Цю Шаньшань

Дава в заснеженных горах

俄文翻译版经明天出版社有限公司授权于全球市场独家出版发行。

© Цю Шаньшань 裘山山，2019

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, оформление, 2022

© ООО «Издательство «Завтра», 2022

Все права защищены

Как я потерялся

Где же мой дом?

Я – на шумной, многолюдной улице. У меня кружится голова и слабеет тело. Я верчу головой то влево, то вправо и не знаю, куда идти. Бодрый настрой, с которым я выбегал из дома, улетучился, осталась только растерянность. Если выбежал я только что, почему же теперь не могу понять, где я?

Мама точно решит, что я сбежал. Но это неправда – я всего лишь хотел спрятаться так, чтобы она не нашла, чтобы запереживала и стала повсюду меня искать. И вот я добрался до входных ворот, увидел, что они открыты, и, вытянув шею, выглянул наружу. Ого, как много людей на улице, как тут шумно! Мне всегда говорили, что выходить из дома нельзя, но в этот миг никого рядом не было, и я выбрался за порог.

Я оказался на улице впервые. Ничем не ограниченные просторы привели меня в такой восторг, что я не удержался и перекувырнулся через голову. Затем огляделся и почуял какой-то запах. Благовонные свечи так не пахнут, часуйма[1] тоже. Может, вяленая говядина? Или цампа[2]? Глотая слюнки, я помчался на поиски того, что так соблазнительно пахло.

И так очутился неведомо где. Когда, на какой развилке свернул – не вспомнить уже, хоть убей.

Когда я понял, что нахожусь неизвестно где, все мои четыре лапы подкосились, и я чуть не рухнул на землю. В конце концов, я всего лишь щенок, которого мама еще ни разу не выгуливала! Моя прежняя жизнь была размером с хозяйский дворик, а теперь я вырвался в большой мир – город. Пускай он и небольшой, но все же опутан сетью улиц и переулков, подъемов и спусков, изгибов и поворотов… Такой мир казался мне страшно сложным и запутанным.

О, как я жалел, что нельзя отменить все, что я натворил, что нельзя прожить тот самый, решающий момент заново! Если бы я мог прожить его заново, то уж сегодня утром, пока мама ласково приглаживала сестренке шерсть, ни за что не стал бы вертеться рядом! А если бы и стал, то и не подумал бы убегать от маминой брани. А коли бы и убежал, то недалеко – и просто лежал бы себе у порога, морда на лапах, и с обиженным видом ждал, когда же мама придет со мной понянчиться.

Я же со злости взял да и сделал лужу на хозяйском ковре. Хозяйка пришла в ярость и тут же стала, бранясь, припоминать мне все-все проступки, которые я натворил с рождения: погрыз три пары обуви, диванную подушку и провод от утюга, а еще вцепился в скатерть на столе и дернул так, что разбил две чашки… Я понял, что она разошлась не на шутку, и спрятался во дворе, а потом выскочил за ворота, выбрался на улицу – ну и потерялся.

Что же теперь делать?

Меня зовут Дава. На тибетском языке это значит «луна». Пять месяцев назад мы с сестренкой родились на Тибете, в уездном городке Ядун, и хозяйка дала нам имена: меня назвала Дава, а сестренку – Нима. Нима по-тибетски – «солнце». Наш Ядун – это маленький городок на самой окраине Тибета. Он построен вдоль реки и, если смотреть сверху, напоминает зеленую долину, зажатую меж заснеженных гор. Часто наш городишко так и называют – долина Ядун.

Долина очень красивая, особенно осенью, когда пурпурная, золотистая и буро-зеленая листва пестреет под солнечными лучами, будто празднуя карнавал. Река Ядун течет лениво и сверкает по-особому, как драгоценный камень, завораживая своим сияньем. На ее глади пляшут под ветром разноцветные флажки, а уже над ними – лишь кристальнобелые снежные горы да лазурное небо. «Настоящий рай света и цвета!» – восхищаются любители фотографии.

С началом долгих праздников в честь дня основания КНР[3] сюда съезжаются туристы со всех уголков Китая. Вооруженные аппаратурой всех мастей, они беспрестанно щурятся и щелкают камерами и мобильниками. Не упуская, разумеется, и шанса покрасоваться в разных позах на фоне великолепных пейзажей, чтобы запечатлеть эти воспоминания навсегда. Помимо туристов, прибывает и поток торговцев из других районов Тибета: все спешат закупить или отправить товары до наступления зимы. Испокон веков здесь велась бурная торговля. В общем, на улицах яблоку негде упасть: люди толкаются, наступают друг другу на пятки, – и эта толпа все плывет и плывет неспешным потоком, переливаясь всеми цветами радуги…

Под ногами прохожих, снующих туда-сюда, я растерялся так, будто внезапно угодил в дремучие джунгли. Вокруг – ничего знакомого. Где мой дом? Где хозяйка? Где мама?

Как выглядела чудесная улочка перед нашим домом, я, конечно, помнил: вдоль деревянных домишек с разноцветными окнами и дверями тянутся горы хвороста. В нашем дворике растут яблочные и грушевые деревья, и деревянный забор весь увит ползучими розами…

Да только двориков с таким же описанием в Ядуне пруд пруди!

Сбитый с толку, я ненароком пролез в чайную. Все потому, что фасад этой чайной почти не отличался от лавки моей хозяйки. Только вот моя хозяйка торгует коврами, внутри наша лавка от пола до потолка увешана коврами из яркой и пестрой овечьей шерсти.

В чайной было людно. Все пили и разговаривали. Вот и моя хозяйка тоже частенько, скрестив ноги, садится на кровать и пьет чай с сахаром или часуйма. А порой даже пускает меня к себе и разрешает полежать рядом. Так что запах масляно-сладкого чая мне знаком хорошо…

Пробравшись внутрь, я залез под стол и принялся озираться по сторонам, надеясь увидеть ноги моей хозяйки. Уж их-то я сразу узнал бы!

Но хозяйки здесь не было. Перед глазами теснились чужие сапоги, кроссовки, прогулочные тапочки и даже шлепанцы. Юбки и джинсы пахли чем-то совершенно чужим. Я тянул носом по сторонам, но ничего родного и знакомого унюхать не получалось.

Вдруг в мою сторону направился огромный черный пес. Верзила, раза в четыре крупнее меня, но главное – с таким угрожающим взглядом, будто говорил: «А ты еще кто?! Откуда приполз, червяк? Зачем явился в мой дом?! Это моя территория!»

Дрожа от испуга, я попятился назад, пока не уперся во что-то. Это оказался чей-то громадный холщовый рюкзак. У моей хозяйки был такой же: она складывала в него ковры. Отступать было некуда. Из последних сил оттолкнувшись, я запрыгнул на этот рюкзак, но он оказался распахнут, и я с жалобным тявканьем провалился внутрь. Рюкзак оказался набит чем-то мягким, пушистым – уж не знаю, чем, – и я нырнул в этот пух с ГОЛОВОЙ.

Трогать вещи клиентов пес-верзила не смел – видимо, запрещал хозяин. И он решил хотя бы облаять мое укрытие погромче.

– Фу, Черныш! Тихо! – прикрикнул владелец чайной.

Но Черныш не унимался: уж очень хотел сообщить хозяину, что вычислил чужака! Но хозяин был слишком занят. Он отругал пса и, видимо, отогнал его в сторону. Но я был уверен: даже издалека тот наверняка уставился на рюкзак и ждет, когда я появлюсь. Боясь шелохнуться, я надеялся лишь на то, что ему надоест ждать и он уйдет. Испуганный и уставший, я затих в рюкзаке и не заметил, как скоро уснул.

Во сне я снова был рядом с мамой. Она вылизывала мне лоб, приговаривая: «Ну зачем же ты ушел из дома? Ты даже не представляешь, как мама волновалась, что не может тебя найти! Ах ты, непослушный щеночек!» Я отвечал: «Ты любишь сестренку Ниму, а меня – нет, Нима все время лежит у тебя на груди…» Мама отвечала: «Милый мой Дава, как же мама может тебя не любить? Просто Нима родилась хилой и слабенькой, и приходится больше о ней заботиться. Ты же старшенький и с рождения был здоровее, тебе самому следует помогать маме!» Мне стало стыдно, и я зарыл голову в мамин живот: «Прости меня! Я больше не убегу, буду всегда рядом, чтобы помогать растить сестренку». Как тепло у мамы в объятиях…

И вдруг я проснулся. Меня окружала кромешная тьма. Мамы не было.

Эй! А почему меня так странно качает, так, что я даже проснулся? И голова кружится. Точно! Человек закинул на спину рюкзак, вышел из чайной и отправился в путь, не ведая, что несет с собой маленького щенка. Куда же он направляется? Еще дальше от моего дома?

В темноте рюкзака я залился слезами. От горького раскаяния у меня чуть не отвалился нос.

Хозяйка часто приговаривала, мол, сожалею о содеянном аж до посинения кишок. Это значило, что ей стыдно просто-таки до смерти, ведь кишки синеют только у покойников. Но собакам это выражение не подходит. Мы в таких случаях думаем: «Каюсь так, что нос отваливается». Ведь нос – наше оружие, отвалится – пиши пропало…

Вдруг я услышал, как кто-то сказал:

– Холодает… Надо бы свитер достать!

Голос был женским. Рюкзак опустили на землю, открыли. Солнечный свет ослепил меня, и я долго не мог разлепить веки. Но тут чья-то огромная рука схватила меня за шкирку и выудила наружу.

– Эй, смотри-ка, что у меня здесь! – сказал парень.

– Ой! Щеночек? Какая прелесть! – заверещала девушка, прижимая меня к груди. – Такой миленький! Откуда он в твоем рюкзаке?

– Без понятия! Малыш, ты как сюда забрался?

Мне очень хотелось сказать им: «Я потерялся, скорее верните меня домой!» Но я не умел говорить и только отчаянно лизал им руки: ему, потом ей, потом опять ему – и жалобно скулил.

Девушка растрогалась:

– Жалко бедняжку! Давай заберем его домой?

– Не выйдет! – отрезал парень. – Мы же на самолете летим. Там потребуют документы на собаку и справку о прививке. Так что взять его мы не сможем.

– Что же с ним делать? – спросила она.

– На бродячего не похож: чистый, ухоженный. Оставим на улице! Может, его уже хозяева ищут? Вот и найдут…

Девушка рассердилась:

– Тебе легко говорить! Он же совсем малыш! А если его машина собьет? Или волкодавы загрызут? Или он в канаву свалится?

У девушки было золотое сердце. Я смотрел на нее с надеждой и ждал, когда же она предложит вернуть меня домой, но она сказала:

– Давай отнесем его обратно в чайную.

А-а-ай, да что же такое! Я живу не в чайной! И там как раз огромный черный волкодав, я туда не хочу! Нет!

Но они и правда принесли меня в чайную, где недавно сидели.

– Это ваш щеночек? – спросила девушка, жалобно глядя на хозяина.

Хозяин чайной покосился на меня и замахал рукой: «Марэй, марэй». На тибетском это значило: «Нет, нет». Потом он добавил, уже по-китайски:

– Щенок не отсюда. Я такого не видел ни разу.

Парень с девушкой вздохнули и унесли меня. По дороге они обращались к лавочникам, заглядывали в жилые дома и спрашивали у детишек на улице, но все махали рукой: «Марэй, марэй». Конечно, откуда им меня знать, если я до сих пор не выходил из дома?

И что же теперь делать?

Они снова вернулись в чайную, откуда меня унесли. И тут я услышал, как девушка воскликнула:

– Смотри, это же старший брат-солдат, отдадим ему!

Старший брат-солдат? Это еще кто? И зачем меня ему отдавать?

Но они не стали со мной советоваться и подошли к человеку в военной форме.

С тех пор моя жизнь изменилась навсегда.

Хуан Юэлян встречает Даву в Ядуне

Шел третий день праздников в честь образования КНР. Хуан Юэляну со стариной Суном доверили роль гонцов – они отправились в город закупить что нужно для заставы, а заодно и помочь сослуживцам: кому отправить письмо, кому что купить в магазине, кому пополнить телефонный счет и так далее. Список поручений занимал целую страницу, так что в путь они выдвинулись еще до рассвета.

Когда все было выполнено, Хуан Юэлян и старина Сун скромно пообедали и разделились. Старина Сун пошел в интернет-кафе звонить жене и детям по видеосвязи. Его младшему было всего три года, и старина Сун ужасно скучал. Юэлян же направился в книжный магазин: осень кончалась, и перед долгой зимовкой стоило запастись «пищей для ума». Они договорились встретиться в три, чтобы вместе выдвинуться обратно.

На улице было людно. Хотя большинство народа, похоже, составляли приезжие. Приезжать сюда теперь стало удобно: прямым рейсом из Чэнду долетаешь до Шигадзе и уже оттуда – на автобусе – до Ядуна. Вся дорога занимает часов семь-восемь. Раньше от Чэнду до Ядуна добирались несколько дней, а если начинался снегопад, дорогу перекрывали, и поездка растягивалась на неделю с лишним. Сам Юэлян так никогда не ездил, но знал об этом по рассказам матери. Раз в год она уезжала в деревню навестить родителей, и добрая половина отпуска уходила на дорогу туда-обратно. Так было в те времена, когда Юэлян еще не появился на свет.

Шигадзе – крупный тибетский город. Оттуда начинается маршрут на Эверест – самую вершину мира, – и потому в Шигадзе приезжает множество любителей приключений. Когда Юэлян вступил в армию, они проезжали Шигадзе, но останавливаться не стали: машины довезли их прямиком до Ядуна.

Этот городок Юэлян полюбил, как только там очутился. Он и не подозревал, что в Тибете встречаются настолько живописные места: раньше ему казалось, будто там – сплошь ледяные вершины без единой живой души. И хотя Ядун располагался не очень высоко, сам пейзаж, конечно, поражал своей красотой: именно там, в кольце обледеневших гор, и раскинулась их застава.

Впрочем, Юэляну здесь нравилось не только из-за пейзажей. Красивой природы везде хватает, но здесь… причин находилось много. Главная – этот город стоял у самой границы. Нести дозор на рубежах родины он мечтал с тех пор, как стал солдатом. Когда же начальник гарнизона рассказал об истории Ядуна, гордость охватила юношу с новой силой.

– Ядун не только жемчужина приграничного края, но и очень важный стратегический пункт. Было бы легкомысленно ценить его только за красоту пейзажа; нужно перенестись во времени и разглядеть его славное прошлое, покрытое пороховой пылью. За право контролировать Ядун испокон веков сражались целые армии! – рассказывал начальник.

– Как? Здесь сражались? – удивился Юэлян.

– Да, и не раз! – кивнул начальник. – Взгляни на карту: Ядун – это ворота из Китая в Бутан, в Индию и к Бенгальскому заливу. Городок находится в уникальном месте, во все времена он много значил для всех. Британцы нападали на Тибет дважды, последнее нападение вылилось в особенно жестокие битвы. В декабре 1903 года британские солдаты, прорвавшись через снега и льды, тайно пересекли китайскую границу через перевал Нату-Ла, проникли в ущелье Ядун. В апреле они дошли до Гьянгдзе и окружили город всеми своими пушками и винтовками. Мы помним те дни как знаменитую оборону Гьянгдзе от Великобритании. Она продолжалась около ста дней – с апреля по июль – и стала самым масштабным, самым страшным и самым мужественным сражением против иностранных захватчиков за весь период новой истории Тибета. Тибетский гарнизон сражался до последнего, но, когда иссякли все запасы провизии, все до единого солдаты спрыгнули со скалы и погибли героями. После падения Гьянгдзе британские солдаты стали быстро продвигаться вперед. Столица Тибета оказалась в огне, мародеры разграбили реликвии и религиозные книги. Только в 1954 году правительство Индии подписало с Китаем соглашение: в нем Индия отказывалась от всех прав на тибетские территории, которые достались ей от Великобритании по наследству.

От рассказа начальника гарнизона у Юэляна застучало в висках и сильнее забилось сердце. В голове не укладывалось, что этот чудесный приграничный городок когда-то утопал в дыму войны, что эту благодатную землю топтали сапоги захватчиков. И все-таки наряду с гневом он испытывал гордость за то, что ему посчастливилось служить в таком героическом и столь важном для родины погранпункте.

Хуан Юэлян вдруг вспомнил отца. Теперь понятно, почему тот никогда не жаловался на пережитые в прошлом невзгоды. Несомненно, отец тоже знал историю этого рубежа и прекрасно осознавал, как важно его охранять. Когда Юэлян вернется домой, то непременно расскажет все это матери, чтобы она поняла наконец и отца, и его самого.

Еще совсем недавно Юэлян служил в отряде полковых связистов и, хотя тоже нес дозор, в военных действиях не участвовал. Он жаждал большего: его тянуло именно на передовую – испытать то, что когда-то чувствовал отец. Тогда он подал руководству заявление, которое вскоре одобрили. В первые же дни весны он перебрался на заставу Годунла – в местечко неподалеку оттого, где когда-то служил его отец.

И вот теперь он бродил по залам книжного в поисках нужных книг. Писать сочинения он любил еще в старшей школе, но, оказавшись в армии, все острее чувствовал, что плохо выражает свои мысли. И теперь решил, что было бы полезно погрузиться в книги сразу нескольких авторов, чтобы поучиться у них искусству письма.

Стоял у них на заставе и книжный шкаф, но книг там хранилось совсем немного, и все были очень старые. Их страницы, давно отсыревшие и вновь пересохшие, крошились, как передержанные над жаровней коржи, а подборка авторов и произведений давно уже требовала обновления.

«Толстых книг не покупай, – настаивал старина Сун. – Все равно не дочитаешь, как ни старайся. В горах мало кислорода – голова кружится с утра до вечера, да и других дел по горло».

В итоге Юэлян подобрал себе несколько сборников прозы и поэзии, пару военных песенников да с дюжину комиксов: и китайских, и заграничных. Потом остановился перед стеллажом со школьными пособиями для подготовки к выпускным экзаменам и, поколебавшись, выбрал еще несколько книг. Юэлян решил, что, пожалуй, в свободное время можно и повторять уже пройденное, а после службы поступить в университет. В конце концов, и мама, и учитель Суй так этого ждут! Учитель Суй вел в их школе китайский язык и был его классным руководителем в старших классах, к Юэляну он относился с большой симпатией. Когда мальчик заявил, что после школы собирается в армию, учитель поразился: с такой успеваемостью, может, Хуан Юэлян и не пробился бы в лучшие вузы столицы, но для обычного университета был подкован очень даже неплохо! Но Юэлян упорствовал: нет, мол, сперва отслужу, а уж потом попробую поступать. Ведь для этого нужно сперва «закалиться физически»!

Хотя, конечно, была на то и другая причина, о которой он не рассказывал никому.

– Ладно, закаляйся, пока молодой… – вздохнул учитель. – Но потом – непременно в университет, уж поверь мне!

И тут Юэлян не спорил.

Расплатившись за книги, он взглянул на часы. Полтретьего – до встречи со стариной Суном еще полчаса. Он достал телефон, проверил историю звонков. Пусто. В последнее время ему никто не звонил даже из дома. Неужели мама, узнав о его решении перевестись на заставу, разозлилась? Всю его затею с армией она и так не одобряла, но теперь…

«Ладно, тогда посмотрю, что нового у друзей», – решил он и начал листать ленту в соцсети, но ничего интересного не увидел. Все, что творилось в жизни его знакомых, вдруг стало таким далеким, словно происходило на другой планете. На эти же праздники многие из бывших одноклассников разъехались в путешествия, кто куда – лента пестрела пейзажами со всего света. Но вскоре он пришел к выводу, что ни один из этих пейзажей все-таки не сравнится с красотами Тибета. Здесь у него было все: заснеженные горы, ледяные вершины, полноводные реки, ущелья, леса, пустыни, болота… Ни одна из их фотографий не шла ни в какое сравнение с окружавшим его изобилием.

В какой-то момент он и сам захотел выложить пару-тройку снимков тибетских вершин, но не знал, что про них написать. Напишешь много – сочтут разглашением тайны, ничего не напишешь – не поймут…

Странное дело: в дозоре он днем и ночью мечтал выйти в интернет, а теперь, когда сеть наконец появилась, потерял к ней всякий интерес. Может, если оставаться без доступа к интернету подольше, зависимость пропадает? Без особых эмоций он лайкнул несколько постов от друзей и закрыл приложение.

И тут его окликнули.

Перед ним стояли парень и девушка. У каждого – по рюкзаку за спиной. Сразу видно – туристы из каких-то дальних районов Китая. Они называли его «старший брат-солдат». Занятно. Юэляну только-только исполнилось девятнадцать, он вряд ли был старше их. Очевидно, они относились к «братьям-солдатам» с большим уважением.

– Старший брат-солдат, здравствуй. Ты не мог бы нам помочь? – спросила девушка.

Юэлян оглядел их внимательнее и заметил, что она прижимает к груди щенка. Парочка наперебой принялась рассказывать, что случилось.

– Щенок совсем маленький! Оставлять его на улице опасно. Только и остается, что просить помощи у тебя. Кому же доверять, как не освободительной армии? – улыбнулась девушка.

Поколебавшись, Хуан Юэлян взял щенка на руки. Уж очень милый: золотистый, с мягкой пушистой шерстью и огромными, как виноградины, блестящими глазами. Попав к солдату в руки, песик прижался к его груди, как младенец к матери, и сердце Юэляна мгновенно растаяло.

– На горной заставе жизнь не сахар: высота четыре с половиной тысячи метров – очень холодно. Уж не знаю, выдержит ли этот проказник… – Юэлян все еще сомневался. У его сомнений была серьезная причина: старина Сун, если узнает, уж точно будет против собаки.

– Да он же родился в горах! Наверняка привыкнет, – заявил парень.

– Главное – любить его. Остальное не важно! – добавила девушка.

Довольно долго Юэлян молчал, а они все повторяли, как глубоко верят в освободительную армию. И наконец он сказал единственно возможное:

– Ладно. Если вам пора уезжать, я его заберу.

– Вот и отлично! – просияла девушка. – Я сразу поняла: у тебя доброе сердце! Цзиньчжумами ягуду!

Юэлян знал, что по-тибетски это значит «слава солдатам-освободителям!», и от смущения покраснел.

Парочка тут же добавила Юэляна к себе в «ВиЧат»[4], пофотографировала щенка, к которому уже успела привязаться, и наконец отправилась в путь. Провожая их взглядом, Юэлян подумал, что характер у этих ребят наверняка такой же решительный, как их твердая поступь.

Опустив голову, он потрепал щенка по загривку:

– Ну что, приятель? Поедем ко мне на заставу?

Щенок молча лизнул его руку. Сообразив, что к чему, Юэлян открыл рюкзак, вынул хлеб, отщипнул кусок и протянул щенку, но тот отвернулся. Тогда Юэлян достал пакет молока и плеснул немного себе в ладонь. Щенок вылизал все начисто. Он налил снова, щенок вылизал все опять. Так ушла почти половина пакета. «Так-так… – отметил про себя Юэлян. – Аппетит-то у нас будь здоров!»

Когда он добрался до места встречи, старина Сун уже ждал его. Без лишних слов они выдвинулись к вокзалу, но не прошли и пары шагов, как старина Сун спросил:

– Эй, братишка Хуан! Что это с тобой?

– Н-ничего… – отозвался Юэлян.

– А почему мне кажется, что ты как-то странно шагаешь?

– Нормально шагаю… – смущенно пробубнил Юэлян.

Старина Сун посмотрел на него в упор, и Юэлян поспешно отвел глаза.

Но тут у него из-за пазухи послышалось тихое повизгивание.

– Ладно! – не выдержал Юэлян. – Это щенок, он потерялся. Парочка туристов отдала его мне, чтобы я за ним присматривал.

Старина Сун уставился на него:

– У нас на заставе и так три собаки. Этого что, для тебя мало?

– Но он такой маленький, жалко беднягу… – шепотом отозвался Юэлян.

– Вот именно, что маленький! Куда мы его возьмем? На заставе холодно! Да и вообще!

Тогда Юэлян громко объявил:

– Его отдали мне, потому что я солдат освободительной армии. Я не могу не оправдать надежды людей.

Старина Сун не нашел, что ответить.

Они сели в автобус. Юэлян снял рюкзак и поставил себе на колени, чтобы щенок мог высунуть морду. Распахнув свои милые глазенки, тот смотрел то на Юэляна, то на старину Суна. Старина Сун потрепал его по голове:

– В горах холодно. Уж не знаю, выдержит ли этот проказник.

– Думаю, справится. Я сам позабочусь о нем, чтобы не добавлять никому хлопот.

Юэлян заглянул в послушные щенячьи глаза и подумал: «А вдруг он явился не просто так, а чтобы помочь мне пережить эту зиму?»

Автобус некоторое время ехал вдоль реки, потом свернул с берега и стал подниматься в горы. Склоны покрывала пышная зелень. Дорога круто повернула и стала похожа на змею, обвивающую гору вокруг пояса. Они быстро набирали высоту. Подъем оказался крутой: целых полтора километра в высоту – настоящее скалолазание. Путь был коротким, километров двадцать или тридцать, но разница в высоте – колоссальная.

Старина Сун вдруг спросил:

– Братишка Хуан, скажи честно, не жалеешь, что оказался у нас на заставе?

– Почему я должен жалеть?

– За год на заставе жить надоест сильнее, чем за целых три в отряде связистов в Ядуне. Особенно утомляет уединение. Ладно мне, самому старшему на заставе и потому привыкшему, уже все равно, но ты ведь совсем мальчишка…

– Я привыкну, – ответил Юэлян. – Все равно у связистов тоже не разрешают сидеть в интернете.

– Ты просто еще ни разу не зимовал на заставе, – сказал старина Сун. – Это тяжко до смерти. Лишь переживший зиму может называться тибетским солдатом, только ему известно, почем фунт лиха. Скажу тебе так: ты точно еще пожалеешь!

– Я нисколько не пожалею, – отозвался Юэлян. И помолчав, добавил: – В жизни как в шахматах. Если ход сделан, жалеть уже нельзя!

Старина Сун хмыкнул и ничего не ответил.

Юэлян знал, что на высокогорной заставе тяжелые условия, причем их Годунла – еще не худший вариант. Но как бы ни было сложно, если другие справляются, справится и он. «Как солдат Народной освободительной армии я мечтаю на собственном опыте осознать, что такое охранять границы родной страны на пограничной заставе. Я не боюсь ни испытаний, ни усталости», – так Юэлян написал в своем заявлении о переводе. Правда, кое о чем писать все-таки не стал: он хотел знать, в каких условиях служил отец, через какие испытания прошел. Юэлян давно сказал себе: «Если отец выдержал, то и я смогу».

Какое-то время они ехали в тишине, а потом Юэлян поинтересовался:

– Так почему же ты сам до сих пор не уехал?

– А что я? – ответил старина Сун. – Вот должен был уехать в этом году, да начальство велело остаться еще на годик, помочь новому взводному, так что придется мне и эту зиму здесь с ребятами тосковать…

Юэлян отлично знал эти слова. Отец в своих письмах сетовал на то же самое…

Солдаты молча уставились за окно на все больше пустеющие горы. Пышная зелень потихоньку пропала: автобус поднялся выше снеговой границы. Попадались только низкие кусты на обочине. За окном все было покрыто, устлано, занесено снегом, мороз сливался с морозом и порождал этот суровый ледяной мир. Ширины дороги едва хватало на одну машину. Еще чуть вверх, и пропали даже кустарники – остался лишь безбрежный океан снега.

Уже по тому, как старина Сун произнес «тосковать», было ясно: жизнь тут невеселая. Но Юэлян утешал себя: «Отец в те годы жил в куда худших условиях и как-то перетосковал. Значит, перетоскую и я!»

Снежная застава

Сегодня я прямо-таки сросся с рюкзаком: он стал моей переносной конурой.

Я поселился в рюкзаке солдата и уже с ним оказался в автобусе. Мне было слышно, как они разговаривают и постоянно повторяют слово «застава». Я не знал, что оно означает. Я не понимал, куда меня везут, но держаться рядом с солдатом было надежнее, чем бесцельно скитаться по свету. Мама говорила: «Если что-нибудь случится, не стоит паниковать. Нужно принять это как данность и искать выход». Так что я сперва пойду с ними, а как выпадет возможность – вернусь в Ядун и найду маму.

Но автобус поднимался все выше в горы. Вскоре за окнами уже не осталось никаких деревьев, но мы все равно продолжали ехать. Куда? На край света, что ли?

Так продолжалось очень долго. Наконец автобус остановился и я услышал чей-то голос:

– Служивые, вам тут выходить! Не обессудьте, ближе подбросить не смогу…

– Ничего, все в порядке! Выйдем здесь, – отозвались солдаты, вышли из автобуса и сказали: – Туцзици!

А водитель ответил:

– Цзиньчжумами, чжасидэлэ!

«Туцзици» по-тибетски значило «спасибо», а «чжасидэлэ» – «всего вам доброго». Я целыми днями слушал, как хозяйка говорила покупателям своих ковров «туцзици» да «чжасидэлэ». Но что такое «цзинь-чжумами»? Этого я не знал.

Послышался грохот: автобус уехал. Я высунулся из рюкзака. Почему все так изменилось? Со всех сторон нас окружали сплошные горы: ни деревца, ни цветочка, ни речки. В морду мне ударил ледяной ветер, он был жесткий, как проволочная щетка, и от его порывов шерсть вставала дыбом. Я невольно задрожал и прищурился.

Зачем солдаты вышли именно здесь? Тут нет никаких домов, голые склоны покрыты лишь крупными валунами и каменной крошкой, из щелей пробивается терновник. Мы же замерзнем до смерти!

Молодой солдат посадил меня на рюкзак и сделал несколько снимков на фоне гор. Затем потыкал пальцем в телефон и набубнил сообщение:

– Тут пока еще ловит, выше связи уже не будет! Скину вам пару кадров, а потом уже отнесу щенка на заставу. Наша застава называется Годунла, она вот на этой горе, на высоте четыре с половиной тысячи метров. «Ла» значит «горный перевал», а «Годунла» – «гора Годун». Красиво, да? Чжасидэлэ!

Солдат постарше поторопил его:

– Братишка Хуан, пойдем скорее!

Молодой солдат продолжал смотреть в телефон. Он дождался, пока сообщение отправится, положил меня в рюкзак, закинул его на спину и пошел наверх.

Значит, того, кто меня несет, зовут братишка Хуан? Хорошее имя!

Солдаты шли молча. Очень скоро у них сбилось дыхание. Конечно, они утомились: мало того, что тащат огромные рюкзаки, так еще и в гору карабкаются. Кроме того, чем больше высота, тем быстрее устаешь от ходьбы. Я хотел попросить его поставить меня на землю, чтобы я шел сам и ему стало полегче, но не знал, как это сделать. У меня все сильнее кружилась голова и не оставалось сил подать голос.

Братишка Хуан тащил меня довольно долго. Вдруг я услышал чей-то крик:

– Вернулись! Старина Сун и Юэлян вернулись из города!

Кричал не один человек, кажется, их было несколько. У меня от сердца отлегло: значит, здесь живут люди, а если так – непременно найдется, где жить и чем питаться? Голоса приближались, прерываемые тяжелым дыханием. Нас окружили смех и приветливый гомон. Сквозь головокружение мне послышался собачий лай. Да нет, не может быть!

Наконец-то потеплело и перестало трясти. Похоже, этот братишка Хуан принес меня в дом. Я облегченно выдохнул: очень уж хотелось хорошенько поесть, попить и поспать…

Нас окружила целая толпа, люди кричали что-то наперебой, как школьники, что сгрудились вокруг учителя перед поездкой всем классом на экскурсию. Кто-то, похоже, даже нетерпеливо стягивал с братишки Хуана рюкзак. Старина Сун распорядился:

– А ну-ка успокоились! Дайте хоть глоток воды сделать.

Братишка Хуан перевесил рюкзак со спины себе на грудь и похлопал по нему:

– Угадайте, что за сокровище я сегодня принес?

– Что же ты мог принести? – отозвался кто-то. – Книжки, небось? Братишка Хуан гоготнул, открыл рюкзак и вытащил меня наружу.

Я вытаращил глаза: наконец-то можно разглядеть, кто тут находится. Да здесь же одни солдаты! Совсем юные, все в одинаковой форме. При виде меня их лица вытянулись с одним и тем же выражением: «Вот это сюрприз!»

– Какой маленький щеночек!

– Где ты его достал?

– Это что за порода?

– Как звать егозу? Сколько ему? Парень или девка?

И только солдат-тибетец ничуть не удивился:

– Ой, да это же просто маленький ци, что тут такого? Как будто для нашего взвода впервой.

«Ци» по-тибетски «собака», это я понимал.

Солдаты тискали меня по очереди, передавая из рук в руки. Я с удивлением обнаружил, что от каждого пахло тем, что мне очень нравилось: собаками. Видимо, нам, собакам, они были хорошими друзьями. Отлично, значит, я оказался среди своих.

– Это, должно быть, бульдог. Взгляните на его вздернутый нос! – пытался угадать кто-то.

– Да нет, по-моему, похож на лабрадора: у него уши, как два лопуха, – возражали ему.

– А я думаю, ретривер, золотистый ретривер, выглядит таким же послушным.

– Говорю вам, это дворняга, – авторитетно заявил тибетец. – В нашей деревне все ци – дворняжки.

Дворняжка? А, он имеет в виду, что я не чистокровный. Вообще-то, есть выражение: «Героев о родословной не спрашивают». Почему вас так интересует моя порода? В конце концов, я отличная собака, просто превосходная. Мама говорила, что я и здоровый, и умненький, и смелый, и добрый. А еще она говорила, что я вырасту выдающимся псом. До какого возраста нужно вырасти? Этого я не знал и не успел спросить перед тем, как потерялся. В общем, погодите у меня! Рано или поздно я вам покажу, какой я молодец.

Но пока что я был всего лишь замученной, обессилевшей собакой, которой страшно хотелось спать. Но солдаты всё стояли кружком и изучали меня с ног до головы. И с этим я ничего поделать не мог – оставалось лишь недовольно поскуливать себе под нос.

Подошел низкорослый солдат, взглянул на меня и с недоброй улыбкой заявил:

– Я вот что думаю. Давайте-ка назовем его «Хуан-младший» – Сяо-Хуан. «Хуан» значит «золотой», в точности как его шерсть. К тому же именно Хуан Юэлян принес его к нам. Эй, Юэлян, в следующий раз, когда я кликну Хуана, посмотрим, кто из вас двоих прибежит быстрее.

Послышались смешки. Явно недовольный братишка Хуан бросил на солдата взгляд, но ничего не ответил. Тибетец вставил:

– А мне кажется, лучше назвать Давой. Это имя значит то же, что и имя Юэляна, а звучит иначе. Дава – луна. Луна – Дава. Юэлян, что думаешь?

Братишка Хуан тут же отозвался:

– Дава? Отлично, это подходит!

Как же я обрадовался! Тибетец отнесся ко мне с такой заботой, что угадал мое настоящее имя. Ведь хозяйка так и назвала меня – Дава!

Я тихонько лизнул ему руку, мне ужасно захотелось сказать: «Туцзици». Но стоило мне открыть пасть, как оттуда полилось что-то липкое. Меня стошнило… Позорище.

– Что это с ним? Горная болезнь? – спросил тибетец.

– У собак горной болезни не бывает, его в автобусе укачало. Ты посмотри, какой нос мокрый – знак того, что собаку укачало.

– Если у собаки мокрый нос, это значит, что она здорова, ясно тебе? – возразил низкорослый солдат. – Взгляни на наших: Ламу, Найя и Сэнгэ – у всех носы мокрые.

– Но когда он слишком мокрый, это из-за качки, – настаивал братишка Хуан. – Смотрите на него, даже пузыри носом пускает. Ясно, что ему плохо.

Они все спорили обо мне, а я никак не мог сказать, что думаю сам. Я был согласен с братишкой Хуаном: меня укачало. Ведь я никогда не ездил на автобусе, да еще и так долго, да еще и по серпантину. Мне плохо и опять тошнит, надо держаться.

