно что хирургу бросить свои инструменты и бежать за пациентом с одним скальпелем в кармане.

Я обвел их взглядом.

— Мое решение может показаться вам странным. Но я остаюсь здесь. Игнатовское — с сегодняшнего дня станет главным штабом. Отсюда мы будем вести эту войну. На расстоянии. Я смотрел на карту, на эти тысячи верст, отделяющие меня от Нартова. Я не мог дать ему свои руки или станки из этой мастерской. Но я мог дать ему то, чего не было ни у кого в этом мире, — свои знания и методику поиска решений. Да и Нартов с Орловым должны быть уже самостоятельными единицами наших проектов. Это должно было хватить. Просто обязано было хватить, иначе все это не имело никакого смысла.

Началась самая странная война в моей жизни, где полем боя была карта, а снарядами — листы бумаги, летящие через всю страну. Перед отправкой первого гонца у нас с Магницким состоялся непростой разговор.

— Ты уверен, что они справятся? — спросил он, с сомнением разглядывая мои чертежи. — Там другие руки, другой уголь, другая глина.

— Я не уверен, Леонтий Филиппович. Я надеюсь, — ответил я, сворачивая листы в тугой свиток. — Это единственный шанс. У меня нет возможности отправить им образцы наших материалов, это займет огромное количество времени — пока мы изготовим, пока доставим — нет, это не выход. Я могу дать самый лучший, самый подробный план, какой только способен создать. Я уверен, что Нартов на месте сможет его адаптировать.

Первый гонец ускакал на восток, унося с собой эту хрупкую надежду. И потянулись недели ожидания. Проклятые, вязкие, бесконечные недели. Я стал раздражительным, срывался на мастерах из-за пустяков, чего раньше себе не позволял. Сон ушел. Любава несколько раз находила меня глубокой ночью в холодном цеху, где я в сотый раз проверял наладку станка, просто чтобы занять руки и отогнать тревожные мысли. Это ожидание было хуже любой пытки. Оно выедало изнутри, потому что я ничего не мог контролировать.

Ответный гонец прибыл через месяц. Месяц и еще две недели. Он привез небольшой, тяжелый, окованный железом ящик. Вскрывали мы его в лаборатории, в полной тишине. Внутри, на подстилке из сена, лежал уродливый, расколотый кусок чугуна — мой идеальный цилиндр, точнее, то, что от него осталось. Излом был страшным: неровный, с крупными, блестящими кристаллами, он кричал о хрупкости металла. Под обломком лежал сложенный вчетверо, перепачканный сажей листок — письмо от Нартова.

'Петр Алексеич.

Ваши чертежи верны для игнатовских условий. Здесь — они не работают. Прилагаю образец излома. Структура крупнозернистая, металл рвет по границам зерен при остывании ниже красного каления. Известь не помогает. Провел три плавки с разной температурой — результат тот же. Мастера разводят руками, Демидов тоже начинает волноваться. Я вынужден искать свое решение, иначе мы потеряем все.

Нартов'.

Этот треснувший кусок металла и скупые, аргументированные строки заставили меня нахмуриться. Но потом, при здравом размышлении, я вдруг осознал, что Андрей не жаловался, он анализировал, проводил эксперименты и брал на себя ответственность. Он, мой ученик, говорил мне, своему наставнику, что моя идеальная теория разбилась о реальность и раз он пишет, что будет искать ответ сам, стоит только довериться великому гению. Я невольно улыбнулся. Некое чувство гордости заполнило меня.

При этом сама техническая проблема заставила меня задуматься. Я же все рассчитал! Оставив Магницкого сокрушенно вздыхать над письмом, я унес этот кусок чугуна в лабораторию. Следующие двое суток я не выходил оттуда. Я привлек Магницкого. Вместе мы травили излом кислотой, изучали структуру под лупой. Я выдвинул гипотезу: «В этом чугуне есть какая-то дрянь, „холодноломкость“ вызывает». Магницкий вспомнил об описании «блуждающего огня», который «пожирал крепость железа». Фосфор. В уральской руде его было втрое больше, чем в нашей. Мой идеальный рецепт был рассчитан на идеальные ингредиенты.

Пришлось признать свою ошибку. Нартов был прав. Я сидел слишком высоко и далеко, чтобы видеть детали. Новое решение родилось из случайного наблюдения. Я увидел, как Любава на кухне снимает ложкой пенку с кипящего варенья, чтобы сироп был чистым. И меня осенило.

Новый пакет на Урал ушел через три дня. В нем не было ни одного нового чертежа. Вместо этого я, исписав пять листов, отправлял изменение в самой технологии.

«Андрей, ты был прав, — писал я. — Проблема в фосфоре. Бороться с ним бессмысленно, его нужно использовать. Меняй все. Лей при более высокой температуре, почти на грани кипения. Да, риск прожечь форму велик, но это единственный способ. При такой температуре фосфор образует с железом эвтектику, жидкую и текучую. А теперь главное. Измени конструкцию литниковой системы. Сделай ее не сверху, а сбоку, с дополнительными прибылями в верхней части. Когда отливка начнет остывать, более легкие и все еще жидкие соединения фосфора поднимутся вверх и уйдут в эти самые прибыли, как шлак. Мы не уберем его из металла, мы выдавим его в ту часть, которая потом пойдет под срез. Ты получишь неоднородную, но чистую в основной своей массе деталь. Риск огромен. Но другого пути я не вижу. Решай на месте».

Отправляя гонца, я надеялся, что Нартов быстрее меня понял проблему и уже решил ее к моменту получения. И было как-то странно, я учился управлять своей зарождающейся промышленной империей на расстоянии. А Нартов в самом сердце горящего Урала учился быть хозяином.

Пока наша бумажная война набирала обороты, а гонцы мотались туда-сюда, как челноки в ткацком станке, в Игнатовском разворачивалась другая, не менее важная драма. Царевич Алексей, лишенный своего наставника и отстраненный от дел, изнывал от безделья. Его попытки навести порядок обернулись хаосом, а мой тихий саботаж его приказов и последующий разговор на обрыве окончательно лишили его какой-либо власти. Он бродил по территории усадьбы, окутанный облаком смертельной скуки и затаенной обиды. Его дни проходили в бесцельных прогулках и долгих, молчаливых часах, проведенных с книгой в руках. Я видел, что это напускное безразличие. Его беспокойный ум требовал пищи, а я морил его голодом.

Я решил сменить тактику. Прямое давление было бесполезно, нравоучения вызывали лишь отторжение. Нужно было действовать тоньше, превратить его из противника в наблюдателя. Триггер, спусковой крючок для этой операции, подвернулся сам собой. В Игнатовское прибыла небольшая делегация артиллерийских офицеров во главе с седым полковником, ветераном Азовских походов, которого я знал по Военной коллегии. Они приехали за новой партией легких полковых мортир, обещанных им еще месяц назад для укрепления южных рубежей.

Разговор состоялся в большой общей зале, где Алексей, делая вид, что поглощен чтением, сидел у камина. Я был вынужден сообщить полковнику неприятную весть.

— Увы, князь, с мортирами придется повременить, — сказал я, стараясь говорить как можно более буднично. — На Урале остановка. Нет металла.

— Как нет металла, барон? — ветеран изумленно вскинул брови. — Государь заверил, что к лету весь наш корпус будет оснащен по новому образцу. Нам чем татарскую конницу встречать? У нас на всю линию три старые пищали осталось.

— Таковы реалии, князь. На заводах Демидова диверсия. Враг действует хитро.

— Так что же нам теперь, барон, иконами от сабель их отбиваться? — с горькой усмешкой спросил полковник.

Эти слова, брошенные боевым офицером, зацепили Алексея сильнее любого моего нравоучения. Боковым зрением я заметил, как он вздрогнул и замер, опустив книгу. Его вера в то, что молитва важнее пушек, в устах человека, которому предстояло смотреть в лицо смерти, прозвучала для царевича как удар под дых.

При этом, я уже готовил цеха для плавки, пришлось поскрести по сусекам и выполнить обещание. Южные рубежи будут прикрыты — но Алексею это знать не следует, потеряется воспитательный эффект. А я хочу именно этого, направить его мальчишеский пыл по верному руслу, воспитать его. Ведь Петр, как мне кажется, просто упустил этот момент. Алексей, в целом не плох, ему просто нужно другое окружение, отличное от того, что было у него в реальности. А уж я постараюсь. И если у мен получится, то глядишь и преемственность власти сохраниться, да и потомок Петра Великого будет достойным дел отца своего.

Вечером я разыграл второй акт спектакля. Зная, что Алексей находится в зале, я устроил там «рабочее совещание» с Магницким и де ла Сердой. На большой стол легли донесения с Урала, карты и, главное, вещественные доказательства, захваченные Орловым: английские монеты, немецкий компас и план местности с пометками на латыни. Я не с царевичем говорил, а как бы «мимо него», обсуждая ситуацию со своими соратниками.

— Представляешь, Леонтий, какая подлость? — говорил я, перебирая бумаги. — Англичане и шведы платят своим шпионам, чтобы наши солдаты на границе остались с голыми руками. Эти люди, что мутят воду на уральских заводах, получают плату не в русских рублях. Их ведут образованные, знающие языки офицеры. Демидов жалуется, а мы из-за этого простоя не можем отправить пушки в полк князя Долгорукова. Чем он будет встречать орду в следующем месяце — одному Богу известно.

Алексей перестал делать вид, что читает. Он слушал. Каждое слово разрушало привычную картину мира. Он ушел к себе в комнату раньше обычного, ничего не сказав.

Той ночью он не спал. Позже Любава рассказала мне, что видела свет в его окне до самого рассвета. Как потом выяснилось, он лихорадочно перечитывал письма из Москвы от своих сторонников, где ему писали о «богопротивном бароне, губящем Россию». Он отчаянно пытался найти в них подтверждение своей правоты, зацепиться за привычные идеи. Но факты, которые он увидел и услышал — свидетельство боевого полковника, иностранные монеты, донесения — вступали в жестокое противоречие с тем, во что он так хотел верить.

Его мир трещал по швам. Он все еще ненавидел меня, зато теперь эта ненависть перестала быть простой.

* * *

Пока в Игнатовском разворачивались тихие психологические баталии, на Урале, за тысячи верст, шла настоящая, кровавая война. Позднее я узнал, что получив мой пакет с инструкциями, Нартов обрел второе дыхание, ведь именно нечто подобное он и хотел воплотить в жизнь, а тут как раз и мои пояснения, которые дают уверенность и не дают ложных путей. Он собрал лучших литейщиков и разложил перед ними мои эскизы, начал объяснять. Он говорил о физике процесса: о том, как жидкий фосфор, словно масло в воде, поднимется вверх и уйдет в специальные «карманы»-прибыли, очищая основную массу металла.

Первая попытка, однако, обернулась неудачей. Форму, сделанную из местной, некачественной глины, все же немного «повело» от чудовищного жара, и геометрия отливки была нарушена. Демидов уже готов был махнуть рукой, но Нартов проявил дьявольское упрямство. Он не стал выбрасывать почти испорченную деталь. Запершись в цеху на двое суток, он сконструировал специальную расточную головку и лично, почти на ощупь, довел внутреннюю поверхность цилиндра до идеала. Эта выстраданная, спасенная из брака деталь стала его личным триумфом. Он доказал — и Демидову, и себе — что гений инженера способен победить даже самую упрямую материю.

Одновременно с этой тихой производственной победой капитан Орлов вел свою, куда более громкую войну. Выжав из пленного немца-диверсанта все, что можно, он получил обрывки информации о сети связных. Вместе с лучшими следопытами Демидова он устроил на Урале настоящую облаву, вычисляя и выбивая ключевые звенья. Развязка наступила у старой переправы через реку Чусовую. Загнав ядро диверсионной группы в ловушку, Орлов понял, что живыми они не сдадутся.

— Вылезай, сволочь! — крикнул он, прячась за валуном. — Поговорим!

— С мертвецами не разговаривают, русский пес, — донеслось в ответ на ломаном немецком.

И тут же из-за деревьев ударили выстрелы. Завязался короткий, яростный бой. В этой перестрелке один из парней Орлова, молодой Гришка, его первый помощник, получил смертельную рану в грудь. Падая, он успел выстрелить и уложить одного из нападавших. Орлов, рассвирепев, поднял своих людей в атаку и лично пристрелил главаря диверсантов.

Весть об этом принес третий гонец. Он привез два письма. Одно — от Орлова, короткое, злое, с именами погибших и сухим отчетом о ликвидации. Второе — от Демидова. Когда я развернул его, я ожидал увидеть что угодно: отчеты, просьбы, новые условия. Но на листе было лишь несколько скупых фраз, написанных хозяйским почерком.

'Петр Алексеевич.

Твой механик — дьявол. Зверь твой заработал. Металл будет.

Орлов твой — цепной пес, каких я не видал. Но хорош. Свое дело знает.