Тут снаружи раздался пронзительный свист, и старина Сун громко объявил:

– Общий сбор! Братишка Хуан, оставайся здесь и приберись. Остальные – на улицу!

Послышались торопливые шаги, и через мгновение в комнате стихло.

Вот так я и попал на заставу Годунла, так и стал Давой в заснеженных горах.

К сожалению, мое появление обернулось для всех большими хлопотами. От качки в автобусе и горного холода я заболел. Несколько дней я не просто не выходил из дома, но даже не вылезал из конуры. Я лежал в гнездышке, которое смастерил для меня братишка Хуан: в картонную коробку из-под минеральной воды он постелил толстый холщовый мешок. Я лежал внутри и чувствовал себя в безопасности.

Братишка Хуан приходил ко мне каждый день, как только появлялась свободная минутка, и давал мне лекарство. Оно было невкусное – братишка Хуан поил меня, зажимая мне нос. «Недостаток кислорода, – говорил он, – укрепляет иммунитет». Но чаще всего он, конечно, заваривал мне ароматное растворимое молоко. Очень вкусный напиток из его личных запасов.

Другие солдаты тоже время от времени заходили навестить меня и угощали остатками колбасы. Потом появился человек, которого все называли «взводный», и от него тоже пахло собаками. Все относились ко мне хорошо, и я понемногу успокоился.

Вскоре я узнал имя тибетца – его звали Лобу Цыжэнь. Он был близким другом братишки Хуана. Еще я узнал имя низкорослого солдата – его звали Чжоу Цзюньцзе. Низкорослому солдату нравилось издеваться надо мной, он дергал меня за хвост или зажимал морду, и я, завидев его, спешил скрыться. Я научился различать командиров первого и второго отделения, хотя одеты они были совершенно одинаково.

Но больше всех я любил братишку Хуана.

Братишка Хуан не был красавцем. Ростом пониже взводного, он не мог похвастаться ни выдающимся носом, каку командира первого отделения, ни большими глазами, как у старины Суна, но когда он улыбался – не то что старина Сун, который всегда ходил с мрачным лицом, – его прищуренные веки походили на два бобовых стручка, а говорил он на чунцинском диалекте. Но главное – именно он и принес меня на заставу.

Окруженный заботой братишки Хуана, я быстро поправился. Однажды утром я проснулся и почувствовал прилив сил – от недомогания не осталось и следа. Когда на улице раздался пронзительный свист, я выполз из своей конуры, шлепнулся оземь, но тут же вскочил и выбежал из комнаты вместе с солдатами.

Этот звук был мне отлично знаком. Каждое утро, еще до рассвета, он раздавался снаружи, и все до единого солдаты выпрыгивали из своих постелей, стремглав натягивали форму и выбегали на улицу. Чем они там занимаются, я до сих пор не знал. Но теперь наконец увидел.

Как просторно на улице! Какой свежий воздух! А земля под лапами просто ослепляет своей… белизной? Я вспомнил, как братишка Хуан рассказывал, что в горах идет снег. Значит, эта ослепительно белая штука и есть «снег»? Я родился в Ядуне, но настоящий снег видел впервые.

Я задрал морду и увидел, как высоко под голубыми небесами развевается ярко-красное знамя. Под этим флагом солдаты выстроились в идеально ровную шеренгу. И я заметил, что за спиной у солдат стоят три собаки: одна – черно-рыжая, другая – черно-белая, а третья – темно-коричневая. Они тоже выстроились шеренгой и слушали взводного.

Так значит, здесь все же есть мои сородичи? Неудивительно, что от всех солдат пахнет собаками! Оказывается, я не единственный пес на заставе! Я радостно подбежал поближе, чтобы поздороваться, завилял хвостом и залился счастливым лаем. Кто бы мог подумать, что, завидев меня, они хором зарычат в мою сторону. Собаки гавкали куда громче и грубее меня. Словно так и хотели сказать: «А ну, проваливай! Не мешайся под нашими лапами!»

Я скромно протявкал:

– Эй, друзья, давайте знакомиться!

Но они продолжали лаять, как бешеные, а один пес все порывался броситься на меня, тараща крупные, как у быка, глаза. В ужасе я развернулся и ринулся обратно в дом.

Снаружи раздавался солдатский смех:

– Ха-ха-ха! Даву напугали!

– Ха-ха! Найя решил, что Дава нарушает устав?

Низкорослый солдат особенно развеселился:

– Отлично гавкаешь, Найя!.. Сэнгэ, покажи Даве, где раки зимуют!

Ну какой же он несносный, честное слово.

Я знал, что по-тибетски «найя» означало «горный баран», а «сэнгэ» – «лев». Но что такое «устав»? И почему Найя с Сэнгэ так меня невзлюбили?

Моя голова разрывалась от множества вопросов, отвечать на которые никто, похоже, не собирался.

Оставалось лишь на какое-то время снова укрыться в своей конуре.

Жизнь на заставе Годунла

После утренней разминки Юэлян окликнул Даву:

– Идем! Покажу тебе нашу заставу!

Щенок тут же вскочил и засеменил за Юэляном, подпрыгивая от радости.

Юэляну все больше нравился его маленький приятель. Конечно, тех крупных собак он тоже любил, но к Даве проникся особенным чувством. Да и сам он, похоже, сразу понравился Даве: щенок бегал за ним неотвязно, как хвостик, словно боялся отстать и заблудиться. Иногда Юэлян смотрел в эти светлые собачьи глаза и ощущал все, что связывало их в прошлой жизни, ведь считал, что судьба послала ему Даву не случайно.

В детстве он просил родителей подарить ему собаку, на что мать отвечала:

– Я с одним тобой еле справляюсь, куда нам еще собаку!

А отчим заявил:

– Вот поступишь в среднюю школу, сможешь ухаживать за щенком, тогда и заведем.

Но потом появилась сестренка, на плечи матери легло воспитание двух детей. Забот стало больше, сил меньше, данное когда-то обещание всеми забылось, да Юэлян и не напоминал. И вот в этом году он приехал на заставу и обнаружил целых трех собак. Счастью его не было предела – он проводил с ними каждую свободную минуту.

Все три дозорные собаки оказались очень мирными, верными и старательными. Большую часть дня они лениво валялись на солнышке, но как только темнело, исправно занимали свои места на посту. Найя охранял ворота: стоило ему услышать даже шорох, как он стремглав бросался выяснять, где источник звука. Конечно, на заставе редко что-то нарушало тишину: бывало, пробежит полевая мышь, а то и баран пройдет – настоящий горный баран! Но едва появлялся кто-то не из местных солдат, Найя тут же его прогонял.

Сэнгэ был крупным псом и охранял очень важный объект – склад с оружием и снаряжением. На своем посту он не просто лежал у входа, а время от времени обходил все здание по периметру, прямо как дозорный, и не позволял приближаться незнакомцам: ни людям, ни диким зверям. Однажды на заставу приехал репортер, и солдаты решили устроить Сэнгэ проверку: отправили одетого в гражданское гостя ко входу на склад. Сэнгэ вскочил и злобно зарычал на репортера, предупреждая: ближе подходить не стоит. Все сошлись во мнении, что свои обязанности он исполнил на отлично. Худенькая Ламу охраняла амбар с продуктами. Амбар по важности не уступал складу: там хранились бесценные для солдат зерно и овощи.

Когда появился Дава, он поглотил все внимание Юэляна. Юноша просто обожал этого щенка, а когда смотрел в эти ясные, немного печальные собачьи глаза, сердце его таяло. Неизменным в нем оставалось лишь одно желание – заботиться о Даве как можно лучше. В первые дни Дава был измучен болезнью, и Юэлян переживал так, что решил было пустить его к себе на кровать, но старина Сун отрезал:

– Не пойдет! Устав есть устав.

Лобу Цыжэнь согласился:

– Собак на койку пускать нельзя! Это негигиенично. Ты же помнишь, о чем вчера утром говорил Чжоу Цзюньцзе? А он так и сказал: «У-у-у, скоро все наши матрасы превратятся в подстилки из собачьей шерсти!»

Юэлян вспылил:

– Что за чушь?! Да тут ни одной шерстинки! Я постоянно проверяю! Он просто придирается…

Конечно, Юэлян понимал, как важно содержать свои вещи в чистоте. Каждое утро, едва вскочив с коек, солдаты немедленно принимались за дело первостепенной важности: приводили в порядок свои вещи. Они застилали свои койки одеялами, выравнивая постели под идеально прямыми, как у стола, углами; развешивали шеренгами полотенца, расставляли строем стаканы и тазики для умывания. Взводный говорил, что так формируется привычка, которая станет нормой на всю жизнь. Каждую неделю результаты двух отделений сравнивали, и Юэлян понимал, как важно не испортить репутацию из-за Давы. К счастью, щенок оказался очень послушным: исправно ждал там, где велено, и не озорничал.

Застава Годунла была небольшой: с полкилометра в диаметре. Все постройки на ее территории представлял ряд домишек из цементных блоков, непременно с жестяными крышами. В горах дул сильный ветер, а черепица его не выдерживала, поэтому крыши устилали тяжелыми жестяными листами и придавливали сверху булыжниками. Да и когда выходило солнце, железо отлично поглощало жар.

Ряд строений состоял из семи домов. В двух располагались солдатские казармы, в третьем – кухня, а дальше тянулись амбар для провизии, гараж с инструментами и склад с боеприпасами, а также квартира взводного, которая заодно служила солдатам комнатой отдыха. Кровать командира стояла в углу, отгороженная книжным шкафом, а в оставшейся части домика можно было смотреть телевизор, читать, играть в карты или шашки.

Перед домиками размещалась маленькая площадка с брусьями, турниками и забором из бетонных столбов. Обычно Хуан Юэлян и остальные проводили на ней общий сбор и занимались физкультурой. От забора вниз тянулся заснеженный склон: он простирался до самого подножия горы – так далеко, что не хватало глаз.

Юэлян встал у забора и показал Даве вниз:

– Смотри не скатись! Если покатишься, мы тебя не найдем.

Дава, казалось, все понял: он завилял хвостом и отступил на два шага назад. До чего же смышленая собака!

Небольшое пространство на откосе за домиками отвели под высокую поленницу, крытую черным рубероидом. Слева стоял квадратный бетонный домик, и когда наступала ночь, оттуда доносилось громыхание – это работал генератор. Застава находилась на большой высоте, в безлюдных горах. Никакие провода туда не дотягивались, и электричество приходилось добывать своими силами.

От генераторной до самой вершины горы уводили ступени. Там-то и находился наблюдательный пункт, где Юэлян с остальными поочередно дежурили на посту.

– Ты пока по этой лестнице не ходи. Вот вырастешь, тогда свожу тебя наверх!

Рядом с дровами виднелась палатка из пластиковой пленки. Юэлян подошел поближе и замешкался:

– А про это… я тебе потом расскажу. Пока не готов, понимаешь?

Дава не понимал, но все же задрал лапу и помочился на стенку палатки, оставляя знак: он здесь был.

Юэлян рассмеялся:

– Ах ты, дурачок! Каждый клочок земли пометить надо?

Они вернулись обратно ко входу в домики. Направо к воротам вела дорожка из гравия. Правда, от ворот осталось одно название: простой деревянный косяк и никаких стенок по сторонам, только два ряда низенькой изгороди из стальных труб. В этих горах, где не росло ни единого деревца, стен и правда не требовалось: с трех сторон света заставу окружал обрыв. Над воротами развевался пятизвездный красный флаг, а сразу за ними и начинался склон. Перед воротами высилась гранитная стела с красной гравировкой: «Застава Годунла».

Экскурсия по заставе заняла всего десять минут. Юэлян уселся рядом с турником, похлопал рядом с собой ладонью, и Дава тут же пристроился сбоку.

– Сюда я каждый день прихожу поблуждать в своих мыслях, – сообщил он Даве.

Во время такого блуждания Юэлян не любил смотреть вниз – ему нравилось смотреть перед собой. Вдаль, пик за пиком, тянулись гряды заснеженных гор, они стояли плечом к плечу, держались за руки, как братья-солдаты с пограничной заставы.

Юэлян не знал, видел ли отец те же горы, что видит сейчас он. Хотя в письмах тот часто упоминал о горах: писал о горных облаках, о горном снеге и рододендронах.

Как-то раз, вскоре после приезда на заставу, Юэлян услышал, как Чжоу Цзюньцзе спрашивает у взводного:

– Зачем мы кукуем в этих горах, в полном одиночестве? Враг сюда носа не кажет!

Признаться, Юэляна тоже волновал этот вопрос, и он с любопытством ждал, что ответит взводный. Ответ был коротким и ясным:

– Исторически на тибетской границе все очень неоднозначно. Тут постоянно происходят конфликты и стычки. Пока наш дозор стоит здесь, как столб, никто не осмелится перейти границу, и наша родина сохранит каждый клочок земли.

Судя по лицу, Чжоу все еще колебался: командир не убедил его до конца. Стоявший рядом Юэлян вмешался в разговор:

– Ядун с давних времен считается стратегически важным пунктом, ясно тебе? На заставе мы охраняем вершину, чтобы с высоты контролировать любой шаг врага, понял?

Чжоу Цзюньцзе скривил губы:

– Только не надо строить из себя всезнайку!

Но Юэлян уже и думать забыл о Чжоу. Слова взводного запали ему в душу. Он размышлял: «Если представить, что застава – это пограничный столб, то я лишь песчинка в его растворе, ну или хотя бы пригоршня цемента». От таких мыслей Юэлян даже загордился собой: не каждому дано стать частью пограничного столба! А отец вот смог, и Юэлян тоже.

В одном из писем отец вспоминал, как десятки лет назад, когда руководство решило основать здесь наблюдательный пункт, вражеская армия всячески мешала строительству. Да еще и метель бушевала – в общем, условия адские, но освободительная армия справилась и все-таки возвела на этом месте заставу. На любой географической карте прекрасно видно: это место настолько важно для обзора, что без заставы не обойтись никак.

Пока Юэлян блуждал в своих мыслях, к нему подошел взводный. Юэлян вскочил.

– О чем задумался, Юэлян? – поинтересовался он.

– Да так, ни о чем, – смутился тот.

– Я показал обе твои статьи своему однокашнику, он редактором работает. Говорит, пишешь ты неплохо, но сюжет бедноват: слишком мало событий…

Юэлян приуныл. Он и сам считал, что написано весьма недурно. Сочинять тексты он любил и в отряде связистов регулярно участвовал в подготовке стенгазеты, которую оформляли на меловой доске.

– Но ведь именно так нам здесь и живется, – вздохнул он. – Каждый день одно и тоже, как под копирку…

Взводный улыбнулся:

– А ты напиши про Даву.

Юэлян вздрогнул. Уж не намекает ли взводный на его чрезмерное увлечение собакой?

– Честное слово, Дава никак не влияет на качество моей службы.

– Да я серьезно. Если уж взялся писать, пиши о том, что тебе интересно!

Взводный приехал на третий день с появления Давы на заставе. Он сразу заметил, как часто в разговорах солдат выплывает этот новый «на-хлебничек». Юэлян рассказал, как все произошло, и взводный решил:

– Раз уж привез, отвечай теперь за него. Но так, чтобы твои дежурства и тренировки не пострадали!

– Слушаюсь! – воскликнул Юэлян.

Взводный собирался задержаться на праздники дома подольше, но все же вернулся раньше, чем планировал. Взвод был счастлив, а Юэлян – особенно. Все два месяца, пока командир навещал семью, юноша ждал его с нетерпением. Почему-то рядом со взводным Юэлян всегда чувствовал себя уверенно, хотя тот был совсем немного старше. Взводный был капитаном всей заставы, главой их большой солдатской семьи. По прибытии он сообщил, что побоялся снегопадов с перекрытием дорог и потому решил вернулся раньше срока.

– Ну и какого черта? – возмутился старина Сун. – Оставался бы дома, заботился о своих стариках! Ты что, нам не доверяешь?

Взводный стушевался:

– Конечно, доверяю. Просто я очень по всем вам скучал. Сидеть дома не хотелось. Как только выбирался куда-нибудь или набивал пузо чем-нибудь вкусненьким, тут же вспоминал о вас – и всякое настроение пропадало! Однажды пошел с однокашниками в караоке, так один мой приятель запел «Возвращаюсь в Лхасу». Услыхал я первую строчку – и ну хлюпать носом да обливаться слезами! Ребята просто рты пораскрывали…

Юэлян заметил, как у взводного дрогнул голос. Старина Сун молча похлопал командира по плечу.

«Интересно, – задумался Юэлян, – неужели и я, когда уеду с заставы, буду тосковать по ней точно так же?» Старина Сун рассказывал, что каждый год на проводах «стариков» в отставку все дружно рыдают в голос. Юэлян не представлял себя плачущим. С самого детства он вообще плакал редко, возможно, из-за того, что никто не собирался его утешать.

Взводный переменил тему:

– Ребята, в этот раз я столько всего привез: и вкусного, и веселого, и интересного! Надеюсь, зимой грустить не придется! Еще и матушка дала с собой гору колбасы да солонины домашнего копчения! Ах да, еще я купил небольшой принтер для фотографий… Ну знаете, такой, для моментальной печати. Я тут кое-что придумал, ни за что не догадаетесь! Через пару дней расскажу! – и взводный хитро прищурился.

Юэлян не понимал, зачем вдруг понадобилось печатать фотографии. На все время снегопадов дороги перекрывают и почта не работает. Разве отец в свои годы не ждал всю зиму до самой весны, чтобы наконец отправить им с матерью письмо?

Взводный был терпеливым, с каждым из солдат обходился приветливо. За те месяцы, что Юэлян провел на заставе, он не получил ни единого выговора. И даже в ответ на выходки Чжоу Цзюньцзе, который постоянно нес всякую чушь и даже не думал исправляться, взводный лишь озабоченно хмурил брови. Огорчать или подводить такого командира хотелось меньше всего на свете.

Технически застава Годунла относилась к Ядуну, но здесь, в отличие от отряда связистов в уездном городе, обстановка была куда суровее: нехватка кислорода, мороз, одиночество. Городским солдатам тоже не разрешалось постоянно сидеть в интернете, но по выходным они все-таки получали шанс порадовать себя: посмотреть, что опубликовали друзья, зарубиться в игры.

А тем, кто служил на заставе Годунла, не то что для выхода в интернет, но даже для телефонного звонка приходилось спускаться вниз и ловить связь. Юэлян понимал: его отец жил в тех же самых условиях, с той лишь разницей, что его поколение не пользовалось интернетом, а Юэлян родился в 90-е годы и вырос с постоянным доступом ко Всемирной сети. Для него и его ровесников жизнь без интернета приравнивалась к изоляции от всего человечества. Что, собственно, и мешало ему освоиться на заставе окончательно.

Однажды он возился с телефоном, бормоча:

– В горах даже кирпич полезнее этой штуковины!

А Лобу Цыжэнь утешал его:

– Поговаривают, в будущем году сюда проведут интернет, у всех будет связь!

– Да зачем он вам сдался, этот интернет?! – притворно скривился Чжоу. – Здесь же и так все прекрасно! Хочешь куда-то добраться – топай ногами, с кем-то связаться – кричи погромче, согреться – дрожи посильнее, защититься – зови собак. Мне нравится!

Сжимая телефон, Юэлян развернулся и вышел: уж больно неохота было слушать бесконечное нытье Чжоу. От его жалоб на жизнь у окружающих моментально портилось настроение.

Кого Юэлян любил послушать, так это рассудительного взводного. Странное дело – в школе поучения учителей его раздражали, а здесь он с удовольствием внимал командирским мудростям. На самом деле, ничего особенного тот не говорил: «Солдат горной заставы должен контролировать свои желания». Или: «Юноша станет настоящим мужчиной, только если научится управлять своими эмоциями, обуздывать свои страсти».

А однажды взводный с улыбкой сообщил Юэляну:

– Если честно, я повторяю это и тебе, и себе… Всем кажется, будто я привык к здешней жизни? Черта с два! В первый месяц мне все так осточертело, что хотелось выть… Но, поразмыслив, я понял: этот год на заставе должен стать для меня испытанием на пути к лучшему себе.

Юэлян удивился: значит, и взводный терзается здесь одиночеством ничуть не меньше нашего, и ему так же непросто справиться с самим собой. От этой мысли Юэляну полегчало: выходит, сложно освоиться здесь не только ему одному? Ну а затем он постепенно привык и к одиночеству, и к отсутствию интернета, и к тому, что изо дня в день перед глазами все тот же пейзаж и все те же лица. Его внутренний голос твердил: «Ты сам попросился служить на этой заставе. Так уж неси эту ношу с достоинством».

Но вскоре его одолела новая тревога. Изо дня в день он дежурил на посту, тренировался, учился, ел и спал. Жизнь текла однообразно. Вокруг было беззвучно, как на луне, а дымом войны не веяло и в помине. В чем же смысл такого существования? Неужели когда-то в точности так жил и его отец?

Взводный утверждал, что жертва тибетского пограничника и состоит именно в такой вот рутинной службе. Что на алтарь этой службы он кладет свои молодость и здоровье. Но Юэляна это не успокаивало. Не для того он взвалил на себя бремя солдатской службы и навлек на свою голову материнский гнев, чтобы вести здесь настолько пресное существование. Он недоумевал, как отец мог так горячо любить подобную жизнь?

Лобу Цыжэнь, напротив, не жаловался никогда. Он держался так, словно видел перед собой цель, и жилось ему будто бы даже интересно. Юэлян спросил:

– Тебе что, не бывает одиноко?

– А что такое одиночество? – спросил Лобу Цыжэнь.

– У тебя, наверное, есть, за что бороться, и поэтому ты чувствуешь, что все не зря, – предположил Юэлян.

Лобу Цыжэнь загадочно улыбнулся:

– Конечно, есть.

– И что же это? Я у тебя позаимствую.

– Боюсь, ты не поймешь…

Но Юэлян не отставал, и парню пришлось признаться.

Оказалось, у него была девушка по имени Дролма – его подруга детства. Дролма поддержала его в решении пойти в армию, она говорила, что уважает цзиньчжумами. Когда Цыжэнь уезжал, Дролма попросила в день увольнения прислать ей сувенир: какое-нибудь свидетельство того, что он нес дозор, защищая родину. Он даже не представлял, что за вещь это может быть. Но однажды во время дозора он оказался с сослуживцами на месте былых боев. Старшие начали рассказывать о боевых действиях, которые здесь происходили, Цыжэнь воодушевился и подобрал с земли на память круглый камень. В тот момент у него появилась идея: с любого задания он приносил с собой маленький красивый камешек. Да и не только с задания. Просто всякий раз, если случалось что-нибудь необычное, например, на заставе появился телевизор, или посадили деревья, или он заменял на посту заболевшего сослуживца, Лобу Цыжэнь подбирал с земли камешек. У каждого камешка была своя история. Сейчас у него накопилось уже больше двадцати штук. Он хотел собрать побольше камней «с историей» и после увольнения сходить к ювелиру, просверлить в них дырочки, нанизать на нитку и отправить Дролме.

Юэлян восторженно похлопал товарища по плечу:

– Отличная идея! Очень воодушевляет!

Но повторить подобную затею он все-таки не мог. Девушка, в которую он был тайно влюблен, ни за что в жизни не пожелала бы получить такой подарок, ведь она даже не подозревала, что нравится Юэляну. Так что ему предстояло придумать нечто иное. Конечно, глубоко в душе Юэлян знал свою цель, иначе бы не посмел ослушаться матери и стать тибетским солдатом. Об этой цели он никому не рассказывал, и, когда Цыжэнь спросил, промямлил что-то невнятное. Он боялся, что к нему тут же станут относиться иначе.

Юэлян достал из кармана губную гармошку и заиграл «Тополек». Дава, сложив морду на лапы, слушал блаженно и упоенно.

На заставе тополек

Корнем в землю врос.

Мощный ствол на страже

Северных краев…

На втором куплете Юэлян запыхался и остановился.

– Высота слишком большая – воздуха не хватает, – смущенно объяснил он Даве.

Знакомство со старшими

Пес, живущий в заснеженных горах, должен ориентироваться на местности с закрытыми глазами. Куда можно, куда нельзя, где опасно, где может найтись еда… И все это необходимо запоминать. Я, хоть и был совсем маленьким, инстинктивно это осознавал.

Братишка Хуан снова и снова повторял мне, что на заставе не бегают где попало. Дорожки здесь узкие и скользкие, очень опасно, оступишься – полетишь вниз. И показывал на домики:

– Тебе можно играть только здесь или рядом, далеко не убегай! Ты еще маленький! Заберешься в глухомань да провалишься в яму – где мне тебя искать? И всегда все запоминай!

О да, я запоминал и потихоньку метил все важные объекты: оставлял для себя знаки, чтобы позже считывать, где безопаснее. Я постоянно напоминал себе: смотри в оба! Иначе потеряешься моментально!

Мое появление прибавило братишке Хуану не только хлопот, но и радости. Я видел, что он рад моему присутствию: при виде меня уголки его губ поднимались вверх. В свободную минутку он приходил со мной поболтать и рассказывал мне уйму своих секретов, даже те, что скрывал от Цыжэня. В особой папке для документов братишка Хуан хранил стопку писем от его отца. Он повторял, что письма эти – большой секрет, хотя в чем именно их секретность, было для меня загадкой.

Иногда он читал эти письма вслух, например:

Дитя мое!

В эту самую минуту твой папа рисует тебя в своем воображении. Я смотрю в окно: вокруг меня – снежные горы, вершины из сверкающего, кристально-прозрачного льда. Очень красиво. Над ледяными хребтами – голубое небо, такое ослепительное, что темнеет в глазах. Иногда его застилают облака. Кажется, протяни руку – и дотронешься до этих белых туманных призраков, то парящих над головой, то стелющихся под ногами. Недаром наш отряд называют «Седлающими облака».

Когда поднимается ветер, облака рассеиваются и утекают прочь, вытягиваясь тонкими лентами, похожими иногда на вереницы белоснежных овец или лошадей, а иногда – на стайки фей в развевающихся платьях. Будь ты одним из тех облаков, дитя мое, тебе удалось бы увидеть наш лагерь. Он совсем невелик, но прочно и надежно, как крюк альпиниста, закреплен на снежной вершине. Этот крюк вбит точно в линию границы, он припаян к ней намертво, и пока мы здесь – рубежи нашей родины защищены.

Приезжай сюда, когда вырастешь. Когда ты посмотришь на эти просторы, твой мир уже никогда не будет прежним…

Я слушал его прилежно, хотя почти не понимал, о чем речь. Ведь хорошие друзья должны уметь слушать, не правда ли?

Кроме чтения писем, он развлекал меня рассказами о том, что делал сегодня, чем озабочен. Как он обрадовался похвале взводного, или как старина Сун опять на кого-то наорал – чтобы понять, какой у старины Суна скверный характер, мне хватило всего пары дней. А еще он повторял:

– Вырастешь, окрепнешь – возьму тебя с собой в дозор!

Дозор? Это еще что? Впрочем, с таким, как он, я пойду куда угодно. Мне нравилось быть его компаньоном.

Сегодня братишка Хуан повел меня знакомиться со старшими. В душе я боялся, но все-таки резво потрусил к ним «на поклон». Рано или поздно все равно познакомимся, так чего же откладывать?

Братишка Хуан закричал:

– Ламу, Сэнгэ, Найя, ко мне!

Три собаки лежали у ворот и грелись на солнышке. Повиновались они безупречно: тут же вскочили и подбежали к нему.

Братишка Хуан присел на корточки, подтолкнул меня к собакам и объявил им:

– Это Дава! Ваш новый приятель. Теперь он тоже будет жить здесь, на заставе. Так что дружите с ним и не обижайте друг друга!

Собаки не очень приветливо зарычали в ответ.

– Эй! – нахмурился братишка Хуан. – Так нельзя, он свой! Давайте жить дружно. Лежать!

Он указал на черно-белую собаку:

– Знакомься, Дава. Это Ламу, что значит «фея». Она единственная дама на нашей заставе, так что обходись с ней галантно.

Я завилял хвостом:

– Привет, сестрица Ламу!

Ламу была красавицей: от носа до хвоста ее покрывала черно-белая шерсть, а по бокам головы до самой шеи, точно девичьи локоны до плеч, свисали мягкие длинные уши. Она смотрела на меня сверху вниз, а мне, чтобы видеть ее, приходилось задирать голову. Ее большие глаза цвета крепкого чая глядели ласково, и я успокоился.

Затем братишка Хуан указал на черно-рыжего пса:

– А это Найя. Это значит «горный баран». Молниеносный, как стрела. Будет тебе старшим братом!

И я опять завилял хвостом:

– Привет, братец Найя!

Найя смерил меня надменным взглядом. Сам он, конечно, смотрелся очень мужественно: все его тело – и шея, и грудь, от лап до стоячих ушей – было рыжим, и только спина – черная, как если бы он набросил на себя плащ. Еще у него были длиннющие задние лапы: мощные, мускулистые, и правда, как у баранов, скачущих по горам. Я замер от восхищения.

Наконец братишка Хуан указал мне на темно-коричневого:

– Ну а теперь разреши представить: перед тобой – сам почтенный Сэнгэ! «Сэнгэ» означает «лев». Он ваш вожак, понятно? Этот господин служит здесь куда дольше меня, так что я и сам при встрече с ним отдаю честь!

О вожаке братишка Хуан говорил с особым уважением. Перед Сэнгэ я завилял хвостом еще энергичнее, давая понять, что готов выполнять его указания.

– О, почтенный Сэнгэ! Я буду послушен тебе!

Из всей троицы Сэнгэ был самым большим и крепким. И как по мне, был похож скорее на бычка. Глаза круглые, как у теленка; широченный нос с гигантскими ноздрями похож на гору, пронизанную двумя тоннелями. Спина такая широкая, что хоть спи на ней, как на кровати. Но уж темпераментом Сэнгэ и правда походил на грозного льва. Клыки торчали в разные стороны, и стало особенно жутко, когда он клацнул ими, демонстрируя свою свирепость. Да, у нас, собак, зубы действительно растут как попало. Не зря же китайцы говорят: «У бурной речки берега петляют, точно собачьи клыки».

А Сэнгэ все смотрел на меня, тяжело и сурово, как бывалый вояка на новобранца.

Тишина затягивалась.

Первой растопила лед Ламу и завиляла хвостом мне в ответ. Ее хвостик был изящен, как веер. Вслед за ней закачал хвостом и Найя, будто размахивал вправо-влево короткой, но крепкой дубинкой. Уже совсем не так приветливо, как Ламу, но все же вполне по-дружески. И только Сэнгэ оставался неколебим, как скала: хвост недвижен, а выпученные глаза буравят меня насквозь.

И тогда я протявкал ему:

– Не стоит меня недооценивать! Я пока еще маленький, но когда вырасту, еще всем покажу! Мама говорила, что я не простой щенок!

Сэнгэ, презрительно пощелкивая кривыми клыками, описал вокруг меня пару кругов. «Ладно, ладно», – бормотал я про себя. Ты старше, значит ты круче. Не хочешь вилять хвостом мне в ответ – не надо. Главное, не рычи…

Братишка Хуан потрепал меня по голове:

– Ничего! Скоро свыкнешься… Старые вояки все такие!

И рассказал мне историю каждого из моей новой собачьей семьи.

Первым из их троицы на заставу попал Сэнгэ: его привезло начальство. Его отцом был пес гарнизонного штаба – чистокровный красавец из немецких спаниелей, а матерью – тибетский мастиф из деревни неподалеку. Всего у них родилось три щенка. К тому времени на заставе померла от старости собака по кличке Аху. Без нее солдаты стали чувствовать себя неуютно: при каждом сборе на плацу словно кого-то недоставало…

Узнав об этом, командир полка во время очередной проверки привез на заставу самого крепенького из трех щенков. Сэнгэ тогда исполнился ровно год, но выглядел он весьма устрашающе, за что и получил кличку «лев».

С тех далеких дней Сэнгэ уже проводил в запас целых два поколения бойцов, и братишка Хуан почтительно называл его «ветераном». Да, этому страшилищу удалось заполнить собой пустоту, образовавшуюся после смерти Аху. Благодаря мощной туше и сообразительности Сэнгэ быстро стал всеобщим любимцем.

Кто бы мог подумать, что всего через год застава обретет еще пару новых питомцев? Сперва бывший командир отделения с солдатами наткнулись в дозоре на Найю. Тот был мелкий, тощий и грязный с лап до головы. Завидев в лесу военных, которые сели подкрепиться сухим пайком, он осторожно подошел поближе и устремил на них полный надежды взгляд. Командир пожалел голодного пса и протянул ему половинку сосиски. Проглотив ее, пес сразу увязался за командиром и не отставал от них до самой заставы.

Тогда солдаты решили:

– Ладно! Зачислим его в нашу часть – будет у Сэнгэ товарищ.

Но пришелец улегся за воротами заставы и ближе подходить не собирался. Он вел себя очень бдительно: только окликнешь – тут же отбегал подальше. И лишь через несколько дней, убедившись, что людям в зеленой форме можно доверять, сам зашел на территорию заставы. Сэнгэ покружил вокруг новичка, принюхался и ткнул его носом в нос, принимая в сожители.

Третьей появилась Ламу. Нашел ее тогдашний командир первого отделения во время поездки в штаб по рабочим вопросам. Он довез собаку до штабной санчасти, где ей наложили повязку на пораненную лапу: кровотечение никак не прекращалось. Сперва он хотел оставить бедолагу в штабе, но та, увидев, что ее спаситель уходит, тут же поползла за ним, и рана снова открылась. Было решено забрать ее, еще совсем крошку, на заставу. Всего за полгода она превратилась в настоящую красавицу, поэтому командир и дал ей тибетское имя Ламу – «фея».

Теперь, узнав истории своих старших, я чувствовал себя уверенней. Оказалось, все они были приемышами: никто не жил на заставе с рождения, всех «зачислили» извне. Но, безусловно, они появились здесь раньше меня, и уже потому считались «старшими». Что же, буду относиться к ним с уважением, а там, глядишь, и подружимся.

Но прошло несколько дней, а на меня по-прежнему не обращали внимания. Все, что мне оставалось, – это следовать повсюду хвостиком за братишкой Хуаном. За что бы он ни брался, я делал то же самое: он выходил на зарядку – я замыкал строевую шеренгу. Он упражнялся в стрельбе – я бежал рядом и припадал к земле. Он занимался учебой – я сидел у его ноги. Он засыпал, и я, разумеется, тоже.

Самым веселым было время, когда братишка Хуан меня дрессировал. На команду «Сидеть!» я садился. На приказ «Лежать!» – ложился. Услышав «Лапу!» – протягивал лапу. Если я выполнял все правильно, то получал от него в угощение кусочек хлеба. Хотя на самом деле хлеб я не любил и выполнял все эти команды просто из опасения, что иначе он перестанет со мной играть. Эти игры для меня были лучше любого лакомства. Я быстро освоил новые движения, даже научился кружить на месте, гоняясь за собственным хвостом, от чего солдаты приходили в восторг.

Больше всего им нравилось играть со мной в «ты убит». Они складывали пальцы пистолетом и кричали: «Тра-та-та-та-та!» Я тут же валился наземь и закрывал глаза, а они покатывались со смеху и хвалили меня за сообразительность.

В играх с людьми я умел различать, кто есть кто, и с каждым вел себя по-своему, без рабской преданности в глазах. Например, если Чжоу, который обычно издевался надо мной, вдруг тоже решал поиграть в «ты убит», я воротил нос и даже не думал падать замертво. Он жутко злился и орал, что я тупая собака.

А вот старина Сун со мной не играл: считал это ниже своего достоинства. Только хмыкал да шел своей дорогой. Впрочем, и Сэнгэ с Най-ей тоже ни во что меня не ставили. Завидев наши с солдатами игры, оба лишь презрительно косились со стороны. Как видно, считали все это детскими шалостями, а сами-то они уже взрослые. Но мне было все равно: я просто обожал смотреть, как радостно смеются в эти минуты братишка Хуан и все остальные.

Я начал разгуливать по заставе каждый день, но не прошло и недели, как мне открылась одна важная тайна. И тайна эта была связана с Сэнгэ, моим новоявленным старшим братом.

Я обнаружил, что каждый день в обед Сэнгэ приходит на кухню, хватает клыками корзину со свежеприготовленной едой и тащит ее на лестницу за генераторной. Он возвращается оттуда уже только затемно. Не иначе как сам все съедает и думает, что я не вижу? А я все вижу! Но это уж слишком! Если ты ветеран, значит, можно ни с кем не делиться, так что ли?

На любой заставе повар – должность жизненно важная. Едят все бойцы только на местной кухне: остался голодным – больше подкрепиться негде. К счастью, Годунле с поваром повезло: здесь готовил настоящий мастер Кун Ули. Все любили стряпню Куна и величали его «шефом».

В полдень шеф Кун стучал по краешку котелка и громко кричал: «Обед готов!» Сэнгэ уже исправно сидел в дверях кухни, дожидаясь приказа. Шеф Кун ставил термосы с едой в большую корзину, а затем протягивал поклажу псу. Сэнгэ зажимал плетеную рукоятку в огромной пасти и трусил к генераторной, чтобы уже за ней по ступеням подняться на вершину.

Я наблюдал эту сцену два дня подряд, и возмущение мое нарастало. Неужели выслуга лет делает его настолько особенным? Мало того, что он питается тем же, чем солдаты, так еще и получает шанс набить брюхо заранее? В то время как нам, остальным собакам, достаются лишь остатки солдатского обеда?

И вот однажды я решил прокрасться за ним вверх по лестнице. Заметив это, он кинул на меня сверху презрительный взгляд. Дескать, ну давай, поднимайся за мной, если силенок хватит! И действительно: уже на полпути я пожалел, что увязался за ним. Вот уж не думал, что на свете бывают такие длинные лестницы! Бесчисленные ступени уводили высоко в облака, да и там, похоже, не заканчивались. Я четко понял: продолжу карабкаться – околею от усталости. Дыхание перехватывало так, что пришлось прервать слежку.

Вскоре я стал замечать, что солдаты каждое утро поднимаются по этой лестнице по двое и растворяются в облаках. Пары сменялись по очереди: сегодня одна, завтра другая и так далее. Они уходили поутру и возвращались к вечеру – не иначе как несли дозор. Но что там делал Сэнгэ? Я решил продолжить расследование.

Как-то утром на очередное дежурство отправились братишка Хуан и старина Сун. Заметив, что после завтрака они выдвинулись к наблюдательному посту, я поспешно увязался следом. Увидев это, братишка Хуан затопал ногами, отгоняя меня, но я смотрел на него с такой надеждой, что он смягчился и все-таки позволил их сопровождать.

К моему великому смущению, всю вторую половину пути братишке Хуану пришлось тащить меня на руках. Клянусь, я не мог двигаться дальше! Как же высоко… Лестница буквально парила в облаках. Сам я считать не умел, но братишка Хуан сказал, что тут пятьдесят восемь ступеней – по высоте сравнимо с шестиэтажным домом. Подниматься вверх оказалось куда утомительнее, чем идти по ровной дороге: наверху-то воздуха не хватало! Старина Сун сверлил меня сердитым взглядом, но я не обращал внимания, просто сидел на руках у братишки Хуана. Лишь в конце пути я обнаружил, что на самой вершине стоит каменный домик.

Братишка Хуан объяснил:

– Это наблюдательный пост. Сегодня наша очередь дежурить. Здесь у нас стратегическая высота: видно все, что происходит внизу. А там, под горой, – граница!

Внутри домика оказалась клетушка, а в ней – стол и стул. На столе – телефон. И еще там был длинный, высунутый в окно цилиндр, они называли его «подзорная труба». Братишка Хуан и старина Сун по очереди то смотрели в окно, то прикладывались к глазку трубы и записывали что-то в тетради.

Оба несли дозор очень прилежно, совсем не отвлекаясь на меня. Все, что мне оставалось, – это дрыхнуть, свернувшись под стулом.

В полдень я вдруг почуял запах еды. Тут же вскочил и увидел, что прибыл Сэнгэ! Да не просто прибыл, а с целой корзиной еды в зубах… Так вот оно что! Выходит, еду с кухни он забирал не затем, чтобы съесть самому, а чтобы доставить ее наверх?

И действительно: братишка Хуан, забрав корзину, потрепал Сэнгэ по голове:

– Спасибо!

Оказалось, каждый день Сэнгэ с тяжеленной поклажей преодолевает пятьдесят восемь ступеней, чтобы принести дозорным обед. По словам братишки Хуана, раньше для такой доставки снаряжали кого-нибудь из солдат, но потом эту обязанность взял на себя Сэнгэ.

Старина Сун отвинтил крышку термоса: от еды все еще валил горячий пар. Значит, Сэнгэ не терял в пути ни минуты? Просто нет слов! Неудивительно, что братишка Хуан называет его бойцом…

А я еще думал, что он тайно съедает все в одиночку. Какой позор! Все, что я мог, – это лишь завилять хвостом в знак почтения и раскаяния одновременно.

Но Сэнгэ завалился в угол, чтобы отдышаться, и даже не взглянул на меня.

Усевшись за стол обедать, братишка Хуан, наконец, заметил, что я сижу рядом и выжидающе смотрю на него. Он выудил кусок мяса и бросил мне. Но я не смел наброситься на угощение и лишь трусливо косился на Сэнгэ. Старший брат потратил столько сил, чтобы доставить сюда еду, хотя сам к ней даже не прикоснулся? Как же я могу спокойно есть?

Сэнгэ поднял голову и посмотрел на меня. Я сглотнул слюну и беззвучно попятился от еды. Заметив это, Сэнгэ с облегчением выдохнул и положил морду обратно на лапы.

Я сделал кружок по домику, осторожно подошел к Сэнгэ и улегся рядом. Как ни странно, старший брат не прогнал меня. Тогда я перелег поближе и прижался к нему. Он завилял хвостом с явным дружелюбием! Я зажмурился от счастья, и на душе у меня потеплело.

Мне очень хотелось сказать ему: «Подожди! Вот вырасту, стану таким, как ты и тоже буду помогать солдатам. Я точно смогу!»

Запасы на зиму

Раздался пронзительный свист, и Юэлян проснулся. Он вскочил на ноги, впопыхах нацепил форму, выбежал из казармы на улицу. Примчавшись на построение, Юэлян обнаружил, что его сослуживцы ведут себя чересчур оживленно: глаза горят, голоса звучат с каким-то подъемом… «Ах да, – вспомнил он. – Сегодня же особенный день. Любой воодушевится!»

Накануне на вечерней перекличке взводный сообщил, что сегодня прибудет комполка, который лично привезет им запасы на зиму. Такое на заставе случалось нечасто.

– На посту останутся только дозорные, – добавил взводный. – Остальные будут разгружать машины и переносить запасы на склад!

Зима на горной заставе – самая долгая и самая невыносимая. После первых же снегопадов ты отрезан от внешнего мира. Тропинок не видно, а дороги погребены под сугробами. Ни машинам, ни людям не подняться и не спуститься. Зима превращает заставу в одинокий островок посреди белоснежного океана и длится при этом особенно долго: не три месяца, как внизу, а целых полгода. Как правило, все дороги заваливает снегом уже с конца октября, а «открываются» горы только в позднем апреле, а то и в начале мая.

Само выражение «горы открылись» означает, что уже потеплело, сугробы растаяли и по дорогам можно передвигаться как ногами, так и на колесах. Именно «открытие» гор и знаменует на заставе долгожданный конец зимы.

Поэтому все погранзаставы должны до снегопадов заготовить все, что может понадобиться зимой: еду, одежду, бытовые принадлежности, топливо. И проверить, чтобы всего хватало. Это величайшая ценность, ведь пополнить эти запасы они смогут лишь еще через полгода. К подготовке этих запасов руководство относилось очень серьезно: первую партию привезли еще в сентябре, а сегодня ожидали вторую. В прошлый раз автоколонну возглавлял полковой комиссар, а в этот раз ждали комполка.

В письмах отец не упоминал ни про запасы на зиму, ни про закрытие горных дорог. Может, к лагерю роты, где служил отец, вела большая трасса? Застава, куда попал Юэлян, явно располагалась выше и дальше отцовской. Эта мысль наполняла его еще большей гордостью.

Небеса благоволили им: на фоне чистой сапфировой синевы искрились заснеженные хребты. Уже в девять утра вереница машин подъехала к крутому склону у ворот заставы. Сэнгэ и Найя с радостным лаем помчались им навстречу. Дава поспешил следом. Пыль, растревоженная собачьими лапами, клубилась в лучах солнца.

В итоге прибыл целый грузовик с провизией. В сумме с предыдущей поставкой должно хватить на целый год. Горы «закрывались» на полгода, но в расчетах добавляли еще пару месяцев на всякий случай. В прошлый раз привезли десять свиных туш, в этот – еще десять: итого выходило больше тонны мяса. Никого не пугало, что лишняя еда испортится: застава представляла из себя огромный природный холодильник. Даже летом температура здесь не поднималась выше пяти градусов, а зимой частенько опускалась аж до минус тридцати, и продукты отлично хранились сколько потребуется.

Еще привезли кучу овощей. Старина Сун рассказывал, что раньше в рационе заставы было только три овоща: редис, картошка и капуста. Теперь же меню стало куда разнообразнее: добавились лук, острый перец, помидоры, тыква и пекинская капуста. Скоро повалят снега и температура упадет ниже минус десяти, хранить свежие овощи станет сложно: они быстро перемерзнут. Так что зимуют на заставе все-таки не на свежих, а на консервированных и сублимированных овощах.

Кроме еды, машины привезли им дрова и ватные одеяла для обогрева. В горах стоял жуткий холод, и дополнительное одеяло никогда не казалось лишним. Еще приехали баллоны с кислородом, формой похожие на бомбы. Они могли понадобиться в экстренной ситуации. Содержание кислорода в воздухе на заставе составляло примерно половину от обычного, а зимой опускалось еще ниже. Солдаты к этому давно привыкли и не нуждались в кислородных масках, но, если кто заболевал – простужался, к примеру, – такие маски помогали быстрее поправиться.

Особенно же всех порадовала «пища для ума»: автоколонна привезла новые книги, журналы и диски с фильмами. Кроме того, начальство снабдило их новым устройством для приема телевизионного сигнала. Раньше телевидение обеспечивала «тарелка», но, несмотря на огромные размеры, ловила она ужасно. Однако сегодня им выдали новый прибор, которым нынче оснащали все сельские районы. Он был не больше соломенной шляпы, но работал безупречно. Теперь на Китайский Новый год[5] солдаты могли спокойно смотреть любые концерты и телешоу. Неудивительно, что сегодня все радовались: царил настоящий праздник!

От всего этого у Юэляна тоже поднялось настроение. Конечно, жизнь на заставе давила своей серостью, и восторг от прибытия автоколонны грозил уже очень скоро раствориться в монотонной ежедневности без следа. Но, к счастью, у него появилась новая цель, без которой он точно не видел бы в своем пребывании здесь ни малейшего смысла.

Машины остановились у склона перед воротами. Дальше они проехать не могли, и последний отрезок пути до склада вещи предстояло переносить на себе. Судя по карте, само это расстояние не превышало и километра, но высота в пути менялась на триста метров – подъем экстремально крутой.

Но бойцы не зря каждый день тренировались до седьмого пота. Теперь они запросто бегали и вверх, и вниз. Обычный человек на таком подъеме сначала бы начал задыхаться, а потом принялся бы втягивать воздух в легкие с большей жаждой.

Юэлян и Цыжэнь, объединившись, тащили ящик в четыре руки. Вокруг них кто тащил провиант в заплечных корзинах, кто тянул за собой на веревке прямо по снегу. Не прошло и часа, как все запасы оказались на складе. Как только все отгрузили, взводный свистнул и объявил общий сбор для прослушивания речи комполка.

Дава заметил, что троица его старших выстроилась в самом конце шеренги, и занял свое место последним. Комполка окинул весь строй цепким взглядом и тут же приметил щенка.

– А это кто такой? – уточнил он у взводного. – У вас завелся новый друг?

– Солдаты привезли его из города, товарищ командир. Когда осуществляли закупки. Он потерялся.

Комполка усмехнулся:

– Ладно! Значит, будет у вас новый соратник… Товарищи! – громко объявил он. Солдаты вытянулись в струнку и с почтением уставились на него. – Я не буду говорить о высоком смысле вашей службы: об этом вы знаете и без меня. Скажу лишь, что вас ждет трудное время: вам, двадцати бойцам, предстоит пережить на заставе эту зиму. Защита родины для вас обретает весьма конкретную форму: находиться на отрезанной от мира заставе, пока горы «закрыты», не сводить взгляда с границ, следить за пограничными столбами и не дать им сдвинуться ни на сантиметр! Стойте на посту, охраняйте границы, дарите спокойствие своей стране и своему народу! А я приеду к вам снова в будущем году, как только растает снег!

На что взводный воскликнул:

– Так точно, товарищ командир! Будет исполнено!

– Будет исполнено! – хором отозвались бойцы.

Четыре пса задрали морды и пролаяли, а комполка с улыбкой махнул рукой:

– Ладно… Вольно! Уж я-то знаю, сейчас у вас на уме ничего, кроме почтового мешка с письмами. Бегите скорее! Да торопитесь, прочитаете – сразу пишите ответы. А я, ваш сегодняшний почтальон, отвезу их в город и отправлю, заодно сообщу вашим домашним – пусть не волнуются, если не дозвонятся до вас под Новый год. У вас теперь есть все: и еда, и вещи, и развлечения. В отличие от тех лет, когда в дозор ходил я, вы тут даже телевизор можете смотреть – чего еще желать-то?

И правда, вместе с запасами на заставу привезли целый мешок писем. В меню «Для ума» это было самое желанное блюдо. Хотя Юэляна письма не интересовали: он уже свыкся с мыслью, что для него в том мешке опять не окажется ни конверта, ни открыточки. По-настоящему его волновало кое-что другое… Но едва он собрался подойти с вопросом к командиру, как тот окликнул старину Суна:

– Эй, старина Сун! Что с тобой? Все губы в язвах! Забываешь принимать витамины?

Старина Сун с безразличным видом потрогал губы.

– Да подумаешь! – отозвался он небрежно. – Лень принимать…

– Что значит лень?! Принимать в обязательном порядке! Этак одними губами дело не обойдется. Все здоровье подкосится – загремишь в лазарет!

Старине Суну оставалось лишь согласиться:

– Слушаюсь!

Но как только старина Сун отошел, к командиру подбежал взводный с рапортом о проделанной работе…

«Ладно, – решил Юэлян. – Позже спрошу». Он вернулся в казарму, где старина Сун, напрочь забывший про свое обещание принимать витамины, с гордым видом сообщил Юэляну:

– Взгляни, какой смышленый наш крошка Годун! Кто в гости ни зайдет – он всем мое фото показывает! Это, говорит, мой папа, он солдат освободительной армии, служит на Тибете, в Ядуне… И ведь никто же его не учил, сам додумался. Могу спорить, поумнее старшего вырастет!

Для младшего сынишки старина Сун выбрал имя Годун – в память о службе на заставе Годунла.

Юэлян выдавил улыбку:

– О, да… Малыш не промах!

Неизвестно почему, но больше всего Юэлян боялся, что кто-нибудь заговорит с ним о родителях или детях. Он окинул взглядом казарму. Все бойцы были страшно заняты: читали письма, писали ответы. Кто-то светился от счастья, а кто-то, напротив, скорбно вздыхал: то ли родные хворали, то ли с деньгами проблемы. Но чем могли помочь эти ребята за сотни, а то и тысячи километров от дома? Оставалось только вздыхать.

Юэлян подошел к койке командира отделения – там, на одеяле, оставалось еще три-четыре никем не забранных письма. Он будто бы невзначай перевернул каждое: как и ожидалось, ему по-прежнему никто не писал. «Упрямства матери не занимать», – подумал он и, развернувшись, поплелся на кухню.

Шеф Кун рубил мясо на куски. Мягким движением Юэлян забрал у него нож.

– Беги за письмами. Я пока порежу.

– Спасибо! – обрадовался тот и стремглав бросился в казарму.

Перехватив половчее нож, Юэлян продолжил резать мясо. Свинина, как водится, была замороженной и тяжело делилась на части, так что мясо бойцам приходилось подавать большими ломтями.

Стоя за разделочной доской, Юэлян недовольно бубнил себе под нос:

– Знал ведь, что никто напишет… Так чего расстроился? Давай-ка взбодрись, нечего раскисать! К тому же, у тебя всегда есть письма отца…

Но на душе все равно было пакостно.

Дава, похоже, понимал, что Юэлян расстроен и выписывал круги вокруг стола, будто спрашивая: «Ну почему? Почему ты не идешь писать письмо? Отчего не предупредишь, что до тебя будет не дозвониться, когда горы завалит снегом?» Щенок вцепился в его штанину и потянул за собой, но Юэляну было не до игры.

Когда Юэлян решил стать солдатом, мать пришла в ярость, а узнав, что он собирается поступать в тибетский гарнизон, наотрез отказалась это обсуждать:

– С меня довольно! Не хватало мне в жизни еще одного тибетского солдата! Так и знай: уедешь туда – не будет у тебя больше матери!

Однако отчим Юэляна все-таки поддержал его:

– Езжай на здоровье. Делай то, что хочет сердце. С матерью я разберусь. Я понимаю, если тебя не пустить, ты же потом всю жизнь себе покоя не найдешь.

Но когда он уехал, упрямая мать продолжала злиться и не писала ему. Сам он писал ей, но безответно. Тогда он стал звонить домой – каждые две недели. И рассказывал по телефону только хорошее: как здорово живется в гарнизоне, какие у него отличные сослуживцы, переживать совершенно не о чем. Постепенно мать остыла. Лишь раз за разом умоляла его быть осторожнее и с нетерпением ждала окончания срока службы и возвращения сына домой.

Но потом он вздумал перевестись на заставу. Узнав об этом, мать снова рассвирепела, да так, что перестала отвечать на звонки. Он писал ей, что Годунла – передовая застава; что ее бойцы не раз получали награды, а однажды совершили коллективный подвиг третьего уровня. О том, что о них даже написали в газете «Освободительная армия», что служить в таком месте – дело достойное и почетное. Но мать все не прощала его. Она считала, что сын нарочно злит ее, сознательно мучает и не дает жить спокойно.

И вот теперь на носу зима. Когда горы завалит сугробами, позвонить уже не получится, и он не знал, станет ли мать сходить с ума, если вестей от него не будет целых полгода. По-хорошему, надо было последовать примеру сослуживцев и написать ей об этом письмо. Но почему-то не поднималась рука. Или он надеялся, что, разволновавшись, мать наконец простит его?

Разумеется, он понимал, отчего мама так яростно противится его службе в Тибете. Ведь с его рождения не прошло и трех месяцев, как отец, служивший политруком в одном из пограничных гарнизонов, погиб. Оставив матери сына, на которого даже не успел взглянуть ни одним глазком.

Помнить об отце Юэлян не мог вообще ничего, а знал о нем лишь то, что мать рассказала уже много позже. Его воспитание далось матери с большим трудом: она повторно вышла замуж, лишь когда ему исполнилось три. Отчим, стоит отметить, принял его как своего: мальчик был сыт, одет и даже не подозревал, что его настоящим отцом был кто-то другой.

Лишь на шестнадцатый день рождения, когда он уже был старшеклассником, у него состоялся длинный и серьезный разговор с матерью. Рассказав об отце, она передала ему стопку писем, которые тот писал специально для сына, и сказала:

– Учись хорошенько, поступай в университет. Вот и порадуешь отца на небесах.

Что говорить – исповедь матери поразила его до глубины души. Но вместе с тем принесла и облегчение: весь рой сомнений и подозрений, скопившихся в его душе, наконец-то развеялся. Например, у него фамилия была Хуан, а у матери – Сунь. Однажды он спросил ее, почему так. Она ответила:

– Хуан Юэлян очень красиво звучит…

Но он не унимался, и тогда мать сказала: «Поговорим, когда подрастешь». И вот оказалось, что у него был родной отец, который любил его, хотя так никогда и не встретил.

Принять это знание было непросто, и поначалу Юэлян не хотел читать эти письма. Лишь еще год спустя, в очередной день рождения, он наконец вскрыл конверты и прочел эти несколько посланий.

Да, едва узнав, что мать носит под сердцем его ребенка, отец начал писать Юэляну письма – одно за другим до самого рождения сына. Последнее, седьмое из них, пришло через две недели после его гибели.

С тех пор Юэлян перечитывал их снова и снова. Слова на пожелтевшей бумаге объяснили ему все, что произошло до и после его рождения. Погружаясь в эти письма, Юэлян словно переселялся в душу отца и переживал его чувства. Опасаясь зачитать странички до дыр, он купил специальную папку и вставил каждый листок в отдельный прозрачный файл. С тех пор он мог читать отцовские письма, как книгу. «Книга отца» была первым, что он положил в рюкзак, когда пришла пора собираться на службу.

Читая ее, он всегда ставил рядом фотографию: отец в камуфляжной форме и армейской меховой ушанке, обхватив ноги, сидит на огромном валуне, а за его спиной вздымаются сверкающие горы. Из нескольких фотографий, что дала ему мать, именно эта нравилась ему больше всего: на ней отец улыбался и смотрел добрым взглядом, а на всех остальных был очень серьезным.

Он вглядывался в буквы и представлял, что прямо с фотографии отец так и говорит ему вслух:

Дитя мое,

Я не знаю, мальчик ты или девочка, знаю только, что я твой отец. Вчера пришло письмо от твоей мамы: она сообщила, что скоро ты появишься на свет.

Я был так возбужден, что не сдержал солдатских слез и расплакался прямо перед этими снежными горами… Дитя мое, солнышко!

Прости, что я не смогу увидеть миг твоего рождения, но с этого дня я буду писать тебе письма постоянно, и с того момента, когда ты появишься на этом свете, и когда вырастешь, я – пускай и вот так, на бумаге – всегда буду рядом с тобой. Я расскажу тебе о своей жизни, чтобы ты знал меня и чтобы понимал: в далеких снежных горах есть пограничник – твой отец…

Высоко в горах я рисую себе твой мысленный образ и жду твоего появления на свет. Ежедневные мысли о тебе – мое лучшее утешение в этой тяжелой жизни. Наша пограничная рота расположилось в снежных горах на высоте четыре тысячи двести метров, и «тяготы» для нас не просто слово, а череда холодных, бескислородных дней, вереница бессонных, невыносимых ночей, нестерпимое одиночество, безжизненность и оторванность от мира, а еще еда, комом встающая в горле… Ты себе, наверное, и представить такое не можешь: то, что мы едим, внешне почти не отличается от обычной пищи, но пахнет отвратительно – это запах лошадиного пота. Все потому что рис нам привозят на лошадях, которые потеют во время подъема, их пот просачивается в мешки с рисом, и как крупу ни промывай – все равно она будет отвратительно пахнуть, э-хе-хе, ни с чем этот запах не спутаешь. Свежие овощи нам достаются редко, в основном едим сублимированные: это когда капусту, редис и все остальное обезвоживают и с помощью специальной машинки нарезают тонкими пластинками, а перед тем, как съесть, разваривают до мягкости. По вкусу сублимированные овощи и близко не похожи на свежие, можно сказать, практически несъедобные. Вчера я немного простыл и съесть их не смог; поджарил себе на огне острые перчики – ну какие же ароматные получились. Но надо понимать, что отсутствие вкуса у пищи – одна из составляющих этой тяжелой жизни, и мы должны терпеть…

До твоего рождения остается всего три месяца, и от мыслей об этом дне меня охватывает безудержное желание смеяться от счастья. Этим вечером я выходил в дозор, огромная круглая луна заливала землю белым светом. В заснеженных горах луна всегда большая и круглая. Сколько бессонных ночей не спала оно вместе со мной – не сосчитать. Часто днем бывает уйма дел – не успеешь глазом моргнуть, как уже наступает вечер, а на себя ни минуты не остается. Но когда опускается ночь, все вокруг засыпает, и я смотрю на луну, тоскую по родному дому, скучаю по твоей маме. С тех самых пор, как я узнал о твоем скором рождении, я стал часто смотреть на луну и думать о тебе. И сегодня мне вдруг подумалось: когда ты родишься, не важно, мальчик ты будешь или девочка, назовем тебя «Луна» – Юэлян. Ясная, светлая, «Золотая Луна» – Хуан Юэлян, красота-то какая!

В детстве Юэлян не любил свое имя. Оно казалось ему слишком женственным и несовременным. Даже имя сестрички Юэин – «Лунный блик» – звучало куда моднее! А теперь оказалось, что имя это выбрал для него отец, когда смотрел на тибетскую луну?

А ведь именно здесь, в Тибете, Юэлян смотрел на высокогорную луну – по-настоящему ясную и светлую – и проникался все большей любовью к своему имени…

Он протер глаза от непрошенных слез и услышал снаружи голос комполка:

– А с этим что случилось? – спрашивал тот у взводного.

Комполка был не промах, и эмоциональность солдата не ускользнула от его внимания. Юэлян немного напрягся. Взводный ответил:

– Да он сегодня остался без писем… и потому чуть-чуть… не в духе.

– И что прикажешь с ним делать? – поинтересовался комполка. Взводный хмуро помялся, но вытянулся в струнку и закричал:

– Все на месте? Общий сбор!

Солдаты повыскакивали из комнат и выстроились в шеренгу. Юэлян тоже выбежал из кухни, встал в строй.

– Вольно! Слушай мой приказ! Каждому выбрать из сегодняшних писем по одному и подарить товарищу Хуан Юэляну!

Юэляну и в голову не могло прийти, что взводный даст такое указание. Он залился краской. Несколько бойцов достали письма и передали их взводному, и только Чжоу Цзюньцзе недовольно заявил:

– На каком основании? Я вот всего одно письмо получил.

Хуан Юэлян во весь голос отрапортовал:

– Докладываю! Не нужно, у меня есть письма.

Заметив удивление взводного, он побежал в казарму и достал папку: внутри были разложены страницы семи отцовских писем. Он показал их взводному, комполка и всем остальным:

– Это письма отца. Полученные давным-давно.

– А-а-а! Я все думал, что у тебя там за сокровище? – протянул Чжоу Цзюньцзе.

Но взводный все-таки хотел отдать Юэляну конверты:

– Знаю, что у тебя есть письма, но сегодня же ты ничего не получил! Почитай эти.

Юэлян не решался, а взводный усмехнулся:

– Да читай давай, читай на здоровье. Я им велел отдать тебе свои любовные послания… И от себя тоже вложился.

Но Юэлян не брал.

– Ты, верно, не знал? На нашей заставе все письма общие: их, как документы, распространяют среди состава. Мы не только обмениваемся письмами, но и можем устроить обсуждение какого-нибудь из них средь бела дня…

Лобу Цыжэнь усмехнулся в сторонке:

– Между братьями секретов нет!

Юэляну не нравилось, что происходит. Особого обращения он к себе не желал и чужого сочувствия не требовал. Пока он медлил в растерянности, Чжоу выхватил у него письма:

– Тебе не нужны? Тогдай дай, я почитаю… Ха-ха! Читать-то всяко веселее! – закричал он, оскалив в улыбке чуть ли не все свои зубы.

Юэлян даже выдохнул с облегчением и тут внезапно вспомнил о затее, которую долго берег. О маленьком подвиге – посадить на заставе дерево. В свое прошлое посещение завхоз привез им саженцы со словами:

– Комполка передавал: кто вырастит на заставе дерево, тот может претендовать на награду!

И вчера Юэлян решил лично спросить об этом комполка. Так спрашивать или нет? Он помялся, собрался с духом, подбежал к командиру и громко спросил:

– Товарищ командир, а вы правда говорили о награде для того, кто вырастит дерево?

Комполка оторопел, но поспешно взял себя в руки:

– Конечно, правда… В армии словами не бросаются!

Заметив, что происходит, взводный поспешил доложить:

– Товарищ командир, все деревья, которые мы высадили на заставе этой весной, сметены ураганами, не осталось ни одного. Мы решили посадить новые весной – непременно должны вырасти.

– А вот и нет! – возбужденно вставил Юэлян. – Одно деревце все-таки выжило! Я его подлечу, и следующей весной оно снова зазеленеет!

Комполка посмотрел на него и протянул ладонь для рукопожатия:

– Ну, что же… Буду ждать!

Юэлян покраснел и решительно закивал.

Ближе к полудню автоколонна собралась в обратный путь. Бойцы дописали письма, поспешно запечатали конверты и сложили их в общую коробку. Юэлян, натянуто улыбаясь, помог загрузить ее в машину. Он невольно заметил, как взводный украдкой передал стопку писем штабному помощнику комполка. Этот помощник был родом из Пекина, то есть земляком взводного. И взводный тихонько распорядился:

– Каждые две недели отправляй по два письма: одно моим родителям, другое – ей. Все понял? Вот здесь я проставил даты – не перепутай. А на эти числа выпадают их дни рождения!

– Будьте спокойны! – ответил офицер.

Юэлян вдруг почувствовал укол сожаления: все-таки надо было написать матери и предупредить, что в ближайшее время не будет связи. Но теперь уже поздно. В новом году, как только «откроются» горы, он непременно напишет ей, несмотря ни на что…

Убедившись, что коробку с письмами погрузили в машину, комполка с улыбкой объявил:

– Ну, что же… Тогда ваш почтальон отправляется в путь!

– Товарищ командир, езжайте после обеда! – предложил взводный. – У нас уже и рис сварен, и мясо потушено. Наш шеф Кун – отличный повар!

– Пока вещи наверх тащили, я про еду и думать забыл. К тому же нас тут целая орава, и каждый поесть не дурак. Негоже вас объедать. В гарнизон вернемся – там и поедим!

Все бойцы заставы Годунла выстроились у ворот и дружно отсалютовали отъезжающим на прощание. Судя по лицам, никому из них не хотелось отпускать гостей – так обласканные дети все никак не отлипнут от матери. Ведь после того, как автоколонна уедет, целых полгода к ним не поднимется ни единой живой души, прежде чем они снова встретят хоть кого-нибудь из внешнего мира.

Вот и Дава с тяжелым сердцем сновал меж ног провожающих, не желая расставаться с новыми знакомыми. Он ведь так любил, чтобы вокруг бурлили события, а самому оставаться в центре внимания! На пару с Найей они бежали за командиром до подножия склона и вернулись на заставу лишь после того, как все расселись по машинам и уехали.

Как я угодил в передрягу

Обеспечив себя запасами на зиму, застава вновь погрузилась в обычную тишину. Улегшись у ворот, я наблюдал за солдатами, от которых теперь не отходил ни на минуту. У входа в казарму взводный стриг командира первого отделения новой машинкой, привезенной комполка. Лобу Цыжэня уже обкорнали, с ежиком на голове он был сам на себя не похож. Перед отъездом комполка сказал ему:

– Эй, товарищ Лобу! Ваш загривок скоро будет пышнее, чем у Ламу!

И вот теперь тибетец ощупывал голову и смущенно хихикал.

Когда все таскали запасы по склону, я заметил, как он поднял с земли маленький камешек и спрятал в карман. Братишка Хуан рассказывал, что Цыжэнь собрал уже целую гору камней, и у каждого была своя история.

Из казармы вышел старина Сун, держа в руках только что полученную баночку витаминов. Он подошел к взводному:

– Вот, смотри, пью!

– Пей обязательно. Каждый день, – кивнул ему взводный. – Начальство велело мне проследить!

– Ладно, ладно, – ответил старина Сун. – Только не бегай за мной! Буду каждый день приходить и выпивать у тебя на глазах.

И только братишка Хуан сидел в обнимку со своей драгоценной папкой у турника, блуждая в собственных мыслях. Он всегда садился там, когда хотел поразмыслить: его взгляд устремлялся к пикам заснеженных гор, губы сжимались в ниточку, а уголки рта опускались вниз, будто отягощенные сердечными думами.

Отчего же он так тоскует? Ведь он сам говорил: все нужные письма у него есть! Его тоску я выносил с трудом. Я подбегал и скакал перед ним – он не обращал внимания. Я кувыркался и падал замертво – ему было не смешно. Я мчался в казармы, хватал губную гармошку, которую он всегда оставлял на тумбочке возле койки, и мигом тащил ему. Ведь больше всего он любит играть на губной гармошке! Значит, музыка его развеселит? Но он лишь трепал меня по голове, отбирал гармошку и прятал ее в карман.

Похоже, он действительно был не в духе. Придется ждать. Когда это пройдет, он потреплет меня по макушке и скажет: «Ну что, дружище? Сыграем "Тополек"?»

Тут появился Чжоу Цзюньцзе. Судя по лицу, на уме у него ничего хорошего не было. Я залаял, чтобы предупредить братишку Хуана, но тот погрузился в свои раздумья так глубоко, что забыл обо всем на свете. Чжоу подкрался к нему со спины, протянул руку и выхватил папку.

Братишка Хуан удивленно вздрогнул и обернулся. Увидев свою папку в чужих руках, он вскочил и рванулся к Чжоу. Тот с игривой улыбкой отпрянул, крича:

– Давай-ка посмотрим, что это ты так бережешь!

«Дело плохо», – сообразил я и, как следует разогнавшись, врезался в Чжоу головой. Он ойкнул и осел на землю. Братишка Хуан, не теряясь, тут же забрал свою папку обратно и вдобавок отвесил обидчику хороший пинок.

Крепкими кулаками Чжоу не обладал, зато блистал красноречием. Уже карабкаясь вверх по склону, он закричал:

– Да что там у тебя такого особенного? Любовные письма, что ли? Если не трус, показывай всем!

Братишка Хуан побелел от бешенства.

– Только вякни еще! – заорал он на Чжоу. – Думаешь, я тебя не трону?!

В таком гневе я видел его впервые. Испуганно ворча, Чжоу поспешил удалиться, а разъяренный братишка Хуан продолжал стоять на месте – белый как мел, с глазами, налитыми кровью, как у тибетского мастифа.

В это время я заметил старину Суна: он сидел перед казармой и читал письмо, наверняка о проделках смышленого сынишки Годуна. Я ухватил его за штанину в надежде, что он пойдет со мной и успокоит братишку Хуана. Но старина Сун и бровью не повел, а только отпихнул меня локтем. Обидевшись, я пробрался в казарму, выудил из-под койки первый попавшийся ботинок, достал оттуда стельку и принялся рвать на части. Стелька была вонючей, но достаточно мягкой, чтобы я справился с задачей без особых сложностей. А что еще мне оставалось делать?

Уже догрызая добычу, я услышал вопль старины Суна:

– Дава? Да как ты смеешь?!

От испуга я подскочил и выскочил вон из казармы. Схватив метлу и подобрав стельку, старина Сун выбежал за мной:

– Ах ты, собака! А ну, стоять! Сегодня от меня пощады не жди!

Я стремглав домчался до соседней казармы, забился под койку там. Откуда мне было знать, что владельцем этой вонючей стельки окажется старина Сун?! Знал бы заранее – и близко не подошел. Дразнить старину Суна – все равно, что играть с огнем! Хотя его попытка обозвать меня «собакой» меня позабавила. Ну да, собака, и что? Тоже мне оскорбление!

А старина Сун все не мог найти меня и орал:

– Братишка Хуан! Иди сюда! Полюбуйся, до чего ты разбаловал Даву! Чертов пес изгрыз мою любимую стельку!

Братишка Хуан тут же возник, как из воздуха, и, словно родитель нашкодившего ученика, принялся учтиво извиняться перед стариной Суном:

– Прости, пожалуйста! – потом он забрал у него метлу и закричал мне: – Дава, выходи! Вот не наказывал тебя, и что вышло?! Пожалеешь розгу – испортишь ребенка!

Но как только разъяренный старина Сун удалился, братишка Хуан отбросил метлу, вытащил меня из-под кровати и принялся терпеливо объяснять:

– Так делать нельзя… Эти стельки старине Суну шила его жена! Своими руками! Грызи что хочешь, но только не их!

Мне хотелось ответить: «А зачем же ты забыл про меня?» Братишка Хуан вздохнул, он по-прежнему выглядел печально и отрешенно. Тогда я вспомнил про ставшую известной мне тайну палатки за домиками. Может, его печаль как-то связана с этим секретом?