Эти твари пришли за Уралом. За всем. Это наша общая война.

Жду твоего человека по охране. Старые методы здесь больше не годятся.

Демидов'.

Я долго смотрел на эти слова. В них было какое-то признание меня равным. Наш странный, вынужденный союз, начавшийся с недоверия и шпионажа, был окончательно скреплен общей победой, кровью и осознанием общего, смертельно опасного врага.

Я подошел к шкафу, где хранил личные дела своего маленького «Охранного полка». Есть у меня кандидат — очень подходящий.

Глава 18

Уральская лихорадка схлынула, оставив после себя горькое послевкусие победы и горы бумаг. Идея о том, кого послать на Урал радовала — хорошо, что я все же веду записи.

Сейчас же мой стол в конторе превратился в поле битвы иного рода: отчеты Нартова о новой стали, донесения Брюса о шведских верфях, сводки Демидова и путаные доклады приказчиков о нехватке угля схлестнулись в неравном бою. В этом бумажном потоке я попросту тонул. Попытки привлечь Магницкого были не столь успешны — мой гениальный математик видел лишь цифры, упуская стратегическую суть. Нанятый из столицы толковый дьяк и вовсе захлебнулся через три дня, не в силах отделить зерна от плевел. Мне срочно нужен был рукастый и толковый помощник. Я сам стал узким местом, тромбом в артерии собственной системы.

Решение пришло случайно. Проходя мимо библиотеки, я застал за работой Изабеллу. Склонившись над столом, она разбирала запутанную родословную одного из боярских родов, присланную Брюсом (семья де ла Серда плотно обосновалась в моей усадьбе). На листе бумаги она вычерчивала сложную схему связей, браков и взаимных обязательств. Она видела систему — то, о чем мечтал Яков Вилимович. В этот миг в голове родилась интересная мысль, как будто в сложном механизме наконец встала на место недостающая шестерня.

— Баронесса, не отвлекаю? — я остановился на пороге.

Она подняла голову, удивленно моргнув.

— Что вы, Петр Алексеич. Напротив. Разбираю эту паутину интриг. Весьма занимательное, но, боюсь, бесполезное занятие.

— Возможно, самое полезное, — я прошел в комнату. — У меня к вам деловое предложение. Мне нужен человек, способный видеть такие же паутины, но в донесениях, а не в родословных. Я предлагаю вам возглавить мою… назовем это «Сводной палатой». Стать моим личным референтом, если хотите. Человеком, который будет видеть все и докладывать мне только суть.

Она заметно напряглась, пытаясь понять, куда я клоню.

— Это не женское рукоделие, — продолжил я, глядя ей прямо в глаза. — Это тяжелая, порой нудная, но чрезвычайно важная работа. Вы будете знать столько, сколько не знает и половина царедворцев. И от ваших выводов будет зависеть очень многое.

Она молчала, зато в ее глазах разгорался огонь, чистый восторг человека, которому после долгого заточения наконец предложили дело, достойное его ума и способностей.

— Я… я согласна, Петр Алексеич, — выдохнула она, и щеки ее залил румянец. — Сделаю все, что в моих силах.

С того дня все изменилось. Изабелла с головой ушла в работу, оказавшись гениальным аналитиком. Да, в сложных технических моментах, она не справлялась (тут только Нартов словил бы суть за секунду), зато во всей остальных делах — я даже смог чуть свободнее вздохнуть. Ярче всего ее талант блеснул через неделю, когда я принес ей три, на первый взгляд, никак не связанных документа: жалобу капитана архангельского порта на отвратительное качество корабельных канатов, рвущихся на штормах; донесение нашего торгового агента о резком, необъяснимом повышении цен на лучший деготь в Вологде; и перехваченное Брюсом письмо шведского артиллериста, где тот хвастался новым, более мощным и едким порохом.

Для меня это были три отдельные головные боли. Она же, просидев над бумагами полдня (успев пару раз задать мне странные, в том числе общие технические, вопросы и даже Магницкого чуть потерроризировала), вернулась с выводом, поразительным в своей простоте и гениальности.

— Это не три проблемы, Петр Алексеич. Это одна, — заявила она, раскладывая листы передо мной. — Шведы меняют состав пороха — пока еще не поняла зачем и почему, но уверена, что это все взаимосвязано. Кажется одновременно родилась еще проблема, которая заключается в том, что им понадобилась более качественная пропитка для снастей. Поэтому их купцы тайно скупают весь лучший деготь в Вологде, взвинчивая цены. А нашим морякам в Архангельск теперь идет всякая дрянь. Наши канаты рвутся не потому, что их плохо сплели. Против нас ведут экономическую войну в том числе.

Выводы были странными, но именно это мне и нужно было — найти взаимосвязи и суть. Забегая вперед, могу сказать только, что ее догадка, несмотря на некую нестройность, была верной. Ох, сколько мне тогда пришлось разгребать, но об этом — потом.

Изабелла стала моим незаменимым фильтром. Однако наша совместная работа неизбежно сближала. Мы начали спорить. Однажды, обсуждая план поставок на Урал, я предложил жесткое, зато эффективное решение: реквизировать подводы у крестьян окрестных деревень.

— Это самый быстрый путь, — доказывал я. — У нас нет времени на торги.

— Это путь к бунту, — тихо возразила она. — Вы получите свои подводы, но потеряете лояльность людей. Они не простят вам этого. Лучше заплатить втридорога купцам, но сохранить мир в тылу.

Мы спорили до поздней ночи. Я злился на ее идеализм, она — на мою «инженерную» безжалостность. И в этом споре я вдруг разглядел в ней умную женщину, равного оппонента. Такое противостояние вызывало глубокое, пьянящее уважение.

В тот вечер, измотанные спором, мы молча сидели в кабинете. Я поймал ее взгляд — усталый, раздосадованный и какой-то заинтересованный. В нем отражалось мое собственное состояние. Это взаимное притяжение пугало нас обоих. Аристократка и бывший мастер с завода. Пропасть между нами лишь делала это сближение желаннее.

Наше с Изабеллой партнерство, перераставшее в нечто большее, не ускользнуло от самого внимательного — и самого несчастного — наблюдателя в Игнатовском. Лишенный непосредственного наставника и всякой осмысленной деятельности, царевич Алексей следил за нами с ревностью. На его глазах Изабелла все больше времени проводила в моем кабинете, склонившись над непонятными ему чертежами. Он терял ее. Она ускользала из его мира книг и философских споров в мой — мир логистики, донесений и интриг, приправленных безжалостной производственной логикой.

Свою тихую войну за ее душу он начал с искренней верой, что спасает ее от меня, от моей «бесовской» механики и прагматизма, губящих ее утонченную натуру. Тактика его стала тоньше: споры в лоб прекратились. Однажды он явился в «Сводную палату», когда Изабелла корпела над анализом донесений Брюса о политической обстановке в Англии.

— Баронесса, — вкрадчиво позвал он девушку, игнорируя мое присутствие в дальнем углу, — я вижу, вы изучаете доклады графа Брюса. Он, без сомнения, человек умный, однако его взгляд — это взгляд протестанта и немца. А ко мне тут пришло письмо из Москвы, от людей, что пекутся о душе России, а не только о ее карманах. Взгляните. Возможно, иная точка зрения поможет вам составить более объективный отчет для… барона.

Он протянул ей письмо, полное туманных намеков на «пагубное западное влияние» и «предательство истинных интересов отечества». Я сдержал ухмылку, мне показалось, что это была вербовка, попытка подорвать мой авторитет через «альтернативные источники информации». Может он хотел посеять в ее уме сомнение, заставить выбирать между моей прагматичной правдой и их «духовной»?

Изабелла оказалась в западне. Отвергнуть «помощь» наследника — нанести оскорбление. Принять — ввязаться в опасную придворную игру. Наблюдая за этой сценой со стороны, я вдруг осознал, как во мне закипает легкое раздражение. Конечно же, я злился исключительно как руководитель, у которого самый ценный сотрудник отвлекается на интриги. «Она мой лучший аналитик, — твердил я себе, наматывая круги по конторе, — а этот избалованный щенок пудрит ей мозги своей боярской философией. Дело страдает. Только дело. Ничего больше». Вот только это «ничего больше» звучало фальшиво даже в собственных ушах. Меня бесило, что этот мальчишка и самый сложный «проект», пытается отнять то немногое человеческое тепло, что только-только начало согревать мою жизнь. И я стал чуть строже к испанке, стараясь отдалить ее от себя, не вкатываться в близкие отношения. Гормоны, чтоб их, бурлили в крови. Я же ведь тоже не железный. Итак сколько времени был на голой силе воли.

Магницкий, видя мое состояние, как-то вечером осторожно заметил:

— Вы слишком строги к баронессе, Петр Алексеич. Ее ум — редкий дар. Его беречь надобно, а не подгонять.

Я его, разумеется, не слушал. Терпение мое лопнуло, когда я застал их за очередным спором. Изабелла, судя по всему, пыталась доказать Алексею экономическую необходимость союза с Демидовым.

— … но поймите, ваше высочество, без его металла встанут все наши заводы!

— Пусть лучше встанут заводы, чем падет вера! — с пафосом ответствовал Алексей.

— Баронесса, — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Отчет по поставкам селитры. Немедленно. Иначе доблестная армия его высочества рискует остаться без пороха, и все эти споры о судьбах веры придется вести уже под шведским флагом.

Алексей вспыхнул и, метнув в меня взгляд, полный ненависти, вылетел из кабинета. Изабелла же одарила меня взглядом, полным отстраненной обиды. Следующие дни она работала безупречно, механически. Между нами выросла какая-то стена — может оно и к лучшему. В то же время мне кажется, что я терял партнера, эта потеря оказалась на удивление болезненной.

На третий день после нашей «ссоры» она вошла ко мне в контору. Молча положила на стол два документа. Первый — идеальный отчет по селитре. Второй — короткая аналитическая записка. В ней сухим, почти математическим языком излагалось, во что казне обойдется моя идея с «реквизицией подвод». Она учла все: потери от будущего неурожая, стоимость отправки карательного отряда, репутационные издержки (в цифрах виднелись выкладки и Магницкого). Вывод был безжалостен. Но в самом конце, от руки, было приписано:

«Я понимаю важность дисциплины, Петр Алексеич. Но даже самый совершенный механизм приводят в движение живые люди. И их нельзя сбрасывать со счетов. Это неэффективно».

Она не оправдывалась, просто добавила переменную, которой в моих расчетах никогда не было, — человеческий фактор. Я смотрел на этот лист и испытывал сложное чувство, где досада смешивалась с восхищением. Этот странный треугольник становился все острее.

Записка Изабеллы заставила задуматься, но облегчения не принесла. Напряжение последних месяцев, уральский кризис, вечная борьба с интригами — все это, скопившись, выжигало меня изнутри. Работа на износ стала единственной попыткой убежать от самого себя в чертежах и расчетах. Мой проект-гигант, «Титан», пожирал все время и силы, но я все равно шел по самому краю.

Плотину прорвало со вторым гонцом от Орлова. Он привез короткое, наспех написанное личное письмо. В нем Орлов описывал гибель одного из бойцов — молодого сержанта Степана, что первым лез на стену в Евле; того, чьего убитого товарища мы нашли в овраге несколько месяцев назад. Он выжил тогда, чтобы погибнуть сейчас, в грязной перестрелке в уральском лесу, прикрывая отход командира.

Дочитав письмо, я долго сидел, глядя в пустоту. Я, человек систем и производственных цепочек, вдруг увидел за своими гениальными планами конкретную, оборвавшуюся жизнь. Я просто устал. Любой механизм имеет предел прочности — так и со мной.

Попытки вернуться к работе обернулись провалом. Сев за чертеж «Титана», я не смог провести и линии — руки не слушались, а чертеж плыл перед глазами. Вылазка в цех закончилась тем, что я сорвался на мастера из-за пустяка, накричал, распугав всех вокруг. Привычная рутина, всегда служившая мне броней, дала трещину. Механизм сломался. Вернувшись в контору, я в отчаянии вытащил из шкафа жбан с хлебным вином, припасенный для особых случаев, и начал «злоупотреблять». Тупо, методично, стакан за стаканом из оловянной кружки. На столе передо мной лежал чертеж поршневой группы «Титана», но вместо линий и размеров я видел расплывающиеся пятна. Я напивался. Впервые в этой жизни — по-настоящему, до беспамятства. И да — это было глупо и не нужно. Но я ничего не мог поделать — механизм «сломался».

Именно в таком состоянии меня и нашла Любава. Зайдя, как обычно, прибраться в конторе перед сном, она замерла на пороге. Перед ней был измученный, одинокий мужчина на грани срыва, посреди разбросанных бумаг. В ее глазах не было ни удивления, ни осуждения — лишь нечто куда более древнее и сильное, чем жалость.