В последнее время я стал замечать, что братишка Хуан частенько бегает к поленнице. Туда, где за домиками под черным рубероидом хранилась целая куча дров для обогрева в самые морозные дни. Рядом с поленницей стояла палатка из полиэтиленовой пленки: туда-то он и повадился.

Об этой палатке он упомянул лишь однажды, когда водил меня на экскурсию по заставе. Тогда он с загадочным видом пробубнил: «А здесь у нас… Ну, позже расскажу». Но сам при этом наведывался туда регулярно: иногда по утрам, иногда уже в сумерках, но всегда один. Раздвигал пленку, пробирался в палатку и долго копался внутри. Чем он там занимается? Прячет что-нибудь вкусненькое? Или укрывает там еще одну собаку?

Однажды утром я заметил, что он направился к палатке прямо из кухни, набрав в чайник теплой воды. Зачем? Напоить собаку, которую там прячет?

Я украдкой последовал за ним. Переждал за углом, пока он уйдет, и подбежал к палатке, расковырял носом проем во входе, сунул голову внутрь. Увы! Меня ждало разочарование. Кроме воткнутой в землю метлы, там не было ничего: ни еды, ни собак. Я старательно принюхался, но почуял лишь резкий запах Сэнгэ и Найи, которые явно забегали сюда, и не раз. Что им здесь, туалет?

Я пригляделся. Голая палка: ни листика, только сучки какие-то. Да и откуда в этих горах взяться дереву с листиками? Если что и пробивается через щели в камнях, так один лишь терновник – такой, словно горы отрастили себе жесткую щетину. В горах слишком ветрено, холодно и сухо – любые растения ломаются и погибают, не успевая толком взойти. На такой высотище способен выжить лишь человек…

Так зачем же братишка Хуан приходит сюда? Непостижимо.

Ясно одно – эта метла для него очень важна. Черенок у метлы обмотан соломенной бечевой и закутан в полиэтиленовую пленку. Может, братишка Хуан переживал, что метла простудится? Да еще специально соорудил для нее целую палатку?

Пораскинув мозгами, я придумал, как развеселить братишку Хуана. Притащу-ка я ему любимую метлу, пусть порадуется!

Я обошел метлу кругом, разодрал зубами полиэтилен и принялся грызть бечеву. Но та была намотана слишком плотно, и перегрызть ее полностью у меня не получалось. Что же делать?

В отчаянии я подпрыгнул, откусил от метлы два сучка подлиннее и с ними в зубах побежал к братишке Хуану. При виде меня и моей добычи братишка Хуан застыл в изумлении. Его глаза вмиг округлились, и он, вскочив с места, заорал:

– Дава! Какого пса ты туда полез?! Как ты посмел?! Я о тебе забочусь, а ты мое деревце грызешь?! Все старания псу под хвост!

Он отвесил мне крепкого пинка. Я выронил ветки и бросился наутек. Ну и денек! То наорут, то поколотят… «Лучше не вертеться перед ним на улице», – решил я, побежал в казарму и спрятался под его же койкой. Но он догнал меня, выудил наружу и звонко отшлепал по голове.

Похоже, он зол не на шутку, раз так сильно меня лупит. Я жалобно заскулил. К счастью, явился Цыжэнь и схватил братишку Хуана за руку.

– Ты что творишь? – возмутился он. – Зачем Даву бьешь? Смотри, щенка уже трясет от страха!

– Он… погрыз мое деревце! – задыхался братишка Хуан.

Я поразился. Значит, это все-таки было дерево? Ничего не понятно. Раз он так любит свое дерево, почему не радуется, что я его притащил? И что значит «какого пса»? Я же сам себе пес: куда хочу, туда и лезу. И что такое «псу под хвост»? Ничего у меня под хвостом необычного нет… Печально это все. И почему люди, ругаясь, так часто поминают собак?

Но в тот момент размышлять обо всем этом было некогда. Пока тибетец не отпустил братишку Хуана, я пулей рванул на улицу. Что же делать? Вот же влип в передрягу. И куда теперь прятаться? А ведь братишка Хуан всегда был ко мне так добр! Впервые в жизни я видел его в таком гневе, да еще и в слезах. Не говоря уже о том, что и бил он меня впервые.

Горечь и обида, злость и раскаяние разрывали мое сердце на куски.

Я заметался по улице: единственным подходящим укрытием оказалась поленница. Запрыгнув на кучу дров, я спрятался под рубероидом. В густеющих сумерках я услышал, как свист приглашал всех на ужин. Запах еды донесся и до меня, но я все не решался отправиться на кухню. Почему же братишка Хуан больше не хочет меня искать? Видать, я и правда очень разозлил его.

Лежа на поленнице, я погрузился в беспокойный сон. Мне снилась мама. Я обливался слезами, а она вылизывала мне макушку, приговаривая: «Знаю, Дава, знаю! Сейчас ты живешь высоко в заснеженных горах, далеко-далеко от мамы… Держись, сынок! Отныне тебе придется заботиться о себе самому!» Но я все рыдал: «Мамочка, я так соскучился, я хочу домой!» А она отвечала: «Не плачь, Дава! Ты у нас щеночек смелый и упорный, а еще очень добрый. Мама даст тебе великую силу».

Я спросил: «Думаешь, я правда смелый и упорный? И ты правда дашь мне сил? Они так нужны мне, чтобы помогать братишке Хуану и всем остальным!» На это мама ответила: «Сегодня ночью высунь голову и посмотри на луну. Гляди, не отрываясь, пока лунный свет не пропитает тебя насквозь. Это и есть великая сила, которую мама шлет тебе. Главное – смотри, не моргая, и не своди с нее глаз!»

Я с готовностью закивал, а мама продолжала: «Утром, когда проснешься, ты будешь полон сил. Отныне ты не замерзнешь даже в самые лютые холода и постепенно научишься согревать собою других». «Вот здорово! – воскликнул я. – Тепло нашей заставе нужно больше всего на свете!» От радости я чуть не затявкал во сне. Неужели еще недавно я злился на эту заставу и хотел сбежать отсюда? Но мама добавила: «Не спеши. Чтобы согревать других, ты должен сам подрасти и окрепнуть. Сейчас ты еще слишком маленький. Вот вырастешь, тогда и поговорим!» Я заволновался, потому что совсем не хотел ждать: «Да это пустяки! Я стану взрослым уже совсем скоро! Как же именно я смогу согревать других?»

Но тут мама куда-то исчезла, и я проснулся. Со всех сторон меня окружала кромешная тьма. Так это был сон… Сколько же я проспал? Луна уже поднималась на небосводе. Я задрал голову и уставился на огромный лунный диск. Я застыл. Неужели через лунный свет мама и правда пошлет мне какую-то силу?

Луна в заснеженных горах не сравнится ни с чем. Она словно омыта чистейшей водой: ясная, чистая, ни пылинки. На ее лике можно отчетливо разглядеть и дерево османтуса, и нефритового зайца[6]. В полнолуние на заставе не жгут фонарей: все и так видно почти как днем. Братишка Хуан говорил: «На заставе луна, точно лампа, заливает землю белым светом. Когда она полная, в дозоре даже фонарик не нужен». А еще говорил: «Луна – верный спутник заснеженных гор».

Я различил вдалеке голос братишки Хуана:

– Дава! Дава! Ты где?

Он искал меня! Ну, наконец-то. Я осторожно выглянул наружу проверить, что происходит. Вдруг я вылезу, а он снова станет меня пинать? Нет уж, сперва я должен увидеть, что он успокоился.

Братишка Хуан с ватной курткой в руках подошел к палатке. Присел на корточки, забрался внутрь. Пропадал он там довольно долго, а потом все-таки вылез, уже без куртки, и остался сидеть на земле.

Я спрыгнул с поленницы, тихонько приблизился и прошелся перед палаткой слева направо, потом наоборот, искоса поглядывая на него. Наконец он поднял голову:

– Ладно, ладно! Я знаю, что ты не нарочно!

Я, конечно, тут же запрыгнул к нему на колени. Как здорово! Братишка Хуан простил меня! Мы сидели в обнимку, озаренные лунным светом. Братишка Хуан гладил меня по голове и приговаривал:

– Не стоило на тебя злиться. Просто это деревце и правда очень много для меня значит! Не смотри, что оно и на дерево-то не похоже. Вот придет весна – оно распустит почки, а затем покроется листьями. Я так на это надеюсь!

Я понял, что деревце дает братишке Хуану надежду. Ту самую, от которой его глаза наконец заблестели. Надежда – отличная штука! Я вылизал ему руки, затем встал на задние лапы и принялся за лицо. Прости меня, я был так неправ! Наконец он заулыбался и отогнал меня.

– Ну хватит, хватит! Вот дурачок… Всего меня обслюнявил!

Продолжая улыбаться, он достал из кармана те самые веточки, что я отгрыз от дерева:

– На самом деле, ты принес мне отличные новости. Взгляни сюда, на места разрыва: древесина не сухая, а влажная! Значит, это деревце не погибло. Понимаешь? Оно живое!

Осторожно, словно величайшую драгоценность, он спрятал веточки обратно в карман. Я не понимал, что значит «сухая» и «влажная», но очень радовался уже оттого, что он улыбается.

Луна в гордом одиночестве царила на темно-синем небосводе. Ее безудержное сияние лилось бесконечным потоком на снежные горы: даль и близь сливались в единый ослепительно-белый пейзаж, напоминавший поверхность необитаемой планеты. В этих обледенелых горах, где нечем дышать и куда не долетали даже птицы, лишь пограничники несли свой дозор вдали от домашних очагов. Небо было им крышей над головой, а земля – постелью. Так они охраняли свою родину.

Братишка Хуан внезапно расхохотался:

– Три луны! Слышишь, Дава? В этих снежных горах сейчас целых три луны: мы с тобой и вон та, которая в небе!

Я задрал голову. Так и есть! Мы с братишкой Хуаном купаемся в бледном сиянии, сливаясь с третьей луной воедино… Какое редкое явление природы!

Но вот луна скрылась за облаками. Небо тут же потемнело.

– Неужели снегопад? – пробормотал братишка Хуан.

Раздался клич взводного:

– Командиры первого и второго отделений!

Командиры стремглав подбежали к казармам.

– Здесь!

– Только что звонили из роты, – сообщил взводный, – ротный велел сегодня ночью сократить время дежурства. Будете меняться каждый час. Если через два часа снегопад не прекратится, дежурство переносится в помещение. Нельзя допустить, чтобы кто-то из бойцов обморозился!

– Ясно!

Взводный обратился к братишке Хуану:

– Позови Сэнгэ, Найю и Ламу, пусть ночуют на кухне. Этой ночью никто не должен остаться на улице.

– Есть!

Взводный – хороший человек, не забывает про нашего брата. Он тут же распорядился:

– Когда пойдет снег, температура может упасть ниже минус двадцати. В обеих казармах нужно занавесить окна ватными шторами, чтобы сохранить тепло внутри!

И бойцы немедленно бросились завешивать все четыре окна толстой материей. Ватных штор на заставе раньше не было, их привезли только в сентябре, вместе с запасами на зиму. С такими шторами дышать в казармах становилось трудно, но было гораздо теплее. Во всяком случае, нагретый воздух из помещения они точно не выпускали. Братишка Хуан как-то рассказывал, что из всех испытаний на горной заставе самое тяжелое – это мороз. Все эти обморожения, которые приводили к ампутации ушей или пальцев, как и все народные байки, ходившие о сильных морозах, здесь случались на самом деле.

Как же хочется, чтобы все солдаты нашей заставы были живы и здоровы!

Укутанное деревце

Последние пару дней Юэляна обуревала досада, причин для которой было как минимум три.

Во-первых, когда привозили запасы на зиму, сам комполка заметил, что Юэлян «не в духе». Да, в обычные дни юноша успешно сдерживал свои эмоции, но в тот день все-таки дал им волю. Конечно, ни командир, ни взводный ничего ему не сказали, но он отругал себя сам. «Ты же боец, – повторял он себе, – как можно быть таким неженкой? Визит комполка – такая редкость! Неужели нельзя было показать себя в лучшей форме?»

Во-вторых, он поколотил Даву. С одной стороны, за дело: щенок погрыз то, что так дорого его сердцу. Цапни он самого Юэляна – и то было бы легче! Но в то же время он понимал, что щенок всего-навсего хотел его порадовать, а Юэлян, рассвирепев, ответил ему увесистым пинком и теперь ужасно в этом раскаивался. Его маленький преданный друг, щеночек, приносивший столько радости, пережил пинок армейским ботинком. А уж ботинки у Юэляна – ох, какие тяжелые! И хотя никаких следов от того пинка не осталось, от стыда за содеянное это не избавляло никак.

И в-третьих, досаду вызывала его стычка с Чжоу. Тот нарвался сам, но ведь именно Юэлян пнул обидчика. Чжоу не стал никому жаловаться, но конфликт видел командир отделения: он отозвал Юэляна в сторонку и сделал выговор.

Три этих досадных случая наложились один на другой, и вот теперь Юэлян раскаивался до посинения кишок.

«Нельзя повторять ошибки, – думал он. – Для начала надо взять себя в руки и двигаться к осуществлению своей маленькой цели. А еще – обращаться получше с Давой. И наконец, неплохо бы помириться с Чжоу, какую бы чепуху он ни городил. Все-таки служим на одной заставе – чем меньше ссор, тем лучше для всех».

Он погладил Даву по голове:

– Прости меня. Я не должен был тебя бить. Но если бы ты знал, как много это деревце для меня значит! Оно дает мне силы двигаться вперед… Хорошо еще, что ты, дурачок, не выкопал его с корнями, а только отгрыз пару веток. Иначе не оставил бы от моей мечты вообще ничего!

Дава смотрел на него с понимающим видом, хотя не понимал ни слова. Чувствуя, что Юэлян больше не сердится, пес положил морду ему на колени и закрыл глаза.

История с деревцем началась полгода назад, весной, когда Хуан Юэлян только прибыл на заставу: из полка прислали сорок саженцев тамарикса – высокогорного дерева, особо устойчивого к засухе и морозам.

– Говорят, их удалось вырастить в уезде Гамба, – сообщил тогда прибывший с автоколонной завхоз, – на высоте четыре с половиной тысячи метров! Так что попробуйте и вы…

Юэлян ужасно обрадовался. Конечно, он уже видел такие деревья и в Шигадзе, и в Ядуне, но главное – о здешних деревьях ему писал отец. Так что истории об этих героических растениях согревали Юэляну душу задолго до приезда в Тибет.

Но попав на заставу Годунла, он узнал, что даже такие деревья здесь не приживаются. Уж слишком холодно и чересчур высоко. Вот было бы здорово, сумей он вырастить на заставе настоящее дерево! Ведь тогда бы осуществилась мечта отца…

Дитя мое,

Давай я расскажу тебе о тибетских деревьях. В горах Тибета деревья – настоящая драгоценность и воплощение диковинной красоты. Путешествуя по Тибету, ты почти не увидишь деревьев, но если все-таки встретишь – это непременно будут богатыри, покрытые буйной листвой. Под корнями у них – каменная крошка, ветви и стволы покрыты снегом и льдом, а они все равно зеленеют, полные сил. По-настоящему крепкие деревья – лишь те, что перенесли снега с дождями и выстояли в самых непригодных для жизни условиях.

Тибетские горы подпирают собой небеса, но их деревья устремляются еще выше. Это они первыми из всех деревьев встречают ветра и снегопады и первыми приветствуют восход солнца.

На горных равнинах деревья – лучшие друзья человека. Они умеют задерживать солнечный свет и дождевую воду, защищают от снегов и ураганов.

Здесь, в горах, все совершенно не так, как дома, и лишь деревья такие же, как в родных краях. Именно они делают все вокруг знакомым и близким сердцу. Крепкие деревца, выживающие под всеми снегами прямо на каменной крошке, дают мне утешение, которое не передать словами. Как жаль, что наш брат-солдат расквартирован на такой высоте, где дерево вырастить невозможно! Сейчас мы как раз пытаемся вырастить в теплице овощи, а если это удастся – посадим еще и деревья. Я так надеюсь, что когда-нибудь и за моим окном будет расти высокое дерево!

Эти надежды отца давно уже превратились в страстную мечту Юэляна, а тут еще и завхоз объявил о награде тому, кто сможет вырастить дерево. Юэлян как раз и искал себе цель, за которую стоит бороться. Так вот же она – нашлась!

Под руководством взводного они посадили саженцы: тридцать перед казармами и десять на заднем дворе. Вырастить дерево в заснеженных горах оказалось совсем не так просто, как внизу, на равнине. Температура здесь несравнимо ниже, со всех сторон – сплошные голые камни. Любой ураган не встречает ни малейших преград, но даже при полном безветрии морозы просто смертельные.

Первым делом они выкопали глубокие широкие ямы. Копать было сущей мукой: при каждом ударе лопаты промерзшая насквозь земля разлеталась вокруг белоснежными искрами. Потом они разжигали в ямках огонь, чтобы растопить лед, а заодно и удобрить почву пеплом. Затем подстилали тонкую пленку и засыпали ее толстым слоем травы, чтобы лед со снегом не просочились внутрь и не погубили корни. Дерево ведь в казармы не унесешь, ему суждено выживать под открытым небом.

Каждый ствол они плотно обмотали соломой, укутали полиэтиленом, а корни засыпали землей. И уже затем, приходя сюда каждый раз, продолжали обогревать деревья своими горящими взглядами и пылкими молитвами.

В июне их деревца зазеленели: покрылись тоненькими желто-зелеными листочками. В июле листья стали шире и гуще. В августе зеленые шапки перед казармами было видно даже издалека. И хотя за это время несколько раз выпал град – горошины величиной с куриное яйцо выкосили чуть ли не треть посадок – больше половины саженцев все-таки прижилось.

Теперь застава радовала глаз. Эти юные деревца казались солдатам прекраснее любых цветов. Они представляли, какими вырастут эти деревья, как здорово будет читать или вести беседы в их мирной тени – фантазиям не было конца. Каждый день – после зарядки, после дежурства или уже перед сном – все непременно приходили проведать маленький сад. Присаживались на корточки и фотографировали саженцы. И хотя даже на корточках люди высились над крохотными саженцами, как великаны, они с гордостью повторяли, что деревьев выше этих не видели еще никогда. И это было чистой правдой, ведь здесь, на снежном высокогорье, эти деревца возвышались, не ведая равных, над всем белым светом.

Даже Сэнгэ, Найя и Ламу, осознавая великую важность саженцев, исправно задирали под ними лапу, удобряя скудную почву со всей собачьей ответственностью.

Вся жизнь на заставе теперь крутилась вокруг этих деревьев. Каждый заботился о них трепетно и с великой надеждой ждал, пока они вырастут. Но сердце Юэляна так и сжималось от тревожных предчувствий. «Если они так легко приживаются, – спрашивал он себя, – почему же на всей заставе ни деревца не выросло до сих пор? Если это так просто, почему никто не сажал их раньше?»

Увы, тревоги эти оказались не напрасны. Свирепый ураган обрушился на них уже в сентябре и выкосил все саженцы до единого. Конечно, к ураганам их заставе было не привыкать. Шквальные ветры частенько не давали разлепить глаз на ходу, а иногда и сбивали с ног. Когда солдаты возвращались с дежурства, их ноздри и рты были забиты песком, а перед каждым обедом миски на столах раскладывались вверх дном, иначе песок окажется в них раньше еды и очень скоро сотрет все твои зубы в порошок.

Но та сентябрьская буря оказалась сильнее всех предыдущих. Восемь баллов! Насколько, вообще, ужасен восьмибальный шквал? Он перевернул висевшую за домиками телевизионную тарелку, посрывал с крыш жестяную кровлю и выбил несколько окон в казармах. Юэлян в тот день дежурил, и ему пришлось примотать себя ремнем от рюкзака к каменной стеле: иначе на ногах было не устоять. С дежурства он вернулся с лицом, исцарапанным песчинками в кровь, и вытряхнул полтаза песка из одежды.

Какая судьба уготована при таком ветре деревьям высотой меньше метра, догадаться нетрудно. Перевернутую тарелку можно повесить обратно и закрепить кронштейн булыжником. Сдутый с крыши жестяной лист можно постелить заново и придавить камнями. Но как починить деревья? Выдранные с корнем, они унеслись туда, откуда не возвращаются. Из всего садика уцелело одно-единственное деревце, которому посчастливилось расти под защитой поленницы. Все его листья оборвало, а ствол покосился, но все-таки выстоял.

Теперь Юэляну стало ясно, почему деревья на заставе Годунла не росли никогда.

– Не смотрите, что в Ядуне полно деревьев! – умничал Чжоу Цзюньцзе. – В горах выше снеговой границы деревья умирают если не от мороза, так от жажды. Старина Сун как-то рассказывал, что один боец после дембеля спустился с гор – и ну обниматься с первым попавшимся деревом, обливаясь слезами. Потому что не видел деревьев уже три года! Вот и я после дембеля, как пить дать, буду обниматься с деревьями и хохотать от счастья!

Юэлян промолчал: болтовня Чжоу его утомляла. Он смотрел на выжившее голое деревце и чувствовал, что, несмотря на великую грусть, его сердце не желает сдаваться без боя.

– Не вешать нос! – утешал их взводный. – Не прижились в этом году – посадим новые в следующем! Зато мы получили ценный опыт. Теперь мы знаем, что саженцы нужно укреплять или ставить для них палатки от ветра. Так или иначе, деревья на заставе появятся непременно!

Но Юэлян не собирался ждать так долго. В следующем году он, возможно, уже покинет заставу и должен вырастить дерево до отъезда. Он долго, пока ноги не затекли, сидел перед голым деревцем, а потом объявил:

– Оно еще не погибло. Просто потеряло все листья. Да, оно похоже на метлу, воткнутую в землю. Но там, под землей, его корни все еще живы. Оно просто в зимней спячке! Ясно вам? Уснуло на зиму! А весной обязательно оживет…

Чжоу привычно скривил губы:

– Чушь какая! Думаешь, если на тыкве полоски нарисовать, она станет арбузом? Не все так просто! Вот давай поспорим: если будущей весной оно оживет и пустит листья, то я… отдежурю за тебя два раза подряд!

– Да кому нужны твои дежурства? – отмахнулся Юэлян. – Если оно выживет, ты признаешь перед всеми, что ты балабол и чуть не накаркал беду.

– Да без проблем! – согласился Чжоу Цзюньцзе. – Ну а если не выживет, и ты мне проспоришь? Что тогда?

Юэлян лукаво ухмыльнулся:

– А я не говорил, что принимаю спор.

– Ну-у, так не пойдет! – протянул Чжоу. – Если не споришь, то и не проиграешь. А без проигравших и спорить неинтересно…

– Ты ужасно догадлив, – отрезал Юэлян.

По правде говоря, сомневался не только Чжоу: похожее недоверие сквозило в глазах у многих. Но Юэлян верил в то, что сказал, всем сердцем. И повторял про себя: «Вы у меня посмотрите, я непременно спасу его. Даже если никакой награды не получу. Я просто не верю, что в этих горах нельзя вырастить дерево. В Чунцине одни скалы, и что? Там в расщелинах целые заросли! Почему же здесь не может вырасти даже деревце? Холод мешает? Кислорода мало?»

Так Юэлян нашел, за что бороться: он спасал свое дерево. Разве взводный говорил не о том же? Подвиг начинается с простых вещей. А еще он говорил: «Что важно для заставы, то важно и для себя самого…»

И Юэлян продолжал навещать свое деревце каждый день: поливал теплой водой, разговаривал с ним. Он был уверен, если оно переживет зиму – выживет обязательно. Главное – не опускать рук.

Заметив его одержимость, взводный приказал другим солдатам поставить над деревцем палатку – хоть какая-то защита. Вскоре это деревце стало средоточием не только его надежд, но и усилий многих его сослуживцев. Вот почему он так взвился, когда Дава отгрыз последние ветки.

Теперь, когда деревце вновь пострадало, Хуан Юэлян решил ухаживать за ним с удвоенной силой. Не придумав ничего лучше, он снял с себя ватник и укутал им дерево. Надвигались морозы, и от соломы было уже мало толку, а едва обрушится снегопад, все обледенеет, и деревцу придется совсем несладко. Вот Юэлян и укутал его своим ватником, чтобы хоть немного согреть.

Оказалось, что он как в воду глядел. Той же ночью их завалило снегом.

С большими снегами всегда приходили ветра. Их заунывный вой наводил ужас не хуже волчьего. Небо застила бездонная пелена снежинок размером с гусиные перья. Если такая снежинка падала на ладонь, можно было четко разглядеть все шесть ее блестящих и прозрачных лучей. Когда такой сильный снег идет при низкой температуре, сугробы растут буквально на глазах: один локоть, два – а там уже и метр…

Это был второй снегопад за все время, что Юэлян служил на заставе Годунла. Поначалу снега выпало совсем немного – по щиколотку. Но во второй раз было уже страшновато: утром бойцы попытались открыть дверь, но та не открывалась даже на сантиметр, как будто за одну ночь их казарму замуровали в какую-то белую стену. Выражение «снег запирает двери» для этой заставы – не преувеличение, а точная картина того, что здесь происходит.

Откуда же у богов столько сил, чтобы обрушить на землю такое немыслимое количество снега? И где они хранили этот снег до сих пор? При виде белой стены за порогом у Юэляна просто челюсть отвисла. Шутка ли – в одно мгновенье увидеть снега больше, чем выпало бы в родном Чунцине за всю его жизнь!

Командир отделения и старина Сун – один плечами, другой ногами – все-таки ухитрились пробить в снежной стене проход. Они сбегали за инструментами: лопатами и совками – и принялись расчищать дорожку. Ступив на нее, Юэлян решил, что она очень напоминает траншею.

– Боги милостивы! – заявил взводный. – Перед тем как прислать метели, дали время подготовить запасы, а иначе пришлось бы туго.

– Так точно! – подтвердил старина Сун. – В этом году, считай, снег еще поздно выпал. В прошлом году нас завалило уже к концу сентября… Да так, что машины с запасами чуть не застряли в дороге!

Снег перестал, но утреннюю зарядку пришлось отменить, и старина Сун с парой солдат заковыляли по сугробам помогать на кухню. Вода в кухонной бочке замерзла, шеф Кун лязгал по ней лопатой, но лед не поддавался. Делать нечего: набрав в чайник снега, он растопил его на печке, чтобы на талой воде надавить на всех в скороварке жидкой рисовой каши.

Да, такую кашу не варили, а именно что выдавливали при помощи скороварки. Ведь на такой высоте падала не только температура воздуха, но и давление, а значит, понижалась и точка кипения. Другими словами, на высоте более четырех тысяч пятисот метров воду невозможно нагреть до ста градусов: она закипает уже после восьмидесяти. Сколько ни грей, до девяноста не доберешься, а при восьмидесяти с чем-то градусах обычный рис получается сырым и совсем безвкусным. Поэтому, если служишь в Тибете, ты будешь готовить что рис, что лапшу, что пампушки в специальной военной скороварке – огромной, чуть больше Сэнгэ.

Вот и тесто для пампушек не хотело подниматься даже под двумя одеялами: слишком холодно. Не смерзлось в комок – уже хорошо. Шеф Кун, не сдаваясь, упорно месил его и в итоге, нажарив целый котелок пресных пампушек, состряпал для бойцов какой-никакой завтрак. «Отсутствие вкусной еды, – думал Юэлян, – вот самая насущная проблема тяжелой жизни на заставе!»

Юэлян строго прикрикнул на Даву, чтобы тот не выбегал наружу. Не хватало еще, чтобы этот мелкий утонул в бездонном сугробе. Хотя и в казармах согреться не получалось. Внутри было чисто и опрятно, но очень холодно, никаких обогревателей: ни батарей, ни масляных ламп, ни дровяной печи. Все источники тепла – электричество, масло, уголь, дрова – на заставе ценились на вес золота. На крышу падали солнечные лучи, но их тепла хватало разве что на подогрев воды. Еще бойцы грелись, сжигая коровий навоз. До наступления зимы застава успевала заготовить немного навоза, но его приберегали для самых лютых холодов.

Перед сном все укрывались поверх одеял двумя куртками. У каждого бойца было по две куртки: один ватник, одна дубленка. И все равно было холодно. По утрам, когда солдаты вылезали из своих коконов, у них зуб на зуб не попадал.

Юэлян почувствовал, что совсем коченеет. Он выскочил на улицу, и ледяное царство в мгновение ока высосало из него остатки тепла. Одежда не грела, будто ее и не было, мороз пробирал до мозга костей. Он стиснул зубы и взял лопату. В такие моменты нужно браться за энергичную работу – только так и согреешься. Вдруг до него донесся крик Цыжэня:

– Эй, глядите! Они помогают мне чистить снег!

Юэлян поднял голову и оторопел. Сэнгэ, Найя и Ламу, понемногу раскапывая сугробы, прокладывали своими телами дорожки в снегу. Настоящие бойцы, старательные и заботливые, растрогали Юэляна, и он, ощутив прилив сил, уже подумывал, не сбегать ли на задний двор, проведать заветное деревце.

Дорогу до ворот, наконец, расчистили, причем именно прокопали. Едва коснувшись земли, снег тут же застывал глыбами и буквально деревенел. Солдатские брови и бороды с усами покрывались сосульками.

Взводный созвал общий сбор и распределил задания на день:

– Наверх сегодня подняться непросто, да и дозорный пункт наверняка завалило по самую крышу. Так что мы со стариной Суном составим компанию дежурным, а остальные пускай расчищают двор. Юэлян и Цыжэнь, ступайте помогать шефу Куну. На кухне сегодня много работы, надо обеспечить каждого горячей едой.

– Разрешите доложить! – отчеканил Юэлян. – Перед тем, как идти на кухню, прошу разрешения сначала проведать дерево!

– Разрешаю, – ответил взводный, но не успел Юэлян развернуться, как взводный снова заорал: – Стоять!

Юноша оцепенел. Что могло так разозлить командира? Взводный подошел и распахнул на нем дубленку:

– Где твой ватник? Почему без ватника?!

Юэлян напрягся: вот черт, заметил же! Разумеется, под курткой у него был только тельник. Ведь ватником он укрыл дерево…

Взводный рассвирепел.

– Мороз минус двадцать! Почему так легко одет?! Простудишься к чертям, что делать будешь? А если воспаление легких? Забыл, что из этих снегов еще полгода не выбраться? Кто тебя здесь лечить будет, а? Почему ты к здоровью относишься, точно к мусору? Почему без ватника? Куда ты его дел?

– Вчера я понял, что скоро пойдет снег. Испугался, что деревце не переживет холода, и укутал его ватником, – вполголоса объяснил Юэлян.

– Что за бардак! О чем ты думал? Защитить себя – вот задача номер один!

Юэлян никогда не слышал, чтобы командир так бушевал. Он и сам понимал, что совершил ошибку. Для деревца и правда следовало придумать что-то другое. Ведь если он простудится, хлопот для всей заставы не оберешься!

– Виноват! – бесстрастно отчеканил он.

Взводный шумно выдохнул и постарался взять себя в руки:

– Иди, забирай свой ватник! Я найду, чем укутать дерево.

Юэлян вытянулся в струнку:

– Слушаюсь!

По приказу взводного командир отделения нашел для Юэляна старое одеяло. Схватив его, Юэлян помчался к поленнице. Дава спешил за ним так, словно прекрасно понимал, что происходит. Через задний двор вела только что прокопанная дорожка, а точнее, глубокая траншея в снегу с обочинами аж до пояса. Юэлян добрался до поленницы и ошалело уставился на палатку: под тяжестью снега она покосилась и грозила совсем упасть.

Юэлян забыл, что нужно перевести дыхание. Он отбросил одеяло, кинулся к палатке и принялся яростно разрывать снег, но сколько ни рыл, меньше снега не становилось. Сугроб был слишком глубокий, пальцы у Юэляна покраснели от холода и потеряли чувствительность. Стоявший рядом Дава помотал головой и куда-то исчез, а чуть погодя привел Лобу Цыжэня с лопатой в руках. Юэлян восхитился: чего-чего, а сообразительности Даве было не занимать.

Тибетец орудовал лопатой, пока наконец не расчистил снег. В четыре руки, хотя и с огромным трудом, они поправили палатку. К счастью, укутанное деревце не упало. Юэлян с облегчением выдохнул: «Что ни говори, все-таки хорошо, что я вчера укутал его».

Цыжэнь уставился на это подобие метлы, а затем произнес:

– Дружище, а может, мы зря тратим силы? Может оно уже погибло?

– Да ты что? – возмутился Юэлян. – Смотри, накаркаешь! Неважно, что оно без листьев. Если корни в порядке – весной оживет!

– Ладно… Верю, – отозвался Цыжэнь.

Они подняли распорку, на которой держалась палатка, воткнули ее поглубже в землю, отряхнули полиэтилен от снега и расчистили сугробы вокруг. Затем укутали деревце одеялом так, что оно стало похоже на хорошенько спеленатого младенца.

«Лента местных новостей»

Сегодня счастливый день: я искупил свою вину – помог братишке Хуану спасти деревце. Как только повалил снег, я понял: теперь братишка Хуан будет больше всего беспокоиться о своем деревце. И действительно, палатку сильно придавило сугробами. Поняв, что в одиночку ему не справиться, я побежал за помощью. Сперва Цыжэнь не понял, чего я хочу. Тогда я ухватил его зубами за штанину и потянул наружу. Наконец он все-таки сообразил, что от него требуется, взял лопату и пошел со мной за казармы.

Уже вдвоем они водрузили палатку на место, укутали деревце одеялом, и только тогда братишка Хуан забрал свой ватник обратно. Правда, куртка эта промерзла насквозь, так что надевать ее было нельзя. Тибетец предложил братишке Хуану отогреть ее на кухонной печке, но тот улыбнулся: «Да ничего страшного, со мной все будет в порядке. Лишь бы деревце не замерзло!»

Блаженно щурясь, с бесконечной заботой в глазах, братишка Хуан смотрел на деревце, тепло укутанное, тщательно закрепленное. Таким же ласковым, согревающим взглядом на меня когда-то смотрела мама.

На склоне рядом остальные собаки помогали солдатам расчищать снег. Я хотел присоединиться к ним, но не пробежал и пары шагов, как услышал крик братишки Хуана:

– Дава! А ну назад!

Я остановился.

– Ты еще маленький, – пояснил братишка Хуан. – Расчищай двор!

Мне было обидно, но ослушаться я не мог. Я понаблюдал за старшими, улегся на снег меж турников и брусьев, где бойцы обычно тренировались, и тоже заработал лапами. Так довольно скоро мне удалось освободить от сугробов небольшую площадку для их упражнений.

Ближе к полудню все, наконец, ощутили тепло солнечных лучей. С огромным облегчением и за себя, и за деревце, и за братишку Хуана я наконец-то перевел дух. Но, как и опасался взводный, братишка Хуан все-таки заболел: с кашлем, насморком и температурой. С угрюмым видом взводный велел поставить братишке Хуану укол, а затем напоил целой кружкой чего-то горячего от простуды и велел оставаться в постели под двумя одеялами.

– И чтобы пропотел у меня! – прорычал он.

Беда в том, что в такой снежный день да еще при серьезном минусе не вспотеешь даже под сотней одеял.

– Товарищ командир, со мной все в порядке… Сейчас посплю и буду как огурчик! – проговорил братишка Хуан, но голос его звучал на редкость хрипло и слабо.

– Температура тридцать девять, а с тобой «все порядке»?! – рассвирепел взводный. – Чушь собачью несешь! Я по сколько раз на дню вас предупреждаю? Все равно не слушают. И вот вам, пожалуйста, залихорадил. Интересно, если до сорока подскочит, я что с тобой, дружочек мой, делать буду?

Я не верил своим ушам. Вроде культурный человек, а так непристойно выражается, говорит «чушь собачья»… Его будто подменили. И что это за чушь такая? Какое отношение болезнь братишки Хуана имеет к нам, собакам? Лично я никакую «чушь» никуда не приносил, а Сэнгэ с Майей тем более – их здесь вообще нет!

Обдумав все это, я решил, что люди не вполне справедливо относятся к собачьему роду и, злясь, поминают его дурными словами. В китайском языке про собак есть целая куча ругательств: «метаться, как собака загнанная», «такую чушь и собака не проглотит», «генерал с собачьей башкой»[7], «цеплять соболю собачий хвост»[8], «смотреть на людей глазами собаки»[9]… Хотя почему-то про других животных – лошадей там, быков, драконов – эти двуногие говорят в основном хорошо. Тем не менее внутри своих жилищ они предпочитают держать именно собак: вряд ли кто-то заводит себе коня, корову и уж тем более дракона там же, где спит и кормится сам.

Странно все это.

Но глядя на обессилевшего братишку Хуана, который безропотно сносил всю эту брань, я напрочь забыл о собственных обидах и недовольно гавкнул на взводного. Тот тут же взорвался:

– Дава! А ну, прочь отсюда!

Но ни в какую «прочь» я не убежал, а юркнул под кровать. Я подумал, что раз уж взводный велел братишке Хуану пропотеть, значит сперва ему нужно согреться? Раз болезнь его заморозила, надо помочь ему оттаять. Я решил подождать, пока взводный уйдет, чтобы дать братишке Хуану хоть немножко тепла.

Из-за болезни к братишке Хуану было особое отношение: днем он отдыхал в постели, уборку отложил на потом, а командир первого отделения даже притащил ему кислород подышать. Но от кислорода братишка Хуан отказался. Сказал, что ему пока не настолько плохо и лучше оставить для совсем тяжелых случаев.

Дождавшись, пока все командиры уйдут, я запрыгнул на кровать и устроился в ватном гнездышке братишки Хуана, прикрыл его собой – этаким «собачьим одеялом», – чтобы он наконец согрелся, пропотел и перестал температурить.

Братишка Хуан беседовал со мной своим хриплым голосом:

– Дава, тебе нравится на нашей заставе? Мне вот очень нравится. Да, условия непростые, зато мы одна команда. Взводный сейчас отругал меня, потому что сам разнервничался. Мы с ним практически одногодки, но он командир и несет большую ответственность. Я действительно был неправ. Мне самому с простудой сидеть, конечно, не очень приятно, но другим это приносит еще большие хлопоты. Он шмыгнул носом и продолжил:

– Все, кто живет на этой заставе, относятся ко мне по-доброму. Даже Чжоу. Иногда он, конечно, мне житья не дает, но это он не со зла.

Он просто балабол, любит какую-нибудь глупость ляпнуть. А старина Сун… Ты не смотри, что он все время ходит мрачнее тучи, сердце-то у него доброе. Мы здесь все друг другу как братья. В Тибете и так непросто живется; людей вокруг и так мало, а без друзей совсем пропадешь. По правде говоря, здесь мне даже веселее, чем дома!

Я не мог понять, как такое возможно. Мне и самому нравилась застава, но как же я скучал по маме!

Братишка Хуан достал свою папку, погладил ее:

– Мой отец тоже был пограничником. Он погиб, когда я был совсем малышом. Я его очень люблю, хотя ни разу не видел. А теперь, когда прочитал все его письма, люблю еще сильнее…

Ах вот оно что! Неудивительно, что он эти письма никому не показывает. Значит, отец братишки Хуана погиб? Я тихонько лизнул ему руку в надежде, что ему передастся мое сочувствие. Братишка Хуан умолк, словно боролся со слезами, а затем раскрыл свою папку.

– Смотри! Эти письма я прочитал вдоль и поперек, так что они помялись. Тогда я сложил их в папку: каждую страницу в отдельный файл, так безопаснее. Теперь я могу читать их всю жизнь напролет…

Он остановился на одной из страниц и прочитал:

Сынок!

Вчера я, наконец, дорвался до телефона и получил радостную весть о твоем рождении! Твой дед рассказал, что ты родился пухленьким – три с половиной килограмма! Красота! Как же я рад! Когда вырастешь, непременно станешь отличным солдатом! Я не смог быть рядом, когда ты появился на свет, потому что на нашей заставе кое-что произошло, и я перенес свой отпуск. Дед сообщил, что твоя мама порядком намучилась. Мне больно это слышать, и я постараюсь возместить все ее мучения. Когда вырастешь, сынок, будь с мамой поласковее! Я уже подал прошение о поездке домой, и как только его утвердят, тут же приеду тебя повидать. От одной этой мысли я не могу усидеть на месте: хочется прыгать от радости. Но как раз этого мне и нельзя, ведь как командир перед своими солдатами я должен оставаться серьезным…

Милый сын,

Не успел я отправить предыдущее письмо, как мое прошение утвердили. Но я, поколебавшись, все же решил приехать чуть позже – еще через две недели. К нам в роту прибыли новобранцы, они пока не освоились, а некоторые даже успели простыть. Чтобы не изводить себя, лучше уж я побуду с ними еще пару недель. К тому времени уже потеплеет, они пообвыкнутся – вот тогда и поеду. Милый сынок, не спеши расти, дождись своего папу. Прости меня, ведь ты уже пришел в этот мир, а я все еще в тысячах километров от тебя. Но на папе большая ответственность, и я обязан нести ее с честью…

На этих словах у братишки Хуана предательски дрогнул голос.

Я продолжал вылизывать его руки. Его кисти были сильно обморожены: кожа растрескалась, и кое-где проступили кровяные прожилки. На всей заставе не найдется ни одного солдата с полностью здоровыми руками: пальцы у каждого если не обмороженные, то потрескавшиеся или с отдавленными ногтями. Ничто не защищало эти руки от сухого и морозного воздуха здешнего высокогорья, пока солдаты тренировались, стояли на вахте, занимались физической работой. Каждому бойцу выдавались варежки, но их почти никто не носил. У братишки Хуана кончики пальцев распухли и покраснели, как морковки. Они наверняка сильно болели и чесались, и я так надеялся, что смогу зализать ему эти травмы…

Но, видимо, перестарался. Братишка Хуан вдруг отдернул руки:

– Отстань, дурачок, больно же!

Я смутился и перестал. Он потрепал меня по голове:

– Теперь у меня есть не только братья по оружию, но и Дава. Ты тоже моя семья!

Я смотрел братишке Хуану в глаза и мысленно говорил: «Да, я твоя семья. Как еще я могу помочь тебе?» Я помнил, как бережно и старательно братишка Хуан заботился обо мне, когда заболел я сам. Теперь жар у него – моя очередь проявить заботу. Сперва я помогу ему сбить температуру. Что еще? Лицо красное от лихорадки, из носа течет, грудной кашель… Взводный сказал, ему нужно пропотеть? Значит, поддам парку, пусть согревается. Не зря ведь мама говорила, что во мне есть энергия!

Но как же мне поделиться этой энергией с кем-то другим? Я спрыгнул на пол и закрутился, как волчок. Кругом, еще и еще… Голова кружится… Почему братишка Хуан до сих пор не начал жаловаться, что ему горячо? Я услышал его удивленный возглас:

– Дава? Ты чего, дурачок? Хочешь поймать собственный хвост?

От головокружения я повалился на пол и задрал лапы к потолку, чтобы отдышаться. За окном послышался крик Лобу Цыжэня:

– Юэлян, иди посмотри! Мы тут снеговика слепили!

Братишка Хуан мигом вскочил с кровати. Совершенно не похожий на больного, он в три прыжка очутился на улице. Перевернувшись обратно на пузо, я взял себя в лапы и поспешил за ним.

Под ослепительным солнцем на расчищенной мною площадке между турниками и брусьями красовался огромный снеговик. Ростом выше братишки Хуана да и в плечах покрепче. Просто красавец! Глазами ему служили два круглых камешка, носом – морковка, а ртом – какая-то палочка, изогнутая так, словно он задорно улыбался. Шею украшал зеленый… шарф? Я присмотрелся. Нет, не шарф, а чьи-то старые подштанники. Ого, ловко придумано! На голову снеговику нацепили шапку-ушанку, уже настоящую. А главное, обеими руками он сжимал перед грудью лопату, как будто стоял с ружьем наперевес. Вылитый солдат – хоть сейчас в атаку!

Все бойцы наперебой спешили сфотографироваться со снеговиком. Принимали самые разные позы: по стойке «смирно», маршируя, целясь из автомата, глядя в бинокль. Передавали друг другу мобильники: «сфоткай ты меня», «а теперь ты меня», «а теперь он нас обоих», – делали снимки втроем, вчетвером и так далее. Впрочем, в такой мороз их телефоны довольно скоро вышли из строя.

Чжоу Цзюньцзе вздохнул:

– Эх! Жаль только, зря наснимали… Показать-то некому!

Я понял, что он имеет в виду. Многие люди сегодня фотографируются с одной целью: опубликовать свои селфи в своей же ленте новостей. Но на заставе связи не было, телефон ловил только на перевале ниже по склону. Когда снега было немного, бойцы с разрешения взводного иногда спускались вниз по склону и пробовали поймать сигнал. Но теперь дорогу занесло так, что никто и не надеялся добраться до перевала.

Солдаты погрустнели, но к ним подошел командир первого отделения.

– Какой огромный снеговик! – радостно крикнул он. – Молодцы! В других регионах Китая такого точно не слепишь!.. Слушайте, у меня идея. Давайте каждый вылепит какого-нибудь героя из любимого детского мультика?

Но прежде чем кто-либо ответил, в дверях казармы показался старина Сун. Увидев снеговика, он недовольно закричал:

– Это еще что? Кому-то совсем заняться нечем?

Солдаты остолбенели. Командир первого отделения похлопал старину Суна по плечу:

– Да брось, старина. Я просто хотел, чтобы ребята повеселились. Молодежь все-таки! Чего им унывать по-стариковски?

– Повеселились? – скривился старина Сун. – Да что тут веселого? По-моему, защитникам Тибета не пристало лепить снеговиков!

Он взял лопату и принялся сбивать с крыши сосульки. Те сверкали острыми кончиками, грозя покалечить любого, кто их случайно заденет. Судя по резким движениям старины Суна, разозлился он не на шутку.

Что это с ним? Почему он не веселится? Братишка Хуан растерянно оглянулся на командира, но тот лишь пожал плечами. Оттаявшая было дружеская атмосфера снова стала холодной, как лед.

Внезапно появился взводный, оглядел снеговика и внезапно спросил:

– Не хотите опубликовать это в ленте?

Все удивленно молчали. Зачем спрашивать, если ответ очевиден? Интернета на заставе нет, и никакие фотографии не загрузятся. Но взводный загадочно улыбнулся и махнул рукой:

– Идем-ка со мной!

Я побежал за ним первый. Взводный привел нас в комнату отдыха. Там на учебной доске кто-то нарисовал белым мелом огромный экран телефона. Над которым красовалась уже разноцветная надпись: «Лента новостей заставы Годунла». Под доской были разложены пачки стикеров: розовые, желтые, голубые. Как большие – с игральную карту, так и мелкие – с перепелиное яйцо. А также двусторонний скотч и канцелярские кнопки.

Взводный объяснил:

– Это лента новостей нашей заставы! Теперь каждый из вас может постить тут сообщения, делиться своими чувствами, рассказывать о забавных случаях. Пишите или приклеивайте фотографии. Обо всем, что происходит на дежурстве, на кухне или в дозоре. О том, как скучаете по дому, или о том, что вам снится. Захотел чем-нибудь поделиться – написал на стикере да прилепил сюда. Командир, можешь запостить сюда свои стихи, а мы будем лайки ставить.

Он указал на какую-то большую квадратную машинку.

– Смотрите! Не зря же я принтер для фотографий привез. Вот и пригодится! Разрешаю каждому печатать по одному фото в день и вывешивать на эту доску. За обновлениями следите сами. Порядок простой: размещаешь новый пост – снимаешь свой же старый. Вот этими стикерами будем выставлять лайки. Так мы сможем отслеживать, чья публикация на сегодня самая популярная.

Все уставились на доску, не зная, что и сказать.

– Ты чего их балуешь? – проворчал старина Сун.

– Да это же обычная стенгазета! – скривил губы Чжоу.

– Товарищ командир, ну ты даешь… – восхищенно протянул братишка Хуан. – Отличная идея! Да ты прямо Цукерберг нашей заставы!

Взводный гордо улыбнулся:

– Я круче Цукерберга! Моей ленте даже интернет не нужен. Она от снега работает!

– Вот подлиза… – только и прошипел Чжоу.

Но братишка Хуан и бровью не повел. Он тут же запостил историю о спасении деревца. И даже прицепил к ней фотографию ствола, замотанного в ватное одеяло. Потом он весь день, точно малый ребенок, забегал проверить ленту и всякий раз сообщал мне, кто поставил очередной лайк. К ужину пост собрал целых девять лайков! Братишка Хуан улыбался до ушей.

– Круто! Буду теперь буду постить каждый день. Приятно же, если кому-то интересно, что я пишу!

Уж я-то знал, что он не подлизывался к взводному. Эта затея и правда пришлась ему по душе. Наконец-то он получил возможность показать другим, что его занимает! Он хотел, чтобы другие об этом читали, оставляли свои впечатления, и это давало бы ему силы писать дальше. Наверное, все писатели такие?

Братишка Хуан радовался, а значит, был рад и я. Но самое главное – уже на следующий день у него упала температура! А еще через сутки он уже выбегал на утреннюю зарядку. Уж не знаю, была ли в том и моя заслуга, но я, по крайней мере, очень старался. Как говорила мама, главное – не опускать лап!

Как чинили провода в непогоду

Идею взводного насчет «Ленты новостей Годунла» Юэлян считал не просто отличной, но и очень полезной для него самого. Он продолжал упорно писать что-нибудь каждый день, хотя и не был уверен, что делает это по-настоящему хорошо. С появлением ленты он вдруг приобрел больше десятка читателей. Его сослуживцы писательством не баловались, зато прекрасно умели читать. Посты, которые сам Юэлян считал особенно интересными, и впрямь получали больше лайков. Видимо, у всех было какое-то внутреннее мерило. И только Чжоу как всегда пытался испортить настроение.

Эту ленту Юэлян решил использовать как писательский тренажер. Потренироваться, выработать свой стиль письма, а уже когда-нибудь потом, как только подвернется возможность, смело броситься в бой.

Взводный поддерживал его:

– Ты у нас образованный, – повторял он. – Читай больше, развивай способности, так и станешь большим человеком!

В ответ Юэлян лишь смущенно чесал затылок:

– Сам не знаю, на что у меня время уходит… Но за книги сесть не успеваю!

– Да там и времени много не нужно, – отвечал взводный. – Десяти минут в день вполне хватит!

И он рассказал Юэляну историю. Жил в Канаде известный врач и университетский профессор – сэр Уильям Ослер. Он установил для себя правило: каждый вечер, как бы ни был занят, пятнадцать минут перед сном обязательно посвящал чтению книг. Много лет спустя он подсчитал: если за одну минуту он прочитывал триста знаков, то за пятнадцать минут – уже четыре тысячи с половиной! За месяц такого «вечернего чтения» набегало уже по сто сорок тысяч, а за год – больше полутора миллионов! Таким образом, за несколько лет он смог прочесть в общей сложности несколько миллионов знаков.

От такой новости у Юэляна аж челюсть отвисла.

– A-а, не ожидал? – усмехнулся взводный. – Всего пятнадцать минут в день! Но если не бросать – капля камень точит! – количество перейдет в качество. Вот и бери пример с этого профессора: как бы ни был занят, прочитывай по пятьсот знаков в день. Помяни мое слово, уже через год ты станешь писать на порядок лучше!

Своего взводного Юэлян привык слушаться беспрекословно. Так что теперь у него появился еще один ритуал: каждый день за пятнадцать минут прочитывать по пятьсот знаков. Редактор когда-то сказал, что у него сюжет «бедноват на события». И теперь он первым делом внимательно следил за окружающей жизнью, а уже затем ударялся в размышления.

Кто любил учиться – всегда мог заглянуть в книгу, а кто скучал по дому – перечитывать письма от родных. Конечно, нехватка объектов для созерцания делала их жизнь уединенной. Но кто сказал, что уединение – это плохо?

Вот и горы вокруг заставы вовсе не «пронзали небосвод своими пиками», как принято считать внизу. Вершины были гладкими и округлыми, хотя и округлость та была особой, не такой, как нам обычно представляется. В этой мягкой сглаженности проступала великая снисходительность: горы жалели небеса и не хотели их протыкать. При этом отсутствие острых пиков отнюдь не лишало их силы. У силы множество разных форм. Эти ледяные холмы были сильны уже потому, что изо дня в день, несмотря ни на что, продолжали стоять твердо и неколебимо.

Или взять небо в горах. Многие говорят, что оно такое голубое, что кажется нереальным. Но Юэляну казалось, что настоящее небо должно быть именно такого цвета! В городе увидеть настоящий цвет неба мешают облака, смог, пылевая завеса. А тибетское солнце счищает весь этот мутный покров и обнажает истинно голубое небо. Поднимаешь голову и понимаешь, что между тобой и небом нет никаких преград. Эти небеса существуют уже сотни и тысячи лет, но до сих пор сохраняют невинную чистоту…

Теперь Юэлян старался подходить ко всему критически. В привычных вещах, на которые раньше и внимания не обращал, открывал для себя что-нибудь новое. Каждый день, блуждая в своих мыслях, проникался новыми идеями. Эти идеи он записывал на клочках бумаги и размещал в ленте, делясь с сослуживцами. С появлением этой «счастливой доски» в его текстах ощущалось все больше и больше души.

– Ну и ну! – замечал Цыжэнь. – Эдак ты у нас скоро настоящим писателем станешь!

– Да куда мне! – отмахивался Юэлян.

Говорил он так не из скромности. Просто считал, что настоящих похвал недостоин. Раньше ему казалось, что он пишет неплохо, но теперь – чем больше писал, тем быстрее терял веру в себя. Ему не хватало уверенности даже перед десятком читателей на заставе. Что уж говорить о настоящей книжной аудитории! А тут еще Чжоу со своими бесконечными подколами…

Шли дни. Было трудно и одиноко, но время текло как река: стремительным, неумолимым потоком. После утренней зарядки дежурные отправлялись в дозор, часовые – на вахту, а остальные шли тренироваться. Они жили в заснеженных горах на большой высоте, но и там требовалось постоянно качаться и закаляться, чтобы держать себя в форме. Ведь если просиживать сиднем в казарме, лютые морозы сожрут тебя заживо.

Послеобеденные часы обычно посвящались учебе. В понедельник и в среду взводный вел занятия, рассказывая не только о политике, но и о культуре. Он старался передать солдатам все знания, которые впитал в своем институте сухопутных войск. Юэлян обожал слушать, как он рассказывает об истории армии, о военных сражениях и легендарных полководцах.

А по вторникам и четвергам проходил книжный клуб. Они выбирали интересную книгу и по очереди читали вслух: иногда прозу, иногда стихи, а порой и приключенческие романы Луиса Ча[10].

По пятницам Лобу Цыжэнь учил всех тибетскому языку. Да, как ни удивительно, тибетец оказался отличным преподавателем. Он был очень терпелив и объяснял ученикам каждое слово.

– Будьте смелее! Не бойтесь сказать неправильно, – подбадривал он.

Взводный не раз подтверждал, что при изучении языков нужно больше тренироваться. Поэтому все дружно повторяли за Цыжэнем:

– Гункансан – здравствуйте! Туцзицы – спасибо! Гуданнисун – благодарю за труд! Калипэй – до свидания! Гэгэнла – учитель! Абала и амала – папа и мама! Дэцзи – счастье!..

Для быстрого запоминания он даже складывал частушки:

Ла значит горы, а цо – озерцо,

Кавэймэйдо – снежинка в лицо.

Ду – обладать, а миньду – не иметь,

Гуанда – простите, не думал задеть…

Возможно, благодаря дружбе с Цыжэнем Юэлян запоминал все очень быстро. Он старался говорить с ним по-тибетски, называл его «Лобу гэгэнла» – «учитель Лобу», а в конце урока произносил «гэгэнла, гуданнисун» – «учитель, благодарю за ваши старания». Учителя это, понятно, приводило в восторг. Каждый день Цыжэнь постил в ленте новую фразу на тибетском, которую все читали и, отметив лайками, заучивали.

После ужина можно было немного расслабиться. За окном начинал гудеть генератор, и все собирались в комнате отдыха посмотреть телевизор. Смотрели в основном вечерние новости и военные сводки, чтобы знать, что происходит в стране, в обществе, в армии. Оставшимся временем каждый распоряжался на свое усмотрение. В дни, когда горы были «открыты», генератор работал по пять часов в день, но с приходом снегопадов этот режим сокращали на час. Не то чтобы взводный жадничал, просто дизельное топливо стоило экономить, ведь пополнить запасы удастся только в апреле или мае. Они были отрезаны от всего мира, и взводному приходилось думать наперед.

Когда электричество отключалось, все забирались в постели и читали книги или писали что-нибудь при свете личных керосиновых ламп, но чаще всего просто болтали в темноте перед отбоем. О забавных случаях из жизни, о пережитых невзгодах, об одноклассницах, которым часто писали записки, о любимых маминых блюдах. Все были откровенны и ничего не скрывали. Поэтому те, кто отслужил бок о бок два года подряд, знали друг друга как облупленных. Даже то, кому какие девушки нравятся, не было ни для кого секретом.

Юэлян в таких разговорах почти не участвовал. Ему не хотелось обсуждать с другими свои личные дела. Он заставлял себя читать и повторять изученное. Не слишком эффективно, но все же лучше, чем ничего. Как говорил учитель Суй: «Не бойся идти медленно – бойся остановиться». Если каждый день делать хоть по маленькому шажку, ты все равно будешь продвигаться вперед.

Кроме него, от ночных откровений уклонялись еще двое. Первым был взводный. Каждый вечер он лежал на кровати и что-то писал в большой и толстой тетради. Поначалу Юэлян думал, что взводный ведет дневник. Однажды он пришел что-то спросить и сумел рассмотреть обращение. Оказалось, взводный пишет письма. Но почему в тетради, а не на отдельных листах бумаги? Как потом положить их в конверт? Юэляну это казалось странным.

Вторым «уклонистом» был старина Сун – человек семейный. Что ему за радость обсуждать всякий юношеский вздор? В любую свободную минутку он складывал оригами. У него была целая книга по этому искусству, и он, четко следуя инструкциям, складывал самолетики, лодки, китайские фонарики, птиц… Закончив поделку, он прятал ее в картонную коробку под койкой, где уже скопилась целая армия подобных вещиц. По совету Юэляна он писал на каждой поделке какое-нибудь слово, а то и целую фразу.

Этот солдат, складывающий оригами, напоминал Юэляну отца. Отец наверняка точно так же одиноко сидел в уголке и писал ему письма, изливая на бумаге всю любовь к сыну. Поэтому Юэляну очень хотелось помочь старине Суну, и он всякий раз ломал голову над какими-нибудь интересными фразочками. Например, «сегодня в небе над заставой появилось облако, очень похожее на моего Годуна» или «сегодня шел град размером с куриное яйцо». Если же в голову не приходило совсем ничего, Юэлян предлагал старине Суну цветной ручкой писать английские слова: bird – птица, boat – лодка, sky – небо…

Старина Сун улыбался:

– Хорошим отцом нужно быть всегда, даже на краю света!

Кто мог знать, что всю эту зимнюю идиллию разрушит одна-единственная гроза?

Как-то вечером, когда все как раз собирались перед телевизором, вдруг позвонили из роты. Взводный взял трубку – оказалось, что этой ночью в районе перевала Годунла ожидается сильная гроза, и нужно заранее защитить заставу от молний.

Повесив трубку на рычаг, взводный отдал приказ:

– Просмотр телевизора отменяется! Всем срочно за дело. Первое: телевизор, генератор и тарелку отключить и замотать в ватные одеяла, чтобы не повредило молниями. Второе: когда начнется гроза, всем рассесться по кроватям и не прикасаться к металлическим предметам: дверям, бочкам и остальному, – это очень опасно…

Всех четырех собак, конечно же, пустили на кухню укрыться от грозы. Старина Сун рассказал, что в снегопады молнии ведут себя куда опаснее, чем во время дождя.

Вскоре, действительно, повалил снег. Белые хлопья метались в воздухе и застили все вокруг. Потом засверкали молнии. Слепящий свет врывался в окна казарм, утопавших во мгле, и на доли секунды в них становилось светло, как днем. Каждая вспышка сопровождалась оглушительным грохотом. Обычная безмолвная метель вдруг превратилась в настоящее светопреставление. Иногда в стальную изгородь у ворот ударяли шаровые молнии: они подкатывались, словно огненные клубки, и излучали сияние, резавшее глаза.

– О, Годунла! – бормотал про себя Юэлян. – Всегда найдешь, чем поразить до глубины души! Всегда сумеешь выкинуть что-нибудь невероятное. Ты чудеснее и удивительнее любой волшебной страны…

Как и остальные, он сидел, не двигаясь на кровати, но сердце у него колотилось, как бешеное. Вообще-то это была не первая его ночная гроза, но все предыдущие в сравнении с этой казались простой непогодой.

Он вдруг подумал, что отец в своих письмах никогда не упоминал о молниях. Странно, неужели ему не случилось пережить ни единой грозы? Или он просто не успел написать об этом? Сам Юэлян мечтал не только пройти через все испытания отца, но и пережить то, чего отцу не доводилось.

Через полчаса гроза стихла. Все облегченно выдохнули и улеглись спать.

Наутро взводный отправил командира первого отделения проверить окрестности. Ни генератор, ни телевизор с тарелкой не пострадали, а вот провода, бежавшие от генератора к казармам, грозы не перенесли: в двух местах, словно обрубленные топором, болтались концы. Это было поправимо, и взводный тут же назначил людей на починку.

Зато обнаружилась проблема посерьезнее: когда взводный попытался позвонить в гарнизон и отрапортовать, что застава в порядке, оказалось, что связи нет. Очевидно, пострадал телефонный кабель. Как вычислил взводный, место повреждения находилось в четырех-пяти километрах от заставы. Предстояло срочно отправиться туда и восстановить подключение. Без контакта с руководством застава лишалась последней ниточки, которая связывала ее с внешним миром. Взводный решил взять двух солдат и заняться ремонтом лично, но вмешался старина Сун:

– Давай-ка лучше я пойду, а ты отвечай за заставу.

Юэлян тут же вскочил:

– Я тоже пойду! Меня учили чинить проводку!

Его охватила мелкая дрожь, но не от страха – от переизбытка чувств. Ведь наконец-то ему выпал шанс выполнить по-настоящему важное задание!

Лобу Цыжэнь тоже поднялся:

– И меня возьмите. Я хорошо ориентируюсь в здешних местах.

Подумав, взводный согласился, и Юэлян метнулся за рюкзаком. Кроме инструментов, он взял сухой паек и воду, ведь им придется шагать по нетронутому и очень глубокому снегу. Идти будет так тяжело, что даже на эти пять километров, возможно, потребуется целый день. Юэлян собирался в путь, и сердце у него бешено стучало. Он почуял прилив адреналина: его бросило в жар. «Сделаю все в лучшем виде!» – поклялся он самому себе.

Вскоре все трое были в полной боевой готовности. Помимо дубленок нацепили еще и зимние маски – особую экипировку для служащих в холодных регионах. Такие маски уберегают от обморожения уши и носы, оставляя непокрытыми только глаза. Но уже перед выходом взводный велел всем надеть еще и солнечные очки. Когда долго идешь по снегу и перед глазами у тебя одна лишь сверкающая белизна, можно запросто подхватить «снежную слепоту». Но уж теперь-то они, можно сказать, снаряжены на все сто.

Взводный проводил их до самых ворот и в сотый раз велел быть осторожнее. Заметив его волнение, старина Сун поспешил успокоить командира:

– Не переживай, товарищ взводный!

Дава тоже выскочил к воротам и с надеждой смотрел на уходящих. Юэлян с монтажными кошками в рукавицах широким шагом следовал за стариной Суном. Впереди их ждал неизведанный снежный мир, и никто не знал, какие трудности встретятся на пути. Но Юэляна так и распирало от гордости за его первое серьезное задание.

Стоит признать, что среди абсолютной белизны без старины Суна Юэлян ни за что бы не разобрался, куда ставить ногу. Старина Сун с его многолетним опытом быстро отыскивал дорожку, погребенную под толщей снега. Поверхность была неровной: снег скрывал острые камни, и любой неосторожный шаг грозил вывихом ноги. Юэляну и Цыжэню ничего не оставалось, как вслед за стариной Суном шаг за шагом продвигаться по снежному царству вдоль телефонных проводов.

Вдруг небо потемнело, солнце скрылось, спеша уступить небеса вьюге. Мелкие, но обжигающе холодные снежинки как будто решили усложнить им задачу. Солдаты медленно шли вперед, и при каждом шаге под ногами скрипело. Даже в самых неглубоких местах снежный покров достигал десяти сантиметров.

Снегопад усиливался. Снежные хлопья все падали и падали, яростно захватывая небосвод и преграждая путникам дорогу. Группа продвигалась с трудом, один шаг строго за другим. После трех часов схватки со снегом и ветром они добрались до места аварии и с ужасом обнаружили, что одинокий конец оборванного провода свисает прямо в пропасть. Что же делать?

– Я полезу, – вызвался Юэлян.

Поразмыслив, старина Сун согласился.

Они обвязали самый прочный кабель Юэляну вокруг пояса и стали медленно спускать его с обрыва.

Юэлян опирался на отвесный склон и постепенно уходил все ниже. В такой мороз ладони у него почему-то были мокрыми от пота. Вскоре он нашел конец провода, окрикнул оставшихся наверху, и старина Сун с Цыжэнем вытащили его обратно.

Тут возникла новая проблема. Руки у него окоченели и совсем не двигались. Старина Сун уже хотел сам попробовать подключить провод, но Юэлян заупрямился. Тогда старина Сун достал заранее прихваченный спирт, смочил ему ладони, и они с Цыжэнем принялись растирать Юэляну кисти. Через пять минут таких процедур Юэлян все-таки смог согнуть пальцы. Тогда он закрепил на ботинках кошки, взобрался на столб, подключил провода и с переносного аппарата набрал заставу:

– Докладываю товарищу взводному, поломка устранена! – отрапортовал он во все горло и чуть не задохнулся от ледяного воздуха.

– Немедленно возвращайтесь и будьте осторожны! – коротко, но с чувством ответил взводный.

– Есть! – крикнул Юэлян.

Он собрал провода, расстегнул кошки и передал старине Суну и Цы-жэню приказ взводного.

– Ладно, – сказал старина Сун, – тогда поторопимся обратно. Сегодня так темно – не ровен час, боги ниспошлют нам новое приключение.

И действительно, на обратном пути их поджидала лавина.

Она застала Хуан Юэляна врасплох. Все, что он успел, – это почувствовать, как огромная сила повалила его, несколько раз перекувырнула через голову и воткнула в снег в самом низу склона. Он долго не мог понять, что произошло: в голове царила пустота.

Юэлян выкарабкался из снега, взял себя в руки и попытался разобраться, что случилось, после чего спешно бросился на поиски старины Суна и Лобу Цыжэня. На небе сгустились тучи, порывы ветра гоняли снежные хлопья из стороны в сторону и, словно волки, оглушительно завывали в ушах. Юэлян карабкался наверх, отчаянно сражаясь со снежным штормом. Ветер задувал ему в рот, пробирался в нос и в уши, как будто хотел вылепить из него еще одну снежинку. Юэлян часто и прерывисто дышал, торопливо проглатывал заполнявший рот ветер и буквально захлебывался им. Морозный воздух пропитывал его с головы до пят, и ему казалось, что он вот-вот превратится в глыбу льда. Но он напрягал все силы души и тела и снова карабкался, карабкался вверх, полз на четвереньках. В голове была пустота, но инстинкт подсказывал: нужно лезть наверх, нельзя оставаться на месте.

Наконец, он разглядел маленькую черную точку. Это оказался Лобу Цыжэнь, который вылез из-под завалов. Рядом обнаружился и старина Сун, подтянувшись, он выбрался на поверхность. Все трое собрались и, опираясь друг на друга, поднялись наверх.

Старина Сун отдышался и сказал:

– Мы попали в лавину. Повезло, что здесь не слишком крутой склон, и обвал шел не слишком быстро. Иначе все – крышка нам троим.

«Так это была лавина! Старина Сун чувствовал, что нас поджидает приключение, вот оно и случилось», – ахнул про себя Юэлян. Он, конечно, слышал о лавинах и раньше. Под ними гибли не только альпинисты, но и солдаты их заставы. Заснеженные горы казались спокойными, но на самом деле изнутри их постоянно раздирало противостояние: сила тяжести тащила снег вниз, а сцепление внутри снегового покрова задерживало его на месте. Когда это противостояние достигало своего пика, любое внешнее воздействие: пробежавший зверек, идущий мимо человек, упавший камешек, порыв ветра, словом, что угодно, от чего давление на толщу снега вместе с тянущей вниз силой тяжести перевешивали внутреннее сцепление, – могло вызвать обвал.

Юэлян заметил, что старина Сун и Цыжэнь были все в снегу и их маски тоже, а кожу вокруг рта из-за дыхания покрывал слой инея. Сам он вряд ли выглядел лучше – ни дать ни взять снеговики. В голове промелькнула внезапная мысль: когда они лепили снеговика, старина Сун разозлился, сказал, что тибетским пограничникам снеговиков лепить не пристало. Неужели это потому, что каждый из них по неосторожности мог сам превратиться в снеговую статую? Он решил, что по возвращении на заставу обязательно спросит об этом у старины Суна.

Они собрали рюкзаки и приготовились выдвигаться обратно. Но не пройдя и пары шагов, старина Сун воскликнул:

– Братишка Хуан, а где твой ботинок?

Только тогда Юэлян заметил, что ботинок с правой ноги куда-то пропал – остался только носок. Утром он так спешил, что, видимо, недостаточно туго завязал шнурки, а пока кувыркался в лавине, ботинок слетел и остался погребен под толщей снега. Неудивительно, что он совсем не чувствовал правую ногу. Но снова спускаться, чтобы искать ботинок, они уже не могли: нужно было срочно покидать это место. Не придумав ничего лучше, старина Сун снял свой ботинок и отдал Юэляну:

– У нас с тобой размер одинаковый. Надевай!

Юэлян отказался.

– Выполнять приказ! – возмутился старина Сун. – Перед выходом взводный сказал, что я за вас отвечаю. Ты обязан слушать мои указания.

Ничего не оставалось, как надеть ботинок старины Суна. Сам старина Сун обмотал разутую ногу прихваченными с собой полотенцем, затянул полиэтиленовой пленкой и повел свой отряд вперед.

– Не теряем времени! – позвал он их всех. – Нам нужно вернуться на заставу до темноты!

Спустя некоторое время старина Сун уже не мог нормально идти. Точнее говоря, его правая нога перестала слушаться и просто окоченела. Старина Сун продолжал хромать вперед, волоча за собой замерзшую конечность. Оценив обстановку, Лобу Цыжэнь отдал свой рюкзак Юэляну и взвалил старину Суна себе на спину. Тот сначала возмущался, но потом все-таки решил, что, если промедлить, они уже не успеют вернуться до темноты и окажутся в еще большей опасности.

Юэляна терзали угрызения совести: хотел совершить подвиг, а в итоге только хлопот доставил.

Наконец, уже на закате дня, они все-таки добрались до заставы.

Как я отогрел ногу старине Суну

В тот день я не отходил от ворот. Меня звали, но я не отзывался. На меня падали снежинки, уши и глаза покрылись коркой льда, но я лежал и никуда не уходил.

С самого утра, когда братишка Хуан с остальными отправился в путь, я с замиранием сердца ждал его, все надеялся, что они поскорее вернутся. Медленно текли секунды и минуты. Пошел снег, потом перестал и начался опять. Наступил полдень, но их все не было. Как я волновался! Ламу позвала меня на обед, но я не хотел идти. Шеф Кун поставил передо мной миску, но я не стал есть. Еда обледенела и превратилась в смерзшийся комок. Я злился, что у меня нет суперсилы, что я не могу долететь до них и помочь.