Ни слова не говоря, она подошла и молча забрала кружку из моих ослабевших пальцев. Первым делом, осторожно отодвинув меня, она аккуратно свернула чертеж, на который я пускал пьяные слюни, и убрала его в сторону. Я поднял на нее тяжелый, затуманенный взгляд, не сразу узнавая. Из своей каморки она принесла теплый овечий плед и осторожно накрыла мои плечи.

А потом просто села рядом. Любава была стройной женщиной, с приятными округлыми в нужных местах чертами. Я смотрел на ее симпатичное лицо, на руки, пахнущие хлебом и домом, и во всем моем огромном, сложном мире вдруг не осталось ничего, кроме этого тихого, надежного тепла. Гул в голове начал стихать.

Не помню, кто сделал первый шаг. Может, я потянулся к ней. Может, она, видя мою беззащитность, сама коснулась моей щеки. В следующий миг я уже целовал ее —отчаянно, как утопающий, добравшийся до берега. Поначалу она чуть испугалась, но потом ответила. В этом не было ни любви, ни романтики. Мы не говорили. В этой ночи, посреди чертежей и карт, два человека утоляли самый древний голод — голод по простому человеческому теплу.

Проснулся я один, в собственной постели. В глаза бил резкий утренний свет, а в голове стучала тупая боль. Воспоминания о прошлой ночи всплывали туманными, рваными образами: пустая кружка в конторе, запах хлебного вина, теплое прикосновение… Я помнил. Легкое смущение смешивалось со странной, непрошеной благодарностью.

Спустившись вниз, я нашел Любаву на кухне. С невозмутимым видом она накрывала на стол.

— Барышня-то ваша, Изабелла, спозаранку уже в конторе сидит, бумаги перебирает. Усердная девица, — сказала она, не поворачивая головы.

В этой, брошенной будто невзначай, фразе был и укол ревности, и напоминание о сопернице, и проверка моей реакции.

— Кушайте, Петр Алексеич, — добавила она уже более мягким тоном, ставя передо мной миску с горячими щами.

В ее голосе сквозила спокойная уверенность хозяйки, знающей свое место и свою силу. От этого стало еще более не по себе.

Рассеянный, выбитый из колеи, я побрел в цех. Работа — единственное, что могло меня сейчас спасти. Сегодня предстояла важная операция — установка на «Титан» первого экспериментального поршня, сделанного по новой технологии. Контролировать ее я должен был лично.

В пахнущем маслом цеху Федька и его бригада уже возились у разобранной паровой машины.

— Готово, Петр Алексеич, — с гордостью сказал он, протягивая мне массивную, идеально отполированную деталь.

Он повернул поршень под нужным углом к свету. Я увидел крошечную, почти невидимую волосяную трещину у основания поршневого пальца. Дефект литья. Еще вчера эта деталь немедленно отправилась бы в переплавку. Но сегодня я был немного рассеян.

— Не критично, — буркнул я. — Поверхностное напряжение при остывании. Выдержит. Ставьте! Времени на переделку нет.

Федька посмотрел на меня странно. Он отдал приказ мастерам начинать монтаж.

Я стоял и смотрел, как они устанавливают бракованную деталь. С каждой закрученной гайкой меня пробирал ужас. Что я творю? Я, человек, требующий от всех абсолютной точности и построивший всю систему на контроле качества, собственными руками закладываю мину под свой главный проект. Рискую всем из-за похмелья и уязвленной гордыни. Что со мной не так?

— Отставить! — крикнул я так, что мастера аж вздрогнули и замерли. — Снимайте. Брак. В переплавку.

Подойдя к своему рабочему столу в углу цеха, я взял личный, идеально выверенный кронциркуль — эталон точности. Сжав его в руке до боли в костяшках, я смотрел на бесстрастный инструмент, осознавая, что сам перестал ему соответствовать.

Не говоря больше ни слова, я вернулся в контору. Чертежи «Титана» полетели со стола. На чистом листе бумаги я начал рисовать схему. Организационную. Схему нового порядка контроля в Игнатовском. Двойная, перекрестная проверка. Обязательное визирование каждого этапа двумя мастерами. Собственная роль финального контролера в этой схеме была намеренно минимизирована. Я строил систему, способную защитить мое дело.

Защитить от самого себя.

Глава 19

Век вдохновения кончился. Началась эпоха протоколов. Прежний я — тот, что мог часами, по локоть в масле, возиться с новым механизмом, — умер в том холодном цеху, когда едва не пустил в сборку бракованный поршень. На его месте родился дотошный и безжалостный администратор. Моя контора превратилась в канцелярию. Вместо запаха раскаленного металла и угля здесь теперь пахло сургучом и чернилами; вместо гула станков — шелест бумаг.

Каждое утро начиналось с утверждения «Протокола двойного контроля». Исписав за ночь стопку бумаги, я лично разработал этот талмуд, и теперь он висел, заключенный в дубовую раму, на стене главного сборочного цеха. Процесс, прежде державшийся на доверии и мастерстве, теперь был закован в броню процедур. Ни одна заготовка не шла в работу без моего личного визирования чертежа, под которым свою подпись ставил и Магницкий, перепроверив все расчеты. Ни один узел не попадал на сборку, пока его не принимали два независимых мастера, сверяя каждую фаску и каждый допуск с эталонным калибром и расписываясь в специальном журнале. Сам не заметил, как превратился в того самого приказного крючкотвора, которых ненавидел всей душой.

Новая система работала безупречно: процент брака упал до статистической погрешности, производство стало ритмичным и предсказуемым. Вот только душа из него ушла, и это читалось в глазах моих людей. Федька подходил ко мне не с горящими глазами и новой идеей, а с журналом под мышкой, протягивая его для подписи. В его взгляде не было обиды или непонимания — он доверял мне абсолютно, — однако прежний азарт исчез. Я сам построил этот механизм, жаль его отлаженная работа не приносила радости. Сознательно вынув себя из сердца процесса, я стал сторонним наблюдателем, функцией, визирующей бумажки. Крепость, которую я строил для защиты своего дела, все больше походила на тюрьму для моего духа.

Эта отстраненность, вынужденная холодность неминуемо перекинулась и на личную жизнь, если тот странный уклад, что сложился в моем доме, можно было так назвать. Любава почувствовала перемену острее всех. Видя, как я замыкаюсь, как гаснет во мне прежний огонь, она вместо упреков или попыток вызвать на откровенность начала действовать. Ее вотчина — большая, гудящая ульем кухня — стала центром психологической разгрузки для всего Игнатовского. Понимая, что моя новая бюрократия давит на мастеров, она стала устраивать для них по вечерам небольшие праздники. На огромном столе в общей столовой появлялись горы горячих пирогов, жбаны с ледяным квасом и хмельной медовухой. Под эти немудреные угощения мужики, измотанные дневной муштрой, оттаивали, травили байки, спорили, выпуская пар. Наблюдая за этим со стороны, я видел, как уходит глухое напряжение, которое я сам же и породил. Любава, не понимая ничего в моих чертежах и допусках, лечила мою систему по-своему, по-женски, и делала это куда эффективнее приказов.

Изабелла же, столкнувшись с моим формализмом, избрала иную тактику. Она не замкнулась в обиде. Пару дней молча и безупречно выполняя мои отрывистые поручения, она наблюдала за мной с аналитическим интересом. Кажется, она видела симптомы глубокого внутреннего кризиса. И, как истинный стратег, решила нанести ответный удар на моем же поле.

Однажды вечером она вошла в мою контору без стука. Я поднял на нее раздраженный взгляд, готовый к очередному отчету. Но вместо бумаг она развернула на моем столе большую, аккуратно вычерченную схему.

— Петр Алексеич, я позволила себе проанализировать эффективность работы сборочного цеха после введения нового протокола, — ее голос был деловит. — Производительность выросла на двенадцать процентов. Брак сократился до полутора. Однако моральный дух мастеров, если верить моим наблюдениям, упал весьма значительно. Ваша система контроля — это идеальный кнут. Ей не хватает пряника.

На схеме была представлена разработанная ею система премирования. Сложная, многоуровневая, учитывающая все: от скорости выполнения операции до отсутствия брака и предложений по рационализации. Каждая сэкономленная копейка и удачная идея превращалась в конкретную прибавку к жалованию. Она предлагала платить больше, предлагала систему мотивации, превращающую мастеров из простых исполнителей в заинтересованных участников процесса.

— Вы требуете от них точности, но не даете ничего взамен, кроме отсутствия наказания, — продолжала она, глядя мне прямо в глаза. — Это неэффективно в долгосрочной перспективе. Люди выгорают. А это, — она постучала пальцем по своей схеме, — заставит их самих стремиться к качеству не из страха, а из выгоды.

Глядя на ее выкладки, на столбцы цифр (уверен без Магницкого не обошлось) и безупречную логику выводов, я понимал, что она говорит на единственном языке, который я сейчас был способен воспринять, — на языке системного анализа. Не оспаривая мой приказ, она предлагала его усовершенствовать, добавить в мой бездушный механизм человеческий фактор, просчитанный с математической точностью. Этот ход, где она выступила как равный партнер, на мгновение пробил мою броню.

В тот вечер, оставшись один, я долго сидел над ее запиской и схемой. В конце, под сухими цифрами расчетов, ее тонким, каллиграфическим почерком было приписано:

«Даже самый совершенный механизм приводят в движение живые люди. И их нельзя сбрасывать со счетов. Это неэффективно».

Моя защитная отстраненность и страх перед зарождающимся чувством мешают моему личному счастью и полноценному интеллектуальному партнерству. Сам, своими руками, я возводил стены, отгораживаясь от тех, кто пытался мне помочь.

Эх, Смирнов-Смирнов. Расклеился, потом собрался, опять разваливаться начал. Зато сейчас все на свои места село. От тяжелых дум меня отвлек шум на улице.

Раздался скрип десятка груженых подвод, въехавших во двор Игнатовского. Этот обоз, сопровождаемый хмурыми, бородатыми мужиками в тулупах привез какой-то груз. На козлах головной телеги сидел Андрей Нартов. Я едва его узнал. Уезжал отсюда восторженный, хоть и напуганный мальчишка, гений-самородок, чей мир был уютно ограничен стенами мастерской. Вернулся — мужчина. Усталый, с пролегшими у рта жесткими складками, с въевшейся в кожу угольной пылью, которую не отмыть и за неделю. Но главное — изменился взгляд. Юношеская восторженность исчезла, уступив место тяжелой, стальной уверенности человека, который не просто выполнил приказ, а принял на себя весь груз командования и выстоял. Смотрел он на меня как командир, вернувшийся с дальнего фронта, так смотрит офицер на начальника штаба.

Той ночью, в моей пропахшей чернилами конторе, за жбаном крепкого, пахнущего дымком кваса, он неторопливо раскладывал передо мной всю уральскую эпопею. Не доклад, а исповедь инженера, прошедшего через ад. Моя гениальная на бумаге идея с вытеснением фосфора на практике обернулась катастрофой. Первые три плавки провалились с оглушительным треском — в прямом смысле этого слова. Цилиндры, отлитые по моим инструкциям, остывая, лопались, как перезревшие тыквы, издавая короткий, сухой щелчок. Огромные болванки лучшего чугуна, на которые ушли недели работы, превращались в груду бесполезного, крупнозернистого хлама.

Теряя с каждой неудачей терпение и тысячи рублей, Никита Демидов рвал и метал. Между ним и Нартовым разгорелся настоящий конфликт. Демидов, практик старой школы, требовал решать проблему «по-уральски»: увеличить толщину стенок, добавить больше чугуна для массы, стянуть все болтами.

— Железо, Андрей, оно силу любит! — гремел он, потрясая своими ручищами. — А ты с ним, как с девкой на выданье, с линейкой своей! Хватит! Завтра же льем по-старому, по-моему!

Его поддерживали и старые мастера, с недоверием смотревшие на питерского «умника» с его непонятными чертежами и «прибылями».

Именно в этот момент Нартов проявил себя как инженер и как лидер. Он не стал спорить. Принес в контору Демидова расколотый обломок последней отливки и молча положил его на стол.

— Смотрите, Никита Демидович, — сказал он тихо, но так, что его услышали все. — Трещина идет не по всему телу. Она внизу. А верхняя часть, та, что была в прибыли, — он указал на срез, — чистая, вязкая. Петр Алексеич был прав. Мы почти у цели. Фосфор уходит вверх, как пенка с варенья. Однако мы не даем ему уйти до конца'. Не оправдываясь, он анализировал неудачу, превращая ее в аргумент. Он объяснил, что уральская глина для формовочной смеси слишком «жирная», от чудовищного жара ее «ведет», и нижняя часть формы деформируется на доли дюйма, создавая внутреннее напряжение, которое и рвет металл.

— Дайте мне еще одну попытку, — сказал он тогда, глядя уральскому хищнику прямо в глаза. — Одну. Я найду, чем вашу глину «связать». И мы победим. Если нет — я сам в эту домну полезу, слово даю.