К вечеру я, наконец, заметил на безукоризненно белом снегу черные точки. Конечно же, это они! Я вскочил и рванулся к ним. Что-то не так. Почему их только двое? Я подбежал ближе и увидел, что братишка Хуан тащит три рюкзака и держит в руках кошки, а Лобу Цыжэнь с трудом несет на спине старину Суна. Что с ним? Он ранен?

Мой безостановочный лай привлек внимание взводного и остальных. Они поспешили навстречу и, наперебой предлагая помощь, довели всех троих до заставы.

Из их рассказов я узнал, что им пришлось пережить за день. Маски путников были покрыты снегом и льдом и напоминали ледяные доспехи.

Потребовалось немало времени, чтобы наконец снять их. Нога старины Суна превратилась в ледяную культяпку, даже носок не снимался. Как же быть? Все сгрудились кружком, растерянно хмуря брови. Чжоу Цзюньцзе бормотал:

– Хорошо, хорошо, в лавину, значит, попали…

– Да что хорошего-то? – заорал братишка Хуан.

– Да я… – залепетал Чжоу, – я хотел сказать…

Я знал, что Чжоу Цзюньцзе тоже переживает, он просто привык всегда говорить наперекор. Но я видел, что братишка Хуан очень устал, ему плохо, лицо чернее тьмы за окном, а правая щека, кажется, отморожена: на ней ярко алел овал величиной с куриное яйцо. Я догадался, что он наверняка считает отмороженную ногу старины Суна своей виной, ведь он сам вызвался выполнять задание и не предвидел, чем это может кончиться, он корил себя, что не завязал шнурки получше, что потерял ботинок в такой ответственный момент.

Шеф Кун шустро приволок с кухни докрасна раскаленные поленья: они полыхали огнем и обжигали, как кипяток. Он принялся поторапливать старину Суна:

– Давай скорее, погрейся у огонька!

Старина Сун собрался с силами и хотел было подойти к жаровне, но в этот момент вошел взводный и без лишних слов отшвырнул поленья ногой:

– Да вы что! Никакого огня!

– Как это никакого огня? – изумился братишка Хуан. – Давайте хотя бы горячей воды принесу.

– Да, воды можно, – разрешил взводный, – только не для ноги. Шеф Кун, принеси-ка соевых бобов.

Все непонимающе уставились на взводного. Он объяснил:

– Обмороженную часть тела нельзя греть у огня или отпаривать в горячей воде. Надо отогревать потихоньку. От открытого огня ткани на ноге могут омертветь, а это грозит инвалидностью или еще чем похуже.

Ах, вот оно что? У всех от ужаса волосы встали дыбом. Хорошо, что взводный все это знал.

– Я-то думал, уже все на своем веку повидал – ан нет! – сказал старина Сун.

Взводный приподнял его ногу, положил на свою и накрыл полотенцем, смоченным в теплой воде. Тогда все отправились за своими полотенцами, тоже намочили их и обмотали ногу старины Суна. После этого компресса тот кое-как сумел снять носок.

Покрасневшая и опухшая нога приобрела фиолетовый оттенок и блестела. Братишка Хуан осторожно потрогал кожу:

– Больно?

– Пока еще не чувствую, – ответил старина Сун.

Шеф Кун принес соевых бобов, а Чжоу притащил спирт. Взводный протер спиртом обмороженную ногу, зачерпнул горсть бобов и стал растирать ими голень и ступню, но заметил, что голень вся распухла до глянцевого блеска – любое трение грозило повредить кожу. Подумав, он расстегнул куртку и стал греть ногу у себя за пазухой.

– Не надо спешить, – пояснил он. – Пусть сама потихоньку греется от температуры тела.

Старина Сун забеспокоился и попытался высвободиться:

– Товарищ взводный, я…

– Ты хочешь сохранить ногу или нет? – перебил взводный. – Если хочешь, не дергайся!

Старина Сун перестал трепыхаться, отвернул голову в сторону и незаметно всхлипнул. Вот уж не ожидал, что он умеет плакать. Братишка Хуан стоял рядом. Я мог различить, как в душе у него роились чувства: он винил себя, тревожился, а еще был растроган. Глаза у него покраснели и наполнились слезами.

– Товарищ взводный, – сказал он, – дайте я.

– Ты сегодня и так устал, – отозвался взводный, – иди лучше поешь. Идите все на ужин, – обратился он к остальным. – А потом приходите меня сменить. Думаю, эту вонючую пятку отогревать не меньше семи-восьми часов.

Все приободрились, напряжение в казарме немного спало. Взводный продолжал:

– Командир первого отделения, позвони в роту, скажи, что связь починили, на заставе все спокойно. Вот только товарищ Сун Чжиган…

– Не надо, – старина Сун потянул взводного за руку. – Не будем их беспокоить.

– Ладно, – согласился взводный. – Пока не станем говорить. Скажи, что у нас все нормально.

«Какой хороший взводный, какой хороший старина Сун, какой славный Лобу Цыжэнь, какие замечательные солдаты», – бормотал я себе под нос. Вот только братишка Хуан по-прежнему не улыбался. Я догадался, что камень еще не свалился у него с души. Я завозился, мечтая превратиться в огненный шарик и обогреть все помещение, дать всем солдатам почувствовать мое тепло.

В прошлый раз я крутился вокруг себя, и у братишки Хуана упала температура, так ведь? Я решил попробовать снова и завертелся волчком. Круг, другой, третий… «Эй, Дава, скорее разогревайся! Скорее дай другим ощутить жар!» – умолял я про себя.

И вот, когда у меня окончательно закружилась голова, в глазах забегали звездочки и я чуть не падал с ног, раздались голоса солдат:

– Дава, ты что творишь? Что с тобой?

– Ему нравится гоняться за своим хвостом, – ответил братишка Хуан.

Да не гоняюсь я за хвостом! Мне хотелось рассказать, что я просто хочу согреть их. Поразительно, как они до сих пор не почувствовали тепло?

Нога старины Суна наконец спокойно улеглась на месте. В ту ночь солдаты отогревали ее по очереди, как на дежурстве. Один за другим они распахивали куртки, заключали обледенелую культяпку в объятия и грели ее теплом своих тел, восстанавливали чувствительность и кровообращение, пока нога не вернулась в нормальное состояние.

Увидев, что нога старины Суна в порядке, братишка Хуан вздохнул с глубоким облегчением и прошептал мне:

– Как камень с сердца свалился!

Да, с моего сердца тоже свалился камень. Вот только почему падал именно камень, а не сердце? И откуда на сердце было взяться этому камню? И как с души он мог упасть на землю? Я не понимал, но знал, что, если бы старина Сун действительно отморозил ногу и остался инвалидом, братишка Хуан никогда бы себе этого не простил.

Я услышал, как братишка Хуан, отогревающий старине Суну ногу, спросил, почему тот не любит снеговиков. Старина Сун ответил, что, когда он только поступил в армию, на заставе приходилось жить в ужасных условиях, да и связь была еще хуже. В одну из зимних ночей начался снегопад. Они не подготовились и, как ни старались, не могли связаться с двумя сослуживцами, которые находились на срочном задании. К утру нападало больше метра снега. Когда бойцов нашли, они уже превратились в двух замерзших снеговиков – погибли.

Забыв про усталость, братишка Хуан лег на кровать и что-то долго записывал. На одном дыхании он написал целый рассказ и зачитал его мне, попутно правя некоторые места. Он начал с раскатов грома и вспышек молний, с оборванных телефонных проводов. Написал, как они получили важное задание и выдвинулись к месту аварии; как оборванный провод повис над пропастью, как чинили поломку, как сошла лавина; как, выбираясь из-под завалов, он потерял ботинок, как старина Сун самоотверженно отдал ему свой. Как Лобу Цыжэнь тащил старину Суна на спине, как тот отморозил ногу, а все бойцы грели ее по очереди…

Я слушал и невольно кивал головой. Это означало: «отлично написано, за душу берет».

Братишка Хуан закончил работу, прикрепил текст в ленту новостей, и все помчались читать. Они были впечатлены не меньше меня, ведь эта история происходила у них на глазах. Пост братишки Хуана получил кучу лайков. Но больше всего его тронул комментарий старины Суна:

– Братишка Хуан, ты тоже смелый человек. Ты проявил себя достойно.

Похвалы от старины Суна звучали гораздо реже, чем слова одобрения от взводного.

На выходных в отделении прошел общий сбор. Взводный отметил заслуги Сун Чжигана, Хуан Юэляна и Лобу Цыжэня, которых отправляли устранять аварию, похвалил их за успешное вопреки множеству трудностей выполнение задания, похвалил за храбрость, единство и дружбу, проявленные при непредвиденном сходе лавины. И наконец он особо похвалил братишку Хуана за его рассказ, сказал, что написано очень живо и эмоционально.

– Я думаю, можно отправить в редакцию.

От этих слов братишка Хуан смущенно залился краской, покраснели даже отметины, оставшиеся после обморожения.

– Я еще кое-что поправлю, там нужно переписать… – забормотал он.

– Да переписывай на здоровье, – улыбнулся взводный. – Все равно ждать, пока снег растает.

– Эй, – воскликнул тибетец, – сидел там, писал что-то целыми днями и взял да и стал настоящим писателем! Не ожидал! Круто!

– Да куда мне, – отмахнулся братишка Хуан. – Вот ты и правда крутой: в такой снегопад дотащил на себе старину Суна! Он же такой тяжелый!

– Да уж… – заулыбался Цыжэнь. – И правда тяжелый!

В разговор вклинился стоявший рядом Чжоу:

– Стоят, нахваливают тут друг друга. Бу-э, аж тошнит.

Братишка Хуан не отреагировал и снова обратился к товарищу:

– А ты камушек тогда взял?

– Да где там было думать о всяких камнях, – ответил Цыжэнь.

Братишка Хуан с загадочным видом достал из кармана пуговицу:

– В тот день она оторвалась с твоей куртки, а я поднял. Мне кажется, сгодится вместо камушка.

– О, просто супер, – обрадовался Лобу Цыжэнь.

– Зачем это вы камни собираете? – вновь вмешался Чжоу.

– Ой, тебе этого лучше не знать, – отозвался Цыжэнь. – А то опять затошнит.

И они дружно расхохотались. Я стоял рядом и радостно вилял хвостом.

Братишка Хуан взрослел, и я вместе с ним. Не успел я и глазом моргнуть, как мне уже минуло семь месяцев. Ростом я, конечно, пока уступал трем моим старшим, но все равно считался уже серьезным малым.

Но самое главное – я наконец понял одну вещь: оказывается, мама действительно передала мне силу – великую любовь. Любовь не имеет формы, но ей можно согревать других. Видите ли, всякий раз, когда солдаты попадают в беду, я стараюсь помочь им изо всех сил, и у них получается избежать опасности. Любовь – вот моя сила! Ха!

Я рос, и вместе со мной незаметно менялось все на заставе: слой снега на земле, крышах и склонах становился все толще, в лучах солнца ярко блестели свисавшие с карнизов сосульки. Не менялось только деревце братишки Хуана. Оно безмолвно стояло на месте, и никто не понимал, живо оно или уже погибло.

Но я знал, что оно стоит, что пока еще не упало, и что братишка Хуан продолжает заботиться о нем. Он ходил проведать его каждый день, и я каждый день ходил с ним. Особенно торопился он после снегопадов или если на улице холодало. Он разгребал снег и теплой водой отогревал замерзшую землю. Когда выходило солнце, он тоже спешил к деревцу, складывал палатку и давал ему понежиться под лучами. Его усердие и преданность трогали даже меня, наверняка, деревце тоже не оставалось равнодушным.

В один ясный денек братишка Хуан сфотографировал, как деревце принимает солнечные ванны, попросил взводного распечатать кадр и прикрепил его на ленту новостей. Он сделал подпись: «Держись, деревце, нужно выстоять! Нужно протомиться здесь до "открытия" гор!»

Эти слова он как будто бы обращал к самому себе.

«Новогодний огонек» в снежных горах

Дни сменяли друг друга. Обитатели заставы томились.

Взводный говорил, что, если ты остаешься охранять заставу Годунла зимой, слово «томление» нужно выгравировать прямо на сердце: томиться придется день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем, пока не вытерпишь до лета. В целости и сохранности протомиться до «открытия» гор без единого происшествия считалось настоящей победой.

Да, на заставе в заснеженных горах действительно приходилось томиться. Хуан Юэлян уже успел остро прочувствовать это на себе. Здесь было слишком холодно, слишком безлюдно, слишком тяжело. А еще он глубоко осознал прежние слова взводного. Тот говорил: «Жертва тибетских солдат-пограничников состоит именно в рутинной работе, они приносят на алтарь свою молодость и здоровье, но только храбро выдержав и протомившись здесь до конца, можно стать закаленным бойцом, взрослым мужчиной».

Так они протомились до января. Приближался Китайский Новый год.

Раньше Юэляну казалось, что в этих безлюдных снежных горах невозможно создать праздничную атмосферу: тут нет ни беготни по магазинам за новогодними украшениями, ни новогодних огоньков на улицах и переулках. Но – бог знает почему – накануне Нового года у него все-таки появилось праздничное настроение. Если подумать, любое настроение рождается внутри. Душа почувствовала, что скоро праздник, и зашевелилась без всяких новогодних украшений.

За две недели до праздника взводный по согласованию с руководством роты повел весь боевой состав на учения. Перемещаясь с боевых позиций на оборонительные, все усердно участвовали в многочасовой тренировке. Потом каждый выпустил очередь боевых патронов из своего оружия – в ход пошли и винтовки, и пулеметы. Солдаты ежедневно упражнялись в стрельбе по мишеням, и вот наконец пришло время проверить, чему они научились.

Хуан Юэлян сконцентрировал на учениях все силы души и тела. Он орудовал ручным пулеметом и, к собственному удивлению, справился на «отлично». Он страшно обрадовался. С тех самых пор, как старина Сун обморозил ногу, он постоянно пытался справиться с плохим настроением. Каждый день он хлопотал вокруг своего деревца, но ничего не менялось. Каждый день он писал тексты, но непонятно, кто захотел бы напечатать его творчество. Так что сейчас, наконец, произошло хоть что-то приятное.

Конечно, на «отлично» пострелял не только он – Цыжэнь со своим станковым пулеметом тоже получил «пятерку». В качестве поздравления они с тибетцем дали друг другу пять, и Юэлян решил, что теперь они встретят Новый год весело.

В то утро над перевалом Годунла больше двух часов подряд стрекотали пулеметные очереди. Юэлян подумал, что этот звук воодушевляет даже больше, чем треск новогодних хлопушек. К тому же, в подобных условиях, кроме них, встречать Новый год не доведется ни единой живой душе. Сердце понемногу наполнялось гордостью.

После стрельбы даже командир первого отделения, из которого обычно слова было не вытянуть, не удержался и написал стихотворение, которое разместил в ленте новостей. Хуан Юэлян громко зачитал:

Разрывы снарядов прогонят всё зло,

И пули порхают, встречая весну.

И в праздник мы честно стоим на посту

У наших границ со штыком наголо.

А что, пусть по смыслу и неглубоко, зато сколько задора! Лайк, конечно же! Юэлян поспешил приклеить нужный стикер.

Когда учения закончились, все занялись новым делом: стали готовить «Новогодний огонек». Они находились вдали от дома и семьи[11], и взводный уж очень хотел организовать для них веселый Новый год. Он собрал бойцов на совещание и объявил, что в концерте участвуют все: выступить должен каждый. Затем добавил, что те, кто совсем не умеет ни петь, ни танцевать, пусть выходят на сцену и маршируют! Кто бы осмелился заявить, что не умеет маршировать?

– Мы проведем в этих снежных горах собственный «Новогодний огонек»! – громко объявил он. – Для каждого, кто выступит с номером, я подготовил подарок! Никто не откажется от подарка?

Все оживились. Даже Чжоу Цзюньцзе изъявил желание показать пару фокусов. Цыжэнь, который умел петь и отлично танцевал, подготовил целых два номера: тибетскую песню «Кавэймэйдо» и тибетскую чечетку. Шеф Кун и старина Сун решили выступить с юмористическим диалогом. Они часто обменивались репликами за мытьем овощей и сами веселились пуще некуда. Командир второго отделения владел ушу[12]: до службы в армии он даже участвовал в соревнованиях и, конечно, мог продемонстрировать остальным пару ударов. Взводный же собирался исполнить две уйгурские песни. Юэлян не ожидал, что этот мягкий человек способен голосить арии. Что же, ждем не дождемся!

Для себя Юэлян принял решение: не просто участвовать, а выдать нечто совершенно невообразимое. Первым его номером, это все знали, будет губная гармошка. Этим инструментом, кроме него, на заставе никто не владел, так что не сыграть было бы просто неприлично. А вот второй он держал в секрете, и знал его только Дава, которого Юэлян взял выступать с собой.

В любую свободную минуту они с Давой убегали за домики репетировать. Хотя это только называлось репетицией: на самом деле Юэлян дрессировал Даву. Он старательно пичкал его мотивационными речевками, как военачальник перед боевыми действиями:

– Соберись-ка с духом и выступай блестяще! Если все получится, выдам тебе награду!

Дава подпрыгивал и делал два сальто подряд.

Наконец, наступил последний день года по китайскому календарю. Прошлый Новый год Юэлян отмечал в роте. Это сильно отличалось от домашнего празднования: в роте было целых девяносто человек, торжество проходило в огромном дворе, поэтому получилось очень шумно и весело. Теперь же он первый и, скорее всего, единственный раз в жизни будет встречать Новый год на заставе, высоко в горах. Он надеялся, что сможет собраться с силами, чтобы посвятить сослуживцам все эти воспоминания, которые никогда не сотрутся из памяти.

Утром взводный, как фокусник, выудил откуда-то пять красных китайских фонариков и приказал повесить их перед казармами. Он сказал, что заранее вешать было нельзя: их бы сильно побило метелью, так что повесим сегодня, а уже завтра надо будет снять.

Еще взводный велел Юэляну сделать парные надписи[13] и украсить ими ворота. Немного подумав, Юэлян слева написал: «На границе светит луна и мороз обнажил свой меч», справа: «Но в горячих душах бойцов тает самый глубокий снег», а сверху: «Родина в нашем сердце».

Чжоу Цзюньцзе смотрел-смотрел и наконец хмыкнул:

– Мне кажется, «бойцов» можно заменить на «полка», чтобы рифмовалось с «луна».

Хуан Юэлян призадумался и показал ему большой палец:

– И правда! Спасибо, мастер, довел мою работу до совершенства!

– Да я просто так ляпнул, ты особо внимания не обращай… – смутился Чжоу.

Но Юэлян все же последовал его совету.

После завтрака часовые отправились на вахту, а остальные разделились на две группы: первая наводила чистоту, а вторая помогала шефу Куну на кухне. Предстояло наготовить целую кучу блюд да еще и цзяо-цзы[14] налепить. Новогодний стол высоко в горах отличался от традиционного: в меню, как обычно, было восемь блюд, но их не выставляли на стол все сразу, а ели по готовности. Стоило промедлить пару минут, как масло застывало и белело, а еда становилась абсолютно несъедобной.

Помимо собственного концерта, бойцы собирались вместе со всем китайским народом смотреть «Новогодний огонек» по телевизору. Это было главным новогодним «блюдом». Для этого Хуан Юэлян с остальными уже три дня подряд не включали телевизор вообще: экономили топливо генератора. По словам взводного, сегодня их ожидало не меньше трех часов перед телевизором.

В два часа дня на заставе начался собственный концерт. Проводили его на площадке перед входом в казармы, поскольку в тесном помещении не получалось встать свободно. Да, лишь небо и земля могли послужить сценой бойцам заставы Годунла.

Дава был взбудоражен еще сильнее Юэляна. Он носился туда-сюда в нетерпеливом ожидании их номера. Юэляну пришлось поймать его, чтобы щенок успокоился и сперва посмотрел выступления остальных.

Первым номером шло хоровое пение. Все бойцы вышли на сцену, а взводный занял место дирижера. Они исполнили песню «Мы солдаты»:

Мы солдаты, бойцы; мы такие, так вы,

Только носим солдатскую форму…

Героический дух захлестнул их с головой. В этот момент в горах напротив, будто бы отвечая на пение, взметнулся снежный буран.

Дальше последовали юмористическая сценка и показательное выступление по ушу, а потом взводный исполнил «Первый снег 2002 года» и «Братья навек». Он пел мастерски, как будто на сцену вышел настоящий уйгур. После него Хуан Юэлян сыграл на губной гармошке. Следующим был номер Лобу Цыжэня. Он отвесил торжественный поклон, взял в руки невидимый микрофон, закрыл глаза и с чувством начал свое выступление. Песня была на тибетском языке, но заворожила всех с первой же строчки. Он пел «Кавэймэйдо»:

Белоснежная снежинка

Тихо в вышине летает

И в безмолвии порхает,

Где же твой родимый кров?

Где блуждают твои думы?

Поскорее вниз стремишься

И спешишь к земле в объятья,

Чтоб растаять за любовь.

– Вот это да! Ну дела! – первым горячо зааплодировал Юэлян.

На заставе насчитывалось всего около двадцати человек, но им удалось подготовить целый концерт! После каждого номера звучал задорный свист и буря аплодисментов. Даже Чжоу Цзюньцзе не ныл: «Ску-у-учно», – а воодушевленно шумел, свистел и хлопал в ладоши. Юэлян подумал: «Сегодня важно не номер показать, а порадовать других. Значит наше с Давой выступление точно понравится залу больше всего».

И действительно, их номер вызвал не только овации, но и дружный хохот солдат. Артистов не отпускали со сцены, и Юэляну с Давой пришлось дважды выступить на бис. Дава уже не прикидывался мертвым, а выполнял упражнения: бегал, прыгал в длину, преодолевал препятствия. К величайшему удивлению всего взвода, этот щенок перепрыгивал через нагнувшегося Юэляна, ложился и ползал по-пластунски.

Даже трое старших уставились на него в изумлении, а потом завиляли Даве хвостами и залаяли.

Тут в поисках взводного появился дежурный:

– Товарищ взводный, вас рота к телефону!

Взводный помчался отвечать на звонок. Чуть погодя он высунулся на улицу и заорал:

– Командир второго отделения! А ну-ка быстро тащи сюда мегафон, который ты на днях смастерил. Скорее!

– Какой еще мегафон? Зачем нести? – недоумевающе переговаривались между собой солдаты.

Командир отделения принес какой-то предмет. Это и был так называемый «мегафон», сделанный из множества бумажных стаканчиков и картонной трубки. Командир просверлил в стаканчиках отверстия, соединил их между собой трубкой, а в самой трубке сделал дырку. Стоило направить на эту дырку микрофон телефона, как звук усиливался во много раз. Командир позаимствовал принцип работы резонатора: под воздействием звуковых волн стенки прибора колебались в такт, и он усиливал голос на публике чуть ли не троекратно.

И вот теперь взводный объявил в мегафон:

– Товарищи! Ротный, политрук штаба и их бойцы хотят исполнить для нас песню! А ну-ка, собирайтесь в круг…

Юэлян был поражен. Он не ожидал, что само руководство роты будет петь для них по телефону.

Солдаты окружили взводного, а тот направил телефонную трубку на самодельный прибор, и из «мегафона» раздался голос политрука:

– Товарищи на заставе Годунла, держитесь! Мне известно, что у вас идет «Новогодний огонек». У нас тоже сейчас концерт. В эту минуту я от лица товарищей всей роты поздравляю вас с Новым годом! Желаю вам здоровья, успехов и исполнения желаний! Пусть служба на заставе будет спокойной. А теперь мы с командиром роты, его заместителем и пятью начальниками из нашего штаба споем для вас «Полную луну». Приготовились, начали!

Разливается лунный свет

Над отчизной, над нашей границей…

Чжоу Цзюньцзе развеселился:

– Мимо, мимо! Политрук фальшивит!

Хуан Юэлян обернулся и уставился на Чжоу, но внезапно обнаружил, что у того глаза на мокром месте. Заметив взгляд Юэляна, Чжоу поспешно вытер лицо, смахивая слезы. Юэлян посмотрел на старину Суна: тот, не стесняясь, закрыл глаза ладонями. О ком он думал: о супруге или о своем милом сынишке Годуне? Следующий Новый год он наверняка сможет встретить в кругу семьи. Старина Сун был ветераном заставы и ох как немало пережил.

Голоса в трубке смолкли, и солдаты разразились аплодисментами. Взводный взял телефон и сказал:

– Уважаемые руководители! Разрешите от лица всего нашего состава сердечно поблагодарить вас и служащих роты за внимание и поздравления! Поздравляем вас с Новым годом! А мы, в свою очередь, исполним для вас «Тополек». Юэлян, доставай гармошку! Цыжэнь, выходи вперед и запевай.

Юэлян заиграл. Взводный поднял трубку повыше, и послышался звучный голос Лобу Цыжэня. Правда, никто не знал, как его пение, прошедшее через телефон, доходило до другого конца провода.

На заставе тополек

Корнем в землю врос.

Мощный ствол на страже

Северных краев.

Ветерок подует —

Зашумит листвой,

Под лучами солнца

Зеленью блеснет.

Лаааа, ла-ла-лай, ла-ла ла-ла-ла-лай…

Тополек ты мой,

Я стою с тобой,

Вместе охраняем край родной.

Настанет день, и на заставе Годунла вырастет свой белый тополек – маленький тамарикс. Здесь обязательно будет дерево. Оно врастет корнем в землю, а мощный ствол будет стоять на страже северных краев.

И Юэлян невольно стиснул кулаки.

Звонки домашним

– Ну вот, теперь, когда Новый год прошел, весна не за горами, – говорил братишка Хуан.

После сезона начала весны наступали сезоны дождевых вод, пробуждения насекомых, весеннего равноденствия[15]… Каждый из них был одним шажком весны, которая подбиралась к заставе Годунла все ближе и ближе.

Весна приходила каждый год. Юный братишка Хуан готовился встретить двадцатую весну в своей жизни, а для меня весна наступала впервые. Ха-ха!

Эта весна вселяла и в братишку Хуана, и в меня огромную надежду. Мы ждали, когда растают снега, ждали, когда потеплеет, ждали, когда ветра станут ласковее, а на земле зазеленеет трава.

Пришел март. К югу от реки Янцзы в это время уже вовсю распускались цветы и шумели листвой деревья, колосились травы и щебетали весенние иволги. В уезде Ядун ветви ив тоже подергивались зеленоватой дымкой, обочины дорог покрывались цветами. А заставу Годунла со всех сторон окружала белоснежная пустыня.

И все же с осторожным приближением весны толщина снежного покрова начала понемногу спадать: сугробы, раньше возвышавшиеся до пояса, уже еле доставали до колен, а потом и до щиколоток. Теперь, случись мне оступиться и упасть в снег, я не застрял бы навсегда, а смог бы выбраться сам.

Приход весны был заметен и по состоянию солдат. Следы обморожений на ушах и ступнях понемногу пропадали, трещины на руках заживали.

Каждое утро братишка Хуан первым делом смотрел на термометр, висевший на стене казармы:

– Сегодня минус пятнадцать…

– О, а сегодня уже минус десять…

– Ого, минус шесть!

Вот так к нам и приближалась весна.

Одним утром солнце светило ярко-ярко и согревало нас своими нежными лучами. Я вышел с солдатами на зарядку, потом сходил с братишкой Хуаном проведать деревце. Я сильно прибавил в росте, скоро мне исполнялся год, но я по-прежнему хвостиком таскался за братишкой Хуаном.

С деревцем ничего не происходило. Бурый ствол все так же неподвижно стоял на своем месте, верхушкой указывая в синее небо. Братишка Хуан разрыхлил землю лопатой: почва уже не была такой закостеневшей. Он полил деревце теплой водой, сделал фотографию и долго смотрел на него, как мать смотрит на сына.

– У меня такое ощущение, что оно вот-вот проснется. – Братишка Хуан потрепал меня по голове. – Вот-вот выйдет из зимней спячки. Прямо как я разомнется и бросится в бой.

Что значит «разомнется»? Когда это братишка Хуан разминался? Я битый час смотрел на деревце, но не замечал никаких изменений. Но словам братишки Хуана я верил безоговорочно. Я сделал вокруг деревца несколько кругов, чтобы подбодрить и его, и братишку Хуана.

Перед казармами несколько солдат занимались спортом: поднимали гантели, висели на турнике, оттачивали армейские боевые приемы. Они сбросили тяжелые куртки и вкладывали в тренировку все силы. Братишка Хуан начал с отжиманий, на одном дыхании он мог отжаться тридцать раз. Он рассказывал, что в роте получалось даже пятьдесят, но здесь высота не позволяла.

Я улегся рядом и наблюдал за ним. Хулиганить не стал, а просто блаженно грелся на солнышке.

Тут до меня донесся разговор взводного с командиром первого отделения.

– Сегодня отличный день, – говорил взводный. – В марте снег шел всего один раз, и температура была на несколько градусов выше, чем в феврале. Если так и дальше пойдет, глядишь, в апреле и горы откроются.

– Да, надеюсь, снег больше не выпадет, – отвечал командир. – Тогда получится спуститься к перевалу и поймать сеть.

– Думаю, через пару дней можно отправить кого-нибудь на разведку…

Вдруг у меня перед глазами промелькнула чья-то тень. Это еще что? Шлепнув хвостом, я вскочил и погнался за ней. Тень направилась вниз по склону, я не отставал, забыв, что братишка Хуан наказывал мне не выходить за пределы заставы. Просто я отродясь не видел ничего подобного. На заставе, кроме солдат и четырех собак, не было ни души.

Я стремглав мчался вниз и заметил, как тень юркнула под камень и высунула морду, чтобы разглядеть меня. У нее были маленькие блестящие и острые зубки. Полевка? Я подбежал к ней и хотел сказать: «Я не съем тебя. Я хочу поиграть. Не убегай, прошу!» Но существо скрылось в норке и испарилось без следа.

Я заглянул внутрь: там было темно, ничего не видно. Я приуныл. Сверху донесся крик братишки Хуана:

– Дава! А ну быстро обратно!

Я развернулся и пошел наверх, как вдруг заметил на снегу красные пятнышки. Опять что-то, чего я никогда не видел? Неужели следы какого-нибудь зверька?

Я осторожно разрыл снег. Ух-ты! Под ним по земле стелились ветки с листочками черно-зеленого цвета. Они казались очень крепкими – неудивительно, что смогли справиться со снегами и ветрами. На ветках росли красные шарики величиной с ядро арахиса. Бутоны цветов?

Я так разволновался, что сердце грозило выпрыгнуть из груди, и я разразился отчаянным лаем. Братишка Хуан стремглав побежал вниз по склону: он, видимо, решил, что я застрял в снегу, и спешил ко мне на помощь. Добравшись, он бросил взгляд мне под лапы и вдруг сам разволновался еще сильнее меня. Он затрясся мелкой дрожью:

– Рододендрон? Дава, да это же рододендрон… Рододендроны расцвели! Рододе-е-ендроны расцвели-и-и! – он заорал во все горло и побежал делиться радостью со взводным, командирами отделений и сослуживцами.

Первым из казармы выскочил Чжоу. Хотя и возмущаясь: «Ты чего так завелся?!» – он все-таки быстрее ветра помчался вниз по склону, как будто под ногами были рассыпаны угли. Остальные солдаты последовали за ним, вопрошая:

– Где? Где?

Братишка Хуан бежал им навстречу, за домики. Я знал, что он хочет проверить: как там деревце, не пустило ли почки? Не теряя ни минуты, я кинулся следом.

Но деревце под покровом пластиковой пленки выглядело в точности как всегда. Братишка Хуан присел на корточки, приблизил глаза к веткам и внимательно изучил их. Эх, жалко, под рукой не нашлось лупы. По его выражению лица я понимал, что почек не было. Но он все равно вскопал землю, старательно укутал ствол одеялом, по-матерински бормоча:

– Вот и весна пришла. Скоро потеплеет и ты проснешься.

Но что ни говори, а раз рододендрон зацвел, весна действительно наступила.

Горные рододендроны пережидают зимние холода под толстым слоем снега и являют небесам свою трогательную улыбку. Они гонцы, приносящие весть о весне на заставу, каждому из солдат и мне лично.

От вида цветов взводный пришел в неописуемый восторг, но все же сумел собраться и спокойно приказать:

– Командир первого отделения! Сходи с кем-нибудь проверить, получится ли спуститься. Если получится, я доложу в роту, и можно будет идти вниз ловить связь.

– Есть! – командир отделения закричал так громко, будто вложил все силы, накопленные за эту долгую зиму.

Вскоре он принес обнадеживающие вести: очертания тропинки хоть и смутно, но проглядывались. Снег лежал тонким слоем, не выше ботинок, и, если быть осторожным, можно добраться до перевала, где ловила связь.

Взводный не стал медлить и решил тотчас же отправить двух бойцов вниз – связаться с внешним миром. Все повынимали мобильные телефоны, но вдруг обнаружили, что те не включаются: то ли батарейка села, то ли зимние морозы повредили механизм. Тогда взводный и старина Сун со знанием дела достали свои телефоны и спокойно включили их. Старина Сун сказал, что днем он клал мобильный под подушку, а на ночь прятал его в складках одеяла. Взводный же сообщил, что постоянно носил его во внутреннем кармане ватной куртки и подзаряжал каждую неделю.

– Эге-е, старый волк знает толк, – заулыбался Чжоу Цзюньцзе.

Солдаты воодушевились. Они записали на листочках телефоны родителей и девушек, что хотели рассказать им, о чем нужно было спросить, и вручили кипу крупных и мелких обрывков взводному. Я смотрел, как они радуются, и думал, что в этом есть и моя заслуга: ведь это я заметил рододендроны. Но шуметь не стал и просто тихонько лежал, наблюдая, как они переговариваются.

Каждый мечтал стать тем самым гонцом, кого отправят на перевал звонить, но из вежливости готов был уступить другим. Это поставило взводного в затруднительное положение, однако в конце концов он все-таки выбрал двоих.

Одним был старина Сун. Против него никто не имел возражений: все знали, что его супруге приходится нелегко, ведь она одна воспитывала трехлетнего ребенка, да и здоровье подводило. А вот вторым, ко всеобщему удивлению, взводный почему-то выбрал братишку Хуана. Братишка Хуан разгадал мысли взводного и с покрасневшими глазами торжественно кивнул.

– Ну, идите! – сказал взводный. – Будьте осторожны. Да не сболтните лишнего, конфиденциальность никто не отменял. Сообщите, что все в порядке, и передайте привет!

– Так точно! – во весь голос воскликнули старина Сун и братишка Хуан. – Будет исполнено!

Я во что бы то ни стало хотел пойти с ними. Как братишка Хуан ни топал ногами и ни кричал на меня, я не обращал внимания. Я хотел бежать за ним хвостиком, хотел посмотреть, как он будет звонить. С приходом весны солдаты засветились молодостью, вот и из меня энергия забила ключом. Кроме того, я уже был взрослым псом и, кто знает, мог бы помочь пробираться сквозь снег.

Спустившись, старина Сун и братишка Хуан достали телефоны и принялись их высоко поднимать и вертеть туда-сюда в поисках сигнала. Но сеть не появлялась.

Они не сдавались и разделили между собой зоны поиска. Братишка Хуан попытался забраться на высокий сугроб, но поскользнулся и упал, выронив телефон из рук. Мобильный блеснул в лучах солнца и утонул в снегу. Но не успели они оглянуться, как я с шумом вскочил, раскопал снег и принес устройство братишке Хуану. Тот даже не пытался подняться, а первым делом распахнул куртку и сунул телефон за пазуху, повторяя:

– Только бы вода не попала, только бы не промок!

К счастью, все обошлось. Я был счастлив: не зря увязался! Раздался крик старины Суна:

– Скорее сюда! Здесь ловит!

Мы поспешили к нему. Братишка Хуан поднял телефон повыше: сигнал был слабый, но для звонка хватало.

– Звони скорее своей, а я за остальных позвоню, – предложил братишка Хуан.

– Да нет, – ответил тот, – мне не к спеху. Давай сначала всех обзвоним.