Этот отчаянный блеф и готовность поставить на кон собственную жизнь, произвели на Демидова впечатление. Он уступил. Следующие три дня, запершись в лаборатории, Нартов колдовал над составом формовочной смеси. Пробовал все: добавлял конский волос для армирования, песок, толченый кирпич. Решение пришло случайно, когда он вспомнил, как в Игнатовском делали огнеупорные кирпичи, добавляя в глину «пережег» — старую, истолченную в пыль керамику. Шамот! Он нашел идеальный компонент, который дал форме необходимую жесткость.

Четвертая плавка стала его триумфом. Он лично руководил процессом, командуя литейщиками. Когда на следующий день массивный цилиндр извлекли из остывшей формы, он был идеален. Запуск «Зверя» (эдакий «Хозяин 2.0»), как тут же окрестили машину местные, превратился в праздник. Демидов, увидев, как многопудовый механизм ровно, без стука и вибрации, набирает обороты, долго молчал, а потом подошел и, положив тяжелую руку на плечо Нартову, произнес:

— Ты, Андрей, не просто мастер. Ты — хозяин. Настоящий.

Однако победа была горькой. Нартов развернул второй лист — короткий, рубленый отчет от Орлова. Капитан докладывал о финале охоты на лазутчиков. Группу загнали в лесу у переправы. Бой был коротким и злым. В нем погибло много народа. Орлов, выследив всю сеть, выяснил, что она уходит к подкупленным приказчикам в Тобольске, через которых шло снабжение оружием и деньгами. Наш уральский промышленный арсенал нуждался в постоянной, жесткой руке.

— Демидов не хочет его отпускать, — закончил свой рассказ Нартов. — Он видел Орлова в деле. Хочет сделать его главой всей своей службы безопасности. На любых условиях. Говорит, такой цепной пес ему самому нужен.

Потерять Орлова было все равно что лишиться правой руки. И все же иного выхода не было: мне нужен был там свой человек, облеченный доверием самого Демидова.

Кандидат был. Человек, чья исполнительность, ум и редкая, почти патологическая честность уже произвели на меня впечатление при дворе. Его имя ничего не сказало бы Нартову, однако я знал, что отправляю на Урал будущего главу тайной полиции, человека, который построит систему сыска, не уступающую моей промышленной. С пакетом, содержащим приказ о назначении, на восток ускакал очередной гонец, унося с собой судьбу целого региона.

А ведь Андрей Нартов привез с собой чертежи побежденной машины и бесценный, оплаченный кровью опыт. В ту ночь за столом в моей конторе сидели учитель и ученик, союз двух равных инженеров-стратегов, людей, понявших, что их личная война за будущее России только начинается.

Наш воссоединившийся тандем с Нартовым напоминал хорошо смазанный механизм, где каждая шестерня знала свое место. Мы понимали друг друга без слов. Увиденная им на Урале смерть мастера от взрыва пара оставила в его душе глубокий шрам, и теперь он был одержим идеей создания более безопасного источника энергии (особенно, когда я познакомил его с сумасбродной по содержанию идеей). Эта одержимость стала топливом для нашего безумного проекта. Разложив перед ним эскизы динамо-машины, я погрузил нас обоих в изнурительную технологическую гонку, в которой каждый день приносил новые неразрешимые задачи.

Битва началась с магнитов. Мои теоретические знания о самовозбуждении генератора разбивались о суровую реальность: первая наша машина, собранная на лучших природных магнитах, выдавала ток такой силы, что его едва хватало, чтобы заставить подрагивать стрелку примитивного гальванометра. Неделю мы, как одержимые, перематывали катушки электромагнита, меняя толщину провода и количество витков, пока Нартов, отбросив мои расчеты, на чистой интуиции не нашел правильный баланс, и наш второй прототип наконец-то выдал стабильный, ощутимый поток энергии.

Затем наступил черед изоляции. Провода, которые мы обматывали пропитанной воском бумагой, превращали нашу динамо-машину в дорогую дымовую шашку. При малейшей перегрузке воск плавился, бумага обугливалась, и яркая вспышка короткого замыкания отправляла в утиль результаты многодневного труда. Кульминацией этой борьбы стал небольшой пожар. Ночью, во время очередного испытания, обмотка вспыхнула. Мы с Нартовым, ругаясь и кашляя в едком дыму, едва успели сбить пламя, залив машину водой (на будущее нужно «придумать» порошковый огнетушитель — вот только я вообще не помню строение и состав такой простой мелочи). Лаборатория была спасена, однако наш лучший прототип превратился в обугленную, бесполезную груду меди и железа. Стоя на этом пепелище, Нартов, вместо того чтобы отчаяться, нашел решение. Вспомнив о керамике, которую он использовал для формовочной смеси на Урале, он предложил делать миниатюрные фарфоровые изоляторы-бусины, через которые пропускался каждый виток обмотки. Это был адский, кропотливый труд, но он обеспечил надежность. Последним бастионом стали щетки коллектора. Спрессованные пучки медной проволоки, которые мы использовали за неимением графита, искрили так, что напоминали новогодний фейерверк, и стирались в пыль за считанные часы работы.

Наконец, после месяца проб, ошибок и бессонных ночей, наш монстр был готов. Громоздкий, уродливый, с торчащими во все стороны проводами, соединенный приводным ремнем с пыхтящей паровой машиной, он выглядел как чудо инженерной мысли. Хотя мастера шутили, что похоже на орудие пыток. Но оно работало. И я решил использовать этот момент для тонкой психологической игры, в центре которой должен был оказаться царевич Алексей.

Я не стал его приглашать, а вместо этого подошел с видом человека, ищущего помощи.

— Ваше высочество, — сказал я с самым серьезным видом, — мы с мастером Нартовым бьемся над новой машиной, но она работает нестабильно и греется. Боюсь, дело в некачественном металле. Не соблаговолите ли вы присутствовать при испытаниях в качестве независимого наблюдателя от Государя? Ваше беспристрастное слово поможет мне убедить Царя выделить нам лучшую сталь.

Этот удар по его самолюбию был точен. Роль третейского судьи, от вердикта которого зависит судьба целого проекта, льстила ему. Он согласился, явившись в лабораторию с видом строгого ревизора, в сопровождении двух своих дьяков, готовых запротоколировать мой провал.

В лаборатории царила тишина. Я намеренно попросил Алексея встать рядом со стендом, чтобы он мог «лучше видеть возможные дефекты в металле». Нартов, с лицом хирурга, запустил паровую машину. Цех наполнился знакомым гулом, ремень натянулся, и ротор нашей динамо-машины начал набирать обороты, издавая высокий, почти музыкальный гул. Подойдя к демонстрационному стенду — двум массивным медным клеммам, между которыми была натянута тонкая железная проволока, — я медленно опустил рубильник.

Ничего.

Ни взрыва, ни грохота. Лишь нарастающий гул вращающегося металла. Алексей обменялся с дьяками торжествующей усмешкой. Изабелла, стоявшая рядом с Магницким, разочарованно вздохнула. И в этот момент железная проволока начала тускло светиться, наливаясь сначала вишневым, потом алым, а затем ослепительно-белым светом, от которого стало больно глазам. Яркая, беззвучная вспышка — и проволока испарилась, оставив после себя лишь легкий запах озона и тонкую струйку дыма.

Наверное, это не совсем безопасно — об этом надо было подумать, но учтем на будущее.

Эффект превзошел все ожидания: дьяки Алексея отшатнулись, один из них выронил бумаги; Магницкий, забыв про все, подбежал к машине, бормоча о «направленном движении невидимых корпускул» и тут же начал набрасывать на доске формулы, пытаясь математически описать увиденное. Изабелла же, в отличие от него, видела технологию и власть.

— Петр Алексеич, — прошептала она, — если этой силой можно передать приказ из Петербурга в Игнатовское мгновенно, то ценность такой связи выше любого флота.

Она уже думала о телеграфе. Ну еще бы, я ей все уши прожужжал про него.

А царевич Алексей стоял как громом пораженный. Он был ближе всех к стенду и почувствовал и жар, и странное, статическое покалывание на коже. Его лицо было белее мела. Он смотрел то на пустые клеммы, то на гудящую машину, и его губы беззвучно шевелились. Наконец, он неловко, торопливо перекрестился. Эта тихая, бесплотная, невидимая сила, рожденная из простого вращения металла, пугала его куда сильнее грохота паровых машин. Это было чистое, неоспоримое колдовство. На его лице впервые за все время нашего знакомства смешались суеверный ужас и невольное восхищение. Стена его идеологической брони, не пробитая ни логикой, ни фактами, дала первую, микроскопическую трещину перед лицом необъяснимого. Еще бы — это же «божественная» мощь. Он пришел судить, а стал свидетелем рождения нового мира.

Глава 20

Главное здание Адмиралтейства, пахнущее свежей сосновой стружкой и дегтем, было величественным. Здесь, в большой светлице с окнами на заложенный стапель, где уже вырисовывался скелет будущего линейного корабля, решалась судьба Северной войны. Скрип перьев, приглушенный кашель, шорох тяжелых камзолов — звуки тонули в тишине, царившей за длинным дубовым столом. Во главе сидел Государь. Его массивную фигуру, казалось, не вмещало даже резное кресло. Ни на кого не глядя, он водил острием ножа по поверхности стола, и в этом отсутствующем движении чувствовалась сжатая пружина.

Рядом со мной сидел Яков Вилимович Брюс, а по другую руку — царевич Алексей, на чьем лице застыла привычная смесь скуки и плохо скрываемого недовольства ко всему этому «немецкому» действу. Его присутствие, навязанное прямым приказом отца, походило на очередную, пока непонятную мне, педагогическую пытку.

Получив кивок от царя, первым поднялся князь-кесарь Ромодановский. Поддержанный седовласыми генералами, он изложил до предсказуемости осторожный план: закрепить за Россией Ингерманландию — «исконные наши земли», — получить выход к морю и ограничиться умеренной денежной контрибуцией, чтобы «не гневить понапрасну европейские дворы и не дать англичанам повода для вмешательства». В его речи звучала вся суть государственника старой закалки — взять свое и немедленно запереть дверь на засов.

Когда он закончил, Петр вперил в меня тяжелый взгляд.

— Что скажешь, бригадир? Твои «адские котлы» шведу бока намяли. Тебе лине знать, какую цену за то лечение выставить.

М-дя. Умеет Царь подножки ставить. Ну-с, я не виноват. Откроем рот во всю свою ширь, глядишь хотя бы половину «хотелок» загребу.

Чувствуя на себе десятки взглядов — враждебных, любопытных, выжидающих, — я поднялся. Спорить с доводами князя-кесаря я не стал. Я решил их уничтожить.

— Ваше величество, господа, — начал я, подойдя к большой карте Остзейского края, разложенной на отдельном столе. — Мы рискуем совершить роковую ошибку. Мы смотрим на эту войну как на драку за спорный участок земли, хотя на самом деле выиграли нечто несоизмеримо большее. Мы сломали хребет шведской военной машине. И теперь наша задача — не дать ей срастись вновь. Никогда.

Моя указка обвела устье Невы и все побережье.

— Ингерманландия — это калитка. Нам же нужны ворота в Европу, широкие, чтобы в них могли войти целые торговые флотилии. А это вся Эстляндия с Ревелем, вся Лифляндия с Ригой. Не только земли, а готовые порты, верфи, торговые конторы, веками работавшие на шведскую корону. Отныне они будут работать на казну российскую.

В зале зашумели. Багровые лица моих недоброжелателей исказились, а Меньшиков что-то гневно прошептал соседу. Я продолжил, повысив голос:

— Далее. Карельский перешеек с Выборгом — наш. Земли же, что лежат за ним до самого Або, — я очертил контур будущей Финляндии, — должны стать ничейным княжеством под нашим покровительством. Нам не нужна эта бедная, скалистая земля. Нам нужен вечный замок на северных границах Петербурга. Пусть шведы сами кормят это княжество, коль захотят, а мы будем лишь гарантировать его нейтралитет.

Выдержав паузу, чтобы дать им переварить масштаб территориальных претензий, я перешел к самому главному.

— Теперь о контрибуции. Уважаемый князь-кесарь предлагает взять деньгами. А я спрошу: что есть деньги? Пыль. Золото можно занять у лондонских банкиров, переплавить церковную утварь или, в конце концов, ограбить собственных подданных. Деньги — ресурс возобновляемый. А вот промышленную мощь за год или два не восстановишь.

Мои слова удивили. Меньшиков даже прищурился.

— Посему я предлагаю: никакого золота. В течение пяти лет Швеция будет платить нам дань металлом. Их лучшая медь пойдет на наши пушки. Их железо — на наши станки. И главное, — я поймал взгляд Петра, — они отдадут нам все оставшиеся запасы данеморской руды и весь уцелевший станочный парк со своих верфей в Карлскруне. Мы обескровим их военную промышленность, превратив ее на годы в наш сырьевой придаток.

И, наконец, последний удар.