Они достали кипу бумажек. Братишка Хуан шустро забрал себе на два клочка больше: ему хотелось оставить старине Суну время спокойно поговорить с женой. Но старина Сун стал набирать номер матери взводного:

– Здравствуйте, вы мама Байшаня? Я его солдат, Байшань – командир моего взвода. Он просил передать, что у него все в полном порядке! Мы тут все живы-здоровы. Дома как? Как вы с отцом? Он спрашивает, получили ли вы его письма?… Получили, да? Отлично!.. Он тоже очень скучает. Да, не переживайте, он просил передать, что скоро горы откроются, и он сможет сам звонить вам почаще… До свидания!

Следующим он позвонил домой шефу Куну:

– Вы отец Кун Ули? Я его сослуживец и друг. Да, он до сих пор у нас на кухне. Нам по душе его стряпня: на улице мороз, а он всегда что-нибудь горяченькое предложит, мы его очень любим. О, вот и мама подошла, здравствуйте, мама! Я боевой товарищ Кун Ули. Как ваше здоровье? Да, у нас все хорошо. Спасибо вам за такого замечательного сына. Всего хорошего!

Пока старина Сун говорил, братишка Хуан набрал номер своего товарища. Голос у него немного дрожал:

– Здравствуйте, это мама Чжао Сяобо? Замечательно! Я его сослуживец. У Сяобо все отлично! На заставе все в порядке! Правда, не переживайте, он за эти несколько месяцев даже поправился… На границе с кем мы находимся? Э-э-э… Мы… С небом, с чем же еще, хе-хе… У вас все хорошо?.. Здорово. Я обязательно передам, что у сестры родился малыш, и он теперь дядя. Хе-хе, он точно обрадуется! Ну, до свидания!

Братишка Хуан, не откладывая, сделал на листочке пару пометок и набрал следующий номер. Потом еще один…

– Здравствуйте! Это мама Чжоу Цзюньцзе? Я его боевой товарищ, Хуан Юэлян… Да-да, я спустился на перевал, чтобы позвонить. У Чжоу все отлично… Да, он прекрасный солдат… Что? Да нет, он на вас не сердится, правда. Через пару дней он и сам сможет вам позвонить… Хорошо, я передам, что вы ему писали, он будет очень рад. Берегите себя с отцом! До свидания!

– Это абала Лобу Цыжэня? Абала, гункансан! Я сослуживец вашего сына, меня зовут Хуан Юэлян, мы с ним друзья… Да, тибетскому меня научил Цыжэнь, он нам регулярно уроки дает. Он просил узнать, прибавилось ли телят?.. Ого, целых три теленка! Отлично! Я ему обязательно передам. Абала, гуданнисун! А амала как?.. Берегите себя! Абала, калипэй! Чжасидэлэ!

Я тихонько лежал на камушке и слушал, как братишка Хуан пытается докричаться до пап и мам. Он очень старался: во время каждого звонка приходилось кричать по много раз. Глаза у него покраснели, голос срывался.

Закончив обзвон чужих родителей, братишка Хуан на время замер, как будто пытался взять себя в руки. Я знал, что он хочет позвонить маме. Он сел на камень и набрал свой домашний номер.

– Мама, это я…

Уж не знаю, что на том конце провода говорила мама, но у братишки Хуана слова застряли в горле, а из покрасневших глаз покатились слезы. Я поднялся и хотел было слизать их, но он оттолкнул меня, а сам уткнулся лицом в колени, чтобы я не видел, как он плачет.

Чуть погодя он выпрямился, прочистил горло и постарался сделать веселый голос:

– Мам, я правда в порядке, все хорошо, я здоров. Я не специально тебе не звонил, просто на заставе не было связи… Да, а сейчас горы «открылись», думаю, через пару дней из полка подвезут новые запасы, а вместе с ними и письма твои передадут… Да, эти несколько месяцев я следил, чтобы в горах все было спокойно, каждый день следил… Да, начальство и сослуживцы ко мне очень добры. Кстати, у меня тут появился хороший друг – один очень смышленый пес. Он такой добрый. Его зовут Дава, это имя значит «луна», прямо как мое. Он каждый день со мной везде ходит… Да, вы с папой будьте спокойны. И сестренка путь не переживает…

Я навострил уши, чтобы лучше слышать, как братишка Хуан и старина Сун говорят по телефону. О, братишка Хуан что-то сказал про меня! Он хвалил меня за ум и доброту, рассказывал, что мы друзья. Как же я обрадовался! До безумия! Не удержавшись, я стал кувыркаться по снегу.

Старина Сун в это время набирал номер жены. Я услышал, как от звука его голоса эта женщина разрыдалась так, что слова не могла вымолвить. Старине Суну ничего не оставалось, кроме как попросить ее позвать к телефону сына.

– Сынок, дорогой мой, поздоровайся с папой… Ай, золотце мое! Папа смастерил тебе пару поделок, как вернусь – привезу. Слушайся маму… Так, сын, передай маме трубку!.. Милая, извини, непросто тебе одной приходится… Конечно, я скучаю, правда, днями и ночами напролет… Ну не плачь…

Братишка Хуан уже положил трубку, но старина Сун еще не договорил, и мы тихонько дожидались его. Он вдруг отвернулся от нас, и мы с братишкой Хуаном отчетливо расслышали звук поцелуя: он чмокнул их в трубку, что вышло ужасно трогательно. Братишка Хуан с улыбкой потрепал меня по голове. Я знал, что он хочет сказать: вот она какая, любовь в заснеженных горах: кристально-чистая, как свежевыпавший снег.

Нежданный гость

Горы «открылись». Счастливые деньки наконец наступили.

Из-за глобального потепления температура повысилась и в Тибете, так что в эту весну горы «открылись» раньше обычного. К середине апреля по дороге от заставы до подножия гор уже вполне можно было проехать. Значит те, кто находился внизу, тоже могли подняться, а заодно привезти свежих овощей и фруктов, доставить скопившиеся за зиму письма. Это счастье не мог понять никто, кроме людей, томившихся в ожидании на заставе в заснеженных горах.

Позвонили из роты: сообщили, что скоро приедет первая рабочая группа во главе с комполка. Политрук сказал, что комполка твердо намерен держать свое слово и первым подняться в горы, чтобы повидать бойцов заставы, которые почти полгода были отрезаны от остального мира. Еще политрук сказал, что вместе с группой приедет какой-то загадочный гость, и его появление станет для всех безгранично приятным сюрпризом. Так и сказал: «безгранично». Говоря это, он смеялся и поэтому выговаривал слова неразборчиво.

Взводный в точности передал всем сообщение политрука. Оно вызвало всеобщее любопытство. Солдаты и так с нетерпением ждали приезда рабочей группы, а теперь их нетерпению и вовсе не было границ. Два вечера подряд все разговоры перед отбоем были посвящены этой теме, даже Хуан Юэлян подключился к обсуждению.

– Неужели снова будут вручать награды? Или может нас снимут для телевидения? – гадали бойцы.

Пока они терялись в догадках, долгожданный день наконец наступил.

Рано утром приехал комполка. По дороге машина разок увязла: все-таки снежный покров еще не совсем растаял и местами был довольно глубоким. Но все-таки внедорожник добрался до склона перед воротами заставы, заехал на обочину и остановился. Из него вылезла целая толпа: помимо комполка, завхоза и политрука, показались военный врач и парикмахер. Ну и конечно, они привезли в ящиках свежие овощи и фрукты, диски с фильмами и сериалами, а еще бумагу, журналы и целый мешок писем!

Все солдаты, за исключением тех, кто дежурил, побежали вниз встречать рабочую группу. Но добравшись до них, остолбенели: из машины вышла женщина-офицер.

Так вот о каком сюрпризе говорил политрук. Последний раз на заставе женщины были очень давно: года два назад, когда приезжал художественный ансамбль.

Комполка представил даму: это была военная писательница из Пекина, которая специально приехала пообщаться с тибетскими пограничниками. Оказалось, она уже десять дней в Тибете, и от усталости у нее обострились боли в спине, но она все равно настояла на посещении заставы.

Хуан Юэлян был так растроган, даже не знал, что сказать. Писательница на вид была уже немолода: лет сорок или пятьдесят, – пожалуй, примерно возраста его матери. Ему хотелось выступить вперед и подать ей руку для опоры, но он счел это неуместным и решил просто понести ее рюкзак. Женщина не возражала, и Юэлян заграбастал его себе, как военную добычу, невзирая на все подколы шагавшего рядом Чжоу Цзюньцзе.

По карте путь от внедорожника до заставы составлял не больше километра, но поскольку двигаться приходилось на большой высоте, писательница поднималась вверх медленно. Лицо побелело, она тяжело дышала, в уголках ее глаз дрожали слезы.

– Товарищ Лу, мы же с вами условились не плакать! – сказал ей комполка, встречающий ее наверху.

Она кивнула и выдавила улыбку, забрала из рук Юэляна свой рюкзак, нацепила его на плечи и обняла солдата. Юэлян вспыхнул, не зная, куда девать руки. С самого детства до сегодняшних дней никто, кроме матери, не обнимал его. А после того, как он закончил школу, даже мать делала это очень редко. Теперь же все тело окаменело, как гранитная стела у ворот заставы, а сердце, казалось, наоборот, вот-вот выскочит из груди.

Заметив его волнение, писательница улыбнулась:

– Как тебя зовут? Ты откуда?

Юэлян хотел было ответить, что он из Чунцина, но не смог открыть рот и, выдавив из себя глупый смешок, поспешил скрыться.

Он решил прибраться в туалете. На заставе не было женской уборной, и все, что они могли предложить, – это на время сделать свой туалет женским. Закончив уборку, он метнулся на кухню вскипятить воды: заметил, что у писательницы сильно шелушились губы – ей срочно нужно было попить…

Юэлян беспрестанно сновал туда-сюда, словно лишь таким образом мог успокоить бушевавшие в груди чувства. Дава неотступно следовал за ним, видимо, боялся потерять. Странно, что сорванец не стал демонстрировать себя во всей красе перед этой внезапно нагрянувшей стайкой пришельцев. Для остальных собак гости, казалось, были делом привычным: невозмутимо разлегшись у входа в казармы, они наблюдали за всеобщей суетой.

В комнате взводного писательнице дали подышать кислородом. Цвет лица у нее был неважный, губы потемнели, но она продолжала старательно растягивать их в улыбку. Чжоу, Лобу Цыжэнь и шеф Кун нарезали круги вокруг домика и будто бы невзначай заглядывали внутрь.

Взводный заметил их и сказал:

– Идите лучше письма почитайте, дайте госпоже писательнице отдохнуть!

И только тогда все вспомнили о том, какое важное дело их дожидается. Первым, не выдержав, к мешку с письмами бросился старина Сун, утащил его в комнату отдыха и перевернул над столом вверх тормашками. Перед солдатами выросла целая гора конвертов.

Все рванулись к этой горе и склонили головы над ворохом писем, выискивая свои имена. Даже взводный на минуту забыл о своем суровосдержанном имидже и тоже полез на поиски. Он нашел письмо от родителей, а потом еще одно – уже от девушки… Таким обрадованным и смущенным его не видел еще никто.

Хуан Юэлян подошел самым последним: ему не хотелось показывать нетерпение, но в душе он жутко волновался. Несколько дней назад мама по телефону сказала, что отправила ему пять писем подряд. От волнения она разрыдалась в трубку: от сына не было вестей, и ее долгое время одолевала бессонница. Теперь Юэлян сожалел, он не хотел заставлять маму волноваться, следовало предупредить ее о «закрытии» гор. И действительно, он отыскал четыре маминых конверта, а пятый, наверное, был еще в пути. Он осторожно положил письма в карман, чтобы не спеша прочитать их поздно вечером, когда все улягутся спать. Но не успел он уйти, как взводный окрикнул его:

– Юэлян, тут для тебя еще посылки!

Юэлян поразился: ни о какой посылке мама не предупреждала! Он вернулся к столу – посылки оказалось две: картонная коробка и связка книг. Адрес на коробке стоял незнакомый. Открыв ее, он заметил поверх содержимого листок бумаги.

Оказалось, посылку отправили туристы, которые нашли Даву. Они не забыли щенка и Юэляна, хотели поблагодарить его в «ВиЧате», но ответа не получили и поэтому просто отправили ему целую коробку всякой всячины: солнцезащитный крем, гигиеническую помаду, шипучие витамины, а еще книги – все, что могло бы пригодиться на заставе. На самом дне лежало несколько упаковок собачьих лакомств.

Юэлян страшно обрадовался и воскликнул:

– Дава, дружочек!

Дава стремглав подлетел к нему и встал передними лапами на край стола. Юэлян вскрыл пачку с лакомствами и отдал Даве. Тот схватил ее и куда-то умчался: наверняка, побежал делиться со старшими. С каждым днем он вел себя все сознательнее…

Юэлян переключился на книги. Их ему отправили из Чунцинской средней школы. «Так это учитель Суй прислал?!» – догадался Юэлян.

На душе у него потеплело: какой же учитель замечательный человек. Нельзя будет не оправдать его ожиданий!

Подошел Чжоу:

– Ай, да улов у тебя сегодня!.. А мне всего одно письмо пришло.

– Когда мы ходили звонить, твоя мама сказала, что писала тебе дважды, – сообщил Юэлян. – Второе письмо, наверное, еще в дороге.

Чжоу Цзюньцзе опустил голову, явно расстроенный. Тогда Юэлян выудил из вороха писем конверт и с улыбкой вручил его Чжоу:

– Смотри, это тебе!

Тот уставился на письмо: получателем были указаны «дяденьки-солдаты освободительной армии с заставы Годунла», а отправителем – «ученики четвертого класса одной из школ города Цзинань». Чжоу недоумевал.

– А ты разве не дяденька-солдат с заставы Годунла? Ответь ребятишкам от всего нашего взвода!

Взбешенный Чжоу сунул письмо обратно Юэляну:

– Почему я должен писать за всех? Я читаю только письма, адресованные лично мне! Мне, Чжоу Цзюньцзе!

Юэляна удивила такая реакция:

– Эй, да я ничего плохого в виду не имел, ты чего так сердишься?

– Просто не лезь не в свое дело! – процедил Чжоу Цзюньцзе и возмущенно удалился.

На несколько секунд Юэлян окаменел, а потом сходил в казармы за своей драгоценной папкой и пошел на поиски Чжоу Цзюньцзе. После их прошлой ссоры взводный рассказал Юэляну историю Чжоу. Он родился в бедной деревенской семье, его отец постоянно ездил на заработки, чтобы вырастить их с братом. Выпускные экзамены Чжоу сдал неважно, хотя и сумел набрать проходной балл. Но отец сказал, что семья его обучение не потянет и велел ему сперва отслужить в армии, а уже потом получать высшее образование – тогда обучение будет бесплатным. Отец сказал, что двоюродный брат Чжоу именно так и сделал. Чжоу негодовал, ему казалось, что родители отправляют его на службу, чтобы денег хватило на младшего брата. На этой почве он вдрызг разругался с ними. Узнав все обстоятельства, Юэлян проникся сочувствием к сослуживцу.

Он нашел Чжоу Цзюньцзе у брусьев. Тот сидел, погруженный в собственные мысли.

– Слушай, ты вроде давно хотел узнать, что у меня здесь. Вот, смотри. – И Юэлян протянул ему папку.

Поколебавшись, Чжоу открыл ее. Внутри, надежно защищенные, лежали письма, каждое начиналось словами «дитя мое», «сынок». Чжоу изумленно уставился на Юэляна, и тот объяснил:

– Их мне писал мой отец. Он служил в Тибете двадцать лет назад, охранял границу в Ядуне.

В глазах Чжоу забрезжило недоверие.

– Я этого никому не рассказывал, – добавил Юэлян, – так что храни это в секрете, пожалуйста.

Чжоу полистал рукописные страницы. Одно из писем оказалось особенно длинным:

Дитя мое!

В эти дни у меня очень тяжело на душе, вся рота пребывает в разбитых чувствах. Накануне Нового года надо бы радоваться, но произошла трагедия…

Три дня назад мы отправили пятерых бойцов в штаб полка за вещами для праздника – это были взводный и четыре солдата. Они поехали на машине. Забрали много всего, не только на Новый год, а еще скопившиеся газеты и письма. По пути обратно внезапный снегопад завалил дорогу так, что грузовику было не проехать. До заставы оставалось всего двадцать с лишним километров. Они подумали, что разгребать завал придется не меньше трех дней, в роте их ждут не дождутся, а тут какие-то пустяковые двадцать километров. И они решили дойти пешком.

Выйдя из машины, они закинули вещи на спину и двинулись вперед, но уже очень скоро их настиг снегопад еще ужаснее первого. Завывал ураган, бушевала метель, мрак царил такой, что дорогу не различить. Мороз крепчал, ледяной ветер пронизывал до костей. У одного из солдат начался отек легких, поднялась температура. К тому времени уже совсем стемнело, взводный и трое бойцов окружили его, пытаясь загородить от ветра и хоть немного согреть. К утру он так и не отогрелся, одеревенел и перестал дышать. Взводный принял решение: он сам и один из солдат остаются охранять вещи и тело. Остальные двое спешат в гарнизон за подмогой.

Выполняя приказ, эти двое весь день продирались сквозь снег и ветер без единой крошки во рту, и одного очень быстро подкосило так, что он не мог больше двигаться. Товарищ поддерживал и тащил его, но больной понимал, что конец близок, и не хотел обременять сослуживца: сказал, что пойдет облегчиться, а сам спрятался в яме и перестал отзываться на крики. Его товарищ остался один. Он продолжил свой путь и все-таки добрался до заставы.

Узнав о случившемся, мы с ротным взяли офицеров и немедленно поехали на выручку. Боец, который прятался в яме, погиб, а тот, который сумел вернуться, отморозил ногу, теперь его ждет ампутация.

Мне так тяжело: я разом лишился двух бойцов. Как же больно! Страшно сожалею, что не поехал тогда с ними сам. Теперь ночами спать не могу…

Милое дитя, ты еще совсем мало и не знаешь, что такое «погибнуть». Но когда вырастешь, обязательно пойми и запомни: некоторые люди отдали жизнь за твое безмятежное детство…

Чжоу вытер глаза, протянул руку и положил ее на плечо Юэляну.

– Из-за этого случая отец отсрочил свой отпуск, а уже после моего рождения он перенес его снова, потому что приехали новобранцы, и он волновался за них. В конце концов он все-таки выбрал время, но накануне вечером вышел в дозор. Повалил снег, а он за последние дни измотался уже настолько, что поскользнулся на лестнице, да и сорвался в пропасть… Так и погиб…

Чжоу резко оттолкнул Юэляна и дрожащими руками поднял папку над собой:

– Как? Твой отец погиб?! Хочешь сказать, это его предсмертные письма?

Хуан Юэлян покивал и прошептал:

– Я так стремился служить именно здесь затем, чтобы быть поближе к месту, где он погиб! Хоть чуть-чуть поближе… Я хотел понять его, хотел… чтобы он был рад. Я уверен: знай он, что я приехал, непременно бы обрадовался!

Чжоу вытаращил глаза от удивления. Он разинул рот, но не издавал ни звука, как будто все слова застревали в горле. Тут до них донесся крик взводного:

– Общий сбор! Всем взять скамейки и собраться в комнате отдыха!

Юэлян поднялся:

– Идем!

Он забрал папку и побежал в казармы.

Когда они добрались до комнаты отдыха, все уже расселись кружком. Писательница сидела по центру и с улыбкой приглашала всех подвинуться ближе, но солдаты не решались и, как истуканы, оставались сидеть напротив, уперев руки в колени.

– Да что вы все так напряглись? – удивился взводный. – Писательница Лу – товарищ свой, военный! – Он шагнул вперед и отсалютовал: – Докладываю командиру: весь личный состав заставы Годунла в сборе. Ждем Ваших указаний.

– Да какой же я командир, – отозвалась писательница. – Мы с вами соратники, можно сказать, одна семья. Меня зовут Лу Сяоюнь, но лучше обращайтесь ко мне просто «товарищ Лу». Я сижу выше вас, но это отнюдь не значит, что я главнее, просто спина болит.

Писательница Лу взяла шутливый тон, и все немного расслабились.

Политрук пояснил:

– Товарищ Лу приехала на заставу, чтобы пообщаться с вами.

– Товарищ политрук рассказал, что вы были заперты здесь с октября, – обратилась к солдатам писательница. – И все это время стояли на горном посту, целых полгода не контактировали с остальным миром, не ели свежих овощей и фруктов, справлялись с лютыми морозами и яростными ветрами. Это тяжелые испытания. Я вижу, что у вас все губы в трещинах, на ушах следы обморожения. А когда мы пожимали руки, заметила, что и руки у вас обморожены и растресканы. – Она чуть запнулась, но смущенно добавила: – Перед этой поездкой я обещала вашему комполка держаться жизнерадостно и не плакать. Так что давайте-ка, я вам спою! Что бы такое спеть? «Великая Тара[16], красавица равнин», что скажете?

В глазах солдат блеснул радостный свет. Вот уж не ожидали, что добрая писательница споет для них! Даже комполка расплылся в улыбке и по-детски одобрительно агакнул, а за ним заагакал и Лобу Цыжэнь. Комнату отдыха затопила волна аплодисментов.

Писательница Лу поднялась и уверенно запела:

Тебя зовут по имени цветка,

Госпожа Великая Тара.

Улыбкой покоряешь ты сердца,

Госпожа Великая Тара.

Она пела нечисто, и у нее часто перехватывало дыхание, но Хуан Юэляну ее пение казалось по-настоящему трогательным и завораживающим. Да не была ли она сама Тарой в заснеженных горах? Он не удержался и стал подпевать:

Свободной ласточкой порхаешь в небесах

И над равниной песни распеваешь,

Весенней бабочкой ты кружишься в полях,

Красой цветы любые затмеваешь.

Тут не выдержал Лобу: он встал и пустился танцевать. Писательница Лу танцевала с ним и знаками показывала остальным: «Беритесь за руки, танцуйте!» Солдаты один за другим встали в круг. Они вторили их движениям, танцевали и пели, пели и улыбались, комнату затопило весельем.

Песня закончилась, но азарт никуда не исчез.

– Давайте, теперь и мы споем для товарища Лу? – предложил взводный. – «К Чаголё[17] мы смиренно возложим цветы», а? Цыжэнь, давай, затягивай!

Раздался простой и чистый голос тибетца:

– «Золотые долины покрылись цветами», все готовы?

Золотые долины покрылись цветами,

А на снежной вершине стоит Чагола,

Там бушуют метели, ветра завывают,

С древних пор здесь никто не бывал никогда…

Солдаты дружно пели хором. Сквозь черноту щек пробивался румянец: они смущались, но старательно продолжали петь.

Внезапно писательница Лу вскочила и выбежала из комнаты. Хуан Юэлян схватил кислородную подушку и бросился за ней. Писательница пробежала вдоль домиков, остановилась у самой крайней стены и опустилась к ее подножию, вытирая безутешные слезы. Юэлян вскрыл подушку и протянул ей, но она помахала рукой: не нужно. Тогда он передал ей пачку прихваченных с собой салфеток, а пение все продолжалось:

Нашей армии львы тут стоят на границе,

Им вершина в снегах стала домом родным.

Горы им пропоют свою грустную песню,

К Чаголе мы смиренно возложим цветы.

Писательница Лу пыталась утереть слезы, но от ее стараний они катились только сильнее. Юэлян не знал, что предпринять, и просто тихонько стоял рядом. В его глазах тоже стояли слезы, но он сдерживался изо всех сил: задирал голову и вытягивал шею, словно пытался закатить эти слезы обратно, но те все равно стекали у него по вискам.

Деревце тамарикса

Братишка Хуан плакал.

А говорил, что плакать не умеет. Не плакал, даже когда мать рассказала ему о том, как погиб отец. Но сегодня слезы катились так, словно кто-то открыл в его глазных устройствах водопроводные краны.

Как же так? Я в тревоге завертелся вокруг него. Но он не обращал внимания, бездумно сжимая кислородную подушку, так и плакал себе дальше на глазах у писательницы Лу.

Так, может он огорчен слезами писательницы? Или она напомнила ему о матери? Он проводил ее обратно в комнату отдыха. Писательница Лу вернулась с улыбкой: все слезы она оставила снаружи. Войдя в помещение, она сказала:

– Прошу прощения, слезные озера у меня неглубокие, вот все и пролилось наружу. Только настроение вам испортила.

– Все в порядке, дорогая товарищ Лу, – ответил взводный. – Ваш визит – наше главное вдохновение. Юэлян! Покажите-ка с Давой свой номер!

Я услышал, что взводный произнес мое имя, и стремглав выскочил вперед. Но при этом чуть не опрокинул стоявшие на скамейке стаканчики, чем вызвал всеобщий хохот.

– Ого, как Дава рвется на сцену! – усмехнулся Цыжэнь.

Писательница Лу тоже улыбнулась и потрепала меня по голове. Но братишка Хуан шлепнул меня, чтобы успокоить, и с порозовевшим лицом произнес:

– Товарищ взводный! Я хотел бы прочитать товарищу Лу свой рассказ, разрешите?

– Разрешаю, конечно.

– Ой, как здорово! Я с удовольствием послушаю, – обрадовалась писательница.

Братишка Хуан встал перед слушателями, достал лист бумаги и слегка дрожащим голосом стал читать. Он выбрал уже знакомую мне историю про починку проводов в тот страшный снегопад, которую написал еще до Нового года. Он читал мне ее уже дважды. Отличная история!

На словах «взводный нянчил ногу старины Суна у себя на груди, словно родное дитя» солдаты заулыбались. Все тут же посмотрели на писательницу: на ее лице тоже играла улыбка.

– «…Эти события навсегда отпечатались в моей памяти и позволили мне понять: бывают чувства больше чем дружба, бывает любовь крепче кровной, а бывает и опыт, который мы сберегаем навечно»…

Едва братишка Хуан дочитал свой рассказ, как писательница Лу растроганно обратилась к нему:

– Отдай мне, пожалуйста, этот текст! Я отвезу его в Пекин и предложу для публикации в газете «Освободительная армия». Что может быть ценнее строчек с вершин заснеженных гор?

Глаза братишки Хуана заблестели, он почтительно поклонился, а потом повернулся к взводному:

– Товарищ взводный! Ты бы лучше почитал товарищу Лу свои письма… – и пояснил писательнице: – Наш взводный написал целый том любовных посланий.

Взводный залился краской. Я ни разу не видел, чтобы он краснел, особенно как сейчас – до самой шеи. У него было смуглое лицо, но прилившая к коже кровь просвечивала даже сквозь черноту. Это правда, взводный часто сидел в обнимку с толстой тетрадью, и братишка Хуан по секрету рассказал мне, что в ней он пишет письма своей возлюбленной.

Взводный, конечно же, не соглашался читать: во-первых, не хотел делиться личным, а во-вторых, на это потребовалось бы добрых несколько дней. Все полгода в заснеженных горах, отрезанный от мира, он писал письма каждый день, так что вышел полноценный томик. Подозреваю, что, если его девушка получит их, она непременно будет покорена и прольет целое море слез.

Взводный попытался увильнуть:

– Да там… Ничего интересного.

Но тут встрял Чжоу Цзюньцзе:

– Юэлян, а мне кажется, тебе стоит прочитать отцовские письма. Они-то уж точно никого не оставят равнодушным! Товарищ Лу, отец Хуан Юэляна служил в тибетских погранвойсках, и двадцать лет назад погиб на заставе. У Юэляна остались его предсмертные письма.

Эта новость поразила всех: и писательницу, и политрука со взводным, и всех солдат – они узнали об этом впервые. Комполка вдруг встал и внимательно посмотрел на братишку Хуана:

– Так ты… сын Хуан Дамина?

Братишка Хуан не стал отвечать и сердито обернулся к Чжоу:

– Ты что творишь? Я же просил хранить это в тайне! Зачем ты всем расстрепал?

– Я думаю, все должны знать, каждый из нас. Я думаю, твой отец – настоящий герой.

Братишка Хуан на мгновение замер, а потом развернулся и выбежал из комнаты. Я помчался следом.

Он добежал до казарм, достал папку с письмами и сунул ее за пазуху. Из глаз градом хлынули слезы. Я не мог на это смотреть. Я знал, что он не хотел рассказывать другим, что это был его самый главный секрет, но мне казалось, что на этот раз Чжоу все-таки прав: братишке Хуану следовало поделиться отцовской историей.

К нему подошли комполка и писательница.

– Хуан Юэлян, – обратился к нему комполка, – ваш отец Хуан Да-мин был моим сослуживцем, мы с ним вместе приехали в Тибет. Он погиб двадцать лет назад, но я по-прежнему его помню. Он был человеком исключительной доброты и прекрасным военным, уважал свое дело и очень любил учиться… – У комполка перехватило дыхание. Он ненадолго умолк, но потом продолжил: – Вы приехали служить в Тибет, да еще и попали в мой полк. Почему ничего не сказали?

– Просто я не хотел к себе особого отношения, – тихо отозвался братишка Хуан.

– Понимаю, – произнес комполка. – Если есть жизнь после смерти и ваш отец видит, каким вы стали, уверен, он очень вами доволен. Вы проявили себя очень достойно, Хуан Юэлян! Не посрамили честь нового поколения тибетских пограничников!

Братишка Хуан тут же поднялся, вытянулся стрункой и отсалютовал начальству.

– А нельзя ли и мне почитать письма вашего отца? – мягко поинтересовалась писательница Лу.

И братишка Хуан без колебаний отдал ей папку. Писательница Лу была очень приветливой и вызывала доверие. Ему бы очень хотелось, чтобы она прочитала их все.

Наступил полдень. Рабочей группе пришла пора уезжать, и братишка Хуан вместе с сослуживцами вышел проводить гостей. Начальник пожал ему руку:

– Что планируете делать дальше? Не собираетесь в военный институт?

Братишка Хуан замялся:

– Мама очень ждет моего возвращения.

– Ясно. Тогда возвращайтесь! – ответил комполка. – Родителей нужно уважать. Вашей матери приходится очень непросто, могу ее понять… Есть последнее желание перед отъездом?

Братишка Хуан молчал целую вечность. Я стоял рядом и страшно волновался, ждал, что он вот-вот скажет: «Я хочу получить награду, хочу стать солдатом-отличником».

Наконец он открыл рот, но сказал то, что я никак не ожидал услышать:

– Товарищ комполка, я хотел бы увидеть место, где погиб отец.

– Это можно! – воскликнул тот. – Я как-нибудь сам вас туда отведу, хочу тоже почтить его память.

Рабочая группа уехала, а с ней и писательница Лу. Пройдет очень много времени, а солдаты заставы все будут пересказывать друг другу события этого дня: и незабываемое пение писательницы Лу, и потрясшую всех историю отца братишки Хуана. Они и подумать не могли, что вместе с ними здесь служит потомок павшего героя. Чжоу Цзюньцзе и вовсе будто подменили: он перестал издеваться над братишкой Хуаном, и при встрече с ним глаза его наполнялись почтением.

Братишка Хуан к такому не привык и всякий раз повторял:

– Эй! Кончай на меня так смотреть, ладно? Знаешь, почему я тебе не показывал? Потому что боялся вот этих… взгля-а-адов!

«Я по-прежнему такой же, как был», – вот и все, что хотел он сказать.

Между тем, настроение у него изменилось: от затаившейся в глазах печали не осталось и следа. Но не потому, что он, наконец, избавился от бремени своей тайны, а потому что писательница Лу подала ему отличную идею: сочинять в форме писем как бы ответ на письма отца, в которых рассказывать ему о своей жизни на заставе. В форме такой переписки – отец пишет, он отвечает – можно неплохо описать жизнь и быт целых двух поколений пограничников! Это была бы просто уникальная книга из двух параллельных историй… А когда текст будет готов, она поможет ему подать его в редакцию «Искусства освободительной армии».

Благодарность братишки Хуана не знала границ: писательница Лу не только указала ему творческое направление, но и подсказала, каким способом выразить свои чувства!

Наступил сезон начала лета[18]. Хозяйка говорила, что родился я именно в первый день лета. Значит мне исполнился целый год. Я стал взрослым, настоящим взрослым псом!

Насчет возраста собак по человеческим меркам существует много разных теорий: кто-то считает, что один собачий год равняется восьми человеческим, кто-то – что девяти, а в последнее время поговаривают даже о восемнадцати – это уже, считай, юноша.

Я, в целом, согласен с последней: тогда я ощущал себя именно юношей и собирался приложить все усилия, чтобы стать юношей выдающимся – хорошим бойцом, достойно несущим службу на заставе.

Как-то утром я дремал в теплых лучах солнышка. Мне опять снилась мама. Странно: во сне она говорила, что тоже видела меня в своих грезах, что узнала, каким я вырос здоровым и крепким и, наконец, успокоилась. Я сказал, что уже получил ту силу, что она послала, и огромную ее часть отдал своим братьям-солдатам. «Замечательно! – ответила мама. – Я вижу, что ты у меня очень добрый щенок…» Я хотел было броситься к ней в объятия, но вдруг обнаружил, что стал гораздо выше нее и больше не могу с ней играть. Тогда я взял пример с братишки Хуана: вытянулся в струнку и отдал ей честь.

– Дава, Дава! – позвал кто-то. Я открыл глаза. Кто прервал этот прекрасный сон? Я прислушался: это кричал братишка Хуан. – Дава, скорее! Бойцы, бегите сюда! На моем деревце появились почки! А потом и листики! Оно оживает!

Я оцепенел, не веря своим ушам. Или это розыгрыш, и он решил таким образом заставить меня проснуться? Но я все-таки подскочил и кинулся разбираться.

Издалека все выглядело, как обычно. Но я подбежал поближе и обнаружил, что под лучами солнца маленький тамарикс действительно выпустил тоненькие листочки: желто-зеленые, блестящие, нежные, как щечки младенца. Это происходило не во сне, а наяву. Дерево братишки Хуана выжило.

Вот это событие! Я радостно кружил вокруг деревца, заливался лаем, кувыркался и делал сальто. После того, как мама прислала мне силу, я взял в привычку бегать кругами, когда случалось что-то хорошее. Братишка Хуан без остановки маячил туда-сюда и бормотал под нос:

– Я же говорил, оно просто впало в спячку, а теперь проснулось! Проснулось! – Отчаянно жестикулируя, он объяснял мне: – Ты не смотри, что оно такое тоненькое, оно вырастет и будет толще тебя, станет таким, что я обеими руками не обхвачу. Как же это чудесно…

За мной подтянулись солдаты. Каждый присаживался на корточки, чтобы разглядеть поближе, и цокал языком от восторга. В сторонке братишка Хуан голосил:

– Только не сдавливать! Руками поосторожнее там!

Можно было подумать, что проклюнувшиеся листики могут лопнуть от малейшего прикосновения.

– И правда, живое! – восхитился Цыжэнь. – Поверить не могу. Дава, дурачок, больше его не обгрызай!

– Спасибо! – захлебывался от восторга братишка Хуан. – И тебе, и всем вам! Чжасидэлэ! Будьте здоровы и счастливы!

Братишка Хуан регулярно употреблял тибетские слова, а Цыжэнь часто подражал братишке Хуану, и их манеры речи становились похожими друг на друга. Хотя если начистоту – попробуй не стать похожим на того, с кем каждый день ешь из одного котелка!

Чжоу прибежал последним. Он, как и все, опустился на корточки, целую вечность изучал деревце, а затем поднялся и с видом крутого эксперта вынес свое заключение:

– Судя по всему, действительно выжило. Товарищ Хуан Юэлян, вы сотворили чудо!

Лобу Цыжэнь нарочито громко протянул в небеса:

– Помнится, у кого-то был спор с Юэляном…

Чжоу рассмеялся:

– Ну, что же! Чжоу сказал – Чжоу сделал… Ладно, вместо Юэляна две ночи отдежурю! Будешь свидетелем, Цыжэнь!

– Да кто тебя просит за меня стоять? – только и отозвался братишка Хуан. – Я и сам мало дежурил…

Но Чжоу продолжал:

– Я – балабол… Пытался накаркать беду… Но теперь исправлюсь и постараюсь накаркивать только радость!

Но братишке Хуану было лень продолжать разговор. Новость о том, что сегодня случилось, должна скорее попасть в ленту новостей! Сначала он сфотографировал деревце целиком, а затем макросъемкой так, что даже прожилки листочков просматривались. И, умчавшись в комнату отдыха, облек свои воодушевление и радость в слова на тетрадной страничке, которую и закрепил на доске:

Тамарикс зеленеет

На заставе моей,

Зиму он протомился,

Но стал лишь сильней.

С несгибаемой волей

Вгрызся в землю он здесь.

Значит вырастим следом

Рощу, армию, лес.

Он под солнцем ликует,

Оду листьям поет.

Как я горд: его выше

Здесь ничто не растет!

Старина Сун прочитал запись первым и тут же изучающе поглядел на братишку Хуана:

– Так ты, я вижу, стихи сочинять мастак? Непростое дело! Значит на заставе Годунла появился поэт…

– Вообще-то на нашей заставе уже был один поэт, – возразил ему Цыжэнь. – Командир первого отделения недавно написал стих!

– Ну, у меня попроще… – смущенно отозвался тот.

– Мне есть чему у тебя поучиться! – сказал братишка Хуан.

– Ну ладно, хватит расшаркиваться! – прервал их Чжоу. – Лично я ставлю лайк. И не один, а сразу пять: за себя, а еще за Даву, Сэнгэ, Найю и Ламу!

Так-так… Чжоу вздумал подлизаться к братишке Хуану? Да еще и меня приплел?

Взводный, убедившись, что деревце выжило, решительно заявил:

– Если это сдюжило, значит, сможем вырастить еще! Юэлян, это и правда достойно награды! Не думай, что это всего лишь деревце. Это событие огромной важности, ничем не хуже победы в бою!

– А все потому, что я помнил твой урок: подвиг начинается с простых вещей! – отшутился братишка Хуан.

Взводный рассмеялся:

– Так значит, «сей подвиг мы делим с тобой пополам»[19]? Половина медали моя?

И я забегал вокруг них рядом, словно давая понять: «Моя тоже, моя тоже!»

«Ответ знает только ветер»

Время летело быстро. За сезоном начала лета наступил сезон малого изобилия, а за ним – колошения хлебов[20].

В самих названиях этих сезонов, казалось, таится тепло, но на заставе Годунла их приход означал лишь то, что в такие дни будет «не очень холодно». В один из таких дней Хуан Юэлян спустился к перевалу позвонить.

Мама спросила, холодно ли в горах, и он впопыхах поспешил заверить ее: «Да не-е-ет, не холодно, температура уже до нуля поднялась». От ужаса мама лишилась дара речи, и только тогда Юэлян осознал, что «холодно» бывает по-разному. В Чунцине при том же нуле градусов люди чуть не умирают от холода!

Вокруг докуда хватало глаз раскинулся белый снег. В тени он еще лежал толстым слоем, но под солнцем, с южной стороны, вовсю цвели рододендроны. И хотя руки и уши Юэляна еще не совсем оправились от обморожения, а растрескавшиеся от мороза щеки еще не зажили, ветерок теперь овевал лицо с такой нежностью, что в душе, подобно этим горным бутонам, распускались предчувствия больших перемен.

В последнее время любую свободную минуту он посвящал писательству. Его рассказ о починке кабеля в горной метели, как и стихи о тамариксе, «протомившемся» через зиму, уже приняли к публикации. Редакция сообщила, что его строки «наполнены дыханием самой жизни», и что от них «в лицо буквально дуют высокогорные ветра». Это сильно вдохновило Юэляна, он, наконец, начал осознавать, из чего состоит настоящее мастерство.

Теперь, по совету писательницы Лу, он начал описывать жизнь на заставе в форме писем к отцу. Такой стилистический прием он находил очень сильным. И в первом таком письме решил написать про местные рододендроны: отец как-то упоминал о них, писал, что очень любит эти цветы и что они – символ тибетских пограничников. Но если раньше сердце Юэляна никак не откликалось на эти слова, то теперь он понимал, что его родитель имел в виду.

В конце недели Юэлян отпросился у взводного на пару часов, чтобы посмотреть на рододендроны. Старина Сун дал ему поручение:

– Тогда, будь добр, сделай для меня пару снимков! Хочу отправить жене. В ее прошлый приезд они уже отцвели, она ужасно расстроилась…

– Конечно! – отозвался Юэлян. – Уж поймаю красивый кадр, пусть порадуется.

Сынок!

Если спросить человека, какие в горах растут цветы, он первым делом подумает о соссюреях, но мне кажется, самые красивые горные цветы – это все-таки рододендроны. На свете их более девяти сотен видов. В снежных горах растет горный рододендрон – гентская азалия. У нее хорошо развита корневая система, а цветет она дольше двух месяцев. Не боится ни морозов, ни недостатка кислорода, а распускаясь, покрывает своим алым цветом все горные склоны в округе.

Сам я уже несколько раз видел целые рододендровые поля. Они цветут под лучами солнца прямо на толще тысячелетних снегов, являя миру силу и красоту жизни. При взгляде на такую гору со стороны откроется поразительная картина: выше снеговой границы – искрящаяся белизна, ниже – пылающие рододендроны. В этих цветочных нарядах древние горы превращались в небесных фей, спустившихся на бренную землю…

На этих словах Юэлян вдруг подумал: а может, и тяга к писательству сформировалась у него под влиянием отца? Судя по всему, отец был не чужд изящной словесности: каждое из его посланий ни в чем не уступало полноценному эссе!

Спустившись по склону, Юэлян с Давой отыскали место, откуда обзор открывался как вниз, так и вверх. Солнце освещало великие горы, сплошь усеянные цветами, которые теснились, будто притягиваясь друг к другу. Склоны пестрели широкой палитрой оттенков: красный, оранжевый, розовый, фиолетовый…

Юэлян поизучал пейзажи вдали, пригляделся к местечкам поближе, а затем принялся фотографировать на телефон. В эти минуты ему страшно хотелось иметь аппарат с панорамным режимом, чтобы уместить все эти горы в один длинный кадр. Впрочем, как ни старайся, никакая камера не могла бы передать все величие того, что различал человеческий глаз.

Горные рододендроны разбередили ему душу. В Китае говорят: «цветы сливы обязаны морозу своим ароматом»[21]. Аромат ароматом, но самыми буйными красками одаривает мороз лепестки рододендронов. Никогда они не стали бы такими прекрасными и не излучали бы столько энергии, если бы не пережили эти долгие холода.

Вернувшись в казарму, Юэлян уселся за письменный стол и лихорадочно застрочил:

Дорогой папа,

Сегодня я ходил смотреть на рододендроны, о которых ты писал мне. Я смотрел вверх от подножия горы и повсюду видел бесстрашные цветы, буйно растущие на этих заснеженных землях. Я подошел поближе и пригляделся: они не завораживали ни яркостью цвета, ни хотя бы изысканностью, а их листья и лепестки всерьез потрепало ветрами и снегопадами. Из-за яростных морозов и нехватки кислорода они лишились прелести, присущей обычным цветам, покрылись шрамами от перенесенных невзгод, но остались красивыми и отважными, готовыми потратить все свои силы и все-таки распуститься высоко в горах, на тысячелетнем снегу, который никогда не растает.

Папа, я заметил, что высокогорные рододендроны совсем не похожи на те, что цветут в городах. Они никогда не растут по отдельности, но образуют собой поляны, сливаются в цветочные моря. Противостоять этим снежным горам в одиночку невозможно, поэтому они поддерживают друг друга и греются сообща. Другие цветы распускаются, чтобы похвастаться своей красотой или ознаменовать приход весны, но горные рододендроны цветут отчаянно во имя жертвы и во имя подвига.

Я ведь прав, папа?

Лично я вижу в этих цветах стойкость духа. Для меня они символ смелости, силы, единства и невероятного бесстрашия. Мне кажется, они очень похожи на солдат нашей заставы. Пускай у всех нас обгоревшие и потрепанные лица, наши сердца прекрасны, как рододендроны – цветы жизни, распускающиеся на снегу.

Папа, за два года службы в Тибете я с каждым днем все четче осознавал, какой это волшебный, неимоверно красивый край. Поэт найдет здесь идеи, которые рождаются лишь во снах, художник – краски, которые встречаются только в стихах, певец запоет голосом самой Природы, а танцор наконец ухватит ощущение полета.

Но есть люди, которые рвутся повыше не из любопытства, не за красивыми пейзажами и не затем, чтобы писать, танцевать, рисовать, музицировать. Не за какими-то надеждами и даже не по собственному желанию. Забравшись наверх, они крепко врастают в землю и делают горы еще чуточку выше, приближают снежные вершины к небу. Их любовь к Тибету зиждется не но чувствах, а на ответственности. Это тибетские пограничные войска. Это тибетские пограничники, папа, такие же несгибаемые и самоотверженные, как ты.

Когда письмо было дописано, Юэляну страшно захотелось с кем-нибудь поделиться, и он показал эти строки взводному.

Взводный дочитывал их с покрасневшими глазами.

– Да, Юэлян, отлично написано. Считай, «крик души тибетского пограничника» тебе выразить удалось! Честное слово, это лучшее из всех произведений о рододендронах, что мне доводилось читать. Можно, я сделаю себе копию? Будут перечитывать на досуге.

Слова взводного воодушевили Юэляна гораздо сильнее, чем грядущая публикация в газете. Он восторженно отозвался:

– Серьезно? Вам правда так понравилось?

– Конечно, понравилось, – покивал взводный.

– Это большая честь для меня, – ответил Юэлян.

А взводный добавил:

– За этот год ты сильно повзрослел и достиг больших успехов.

– И все это благодаря вам, товарищ взводный. Ваши слова очень мне пригодились. Многое я даже записал в тетрадь, – сказал Юэлян.

Взводный улыбнулся, а потом, отчего-то смутившись, спросил:

– Кстати, Юэлян! У меня к тебе личное дело. Хотел узнать твое мнение по одному вопросу…

Юэлян резко выпрямился:

– Что за дело?

– Как ты знаешь, я уже давно пишу письма одной девушке… Написать успел очень много, получилась практически книга с описанием нашей жизни на заставе – как есть, без прикрас.

– Да, я знаю, – ответил Юэлян. – Я даже как-то сказал Цыжэню, что вы можете попасть в книгу рекордов Гиннесса за самое длинное любовное послание.

Взводный зарделся, как юный новобранец:

– Теперь, когда горы «открылись», я хотел отправить ей это длиннющее письмо, но вдруг засомневался. Как считаешь, это ее не отпугнет? Ведь она узнает, как на заставе трудно, холодно и одиноко, что здесь тяжело дышать…

Сердце Юэляна бешено заколотилось. И правда… Сами-то они-то уже привыкли к суровым будням, выстояли и живут себе дальше. Но городской девушке принять такое будет ох как нелегко. И все же…

Подумав, Юэлян сказал:

– Мне кажется, вам все-таки нужно его отправить. Во-первых, это ваш жизненный опыт. Из письма она лучше узнает о вас, так чего же скрываться? Во-вторых, хорошая девушка, узнав, что после таких испытаний вы сохранили и силу духа, и улыбку на лице, полюбит вас еще сильнее и станет вами гордиться! А если испугается – значит она недостойна вашей любви…

Юэлян уже и сам воодушевился от своих слов. Помолчав, взводный протянул руку и стиснул его запястье:

– Так и есть, я это понимаю. Юэлян, тебе до демобилизации осталось всего полгода. Надо продержаться!

От подступивших слез у Юэляна защипало в носу. Отдав честь, он поспешил исчезнуть.

После «открытия» гор хлопот на заставе прибавилось: за короткие лето и осень предстояло успеть все то, что невозможно сделать зимой.

Во-первых, на заставе решили вновь посадить деревья. Когда сиротливое деревце, так старательно оберегаемое Юэляном, распустило первые листочки, взводный позвонил в гарнизон и попросил еще. И однажды утром им привезли пятьдесят саженцев – завхоз гарнизона доставил их лично.

– Эти пятьдесят тамариксов еще лучше прошлогодних, – пояснил завхоз. – Еще устойчивее к холодам, сухости и нехватке кислорода. Руководство гарнизона поддерживает ваше начинание. Не получится в этом году – в следующем высадим снова, и так далее, пока не приживутся.

Весь прошлогодний солдатский опыт был проанализирован и учтен. Теперь, вкопав саженцы в землю, они возводили вокруг каждого каменную оградку, чтобы их не снесло ветром. Из-за этого работы прибавилось: приходилось собирать камни и скреплять их между собой цементом.

Как и прежде, они выкапывали глубокие и широкие ямки, жгли в них хворост, отогревали замерзшую землю. Как и прежде, обматывали ствол толстым слоем соломы, а потом строили оградки. И хотя процесс был хлопотным и продвигался медленно, все запаслись терпением, и на посадки в общей сложности ушло с полмесяца.

Юэлян считал, что на этот раз деревья выстоят наверняка. Он с замиранием сердца представлял, как они вырастут и застава будет стоять под сенью зеленой листвы. Тогда он сможет, усевшись под это дерево, читать или блуждать в своих мыслях, а Дава – носиться меж стволов.

Правда, к этому моменту срок его службы уже закончится. От одной мысли, что однажды ему придется покинуть эти места, оставив здесь Даву и деревце, у него щемило в груди. Он качал головой, не желая об этом думать. Теперь он понимал и отца, и взводного: их привязанность к погранпосту заразила теперь и его. Плечом к плечу пройдя через столько невзгод, бойцы стали друг другу родными братьями.

Когда все деревья были посажены, на заставу прибыл стройотряд: его прислали из военного округа, чтобы установить современный громоотвод. Теперь, если начнется гроза, им не придется больше прятаться в кровати от молний. Но больше всего солдат обрадовала новость о том, что на следующий год стройотряд приедет снова и смонтирует для них, ни много ни мало, веранду из стали!

Юэлян поинтересовался, как эта веранда будет выглядеть. Старший техник достал телефон и показал ему картинку. Светлая, красивая, открытая солнцу и воздуху!

– А еще в ней будет отопление. Братцы, вам в горах и так тяжело приходится, а так будет хоть чуть-чуть полегче.

– Ничего тяжелого… Служба такая, – небрежным тоном бывалого солдата ответил ему Юэлян.

Уезжая, стройотряд оставил деревянную форму для изготовления кирпичей: об этом их попросил шеф Кун.

– Давайте построим небольшую теплицу! – предложил он взводному. – Будем там выращивать овощи, а также тесто для пампушек готовить, а то в мороз оно совсем не поднимается! Солнечного света на заставе хоть отбавляй. Но если будет теплица, мы сможем его использовать!

Лепить кирпичи шефа Куна научил стройотряд: роешь в склоне ямку, плавишь снег и замешиваешь глиняную массу. Эту массу кладешь в форму, чуть позже форму снимаешь – вот кирпич и готов. Остается лишь высушить его на склоне под солнцем. Если солнце жарит сильно, глина высыхает за пару дней.

Взводный счел это отличной идеей и передал ее ротному. Ротный не просто поддержал, но и самолично съездил в Шигадзе за стеклом с арматурой и доставил их на заставу, намотав больше тысячи километров. Вместе со всеми он складывал стены, резал арматуру, пилил стекло, собирал рамы… И вот наконец теплица была готова: светлая, теплая, просто дворец.

– Когда овощи вырастут, обязательно приеду к вам на обед! – заверил ротный.

– Конечно, приезжайте! – отозвался шеф Кун. – Свои овощи гораздо вкуснее покупных. Возьмем какой-нибудь редис, отварим как следует да замаринуем в чили-соусе «Лаоганьма»… Пальчики оближете!

Шеф Кун стоял посреди теплицы и, лихо дирижируя пальцами, указывал, какая грядка пойдет под капусту, какая – под редис, какая – под острый перец… Вылитый полководец, расставляющий войско на поле боя.

А Юэлян думал, что, когда они соберут урожай, он сможет написать отцу: «Папа, мы вырастили овощи выше снеговой границы…» О чем только ему не хотелось поведать отцу! Писательница Лу подала ему отличную идею: направила творческую мысль в нужном направлении, и с тех пор его уверенность в себе только росла.

Но никакое счастье не вечно. Череда радостных дней прервалась внезапным происшествием.

Как-то ночью на них обрушилась буря, если не восемь баллов, то шесть или семь наверняка. На сей раз боги обходились с ними сурово, насылая все новые и новые испытания. Длился тот шторм очень долго, ветер сорвал с теплицы крышу и перебил все стекла.

Очередным утром шеф Кун проснулся, увидел следы катастрофы и разрыдался так горько, словно пострадал его родной дом: размазывал по щекам слезы, даже не пытаясь скрыть свою слабость. Убивался он не он один – Юэлян тоже не находил себе места. Зачем? Зачем это Небо снова чинит им препятствия? Они уже столько перенесли, так зачем же оно вновь проверять их на прочность?

В тот вечер он написал отцу:

Дорогой папа,

Сегодня случилась беда. Ночью ветер разрушил теплицу, которую мы возводили с таким трудом. Горный ветер – сущий дьявол, который не дает ном проходу. Мы протомились всю эту морозную зиму, едва дождались потепления, но он вернулся, чтобы продолжить разбой. В моей голове так и крутится песня Боба Дилана "Biowin'in the Wind" – «Ответ знает только ветер». Сколько еще человек должен прожить на такой высоте, чтобы закрепиться здесь навсегда? Сколько еще ему бороться со снегом и ветром, чтобы не бояться лютых морозов? И сколько еще миль пройти по тибетским дорогам, чтобы сказать, что по-настоящему понял горы? Ответ знает только ветер…

Из-за того, что произошло, на утреннюю зарядку мы вышли совсем без сил, и никакие лозунги не выкрикивались. Увидев это, взводный не но шутку разозлился и, построив нас, объявил: «Товарищи! Теплица, над которой мы так долго и упорно трудились, разрушена. Это большая потеря, от которой нам всем тяжело. Виной тому отсутствие опыта и нужных для работы навыков. Но что случилось, то случилось. Из уныния каши не сваришь. Раз уж боги послали нам это испытание, мы построим новую теплицу, еще лучше первой! А ну-ка, быстро взять себя в руки!

Слушай мою команду! Раз… два… три… четыре!» И мы проревели вслед: «Раз… Два! Три! Четыре!»

Взводный – поистине наша опора, хребет нашего взвода. Как наш общий старший брат, он разбирается с каждым отдельно и для любой проблемы всегда находит решение. По утрам он собирает нас на зарядку, по вечерам – на перекличку, ночью дежурит – обходит заставу. Наверное, и ты был таким же? Всякий раз, когда по лицу его пробегает смертельная усталость, я вспоминаю тебя…

Под началом взводного они починили теплицу за несколько дней. Но на сей раз натянули тросы из каждого угла постройки и надежно закрепили ими крышу. Теперь вся постройка держалась крепко, как маленькая скала, и никакие бури были ей не страшны.

Глядя на этот маленький стеклянный бастион, залитый лучами солнца, Юэлян предложил:

– Давайте, назовем это «Дворец Годунла»!

– Какой же это «дворец»? – возразил Чжоу. – Тогда уж «крепость»!

– А ведь Чжоу прав! – поддержал его Цыжэнь. – Бойцам-пограничникам больше подходит крепость.

– Но если это крепость, наверху должна быть бойница для пулемета! – заявил шеф Кун.

Все заулыбались, а затем погрузились в молчание.

Под жаркими, но мирными лучами солнца Юэлян наполнялся и бурной страстью, и спокойствием одновременно. В эту минуту он, наконец, осознал, что горы навсегда вошли в его жизнь. Оказывается, «тогда» и «теперь» могут очень сильно отличаться. В разное время одна и та же жизнь обретает разные формы. Для него эти два года в горах оказались куда важнее, чем все предыдущие восемнадцать. Теперь его жизнь, его чувства, просочившись глубоко в щели горной породы, слились с нею намертво. И в день, когда ему все-таки придется отсюда уехать, он будет оборачиваться чуть ли на каждом шагу, всякий раз оставляя в горах кусочек своей души.

Как я стал настоящим бойцом

Теперь и у меня, Давы, наконец-то появился свой пост – теплица.

Значение этого объекта переоценить очень трудно. От его безопасности зависит, будут ли солдаты есть свежие овощи и смогут ли отведать пышных пампушек. Но самое главное, теплица – точнее, крепость Годунла – появилась на заставе впервые, и я был ее защитником.

По вечерам, когда темнело, Сэнгэ, Найя и Ламу расходились по своим постам, а я шел к теплице. Иногда я ловил мышей, иногда – охотился на зайцев. Я следил, чтобы никто не покушался на всходы наших овощей. Братишка Хуан нахваливал меня:

– Дава, какой же ты смышленый!

Хе-хе! Каждый раз, слыша это, я немножко задирал нос.

В августе на заставу пришла золотая пора: потеплело, подул нежный ветерок, стало легче дышать. Но главное – горы были «открыты», и нам постоянно привозили свежие фрукты и овощи, газеты и письма, а еще можно было частенько звонить по телефону. Так что солдаты наконец выдохнули и наслаждались коротеньким летом, как могли.

«Золотым» этот август стал и для братишки Хуана. Юный литератор теперь не замолкал ни на секунду: его рассказ про починку кабеля наконец-то напечатали в «Народной армии». Даже сотрудники гарнизонного политотдела восхищались: да неужто он смог опубликоваться в такой солидной газете?! Политрук, позвонив братишке Хуану, лично поздравил его и сказал, что он прославил их гарнизон на всю страну.

А еще писательница Лу прочитала два его «ответных» письма отцу. Ей очень понравилось: она сказала, что пишет он очень живо и эмоционально, и просила не останавливаться на достигнутом. От отца осталось семь писем, и писательница Лу порекомендовала братишке Хуану написать на них семь ответов и передать ей все вместе для финальной редакции.

К подошвам ботинок братишки Хуана, казалось, приделали пружинки. Иногда он мог взять и расхохотаться прямо на ходу. Лобу Цыжэнь и Чжоу Цзюньцзе называли его «писатель Юэлян», а он лишь скромно отвечал:

– Туцзици, Лобу гэгэнла! Туцзици, Чжоу гэгэнла!

Хотя лично я считаю, что ему следовало бы добавлять еще и «туцзици, Дава». Ведь в том, что он стал писателем, была и моя заслуга! Дописав текст, он всякий раз читал его мне, иногда замечал: «Вот тут получилось неважно» – и переписывал что-нибудь заново. Значит, со мной он понимал, что и как можно сделать лучше?

Кстати, братишка Хуан действительно получил медаль за заслуги. За год с лишним на заставе он проявил себя блестяще: опубликовал статью, вырастил деревце, а также сдал все военные нормативы, за что по согласованию с ротой был награжден медалью «За заслуги» третьей степени. Когда он взял медаль в руки, глаза его блестели от слез. Я знал, что в этот момент он думает об отце. Братишка Хуан, твой папа, конечно же, гордился бы тобой!

Вот только радоваться – увы! – нам довелось недолго: со взводным случилась беда.

В те дни на границе было неспокойно. Руководство потребовало повысить бдительность и усилить меры предосторожности. По вечерам взводный дважды обходил заставу, боясь упустить что-нибудь важное, и поэтому сильно уставал. Я не раз видел, как он хмурил брови и бил себя кулаком по голове: видимо, от головной боли. Люди все-таки не железные, слишком долго без отдыха не может никто.

И вот однажды, уже глубоко за полночь, взводный вышел на повторный обход. Он внимательно осмотрел каждый уголок заставы и подошел к будке часового. На посту стояли командир первого отделения и братишка Хуан. Заметив, что взводный изнурен до предела, командир первого отделения отправил его отдыхать. Взводный дал им пару наставлений и пустился обратно, но ноги подкашивались и не держали его. На самом узком участке тропинки он вдруг покачнулся, как от удара, свалился наземь и кубарем полетел вниз по склону.

– Взводный! – заорал братишка Хуан и бросился за ним.

Но еще быстрее среагировал Найя. Он стоял на посту у ворот и, как только взводный упал, метнулся к нему, как стрела, и успел ухватить зубами своего командира. Но склон был почти отвесным, и Найя в одиночку, как ни старался, сдержать их падения уже не мог.

Я дежурил перед теплицей и, заслышав шум, помчался на звук. За мной тут же ринулись Сэнгэ и Ламу. Мы слетели по склону, поскальзываясь на камнях и подскакивая на колючках, и увидели, что Найя мертвой хваткой вцепился в воротник взводного, не давая ему скатиться, но тот был без сознания и не контролировал свое тело. Добравшись до них, Сэнгэ тоже ухватился за воротник, а мы с Ламу вцепились взводному в рукава. От них исходил до боли знакомый запах – запах нашей опоры, хребта всей заставы. Мы не дадим ему упасть ни за что на свете! Закусив материю, я тянул из последних сил…

Но несмотря на все наши старания, тело взводного медленно сползало вниз… «Скорее, кто-нибудь!» – молился я про себя, не смея разжать челюсти ни на секунду. Внезапно Сэнгэ, ловко перепрыгнув через взводного, подпер его своей бычьей тушей и, намертво упершись лапами в землю, остановил падение.

Так четыре собаки смогли удержать одного командира. Настоящие герои, не так ли?

Подоспели командир первого отделения и братишка Хуан. Старина Сун привел за собой остальных.

Обмотав одним концом веревки сразу двух солдат за пояс, старина Сун велел им крепко держать трос, а братишке Хуану с командиром первого отделения – осторожно спускаться вниз по склону. Так постепенно они и добрались до взводного. Спасен!

Едва освободившись, наша собачья команда выбралась наверх к солдатам.

– Эй! Сегодня наши собаки совершили великий подвиг! – закричал братишка Хуан. – Шеф Кун! Свари им сегодня целую кастрюлю костей! А я посвящу им свой новый рассказ…

Мои челюсти онемели, а зубы шатались и грозили выпасть совсем, но выдохнуть с облегчением мне все-таки удалось. Взводный спасен!

От переутомления он потерял сознание на ходу, и, если бы катился по склону и дальше, все кончилось бы очень плачевно. Отец братишки Хуана погиб именно так, во время ночного обхода. Да что говорить, взводный здорово всех напугал, и о случившемся еще долго вспоминали с дрожью в голосе.

Но все закончилось благополучно, теперь взводному оставалось как следует отдохнуть – и он мог возвращаться к службе.

Правда, внезапно выяснилось, что во время спасательной операции пострадал Сэнгэ. Перепрыгнув через взводного на склоне, он приземлился лапой на острый камень и сильно порезался. Он не издал ни звука и не шелохнулся, подпирая упавшего командира. Когда же Сэнгэ поднялся наверх, солдаты с ужасом увидели, что он весь перепачкан кровью.

Слезы навернулись на глаза буквально у каждого. Командир второго отделения срочно позвонил в гарнизон и вызвал врача. Все понимали, что Сэнгэ нужно спасти, чего бы это ни стоило, ведь именно он настоящий герой заставы!

В ожидании врача старина Сун наложил на поврежденную лапу повязку, принес кислородный баллон и дал Сэнгэ подышать. Наутро прибыл военный врач. Он продезинфицировал рану, наложил швы – целых восемь стежков! – и замотал лапу бинтами. Теперь Сэнгэ предстояла поездка вниз, в гарнизон, чтобы продолжить лечение.

Взвод не хотел расставаться с верным псом. Я заметил, как братишка Хуан с Цыжэнем украдкой вытирали глаза, да и у меня самого разрывалось сердце. «Сэнгэ, мой старший брат, поправляйся скорее и возвращайся на заставу!» – молился я про себя, глядя на косматое облако, волочившее по синему небу свой призрачный хвост.

На другой день из роты позвонили: Сэнгэ пришел в себя, опасности для жизни нет. Мы облегченно выдохнули: у всех, как сказал братишка Хуан, «точно камень с души упал». Но врач добавил, что задета кость и эта травма, вероятно, останется с ним навсегда. Сама-то рана затянется, но бегать, как прежде, Сэнгэ уже не сможет и, скорее всего, будет хромать.

– Ничего страшного! – ответил взводный. – Мы его и хромым будем любить и позаботимся о нем. И как только его рана заживет, будем ждать его возвращения!

– Все верно, – подтвердили солдаты. – Мы всегда будем заботиться о нем.

«А я всегда буду рядом!» – добавил я про себя.

Новость о том, что жизни Сэнгэ больше ничто не угрожает, очень всех успокоила. Но теперь меня терзал другой вопрос: если Сэнгэ не сможет доставлять солдатам еду на дозорный пост, кто возьмет эту задачу на себя?

Наверное, это буду я?

Я восторженно залаял, пытаясь поделиться этой мыслью с братишкой Хуаном, но он ничего не понял. Только потрепал меня по голове и продолжил что-то увлеченно записывать в своей тетради. Видимо, какие-то свои мысли о нашем, собачьем, подвиге. И о том, как солдаты спасали и нас, и взводного.

Ладно, тогда я сам разберусь. Я уже взрослый, и мне пора быть самостоятельным, а не бегать хвостиком за другими. Решено: я заступаю на пост Сэнгэ!

Правда, выяснилось, что и Найя принял такое же решение. В полдень, едва шеф Кун привычно постучал по котелку, он уже сидел у входа на кухню. Я подбежал и сел рядом с ним.

Шеф Кун наполнил термос едой, положил его в корзину и привычно крикнул:

– Сэнгэ! – Но тут же постучал себя по голове: – Ай-яй-яй! Я и забыл, что наш Сэнгэ болеет… А кто же еду понесет?..

Я трижды гавкнул. Найя тоже. И только тогда шеф Кун заметил, что мы стоим перед ним. Он растрогался так, что глаза его покраснели:

– Что? Вместо Сэнгэ на пост заступаете? Сразу оба? Ну, что же, давайте попробуем…

Он отдал нам корзину, и мы двинулись в путь.

Сначала поклажу тащил Найя, а я шел за ним. Потом, следуя молчаливому уговору, мы стали меняться: десяток ступеней он, десяток – я.

И вот, когда до цели оставалось еще двадцать ступеней, а Найя тащил корзину все медленнее, я понял: во всем виновата наша спасательная операция. Видимо, тогда, на смертельном склоне, он слишком сильно стискивал челюсти, и теперь его зубы болели. Стало быть, корзину следует передать мне: я моложе, а значит, должен доползти до конца…

И когда Найя в очередной раз опустил ношу, чтобы передохнуть, я мигом схватил ее и потащил на вершину. Ступенька за ступенькой, прямиком в облака…

Ох и непростая же это задача: направлять силу в зубы, а внимание под лапы одновременно! Пока сам не попробуешь – ни за что не поймешь, какой это подвиг. А ведь Сэнгэ таскал еду наверх все эти годы! Да еще и зимой, когда вся лестница покрыта льдом и завалена снегом… Моему восхищению не было границ. Неудивительно, что теперь солдаты готовы заботиться о нем до самой смерти.

Конечно, я не такой сильный, как Сэнгэ. Но чего бы это ни стоило, я хотел выполнить свое новое задание и принять у него смену как можно достойнее. Я мечтал помогать солдатам в их нелегкой службе, грезил о том, чтобы вместе с ними стоять на посту в заснеженных горах.

Безмолвная решимость переполняла мою грудь. Облака кружились вокруг меня, будто подносили мне хадак[22] в знак приветствия. Одно облако подлетело совсем близко, оно было так похоже на маму… Мама, ты прилетела проведать меня?

Да, увидев, каким я теперь стал, мама была бы довольна и наверняка сказала бы: «Ну вот, милый Дава! Ты уже взрослый и храбрый пес». Не беспокойся, мама. Я буду очень стараться быть храбрым и любящим псом…

А вот и вершина.

Я огляделся. Облака вокруг тянулись одно за другим, колыхаясь, как белые волны, и вздымаясь могучими грядами. Где-то внизу, у подножия заснеженных гор, смутно зеленела земля. Голова моя кружилась так, будто я ступал прямо по этим облакам, а сердце трепетало от гордости.

Братишка Хуан, стоявший в тот день на посту, выбежал мне навстречу. Увидев корзину в моих зубах, он сперва растерялся, но тут же расплылся в улыбке.

– Дава?! Да ты и правда уже совсем взрослый! Это ведь так непросто… Значит, принял у Сэнгэ эстафету? – И показал мне сразу два больших пальца.

Я опустил корзину, но не стал носиться вокруг, а уселся рядом и уставился на нее так, как это делал Сэнгэ. Да, я уже взрослый, сильный пес с горячим сердцем. Пес, который живет на большой высоте. Я люблю заставу, без ума от этих гор и обожаю как наших бойцов, так и наших собак: Сэнгэ, Найю и Ламу.

Я – Дава в заснеженных горах.

Примечания

1

Часуйма – традиционный тибетский напиток. Чай заваривается с добавлением молока, масла яка и соли. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

2

Цампа – традиционное тибетское блюдо из ячменной муки, обжаренной в масле.

3

День образования Китайской Народной Республики – это главный государственный праздник Китая, который начинается 1 октября и отмечается целую неделю. – Примеч. ред.

4

WeChat – китайская мобильная соцсеть. – Примеч. ред.

5

Китайский Новый год (также Праздник весны, Чуньцзе) – новый год по лунному календарю, один из важнейших китайских праздников. Он ознаменовывает приход весны, отмечается в течение 15 дней и наступает в промежуток между 21 января и 21 февраля. – Примеч. ред.

6

Речь о китайской легенде про Лунного Зайца, помощнике богини Чанъэ. Он сидит на луне под деревом османтуса и круглый год толчет в ступе снадобье бессмертия.

7

Дурной советчик.

8

Добавлять дурное к достойному.

9

Оценивать людей по их социальному статусу.

10

Псевдоним Чжан Лянъюна – китайского писателя романов в жанре уся (приключенческое фэнтези с упором на боевые искусства).

11

По китайской традиции, Новый год является семейным торжеством, который встречают в кругу родных и близких.

12

Ушу — общее название китайских боевых искусств и основанных на них современных видов спорта. – Примеч. ред.

13

Парные надписи (дуйлянь) – свитки с иероглифами на красной бумаге, традиционное в Китае украшение жилища на Новый год. Надписи вешаются по обе стороны входной двери и содержат похожие по структуре фразы с благопожеланиями. Эта парная конструкция обычно дополняется более общей короткой фразой, которую размещают посередине – над дверью.

14

Разновидность пельменей с мясом и овощами – традиционное блюдо на Китайский Новый год. Их округлая форма символизирует объединение семьи.

15

Речь идет о сезонах по китайскому сельскохозяйственному календарю. В году насчитывается 24 сезона примерно по 2 недели каждый. Здесь перечислены сезоны личунь (нач. 4–5 февраля), юйшуй (нач. 19–20 февраля), цзинчжэ (нач. 5–6 марта) и чуньфэнь (нач. 20–21 марта). – Примеч. ред.

16

Тара – одна из главных бодхисаттв (просветленное существо на пути к состоянию будды). Когда Авалокитешвара оплакивал страдания мира, из его слезы вырос лотос, и из него родилась Тара. – Примеч. ред.

17

Застава Чагола находится в уезде Ядун на высоте 5318 метров над уровнем моря. По-тибетски «чагола» означает «место для возложения цветов».

18

Сезон лися (нач. 5–6 мая). – Примеч. ред.

19

Строчка из песни «Полная луна» (1984 г.). Автор слов Ши Сян, музыка Те Юаня и Сюй Си-и.

20

Здесь перечислены сезоны сяомань (нач. 21–22 мая) и манчжун (нач. 5–6 июня). – Примеч. ред.

21

В Китае слива мэйхуа расцветает в конце зимы, когда еще лежит снег. Она не боится холодов и считается символом силы и стойкости духа.

22

Хадак – длинный ритуальный платок, преподносимый в знак уважения и благо-пожелания в районах Монголии и Тибета.

Content

Цю Шаньшань
Дава в заснеженных горах

Как я потерялся

Хуан Юэлян встречает Даву в Ядуне

Снежная застава

Жизнь на заставе Годунла

Знакомство со старшими

Запасы на зиму

Как я угодил в передрягу

Укутанное деревце

«Лента местных новостей»

Как чинили провода в непогоду

Как я отогрел ногу старине Суну

«Новогодний огонек» в снежных горах

Звонки домашним

Нежданный гость

Деревце тамарикса

«Ответ знает только ветер»

Как я стал настоящим бойцом

Примечания