— А за унижение, за разорение наших земель и за то, что их король посмел ступить на нашу землю с оружием, — за него лично пусть платят. Золотом. Сумма рассчитана, — на стол лег лист бумаги. — Она такова, что им придется либо обложить своих подданных тройным налогом, либо залезть в вековую кабалу к английским ростовщикам. Пусть выбирают.

Когда я закончил, в зале воцарилась тишина. Мой план был жестким, тотальным, нацеленным на полное и окончательное уничтожение Швеции как великой державы. Генералы растерянно переглядывались, Брюс нахмурился, явно просчитывая реакцию Европы. Самое время было разыграть мою «алексеевскую карту».

— Впрочем, господа, — я сменил тон на более примирительный, — все это — лишь грубые наброски. Облечь их в изящную, не оскорбительную для монарших ушей форму — дело тонкое, дипломатическое. Ваше высочество, — я повернулся к Алексею, который с с легким интересом слушал мою «немецкую» речь. — Вы, как человек, постигший премудрости европейской словесности, смогли бы составить преамбулу к сему договору лучше, чем кто-либо. Написать ее так, чтобы наши справедливые требования выглядели актом милосердия просвещенного монарха к заблудшему соседу. Эта задача требует знания языков и понимания души европейских государей.

Алексей замер. Я предлагал ему стать творцом самой важной, самой «европейской» части документа. На его лице недоверие ко мне боролось с соблазном утереть нос этому «выскочке-механику» на его же поле, показав, что он, наследник, разбирается в высокой дипломатии лучше любого барона.

— Что ж… — хмыкнул он, силясь сохранить надменное выражение лица. — Если Государю будет угодно, я готов приложить свои скромные познания на пользу Отечества.

Петр, с легкой ухмылкой бросил.

— Угодно! Условия барона — принять за основу. Брюсу — возглавить делегацию. Смирнову — быть при нем главным советником. Царевичу — готовить преамбулу. Всем остальным — молиться, чтобы у шведов хватило ума согласиться.

Через неделю в одной из палат Адмиралтейской крепости-верфи, с видом на строящийся флот — лучший символ новой России, — начались переговоры. Вопреки моим ожиданиям яростного торга, шведская делегация во главе с графом Арвидом Горном держалась на удивление сдержанно. Вместо дипломатических уловок я столкнулся с усталой и методичной сдачей позиций. Они оспаривали второстепенные детали, сроки поставок и формулировки, однако ключевые, убойные пункты моего плана — территории, контрибуцию металлом и выкуп за короля — принимали с минимальным сопротивлением. Такая готовность к капитуляции выглядела неестественной и требовала объяснения.

Разгадка пришла поздним вечером накануне решающего раунда, вместе с Брюсом. Он явился с несколькими письмами, полученными из Любека. В руках он держал переписку своего доверенного лица с немецким купцом, имевшим обширные связи в Стокгольме. Под видом обсуждения цен на пеньку и лес в письмах эзоповым языком излагалась вся подноготная шведской внутренней политики.

— Ты думаешь, мы их ломаем, барон? — улыбался Брюс, раскладывая бумаги. — А на самом деле мы лишь помогаем им затянуть ошейник на шее их собственного короля.

Поначалу его слова показались мне какой-то иезуитской логикой. Я же ведь предполагал, что запросив большее, я получу желаемое, а главное, больше тогол, что было в моей истории (по крайней мере, как я ее помнил).

— Постойте, Яков Вилимович. Мы требуем с них три шкуры, а они этому только рады?

— Не они, барон, а их аристократия, — терпеливо пояснил Брюс. — Риксдаг. Они смертельно устали от войн Карла, от абсолютизма, истощившего страну и лишившего их реальной власти. Его плен для них — уникальный шанс вернуть себе контроль над государством. — Брюс указал на строку в письме. — Смотри. Больше всех за мир на любых условиях ратует партия графа Горна, нашего главного переговорщика. Они понимают: продолжение войны — это гарантированное поражение. Зато возвращение на трон побежденного, униженного и обремененного гигантским долгом короля — идеально. Они получают управляемую марионетку, которую всю оставшуюся жизнь будут держать на коротком поводке, попрекая «Котлинским позором» (так, кстати, сам обозвали в Европе битву с пленением Карла). Наш выкуп — цена, которую они платят за собственную власть.

Циничный, абсолютно логичный расклад начал проясняться. Мой план, нацеленный на внешнее ослабление Швеции, идеально совпал с внутренними интересами их элиты.

— А контрибуция металлом? — спросил я, все еще пытаясь найти изъян в этой схеме.

— А контрибуция металлом, — подхватил Брюс, — позволит им запустить простаивающие рудники и мануфактуры, чтобы выполнить наши условия. Они сохранят промышленность и дадут работу людям, списав все тяготы на проигравшего войну короля. Мы для них — идеальный инструмент для решения их внутренних проблем. Да и мнится мне, что им выгоднее торговать излишками железа, чем вливать их в затеи Карла. Последние несколько лет шведская казна не пополнялась, все шло на убыль, а тут еще и плен.

Вооруженный этим знанием, на следующий день я действовал безжалостно и уверенно. Я требовал, знал, что они согласятся. Одновременно я решил использовать ситуацию для продвижения своего самого сложного проекта — воспитания Алексея. Понимая, что Государь во многом сам запустил воспитание сына, я видел свою задачу не в том, чтобы сломать царевича, а в том, чтобы примирить его с отцом.

Алексея спровадил Петр, считая, что и так много его сын выполнил — аж в цельном договоре текст написал. Я же был другого мнения. Перед финальным раундом переговоров, когда оставалось согласовать лишь выкуп за Карла, я решился на рискованный шаг. Дождавшись момента, когда мы с Государем остались одни, я завел разговор о царевиче.

— Государь, — я осторожно обратился к нему, — мы стоим на пороге великого мира, который изменит лик России. Наследнику престола крайне важно увидеть своими глазами, как она куется. Увидеть нашу волю и слабость противника. Это станет для него лучшим уроком государственной науки, чем сотня книг.

Петр хмуро посмотрел на меня, однако в его взгляде мелькнул интерес. Виноватый в том, что запустил воспитание сына, он, казалось, был готов ухватиться за любую возможность наверстать упущенное.

— Что предлагаешь? — буркнул он.

— Позвольте ему присутствовать при подписании. В качестве моего помощника и эксперта по европейскому церемониалу. Пусть он увидит, как шведские вельможи склоняют головы перед мощью России. Пусть почувствует себя частью этой мощи. Пусть поймет, что величие страны не в прошлом, а сейчас, перед его собственными глазами.

Царь долго молчал, потом коротко кивнул.

В тот же день в зале Адмиралтейства Алексей сидел за нашим столом — угрюмый, отстраненный, всем своим видом показывая, что его присутствие здесь не более чем отцовская прихоть. Переговоры шли вязко. Граф Горн уперся именно в вопросе выкупа.

— Ваше превосходительство, — сухим тоном заявил он, — сумма, которую вы требуете, не просто велика. Она разорительна. Она не соответствует ни практике европейских войн, ни чести коронованных особ. Казна Швеции пуста. Мы не сможем выплатить этого и за сто лет.

Он блефовал, тянул время, пытаясь выторговать хоть какую-то уступку, чтобы не выглядеть полным капитулянтом. Брюс уже готов был ответить жесткой тирадой, но я остановил его жестом и повернулся к Алексею.

— Ваше высочество, — я обратился к царевичу подчеркнуто уважительно, заставив всех в зале обернуться. — Господин граф говорит о европейской практике. Но вы, как человек, глубоко изучивший историю, без сомнения, помните прецеденты. Не будете ли вы так любезны просветить нас? Уверен, ваши познания помогут нам найти справедливое решение.

Наживка была брошена. Я апеллировал к его эрудиции и самолюбию (при этом, зная, что они с Изабеллой этот вопрос про выкупы монархов как-то обсуждали). Несколько секунд в зале было тихо. Алексей поджал губы. Отказаться — значило расписаться в своем невежестве на глазах у отца и всей элиты. Он выпрямился, в его голосе, к моему удивлению, не было надменности.

— Если память мне не изменяет, — обратился он к графу Горну, — выкуп за короля Франциска составил два миллиона золотых экю, что равнялось почти двум годовым доходам французской короны. А за короля Ричарда его брат, принц Джон, и вся Англия собирали сто пятьдесят тысяч марок серебром — сумму по тем временам астрономическую. История, господин граф, знает примеры и похлеще.

Он говорил, а его лицо менялось на глазах. Взгляд загорелся азартом. Он использовал знания как оружие в реальной дипломатической схватке. Граф Горн был обескуражен. Такого удара от угрюмого юноши он не ожидал. Я же смотрел на Петра. Царь не отрываясь глядел на сына, на его лице впервые за долгое время плескалась редкая, почти нескрываемая отцовская гордость. В Алексее он увидел проблеск будущего государя.

Осень 1706 года. Тот же зал в Адмиралтействе, но атмосфера иная — торжественная, тяжелая, пропитанная запахом сургуча. На столе лежал толстый, перевязанный золотым шнуром фолиант мирного договора. За спиной Брюса я размышлял о том, что в моем мире эта война закончилась в 1721 году. Двадцать один год крови, поражений и неимоверного напряжения. Здесь, в этой реальности, она завершилась за шесть лет сокрушительным триумфом, менявшим расклад сил во всей Европе. С лицом, похожим на восковую маску, граф Горн медленно выводил свою подпись; его рука заметно дрожала. Затем свою подпись брезгливо поставил Карл. Эйфории победителя не было. Лишь тяжесть ответственности. Эта подпись означала рождение новой, могущественной и пугающей для остального мира России.

За день до отбытия шведской делегации меня известили: его величество Карл XII желает меня видеть. Наедине. Просьба, переданная через графа Горна, звучала как приказ. Я согласился.

Местом встречи стали его временные покои в Адмиралтействе. Комната, обставленная по-походному, была почти пуста — пока мы говорили, слуга молча укладывал в дорожные сундуки личные вещи монарха. Карл стоял у окна, глядя на строительные леса. Одетый в простой суконный камзол, без регалий, он походил на хищника, зализывающего раны, — уставшего, не утратившего своей смертельной опасности.

— Я хотеть посмотреть в глаза человеку, который заставить моих генералов бояться звука собственных шагов, — произнес он, не оборачиваясь.

— Ваше величество, войну выиграл русский солдат, — ответил я, не собираясь подыгрывать его тону.

Он резко обернулся. На его лице не было ни капли уважения или смирения.

— Не лги мне, барон. И себе не лги, — прошипел он. — Солдат выигрывать битву, которую для него придумать полководец. Я думал, войну решают быстрые марши и удар в решающем месте. Всю жизнь я учить этому. А ты… ты показать мне, что войну выигрывает тот, кто быстрее подвозит к пушкам ядра и сухари. Тот, у кого мушкет стрелять десять раз, пока мой гренадер успевает выстрелить дважды. Ты не воевать, а считать как лавочник. И твои цифры оказались сильнее моей воли.

В его словах сквозила горечь человека, чье искусство обесценили грубой силой.

— Я завидовать твоему царю, — продолжил он, и в голосе его прозвучало злорадство. — Не его землям. Я их вернуть. Я завидую тому, что у него есть такое чудовище, как ты. Он думает, что получил верного пса, а на самом деле пригреть на груди дракона, который однажды спалит его самого.

Он подошел вплотную, глядя сверху вниз.

— Но я позвать не для этого. Наша с тобой война на поле боя окончена. Ты победил. Поздравляю. Теперь для тебя начинается настоящая война, за твоим поражением в которой я буду с удовольствием наблюдать из Стокгольма.

Сделав паузу, он насладился эффектом.

— Думаешь, Европа простит России эту победу? А англичане, которых ты так ловко обставил, забыть унижение? Свои линейные корабли они сюда не пришлют — дорого и глупо. Вместо них явятся тихие люди в неприметных плащах, с кошельками, набитыми золотом, и с ядом в перстнях. Они не станут штурмовать твое Игнатовское. Зачем? Проще купить твоего лучшего мастера, чтобы он продать им чертеж. Подкупить вельмож, которые нашепчут царю о заговоре. Устроить пожар на складах, поднять бунт твоих же рабочих, проклинающих тебя за то, что отнять у них привычную жизнь.

Передо мной стоял какой-то пророк, с наслаждением предрекающий мне мучительную смерть.

— Ты обыграл меня, солдата, на своем поле. Что ж, добро пожаловать на наше, барон. В игру королей. В этой игре тебя сожрут. Тебя, твой машины и твой царя-плотника. Удачи. Она тебе понадобится.

Не прощаясь, он развернулся и вернулся к окну, аудиенция окончена. Я вышел из комнаты.

А ведь Карл мне раньше нравился, тварюка.

Когда униженная шведская делегация отбыла, Адмиралтейство наполнилось деловой тишиной. Война была выиграна, но ее плоды еще предстояло собрать и переварить. Вечером того же дня из высокого окна в кабинете Брюса нам открылась редкая сцена. Внизу, в одной из палат, у огромной карты с уже нанесенными новыми границами стояли Петр и царевич Алексей, погруженные в разговор. Алексей, ткнув пальцем в карту, задал отцу конкретный вопрос о статусе рижского порта, и Петр, без обычного раздражения, принялся обстоятельно отвечать, водя по бумаге толстым пальцем.

— Гляди-ка, Яков Вилимович, — тихо проговорил я. — Кажется, первый шаг сделан.

— Это лишь проблеск, барон, — так же тихо ответил Брюс, не отрывая взгляда от окна. — Но проблеск, дающий надежду. Ты дал ему почувствовать себя участником великого дела. Верный ход. Главное теперь — не останавливаться. Я беру на себя московских доброхотов. Пора проредить их ряды и отрезать от наследника. А ты продолжай гнуть свою линию. Может, и впрямь…получится…

Однако педагогические эксперименты сейчас занимали меня мало.

— Прощаясь, шведский король напророчил мне войну иного рода, — повернулся я к Брюсу. — Войну с лазутчиками всей Европы. Он говорил об этом как о неминуемом. Я-то всегда считал, что в эту эпоху роль соглядатаев сильно раздута. Насколько это серьезно?

Брюса мой вопрос, казалось, искренне ошеломил.

— Раздута? Барон, да мы всю жизнь живем как в решете! — он прошелся по кабинету, и лицо его стало жестким. — Ты, со своими машинами, думаешь, что история движется только железом. А она еще как движется предательством и серебром. Еще при отце Государя, Алексее Михайловиче, в Москве сидел шведский барон фон Лилиенталь. Этот шпиг создал такую сеть, что знал о каждом бревне на верфях в Дединово, раньше, чем об этом докладывали в Посольский приказ. Скупал подьячих, переманивал мастеров, знал все наши слабые места.

Он остановился, нахмурился.

— А наша нарвская конфузия? Мы проиграли из-за измены немцев-офицеров. А накануне сражения подполковник Траурнихт, которому доверили разведку, за триста шведских талеров сдал им полную диспозицию нашей армии. Каждый редут и батарею. Они знали о нас все. Мы всегда были для них открытой книгой. А ты, с твоим появлением, просто заставил их и всю остальную Европу сменить тактику. Раньше они охотились за планами крепостей. Теперь будут охотиться за чертежами твоих машин. И за тобой лично. Так что король Карл не пугал. Вот теперь, барон, ты и впрямь влез в дела государевы по самые уши.

Я-то считал, что главная война позади. Оказалось, она еще и не начиналась. Заметив мое состояние, Брюс позволил себе хитрую усмешку.

— Впрочем, чтобы ты понял эффективность этой подковерной грызни, вот тебе пример, как мы сами сыграли в эту игру. Помнишь наш азиатский гамбит?

Я кивнул. Та авантюра с экспедицией в Бухару и поддельными картами казалась мне отчаянным блефом.

— Так вот, он сработал. Да еще как! — Брюс протянул мне донесение из Гааги. — Наши люди докладывают: в купеческих кругах Лондона смута. Слухи о нашем караванном пути в Индию, подкрепленные «случайно утерянными» картами, вызвали серьезное падение акций их Ост-Индской компании. Подсчитав возможные убытки, они пришли в ужас.

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Итог: их посол, лорд Уитни, еще недавно говоривший с нами языком ультиматумов, теперь ищет встречи и заискивающе интересуется, на каких условиях мы готовы «пересмотреть торговые интересы в Азии».

Глава 21

Большая палата Адмиралтейства, наскоро превращенной в бальный зал, была шумной. Здесь пахло верфью: свежей сосновой смолой, дегтем и горячим воском. В золотом мареве тысяч оплывающих свечей, от которых воздух сделался плотным, шурша шелками, кружились напудренные, разгоряченные пары. Музыка гремела: надрывались скрипки, силясь перекричать гул басов и пьяный хохот гвардейских офицеров, что сгрудились у столов с закусками. Новая Россия, еще не привыкшая к европейскому платью, праздновала так, как умела — буйно, до изнеможения, до треска в ушах.

Прислонившись к свежеотесанной колонне, от которой еще веяло лесом, я машинально вертел в пальцах бокал с рейнским. На груди, оттягивая дорогое сукно нового камзола, висел орден Андрея Первозванного. Его синяя лента давила на плечо, а сам крест, сверкая эмалью, служил маяком, притягивающим взгляды, — одновременно и мишень, и охранная грамота. Ко мне то и дело пробивались сквозь толпу разные вельможи, сгибаясь в подобострастных поклонах, бормоча о своих нуждах. Скользкие, как угри, иностранные дипломаты пытались втянуть меня в разговор о ценах на пеньку, явно прощупывая почву для будущих сделок. Я улыбался, говорил какие-то пустые, ничего не значащие слова, а сам искал глазами своих. Вон, в углу, с лицом человека, жующего лимон, цедил вино адмирал Апраксин, старательно избегая моего взгляда. А вот и светлейший князь Меншиков — блистает, хохочет громче всех, хлопает по плечам купцов, будто и не было недавнего позора и штрафа в сто тысяч. Актер, да и только.

Весь этот балаган был дымовой завесой. Настоящая победа оказалась тихой и бумажной, скрытой в донесении из Гааги, которое Брюс показал мне накануне. Наш азиатский блеф сработал. Здесь же праздновали победу пушек, не догадываясь, что еще одна война была выиграна ложью и чернилами.

Устав от этого театра, я двинулся к широкой деревянной лестнице, ведущей на хоры, где обычно размещались музыканты. Там, в тени, облокотившись на свежеструганные перила, стоял он. Государь. Один. Его взгляд был устремлен вниз, на это кипящее варево из людей. В гигантской фигуре не было праздничной расслабленности — скорее, она напоминала огромную доменную печь в режиме ожидания: жар внутри клокотал, но наружу не вырывался ни один язычок пламени.

В такие минуты Царя остерегались и не беспокоили.

Подойдя, я встал рядом. Мы долго молчали, глядя, как колышется толпа, расступаясь и снова смыкаясь живой волной.

— Смотри-ка, Алексеич, — заговорил он первым. — Десять лет назад тут бы иные речи вели. Чья борода гуще да чей род древнее. А ноне? Парики, менуэты, разговоры на немецкий манер… Диво. Словно старую кожу сбросили, а новая еще чешется.

Он медленно провел ладонью по перилам.

— Да только тесно в этой коже. И стране нашей тесно стало. За шведом гонялись, чтобы калитку к морю прорубить, а выломали, почитай, целую стену. Вся Европа теперь на нас смотрит, кто с опаской, кто со злобой. А мы все по-старому зовемся.

Этот разговор — не от скуки. Государь подводил итоги, искал новое имя для новой реальности. И я знал это имя.

— Так ведь и впрямь рамки старые жмут, Государь, — начал я осторожно. — Титул «Царь и Великий Князь всея Руси» — он для Московского государства годится, что за кремлевскими стенами от мира пряталось. А нынешняя держава, что на Балтике флот свой держит и королей в полон берет, в этот титул уже не влезает. «Московское царство»… Звучит мелко, будто о вотчине речь, а не о силе, с которой отныне всякому считаться придется.

Он медленно повернул ко мне голову. Его взгляд взвешивал, оценивал, словно мастер, проверяющий качество отливки. На лице не было удивления. Я лишь дал имя тому, что уже жило в нем. Я же прекрасно помню что провозгласил Петр Великий после победы над шведами…

— Империя… — он произнес это слово негромко, пробуя его на язык. Оно прозвучало весомо, полнокровно. — Рим — первый. Второй — Царьград — под турком лежит. Стало быть, нам третий держать. Так ведь в старину говорили? Только они об этом в кельях шептались, а мы… мы ее построили. Из топей, железа и костей. Империя. А я… значит, Император.

Он смотрел на меня. Хотя нет, Государь смотрел сквозь меня. Он видел себя в одном ряду с Августом и Константином. И в этот миг упоения собственным величием он был наиболее уязвим. Наверное надо добавить в этот мед бочку дегтя.

— Только венец имперский тяжелее шапки Мономаха, Государь, — произнес я как можно спокойнее. — Империя — это не про «повелевать», это про «строить». Механизм, который нужно смазывать и чинить денно и нощно, иначе он заржавеет и развалится.

Я не самоубийца, чтобы искажать мечты Царя. Но немножко направить его размышления в нужно русло необходимо.

Петр Первый нахмурился, возвращаясь на грешную землю, в свой привычный мир верфей и мануфактур.

— Разъясни.

— Империю нужно сшить, Государь. Проложить железные дороги, чтобы Урал и столица стали соседями. Оборонять ее флотом, да таким, чтобы английский купец нашему в пояс кланялся, а не наоборот. Управлять единым законом, дабы «Палата привилегий» защищала ум умельца и в Архангельске, и в Астрахани. Но питать все это должна промышленность. Без нее любая корона — не более чем позолоченная безделушка.

Я говорил экспромтом, не рассчитывал на такую беседу, но оттого получилось искреннее, его взгляд менялся. Он смотрел вниз, на танцующих, на блеск и мишуру этого праздника, а видел уже не их. Государь видел перед собой чертеж гигантской, невероятно сложной машины под названием «Российская Империя». На его лице, рядом с гордостью создателя, впервые отчетливо проступила бесконечная, смертельная усталость человека, который только что осознал истинный масштаб взятой на себя ноши.

Прости, Великий Петр, но я не могу по-другому. Осознание будущих дворцовых переворотов заставляет меня поступать именно так. Мечтать об империи надо — да. Но и строить ее нужно изначально верно. По крайней мере, так, как я считаю правильным.

Много на себя беру? Возможно.

Но у меня есть то, чего нет у всех присутствующих. Послезнание.

Оставив Государя наедине с его рождающейся Империей, я спустился вниз, обратно в ревущий котел праздника. Короткий разговор на галерее, весом равный иному сражению, выжал все соки. Чертеж невероятно сложной машины только что одобрили. Оставалось спуститься в цех и объяснить главному мастеру, как, черт возьми, всю эту махину собрать. А без Никиты Демидова весь этот имперский механизм так и остался бы красивой картинкой на бумаге.

Я нашел его там, где и ожидал — в одной из боковых курительных комнат. Здесь, в сизом, густом дыму от дешевого голландского табака, вдали от музыки и танцев, шла настоящая работа. Сбившись в плотный кружок, потные, краснолицые купцы и армейские подрядчики что-то жарко доказывали уральскому хозяину. Один, размахивая руками, кричал: «…да за такую цену я тебе не пеньку, а самого черта лысого из Вологды привезу!».

Демидов, в простом, без изысков, суконном кафтане, сидел в центре этой стаи. Он слушал, изредка вставляя короткое, веское слово, и от этого слова зависело, получит ли кто-то подряд или останется с носом.

Дождавшись, пока очередной проситель, пятясь и кланяясь, покинет комнату, я подошел к столу.

— Никита Демидович, слово есть. Важное.

Он мягко улыбнулся, потом медленно кивнул своим собеседникам, дескать аудиенция окончена. Когда мы остались одни, он налил себе в щербатую чашку квасу из стоявшего на столе жбана и жестом указал мне на стул напротив.

— Слыхал, Государь нынче задумчив, о делах великих размышляет, — начал он без обиняков. — Видать, победа покоя не дает.

Он был практиком до мозга костей. Вся эта мишура с титулами его не трогала — он сразу перешел к делу. Естественно, я рассказал ему о своем видении проблем (в части строительства железной дороги страны).

— Твои дороги железные, — он отхлебнул квасу, — мысль благая, спору нет. Только ты с высоты своей петербурхской колокольни наших делов не видишь. Я прикинул. Чтобы одну только нитку до Москвы дотянуть, мне надобно все свои домны на пять лет остановить и одну только рельсу катать. Пять лет! А пушки для Государя кто лить будет? А железо сортовое для твоих же станков? Пупок развяжется, Петр Алексеевич. Просто-напросто надорвемся, и вся твоя затея лопнет.

Он говорил спокойно, даже устало, раскладывал передо мной суровую правду. Передо мной сидел партнер, трезво оценивающий риски.

— Вы правы, Никита Демидович, — я отодвинул в сторону бокал с вином. — Пытаться построить все и сразу — путь в никуда. Поэтому я предлагаю начать не со всей сети, а со станового хребта.

Взяв со стола чистый лист бумаги, я грифелем набросал грубую схему.

— Нам нужна одна, главная линия. От сердца к мускулам. От Петербурга, через Игнатовское, до твоих заводов на Урале. Одна-единственная линия, что свяжет новую столицу, наш главный сборочный цех и твою сырьевую базу. По ней пойдут уголь и руда на запад, а готовые машины и специалисты — на восток. Мы решим главную задачу — подвоз. А что до Москвы-матушки… — я предвосхитил его вопрос, — так пусть бояре сперва увидят, как дело спорится. Как по стальной нитке грузы пойдут втрое быстрее. Сами же потом прибегут, с поклоном, и денег на ветку до них из своих кубышек выложат. Мы им не отказываем, мы им товар лицом показываем.

Демидов долго смотрел на мой набросок, и скепсис на его лице сменился задумчивостью. Огромная, неподъемная задача сжималась до конкретного, обозримого проекта.

— Хм… — пробасил он. — Мысль дельная. Так, пожалуй, и сдюжим. Только вот, чтобы этот хребет построить, мне домны новые ставить надобно, молоты твои паровые, людей обучать. А это — деньги. И деньги немалые. Итак почти все вложили в кумпанию. Где брать будем? Продавать часть доли в Компании? Пускать аглицкого или голландского купца с их мешками золота? Так они за каждый свой талер три шкуры сдерут и в дела наши нос совать начнут.

— Пустить чужака в огород — последнее дело, — хмуро ответил я. — Нынче он тебе денег даст, а завтра начнет указывать, по какой цене железо продавать. Сядем на их золотой крючок, и вся наша затея пойдет прахом. Нет. Сами себе будем и должниками, и хозяевами. Для этого учредим Общую Компанейскую Казну.

Он удивленно вскинул свои густые, нависшие брови.

— Это как же? Из пустого в порожнее переливать?

— Почти. Представь, Никита Демидович, — я пододвинул к нему три оловянные кружки, — вот это — казна государева. Вот это — твоя. А это — моя. Сейчас каждый сам за себя. А мы сделаем вот что. — Я сдвинул кружки вместе. — Создадим четвертую, общую. И в нее с каждого государева заказа, с каждого пуда железа, что ты отольешь, с каждой машины, что я соберу, будет капать малая денежка. Копейка с рубля, не более. За год набежит сумма немалая. А дальше — самое интересное. Из этой общей казны мы будем давать в долг. Но не чужим, а своим же. Тебе — на новую домну. Мне — на станки. Под самый малый процент, чтобы не в убыток, а только чтобы дело спорилось.

Демидов слушал нахмурившись, с недоверием.

— Общая казна… А кто считать в ней деньги будет, не твои ли дьяки? — пробасил он. — И какой мне с того барыш, с малого-то числа? Я привык, чтобы рубль два приносил, а не копейку.

— А барыш твой будет не в копейке, а в самом рубле, — я подался вперед. — Ты получишь дешевые деньги. Ты получишь контроль. Вместе со мной. Мы будем решать, какой завод поддержать, какому купцу дать подряд. Тот, у кого общая казна, тот и заказывает музыку во всей стране. Никита Демидович, мы строим машину, которая будет чеканить деньги для нас и для государства. Это как маховик. Сперва мы его раскрутим с трудом, зато потом он сам будет тянуть за собой всю промышленность.

Я замолчал. Демидов неподвижно глядел на свои огромные, мозолистые руки, лежащие на столе. Он молчал мучительно долго. В его голове ворочались невидимые шестерни. Он привык к схемам «купил-продал», а сейчас пытался осознать всю мощь этой многоуровневой конструкции.

А ведь я предлагал создать инструмент тотального контроля, машину, которая позволит нам перестроить экономику целой страны.

Наконец он поднял на меня глаза. Неужели понял? Вот же гений от торговли.

— Дьявол… — выдохнул он. — Ты, барон, и впрямь дьявол.

Он протянул через стол свою широкую, как лопата, ладонь.

— Быть по сему.

Я крепко пожал его руку. В прокуренной каморке, под грохот праздничного бала, наш союз был скреплен окончательно, с общим, хищным пониманием нашего будущего.

Из прокуренной каморы я вернулся в жаркий хаос зала. Голова прояснилась, однако на душе осталось странное смешение тяжести от принятых решений и азарта от начатой игры. С Демидовым было покончено. Мы связали друг друга крепче родственных уз.

Мой взгляд машинально рыскал по толпе. В дальнем, менее шумном углу, под массивным гобеленом с изображением какой-то баталии, царевич Алексей держал свой маленький двор. Он что-то вещал. Окруженный несколькими отпрысками старых боярских родов, царевич, явно довольный собой, рассуждал о тонкостях европейского церемониала, ссылаясь на прецеденты из времен Людовика. Его срежиссированный мной, успех на переговорах, придал уверенности. Рядом с ним, подобно изящной статуэтке, сидела Изабелла. Баронесса вежливо улыбалась, кивала в нужных местах. Ее глаза, делая вид, что следят за жестикуляцией царевича, нет-нет да и скользили по залу. Я знал, кого они ищут.

Я уже сделал было шаг в их сторону, как толпа передо мной расступилась, и я увидел девушку.

На ней был тяжелый русский сарафан из темно-вишневого бархата, расшитый мелким речным жемчугом, который на этом балу выглядел и вызовом, и заявлением. Высокий кокошник, по старой московской моде, обрамлял строгое лицо с высокими скулами, а тяжелая коса цвета воронова крыла лежала на плече, оттеняя белизну кожи. Но поражали глаза — темные, почти черные, с чуть раскосым, татарским разрезом. Над верхней губой, едва заметно темнела крошечная родинка, придававшая ее строгой красоте толику дерзости.

Анна Борисовна Морозова. Дочь того Морозова, чей клан, пережив все бури и опалы, умудрился сохранить огромное влияние в старой столице.

— Простите, бригадир, что отрываю от мыслей о государственных делах, — ее низкий, грудной голос был завораживал. Я даже моргнул, пытаясь сфокусироваться. — Позвольте представиться, Анна Морозова.

Я поклонился, ожидая обычной светской болтовни. А она и не думала тратить время на пустяки.

— Я с большим интересом слежу за вашими начинаниями, господин Смирнов, — продолжила она. — Особенно за одним, о котором здесь, в Петербурхе, говорят мало. За вашей «Палатой привилегий».

Даже так? Я-то ждал комплиментов пушкам.

— Вы удивлены, — она угадала мои мысли, в уголках ее губ мелькнула тень улыбки. — Все видят в вас творца оружия. А я вижу человека, который первым в России понял, что ум — такой же товар, как пенька или железо. Ваша «Палата», барон, — это как доменная печь для идей. Загружаешь руду — сырую мысль, а на выходе получаешь чистый металл — готовый проект.

Меня сейчас кадрят что ли? А сравнение-то какое интересное придумала…

Наш разговор плавно переместился к проблемам Палаты привилегий, к реализации новшеств.

Передо мной стояла красивая аристократка. Или политик? Такое ощущение, что на самом деле мне предлагают союз между технологичным Петербургом и старой, купеческо-боярской Москвой. Ее род теснили Голицыны, а она искала новых союзников. Она была мостом. Это если я правильно понимаю подоплеку нашего разговора.

— Ваши слова, Анна Борисовна, дорогого стоят, — заявмл я. — Ибо сказаны с пониманием. Но одно дело — издать указ, и совсем другое — заставить его работать в Москве, где свои порядки.

— Порядки меняются, когда в них появляется выгода, — парировала она. — Отцы наши московские считать умеют. Покажите им барыш — и они сами принесут вам на блюде головы тех, кто станет на пути. Им нужен лишь тот, кто укажет путь.

Наш разговор тек легко. Мы говорили о косности старых приказов, о купеческой хватке, о будущем России. И чем дольше мы говорили, тем сильнее меня охватывал внутренний конфликт. С одной стороны — очевидная политическая выгода от союза с Морозовыми. С другой — меня затягивала эта женщина, особенно ее непохожесть на всех, кого я здесь встречал.

В какой-то момент, увлекшись разговором, я случайно бросил взгляд через ее плечо, в тот угол зала, где сидела Изабелла.

И замер.

Она по-прежнему сидела рядом с Алексеем, однако вежливая улыбка сползла с ее лица, оставив ее холодным и отстраненным. Губы были плотно сжаты, а веер в ее руке застыл, не шелохнувшись. Она смотрела на нас. Что это, ревность?

Почувствовав мой застывший взгляд, Анна Борисовна обернулась, проследила за ним и, увидев Изабеллу, все поняла. Она даже не смутилась.

— Кажется, мы отвлекли от дел не только вас, бригадир, — тихо произнесла она, с легкой долей насмешки. Она вернула мое внимание к себе, не желая уступать ни на мгновение. — Впрочем, о делах можно говорить и за столом. Отец мой будет рад знакомству. Он как раз обсуждает с голландскими купцами поставки леса для Адмиралтейства. Уверена, вам будет о чем потолковать.

Она сделала легкий жест рукой, приглашая меня присоединиться к группе московских вельмож, сгрудившихся в другом конце зала.

Это был политический ход? Она продолжала разговор, вводила меня в свой круг, демонстрируя и мне, и всем остальным свои намерения.

Я бросил последний, короткий взгляд на Изабеллу. Она отвела глаза, делая вид, что полностью поглощена рассказом царевича.

— С удовольствием, Анна Борисовна, — сказал я, принимая ее предложение. — Ведите.

Анна взяла меня под руку и повела сквозь толпу. Спину сверлили десятки взглядов — любопытных, завистливых, осуждающих. Один из них, холодный, анализирующий взгляд Изабеллы, ощущался почти физически. Но сейчас нужно было играть свою роль. Анна представила меня отцу, Борису Алексеевичу Морозову, — седовласому, тучному боярину с хитрыми, глубоко посаженными глазами. Его нарочитая, почти медвежья любезность не могла скрыть острой хватки. После обмена несколькими фразами о поставках корабельного леса стало ясно: передо мной косный ретроград, при этом, прекрасно понимающий, откуда дует ветер перемен.

Пока Морозов-старший с показным радушием наливал мне в бокал густую, сладкую наливку, я, по выработавшейся за последние годы привычке, продолжал сканировать зал. Мой мозг, даже в этой расслабленной обстановке, работал как часовой механизм — отслеживал перемещения, фиксировал взгляды, сопоставлял факты. Инженер во мне уступил место контрразведчику. Все же влияние Брюса на меня велико. А эта привычка позволила заметить то, что ускользнуло от всех остальных.

В разных концах зала, на максимальном удалении друг от друга, находились две фигуры, которые, по идее, не должны были иметь ничего общего. У окна, в окружении голландских купцов, стоял новый английский посол, лорд Уитни. Холеный, подтянутый, с тонкой, презрительной усмешкой на губах, он был воплощением британского высокомерия. В противоположном углу, у стола с яствами, возвышался посол Блистательной Порты, Мехмед-паша, — грузный, бородатый турок в роскошном, расшитом золотом халате и высоком тюрбане. Он с показным восточным равнодушием пробовал икру, всем своим видом демонстрируя отстраненность от этого варварского веселья.

Они не разговаривали. Не обменивались поклонами. Даже не смотрели друг на друга. Но я, наученный Брюсом искать связи там, где их, казалось бы, нет, почувствовал неладное. И инстинкт меня не подвел.

Лорд Уитни, закончив разговор с купцом, поднял свой бокал, делая вид, что произносит тост за здоровье Государя. Но в тот самый момент, когда бокал достиг уровня его глаз, он бросил короткий, почти незаметный взгляд в сторону турка.

Мехмед-паша, продолжая ковыряться серебряной ложечкой в блюде, никак не отреагировал. Однако через минуту, жалуясь на духоту, он достал платок и, промокнув лоб, сделал едва уловимый жест рукой, поправляя свой тюрбан. Движение было настолько естественным, что его никто не заметил.

Либо я перестраховываюсь и вижу то, чего нет, либо интуиция меня не подводит.

— Что-то не так, бригадир? — бархатный голос Анны Морозовой вернул меня в реальность. — Вы вдруг изменились в лице.

Я посмотрел на нее, на ее спокойное, уверенное лицо, на ее отца, который с аппетитом уплетал стерлядь, на всех этих людей, упивающихся миром, и ощутил приступ глухого, бессильного гнева.

Глава 22

Вскипевший гнев схлынул так же внезапно, как и нахлынул. Перегретый механизм эмоций остыл. Вокруг гремела музыка, хохотали офицеры, звенели бокалы, посреди этого ревущего праздника я ощущал себя чужим на представлении — всем, кроме меня, раздали роли в веселой комедии, мне же, похоже, отписали трагедию. Глядя на эти разгоряченные, беззаботные лица, я видел, как они упиваются миром, не ведая, что его хрупкая скорлупа уже треснула. Моя интуиция, отточенная на поиске скрытых дефектов в металле, безошибочно подсказывала: механизм эскалации уже запущен, оставалось лишь дождаться, когда сорвет главный клапан.

— Вы вдруг изменились в лице, — повторил бархатный голос Анны Морозовой, который вернул меня из холодных глубин предчувствия в душный зал. — Уж не тяготы ли государственного бремени омрачили ваш вид в разгар такого торжества?

На ее спокойном лице не было праздного любопытства. Она видела мое состояние и, тут же предложила увести меня от мрачных дум.

— Скорее, тяжесть ордена, Анна Борисовна, — заставил я уголки губ дернуться в подобии улыбки, коснувшись пальцами синей ленты. — Непривычно.

— К хорошему быстро привыкают, бригадир. Особенно когда оно заслужено, — она не дала мне уйти в самокопание, ее темные глаза смотрели с пониманием. — Впрочем, вижу, шум и суета вас утомили не меньше ратных трудов. Позвольте составить вам компанию в этом тихом углу.

Ее взгляд был каким-то успокаивающим. Никакого флирта. Черт, да это же вербовка! На глазах у всего двора она подходила к самой обсуждаемой фигуре вечера, игнорируя условности, и предлагала союз. И чтобы ни у кого не осталось сомнений в ее намерениях, тут же начался спектакль. К ней, чеканя шаг, подошел молодой князь Голицын, чье имя гремело в Москве не тише демидовского. Его поклон был безупречен, улыбка — самонадеянна.

— Анна Борисовна, не удостоите ли чести? Менуэт, право слово, скучен без вашего участия.

— Благодарю вас, князь, за любезность, — улыбнулась девушка кивая аристократу. — Но боюсь, я обещала этот танец другому.

С этими словами она бросила на меня почти незаметный взгляд. Не кокетливый, однако деловой, вопросительный.

«Ну что, вступаешь в игру?» — читалось в нем. Голицын, нахмурился, откланялся и отошел, всем своим видом показывая, какое оскорбление ему нанесли. Через пару минут к ней с той же просьбой подошел один из старых, седовласых сподвижников князя-кесаря Ромодановского. И снова — тот же вежливый отказ и тот же короткий взгляд в мою сторону.

По залу пронесся шепоток. Два отказа подряд двум представителям могущественных кланов случайностью быть не могли. Это была публичная декларация того, что московская аристократия в лице Морозовых делает свою ставку. Я усмехнулся про себя. Что ж, вызов принят.

— Позвольте предположить, Анна Борисовна, — сказал я, отвешивая ей поклон, — что тот «другой», кому обещан танец, — это я.

— Ваша проницательность, бригадир, уступает лишь вашей храбрости, — ответила она, и в уголках ее губ впервые за вечер мелькнула настоящая, теплая улыбка.

Вот ведь язва. Но красивая.

Легко вложив свою руку в мою, она вывела меня в центр зала. Я же лихорадочно вспоминал движения танца — не планировал как-то танцульками заниматься. Ее движения были плавными, она в какой-то момент даже повела в танце, пришлось «укоротить нрав» красотки. Под прикрытием музыки и общих поклонов менуэта шел диалог.

— Ваши заводы — истинное чудо, — говорила она вслух, легко поворачиваясь в такт музыке. — Отец мой не перестает восхищаться.

А на самом деле имелось ввиду другое: «Нам нужен доступ к вашим технологиям. Мы готовы платить».

— Ваша поддержка, Анна Борисовна, и прозорливость вашего отца — будут залогом успеха, — отвечал я, возвращая ее в исходную позицию. — Без мудрой купеческой хватки любой механизм — лишь груда железа.

Кружась в этом политическом танце, я краем глаза продолжал оценивать обстановку. Взгляд зацепился за другую пару, скользившую по паркету неподалеку. Царевич Алексей с увлечением что-то рассказывал Изабелле. Он был оживлен, почти счастлив, на его лице не осталось и тени обычной угрюмости. Изабелла слушала его, склонив голову, с совершенно стеклянной улыбкой. Внешне она была само внимание, хотя я-то ее знал. Ее взгляд, делая вид, что следит за танцующими парами, на самом деле прощупывал зал. Он остановился на нас с Анной. Улыбка царевичу не дрогнула, однако я знал, что за этой маской сейчас идет напряженная работа. Она оценивала угрозу, просчитывала последствия и, без сомнения, уже искала контрмеры. В этот миг мне стало одновременно и досадно, и как-то по-особенному спокойно. Досадно от того, что этот юноша, мой самый сложный проект, все еще пытался перетянуть на свою сторону моего лучшего «офицера штаба». Зато спокойно от осознания, что этот офицер сейчас думает о стратегии. Это означало, что я ее не потерял, просто игра стала сложнее.

Наш танец с Анной оборвался на полуслове — скрипки вдруг захлебнулись и смолкли. Настолько резко, что несколько увлеченных менуэтом пар столкнулись в центре зала. Все головы повернулись в одну сторону, к широкой деревянной лестнице, ведущей на хоры. Там стоял Государь. Возвышаясь над толпой, он своей огромной, подавляющей фигурой, казалось, изменил геометрию зала. Он превратил в трон простые доски, предназначенные для музыкантов.

Зал замер. Смех, разговоры, звон бокалов — все утонуло в почти осязаемом безмолвии. Петр, не дожидаясь, пока оно станет абсолютным, заговорил, его голос без всякого усилия наполнил огромное пространство, долетев до самых дальних углов, где прятались мелкие приказные и купцы.

— Господа! — обратился Царь к залу. — Мы пьем сегодня за победу русского оружия, за доблесть русского солдата! За мир, что вырван у врага силой и умом!

По залу пронесся одобрительный, немного сдержанный гул. Все ждали продолжения.

— Однако победа эта, — продолжал он, — не конец, а начало новой России. Мы долго стучались в двери Европы как бедные родственники, выпрашивая науки и ремесла. Отныне — хватит! Мы выломали эту дверь. И вошли в Европу хозяевами. Державе нашей, что раскинулась от Белого моря до Черного, что держит Балтику в своем кулаке, тесно в старом имени. Московское царство… Оно осталось там, за стенами Кремля, в боярских теремах и пыльных приказах. Здесь, на этих берегах, на костях и болотах, рождается иная сила.

Ой-ёй! Кажется, я начинаю понимать к чему клонит Царь.

Обведя зал тяжелым взглядом, он, казалось, смотрел в глаза каждому.

— Первый Рим пал от варваров. Второй, Царьград, стонет под пятой басурмана. Третьему Риму — стоять! Да не в молитвах иноков, а в грохоте наших верфей! В дыму наших мануфактур! В славе нашего флота!

Он поднял тяжелый серебряный кубок.

— Посему, волею Божьей и нашей, отныне и вовеки держава наша именоваться будет — Российской Империей! А я, ваш государь, принимаю титул Императора Всероссийского!

Даже разорвись в зале бомба, эффект был бы слабее. Наступила мертвая тишь. Вокруг застыли лица: растерянность старого Ромодановского, плохо скрытый ужас на физиономиях московских бояр, недоумение генералов. «Император». Чужое, латинское, «немецкое» слово прозвучало как святотатство, как пощечина вековым устоям. Они не понимали, боялись. В их молчании был шок, сакральный ужас перед неслыханной дерзостью, разрывом с прошлым, с самим титулом «Царь», данным от Бога.

Хотя тот же «царь» пришел от римского «цезарь». Но кого это волнует?

Я мельком взглянул на царевича. Алексей стоял с каменным лицом, его губы беззвучно шевелились, пальцы инстинктивно сложились для крестного знамения. Он увидел в этом падение, предательство веры отцов. Рядом со мной Анна Морозова застыла ледяной статуей; ее московская душа холодела от ужаса. Даже Изабелла, европейка, казалось, была сбита с толку.

Мой взгляд метнулся наверх, к Петру. Торжество на его лице начало сменяться недоумением, а затем — привычной, сжимающей скулы яростью. Он ожидал восторга, а в ответ получил гробовое молчание. Еще мгновение и эта сжатая пружина гнева развернется, обрушившись на головы остолбеневших от страха вельмож.

В эту секунду я понял, что надо спасать. Причем понимание пришло не как человека из будущего, а как инженера, видящего, что механизм вот-вот пойдет вразнос. Нужно срочно сбросить давление. Выйдя вперед, я вскинул бокал так, что вино плеснуло на манжеты.

— Виват, Император! Виват, Российская Империя!

Мой голос прозвучал одиноко, почти вызывающе. На мгновение показалось, что я кричу в пустоту. Петр посмотрел на меня с хоров, в его глазах была благодарность, узнавание. Он увидел во мне себя — одиночку, толкающего эту неповоротливую махину в будущее.

Мой крик сломал оцепенение. Первым, опомнившись, подхватил Брюс. За ним — Меншиков, сообразив, куда дует ветер. И вот уже весь зал, сначала робко, неуверенно, а потом все громче и громче, взорвался ревом. Кричали все: и те, кто пять секунд назад крестился под камзолом, и те, кто видел в новом титуле лишь повод выслужиться. Овации гремели, заглушая музыку, заглушая собственные страхи. Я кричал, мой голос тонул в общем реве, который запустил я. И отвечать за него теперь тоже мне.

Эйфория толпы оказалась заразительной. Едва Петр спустился с хоров, его, Императора, тут же окружило плотное кольцо восторженных вельмож. Меншиков, отбросив недавний испуг, кричал «Виват!» громче всех, его лицо лоснилось от счастья. Оправившись от шока, Анна Морозова что-то оживленно доказывала отцу, и тот, крякнув, одобрительно кивал — московские купцы уже прикидывали барыши от нового имперского статуса. Даже Алексей, казалось, смирился с неизбежным и вел с Изабеллой какую-то светскую беседу.

Мир. Мы завоевали его. Завоевали право строить, а не воевать. Наконец-то можно было вздохнуть полной грудью и заняться главным — дорогами, станками, академией… На мгновение я позволил себе расслабиться, почувствовав, как отпускает многомесячное напряжение.

Этот хрупкий, выстраданный покой разбился о топот сапог. Сквозь толпу, расталкивая напудренных вельмож, к трону пробился запыхавшийся драгунский офицер с забрызганным грязью камзолом и осунувшимся от многодневной скачки лицом. Не говоря ни слова, он опустился на одно колено и протянул Государю запечатанный сургучом пакет.

Даже боюсьпредставить что это за донесение, которое прошло лично к Петру.

Петр, нахмурившись, сломал печать. Шум в зале начал стихать. По мере того, как Император читал, его лицо темнело, превращаясь в грозовую тучу. Улыбка сползла, сменившись знакомой, сжимающей скулы яростью. Он поднял руку, и в зале воцарилась абсолютная тишина.

— Праздник окончен, господа, — его голос был похож на скрежет металла. — Пока мы здесь пьем за мир, на юге снова льется русская кровь.

Подняв депешу, он зачитывал ее.

— Блистательная Порта, вероломно нарушив все наши договоренности, перешла границу. Огромная армия, ведомая самим Великим Визирем, осадила Азов.

По залу пронесся испуганный вздох.

Война. Опять.

Кошмар, которого все так боялись, стал реальностью. Побледнел Меншиков, только что наверняка мысленно тративший будущие барыши. Лицо Алексея исказила странная гримаса — смесь ужаса и мрачного торжества: вот она, Божья кара за отцовскую гордыню. Однако это было не все.

— Гарнизон Азова сообщает, — продолжал Петр, и его взгляд впился в дальний угол, где сгрудились иностранные послы, — что авангард турецкой армии ведут иноземные военные советники. Их артиллерию, что ровняет наши укрепления с землей, обслуживают европейские инженеры-фортификаторы. А их янычары вооружены новыми мушкетами, доселе невиданными в османской армии.

Вот теперь все сошлось. Скоординированный, тщательно спланированный ответ. Месть. Не просто агрессия Турции — война всей старой Европы против нас, использующей османов как таран. Война технологий, война инженеров. Пророчество Карла XII, брошенное мне, сбылось с ужасающей быстротой. Они не стали штурмовать Игнатовское. Они просто вооружили нашего врага.

Эйфория триумфа в одно мгновение обратилась в ничто. На смену ей пришло отрезвляющее осознание новой угрозы.

Петр скомкал депешу, этот трескучий звук прозвучал в мертвой тишине слишком громко. Медленно, он повернул голову в сторону дипломатического корпуса. Его лицо было спокойным, что удивляло.

— Господа, — сказал он, поднимая свой кубок, но уже не за здравие, а словно наливая поминальную чашу. — Вы хотели войны? Вы ее получили. Империя принимает ваш вызов. И ответ наш будет таков, что и в Лондоне икать, и в Стамбуле ссать кипятком станут.

Осушив кубок одним глотком, он с силой бросил его на пол. Затем его взгляд обвел весь зал, мимо прославленных генералов и адмиралов, чьи лица выражали растерянность, и остановился на одной фигуре.

На мне.

Я стоял оловянным солдатиком, тяжесть ордена Андрея Первозванного на груди вдруг показалась мне пудовой гирей, которую только что повесили мне на шею.

В момент экзистенциального кризиса Петр обращался к своему инженеру, к человеку, который уже однажды принес ему победу.

— Бригадир Смирнов, — отчеканил он. — Завтра, на рассвете, жду вас на Военном совете.

Следующий том цикла здесь: https://author.today/reader/470062/4389489

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Инженер Петра Великого – 5

Content

Инженер Петра Великого — 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene