Лян Хэн

Известные горы и великие реки. Избранные произведения пейзажной прозы

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, оформление, 2020

© ООО «Издательство «Восток-Бук», 2020

© ООО «Издательство Китайского народного университета», 2020

Предисловие

И вечности мало, чтобы налюбоваться природой, и слов не хватит, чтобы ее описать.

Матушка-природа преподнесла человечеству два подарка. Один – материальный. Это воздух, вода, зерно, фрукты и овощи, то есть условия, благодаря которым поддерживается наша жизнь. Другой подарок – духовный. К нему относятся великолепные пейзажи, светлые горы, бурные реки – та окружающая среда, от которой мы получаем эстетическое наслаждение. С древних времен человек неизменно стремился завладеть первым подарком. Он озаботился созданием бесчисленных материальных благ: от добычи огня до электрификации и получения атомной энергии. В то же время он испытывал потребность в духовном совершенствовании. Так появилось искусство. Тысячелетиями человек любовался красотой деревьев, камней, ветвей бамбука и цветков орхидей. Люди восхищались природой еще до появления письменности – в первобытные времена они делали серьги и ожерелья из цветных камней и ракушек. Нам и сейчас не хватит слов и красок, чтобы передать их истинное величие. День за днем, из поколения в поколение мы любуемся природой и наслаждаемся ее дарами. Так появились пейзажная проза и живопись. Среди них можно вспомнить множество великолепных картин, сочинение «Размышления маленького камня» Лю Цзунъюаня[1] и «Поднимаясь в гору Тай-шань» Яо Ная[2]. Потребление материальных и духовных благ – это сходные и параллельные процессы. Именно они способствуют бесконечному развитию предметной и непредметной форм культуры, поддерживают человеческое существование.

В Юньнани я обратил внимание на гладкий, словно зеркало, камень. На его белом фоне красовался черный рисунок: кошка тянулась лапой за порхающей бабочкой. Линии были невероятно четкими, а изображение – реалистичным, будто сделанным руками человека. На самом деле это нетрудно объяснить. Представьте: глубоко под землей круглые сутки без конца вращается магма. Сколько капель внутри нее, сколько потоков, сколько различных частиц. В процессе вращения они объединяются и вместе выбрасываются на поверхность земли, смешиваясь со всем многообразием горных пород. Воздух и вода раз за разом гранят и полируют их, рисунок на камне меняется, появляются новые узоры. Как много можно написать об одном камешке! А ведь есть еще реки, деревья, туман, радуга, горные вершины, пустыни, леса и снежные равнины. Все это разнообразие бесконечно изменяется и напоминает огромный симфонический оркестр. Соло одного инструмента достаточно, чтобы очаровать человека. Что же будет, если их объединить, сколько шедевров тогда получится? Один ученый сказал, что если кошку посадить за пишущую машинку и дать ей достаточно времени, то однажды она может написать шекспировскую драму[3]. Из полученных бесчисленных комбинаций выбирается лучший вариант. Величие природы складывается из неисчерпаемого количества разных метаморфоз, всевозможных изменений, которые не прекращаются ни на минуту. На это у нее в запасе вечность. Человеку не хватит ни жизни, ни всех своих знаний и возможностей, чтобы достигнуть подобного мастерства. Человечество – всего лишь малыш в объятиях природы. Именно поэтому Су Ши в поэме «Красная скала» сокрушается о краткости нашей жизни и невольно завидует неиссякаемой реке Янцзы: «Опечален я: жизнь – это миг! / Полон зависти я: бесконечно теченье Чанцзян!»[4]

Люди не только потребляют неисчерпаемые дары матушки-природы, но и исследуют ее. Их интересует то, каким образом она постоянно творит все сущее и красоту. Изучение природы помогает им создавать материальные и духовные ценности – например, конструкция самолета повторяет строение птицы, а Эйфелева башня по форме походит на ногу человека. В творчестве человек стремится подражать природе. Лю Хайсу[5] десятки раз взбирался на гору Хуаншань, чтобы сделать наброски самой изумительной и величественной вершины. Благодаря этому он понял, каким будет парк Сучжоу, искусственные ландшафты которого во многом копируют естественные. Мы привыкли называть лучшие вещи «натуральными», «божественными», «безупречными». В природе всегда есть что-то скрытое и недоступное нам. Тот, кто подражает природе, пытается нащупать ее пульс и воспроизвести ее живость. Он похож на озорного пастушка, внезапно распахнувшего дверь в грот с сокровищами Венеры. Его стихи, тексты, статьи, рисунки, музыка, скульптуры или сооружения блистают новизной и несут в себе дух созидания. Такие произведения могут открывать новые вершины. Примером тому служит творчество Ли Бо[6], Су Ши, Синь Цицзи[7]. Власти представляли этих поэтов политическим кругам и рекомендовали к продвижению по службе, но они посвящали долгие годы странствиям, терпели бури и невзгоды. В конце концов в их творчестве появлялась энергия, способная сломать систему. Ван Вэй[8] и Тао Юаньмин[9] жили в уединении в горах, созерцали сосны и хризантемы – в результате в их произведениях воцарился дух безмятежности. Матушка-природа всегда наделяет душой искусство тех, кто ближе к ней и стремится слиться с ней воедино.

Конечно, далеко не каждый хочет быть художником. Большинство отправляется на природу за душевным успокоением и эстетическим наслаждением, на которые она столь щедра. Природа создает человека так же, как художник – картину. Он может написать ее в холодных или теплых тонах, в одном или в нескольких цветах, но в любом случае вся палитра изначально хранится в его душе. Если он недоволен результатом, то у него есть возможность все исправить. Человек соткан из противоречий. Он может быть интровертом или экстравертом, веселым или грустным, ответственным или распущенным, успешным или терпящим поражение. Его мечты сменяются подобно восходу и закату солнца. Хорошо, что он не застывшая картина. Георг Гегель в своем огромном труде «Феноменология духа» раскрыл диалектическую связь между субъектом и объектом. Когда мы чувствуем какую-то неудовлетворенность, то можем окунуться в природный поток. Так теленок на склоне горы наслаждается дуновением ветра, подбегает к роднику и делает несколько глотков воды, а затем снова ложится на камни. Сколько раз мы сами восстанавливали силы на природе, сколько раз она нас лечила, меняла и наполняла духом! Сила горы Тайшань может сделать из трусов героев, красота склонов Уишань – покорить чиновников и даже евнухов. Величие Янцзы невольно вдохновляет на геройские поступки, танцующие на ветру тополь и ива – на счастливую жизнь. Император Тай-цзун[10] говорил, что в жизни есть три «зеркала». При помощи медного зеркала можно увидеть, во что ты одет и насколько ты богат; при помощи древности (истории) можно увидеть, что придет на смену нынешним событиям (и понять причины превратностей судьбы); а учась на примере других людей, можно узнать причины своих удач и неудач. Он не упомянул еще одно «зеркало» – это природа, благодаря которой можно познать собственные тело и душу.

В последние несколько лет тема гармонии человека и природы не просто оказалась в центре внимания государственной политики, а обрела глобальные масштабы. Экологическое равновесие, защита окружающей среды, охрана природного наследия постепенно стали важнейшими принципами существования человечества. Туризм превратился в самую крупную отрасль многих государств, а также в неотъемлемую часть жизни современного общества. За долгие годы работы журналистом я постоянно имел дело с природой и глубоко прочувствовал это дарованное небом счастье, свет небесного Творца. Каждый раз, когда я взбирался на гору, смотрел на разнообразие лесных красок и бурление волн, я мечтал оказаться камешком и остаться там навсегда. При виде неудержимых и стремительных приливов и отливов мне хотелось обратиться пеной, которую уносит вода. Только в такие моменты я понимал, почему Ду Му остановил повозку и любовался на клены[11], а Лу Ю мечтал побывать у каждого дерева сливы[12]. Они желали притронуться к природе в потоке вечной суеты. Я не в силах стать камнем и волной, но могу подобрать один камешек или поймать волну и таким образом слиться с природой. Мне хочется передать долю этого чувства тому, кто любит природу так же горячо, как и я. Больше всего я боюсь, что не понимаю ее истинной сути. В голове моей очень много мыслей; наброскам счета нет, а готовых произведений мало. Иногда я прихожу в одно и то же место несколько раз, но не осмеливаюсь написать ни слова. Из года в год я исправляю очередную статью, но не решаюсь ее выпустить, поэтому произведений у меня не так много. С 1980-х годов и до настоящего времени я пишу о природе. Так получился этот сборник. Я до сих пор не уверен, удалось ли мне нащупать пульс природы. Прошу дорогих читателей исправлять меня, если я где-то был неправ.

На вершинах высоких гор

Гора Тайшань – место, где человек может обратиться к Небу

Когда-то я бродил по горе Хуашань, но не написал о ней ни слова. Вдохновляясь ее красотой, я искренне жалел о том, что не художник. Сейчас я брожу по Тайшань и чувствую то же самое. Между камнями и деревьями встречаются памятники времен Цинь и Хань[13]. Теперь мне также жаль, что я не историк. Ах, у каждой прославленной горы есть своя душа, свое сердце! Можно ли описать это словами?

Еду по канатной дороге вверх к Наньтяньмэнь – «Южным небесным воротам». «Небесные ворота» между двух гор – это стратегически важное ущелье Тяньмэнь Хуцзюй. Над ним вдруг появляется лестница из камня, которая принадлежит башне городской стены. Под арочными воротами проносятся вниз каменные ступеньки извилистых горных троп – всего восемнадцать дорожек. Изначально каждая из них была частью пути, который на сорок ли[14] протянулся в гору. Под «Небесными воротами» он напоминает веревочную лестницу, подбитую горным ветром. Кажется, что его продувает среди зеленых деревьев над водопадом. На барельефе башни городской стены высечено: «Врата открывают небесную высь, шаг за шагом вверх к памятникам старины. Высокая лестница на десять тысяч этажей возвышается над изумительными горными вершинами». У ворот я оглядываюсь, но безбрежная пелена облаков скрыла от меня весь мир. Дальше начинается Тяньцзе – «Небесная дорога» в окрестностях вершины Дай (старое название горы Тайшань. – Примеч. пер.). Кто придумал такое название? Широкая дорога из голубовато-серого камня пролегла среди облаков и тумана. Справа от нее – невидимая бездна. Там зеленые сосны, большие и маленькие, и белые облака, что сбиваются в кучу. Слева на гору опирается дворец. Вижу загнутые углы его крыш, резные балки и расписные стропила… На самом деле это обычное кафе или магазин. Выйдя из тумана, путник может здесь передохнуть и совершить покупки. Таких заведений везде полно, но здесь «небесный» торговый квартал больше напоминает дом небожителей.

Я постепенно поднимаюсь. Тайшань на своих огромных плечах возносит меня на вершину. Лучший вид отсюда открывается на восход над морем и другими горами; встретить его можно только в ясную погоду. Чувствую камни поблизости, далекие облака. Стою на вершине скалы Шэшэнья. Ее площадь достигает ста с лишним квадратных метров. Вокруг – каменные барьеры. Глыбу венчает огромный – выше трех метров – камень, возле которого большими иероглифами выведена надпись «Чжаньлутай»[15]. По легенде, когда-то Конфуций любовался отсюда холмом Цюйфу. Держась за перила, смотрю вдаль. Ничего не различить сквозь туманную мглу. Напротив, словно огромные герои, возвышаются прекрасные и величественные вершины, которые непринужденно выделяются на общем фоне. Всюду скалы причудливых форм, склоны гор, пелена облаков и цветочные поляны. Одежда не спасает от пронизывающего ветра, мало кто здесь устоит под его порывами. Небо внезапно хмурится, и воздушная масса ударяется в середину склона. Ее порыв отражается в ущелье и поглощается трещинами в камнях. Неслышно капает дождь, омывая поверхность валунов, и они делаются еще чище и темнее. Раньше я не раз наблюдал с берега за приливом: огромные волны бьются о каменистый берег, постепенно дробя его. Теперь я смотрю на ревущее, словно желающее утопить весь мир туманное озеро из клокочущих облаков. Оно достигает камня перед вершиной горы Дай, отступает и уходит прочь. Неудивительно, что народ почитает Тайшань как главную среди пяти священных вершин Китая. Часто перед домами люди помещают камень с этой горы – талисман, который символизирует ее непоколебимость. Сейчас я действительно чувствую силу Тайшань, стоящей между небом и землей. Я вновь оглядываюсь и смотрю на крепкие сосны – символ долгой жизни. Они поднимаются из трещин в камнях, но сейчас кажутся маленькими, словно мох. Смотрю на буддийские монастыри и даосские храмы на краю скалы: дома божественной силы выглядят отсюда красно-желтыми кубиками. Впрочем, когда-то на этой каменной глыбе стоял Конфуций с мыслями о том, что мир мал. Другие наблюдали здесь за морем облаков, подставляли лицо навстречу ветру и дождю и уходили в бесконечное небо. Все сущее имеет божественное начало, но перед горой Тайшань любое явление становится ничтожно маленьким.

На вершине горы Дай действительно хорошо вести диалог с небом. Многие люди хотели избавиться от притяжения этой грешной земли и взмыть в небо. Они отправлялись на побережье Восточно-Китайского моря, в провинцию Шаньдун, на равнину, чтобы подняться на гору Тайшань. Широкая и ровная, она вовсе не похожа на обычные горные пики. Самая высокая точка называется Юйхуандин («Вершина нефритового императора»). В южной части Тайшань расположена обширная смотровая площадка. На юго-востоке стоит скала Жигуаньфэн («Вершина наблюдения за солнцем»), неподалеку от нее виден камень Таньхай («Ищущий [на дне] моря»). Здесь есть и терраса для задумчивых прогулок; и беседка, в которой можно насладиться полнолунием; и множество огромных каменных плит, чтобы оставить на них памятную надпись. Небо словно постелило красную дорожку к главному входу, дабы люди могли поведать о своих заветных желаниях.

За границей я бывал в нескольких храмах. Там, смотря вверх на огромный мрачный купол, в окошко которого проникают лучи солнца, внезапно понимаешь человеческую ничтожность и то, что Бог – повсюду. Пусть он невидим для глаз, но его рука крепко держит твою душу. Выходишь из храма и чувствуешь: только в этой созданной человеком тайной комнате у тебя и была встреча с Богом. По-другому на вершине горы Дай. Здесь можно действительно ощутить, что ты

«Там, где слились воедино

Тучи с озерным простором,

Где предрассветная дымка

Тает над сонной волной, —

Тысячи парусных лодок

В танце закружатся скоро»,

и услышать, как

«Ласково и с участьем

Небо меня спросило,

Путь свой куда направляю

В этой земной стороне»[16].

Тут разговор с Творцом ведешь не в тайной комнате, а у входа в небесный дворец. Поклонение и связь с Богом те же самые, но энергия, атмосфера и результат абсолютно другие. В храмах – унизительный шепот в страхе, на вершине – искреннее и смелое выражение сердечных мыслей. Мало того, их можно не только произнести, но и записать, ведь Творец приготовил для тебя хорошую «бумагу» – гигантскую и прочную каменную поверхность.

Здесь нет практически ни одного чистого камня. На больших отвесных скалах начертано множество текстов, на маленьких камнях – по одному-двум иероглифам. Свистит ветер, по струнке стоит каменный лес, повсюду росчерки чжуаньшу и лишу[17]. Тысячи лет самые разные люди, задыхаясь и обливаясь потом, взбираются сюда. Они оставляют здесь надписи и стихи, изливают душу Небу в потоках горного воздуха, высказывают свои желания. В это место прибывали ведомые верой в святые горы Дай императоры в длинных ритуальных облачениях и высоких головных уборах. Боясь повредить хотя бы одну травинку, они приказывали заворачивать колеса повозок в камыш. Существовал даже указ «ограничить количество людей, посещающих гору», чтобы «сохранить чистоту обители бессмертных». Императоры правили по воле Неба, поэтому хотели приблизиться к нему и попросить благословения на спокойную и мирную жизнь в государстве. На вершине Юйхуандин с 725 года сохранилась самая большая выгравированная на камне надпись – «Цзи Тайшань мин» («Надпись на камне горы Тайшань»). Ее высота составляет 13,2 метра, ширина – 5,3 метра. Содержание «Цзи Тайшань мин» насчитывает 1008 иероглифов, а текст гласит: «Одно лишь Небо устанавливает господство императора среди людей. Только император занимает трон, исполняя веления Неба, как сын его, поколения сменяют друг друга, никто не останется навечно…» Со времен великих предков восхвалялись заслуги и добродетель правящей танской династии дома Ли. С одной стороны, нужно было разнести славу о доброте императора, чтобы успокоить народ, с другой – он должен был попросить благословения у Неба. Подобный авторитет императора перед народом и раболепное отношение к Небу достаточно сложны для понимания. Когда нужно было защищать Поднебесную, правители исправно поднимались на гору. Согласно легенде, У-ди[18] делал это семь раз, Цяньлун[19] – десять. В Китае много горных цепей, но только на Тайшань императоры проводили церемонии поклонения Небу и Земле. Помимо них, сюда приходил практически каждый, кто радел о судьбе государства. Поэты закаляли здесь свой дух твердостью горы и страстью ветра. Ли Бо прокричал отсюда: «На Тяньмэнь дует невероятно свежий ветер». Ду Фу размышлял о том, что непременно нужно подняться на вершину Тайшань и увидеть, «Как горы другие / Малы по сравнению с нею»[20]. Патриоты приходили, чтобы поведать свои стремления зеленым соснам, закатам солнца, кружащимся снежинкам. На одном камне выгравировано: «Перед глазами небо и земля, на сердце тяжкий груз. На пике вершины, обнажив меч, пою безумную песню». Посещали это место и полководцы. Сюй Сянцянь[21] написал на камне: «Поднявшись на гору, увидишь самый величественный пейзаж в мире». Чэнь И[22] оставил другую надпись: «Гора Тайшань возвышается над всеми остальными горами». Множество разных фраз встречается здесь, например: «Главная среди пяти священных пиков», «Высочайший пик», «Подняться на вершину и достигнуть высшей точки», «Она держит небо и солнце», «Поднять голову вверх, чтобы рассмотреть небо, опустить голову вниз, чтобы рассмотреть землю» и другие. Среди этих слов есть надпись из двух иероглифов: «И правда!» Она таит в себе глубокий смысл и заставляет задуматься – вокруг и правда очень красиво. У какого китайца нет в сердце образа Тайшань, ее величия? С горной вершины открывается панорама, от которой теряешь дар речи.

Выгравированные надписи на горе Тайшань

Мне кажется, поход в горы недооценивают. Люди издавна используют этот способ, чтобы воспитать волю и дух. Широкая душа и великие стремления действительно побуждают обычного человека проникнуться чувством полета и получить благословение Неба и Земли. Древние императоры, поднимаясь на Тайшань, преодолевая этот трудный путь, не только хотели поблагодарить Небо за полученную ими власть – они желали прочувствовать все величие местного духа, обрести справедливость в восприятии мира. Это было необходимо для честного правления народом и обеспечения порядка в государстве. Патриоты, гуманисты, полководцы и поэты бывали на Тайшань. На вершине, где ветер гуляет со снегом, складывались их жизненные истории, крепли чувства и стремления. Здесь они расширяли свой кругозор, ковали мечи, сочиняли музыку и пели песни. На камнях у подножья горы они высекали зародившиеся у них новые идеи, а вернувшись в общество, добивались успеха в своем деле.

Закончив осматривать вершину, я медленно спустился в горную долину. Горы, изумрудные сосны и кипарисы с обеих сторон заслоняли небо. Только что на моих глазах Тайшань возвышалась над облаками, а сейчас она вновь заключила меня в свои нежные объятия. Родниковая вода следовала за мной вдоль гор, весело спотыкаясь и падая то водопадом, то ручейком, переливалась через каменные плиты, ласково журча, а над ней поднимался пар. Повсюду по обочинам дороги стояли камни причудливой формы. Изящные надписи дополняли чудесный пейзаж. Древняя горная природа богата тысячелетними деревьями, самые известные и большие среди них – это Сосна, приветствующая гостей, и Сосна пятого ранга. Ветви первой вытянуты так, словно она и правда встречает людей. Под второй император Цинь Шихуанди[23] однажды укрывался от дождя во время похода в горы. Перед храмом Доуму[24] растет софора Волун («Спящий дракон») эпохи Хань. Одна ее ветвь достигает в длину нескольких десятков метров. Кажется, что от софоры осталась лишь кора, но вот уже новые ветви радостно тянутся вверх над камнями, ее ровесниками. Если бы дух Тайшань поднялся и рассказал нам все, что ему довелось пережить, мы бы осознали какая древняя цивилизация таится за спокойным и прекрасным ландшафтом. На этой горной дороге, где культура сочетается с прекрасными видами, я выбрал конечный пункт путешествия – ущелье Цзиншиюй.

Цзиншиюй (буквально «Ущелье с выгравированным на камне священным писанием») получило свое название не просто так. Основная дорога ведет в гору, но вниз от нее отступает маленькая тропа, по бокам которой в беспорядке валяются обломки горных пород. Вокруг стоят ничем не стесненные горные деревья. Рядом со старой беседкой журчит ручей, чуть выше располагается большая каменная платформа размером в один му[25]. Самое удивительное здесь – отрывок священного текста на плоской плите. Это одна из законченных частей «Алмазной сутры». Ее 1067 иероглифов сохранились несмотря на время и выветривание. Я внимательно осмотрел местность вдоль каменной равнины. Тут было сезонное русло реки; вода омывала его долгие годы, на дне образовался огромный камень. Надпись выгравировали примерно в эпоху Северной Ци[26]. Древние монахи таким необычным способом представляли свою веру. В разных уголках своей родины я часто удивляюсь силе буддийской веры, тому, как ее последователи выражают свои идеалы. Они вырезали статуи Будды в горах Юньгана и Дуньхуана, в Лэшани создали статую сидящего Будды, а в ущелье района Да-цзу – целую группу буддийских скульптур. Здесь же они выгравировали каноны учения. Над теми пещерами трудились несколько сотен лет, и работа завершилась только спустя десятки поколений. Что насчет надписи в ущелье Цзиншиюй? Ее иероглифы имеют классическое начертание. Площадь каждого из них достигает половины квадратного метра, глубина – трех фэней[27]. Думаю, их создание заняло не больше пары веков. Под палящим солнцем вряд ли вырежешь на этой твердой гранитной плите хотя бы два-три иероглифа за день. Китайские книги писали на бамбуковых дощечках, на шелке и бумаге; сегодня же я увидел настоящую каменную книгу. Я тихо прогуливался по ней и больше всего на свете боялся помять страницу, которая пережила бури и грозы многих столетий. Я посмотрел вниз. Что-то похожее чувствуешь, когда находишь балку древнего здания, или оружие старинного театра военных действий, или бронзовые изделия. Я медленно сел на колени и нежно погладил плиту. Расслабившись, прилег на каменную страницу и, глубоко задумавшись, стал любоваться небом. Вокруг была горная долина с ее соснами и кипарисами, над головой – белые облака в небесной голубизне. Рядом журчал родник; в воде отражалась надпись «Нежный поток». Я ощущал бесконечное удовлетворение. Обычно люди поднимаются на Тайшань, чтобы на ее вершине встретить восход солнца. Пожалуй, мало кто, добравшись до каменной книги, может позволить себе немного вздремнуть на ней в глубоком ущелье этого отдаленного тихого места. Стоит прилечь здесь, как в голову приходит изречение Александра Герцена: «Книга – это духовное завещание одного поколения другому…».

Гора Тайшань – огромная книга, которую наши предки завещали своим потомкам. Творец создал ее, величественный и прекрасный горный массив, словно специально рассыпал валуны среди раздолья трав и деревьев. Из поколения в поколение люди оставляли на этих камнях свои мысли, дошедшие до сегодняшнего дня. Подобный союз человека с природой приводит к появлению шедевров. Неудивительно, что гора Тай-шань – символ нации. Сколько человеческих идеалов, чувств и размышлений она хранит! Может, некоторые из них устарели и не очень актуальны, но они настолько искренние и правдивые. Эти камни и деревья внесли особый вклад в развитие китайской цивилизации. Все, кто покорил гору Тайшань, испытывали здесь озарение, которое становилось ключевым для их дела. Осмелится ли кто возразить этому?

Небо вскоре потемнело. Я поспешно спустился к подножью Тайшань, где стоит храм Даймяо. Его построили среди старых деревьев в том же стиле, что и пекинский дворец Гугун, только ниже на три кирпича. Внутри есть тронный зал, стелы с надписями, скульптуры, фрески. Все они рассказывают нам историю Тайшань. Император, по-видимому, очень уважал святые горы Дай – храм, подобный Гугуну, могли возвести здесь лишь по высочайшему указу. Высится ли где-то еще гора с такой же постройкой? Святилища строят для поклонения божествам, которых всегда создает человек. Боги Тайшань – это наши предки, приходившие к горе со своей верой. Спустя несколько тысяч лет мы видим результат их деятельности. Дух горы непохож на богиню Гуаньинь[28], на божество земли в монастыре у въезда в деревню или на бога очага над кухонным котлом. Это дух культуры в сердце нации, душа народа, живущего в изобилии между Небом и Землей десятки веков. На башне городской стены храма Даймяо я смотрел на гору Тайшань в лучах заходящего солнца и безмолвно выражал ей свое почтение.

Январь 1990 года

Зимняя Сяншань

Если бы не служба, кто бы по своей воле в такой холод отправился на гору Сяншань? Но если бы не это счастливое стечение обстоятельств, как бы я узнал ее характер?

Три дня мы жили в гостинице на территории огромного парка, где проходила конференция. Это не могло не радовать. По утрам я бродил в горах. Когда я приезжал сюда весной, здесь был мир цветов, осенью – царство багряных листьев. По правде говоря, в туристические сезоны это мир людей: повсюду наряды на любой вкус и цвет, речь на всех диалектах страны, музыка из ручных магнитофонов на горных тропах и среди деревьев, разбросанный мусор… На сей раз не было ни цветов, ни листьев, ни багряных оттенков. Людей тоже оказалось очень мало. Пустынная Сяншань – это мир спокойствия.

Весной по обочинам дороги меня встречали кусты сирени с плотными темно-зелеными листьями, белыми или фиолетовыми цветочками. Сейчас от них остались лишь упругие серо-коричневые ветви, с которых опадала шелуха. В прошлый мой визит многоярусные кустарники на склонах горы мерцали багряными листиками. Тогда они перенесли заморозки и походили на языки пламени на осеннем ветру. Теперь издали в тумане все слилось: силуэты и формы, земля и камни, – трудно было что-либо различить. Раньше в лесу пышно росла трава, мягко расстилаясь от подножья гор до их вершин. Сейчас она, засохшая, виднелась в трещинах камней или обвивала корни деревьев, терзаемая ветром. Осенью тайное постепенно становится явным, а зимой, когда все окончательно увядает, отчетливо обнажаются скалы. Под горой ясно виднеются мыльное дерево, мрачная темная скала, мощенная камнем извилистая дорога. По ее краям неожиданно встают каменные глыбы. В прошлые разы их словно и не было. Кажется, что гора ощутила дыхание поздней осени, будто вот-вот должен выпасть снег, и испытала облегчение от ухода трех сезонов года. Ее плечи вздрогнули на пронизывающем ветру и стряхнули цепляющиеся листья с мягких ветвей. Она закрыла ворота в свои храмы и погрузилась в бесконечный отдых. Гора приняла скромный вид, величественно возвысилась и стала смотреть на мир свысока, наслаждаясь тишиной. Сейчас я входил в этот безмятежный мир. Вспомнил Су Ши, который гулял по храму Чэнтяньсы в тишине ночи и чувствовал себя в его спокойном свете словно в воде. Я бродил по зимней Сяншань, и в этом чистом душевном сиянии мне казалось, будто попал в абсолютную пустоту.

Пик Сянлуфэн на вершине горы Сяншань

Если сравнивать с летом и весной, то неизменными на горе остались сосны и кипарисы. Выходишь за дверь, и тебя окружают больше десятка сосен, уходящих в небо. Их стволы толстые, в два обхвата, крепкие, гладкие до блеска и прямые до самой верхушки с упругими ветвями, которые покрыты яркозелеными иглами. Кора деревьев на холодном зимнем ветру стала пурпурного цвета, как щеки здоровяка. К тому моменту солнце постепенно поднялось с востока и остановилось где-то среди сосновых ветвей. Я бесцельно побродил под деревьями и уютно устроился на камне, глядя на солнце и вечнозеленые деревья. На душе было спокойно и беспечно, словно в нирване. Я почувствовал себя художником Сюй Гу[29]. Промелькнула отчетливая мысль о том, что человек и гора – это одно целое. Я ощущал лишь величие гор и высоту стройных сосен – в этом была вся зимняя Сяншань. Кроме больших темно-зеленых сосен стояли несколько молодых, посаженных по краям дороги. Их изумрудная блестящая хвоя будто не понимала, что на дворе зима. Рядом с ними росли кипарисы и бамбуковые деревья. Первые либо возвышались на обочинах, либо вытягивались из горных трещин, чередуясь с соснами. Бамбук словно с карниза спускался к подножью гор, выпрямлял изящные ветви, протягивал зеленые листья и расстилался вдаль зеленым ковром. Только взгляните на увядающие ветви и траву вокруг, на это солнце и голубое небо над макушками деревьев, на эту брусчатую дорогу, чисто выметенную горным ветром!.. Здесь и становится понятной причина величия сосен – она в том, что им не приходится съеживаться от мороза с ветром, не нужно стыдиться и ощущать собственную ничтожность. Я всегда удивлялся силе человеческого любопытства, но почему-то люди, увидев осеннюю и зимнюю Сяншань, даже не думают вернуться и взглянуть на нее еще раз в иное время года.

На вершине я обернулся и посмотрел вдаль на бескрайнюю туманную дымку, смутный силуэт башни, камни под ногами. Гармония сосен и кипарисов наполняла меня. Ни цветов, ни травы, все серо-коричневого цвета, словно естественный монохромный пейзаж гохуа[30]. Художник отбросил все краски и использовал лишь черную тушь. Он ничего не приукрасил и передал лишь суть природы. Посмотрите на эту гору! Зимой она отказалась от благоухания сирени, прелести ароматных трав в лунную ночь, багрового клена и шума туристов. Остались лишь эти вечнозеленые сосны и кипарисы – отражение горной души. На дороге было спокойно и пусто. Я шел и мысленно сравнивал свои впечатления от нескольких поездок на Сяншань. Весной она такая очаровательная, летом – изобильная, осенью – нежная. Зимой мне посчастливилось увидеть ее стойкой и энергичной. Оглянувшись и подумав, она решительно спрятала свое пышное убранство и предпочла ему устойчивую и необъятную здоровую атмосферу. Благодаря ей в следующем году цветы здесь будут еще прекраснее, листья – сочнее, а вечный аромат – еще более пьянящим.

Как чиста и прозрачна зима Сяншани!

Декабрь 1988 года

Прохладный мир горы Утайшань

В самый разгар лета я ехал на машине по северо-восточной части провинции Шаньси. Мой путь лежал к месту поклонения буддистов – горе Утайшань.

Для меня в ней уже давно заключалось что-то таинственное. Я часто слышал, что если поклониться там Будде и загадать желание, то оно непременно сбудется. Время от времени мои друзья, словно сговорившись, по очереди собирались туда, чтобы исполнить обет за его осуществление. Я не последователь буддизма, хотя, как и любой обычный человек, почитаю Святого Духа. Но в моей душе таилось беспричинное ощущение незавершенности, которое было связано с Утайшань. Сегодня я, наконец, добрался до ее сердца – поселка Тайхуай.

Вершина Едоуфэн горы Утайшань

Утайшань относится к горной цепи Тайханшань и состоит из пяти вершин, расположенных по четырем сторонам света. Они ровные и покатые, словно помосты, потому их и называют тай («помост»)[31]. Каждая вершина именуется по-разному: восточная – Ванхайфэн, западная – Гуаюэфэн, южная – Цзинь-сюфэн, северная – Едоуфэн, а центральная – Цуйяньфэн. Едоуфэн считается самой высокой на севере Китая – 3061,1 метра над уровнем моря, – поэтому ее также называют Крышей Северного Китая. Температура на вершине очень низкая, даже в разгар лета там может пойти снег. Отсюда происходит другое ее название – Цинляншань («Прохладная гора»). Природный ландшафт Утайшань удивителен и прекрасен. Ее знают даже за рубежом, поскольку она всегда считалась главной среди четырех священных буддийских гор (три другие – Эмэйшань, Цзю-хуашань, Путошань).

Внутри кольца из пяти величественных вершин вокруг Тай-хуая расположены несколько пиков поменьше. Здесь повсюду туристы и паломники, на каждом шагу отели и гостиницы. Поднимаясь к поселку, ощущаешь священный дух знаменитой Утайшань. Все окружено горами, которые покрыты соснами и кипарисами. Бесчисленные храмы и монастыри у подножья гор берут Тайхуай в кольцо. Особенно величественное зрелище открывается при виде большой белой пагоды, словно купающейся в облаках, на фоне синего неба. Она принадлежит храму Таюань. Ее высота составляет больше пятидесяти метров. Буддийские монахи сопровождают каждый свой шаг поклонами – оказывается, они ведут глубоко религиозный аскетический образ жизни не только в районах тибетского буддизма, но и здесь.

История храмовой культуры Утайшань восходит к древности. Согласно записям, возведение храмов началось в правление ханьского императора Мин-ди[32], развилось во времена Тан[33] и достигло расцвета при династии Цин[34]. Из трехсот шестидесяти построек сохранились сто двадцать четыре; а сорок семь храмов стоят здесь еще с эпохи Тан. Благодаря им район можно назвать сокровищницей искусства древнего зодчества. В 1257 году знаменитый тибетский бонза (монах) Пагба-лама прибыл поклониться на гору Утайшань – так сюда проник ламаизм. Китайский буддизм стал мирно сосуществовать с ним. Великолепное зрелище процветающих «голубых» и «желтых» храмов [35] радовало взор и восхищало. Высокие и низкие знаменитые древние буддийские храмы расположились стройными рядами у подножья Утайшань. Культура буддизма, исторические здания и природа слились в один ансамбль. Для исследователей религиозной культуры и искусства Китая в этой сокровищнице хранится много материальных памятников. Утайшань действительно главная среди четырех знаменитых священных гор буддизма.

Сохранившиеся сто двадцать четыре местных храма расположены в пределах ста километров от Утайшань. Чтобы мимоходом посетить каждый из них, потребуется как минимум два месяца. Покорить «Да чао тай» («Большой императорский помост»), то есть побывать на каждой из пяти вершин, еще сложнее. От монахов я узнал, что немногие люди обошли все храмы и взобрались на все пять вершин. Для обычного человека это трудно, такое под силу лишь очень набожным людям, неуклонно следующим своей вере. Говорят, что император Цяньлун постоянно собирался покорить все пять вершин, чтобы помолиться и поклониться Будде, но каждый раз ветер со снегом останавливали его. Весной 1781 года на сорок шестом году своего правления Цяньлун встретился с монахом Цинъюнем из храма Дайлодин, расположенном на центральной вершине. Монах провел там двадцать лет. Он доложил императору о трудностях на вершинах Утайшань, об очень суровом местном климате. На центральной вершине снег идет в течение восьми месяцев подряд, а на высочайшем пике Северного Китая Бэйтае («Северный помост») еще дольше – там снег лежит уже в августе и таять начинает лишь в мае. По метеорологическим данным, среднегодовая температура на вершинах Утай-шань составляет минус два градуса по Цельсию, самая высокая – двадцать градусов, самая низкая достигает минус 44,8 градуса. Наиболее жарким месяцем считается июль (девять с половиной градусов), наиболее холодным – январь (минус девятнадцать градусов).

Согласно легенде, Цяньлун поручил Цинъюню непростое задание: если через пять лет император снова не сможет взобраться на вершины, монах должен будет придумать для него способ поклониться Манджушри[36] всех пяти «больших помостов» не поднимаясь на них. Цинъюнь с помощью своих учеников слепил пять статуй – копий Манджушри из храмов на вершинах. Это были Манджушри знаний с восточной вершины, Манджушри с ревущим львом с западной, Манджушри мудрости с южной, Манджушри чистоты с северной и Ман-джушри – «Мудрый отрок» (титул Конфуция в буддизме. – Примеч. пер.) с центральной вершины. Так в храме Дайлодин появились эти статуи. В марте 1786 года Цяньлун прибыл в Дайлодин с паломничеством и поклонился Манджушри всех пяти вершин. Он был несказанно рад и в честь этого написал стихотворение, впоследствии вырезанное на стеле в храме Дайлодин. Сейчас перед входом в Дайлодин стоит мемориальная арка, по краям ее помещаются статуи каменных львов. Вид с вершины, на которой находится Дайлодин, незабываем. Смотришь вдаль, и весь Тайхуай с его храмами предстает как на ладони. Любой турист или паломник непременно должен побывать на «Сяо чао тай» («Маленький императорский помост»), то есть поклониться пяти статуям в Дайлодине, если окажется там.

Посещая храмы с древней историей, любуясь великолепными дворцами, наблюдая за солнечными зайчиками в тени зеленых деревьев, слушая вечерний барабан, утренний колокол и деревянную рыбу[37], понимаешь, что до этого ты был в темноте, а сейчас будто прозрел. Хочется просить лишь о великой доброте и великой скорби (об отзывчивости к людским радостям и страданиям и о милосердии бодхисаттв к людям. – Примеч. пер.), желать всем мира и счастья. Воспоминания об этом такие яркие, словно я был в храмах Утайшань буквально вчера.

У меня оставалось мало времени, поэтому я доверился советам путеводителей и совершил экскурсии в Дайлодин, Сянь-тунсы, Тайюаньсы, Лунцюаньсы, Чжэньхайсы, Наньшаньсы, Шусянсы, Уемяо, Гуаньиньдун и другие храмы и монастыри. На машине я добрался до подножья Едоуфэн, где осуществил свое желание взобраться хотя бы на одну из вершин. Горный серпантин наводил на меня ужас. С одной стороны находился крутой обрыв и пропасть, с другой – зеленые сосны и шум горного потока. Облака наверху легки и невесомы, словно во сне или в дымке. Деревья между гор стройные, изящные, трава – зеленая и пышная. Вода в горах чистая, прохладная и безмятежная. Взбираясь на северную вершину в разгар лета, под прямыми солнечными лучами, все равно вдруг начинаешь ощущать прохладу. Насколько можешь, пытаешься охватить взглядом множество вершин, которые раскинулись больше чем на десять тысяч ли. Уготованное самой природой невозможно поймать с первого раза. На вершине этой буддийской святыни чувствуешь, что душа словно очищается. Природная гармония, единство с Небом завладевают тобой.

Обойдя гору Утайшань, проникшись ее историей и культурой, ощущаешь, как время поворачивает вспять. Кажется, будто ты избавился от всего суетного, поверхностного, наносного; появляется полнота естественного, природного состояния. Древняя история, квинтэссенция цивилизации, наследие буддизма воодушевляют. В них слышишь призыв восхищаться прелестью гор и рек, блеском культуры, гармонией природы!

Покидая гору Утайшань, я словно снял камень с души. На сердце было очень легко. Оглянувшись, я будто увидел длинный свиток с прекрасным пейзажем: белая пагода возвышается, храмы складываются в величественный архитектурный ансамбль, пышные сосны и зеленые кипарисы заполняют горы и сливаются в одно целое. Священная земля постепенно скрывалась из виду. Я с волнением помахал ей. До свидания, святыня буддистов Утайшань! До свидания, летний прохладный мир.

Январь 1984 года

Гора Цзюхуашань – символ буддийского прозрения

После обеда мы добрались до горы Цзюхуашань и поспешили сесть в вагончик канатной дороги, которая вела на вершину Тяньтай. Подъем шел очень быстро. Под нами раскинулись многоярусные горные вершины и ступенчатые склоны, сосны с кипарисами у подножья скал, ели, душистые османтусы, персидские сирени. Самыми очаровательными были ветви бамбука. Кустики его желто-зеленых листьев напоминали перья хвоста феникса. Иногда они колыхались, словно волны темно-зеленого моря, и дотрагивались до вагончика. Встречался бамбук и этого года. На его стеблях обнажилась крепкая молодая зелень, а чешуйчатые коричневые шляпки на молодых верхушках с детской непосредственностью то и дело пытались нас уколоть.

Вершина Тяньтай – это плоский горный хребет. Среди его каменных глыб росли древние сосны. Дорогу загородили два

огромных валуна, прижавшиеся друг к другу, между которыми проступала полоска света. На отвесной скале были начертаны крупные иероглифы: «Небо в полоску». Я протиснулся в щель и открыл для себя чудное плато. Напротив стояла невероятно красивая величественная вершина. К ней прислонился валун, словно держа высоко голову и выпячивая грудь. Это место на горе Цзюхуашань получило название «Лаоин па би» («Стена взбирающегося орла»). На ней – восемь или девять сосен, растущих среди камней. С вершины было видно, как внизу шумит море из сосен и бамбука. Неожиданно поднялся ветер и набежали облака. Время от времени среди зеленых зарослей ярко вспыхивали азалии. Я издали любовался дугой горных вершин, тянущихся, словно вытянутая рука, и старался навсегда запомнить эту прекрасную картину. Там среди деревьев то и дело мерцали белые и желтые здания – храмы и женские монастыри. В моем сердце навсегда останется эта панорама, ее бамбуковые деревья.

Забыв на время обо всем на свете, мы спускались по тропинке, вымощенной серым камнем. Над долиной постепенно сгущались сумерки. Слева дорога вела к деревне, справа за вечнозелеными деревьями скрывался горный поток. По его журчанию мы догадались, что ручей где-то недалеко. Тихо и приятно шелестели листья на ветру. Все мы были людьми города, и каждый чувствовал здесь долгожданное умиротворение. Никто не разговаривал, мы наслаждались молча. Из небольшого садика с левой стороны вдруг вышла пожилая женщина. Она, одетая как монахиня, держала корзину; темная одежда не скрывала сильной худобы, а лицо ее было покрыто морщинами. Женщина руками преградила нам путь и запричитала:

– Добрые люди, да благословит Будда ваши семьи и подарит им покой, входите скорее и жгите благовония.

Гора Цзюхуашань

Только подняв голову, я понял, что здесь женский монастырь. Все с любопытством последовали внутрь. Обрадованная старушка непрерывно повторяла:

– Дорогие, уважаемые, Будда благословит вас на богатство и карьеру.

На самом деле это оказался обычный частный дом. В комнате стояли статуя богини Гуаньинь, курильница и молитвенный коврик; возле статуи помещались различные предметы домашнего обихода. Пройдя дальше, я обнаружил кухню. Мы опустили в ящик для пожертвований несколько купюр и заговорили с женщиной. Ей было шестьдесят девять лет. Раньше она жила у подножья горы, здесь находилась уже седьмой год. У нее было два сына и два внука. Я спросил:

– Сейчас деревня разбогатела, почему вы не вернетесь туда жить вместе с детьми и внуками?

– Когда я поругалась со снохой, она выгнала меня из дома, поэтому я больше не хочу возвращаться, – ответила она.

– Приходят ли сыновья навестить вас?

– Не приходят. Один из них велел мне изучать буддийскую веру. Сказал, так будет лучше. Только голову не позволил брить, —

произнесла она, показав на свои редкие седые волосы.

– Обряды хорошо идут?

– Да какие уж обряды? Если не пригласишь, никто не зайдет.

Я взглянул на двор. Там стоял колодец, рядом – ведро с палкой. Видимо, старушке непросто жилось в одиночку. Мои коллеги, две женщины, сочувственно всхлипывали. У меня тоже стало тяжело на сердце. Спускаясь с гор, я еще раз посмотрел на эту картину. Вся деревня состояла из крупных и мелких храмов, монастырей и соломенных хижин. В основном все они были новые, с ослепительно белыми или желтыми стенами. У входов висели парные надписи[38] на буддийскую тематику, за воротами – изображения Будды. В воздухе витал запах дыма от курильниц. Испокон веков, из поколения в поколение здешние жители зарабатывают себе на жизнь с помощью буддийской веры, семьи исповедуют и проповедуют буддизм. Проходя мимо очередного «храма», я увидел стоящих у двери людей в монашеских рясах. Они что-то обсуждали. Я присоединился к их беседе; они тепло поздоровались со мной и представились. Ранее таких крупных и мелких храмов по всей горе было более семисот. Часть из них официально открыты буддийским монашеством и управляются в надлежащем порядке. Большинство же представляют собой «частные» храмы. Местные жители вешают у входов имя Будды, устанавливают внутри курильницы и принимают посетителей. Затем они открывают окна и двери, выходящие на улицу, и приглашают в свои небольшие магазинчики. Спустившись с гор, у гостиницы я встретился с одним из жителей. Он оказался словоохотливым и поделился со мной:

– О! Вы еще не знаете, некоторые обычные люди днем преображаются – мужчины надевают рясы, женщины – одежду монахинь. Каждый из них устанавливает ящик для пожертвований, а вечером перед сном открывает его и считает прибыль.

Я ненадолго потерял дар речи и невольно вспомнил о только что увиденной женщине. Она ведь ясно дала понять, что сыновья не позволяют ей принять монашество. Да, боюсь, нас обманули.

Рано утром мы посетили знаменитый храм Чжиюань. Внутри увидели спешивших куда-то монахов: они торопились так, словно было объявлено военное положение. Группа пожилых служителей веры с накинутыми на плечи кашаями[39] направлялась в зал храма. Несколько юношей метались туда-сюда. Казалось, будто здесь вот-вот должно начаться собрание или готовится торжественная церемония. Еще удивительнее, как спешили войти в зал обычные мужчины и женщины. Спустя минуту первые выходили оттуда в кожаной обуви и облачении буддийских монахов, а вторые – с накрашенными алыми губами и золотыми висячими украшениями, замотанные в монашеские одеяния, в кожаной обуви на высоком каблуке. Вошедшие в главный зал встали в два ряда: впереди монахи, сзади миряне. Пожилые буддисты начали отбивать счет на деревянной рыбе. Со всех сторон поднялся гул голосов. Служители и обычные люди в монашеской одежде сложили ладони вместе, склонились и начали молиться. По обеим сторонам зала стояли скамейки для туристов и мирян, наблюдающих за службой. Я сел рядом с двумя женщинами средних лет. Одна была нескрываемо взволнована происходящим и деликатно тянула за руку свою спутницу, приглашая ее тоже встать в ряд для молитвы. Та вырывалась и отказывалась идти. Первая поискала взглядом единомышленников, немного испуганно глядя на торжественное таинство в зале. Сам Будда словно парил в воздухе и взирал с высоты на людей. Наконец, она не выдержала, приподняла широкий подол монашеского халата и встала во второй ряд молящихся. Я улучил момент, подвинулся к оставшейся женщине и спросил у нее:

– Почему вы не идете?

– Господин устроил службу по своим предкам. Я только собираюсь пойти и прочитать для него молитву, – ответила она.

– Сколько стоит эта молельня?

– Примерно несколько сотен тысяч юаней[40]. Слышите? Это сингапурский коммерсант читает вслух Мантру Великого Сострадания за всех своих предков.

Я был в изумлении. Сколько денег нужно, чтобы устроить такую службу! Женщина продолжила:

– И дешевле можно. Чтобы написать ритуальную табличку для одного умершего, нужно заплатить около десяти юаней. Она будет находиться в зале неделю.

Она мимоходом указала на дальний левый угол. Там лежали нагроможденные друг на друга ритуальные таблички. Я заметил:

– Судя по всему, вы последовательница буддизма.

Женщина ответила, что стала ею недавно и знает пока немного. Я расспросил о ее монашеском одеянии. Она купила его в храме за тридцать пять юаней. Все последователи, входящие в храм, непременно должны носить монашескую рясу, поэтому храм их продает. Только теперь я понял, почему те юноши-миряне заходили в зал и исчезали из виду: ряса уравнивает монахов, как школьная форма – учеников. С одной стороны, это соответствует правилам, с другой – приносит доход.

Выйдя, мы поднялись по лестнице в столетний храм Байсуйгун на вершине. На самом деле это была пещера. По легенде, в эпоху Мин[41] один монах вел здесь отшельнический образ жизни. Двадцать восемь лет он колол свой язык и кровью писал главы из «Аватамсака сутры». Прожив до ста десяти лет, он умер в позе созерцания. Тело монаха не разлагалось три года. Послушники были в изумлении. Они покрыли его золотом, и останки хранятся в пещере до сих пор. Обряд возжигания ароматических свечей проходит очень ярко. Мы подошли сюда как раз ко времени службы. На вопрос о цене нам ответили, что каждый сеанс стоит двести тысяч юаней.

На вершине не было никакого особого пейзажа: вокруг развернулась большая стройка; плитка для настила и гравий

повсюду бросались в глаза и мешались под ногами. Перед воротами храма на пустыре сидели несколько каменщиков и с характерным звоном вырезали таблички поминовения предков. Из небольших магазинчиков у обочины дороги неслись звуки молитв с аудиокассет. Продавцы громко призывали купить деревянных рыб, четки и другую ритуальную утварь. Звуки молитв слились с шумом города, туристы смешались с паломниками. Мы медленно спускались с горы. Нам все время встречались жители, несущие на плечах деревянные бревна или кирпичи. Останавливаясь, они клали на землю свою ношу, то и дело стирая пот со лба. Вместо того чтобы передохнуть, они протягивали руку каждому туристу со словами: «Будда благословит и помилует вас, сделайте доброе дело, дайте на чай. Лучше отдать деньги людям, строящим храм, чем покупать благовония». Противоречивые чувства закрались мне в душу. Как поступить? Видеть страдания и не помочь – пойти против своей совести. Поощрять нищенствование – способствовать развитию нездоровой атмосферы. Такие люди преграждали нам дорогу на каждом ярусе, что сильно портило настроение. Близко принимая это к сердцу, мы каждый раз чувствовали неловкость. Там, где давали одному, появлялись двое, а то и трое. Я тут же вспомнил картину, которую наблюдал в Индии. Вернувшись на родину, я тогда написал статью «Повсюду просящие руки». Кто бы мог подумать, что в своей стране на святой горе я вновь окажусь в подобной ситуации. Моя душа была по-прежнему тверда. Из разговора с одним из носильщиков я узнал, что их плата за сто цзиней[42] веса составляет четыре юаня и три цзяо[43]. Это очень тяжелый труд. Когда я вытащил купюру, его лицо расцвело в улыбке. У меня же не было ни малейшей радости по поводу совершенного доброго дела.

Спустившись с горы, мы увидели храм Кшитигарбха. Кшитигарбха (или Дицзан) – это один из главных бодхисаттв Цзю-хуашани, который правит загробным миром и сансарой. Из храма доносился гул молитв и стук деревянной рыбы. Молодой монах, дежуривший у двери, что-то ел. Я спросил, можно ли здесь совершить службу. Взглянув на меня, он удивился моему невежеству:

– Это место, где жил сам Владыка Кшитигарбха. Он заведует чтением заупокойных сутр, почему же нельзя?

Цена службы составляла от семисот юаней до двухсот тысяч. Спускаясь с горы, мы пересекли улицу Цзюхуацзе. Проходя мимо отделения банка, я заметил монаха, принесшего туда деньги на хранение. Мы наблюдали издали. Он держал что-то обеими руками, его голова была устремлена вперед. Прямая спина и монашеское одеяние подчеркивали его величавость.

За обедом я был в плохом настроении. На трех из четырех буддийских священных гор Китая – Утайшань, Эмэйшань, Путошань – я побывал уже давно и с тех пор очень долго мечтал попасть на Цзюхуашань. Я не ожидал, что она произведет на меня тяжелое впечатление дурно пахнущих денег. Деньги можно сравнить с потоком, а накопительство – с рытьем канала. Некоторые роют промышленные каналы и зарабатывают на продукции. Другие копают сельскохозяйственные, получая прибыль из хлеба и других продуктов. Третьи занимаются бизнесом и зарабатывают на деньгах, которые находятся в обращении. Кроме того, существуют книги и газеты, развлечения, туризм, еда и даже азартные игры с эротикой. Каждый любит свой канал и занимается им. В этом мире они повсюду, с мощным или слабым потоком. Всем нужно лишь, чтобы из твоего кармана упали капли и пополнили поток. Сегодня меня изуми

ло, как сами монахи используют чувство сострадания, идею всеобщего спасения и взывают к самоотверженности, аскетическому образу жизни и другим буддийским ценностям. Они копают свой большой канал и тем самым приобщают к себе мирян, но при этом позволяют остальным на территории более ста километров в округе и на горе Цзюхуашань вытягивать множество других каналов. Вон на той горе продают курительные свечи, у обочины дороги – статуэтки Будды, на улице Цзюхуацзе работает кафе. По всей территории священной горы открывают храмы и женские монастыри, попрошайки преграждают дорогу. Говорят, еще есть те, кто заведует кладбищами. Я внезапно вспомнил, как вчера на вершине восторгался прекрасным видом на деревья и зеленый бамбук. В сумерках среди густого леса и высокого бамбука душа и тело наслаждались нежными звуками горных ручьев – оказывается, все они брали исток в этом огромном море зелени. Похоже, нам не совершить экскурсию и не насладиться красотой гор и рек – мы только и будем раздавать деньги подобно тому, как дерево теряет листву, плывя в водных потоках.

После обеда мы в расстроенных чувствах спускались с горы на машине. У подножия горы находился древний храм с желтыми стенами и серой черепичной крышей. Листья и ветви бамбука скрывали его. Это оказался знаменитый храм Ганьлусы и одновременно одна из буддийских школ Цзюхуашани. У него был такой строгий и торжественный вид, что мы невольно остановили машину, чтобы посетить его. Наступил полдень, и духовные лица удалились на обеденный перерыв. В храме стояла такая тишина, что случайному гостю казалось, будто он входит во Врата пустоты. В главном зале было безлюдно, лишь горели несколько благовоний, и в ряд лежали круглые коврики для медитаций. Сидящий с прямой спиной Будда глазами, подобными водной глади, созерцал Вселенную. В зале на колонне была табличка с написанными на ней «Правилами медитации буддийской школы горы Цзюхуашань»: «Входить в зал для медитаций нужно тихо, спокойно, все земное оставить…». На колонне у прохода красовалась надпись «О заповедях монашеской общины»: «С управляющим монахом нужно вести себя скромно и покладисто, ко всем людям непременно проявлять доброту.». С правой стороны оказалась столовая, где выстроились в ряд несколько десятков столов и скамеек из необработанной древесины. Они все были в старинном простом стиле. На столах, располагавшихся на расстоянии в два чи[44] друг от друга, находились чашки, в чистом блеске которых можно было увидеть свое отражение. На стене висело множество наводящих на размышления религиозных заповедей, написанных сложным языком. Рядом со столовой помещалась терраса. Там росли цветы и другие растения: тут и там мелькали красные цветы и зеленые листья. На стволе небольшого кустика была табличка с надписью: «Зеленый бамбук и желтые цветы – это и есть природа Будды, палящее солнце и ясная луна освещают созерцающий ум». Внезапно я понял, что Будда повсюду. Вместе с группой посетителей мы спокойно вошли в Великий храм и гуляли по нему. Случайно встреченные здесь монахи даже не взглянули в нашу сторону. Они не боялись, что мы воры или разбойники, и не видели в нас источник выгоды. Настроение улучшилось. Я не исповедую буддизм, но все-таки вернулся в главный зал, где невольно сложил руки вместе, поклонился три раза изображению Будды и промолвил: «Здесь истинный Будда».

Выйдя из храма, мы продолжили спуск. Автомобиль мотало, холмы переходили один в другой, тень от бамбука непрерывно тянулась за нами. Глубина и высота буддизма совершенно неизмеримы. Он возникает повсюду. В нем можно видеть денежное дерево, а можно – непередаваемую, непроницаемую философию, выраженную в словах. Одни меняют свои деньги на успокоение и набожность. Другие бесконечно стремятся с помощью чувств и природы постичь мирскую суету, беспредельное сердце Будды.

Август 1995 года

Мое эссе о горах Уишань

Я покорил уже немало знаменитых гор. Перед посещением Уишань я вдруг понял, что в этот раз будет очень трудно взбираться. Мне просто хотелось лечь на бамбуковый плот и в тишине изучать пейзаж по обеим сторонам реки – этого бы хватило, чтобы очароваться красотой.

Пирс горной деревни… Бирюзовый поток спокойно протекал под каменным арочным мостом. С обеих сторон возвышались горы. Вода была чистой и прозрачной. Мы запрыгнули на плот. Лодочник слегка взмахнул длинным бамбуковым шестом, и мы неспешно поплыли по зеркальной глади. Река оказалась совсем не широкая, в среднем три-пять метров. Прекрасно виднелись надписи на скалах и пышная растительность по обоим берегам. Здесь вовсе не было глубоко: шест доставал до дна. В прозрачной воде ясно просматривались водоросли и даже мелкие камни внизу. Длина реки – четырнадцать километров, высота падения – пятнадцать метров, течение спокойное. Ничто не мешает взять плот и поплыть самостоятельно. Вот только поворотов очень много, река достаточно извилистая – в этом и состоит ее прелесть. Там, где русло сужается, объем порядочно увеличивается. Кажется, что спереди и сзади речку окружают горы, а вершины по ее берегам спешат показать свои прелести.

Я в приподнятом настроении полулежал на бамбуковом стуле и любовался картиной природы. Вода плескалась о плот. Я вполуха слушал бормотание лодочника. Все волновало меня – камни, вершины, император, богиня, «священная черепаха, выходящая на берег», «богиня Гуаньинь с ребенком» на склоне. Пейзаж кажется такой молчаливой вещью… Многим нелегко переносить тишину и непременно хочется услышать какие-нибудь истории об этих местах. Я же спокойно изучал речной пейзаж, словно свиток монохромной живописи.

Горы на обоих берегах обладают природной красотой. Когда они не покрыты зеленой шалью и абсолютно обнажены, видно, что красная горная порода в процессе многолетнего окисления покрылась слоем черного оксида железа. Вода оставила здесь много белых следов. В прошлом увлажненная поверхность вздымалась, и на ней появились «морщины», которые смотрелись естественно и очаровательно. Сидя или стоя, можно представить тихо лежащего могучего льва, взлетающего сокола, невинного озорника или простодушного старика-крестьянина. Здесь нет ни капли мирского влияния. Большая часть гор покрыта густым лесом и высоким бамбуком. Вьющиеся плющи покрывают камни, вновь и вновь показывая красоту этих мест.

Плот слегка повернул. Река постепенно сужалась, горы все ближе подступали к воде. Пышно цвела зелень; на вершине рядами колосились ветви бамбука – словно армия перед небесными вратами. На горизонте было облачно. Хвойный лес плотным ковром спускался с середины склона. Ветви елей изредка дотягивались до воды, будто Тайгун Ван Люйшан[45] беззвучно закидывал удочку. Из густой травы вдруг выглянули ветви японского банана. Среди широких листьев мелькали яркие цветы, похожие на красавиц, которые поселились в уединении в просторной долине. На реке не было волн, в горах ни звука – только зеленый туман, легко стекающий по берегам. На водной глади подрагивало отражение бесконечных гор. В прошлом они вдохновляли рыбаков, и те пели, размеренно двигая бамбуковыми шестами на легком ветру. Облик гор с тех пор, конечно, сильно изменился. Наши зрение и слух не так идеальны, как у Чжу Цзыцина[46]: в стихотворении «Лунный свет в Лотосовом пруду» он описал, как услышал «знаменитое произведение на скрипке». В этот момент я тоже доверился ощущениям, которые дарила мне горная мелодия.

Вид на горы Уишань

Этот зигзагообразный горный поток невинно красив. Его верхнее течение начинается в горах на территории пятидесяти квадратных километров. Капли дождя легко приземляются на листья и траву. Корни в земле поглощают их, потом влага пробивается сквозь песочный фильтр и снова течет ручьем. Бесчисленное количество таких ручейков сливаются в реку, по которой можно плыть на плоту. Эта вода невероятно спокойна, в ней нет опасных воронок, нет рева, сотрясающего горы, – только тишина и медленное течение потока. Во время каждого крутого поворота навстречу дул приятный свежий ветер. Я смотрел вдоль речной долины: мне хотелось охватить взглядом всю роскошь неисчерпаемого потока, каждую минуту уходящего из настоящего мира не зная куда. На секунду я будто бы сделался буддийским монахом и детально различал его чистоту, прохладу, спокойствие и мягкость. Когда еще можно будет насладиться такой лаской и очарованием? Вспомнил все воды, с которыми мне приходилось встречаться: бушующие волны Южного моря, холод озера Тяньчи, тигриный рев водопада Хукоу, звонкий звук Трех ущелий Янцзы… Теперь я понял природу всех вод. Изначально она «невероятно покорная, мягкая, очень застенчивая»[47]. Из всех форм природной красоты в мире, наверное, только в изгибах гор есть такое величие, только в воде есть такая воля. Удивительно, но лишь Уишань и местные реки могут так сочетаться, подчеркивая очарование друг друга. Они так неразлучны в своей красоте, что невозможно рассказать, невозможно описать. Именно тогда я поверил в то, что горы и реки, словно история возлюбленных или музыкальный шедевр, могут заставить потерять голову. Это временный приют, тихая гавань для души и тела. Ван Вэй прославлял озеро Ванчуань в горной усадьбе, Су Дунпо был очарован великой рекой Дацзянчиби, Чжу Цзыцина вдохновлял Лотосовый пруд, Ся Мяньцзунь[48] писал об озере Баймаху. Теперь и я нашел свое озеро – Уицзюси.

Плот пересек Уцюйси («Пять изгибов горной реки»). На скале виднелась надпись крупными иероглифами: «Переправа Уцюй Яо Си». Яо Си жил в эпоху Мин, при рождении он получил имя Чэньшэн. Он был чиновником и не смог подняться по карьерной лестнице, а впоследствии поселился здесь в затворничестве, чтобы изучать «Книгу перемен»[49]. На камне вырезано его стихотворение, в котором он жалуется на несправедливость. На утесе на берегу можно разглядеть множество древних надписей. Я начал находить в этом пейзаже следы многих людей. Там были слова поэта и военачальника Синь Цицзи, когда-то вернувшегося в Южную Сун: «Чашу горечи выпив до дна, / Рассказать я о скорби хочу / И… молчу»[50]. Поэт Лу Ю написал на камне: «Я скорблю о том, что не едины / Девять округов моей отчизны»[51]. Основатель неоконфуцианства Чжу Си[52] тоже оставил здесь автограф. Многие люди провели здесь немало времени. Известный генерал Ци Цзигуан[53] написал на утесе торжественное стихотворение: «С мечом последую за императором умиротворять север, после чего вернусь на юг. Когда он мне пожалует титул, хочу отшельником познавать истину в этих горах». Какие же это были люди! Герои, прошедшие через яростные битвы, мудрецы, в чьих сердцах возвышались горы и волновалось море. Среди тревог и потрясений беспокойного времени они вдруг оказывались перед высокой и далекой, спокойной и безмятежной Уишань. Тогда их души сразу наполнялись успокоением и смирением.

Человек уже очень давно живет на этой земле. У него редко получается избежать волнений и избавиться от своего тяжкого бремени. Издавна есть два способа освободиться от этой ноши. Первый – это обратиться в религию, обрести покой и равновесие в душе. Второй – время от времени отправляться на природу. Су Дунпо был специалистом в этом деле: он принял буддизм, посещал горы и реки. Но можно ли сделать так, чтобы человек очистился сразу, как с помощью размагничивания удаляют пыль? Сколько гор и рек надо для этого посетить? Как в знаменитой поэме Су Дунпо «Красная скала»: тусклый свет луны среди облаков опьяняет, и как прекрасно, если под чистым ясным небом течет таинственная, прозрачная горная река, а еще можно увидеть тени от бамбуковых плотов на воде, услышать рыбацкие песни… Не это ли райский уголок? Горы и реки способны очищать души отшельников, успокаивать мысли, раскрывать высшую мудрость жизни, вдохновлять на стремление к высокому, учить возвращаться к природе, направлять свое сердце к Богу. Их красота укрепляет стремление к любви и жизни. Их могучее очарование и есть рай на земле. На горе Тайшань я почувствовал, как горы и реки могут воодушевить человека. На горе Эмэйшань я понял, какую благодать они ему дарят. Теперь в объятиях Уишань я испытал великую безмятежность, простое умиротворение, легкость, словно после сауны, и неуловимую прелесть, будто от медитации. Наверно, такие ощущения бывают лишь у индусов, погружающихся в реку Ганг. У буддистов они появляются только после поклонения горам Уишань. У меня нет религиозного опыта, но могу сказать, что я принял истинное крещение природой. Это небольшое путешествие помогло мне справиться с десятилетней тоской. Перед ясным зеркалом зеленых склонов в глубине души осознаешь, что теперь все можно отпустить и начать жизнь с чистого листа. Неудивительно, что у одной из знаменитых китайских гор есть особое название – «Скала смены костей».

Я был рад тому, что начал кое-что понимать посреди окружавшего меня молчания, и внезапно почувствовал, что впереди меня ждет нечто хорошее. Плот уже плыл по реке Цзюцюйси. Зеркальная поверхность воды вдруг вылилась в целое бирюзовое море. Оглянувшись, я увидел, как в лучах заката прихорашивается очаровательная гора Юйнюйфэн. Лодочник продолжал рассказывать свои бесконечные истории.

Ноябрь 1990 года

Горы Уданшань – шедевры богов и людей

Во время путешествия по горам Уданшань среди великолепных вершин, крутых обрывов и вековых деревьев больше всего меня поразили местные дворцы. Их построили для императора и его приближенных. При взгляде на них трудно представить, как среди безлюдных диких гор на территории восьмисот ли могло возникнуть так много красных стен и крыш с зеленой черепицей, деревянных стоек, каменных мостов и медных позолоченных дворцов. По последним данным, здесь девять дворцов, восемь монастырей, семьдесят два храма и двадцать семь тысяч домов. Мне действительно трудно понять, как в горах Уданшань могли появиться эти шедевры архитектуры.

Правитель Чжу Ди[54] первым развернул здесь масштабное строительство. Как известно, он нарушил принцип передачи власти феодальных императоров и занял трон, предназначавшийся его племяннику. В его правление завершились два самых больших проекта в истории китайского строительства. Первый – возведение Гугуна на севере. Так на память потомкам остался самый знаменитый императорский дворец в стране. Второй – строительство храмовых дворцов в горах Уданшань. Это самый большой комплекс храмовой архитектуры в Китае. Согласно историческим источникам, для возведения местных дворцов Чжу Ди использовал налоги девяти провинций Цзяннани[55]. Более трехсот тысяч мастеров трудились здесь в поте лица двенадцать лет. Историки думают, что таким образом император пытался заручиться поддержкой богов и защитить трон. Возможна и другая, более веская причина: горы Уданшань обладали стратегически важным расположением, поэтому здесь могла бы появиться вторая политическая столица. Впрочем, все это не так важно. Важно то, какое культурное наследие нам досталось. Я понял это, когда воочию увидел местные дворцы.

Величественный дворец Тайхэгун («Дворец великого спокойствия») возведен на вершине горы, высота которой 1612 метров над уровнем моря. В эпоху Мин построили главный вход в монастырь, храм для поклонения, Золотой павильон и еще пятьсот двадцать сооружений. К нашему времени сто пятьдесят архитектурных объектов сумели пережить всевозможные ненастья и пожары войн. Удивительно, что этот комплекс тоже назвали Запретным городом, как и Гугун в Пекине. У него такие же длинные красные стены, только окружают они «Императорский город» на самой высокой вершине. Отсюда открывается вид на синее небо, реку Ханьшуй, безбрежный лес, белоснежные облака, парящие между семьюдесятью двумя вершинами.

Самая красивая достопримечательность Тайхэгуна – Золотой павильон. Главный зал в нем отлит из меди и только снаружи покрыт червонным золотом, но все равно это самый настоящий павильон. Его высота составляет 5,5 метра, ширина – 4,4 метра. На балках доу-гун торчат шипы, на коньках крыш – фигурки людей и зверей, под загнутыми углами крыши – колокольчики. Павильон окружен высоким частоколом. Чего только здесь нет! Без усилий открываются и закрываются украшенные узорчатой ажурной резьбой окна и двери. Внутри зала тоже роскошная обстановка. Осторожно открыв дверь, я увидел в центре статую сидящего Владыки севера Чжэнь-у[56]. Ее высота составляет 1,86 метра. По легенде, Чжу Ди велел художнику изобразить Чжэнь-у. Набросок ему не понравился, и он приказал убить мастера. Та же участь постигала и других, пока один из художников втайне не узнал пожелания императора. Он сделал набросок в соответствии с видением правителя, и его тут же утвердили. До сих пор все изображения Чжэнь-у в местных храмах делают по этому образцу. Чжу Ди был очень силен в политике. Он захватил трон на юге, освоил пустыни на севере, издал указ о составлении «Энциклопедии Юнлэ», которая среди прочего содержала перечень всех его политических и военных достижений. Император обладал жестоким характером, к тому же ему нравилось лицемерить. Однажды Чжу Ди велел знаменитому конфуцианцу Фан Сяожу написать официальный указ об инаугурации. Тот отказался и вместо указа начертал иероглиф «узурпатор». После этого император казнил Фан Сяожу и уничтожил всех его родственников и учеников, убив в общей сложности 873 человека. Как-то раз моль испортила ему одежду, на что Чжу Ди лишь небрежно сказал: «Хоть это существо и ничтожно, оно живое, нельзя наносить ему вред».

Посмотрим на Верховного владыку Чжэнь-у. Он выглядит безмятежным, абсолютно спокойным и даже немного добрым. Серьезный человек с круглой головой, большими ушами, без головного убора, с короткими усами, искренними глазами, императорским носом, крепкой талией и широкими плечами. Его руки сложены на коленях, пристальный взгляд направлен вперед. Примечательно, что на нем парчовый халат с изящны

ми узорами, а на груди и руках – железные доспехи, покрытые орнаментом. Хоть его одеяние легкое и повседневное, во всем заметен воинственный настрой. Такой образ действительно подходил императору Чжу Ди. Как на него ни посмотришь – превосходное произведение искусства. Это необычная храмовая статуя, и в ней нет высокомерия. Во всем своем великолепии она демонстрирует связь «божества» и «императора». Я поистине преклоняюсь перед мастерством и замыслом безымянных ваятелей. Бессмертного владыку Чжэнь-у и его свиту – всего пять бронзовых статуй – отлили в Пекине. По Большому каналу их доставили в Нанкин, затем переправили вверх по течению Янцзы, а после – по реке Ханьшуй к подножью гор Уданшань. Там их наконец подняли на вершину – это более тысячи шестисот метров над уровнем моря. Можно только представить, сколько сил и времени было на это затрачено. В горах сохранился высочайший указ Чжу Ди о перевозке этой партии бронзовых статуй: «Настоящим приказываю доставить на корабле в Нанкин статуи для Золотого павильона, в пути на корабле настоятельно требую быть осторожными и осмотрительными. Отправляться немедленно при установлении ясной погоды и попутного ветра. На корабле соблюдать абсолютную чистоту». Далее была прописана фраза: «На корабле должна быть абсолютная чистота, готовить еду запрещено». Видимо, император настолько озаботился этим, что даже в официальном приказе позволил себе повториться. Имея представление об исторических событиях того времени, мы невольно понимаем и культуру. Я благодарен неизвестным мастерам и художникам, которые шестьсот лет назад оставили для нас так много образцов архитектуры, скульптуры и живописи.

Тайхэгун стоит на самой вершине Уданшань. Это результат невероятного мастерства строителей. Юйсюйгун («Дворец Нефритового тигра»), наоборот, расположен у подножья горы Уданшань. Он находится на наименьшей высоте над уровнем моря, занимая при этом самую большую территорию. Его также называют Лаоингун («Старый дворец») и Сингун («Походный дворец»). Очевидно, в правление Чжу Ди он был центром строительства, к тому же служил точкой дислокации армии, местом осуществления императорских дел и базой отдыха во время длительных путешествий. Чжу Ди начал его возведение на четвертый год после начала создания пекинского Гугуна. Дворец Нефритового тигра повторял его по форме, только в меньших пропорциях. Ворота монастыря, храм Тайшань, павильон Юйбэйтин, – с каждым годом территория строительства расширялась. Количество дворцов в Уданшань в период расцвета превышало две тысячи. Они занимали территорию больше восьмисот тысяч квадратных метров. Во время войн, пожаров и наводнений императорские покои, дворцовые залы и павильоны постепенно приходили в запустение и упадок. К 1990-м годам отложения ила достигли двух метров в глубину, море изменилось, за стенами дворца появились огромные заросли. В 1994 году на чистку территории потратили больше миллиона юаней. Только тогда внутренние помещения дворца в целом обрели свой первоначальный вид.

Как только я вошел в главные ворота комплекса Уданшань, моя душа затрепетала. В глаза бросилась покинутая площадь. Землю покрывали каменные плиты размером в столешницу с блестящей ровной поверхностью. Наверное, когда-то здесь бурлил людской поток из желающих поклониться. Ныне дикие травы, пробивающиеся сквозь трещины в камнях, говорят о том, что храм пережил много лет одиночества.

Золотой павильон горы Уданшань

Образ величественного дворца и бурые руины подчеркивает непрерывная цепь далеких гор. Она напоминает Великую Китайскую стену или египетские пирамиды. Это другой Запретный город. В нем под ногами такая же площадь, как за воротами Умэнь в Гугуне, но этот дворец давно заброшен. В отличие от пекинского Запретного города, здесь во дворе много защитных навесов над стелами. Навесы большие, я никогда таких не встречал. В других храмах перед усыпальницами стоят обычные мемориальные камни, плоские и вертикальные, и с ними четырехугольные колонны с крышей от дождя. Теперь я увидел целый павильон, войти в который можно только по лестнице в несколько десятков ступеней. Рассмотреть его полностью получится лишь подняв голову. Высота стен больше девяти метров, толщина – 2,6 метра. Стены выкрашены в красный цвет, а крыша выложена зеленой черепицей. Увы, она уже частично обрушилась, и в ней появились дыры. Теперь сквозь высокую траву и карликовые деревья на гребне стены видны белые облака на синем небе. По сути, это такой маленький дворец. Внутри него находится холодная, как лед, каменная стела, напоминающая статую божества в храме. Она весит более ста тонн, а ее постамент выше человеческого роста. На каждой стороне выгравированы высочайшие указы. В первом говорится о строгих правилах на горе: «Всем отшельникам до единого запрещается конфликтовать и шуметь, тревожить других во время выполнения упражнений, препятствовать кому-либо в совершенствовании». Во втором написано: «В день завершения строительства не раз себя проявит божественный дух, счастливое предзнаменование озарит небосвод, засияют в своем блеске горные вершины».

Стоя в павильоне и глядя на север, я вижу площадь, Мосты золотой воды, яшмовую балюстраду и величественный главный зал. По своей роскоши они ничем не уступают Гугуну в Пекине. Здесь легко можно представить, как императора провожает в поездку почетный караул во дворце Нефритового тигра; так и слышишь, как произносят пожелания на долгие годы и восхваляют божественную власть императора и его величие. Вот только роскошная походная резиденция не дождалась своего хозяина: Чжу Ди скончался в дороге в 1424 году. После его смерти союз человека и божества в лице императора продолжали почитать в эпохи Мин и Цин вплоть до провозглашения Китайской Народной Республики. Список титулов Чжэнь-у удлинялся, количество паломников, посещающих храм, росло. Тем не менее этому культу личности было не под силу спасти владыку.

Культурный слой расширялся, появлялись шедевры архитектуры, литературы, живописи, скульптуры, музыки, ушу. Среди живописных видов этого императорского склона расположился дворец Уюньлоу – пятиэтажное строение высотой 15,8 метра. Центральная колонна внутри него пересекается с двенадцатью перекладинами (соединяющими колоннами). Площадь сооружения – 544 квадратных метра. На юге раскинулся скалистый пейзаж. На середине скалы видно «висящий» дворец примерно три метра длиной. Постройку украшают вырезанная голова дракона весом в тонну, орнамент в виде облаков, которые предвещают счастье, и солнечных лучей, напоминающих факелы. Разгадка ее тайны недосягаема, я не говорю уже о тонкости этой работы.

Однажды я отправился в заброшенный старый храм, по дороге разговорился с проводником, и тот поведал, что неподалеку есть овраг с пещерой. Расчищая путь и раздвигая траву, я спустился туда и неожиданно обнаружил вырезанный портрет Ван Вэя и строки из его стихотворения. Трудно вообразить, сколько еще сокровищ и шедевров искусства таят эти места среди холмов и оврагов под медленно плывущими облаками.

Строительство храмов с эпохи Мин расширялось, но феодальные династии Китая все заметнее приходили в упадок. Императрица Цыси к своему юбилею затеяла перестройку парка Ихэюань[57], который в итоге достался потомкам. Чжу Ди тоже построил фамильный храм для себя, тем самым подарив и нам несравненную культуру Уданшань. Так происходило не только в Китае. Многие мировые архитектурные шедевры – египетские пирамиды, Тадж-Махал, Акрополь – были дворцами и храмами императоров, королей, богов. В конце концов все они перешли от своих законных владельцев в лоно культуры. История повторяется. Рассчитывая на покровительство духов, монархи сооружали храмы, утверждая свою власть как волю неба. Когда же о них забывали, храмы становились частью искусства и культуры, божества – объектами культуры, а когда-то порабощенные мастера – субъектами художественного творчества. История пишется не по воле человека. Порой она «не разбирает ценности вещей» и отбрасывает забытое, сохраняя то, что осталось.

В 1994 году горы Уданшань были внесены в список Всемирного наследия Юнеско.

«Жэньминь Жибао», 1 ноября 2011 года

Записки о горе Луяшань

В провинции Шаньси множество гор. С юга на север тянутся горные цепи Тайхан и Люйлян, первая на юго-востоке, вторая – на северо-западе. Во всей провинции почти не встречаются равнины. Среди самых знаменитых гор стоит отметить Хэншань, где императоры совершали жертвоприношения Небу и Земле. На горе Шоуяншань умерли Бо И и Шу Ци, оставшись верными свергнутой династии Инь[58]. На Мяньшань погиб от огня Цзе Цзытуй, не принявший должность от Вэнь-гуна[59]. Из-за широкой известности памятников старины туристы часто забывают о прелести местного пейзажа. Мы решили не посещать самые популярные достопримечательности, а отправиться на главный пик горы Луяшань в природном заповеднике на севере от гор Люйлян и Ляншан.

На рассвете было пасмурно. Мы взяли сухой паек и воду. Путь на машине от юго-восточной части уезда Учжай до въезда в большое ущелье занял не больше десяти минут. Ущелье было усыпано камнями размером с ковш, горные пики с обеих сторон заслонили небо и солнце. Машину подкидывало то вверх, то вниз, словно лодку на волнах. Она плотно прижималась к подножью гор и ползла, будто черепаха. До деревни было всего десяток ли, а казалось, что мы попали в другой век. Я во все глаза смотрел из окна на камни: они походили на горные пики, которые поднимаются друг за другом, подобно побегам молодого бамбука. Вот один лежит как тигр, пестря узором. Рядом глыба побольше, словно каменный дом, стоящий на одной ножке. На пике горы навалена груда камней; кажется, что они вот-вот рассыплются и скатятся, если их подтолкнуть. Деревьев здесь мало, вокруг одни иссиня-черные камни в водяных разводах. Так и видишь, как в доисторические времена эти глыбы возвышались над стремительными горными потоками, изрезавшими долину, словно тофу[60]. Вода внезапно отступила, и остались безмолвные камни, высокие горы, глубокие впадины и тишина.

Горы Луяшань в Синьчжоу

Мы направились дальше. Трава, словно ароматный ковер, устилала горные склоны. Между ними тут и там мелькали сосны. Деревьев становилось все больше. Прямые стволы сосен и елей, похожие на палочки для еды, очень плотно примкнули друг к другу, и невозможно было разглядеть, что там в глубине. Гора соответствовала своему названию[61]: неприступные скалистые гребни, покрытые деревьями, нагромождались друг на друга, словно соцветия камыша. Поднимаешь глаза – повсюду лес. Все, что поблизости, было темно-зеленого цвета, чуть дальше – насыщенно-зеленого, еще дальше – светло-зеленого. Так продолжалось ярус за ярусом. В итоге остался лишь тусклый слой, сливающийся с небосводом. Автомобиль, как маленький кораблик, пробирался через гребни этих зеленых волн.

Примерно к половине десятого мы были у главного пика. Облака потемнели, потяжелели, словно вот-вот обрушатся ливнем. Лесники у подножья горы сказали, что пойдет дождь, поэтому на гору взбираться запрещено. Мы прибыли издалека и, конечно, не согласились вернуться назад. Вместо этого каждый отломил себе по ветке сухого дерева и вошел в темный лес. Над головой плыли облака, в лесу мерцало. Слой опавшей листвы высотой в один чи покрывал землю, и на месте наших шагов оставались вмятины. Эти места посещают редко, а сегодня из-за дождя здесь и вовсе никого не было. В пугающей тишине слышалось, как капли падают на сосновые ветки и ветер шумит, забавляясь с листвой. Под ногами шуршали листья, самодельные посохи продавливали в них дыры. Со всех сторон встречались огромные деревья, пораженные молнией: некоторые ударило в самый центр, другие срубило под корень. Вид у них был удручающий. Увядающий черный ствол одного дерева покрылся толстым слоем зеленого мха. Оно стояло посреди леса, словно чудовище. Поднимаешь голову, чтобы посмотреть на него, – и бросает в холодный пот. Ведущий нас на вершину Лао Ян сказал, что поднимается здесь уже в одиннадцатый раз. Девять раз он ошибался дорогой. Сегодня ему не хотелось повторять свою ошибку.

Мы взбирались уже примерно час, когда внезапно в глаза нам ударил яркий свет. Между двумя пиками оказалась открытая местность. Легкие облака и туман соединяли поверхности двух гор, нежно обволакивая деревья на склонах. Чуть в отдалении расположилась ровная круглая полянка. На ней не было ни дерева – только зеленая трава, на которой ярким пятном возвышался желтый цветок, сиявший на фоне дождя, как созвездие. Казалось, будто это красивая девушка только что вышла из воды. Зеленые деревья и белые облака составляли ей компанию. У нас поднялось настроение, мы распевали песни. Восточная тропинка на вершину была размыта. Гора становилась круче, пики казались все недоступнее, а пейзажи – удивительнее. Мы карабкались по каменным ступеням, туман пробирался в рукава. Ногами мы будто смахивали облака, а под нами скрывались реки и горы. Небо и земля слились воедино, в одно сплошное белое облако, которое бурлило, словно волны океана. Ветер колыхал верхушки деревьев, и они шумели подобно могучему войску.

Иногда мощенная камнем дорога проходила через узкое ущелье между двух гор. Внезапно возникло густое клокочущее изнутри облако. Казалось, будто у подножья горы сражалась многочисленная армия и клубы пороха поднялись в небо. Резко похолодало. Мы решили не медлить. Чтобы взобраться на вершину, надо было пройти сквозь тесную расщелину, где помещался только один человек. Затем нас ждала лестница, которая соединяла две вершины и называлась «девять качающихся ступеней». Отсюда не было видно земли. Лестница оказалась самым опасным местом здесь; местные говорят, что только безгрешные осмеливаются преодолеть ее. Сейчас там есть ограждения с двух сторон, но вид сверху по-прежнему ошеломляет. Деревянные ступени вели на пик Луяшань. Сам он представлял собой большой валун, похожий на огромный гриб, который вытянулся вверх. На нем стоял Малый храм – Храм наследника престола. В прошлом это был конечный пункт для тех, кто приходил молиться о дожде. К этому моменту облака и туман настолько все окутали, что не видно было, где небо, где земля. Появлялись и исчезали углы карниза величественного дворца и несколько древних сосен в облаках. Наверное, я никогда еще не поднимался от земли так высоко.

Дождь продолжался. С помощью палок мы спустились с горы. Стоило зайти в лес, как одежда промокла насквозь. Ботинки покрылись лепестками и листьями и стали похожи на вышитые туфли. Лесник со смехом сказал, что еще ни разу не видел таких энтузиастов, как мы, и пригласил нас к себе погреться. На душе было так радостно, что мы не обращали вни

мания на мокрую одежду и замерзшие ноги, поэтому вежливо отказались и спустились с горы на машине. У подножья дождь начал стихать. Мы огляделись. Бесчисленное количество капель водопадом повисло на деревьях. Нежные и невесомые, они спускались со светло-зеленых верхушек, прыгали по камням и стекали в долину. За последнее время вода в ней сильно поднялась. Вокруг нас не было ни капли ила, только первозданная чистота.

Пока другие сидят дома и не хотят отправляться туда, где не ступала нога человека, мы это сделали и по праву могли собой гордиться.

Апрель 1987 года

Гора Минъюэшань во время дождя

В западной части провинции Цзянси между реками Сянцзян и Ганьцзян спряталась гора Минъюэшань. О ней мало кому известно. Местное правительство досадует, что немногие знают о красоте прекрасного нефрита, из которого сделаны диски би (древнекитайские артефакты. – Примеч. пер.), немногие знают о прекрасных предметах интерьера, [которые здесь изготавливают], поэтому часто приглашает иностранных и китайских журналистов, а также писателей в исследовательские путешествия.

В первый день туристы отправились к канатной дороге, которая вела на вершину. Ноги вязли в облаках, туман заползал под одежду, а им все было нипочем. На второй день состоялся поход к Великому храму. Это величественный дворец с новой ослепительной черепицей. Однако это все мелочи. В тот вечер половина людей уехали.

На третий день моросил дождь, но хозяин вновь пригласил всех оставшихся на прогулку. Мы пешком взобрались на гору. Пройдя в ворота монастыря, увидели несколько стволов съедобного бамбука толщиной в два кулака. На их совершенно гладкой темно-зеленой поверхности лежал тонкий слой влаги. Листья на коленцах еще не поблекли, значит, бамбук – этого года.

Гора Минъюэшань

При этом бамбук был настолько высок, что вполне мог «схватить луну в облаках». Это нас воодушевило. Мы один за другим стали подниматься, чтобы сфотографироваться на его фоне. Потом начался поход в горы.

Слева от дороги находилась гора, справа – река. Куда бы мы ни посмотрели, повсюду были глина, камни и изумрудный бамбук. Картину дополняла безбрежная река. Рассмотреть ее удавалось с трудом: она текла между двух гор, в ущелье, которое по форме повторяло их контур. С каждым шагом мы постепенно забирались все выше. Ущелье можно было описать четырьмя словами: бамбук, деревья, камни и вода. Одинокий речной поток, белые гребешки волн разлетались во все стороны. Бамбук и деревья смешались между собой. Зелень отдавала краснотой, словно осенний дикий пейзаж. На нашем пути вставали камни иссиня-черного цвета: большой высился будто башня, рядом была глыба поменьше. Камни появлялись на обоих берегах, частично принесенные сюда половодьем; и большие, и маленькие, все они были гладкими и круглыми. Мелкий дождь то шел, то прекращался, мягко увлажняя кожу и одежду. У обочины с видом на долину лежал валун. Со всех сторон его оплели ползучие деревья, и получились естественные перила. Я воскликнул: «Просто каменная смотровая площадка!» Мы опирались на «перила» и смотрели вдаль. Реки и горы словно уходили прямо в небо. Виднелись многоярусные волны бамбука, стволы которого временами будто выглядывали из леса. Вспомнился Су Ши: «Бамбук, у которого одна ветка наклонилась наружу, – еще прекраснее»[62]. Бамбук независимо от времени года всегда темно-зеленого цвета, молод и полон энергии. Другие тоже заговорили о поэте, о том, что лучше не есть мясо и что в доме непременно должен быть бамбук. Спросили о продовольственных рынках в городе, где можно приобрести его побеги. Хозяин заметил наш интерес к растению и вдруг спросил:

– А вы знаете, что мы делим бамбук на мужской и женский?

Мы разом замолкли, сказав, что не знаем. Он продолжил:

– Это можно определить по первым листикам от земли. Если листик один, то бамбук мужской, а если два – женский.

Все были очень удивлены и, рассмотрев бамбук, действительно увидели отличия. Я люблю это растение, но не знал такого секрета. Все спрашивали, для чего же нужно об этом знать? Ответ: чтобы сажать побеги! Все горные жители знают: копать побеги бамбука можно только у тех, что считаются женскими, с двумя ростками. Ведь раньше эта гора была не просто туристическим объектом, здесь действительно выращивали бамбук.

Мы преодолели еще несколько ли, прошли висячий мост и оказались на отрезке дороги, которую покрывала брусчатка. Внезапно на нашем пути появилась отвесная скала, окруженная со всех сторон зелеными деревьями глицинии. С нее спускался водопад высотой в многоэтажное здание. Это зрелище напомнило мне наскальный рисунок, на котором изображен стремительный поток реки. Водопад не был похож на великие реки Янцзы и Хуанхэ, его воды простирались на восток, словно Млечный Путь, раскинувшийся на тысячу ли. Я не мог приблизиться к краю скалы. Налетевшие влажные облака и густой туман словно тянули нас отправиться в небо. Я сразу повернул назад. Оглянувшись на дорогу, я увидел лишь облака и туман: они быстро и легко проносились над величественной и изумительной горной вершиной. Между соснами скрывался древний храм. Бамбук на дне ущелья бился о берег. Поток воды журчал, как будто играя на цине[63]. Изредка мелькали охапки багряных листьев, лежавшие между камнями, словно огоньки в ночи.

Хозяин стоял перед каменной хижиной на середине склона. Он помахал нам рукой, нетерпеливо ожидая, когда мы спустимся. Там для нас уже был готов чайный столик с двумя видами чая. Первый заварили из местной сои, цедры и имбирного корня; у него был солено-острый привкус, который медленно западал в душу. Этот чай рассеивал холод и согревал желудок. Вторым был дикий чай, собранный в этой горной местности. Своей чистотой и бледным цветом он напоминал туман за окном. Мы молча держали чашки и смотрели вдаль. Прошло достаточно времени, прежде чем кто-то подал голос:

– Уже поздно, нужно спускаться.

Я ответил:

– Не пойду. Буду сидеть здесь до следующей весны, чтобы вкусить бамбуковые побеги.

«Жэньминь Жибао», 11 марта 2010 года

Ночные разговоры в горах

Горная местность южной части автономного района Нинся достаточно обширна. Плотность населения, наоборот, низкая, и с наступлением ночи деревни погружаются в абсолютную тишину.

Приятель рассказал мне такую историю. Однажды он приехал в местную деревню. После ужина было нечего делать, оставалось вместе с другими слушать небылицы старика под японской софорой. Толпа увлеченно ему внимала. Вдруг он замолк, а потом тихо сказал:

– Что-то надвигается.

Люди прислушались, но ничего не заметили. Старик сказал:

– Прислушайтесь еще.

Один из сидящих в середине наклонился, приложил ухо к земле и действительно поймал звук. Урывками доносился чей-то топот. Все испугались и замерли. Высокие горы, маленькая луна… Только горный ветер колышет сухую траву. Через некоторое время кто-то предположил, что идут двое. Другой сказал, что один из них большой, а второй – маленький. Третий решил, что это человек с собакой. Луна на горизонте освещала горный хребет, за ним тянулась легкая тень. Шаги приближались. Тут все увидели мужчину, который двумя руками тянул обезьянок на поводках. Старик радостно сказал:

– Это пришел человек с обезьянками!

Путник поторопился подойти и поздороваться. Он прошел за ночь несколько десятков ли и еще не ел. Войдя в дом, он вернулся с лепешкой и сказал:

– Прежде всего надо утолить голод.

Он поделил лепешку на три части и дал два кусочка своим обезьянкам, а обрадованные животные мигом проглотили угощение. Толпа воодушевилась и запрыгала от восторга. Все окружили обезьянок и их хозяина.

В горах светло и высоко. Здесь не происходит ничего особо интересного. Увидеть человека с обезьянками тут – редкое радостное событие.

Сентябрь 2001 года

Незабываемые водные пейзажи

Водопад в Нянцзыгуани

Нянцзыгуань величественно возвышается на востоке от горного хребта Тайханшань, на самой границе провинций Шаньси и Хэбэй. Впервые это место упоминается в летописях эпохи Тан. Они рассказывают о том, что Пин Ян, младшая сестра императора Тай-цзуна, приказала разместить здесь военный гарнизон и построить заставу. Отсюда и возникло название Нянцзыгуань – «Бабья застава».

Жарким июльским днем мы отправились на машине из уездного города Пиндин в путь длиной девяносто ли. Нас сопровождали высокие горы и глубокие ущелья, густые травы и редкие деревья. Горный ветер не отставал, тонкие нити холода вплелись в его трепещущее полотно. На горе были две заставы. От старой осталась лишь пара домишек да развалившаяся каменная лестница из двадцати семи ступеней. Она оказалась настолько крутой, что, взбираясь по ней, приходилось низко наклоняться и даже цепляться за ступени руками. Новая застава сохранилась намного лучше. Дорога здесь спускалась до самого подножия. Через арку заставы могла бы пройти только одна телега, запряженная одной лошадью. В такую крепость было не проникнуть многочисленному вражескому войску. Городская стена, извилистая как гигантская змея, поднималась и спускалась, повторяя очертания горного рельефа. На дне ущелья ветер подхватывал и разносил звуки воды, похожие на непрекращающиеся раскаты грома. Невольно вспоминаешь о событиях давно прошедших дней. В начале эпохи Хань военачальник Хань Синь в ожесточенной схватке здесь одержал полную победу над царством Чжао. Сегодня вокруг горы и в ущельях россыпью встали заводы, офисные здания, жилые районы и военные гарнизоны – признаки цивилизации в этом отдаленном месте. Здесь к тому же находятся знаменитые источники: их воды питают зеленые ивы на горных склонах. Равнинные северные пейзажи немного напоминают Цзяннань.

Девятая застава Великой Китайской стены – Нянцзыгуань

Сначала мы отправились к Юйлунцюаню – Источнику нефритового дракона. Теперь там стоит электростанция, превращающая энергию воды в электричество. Пасть древнего дракона, откуда раньше извергался поток воды, уже не рассмотреть. Видно только большое устье, прикрытое каменным козырьком, по бокам которого просверлено шесть отверстий. Вода источника бьет прямо по нему и вытекает из отверстий, собираясь в один большой водоем. Мы забрались на козырек. Под ногами раздавались удары, как по туго натянутой мембране гонга. Посередине водоема стояла каменная ладья, по одну сторону от которой был вымощен камнем бассейн. Удивительно, но в этом бушующем потоке не было ни ила, ни песка. Вода здесь голубая и чистая, как небо в погожий денек. В бассейне весело плескались и сновали рыбками беззаботные дети.

В Нянцзыгуани больше сотни источников. Наиболее величественно выглядит Шуйляньдун – источник и пещера за водяной завесой. Мы пересекли горный гребень и на противоположном отроге увидели ниспадающий водопад. Его центр оказался как раз напротив нас. С этого места открывался прекрасный обзор. В постоянной влажности позади водопада густо разрослись мхи и вьюны: темно-зеленая масса толстым мягким ковром укрыла поверхность скал. Водопад белым лучом в высоте прорезал насыщенную зелень и рассыпался вдоль склонов бесчисленными жемчужинами. Он напоминал шелковое полотно на зеленой стене. Озаренные ярким солнцем изгибы словно только и ждали, когда их коснется кисть художника или поэта.

Я смотрел на водопад. Что-то во мне всколыхнулось, и, цепляясь за стебли растений, я решительно направился ко дну ущелья. Мои спутники криками пытались остановить меня, но мне было не до них. Дно ущелья усыпали огромные валуны, гладкие и белые. Когда-то их принесло сюда половодьем, и теперь они неподвижно лежали здесь. Тот похож на корову, а этот – на слона, третий поменьше – на барана, четвертый – на коня… Отвесные стены являли собой совсем другое зрелище: местами камни выдавались вперед, местами глубоко утопали. Их поверхность испещрили тонкие линии, похожие на беспорядочно разбросанные сосновые иглы или пчелиные соты. У них оказался неопределенный, желтовато-белый цвет. Все это вместе образовывало удивительный рельеф. Если бы рядом вдруг появился художник-абстракционист и сказал, что видит в этих линиях людей, зверей, машины, коней или деревенские избы, то никто не стал бы ему возражать. По дну ущелья струился легкий туман; сквозь него оставшиеся наверху скалы и водопад казались накрытыми тонкой вуалью. Здесь были и сталактиты. Они отличались от гуйлиньских: те, обточенные водой, выстраиваются частоколом колонн. Местные же сталактиты истончились от тумана и влаги, превратились в подобие карликовых деревьев, каждое из которых красиво по-своему. Здесь их зовут камнями-губками. Из-за пористой поверхности такой камень, поставленный на поддон с водой, будет постепенно впитывать жидкость. Если на него положить бобы, зерна пшеницы или подсолнуха, то они прорастут. Такая миниатюрная гора с весенней порослью украсит любую комнату.

Со дна ущелья я не только внимательно рассмотрел водопад, но и ощутил все его величие. Голубую полоску неба зажало между двумя отвесными скалами. Стремительные потоки воды ревели громогласно, как тигры. За водяной завесой без конца и края тянулись пышно разросшиеся растения. Согласно легенде, где-то внутри находилась пещера Владыки Лао, в которой раньше жили святые. Я вспомнил стихотворные строки из описания уезда:

В Нянцзыгуани вода вздымается до неба,

Зари последний красный луч погас,

На сотни миль слышны раскаты грома,

Святым в пещере не сомкнуть усталых глаз[64].

Там, где заканчивался водопад, клубилась водяная пыль, образуя непроницаемый туман. Набравшись смелости, я сделал несколько шагов вперед. Большие и маленькие капли-жемчужины тут же облепили мне лицо и волосы. Я задрал голову и посмотрел на водопад. Отсюда казалось, будто на землю опрокинулся Млечный Путь. Вода в непрерывном движении клокотала и бурлила. Су Дунпо говорил о горах Лушань: «С одной стороны видишь кряжи, с другой – пики»[65]. Глядя на водопад Нянцзыгуани, я мог сказать, что издалека он похож на застенчивую девушку, а вблизи – на свирепого тигра. Я весь промок, поэтому отступил назад и сел на огромном валуне поодаль. Я любовался водой. Это был источник, но не из тех, что сочатся из земли неспешной тонкой струйкой. Это был водопад, но не из тех, чьи бурные воды перемешаны с глиной и песком. В своем быстром и легком падении эта вода казалась прекраснее, чем догоняющие друг друга волны Хуанхэ, и громче, чем полноводная Янцзы. Даже поднимающиеся до небес морские валы не могли бы сравниться с ее красотой. Открытый, ласковый, приветливый, щедрый водопад бросал пригоршни жемчужин. Они зависали на мгновение в воздухе, рассыпались, устремлялись вниз и разбивались в мелкую пыль. На дне ущелья они снова собирались в прозрачный поток. Огибая камни, он уносился прочь. В полном одиночестве я вдыхал сдобренный водной пылью воздух, слушал музыку воды, ударяющейся о камни, и любовался радугой в солнечном свете. Чистый источник мирно проникал прямо мне в душу. Мои спутники махали сверху, зовя поспешить обратно. Очарование водной стихии будто сковало меня. Казалось, у меня для нее осталось еще много невысказанных слов.

На обратном пути я разговорился с одним гидрологом. Оказалось, что на сотни ли вокруг здесь стоят известняковые горы. У них между камнями множество трещин, сквозь которые глубоко под землю просачиваются поверхностные воды. Они движутся с хребтов Тайханшани на восток и здесь резко опускаются вниз из-за сдвига пластов. Вся отфильтрованная камнями чистая вода вырывается на поверхность. В этих местах повсюду бьют малые ключи и большие источники. Некоторые жители могут сдвинуть каменную плиту у своего дома и черпать оттуда воду. Влага, которая долго накапливалась, наконец находит здесь выход.

Июль 1981 года

Водопад Хукоу

Водопад Хукоу («Горлышко кувшина») находится на границе провинций Шаньси и Шэньси. Я бывал там дважды.

Первый раз я приехал туда в сезон дождей. Перед отъездом меня предупреждали: «Это самое опасное время для таких поездок. Ни в коем случае не ходи на берег реки. Если вверху по течению пойдет дождь и хлынет паводок, то тебе не спастись». Действительно, уже на полпути к водопаду в карабкающейся по горному серпантину машине я услышал глухой рокот волн. В ущелье клубился густой туман. Я набрался смелости и спустился к берегу. Река походила на бурлящий котел. Водопад Хукоу не падает с высоты, заставляя людей задирать головы, чтобы посмотреть на него, – он скатывается с ровного плато в ущелье ниже. Сверху виден только быстро движущийся поток воды. В сезон дождей ущелье переполнилось пенящейся клокочущей водой. С неутомимой мощью в него вливались новые струи. В плотной пелене я пытался увидеть водопад таким, каким представлял его себе ранее. Там не было ничего, кроме залитого водой ущелья. Всюду из тумана выныривали беспорядочно разбросанные камни, в лицо ударял водяной дым. Я не слышал ничего, кроме оглушительного рева волн. В голове билась только одна мысль: вдруг сейчас спустится паводок и поглотит меня? Я окинул взглядом окрестности и поспешил оставить опасное место. Отойдя на приличное расстояние, я посмотрел на клубы белого дыма позади. Сердце бешено застучало в груди…

Водопад Хукоу

Во второй раз я выбрал для поездки самый сухой сезон. После весенних заморозков горы еще не обрели свой обычный цвет, а само ущелье казалось непривычно широким. Я с легкостью спустился вниз. В это время года берега Хуанхэ похожи на огромное каменное ложе. Слой мелкого песка укрывает его, словно мягкая простыня. Песок здесь плотный и одновременно рассыпчатый. Я шел, пока не достиг середины реки. Неожиданно обнаружилась еще одна река, которую образовал резко уходящий вниз овраг. Местные жители называют его Лунцао («Драконий ров»). В месте, где в него попадает вода, невозможно измерить глубину. Здесь поток направляется вниз и создает то самое «горлышко кувшина». Опершись спиной на большой камень, я посмотрел вверх. Края Т-образного Драконьего рва подпирают широкую реку. Мощные струи из русла шириной в полкилометра стекают рядами. Они толкаются, соударяются, поторапливают друг друга. Идущие впереди расчищают путь, следующие прикрывают тыл. Желтые волны бьются о камни и взрываются снопами белоснежной пены. Остывший пепел гор и молчаливая синь неба… Кажется, что во всей Вселенной нет ничего, кроме этой воды. Быстро бегущая река вдруг натыкается на глубокий обрыв шириной в сорок с лишним метров. Вода не успевает опомниться и на всем ходу падает с него. На дне ущелья крутятся воронки, и вода бурлит, будто в котле. Местные рассказывали, что однажды в водопад свалилась черная свинья. Когда ее туша всплыла, не ней не было ни единой щетинки. От такого рассказа у меня мороз пробежал по коже.

В этом месте Хуанхэ сужается и спускается вниз. Ровную, как циновка, поверхность воды вдруг затягивает обрыв, связывает тугими жгутами и обрушивает в Драконий ров. Там она сначала прыгает по камням, потом делает поворот и падает, падает, падает. В падении разбивается на капли, окутывается туманом. Со дна ущелья поднимается радуга, тянется от одного края Драконьего рва до другого, рассекает туман и тает на фоне далеких гор. Огромная водяная масса не может уместиться в «горлышке кувшина». Потоки подмывают берега, с грохотом катятся вдоль рва. Безудержный и огромный, величественный, как море, водопад простирается ковром. Кажется, что его непрерывно встряхивает невидимой рукой. Еще больше он похож на выходящую из прокатного стана сталь – такой же мощный и яростный. Хукоу – не просто поток желтых волн. Они наперебой несутся вперед, юркими источниками просачиваются везде, где только можно, откатываются назад и ищут обходные пути. Волны рассыпаются у берегов Драконьего рва. Они с рокотом исчезают в трещинах камней, или растекаются по каменным плитам быстрыми ручейками, или выписывают кульбиты, оказавшись зажатыми между валунами. Водные полотна свисают вдоль стен пропасти, глянцевито поблескивают их дорогие шелка… Все подернуто водяным туманом, радуга увенчивает пейзаж. Это неповторимый шедевр живописи. Его симфония ласкает слух. Подумать только, в таком маленьком «кувшине» соседствует столько ипостасей воды – море, река, водопад, источник, туман. Не меньше в нем и человеческих эмоций – радости, гнева, сожаления, злобы, печали. Неужто Создатель решил уместить целый мир в одном «кувшине»?

Налюбовавшись водой, я стал разглядывать камни. Вода проточила в них причудливые ходы, сложные переплетения которых напоминали слои осиного гнезда. Местами в камнях остались глубокие выемки. Весь Драконий ров создала вода. Люди часто приписывают ей такие свойства, как гибкость и податливость. Покорная с виду стихия в безвыходном положении становится безудержной и непримиримой. В ее послушании есть снисходительность, но нет и намека на слабость. Когда терпению придет конец, она даст отпор и померится с соперником силами. В «Записках о путешествиях» Сюй Сякэ[66] написано, что в первой половине XVII века водопад Хукоу находился на расстоянии полутора тысяч метров вниз по течению. Посмотрите теперь, как далеко потеснила твердые камни эта «податливая» вода, трудясь день и ночь.

Река Хуанхэ величественная, широкая. В ее кажущейся гибкости скрывается непоколебимая твердость. Она может быть плененной, но не покоренной, притесненной, но не смирившейся. Она громко заявляет о своем недовольстве. На давление она отвечает отпором, не сдается и уверенно движется вперед. Так же и человек во многих испытаниях обретает свой характер. Прибрежные скалы и рельеф дна заставляют Хуанхэ то подниматься, то опускаться, поворачивать то вправо, то влево. Так создаются ее нрав и величие. Они отчетливо проявляются там, где река переливается через «горлышко кувшина» – Хукоу.

«Жэньминь Жибао», 23 августа 1993 года

Послесловие: об эссе «Водопад Хукоу»

«Водопад Хукоу» – это последнее эссе, написанное мной в должности журналиста. В 1987 году в поездке на водопад Хукоу на реке Хуанхэ мне позвонили из Пекина. Оказалось, что на государственном уровне создано Управление информации и печати. Меня немедленно отзывали в Пекин на работу. На этом закончилась моя тринадцатилетняя карьера журналиста. В жизни каждого случаются такие переломные моменты. Они служат финалом для одного этапа и отправной точкой – для другого. Тогда в Хукоу для меня наступил именно такой момент.

Моя судьба связана с Хуанхэ. Я провел детство и отрочество на реке Фэньхэ – ее притоке. После университета меня распределили в уезд Линьхэ (буквально «Приречный») на берегу Хуанхэ во Внутренней Монголии. Само название уезда говорит о его близости к великой реке. В первый год я работал в селе. В числе прочего в мои задачи входило орошение полей водами Хуанхэ. Глубокой ночью в середине лета, когда смолкают все звуки, а лунный свет мягко струится на землю, можно присесть на краю поля и услышать легкое потрескивание – это кукурузные корни пьют воду Хуанхэ. На второй год я работал в уездном комитете. Моей первоочередной обязанностью было предотвращение весенних паводков. Крепко проспавшая всю зиму Хуанхэ пробуждается под лучами весеннего солнца и сбрасывает с себя ледяные оковы. Вниз по течению дрейфует целая флотилия гигантских обломков льда. Время от времени они образуют заторы, нагромождаются друг на друг и создают импровизированные плотины, у которых есть свойство рано или поздно прорываться. Став журналистом, я в рабочих поездках изъездил Хуанхэ вверх и вниз по течению. Люди и события в дельте реки, а также сезонные и географические изменения оставили в моей памяти глубокие впечатления. В эссе «Водопад Хукоу» сконцентрированы все мои чувства к Хуанхэ и мое понимание этой реки.

Я выбрал его в качестве учебного материала на тему описания воды и водоемов. Также можно обратиться к некоторым другим моим трудам, посвященным Хуанхэ («Заметки о водопаде Хукоу», «Воспоминания о Хэтао», «Три зеленых чуда северо-запада», «Если бы Мао Цзэдун отправился на конную прогулку»), водам и водоемам («Храм Цзиньцы», «Тяньсинцяо – прекрасное место по ту сторону моста», «Море в Чан-дао», «Мое эссе о горах Уишань»).

20 мая 2013 года

Заметки о водопаде Хукоу

Только вода способна скрывать и скрываться, менять свой вид. Она бывает жестокой и нежной, надменной и негодующей, может держать лодку, а может – перевернуть, может подарить жизнь или уничтожить ее. Для этого ей потребуется лишь мгновение. Она то ласковая и кроткая, то необузданно крушит берега и вздымается до небес. Все реки текут прямо или изгибами, но только Хуанхэ под силу принимать разные обличья. Она ложится зеркальной гладью среди глубоких ущелий и летящей лентой чертит свой путь посреди равнины. Вот мчится стремительным потоком, а вот затаивается в низинах. Стиснутая, она грохочет громом и прорывается сверкающими молниями. В зависимости от времени года она беснуется и ревет, взвиваясь ввысь или припадая к земле, или же гладит берега и раскрывает объятья ясному небу, что-то шепча.

Когда-то я был на водохранилище Люцзяся в верхнем течении Хуанхэ. Меня поразили здешние тишина и спокойствие: не река, а озеро. До этого я жил на равнине Хэтао в излучине Хуанхэ и любовался разноцветием и ленточными изгибами великой реки. Бывал я и в Лунмэни, где прочувствовал мощь и величие Хуанхэ. Изъездив реку вдоль и поперек, я наконец обнаружил Хукоу и не смог совладать с эмоциями. Хукоу – единственный водопад на Хуанхэ – находится на территории уезда Цзисянь в провинции Шаньси. Свое название он получил благодаря форме. Вода здесь резко стекает в овраг. Сверху вниз открывается вид на водопад, который весь затянут «водяным дымом». В древних летописях говорится: «В реке клубится дым, лодки идут по земле». Когда лодка доходила сюда, ее вытаскивали и обходили водопад по суше. В этом месте Хуанхэ резко меняет положение из-за гор вокруг, а затем на отмели превращается в бурный поток. Сокрушительный и безудержный, он стремителен, как десять тысяч скакунов, и наполняет шумом всю округу. Река самодовольно катит свои волны и вдруг проваливается в широкий и глубокий овраг, будто наполняет кувшин, переливаясь через края горлышка. Вода бешено бурлит и кружится, от пенящейся массы поднимается радуга, брызги рассыпаются жемчужинами. Внизу образуется водоем; спускающиеся в него струи трепещут, словно занавеси. Ударяясь о потрескавшиеся камни, вода издает громовые раскаты. Она поднимает клубы тумана, похожего на дым, ревет и сотрясается. Грохот разносится на тысячу ли вокруг. Кажется, что взлетающий дракон тревожит долину. От мощи водопада дрожит земля, волны взмывают вверх и опадают. Слоистая порода по виду напоминает тофу. Как писал Сюй Сякэ, за триста лет вода проторила в камнях путь протяженностью в триста метров. Стремительные потоки обтачивают твердые валуны. В народе поговаривают, что однажды в водопад свалилась черная свинья, и в мгновенье ока вода смыла с нее всю щетину, оставив только голую белую кожу. Хуанхэ вобрала в себя самые оглушительные раскаты грома и мощь водной стихии. Ее сила заставляет трескаться камни, и она сама расчищает себе путь. Песок, несомый круговертью волн, вытачивает в валунах глубокие каналы и мелкие впадинки. Окидывая взглядом берега, видишь результат филигранной работы. Под ногами на многие ли простираются каменные пласты. Волны с легкостью кружатся, вертятся, выходят из-под земли, падают с небес. Река использует все возможности, чтобы сдвигать горы. С чувством собственного достоинства она обдает берега свежим ветром и непринужденно исчезает вдали, снова являя нам свое спокойствие, мягкость, стойкость и величие. Преодолев тысячи ли, великая Хуанхэ неспешно впадает в море. Увы! Ей придется сдержать все накопленные силы. Непреодолимое препятствие ожидает великую реку – она должна будет обогнуть горы на своем пути и покориться, всю свою ширь оставить небу и земле. Прекрасная, великая, моя Хуанхэ!

«Жэньминь Жибао», 23 августа 1993 года

Автор на фоне изображения водопада Хукоу на реке Хуанхэ

Улянсухай – израненная красота

Представьте себе неприятное чувство, когда вы увидели в больнице человека, некогда очень красивого, а теперь покрытого кровоточащими ранами. Вот и я, вернувшись на озеро Улянсухай во Внутренней Монголии спустя сорок лет, испытал то же самое.

Улянсухай находится у подножия гор Улашань на востоке района Хэтао. Сразу после окончания университета я работал здесь журналистом. Местные жители называют Улянсухай морем. На самом деле это озеро, но его название означает «Тамариксовое море». Тамарикс – местный дикий кустарник, который произрастает в песчаной и щелочной почве. В названии озера есть что-то первозданное. Улянсухай действительно большое, как море. За всю историю его максимальная площадь достигала более тысячи двухсот квадратных километров. На этой широте Улянсухай – самое крупное пресноводное озеро. В те времена я еще не видал настоящего моря. Каждый раз, проезжая по его берегу на велосипеде, я любовался туманом над водой или игрой красок на ее поверхности. Изумрудный камыш аккуратной полосой очерчивал край озера. От легкого ветра эта зеленая полоса пускалась в пляс, словно в такт райской музыке. Вслед за камышом оживлялись чайки, цапли, утки, гуси. Пытаясь превзойти друг друга, они то проносились низко над волнами, то врезались в озерную гладь, взрывая ее вихрем легких брызг. Казалось, будто кто-то невидимый прикасался быстрыми пальцами к струнам воды. Рыба, устав ждать, когда птица прилетит за ней, вдруг сама выпрыгивала и сверкала точками нот на чешуйчатых боках. В такие моменты в памяти всплывали давно забытые слова. Как же там? «Вечерняя заря летит бок о бок с одинокой птицей, / Воды осенней цвет, что с небом лишь сравнится». И дальше: «То чайка вдруг крылом взмахнет, / То рыбка чешуей блеснет, / То зелень трав прибрежных вслед ветру поклонится»[67]. Внезапно я понял, что на самом деле не слова описывают красоту, – сама красота заставляет их складываться в строки и предложения. Именно так я написал на севере Китая свой очерк об Улянсухае. Каждый раз, плывя по озеру, я всматривался в бесконечную глубину лазурной водной глади. За катером бежали белоснежные завитки волн и игривые карпы, подплывающие вплотную к борту. В сумерках черный контур Улашани вырисовывался вдали и становился похожим на когда-то виденный мной на картине морской берег. В этот момент мне казалось, что Улянсухай и есть самое настоящее море.

В то время «культурная революция» еще не завершилась. Рынок снабжали плохо, городские жители за целый год ели мясо считанные разы. Возле озера жилось по-другому. Здесь рыба была столь же обычным блюдом, что и рис. Зимой во льду делали лунки. Рыба приплывала на звук, собиралась и теснилась внизу очень плотной стаей – в нее можно было воткнуть палку, и та бы не упала. Тогда стали популярными «Лекции по изучению и применению трудов председателя Мао». Как-то раз мы занимались подготовкой материала и ездили с опросами по всем уездам района Хэтао с запада на восток. Провизия была скудной, приходилось очень нелегко. Последним пунктом нашего маршрута оказался Улянсухай. До него оставалось еще несколько дней, мы мечтали поскорей попасть туда и отведать вкусного. Действительно, уже вечером в день приезда мы лакомились рыбой. Ее подали таким способом, какого я в своей жизни еще не встречал: нам принесли пиалы, доверху заполненные огромными кусками рыбы. Обычно так едят деревенские жители, сидя на корточках у порогов своих домов. Ужин запал мне в память. Полкилограмма рыбы здесь стоили всего пять фэней[68]. Впоследствии я объездил весь мир и многое повидал. Ни на изобилующем рыбой юге Китая, ни в зарубежных странах, где основной промысел состоит из рыбной ловли, – нигде мне больше не встречалось такого блюда и нигде я не получал большего удовольствия от еды. В те времена всем приезжим местные с блеском в глазах и нескрываемой гордостью неизменно советовали: «Обязательно посмотрите наш Улянсухай!»

Вот я снова приехал сюда. В этот раз – по особому приглашению управления водного хозяйства. Теперь моя цель состояла не в том, чтобы полюбоваться красотами озера. Я должен был поучаствовать в консилиуме и своими глазами увидеть нанесенные озеру раны.

Озеро Улянсухай

Июльский день был залит ослепительным солнечным светом. Мы сели в катер и отправились в путь. Чтобы вместе вспомнить прошлое и ничего не упустить, хозяин предложил нескольким старым рыбакам составить нам компанию. На столик на палубе выложили хэтаоский арбуз, семечки и мелкую жареную рыбу. Хозяин катера, извиняясь, сказал, что теперь это самая крупная рыба, какую можно выловить в «море». На душе стало тяжело. Сидевший напротив Ван Цзясян, бывший председатель профсоюза улянсухайского рыбного хозяйства, заговорил:

– Раньше рыбу ловили сетями из пеньковых веревок с крупными ячейками. Рыбу весом меньше полутора килограммов не брали. На ловлю ходили на семидесятитонных трехмачтовых парусниках. Одной сетью вытягивали по пятьдесят тонн. В хороший год добывали до пяти миллионов тонн. Выловленную рыбу варили в озерной воде, вкус был – свежее не бывает. А теперь попробуй только глотни эту воду, сразу живот скрутит.

К вечеру того же дня у двоих человек из нашей группы случилась диарея, недуг, помешавший им нормально работать.

Юй Бинъи, когда-то представитель образованной молодежи в местной бригаде, а теперь пенсионер, рассказал, что в семидесятых годах здесь в любом месте можно было выкопать колодец. На глубине всего семи метров начинала фонтаном бить вода. Стоявший рядом с ним председатель правления водного хозяйства, человек по фамилии Цинь, добавил:

– В девяностые до воды можно было добраться уже только на глубине тридцати метров. В 2007 году – на глубине ста двадцати метров. За пятнадцать лет вода опустилась на девяносто метров, то есть в среднем на шесть метров в год.

Катер плыл по озеру. Ничего особенного, просто увеселительная прогулка. Вот только нам было совсем не весело. В точности как писала в своих стихах Ли Цинчжао: «Но лодке утлой не под силу груз / Меня не покидающей тоски»[69]. Некогда здесь ходили семидесятитонные трехмачтовые парусники; теперь, как жучок-водомерка, скользит лишь наша «утлая лодка». Хэтао – это один из трех крупных ирригационных районов Китая. Хуанхэ протекает через район Нинся и попадает на территорию Внутренней Монголии. Здесь она орошает своими водами восемьсот ли местных земель. По семи уровням ирригационных каналов – главный магистральный канал, магистральный канал, распределительный канал, ответвление, подводящий канал, полевой канал и канавки – вода течет в поля. Затем по семи уровням отводящих каналов она возвращается в Улянсухай. Из него отстоявшаяся вода снова уходит в Хуанхэ. Озеро служит «почками» для Хэтаоской равнины, помогая накапливать и отводить воду. Это и ее «легкие», так как испарения озера определяют местный климат. Благодаря озеру равнина площадью всего в восемьсот ли дает высокий урожай независимо от погоды. Благодаря озеру к северу от гор Улашань существует лесной заповедник государственного значения, знаменитый своими красотами. За последние несколько десятилетий в этих местах выросла численность населения, появились новые фабрики и заводы, при возделывании полей стали применять химические препараты. Количество воды, которая поступает в озеро, резко сократилось, а ее качество заметно ухудшилось. Какая вода попадает теперь в озеро? Загрязненная от полива полей площадью восемьсот ли. На сельскохозяйственных угодьях в Хэтао ежегодно используется полторы тысячи тонн пестицидов и пятьсот тысяч тонн удобрений. Кроме того, в Улянсухай попадает тридцать пять миллионов тонн отработанной промышленной и бытовой воды. Все это достается озеру. Местные говорят, что теперь Улянсухай из «почек» и «легких» превратился в «ночной горшок». Эти слова режут слух, вполне отражают реальность и вызывают тревогу.

В каюте катера я слушал рассказы о прошлом. Их непринужденность не помогала избавиться от гнетущего чувства. Я вышел прогуляться на заднюю палубу. На поверхности огромного озера бамбуковые шесты обозначили фарватер шириной двадцать-тридцать метров. Наша «утлая лодка» осторожно пробиралась между ними. Раньше глубина озера в среднем составляла порядка сорока метров. Теперь же она не достигает и одного метра. Чтобы суда могли плыть, в дне специально выкопали траншею. Я посмотрел на оставляемый катером след из волн. Сейчас их завитки были не белоснежными, а желтыми с примесью черного, и напоминали свежевспаханную борозду в поле. Наполовину сгнившие водоросли комком спутанных лент качались на воде. От прежней лазурной глубины не осталось и следа. Ни прозрачности, ни игривых карпов… Теперь озеро оправдывает свое название – оно почернело от грязи[70]. Только камыши растут как обезумевшие, стоят плотной стеной и поедают озеро. Мэр города господин Ли, ответственный за гидромелиорацию, говорил, что это плохой знак. Классический пример зарастания водоема: растений становится больше, а рыба исчезает – замкнутый круг.

Если не знать, как обстоят дела, и вглядеться в уходящую даль водной глади, то покажется, что камыш все такой же зеленый, небо – синее, птицы – парят и порхают. Вроде бы ничего особо не изменилось. Кто же поймет всю внутреннюю боль озера Улянсухай? Оно – как Линь Дайюй[71]: на ее щеках играет легкий румянец, но на самом деле она так обессилела, что может упасть от слабого дуновения ветра. Красавица, сраженная недугом, с улыбкой встречает гостей и превозмогает боль. Я поднял глаза. На берегу стояли красные и зеленые домики, у причала были пришвартованы прогулочные катера, ожидавшие туристов. Лоточники продавали жареную рыбу. Над всем этим разносились громкие звуки популярной песни. Отчего-то на память пришли строки из древнего стихотворения: «В мученьях родная страна погибает. Но многим неведом стыд – / В “веселых домах” за рекой распевают: “На заднем дворе цветы…”»[72].

Мы отобедали в ресторане при гостинице. Поговорка гласит: «Без рюмки нет застолья». Во Внутренней Монголии добавляют: «Без песни нет веселья». Зазвучала музыка, певица, красивая монголка, исполнила песню «Прекрасный Улянсухай». Мелодия была мягкой и чарующей, но я не мог разобрать слов. Когда песня закончилась, я попросил певицу пересказать мне ее текст. Моя просьба смутила ее. Мэр Ли поспешил ей на выручку:

– Вы простите, это старая песня. Того, о чем в ней поется, уже давно нет.

Я продолжал настаивать. Певица заговорила:

– Прекрасный Улянсухай, красота в его водах. Густой камыш у берегов, рыб стаи в глубине, от белых точек парусов несется песнь ко мне. На небе птицы, под небом лодки, лазурь воды покрова, она с Лицзян[73] своей красой помериться готова. Паромщик старый на своем судне просторы бороздит, но вот прощаться с такой красой он вовсе не спешит.

Мгновение назад мы были под впечатлением от дивной мелодии. Теперь очарование рассеялось, словно под сорванной красочной упаковкой обнажилась неприглядная реальность. Где теперь лазурная вода? Где стаи рыб? Где паруса? Как сейчас можно сравнить Улянсухай с Лицзян? На какое-то мгновение воцарилось неловкое молчание. Гости отложили палочки и отставили бокалы. Никто не произносил ни слова. Из всех присутствующих только я сорок лет назад покинул это место, а теперь вернулся. Я был и гостем и в то же время как бы своим. Я поспешил нарушить всеобщее молчание:

– Да, многое изменилось. Я отсутствовал сорок лет и кое-чего теперь тут не нахожу. Ли, Цинь, помните белые арбузы? Белые косточки, белая шкурка и белая мякоть. Откусишь – и от сладости губы становятся липкими. А еще восковые тыквы размером с подушку. Их специально берегли, чтобы поесть на Новый год. Хлопнешь по ней рукой – и видно, как внутри сок перекатывается. Или просо. Тогда на равнине Хэтао его ели на гарнир. Сваришь просо, сверху масляная пленочка, а аромат такой, что слюнки текут. Сейчас ничего уже не вернуть. Даже горных песен – и тех теперь не слыхать.

Мои слова разрядили обстановку. Местные посетовали, что во всем виноваты удобрения, пестициды и большая численность населения.

Озеро Улянсухай… Пышущее в прошлом красотой и здоровьем, каким же дряхлым и израненным ты теперь стало. Даже в таком состоянии ты продолжаешь выполнять свою невероятно важную работу. Каждый год ты снабжаешь нижнее течение Хуанхэ ста тридцатью миллионами кубометров воды. Ты выделяешь в атмосферу триста шестьдесят миллионов кубометров влаги, которая регулирует местный климат. Шестьюдесятью миллионами кубометров ты питаешь подземные воды.

Само озеро при этом получает всего лишь четыреста миллионов кубометров сточных вод, начиненных удобрениями, пестицидами, солями и щелочами. Беда в том, что озеро получает меньше, чем отдает! Оно поражено синдромом хронической усталости и держится на грани иссякающих сил, испуская ради людей последнее дыхание. По словам мэра города господина Ли, если не принять срочных мер, то за следующие несколько десятков лет озеро окончательно высохнет, как Лобнор в Синьцзяне. Сейчас думают протянуть канал от Хуанхэ, чтобы паводковые воды весной наполняли озеро. Слушая господина Ли, все одобрительно кивали и даже забыли про еду. Мэр Ли оборвал себя на полуслове, почувствовав неловкость, и сказал:

– Не надо так расстраиваться. Выход всегда найдется. Давайте есть и слушать песни.

Тут же заиграла легкая музыка, и снова полились слова о зеленых берегах, синих водах, белых парусах и стаях рыб.

Израненное озеро Улянсухай, мы возносим мольбы о твоем скорейшем выздоровлении и восстановлении твоих былых красот!

«Жэньминь Жибао», 18 августа 2010 года

Зимняя поездка в Юньнань к «горячему морю»

В конце года, в самый разгар зимы, я приехал в уезд Тэнчун провинции Юньнань с проверкой лесного хозяйства. К моему большому удивлению встретивший меня хозяин заявил, что сначала отвезет меня к «горячему морю». Откуда здесь, среди гор, взяться морю? Как оно может быть горячим?

Дорога вывела нас из уезда, уткнулась прямо в гору и завиляла зигзагами. Машина преодолевала поворот за поворотом и размеренно взбиралась наверх. За одним горным отрезком сразу открывался другой точно такой же. Повсюду были одни деревья. Хребты поднимались и опускались, накладывались ярус за ярусом – черно-зеленые, темно-зеленые, светло-зеленые… Они тянулись до самого горизонта, насколько хватало глаз. Только где-то в самой дали небрежным росчерком светлела полоска неба, как синий берег зеленого моря.

Через некоторое время я обнаружил, что машину окутал легкий туман. В глубине леса показались низко стелющиеся облака.

– Высоко же мы забрались, – сказал я.

Хозяин рассмеялся:

– Как раз наоборот. Мы уже спустились на воды «горячего моря».

Оказалось, что это клубящееся и смутно различимое – вовсе не облако и не туман, а горячий пар. Наша машина, словно лодка, качалась на его волнах.

Так называемое «горячее море» – это геотермальная зона площадью восемь квадратных километров. Уезд Тэнчун расположен возле спящего вулкана. Много лет назад он извергался и оставил после этого обилие следов на поверхности земли. Среди них, например, кратер вулкана, камни застывшей лавы и причудливая столбчатая отдельность – красивые скопления каменных колонн, образовавшихся в момент выброса магмы. Самое удивительное последствие извержения – это подземное горячее море. Похоже, что вулкан хоть и уснул, но не оставил попыток отыскать выход на поверхность. Мало-помалу лава под землей нащупала подходящее место и теперь прорывается где-то на глубине семи-восьми километров. Горячие языки ее пламени безостановочно подогревают землю изнутри. Кипящие подземные воды образуют «котел» огромной площади. Он вполне оправдывает свое название – «горячее море».

Это место называется морем, но о нем не скажешь словами Су Дунпо:

Как велик этот водный простор!

Эта – в тысячу цинов вокруг – необъятная ширь!

В колеснице-ладье мы по ветру летим и летим

В пустоту и безбрежность, не ведая, есть ли предел[74].

Не опишешь и словами Цао Цао[75]:

Я, гор Цзеши достигнув на рассвете,

Любуюсь с их вершин лазурным морем.

Его простор в спокойствии безбрежном,

Скалистый остров в отдаленье брезжит[76].

«Горячее море» укрыто глубоко под землей. Взгляду открываются лишь немногочисленные водоемы. Мы будто знаем, что здесь целая шкура леопарда, но видим только несколько пятен. Самое крупное из них – знаменитый «Да гуньго» («Большой котел»). Одно название уже говорит о его мощи. Чтобы увидеть его, надо взобраться на высоко расположенную площадку. Поднимаясь по ступеням, мы услышали звуки кипящей воды раньше, чем увидели сам котел. Над нами повис удушливый горячий пар. Добравшись до места, мы обнаружили выложенный камнем водоем диаметром три метра и глубиной полтора метра. Несмотря на его невеликие размеры, раскаленные волны поднимались на высоту больше одного чи. За годы непрерывного бурления на краях образовался толстый слой накипи. Он усиливал сходство водоема со старым котлом. Перед ним обустроили каменный желоб длиной в несколько метров и шириной в пару чи. Над желобом под бульканье воды в окутанных паром бамбуковых корзинах готовились картофель, яйца, арахис и прочая еда. Пожалуй, это самая необычная пароварка из всех, которые я видел. Туристы могут попробовать эти кулинарные творения, созданные совместными усилиями подземного жара и родниковой воды, как маленькие паровые пирожки, что продаются в придорожных закусочных. Мы привыкли к виду рек, никогда не прекращающих свое течение, но кто из нас видел такой большой котел, в котором месяц за месяцем и год за годом кипит вода? Я поднял глаза. Белые облака и зелень, окружающая котел из скал. На память пришли строки Чжан Жосюя: «Кто был человек, что впервые увидел луну у реки? И когда лунный свет у реки осветил человека впервые?»[77] Когда возник этот кипящий котел? Когда он впервые повстречался на пути человека? Как много тайн скрывает наш мир!

Подземное «горячее море» пробивается озерцами и источниками то тут, то там по всей протяженности горы, от подножия до вершины. Одни журчат и образуют небольшие заводи, другие стекают капля за каплей, свисают тонкими нитями.

«Горячее море» в Тэнчуне

Некоторые то затихают, то выбрасывают струи вверх, наподобие танцующих фонтанов. У всех этих разных водоемов есть одна общая особенность – горячая вода. Простые местные жители превратили часть из них в купальни. Чтобы в полной мере прочувствовать всю прелесть «горячего моря», мы вошли внутрь одной купальни. Пройдя по длинному коридору, мы к своему удивлению не вошли в помещение, а напротив, очутились на открытом пространстве на середине горы. Оказывается, купальни здесь не стоят на ровных участках, а лепятся у стен скал, как балконы жилой многоэтажки. Каково это – где-то высоко в горах в окружении зелени деревьев, под белыми облаками и дуновением легкого ветра отдалиться от привычной суеты? Меня охватило такое волнение, что я не решился сразу войти в воду. Я накинул одежду на плечи и осмотрелся, чтобы сначала «омыть» свою душу. Моему взгляду открылся большой водоем. Как застенчивая красавица, выглядывал из щели между камнями фикус альтиссима. Хитросплетения старой лозы образовали ограду вокруг водоема, по краю хаотично росли цветы и хилая трава, зеленый мох и бамбук. Сквозь прозрачный поток можно было разглядеть дно. Над поверхностью неспешно поднимался горячий пар. Вода втекала в водоем из пасти каменного дракона и медленно вытекала из него, беззвучно скользя вниз вдоль стен утеса. Часть скалы, по которой она струилась, напоминала фонтан в форме завесы, какие иногда можно видеть в отелях. Опираясь на ограждение, я всматривался в легкий туман над верхушками деревьев. Облака ползли по дну раскинувшегося внизу ущелья. Я вдруг испытал гордость генерала, принимающего парад, повернулся и вошел в воду. Купаясь, я любовался белыми облаками на синем небе. Мне казалось, что и сам я плыву рыбой по нему. Это море в самом деле находится на земле?

Помня о фикусе возле водоема, я во время спуска с горы обратил внимание на местные деревья. Фикус альтиссима любит жару и часто встречается в Фуцзяни, Гуандуне или Сишуанбаньна. Здесь, в расположенном севернее Тэнчуне, он растет благодаря подземному теплу. Поняв это, я сразу заметил, что деревья вокруг действительно необычные. Субтропический японский банан и пальмы росли вместе с соснами, кипарисами, елями и коричником. Еще здесь были черные папоротники, которые, возможно, помнили динозавров. Мне попался также вид деревьев, который я никогда прежде не встречал: ветками они были похожи на иву, а листьями – на вяз. Сейчас, в самый разгар зимы, с деревьев свисали мохнатые гроздья красных цветов. Хозяин сказал, что это дерево из семейства ивовых. Здесь его именуют краснопрядной ивой – очень романтичное название.

Ученые выяснили происхождение «горячего моря». По всей горе вода скапливается в деревьях, потом постепенно просачивается в землю, где нагревается и выходит обратно на поверхность. Один такой цикл занимает 75 лет. Получается, что мы идем по густому лесу и одновременно стоим на берегу реки времени. Я уже не знаю, как правильно называть это место – «горячим морем» или «зеленым морем», а может, «морем времен». На самом деле это восхитительное природное море, пышущее подземным жаром и сплошь укрытое зеленью. Его создало само время.

“China Green Times”, 24 декабря 2010 года

Размышления о море

Если вы никогда не видели море, то вы и представить себе не можете, какое оно.

То, что перед нашими глазами, – разве это море? Это просто сплошь вода: сверху, снизу, везде – вода разных оттенков и форм. Настоящее же море подобно укрытой синевою неба юрте. Ее заполонили волны, поднимающиеся и опадающие, поблескивающие искрами. Бесчисленные звезды капель и влажный плотный туман окружают ее. Волны смеются, вскрикивают, лижут облака, хватаются за песчаный берег, с шумом набегают, кувыркаются, резвятся. Вглядываюсь вдаль, в спускающиеся с высоты ряды валов – мощное войско, идущее в атаку. Пена клокочет и вырывается из глубин, одна белая полоска тянется за другой, подобно цветам хлопка на осенних полях. Волны теснятся, преследуют друг друга, приближаются, растут. У подножия они вздымаются стенами. Кажется, что стадо диких скакунов с развевающимися гривами с шумом наскакивает на берег. Они ударяются о круглые рифовые камни и тут же разлетаются брызгами и пеной. Не дождавшись, когда эти брызги покинут риф, приходит новая стена воды. Снова раскатистый рев, удар за ударом, взрыв за взрывом, без устали, без остановки. Чайки беззаботно рисуют круги в водяной дымке, буравят верхушки волн. Я стою на рифе. Ветер треплет одежду и вздувает рукава. Пенные волны насквозь промочили обувь. Ветер и волны как будто проникают в небо, в землю, в меня и мгновенно уносят с собой все печали и заботы. Грохот и перекатывание волн, музыка их борьбы с камнями будоражат кровь. Вот оно какое, море.

Каждый день я прогуливаюсь по берегу моря. Оно вплетает меня в свой огромный синий невод. Я знаю, что вода и воздух прозрачны и бесцветны. В вышине неба и глубине моря так много этой «бесцветности», что она превращается в синеву – иллюзорную, видимую, но не осязаемую. Она вроде бы есть, но в то же время ее нет. Неуловимое ощущение, полет воображения. Чжу Цзыцин говорил, что швейцарские озера похожи на глаза европейских девушек. Мне безбрежная морская синева напоминает мистический сон.

Постепенно я осознаю поразительную глубину и необъятность моря. Откуда приходят и уходят эти волны? В каких глубинах находят свой приют огромные киты? Как выглядит противоположный берег вдали? Когда-то я читал о Бермудском треугольнике, где исчезают корабли и пропадают самолеты. Я знаю, что на дне Атлантического океана есть горы выше Гималайских и извилистые ущелья глубже североамериканского Большого каньона. На морском дне есть древние города: стены домов, в которых некогда жили люди, заросли зеленой тиной. Невозможно представить, сколько тайн скрывается в этой глубокой синеве. Крупные реки и мелкие речушки азиатского высокогорья и европейского материка соединяются здесь. Сюда стекаются воды источников, в которых купалась наложница императора Ян-гуйфэй[78], и воды, которые использовались для охлаждения какой-нибудь атомной электростанции. Время и пространство тесно переплетаются в море. Лучи солнца испаряют влагу и запускают ее круговорот в природе. Ветер поднимает, перетасовывает, перемешивает ее. Многолетняя история и цивилизации пяти континентов встречаются, объединяются, сливаются в бездонной синеве. Ученые говорят, что материя вечна. Зачерпните пригоршню морской воды. В ней будет водород времен Великого Юя[79] и кислород, которым дышал Колумб. Целый поток таких мыслей нахлынул на меня.

Я плыл на катере, покидая залив. Ветер стих, волны успокоились, в небе светила луна. Катер легко скользил по поверхности, сотканной из лунного света и волн. Я лежал на койке и слушал, как шепчутся ветер с морем. Мягкое покачивание катера невольно напомнило мне материнское баюканье и мелодию колыбельной песни. Когда-то на нашей планете не было жизни. Океан, великая мать, миллионы лет тихонько напевал и без устали качал колыбель. Он вырастил планктон, из которого появились рыбы, а следом за ними – земноводные, позвоночные, обезьяны, человекоподобные обезьяны и, наконец, люди. Вот так, шаг за шагом, мы вышли из морских пучин. Неудивительно, что человек так сильно привязан к морю. Он приезжает сюда, чтобы развеяться, отдохнуть, сделать снимки или даже написать картину. Он думает, что ищет здесь вдохновение, а на самом деле – свое родство, тень, след. Каким бы усталым или опечаленным он ни был, прибрежный ветер и бурление волн сразу ставят все на свои места. Он снова обретает чистоту и смелость. Только в этом темно-синем зеркале человек может разглядеть себя настоящего.

Спускаясь с катера по трапу, я бросил на волны прощальный взгляд и вдохнул полной грудью соленый воздух. Море, ты в моем сердце.

Октябрь 1983 года

Море в Чандао

Хотите узнать море? Отправляйтесь на какой-нибудь остров, разыщите лодку и выходите в плавание. Масса впечатлений гарантирована!

В августе я был на конференции в уезде Чандао, напротив города Яньтай. Управляющим гостиницы оказался очень радушный человек, которого звали Ликсон (похоже на фамилию американского президента Никсона). Как-то он сказал:

– Если я найду лодку, то как насчет того, чтобы выйти в море?

На другой день после завтрака мы на машине отправились к морю. На берегу лодочники заявили, что в такой ветер они в море не пойдут. После некоторых уговоров Ликсон махнул рукой, приглашая садиться в лодку.

– Раз уж ты приехал, то не будем отступать, а то так и не узнаешь, каково это – ходить на лодке в море, – сказал он.

И я решился рискнуть.

Моторная лодка, высоко задрав нос, разрезала белоснежные шапки волн. Перед нами раскинулся безбрежный морской простор. Тяжелые изумрудные волны разбивались о борт. В какой-то момент я почувствовал себя оторванным от дерева листочком, который потерялся в бесконечной водной дали. Ветер поутих, и волны сгладились. Под оживленные беседы и шутки мы добрались до Мяодао – острова с храмом. У него удобное расположение – это гавань, укрытая от волн и ветров. Всю свою историю остров процветает. На нем стоит древний храм морского божества; здесь ее зовут Морской нимфой, а в Фуцзяни – Мацзу. Мацзу – это девушка по фамилии Линь. Когда-то она действительно жила на острове Мэйчжоу провинции Фуцзянь. У нее было доброе сердце, и она всегда помогала мореходам. После смерти Линь ее стали почитать как морское божество. В эпоху Сун[80] ее нарекли Госпожой Шуньци («Благоприятные [путешествия]»), в эпоху Юань[81] – Тянь Фэй («Богиня моря»), а в эпоху Цин – Тай Хоу («Императрица»). И простые люди, и высокопоставленные чиновники обращались к ней с просьбами о спокойствии и безопасности.

В правом крыле задней части храма есть выставка, на которой показаны модели самых разных кораблей всех эпох. В основном экспонаты подарены людьми, живущими на джонках и торгующими с них разными товарами. За павильоном находится специальная площадка, где можно делать подношения богам и взрывать петарды. Каждый раз перед выходом в море моряки поджигают здесь ленту петард, молятся божеству и обретают душевное спокойствие. Землю устилает слой из ошметков от петард толщиной в несколько чи.

Морское побережье Китая тянется до Юго-Восточной Азии, соединяет страну даже с Европой и Америкой, и в любом приморском местечке, где живут китайцы, обязательно найдется храм Мацзу. На острове Мяодао его построили возле горы, а над входом расположили красивую надпись: «Храм Сяньин». Говорят, что этот храм – чудотворный. По бокам от входа стоят два «охранника» – генералы Хэн и Ха. В центре двора находится большой якорь крейсера «Чжиюань» времен Ялуцзянского сражения[82]. И этот якорь, и сам корабль напоминают о слабости государства в то время, о горькой и печальной истории, которая тогда произошла. Проявление воли стоило кораблю и его команде жизни: в попытке протаранить вражеское судно крейсер ушел на дно вместе со своим противником. Спустя более полувека в память об этом событии здесь установили якорь. Его вес достигает одной тонны, высота – двух с половиной метров. Огромная скоба венчает мощное веретено. Морской ветер со свистом прорывается сквозь ворота. Пятна ржавчины и свисающая тяжелая цепь делают якорь похожим на тысячелетнее дерево. Я коснулся его рукой и всмотрелся вдаль за ворота: небо и вода были одного цвета, дымка тумана стлалась по бескрайней водной глади. Я представил, как выглядела эта акватория во время сражения. Пушечные орудия ведут шквальный огонь. Вода окрашена в красный. Корабли уносят с собой на дно невыразимую ненависть к врагу. Герои испускают последний вздох. Я перевел взгляд вглубь двора по другую сторону ворот. Генералы Хэн и Ха хранили невозмутимость; за ними сидело морское божество. В храме царила полная тишина. Генералы Хэн и Ха обычно охраняют ворота буддийских храмов – за могучую силу их поставили здесь на страже святого места. Якорь крейсера – наследие морского сражения. Это знак мужества и стойкости, его поместили сюда в угоду божеству. Люди обожествляют свои идеалы, связанные с морем, и приносят их в священное место. Храм – это книга, пронесенная с древности до наших дней, а море – ее чернила.

Чандао

От острова Мяодао наша лодка направилась в открытое море. Оно становилось беспокойнее. Сначала вода была гладкой, как зеркало, и бескрайней, как поле, но потом мы словно выехали из равнины и попали на холмистую местность. «Почва» под ногами ожила. Море стало похоже на широкий отрез зеленого шелка. Казалось, где-то в небе за один край его держал великан и встряхивал. По шелковой ткани одна за другой непрерывно бежали волны-складки. Нос лодки задрался еще выше, она с бешеной скоростью скользила по водяному шелку. Ликсон сказал, что если есть пена, то это просто волны, если нет – то это прилив. Мне стало страшно. Однажды в Бэйдайхэ я застал прилив: тогда даже военные корабли не решались выходить в море. Сейчас мы были в открытом море на маленькой моторной лодке. Остров Мяодао все отдалялся, прилив нарастал. Оживленные разговоры и шутки сменились тревожным молчанием. Руки крепко вцепились в борта. Лодка взбиралась на волны, как машина – на крутые холмы. Гребни волн еще выше подталкивали ее и без того высоко задранный нос. Мы уже не видели, куда она направляется. Нам было не по себе. Казалось, незримый великан сначала подбрасывал нашу лодку к самому небу, заставляя нас обмирать от ужаса, а потом без усилий ловил ее. Если он промахивался, судно падало на воду, и взрывались пена и пузыри. Корпус угрожающе дрожал, будто вот-вот развалится на части. Прилив набирал скорость, толкал нас вперед и тут же тянул обратно. Лодка двигалась неловко, как малыш, который только недавно научился ходить и постоянно спотыкается и падает. Так мелкий жучок ползет по изгибам смятого покрывала, которое встряхивает хозяйка, заправляя кровать. От тревоги и испуга мы совершенно растерялись. Я не знал, насколько здесь глубоко, что за шум раздается под лодкой, как далеко до берега и что заставляет воду подниматься. Больше всего я боялся, что невидимая ручища раздавит нашу лодку, как арахисовую скорлупку. Нигде больше нельзя так прочувствовать величие природы, как в море. Когда взбираешься на гору, то какой бы высокой и крутой она ни была, под ногами всегда есть опора. В любой момент можно остановиться и перевести дух. На вершине чувствуешь гордость за то, что сумел одолеть подъем. В море ты всегда игрушка в руках стихии. Только тут осознаешь всю ничтожность человека перед природой. Здесь вдруг понимаешь, что люди создают божеств для того, чтобы компенсировать свое бессилие.

Вот так море подкидывало нас, трясло, жарило и парило на своей сковороде примерно полчаса. Затем мы увидели небольшую гору – это была Лунчжуашань («Лапа дракона»). Ее утесы походили на архитектурный ансамбль. Из воды выступали многоярусные слои бурой породы – один в один чешуя на когтистых лапах дракона. На беспрестанно омываемых волнами и обдуваемых ветрами склонах не росло ни деревца, ни травинки. Огромные волны с грохотом разбивались о скалы. Внизу горы лежал камень, который рассекла пополам глубокая трещина. С приходом каждой волны она доверху заполнялась водой. Пена и водяная дымка окутывали гору, мешая хорошенько ее рассмотреть.

По словам Ликсона, в нижней части горы была пещера Инь-сянь, некогда служившая домом для восьми небожителей. В хорошую погоду на лодке можно зайти внутрь, но сегодня точно не получилось бы. Меня осенило: легенда о том, как восемь небожителей переплыли море, берет свое начало отсюда. В древности Мяодао назывался Шамэньдао, тогда на него ссылали преступников. Беглецы неизменно находили свою смерть на дне. Только однажды восемь заключенных смогли переплыть море и вернуться на материк. Люди сочли их небожителями, а из истории их бегства сложили легенду.

Сейчас мы плыли, покачиваясь на волнах. Гора небожителей то появлялась, то скрывалась в тумане, словно стояла на самом краю света. На море чувства обостряются. Когда море спокойно, чувствуешь себя небожителем. «Как велик этот водный простор! / Эта – в тысячи цинов вокруг – необъятная ширь!» Когда стихия бушует, крушит корабли и топит лодки, чувствуешь себя маленькой песчинкой. Небожитель ты или песчинка – зависит от настоящего момента. Когда ты сильнее природы – ты небожитель. Когда природа подчиняет тебя себе – ты песчинка. Сотни и тысячи лет люди ищут поддержки. Посмотрите, как много на побережье и рифах храмов морского божества и ванфуши[83].

Оставив Лунчжуашань позади, мы поплыли к рифу-«пагоде» Баотацзяо. Это отдельно стоящий в море рифовый камень высотой с шести-семиэтажное здание, который по форме напоминает пагоду. Море выточило в нем поперечные канавки. Аккуратную конструкцию из каменных слоев будто сложили руки человека. Основание «пагоды» сильно заужено. Издалека кажется, что тонкая ножка переломится при первом же порыве ветра, но вблизи основание оказывается очень прочным. Этот шедевр появился в результате противостояния воды и камня. Я смотрел на него и восхищался силой природы. Большинство творений, созданных водой из камня, которые я видел на материке, были в карстовых пещерах. Капли падают на камни, содержащийся в воде карбонат кальция застывает на них – так растут сталактиты со скоростью около 0,1 миллиметра в год. Пещеры постепенно заполняются каменными ростками, деревьями и даже башнями. Сегодня я увидел, как вода может использовать свое гибкое и мягкое тело в качестве напильника и ножа. День за днем, ночь за ночью она без устали трудилась над этой каменной скалой. Влага вытачивала рельеф, разделяла слои, гравировала узоры. Финальным штрихом она обточила основание «пагоды» больше, чем нужно, – это придало скале рискованности. Затем появилась верхушка для большей высоты. У подножия «пагоды» вода расчистила площадку, и теперь на нее могли высадиться те, кому посчастливится переплыть море. На этом работа не завершилась. Море стало тщательно создавать фон для своей «пагоды». На расстоянии в сотню с лишним метров тянулась горная впадина, соединяя скалы и укрываясь ими с обеих сторон. Между рифом-«пагодой» и скалой были разбросаны причудливые камни. Я прислонился к одному, с поперечным разломом, и сделал снимок на память. Муаровые узоры испещрили камни. Повсюду струились потоки воды. Ветер поднимал волны и плутал меж скал и ущелий, невыразимый, как путаные мысли. Один валун лежал под углом, и казалось, будто это сушится отрез только что выстиранного узелкового батика. На его красно-розовой нижней части проступали неясные извилистые линии. Они напоминали тонкие ветки ивы в лучах весеннего солнца. Между ними виднелись вкрапления черного: оттенки у них были теплыми, а линии – мягкими. «Снова ласточек крик, мы в разлуке еще один год»[84]. Ни одному художнику не под силу создать такую красоту. Море пишет свои картины совсем по-другому. Человек сначала делает набросок, потом слой за слоем добавляет краски. Море в момент, когда рушится небо и трескается земля, выплавляет на каменных заготовках точки, линии и цвета. Затем оно приправляет их солью волн, шлифует ветром и омывает, пока картина не будет готова. На самом деле работа над созерцаемой нами картиной продолжается. «Мона Лиза» провисит в Лувре веками и останется без изменений. На море через десятки и сотни лет уже не будет того, что мы видим сейчас. Камеры для высокоскоростной съемки способны фиксировать даже молниеносные движения спортсменов на соревнованиях. Может, в будущем изобретут камеру и для сверхмедленной съемки, тогда станет возможно запечатлеть процесс формирования таких пейзажей. Подобный фильм можно будет показывать в школах искусств на уроках совершенного «природного искусства».

После полудня мы приплыли в Цзючжанъя. Это часть морского побережья на острове Бэйчаншань. Название места переводится как «Утес в девять чжанов[85]», но на самом деле оно тянется больше чем на сотню чжанов. Спускаясь со скалы, ощущаешь энергию, с которой море и горы соединяются, складываются, как кусочки головоломки, и борются друг с другом. Мы прошли к берегу по южному склону и сделали полный круг, держась подножия горы. Справа море сливалось с небом. Волны поднимались в человеческий рост и мчались, как быстроногие скакуны по широкой степи. Они перекатывались, фыркали и ударяли где-то совсем близко. Слева высились холодные каменные стены. Они перемежались частоколом, заходили одна за другую, как клыки в волчьей пасти, и исключали любую возможность отступления. Волны, похоже, вознамерились расплющить нас о твердь скал. Мы искали путь среди узких расщелин. То, что находилось у нас под ногами, было сложно назвать дорогой – мы шли среди беспорядочно разбросанных каменных плит и высеченных в скале ступеней. Нам приходилось с большой осторожностью просчитывать каждый шаг. Опасность представляли и налетающие сбоку волны. Ликсон громко крикнул:

– Считай до трех! Раз, два, три! После третьей волны будет затишье, и тогда быстро проходим!

Мы сгибались в три погибели и двигались перебежками, как по линии вражеского огня. Иногда волны все-таки настигали нас и обдавали с головы до ног соленым душем. Как же хорошо после этого было добраться наконец до подножия и, задрав голову, ловить ртом падающую с неба сладкую росу. Оказывается, с вершины Цзючжанъя непрерывно капает вода. Она сладка ровно настолько, насколько горька морская влага. Она просачивается сквозь щели между камнями и летит жемчужинами с порванной нити бус. Капли преломляют лучи солнечного света и сверкают чудесными красками. Мы выискивали глазами наверху эти разноцветные кометы и ловили их ртом, смакуя. Глядя на утес снизу вверх, я остро ощутил величие этих гор. Они высились в синеве неба, задевали верхушками облака, упирались подножием в море, тянулись бесконечными изгибами, являли диковинные виды. На горах лежало немало огромных валунов. Они держались на волоске, словно покосившееся аварийное здание. Внизу рифовые камни были разбросаны по побережью, как отступающие солдаты разбитого войска. Посередине гору опоясывала полоса розоватой породы шириной в несколько метров. Она извивалась, повторяла изгибы горного рельефа, будто ветер трепал полоску, выпавшую из радуги и зацепившуюся за эти скалы. За спиной с шумом бились о берег волны, под ногами катился их прерывистый рокот. Чем мощнее скала, тем она опаснее. Я повернулся и вдохнул воздух, в котором перемешались горные и морские запахи. Насколько этот мир наполнен жизнью! На миг я растворился в нем и почувствовал себя наполовину божеством, наполовину человеком.

Январь 1996 года

Далекий Гуйлинь

Горы и воды Гуйлиня – очень старая тема для разговора, но люди все равно не перестают ее обсуждать. Это значит, что их красота и очарование не имеют предела. На них невозможно насмотреться, их великолепие непостижимо. Люди приезжают сюда в поисках эстетического наслаждения и обретают его. Ежегодно около десяти миллионов человек из разных уголков мира посещают Гуйлинь, чтобы увидеть местные горы, реки и камни. Здесь они совершенно другие – удивительные, пьяняще красивые. Писатели и поэты воспели эти места, я не буду повторять их хвалебных речей. Приведу лишь простые и искренние слова маршала Чэнь И: «Если бы мне предложили выбор – жить в Гуйлине или в раю, я бы выбрал Гуйлинь». Глава одного иностранного государства, побывав в Гуйлине, сказал: «Господь за первые семь дней создал мир, Адама и Еву. Во вторые семь дней Он создал Гуйлинь. А на третьи семь дней Он не смог придумать, что бы еще создать». Европейцы верят в Бога, китайцы – в Небожителей. Все, чему нельзя найти объяснения, люди приписывают тому, в кого верят. Красота Гуйлиня действительно необъяснима.

Вскоре после новогодних праздников мне выпала возможность отправиться в путешествие в Гуйлинь. Сначала мы на катере поплыли по реке Лицзян из Гуйлиня в Яншо. С катера сквозь кристально чистую воду можно было разглядеть камни на дне. Даже не верится, что здесь такая небольшая глубина. Из-за этого на реке не образуются волны, она гладкая, как зеркало. Поразительно, что судно, на борту которого находилось более сотни пассажиров, могло плыть здесь – и все благодаря спокойствию воды. Из-за плоского днища катера осадка была невелика, и он устойчиво дрейфовал на поверхности реки, словно огромная щепка. На душе стало уютно, пришло осознание, что здесь не опасно. Говорят, от Гуйлиня до Яншо восемьдесят километров, при этом перепад высот между ними составляет всего тридцать восемь метров. Периодически проплывали плоты, связанные из семи бамбуковых стволов. На каждом из них непременно стоял рыбак с жердью наперевес в компании пары бакланов. Издали плот почти не был виден, и казалось, что человек стоит прямо на воде. Легенды рассказывают о том, как восемь небожителей перешли море или как Гуаньинь вышла из воды. Возможно, это выглядело точно так же.

Разрозненные горы обступили оба берега. Их вершины не оканчивались пиками или плато, как это обычно бывает на севере, а изгибались мягкой дугой. Они высились на ровном месте, словно круглые сдобные булочки или поставленные вертикально раковины улиток. Была зима, но зелень трав и деревьев украшала их склоны. Горы стояли неподалеку друг от друга, у самой воды, и угодливо следовали за всеми ее изгибами. Совсем невысокие, метров сорок или пятьдесят, они хорошо просматривались с катера. Среди зелени деревьев то тут, то там пробивались красные листочки. Заметны были камни с узорами и оставленные с незапамятных времен наскальные рисунки. Все это виднелось так, будто вы прогуливаетесь по улице и разглядываете жилые дома: вот здесь чья-то симпатичная кофточка сушится на балконе, там – белеет свежевыкрашенное окно. Вода тихонько двигалась вдоль гор. Течение оказалось настолько слабым, что его почти не замечали. Не появлялось ни волн, ни ряби, словно воде было предначертано служить зеркалом для гор. Я всмотрелся в перевернутые отражения и не нашел отличий. Идеальная симметрия.

Наш катер проплывал мимо местечка Янцзяпин. Здесь находились горы, которые называют «Бараньим рогом». Повороты реки извивались; следуя за ними, можно было рассмотреть каждую вершину не только со всех сторон, но и внутри зеркала, и снаружи. Горы часто пробуждают в людях дух геройства и свободы. Сегодня они, как изделие ручной работы, открылись, словно на ладони, приглашая просто полюбоваться или поиграть с ними. Берега прихорошились, глядели на свое отражение в ясном зеркале реки, будто ждали дорогого гостя, разрешали любоваться собой. Синь Цицзи на закате лет писал: «Так отрадно на горы смотреть, я надеюсь, что нравлюсь им тоже. / Это все от того, что с горами теперь мы и видом, и чувствами схожи»[86]. Местные горы лишены грубости, они будто усиливают женственность, красоту и мягкость воды. Что бы ни случилось, любой крик или другое выражение гнева тут неуместны.

Немного отплыв от Янцзяпина, мы увидели «полупереправу». В этом месте гора так приблизилась к реке, что ее подножие ушло под воду и оборвало дорогу, идущую вдоль берега. Людям пусть и совсем недалеко, но приходится переправляться на плоту. Это место нельзя назвать полноценной переправой. Она не ведет от одного берега к другому – сойдя с плота, продолжаешь свой путь по тому же берегу, что и раньше. Возле «полупереправы» толпилась группа школьников, возвращавшихся с уроков. Они резвились и прыгали, как стадо бестолковых ягнят. От создаваемой ими суматохи деревья на водной глади встревоженно подрагивали. К берегу подошел пустой плот. С пяток детишек поменьше шустрыми воробьями взлетели на него. Один постарше неспешно вышагивал самым последним. Уперся шестом, по-разбойничьи свистнул. Концы красных галстуков заплясали по ветру, как языки огня. Миг – и плот уже у другого края переправы.

На берегу на мелководье женщины стирали одежду, постукивая по ней колотушками. Дети играли в траве. Чуть поодаль крестьянин работал в поле. В конце зимы на реке Лицзян не бывает туманов, переходящих в мелкий моросящий дождь. Густо покрытые лесом равнины отчетливо видны. На берегу время от времени появляются заросли карликового бамбука, за ними тонкой струйкой вьется дымок из крестьянского двора. Всматриваюсь в даль и вижу разновысокие вершины гор. Кажется, будто караван верблюдов бредет, еле слышно позвякивая колокольчиками на шеях. Оглядываюсь. Граница между водой и небом стерлась. Горы соединяются друг с другом, стоят одна за другой, извилисто петляют, как башни Великой Китайской стены. Уже в который раз начинаю сомневаться: настоящее ли все это? На севере, чтобы пройти через горы пешком, понадобятся не одни сутки. Приходится пробираться через множество пещер и ущелий – они такие узкие, что дневной свет пробивается в них тонкой полоской. Чтобы пересечь горы на машине, надо преодолеть немало подъемов и спусков. Здесь миниатюрные горы раскинулись, как сад из карликовых деревьев. Это необычайная красота, но все же она настоящая. И горы, и река, и деревья реальны, хотя и кажется, что мы находимся внутри какой-то сказки. Здесь действительность неотделима от вымысла. Она подобна неуловимому очарованию монохромного рисунка тушью, или завуалированному смыслу рифмованных фраз, или новизне выступления в чужом амплуа. Такое первое впечатление осталось у меня от Гуйлиня.

Река Лицзян в Гуйлине

На берегу мы пересели на автобус и отправились обратно уже по суше. На смену поблескивающей водной глади пришла буйная зелень. Невысокие горы стояли тут как крепостные башни с круглыми крышами или огромные стога сена. Замшевая зелень сплошь укрывала шапки гор. Хотелось протянуть руку и потрогать их или нырнуть с головой в травяную мягкость и погрузиться в сладкий сон. Молодой человек, сидевший рядом, сказал:

– Вот, оказывается, какими бывают горы. В детстве меня учили, что иероглиф «шань» (山, «гора». – Примеч. пер.) – это схематическое изображение гор. А я все никак не мог представить себе такие горы. Только сегодня тайна наконец раскрылась.

Пассажиры засмеялись. «Стога» побольше и поменьше сменяли друг друга, то пропадая из вида, то выходя на первый план. Растительность на них сливалась в одну густую пелену, как ветви ивы под порывом весеннего ветра. Она тянулась до горизонта и превращалась вдали в зеленые ломаные линии. Мы специально поехали на автобусе, чтобы посмотреть Лунную пещеру. Она была похожа на сквозную арку в верхушке отдаленной горы. Сначала ее скрывали от наших глаз соседние горы, затем нам открылся зубчик полумесяца. Он постепенно нарастал, словно улыбка озаряла лицо юной красавицы. Потом пещеру закрыло набежавшее облако, изобразив подобие лунного затмения. Однажды эта пещера так поразила американского президента Никсона, что он пожелал непременно дойти до нее и детально ее рассмотреть. Типичная для сучжоуских садов «смена пейзажа в зависимости от места, с которого на него смотрят» внезапно поджидала нас здесь, давным-давно изобретенная самой природой.

Второй день мы посвятили осмотру гор в городе. Это было для меня в новинку. Неужели в городах встречаются горы? Разве только искусственные в парках. Когда-то я бывал в горах Лунмэнь возле Куньмина – тогда меня очень удивило наличие настоящей горы в непосредственной близости от города. Я и представить себе не мог, что в Гуйлине прямо внутри города окажется не один десяток гор самых разных размеров. Они встали прямо на обочинах дорог, втиснулись во дворы, разместились под окнами домов, перегородили перекрестки, невозмутимо взирая на спешащих куда-то людей. Горы Гушань, Чуаньшань, Сяншань, Децайшань, Лотошань и Дусюфэн живут бок о бок с горожанами. В будни транспортный поток огибает их. В праздники здесь яблоку негде упасть. После долгих лет тесного общения даже горы обретают свой характер. Самая знаменитая здесь – это гора Сянбишань («Слоновий хобот»). Эта гора-слон упирается крепкими ногами в берег реки и стоит у самой кромки воды. Длинный хобот погружен в воду, где отражается точно такой же слон. Лотошань («Гора Верблюд») – это длинношерстный верблюд, который бредет на запад. У нее два горба на спине, выдающийся вперед нос и утомленный долгим странствием вид – точь-в-точь как у настоящего верблюда. Говорят, это самый большой верблюд в мире.

Горы и прилегающие к ним территории облагородили и превратили в парки. Настоящие горы и настоящие реки, конечно, намного красивее, чем парки Цзиншань и Ихэюань. Во всех гуйлиньских горах есть огромные пещеры. Я побывал только в пещере горы Чуаньшань. Согласно легенде, генерал Фубо[87], пожелав проверить силу своего оружия, насквозь пронзил пещеру мечом. В ней могут разместиться несколько сотен человек. Внутри стоят каменные столы и табуреты. Летом пенсионеры устраиваются здесь с комфортом небожителей и играют в шашки и карты. Над пещерой располагается еще один точно такой же «этаж», куда ведут верхний и нижний переходы. Самой старой считается пещера Лудиянь («Пещера тростниковой флейты»). В ее чертогах можно увидеть сталагмиты и колонны, каменные тыквы, яблоки, персики, сливы, а также каменного льва, тигра, обезьяну и черепаху. Некоторые камни являют собой столь удивительные шедевры, что даже лучший мастер не мог бы их создать. Поразительно, как все здесь – от огромных гор до маленьких камушков – наполнено жизнью и энергией. В Гуйлине и горы, и растительность сверху донизу и насквозь пронизаны, напитаны особым духом. Среди людей на сотни поколений рождается один гений. На расстоянии в десятки тысяч ли можно не встретить ни одного проявления чудодейственных сил земли. Чем же еще можно объяснить это место, кроме как божественной благосклонностью и сверхъестественным мастерством?

Отчего-то в Гуйлине я всегда вспоминаю Сучжоу. Красота этих мест стремится к совершенству. В одном случае отправной точкой служат усилия природы, в другом – старания человека. Люди хотят получать эстетическое удовольствие не только от пищи, которую едят, и одежды, которую носят, но и от места, в котором живут. Добиться этого можно только двумя способами. Первый – это выбрать для жизни место, богатое природными красотами, например, такое как Гуйлинь. Второй – сделать место своего обитания красивым, насколько возможно приблизив его красоту к естественной, подобно тому, как это сделали в Сучжоу. Человек исконно стремится к природе, обращается к ней. В древности многие буддийские и даосские монахи уходили из городов, чтобы наслаждаться чистотой и целомудрием природы. По мере роста своих возможностей человек начал отвергать природу. Люди построили современные города, нагромоздили новые дома из стали, цемента и стекла и теперь расплачиваются за это. Здесь, в Гуйлине, сокрыта истина. Умение гуйлиньцев жить в гармонии с природой так же ценно, как местные горы и реки. Созданная ими среда обитания заслуживает не меньшего восхищения. Гуйлиньцы нисколько не умаляют достоинств человека, не относятся к природе с низкопоклонничеством, как монахи к монастырю, и не пренебрегают ею, как жители мегаполисов. Они в меру пользуются благами цивилизации в слиянии с природой, максимально сохраняют ее красоту, поддерживают честное и простосердечное отношение к природе, живут в согласии с ней. Теперь мне стал понятен смысл слов Чэнь И: «Если бы мне предложили выбор – жить в Гуйлине или в раю, я бы выбрал Гуйлинь». В раю хорошо, там нет земных забот и тревог, но Гуйлинь – это райский уголок, в котором течет земная жизнь. Таков карликовый сад из настоящих гор и рек, здесь воплотилась в реальность детская сказка.

Август 1995 года

Тяньсинцяо – прекрасное место по ту сторону моста

Я повидал немало красивых мест в Китае, но не думал, что есть еще одно настолько прекрасное.

Парк Тяньсинцяо («Звездный мост») находится недалеко от водопада Хуангошу в провинции Гуйчжоу. Ландшафтный парк не очень большой. В нем всего 5,7 квадратного километра площади – трех с половиной часов хватит, чтобы обойти его. Идти в основном придется по равнине, поэтому прогулка не будет слишком утомительной. Одна половина парка посвящена камням, а вторая – воде. По какой бы половине вы ни шли, повсюду будет роскошная зелень деревьев. Как и любой другой, этот парк состоит из восхитительных камней, водоемов и растительности. Их красота превращает обыденное в чудесное, словно из нескольких простых нот складывается райская музыка.

Ландшафтный парк Тяньсинцяо

Камни повсеместно распространены и вполне привычны. В этом парке они меняют свой облик подобно музыкальной вариации: бывает, что в знакомой мелодии вдруг проскользнет нечто новое и всколыхнет в душе невыразимое волнение. На поверхности камней часто можно увидеть различные неровности. Камни, сами по себе грубые и холодные, стремятся повторить хрупкие и чувственные образы: оборку платья или бегущую по осенней водной глади рябь, нахмуренные брови красавицы или поникшие головы увядших лотосов. Резкий контраст пробуждает неведомое ранее чувство прекрасного, которое нестерпимо хочется высказать, передать криком. Форма этих камней совершенно лишена вульгарности. Некоторые решительно не желают угодливо походить на что-то или что-либо выражать. В кладовых своей памяти вам ни за что не отыскать таких предметов. Возьмем, к примеру, скалу. Скала высотой с дом, тонкая сбоку, как книжка или даже лист бумаги. Тем не менее она стоит, вытянувшись по струнке. Ее подножие обвивает речка, по телу ползут вьюны. Что она выражает? Ничего, она просто красива.

Одна половина парка Тяньсинцяо сплошь состоит из камней, находящихся в воде. Из мелких водоемов беспорядочно растут скалы, утесы, стены. Они отбрасывают пляшущие тени. Некоторые из них ровные и отражаются в воде отвесными плоскостями, другие разделены по центру, словно их разрубили острым мечом. Среди этих скал и утесов в воде разбросаны 365 камней. Они образуют пешеходные тропки, по которым прогуливаются туристы среди картинных пейзажей в окружении зелени вод. Количество камней соответствует количеству дней в году. На один из них обязательно выпадет ваш день рождения, поэтому Тяньсинцяо еще называют «Парком отсчета жизни». Стоя на камнях, можно почувствовать, что этот день – самый прекрасный. В центре парка есть две скалы. Они стоят друг напротив друга, их разделяют несколько десятков метров. В беззвучном зове скалы протянули объятия друг к другу, им не хватило совсем немного, чтобы сомкнуться. Порыв к воссоединению так и остался бы тщетным, если бы невесть откуда сверху, как раз между протянутых скалами «рук», не упал огромный валун, зауженный книзу. Он соединил «руки» и образовал каменный мост. Глядя на него, ощущаешь, будто сам только что спустился с этого небесного моста в земной мир.

В Тяньсинцяо вода служит камням. Стоит только войти в парк, как она оказывается под ногами. Спокойное зеркало позволяет рассмотреть горы, камни и самого себя спереди, сзади, сбоку, со всех углов. Пейзажи меняются в зависимости от наполнения: то группа гор превращает водоем в озеро, испещренное бесчисленным множеством островов; то возникает иллюзия осенних красок на реке Лицзян, то вдруг перед глазами встают изгибы гор Уишань. Все это, конечно, в уменьшенном размере.

Проходим по парящему в облаках мостику. Внизу раскинулось глубокое ущелье, зажатое высокими скалами. Оно заканчивается прудом, который зовется Маошуйтань («Пруд просачивающейся воды»). Его окружность занимает несколько ли. Во время осенних паводков глубина пруда увеличивается во много раз. Водоем с четырех сторон окружают горы. Он не имеет видимого истока, вода поступает в него, просачиваясь из земли, и образует толщу высотой более двух метров. В местах, откуда она выходит, на поверхности образуются круги, словно вспышки салютов в ночном небе.

Вода из пруда вытекает через каменистый порог и ударяется о каменные столбы и глыбы. Это место называют каменным лесом на воде. Когда-то я видел каменный лес в провинции Юньнань. Там «деревья» без веток и листьев, безмолвно тянущиеся к небу, заставляют почувствовать скоротечность жизни. В карстовых пещерах в Гуйлине влажные угрюмые камни неподвижно замерли в полумраке. Кажется, что время остановилось. В большом скоплении однотипных камней, какими бы они ни были, неизбежно сокрыты холод и твердость. Они подобны спектаклю, в котором все роли играют мужчины. Вдруг в этот каменный лес врываются зеленые воды и бирюзовые волны, как стайка девушек. Они оглашают пруд звонкими голосами, разбрасывают по нему серебристые цветы, укутывают его мягким туманом. Туристы перепрыгивают с камня на камень, под аккомпанемент водных потоков приплясывая пересекают «лес».

Его возраст – целая вечность. Он заканчивается в месте, называемом Жемчужный родник. Гибкие волны скользят по выстланному камнями пологому дну, отчего на их поверхности появляется пена, напоминающая жемчуг. Под солнечными лучами она переливается всеми цветами радуги и бежит по-детски легко и радостно. Внезапно все исчезает под огромным камнем. Даже перегнувшись через мостик, вы не увидите, куда делась вода. Остается только бескрайняя и безмолвная зелень деревьев. Вода приходит неизвестно откуда и уходит неизвестно куда, как фея реки Ло[88].

Растительность в парке Тяньсинцяо в основном представлена баньянами. Их большие кроны отбрасывают густую тень. Все ущелье утопает в зелени. Растет также высокая и изящная сейба великолепная. Одно из деревьев здесь называют «дружба народов»: пробиваясь сквозь камни, оно разделилось на 56 стволов[89]. Есть еще одно растение – лоза. Ее – вероятно, порывом ветра – забросило на растущее на противоположном склоне дерево. Стремясь выжить во что бы то ни стало, она вытянулась в струну, нарастила длину в несколько чжанов, стала толщиной в руку и теперь висит в воздухе, как перекладина. В парке нет почвы – только камни и вода, поэтому корни деревьев либо петляют между камней, либо погружаются в воду. Свободное слияние воды, камней и деревьев – характерная особенность парка Тяньсинцяо. На выходе из него стоит огромный валун высотой с одноэтажный дом. На его гладком склоне примостилось небольшое деревце. Гиды любят озадачивать туристов вопросом: «А где же корни?» Подойдя к камню поближе, можно рассмотреть корни. Самые крупные из них толщиной с палочку для еды, самые тонкие – с волос. Они проникают во все щели и отверстия, тянутся во все стороны. Это место шутливо называют «Зри в корень». Если крупный камень стоит в воде, то корни деревьев ползут вниз, перекрещиваются и плотно оплетают его. Камень становится похожим на тяжелый груз, который портовый кран сетью поднимает из воды. Бурые корни наполнены силой, похожи на стягивающие бочку обручи и на вздутые на плече силача вены. Это невероятно прекрасное сочетание. Камни рядом с водой обретают красоту и живость. Вода огибает их и с изяществом играет их тенями. Деревья обхватывают корнями камни и пропускают через себя потоки, тянут ветви и выбрасывают листья. Так они демонстрируют силу жизни. Энергия и красота густо наполняют все небольшое ущелье, увлекают до самозабвения, трогают за душу.

Я непременно пройдусь по этому мосту еще раз и никогда не забуду местной красоты.

«Жэньминь Жибао», 11 апреля 2006 года

Песни полей

Ощущение лета

Лето наполнено волнующим, горячим, быстрым ритмом. Когда закипает вода в котелке на печи, сперва над ней начинает виться пар, затем она принимается бурлить. То же и на горных склонах. Робкая и нежная травка превращается в плотный густой ковер. В перелесках бледная зелень первых листков сгущается в темную непроницаемую стену. На смену легкому порханию бабочек приходит надоедливый стрекот цикад в кронах деревьев. Раскаленное солнце обжигает землю. Жар от него клубится и катится, заливает далекие горы и высокие облака. Он окатывает машины на дорогах, как морская волна – корабли. Золото овладевает миром. Горячий ветер тяжелым маревом качается над полями. Он подхватывает и уносит за собой аромат поспевшей пшеницы. Долго копившееся весеннее очарование перерождается в колоссальную мощь. Она катится по полям, заполняет все пространство от земли до неба. Лето пришло.

Цвет лета – золотисто-желтый. В живописи этому, пожалуй, найдется объяснение. Цвет весны – холодный зеленый, как бирюзовые волны и нежные побеги бамбука. Он скрывает в себе надежду. Цвет осени – горячий красный, как заходящее солнце или готовая сорваться с ветки листва. Он символизирует завершение. Лето находится между весной и осенью. Естественно, что оно – нейтрального желтого цвета: урожай уже есть, надежды оправдываются, но это не конец, а только передача эстафеты. Недавно скосили пшеницу, теперь на полях зелеными листочками тянется к небу хлопок, высятся гаолян и кукуруза, по земле стелются бахчевые культуры. Растения еще полны жизненных сил. Это уже не тонкие неуклюжие росточки, клонящиеся под весенними ветрами и моросящими дождями. Они выросли и окрепли под летним солнцем и теперь делают свой последний рывок на финишной прямой, которая ведет в осень.

Ритм лета очень быстрый, он до звона натягивает каждый нерв. Только посмотрите на крестьян, которые машут серпами в полях. Сгорбленные спины, струи пота, в голове только одна мысль: «Скорее скосить». Когда пшеница скошена, молотком стучит другая мысль: «Скорее перемолоть». Встают они ни свет ни заря, а ложатся затемно. Просыпаются среди ночи, прислушиваются к звукам за окном: не подул ли ветер? Не затянуло ли небо тучами? Только перемололи пшеницу, как снова надо торопиться, удобрять и поливать осеннюю рассаду. «Приносит заботы / крестьянину каждый месяц, / А пятый и вовсе / хлопот прибавляет вдвое»[90]. Лето и осень – непростое время для крестьян.

Как жаль, что писатели прошлых лет посвятили множество строк весенним цветам и осенней луне, но крайне мало внимания уделили лету. Весеннее солнце одаряет долгожданным теплом, осенью вода в озерах особенно спокойна. Что же летом? Люди изнывают от жары. Возвышенные натуры раздражает спешка. Я во весь голос славлю лето, золотое время между весной и осенью.

Июнь 1984 года

Осенние размышления

Если представится возможность, обязательно съездите в горы Люйлян в октябре. Стоит сюда попасть, как осень, подобно крепкому вину, опьянит вас своими красками. Горожане большую часть жизни проводят среди стекла и бетона. Они не знают, как меняет свои наряды природа. Горы, обычно одетые в зеленое, в это время года укрываются цветастыми пледами. Лоскуты пышных кустов, ровные квадраты полей и заплатки перелесков сплетаются в многоцветный узор. В нем самый сочный цвет – красный. По возвышенностям и низинам разливается киноварь. Бордовые дубы, винного цвета боярышник, кроваво-красный можжевельник, а еще финики унаби, стручки острого перца, оранжево-красные тыквы и томаты – оттенки красного искрятся, как драгоценные камни. Прекраснее всех гречиха, целиком покрытая нежным румянцем. Ее поля издалека кажутся расстеленными на горных склонах коврами. Буйство красного приукрашено желтым и зеленым. Местами высятся тополя, словно золотые метлы, до зеркального блеска расчистившие высокое небо. В зеркало неба глядятся сосны и кипарисы. Они приглушают пылающий красный вкраплениями холодного зеленого, будто подчеркивают, что этот жаркий пейзаж все-таки осенний. Под дыханием ветра красно-зеленые волны вздымаются и опадают, катятся вдаль. С гор видишь только этот пожар и тянущийся от него пурпурный дым. Какой же пылкий и яркий этот мир!

Осенние краски в горах Люйлян

Удивительно, что среди этих осенних цветов красный – такой насыщенный. Местные работники лесной промышленности рассказали мне, что весной эти горы превращаются в изумрудно-зеленые и нежно-желтые. Под ветрами и дождями, под жаркими лучами солнца растительность впитывает в себя соки земли и становится темно-зеленой. К осени она постепенно наливается желтым и красным. Вот, например, китайский финик унаби. Весной его ветки сплошь усыпаны цветами. Немногие из них завяжутся и дадут к осени плоды. Выдержав все натиски непогоды, подарив нектар пчелам и пыльцу – бабочкам, цветы превращаются в плоды. Они меняют зеленый цвет на красный и вырастают размером с фалангу большого пальца. Сколько сил Создатель вложил в этот процесс! Листья, израсходовав все запасы хлорофилла, под действием антоцианов меняют цвет и окрашивают склоны гор огненно-красным. Это служит своеобразным сигналом к завершению задачи длиною в год, знаком гордости и победы.

На самом деле каждое время года прекрасно по-своему. Природа бессловесна, люди ощущают ее доступными им чувствами. После пышного весеннего цветения лепестки неизбежно опадут. Это вызывает грусть, подобную той, с которой Линь Дайюй хоронила вишневые лепестки[91]. В осени кроется холод, так опечаливший престарелого Оуян Сю во время ночного чтения книг[92]. На самом деле, зная порядки природы, надо задуматься о другом. Весенние пышные травы и гибкие ветви ив вызывают в людях радость и оживление. Они пробуждают иллюзии и мечты, заставляют с надеждой смотреть в будущее. Осенью высокое небо, легкие облака и одетые в красный наряд горы погружают в глубокие раздумья. Это время сбора урожая, это победа и радость достижения цели. Если человек посвятил жизнь одному делу, шаг за шагом мастерски овладел им, тогда он будет испытывать чувство наполненности и богатства, которое так свойственно природе. На вершине осенней горы я оглядываюсь на путь, пройденный по весне, и невольно вспоминаю слова Павки Корчагина[93]: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому главному в мире: борьбе за освобождение человечества». Я думаю, детям, юношам и людям средних лет надо вглядываться в осенние краски природы. Они заставляют переосмыслить жизнь и задуматься о том, как ее нужно прожить.

Октябрь 1981 года

Степь в конце августа

Я часто слышал, что лучшее время в степи – это июль и август. Зеленые травы стелются безбрежным ковром, поверхность которого усыпана мириадами цветов, как ночное небо – звездами. От ветра по траве пробегает легкая рябь. Цветы-звезды вспыхивают пестрыми огоньками. Мне, к сожалению, ни разу не доводилось любоваться этими завораживающими видами. В этом году я еду в степь уже в конце августа.

Оформляя документы, заведующий сказал:

– Думаю, что в степи уже похолодало и смотреть там не на что.

Я подумал, что это не испортит моей поездки, и предложил поехать на машине. Мы выехали из уезда Вэйчан, пересекли горы, густой лес и реку, отделяющую провинцию Хэбэй от Внутренней Монголии. Дорога сначала петляла по серпантину среди высоких гор и глубоких ущелий, а потом утонула в зелени лесов и выбросила нас в совершенно другой мир. Небо и земля в одно мгновение стали широкими и просторными. Среди них мое бренное тело словно перестало существовать. С двух сторон пространство очерчивали горы. Их пологие склоны мягко поднимались и опускались вслед за изгибами степного рельефа. Мелкие, как чайные блюдечки, равнины сменялись глубокими, как суповые миски, низинами. Степь уже оделась в желтое и под солнечным светом излучала золотистое сияние, которое то приближалось, то отдалялось. Так накатывают и убегают сверкающие бликами волны или переливается свет на отрезе шелка. Трава оказалась невысокой и едва доходила до лодыжек, при этом она была такая неровная, будто ее подстригли чьи-то неумелые руки. Теперь я не находил для степи более точного сравнения, чем с ковром. Невообразимо огромный, он занимал все пространство, кроме неба. Мир состоял из двух цветов – синего и зеленого. По синему морю неспешно плыли облака. На зеленом ковре лениво паслись коровы и овцы. Привычные для нас дома и улицы, машины и пешеходы, горы и реки превратились в смутное воспоминание из прошлого. При взгляде на бескрайнюю степь и бесконечное небо чувствуешь, как рассыпаются окружавшие тебя стены. Вместе с ними исчезают без следа все заботы, стремления и идеалы. Ты растворяешься в этом прозрачном мире.

Машина ехала медленно. Кроме шороха шин, больше не слышалось никаких других звуков. Мы словно попали на другую планету. В тишине остались только цвета. Ни одна травинка не колыхалась: ветра не было совсем. Мы вышли из машины и как будто перенеслись в древние времена. Может, это как в «Персиковом источнике»? Тогда мы должны слышать голос человека из Улина, который задает вопросы и дает ответы[94]. Может, это остров Пэнлай[95]? Почему же мы не слышим плеск волн? Я напряг зрение, тщательно ощупывая взглядом окрестности, – ни одного человека. Начало казаться, что коровы и овцы тоже не из нашего мира. Я попытался расслышать хоть что-нибудь. Пасущиеся животные были похожи на персонажей немого кино, или рыб за аквариумным стеклом, или тени в солнечный день. Они медленно брели, иногда поднимали головы и смотрели на нас или взмахивали хвостами. Окружающий мир был так чист и просторен, что казалось, будто в нем отсутствует даже воздух.

Степь Башан в Фэннин-Маньчжурском автономном уезде провинции Хэбэй

Огромная степь здесь отличается редкой чистотой, даже в ее красках нет лишних оттенков. Вся трава – одного изумрудно-зеленого цвета, желтый цвет тоже повсюду одинаков. Цвета словно подчинились единому приказу, отданному кем-то из невидимого мира. Кроме травы, есть еще деревья на склонах холмов – из них сотканы полотна перелесков. Они ровные, как свежий срез праздничного торта, и разложены прямоугольными и вытянутыми геометрическими фигурами. Белоснежные березы с темно-зелеными кронами издали похожи на стоящий на желтом поле ряд трехцветных костей маджонга или детских кубиков. Местами березы растут отдельно – тогда они напоминают стройных девушек в зеленых платьях и белых гольфах. Под синим небом только три цвета – желто-зеленый, белоснежный и темно-зеленый. Удивительно, что между деревьями и травой нет никакого перехода. Не видать ни кустов, ни зарослей полыни, ни даже молодых невысоких деревцев. Сразу за ковром травы встает стена кипарисов, таких ровных, словно их регулярно подстригает заботливый садовник. Красота природы обычно выражается в пестроте, неправильных формах и изменчивости. Необычайная аккуратность, декоративность заставляет усомниться в естественности местного пейзажа. Эта степь не такая, как на востоке Внутренней Монголии, – там пасущихся коров и овец видишь только тогда, когда ветер пригибает высокие травы. Не так и на западе, где местами проглядывают островки из песка и гальки. По-другому и в Синьцзяне или Сычуани – там фоном служат горы в снежных шапках и густые реликтовые леса. На что похожа эта степь? На внутренний двор чьего-то дома: «Во дворе густо-густо, во множестве, сгрудились тополи и ивы, словно плотный занавес»[96]. Такая чистая, аккуратная, ухоженная и прибранная – и при этом невообразимо огромная. Человек всегда ищет красоту в подобии. Наши предки когда-то создали искусственные сучжоуские парки по подобию естественных природных пейзажей. Теперь Всевышний научился мастерству у людей и создал такую природную картину, наделив ее таинственной иллюзорной красотой. Поневоле вспоминаешь о купающихся в божественном свете ангелах на религиозных полотнах, о скакунах, резвящихся в лесу, на картинах Джузеппе Кастильоне[97]. Эта красота возведена в ту степень, когда стирается грань между реальностью и вымыслом, между небесным и мирским.

На дне плоского блюда степи плещется водоем. На местном диалекте он зовется «паоцзы» – «небольшое озеро». Когда-то здесь произошла жестокая битва между войсками Сонготу, дяди императора Канси[98], и вошедшим в сговор с царской Россией предателем Галданом. Многие тогда отдали жизнь за страну, поэтому водоем в память о сражении был назван Цзяньцзюнь паоцзы – Генеральское озеро. Вода его кристально чистая. Она так застыла, что даже перевернутые отражения облаков в ней не шевелятся. На противоположном берегу высится гора красного цвета; говорят, ее окрасила кровь погибших здесь солдат. Историческая драма прошла сквозь череду поколений и превратилась в туманное сказание. Я вглядываюсь в очертания красной горы на том берегу и плывущие по воде белые облака. Кажется, что озеро – это прозрачный янтарь, в котором замерли тени истории. А может, это окаменелость, где навсегда застыл трилобит. Сочетание ушедшей в глубину веков истории и природной чистоты завораживает. Проникнуться духом столетий можно только в спокойных размышлениях. Кто из нас способен в суете городских улиц, среди снующих пешеходов и непрекращающегося транспортного потока мысленно перенестись в прошлое? В Храме Неба, окруженном древними кипарисами, или в заросшем бурьяном заброшенном саду Юаньминъюань возникают вполне конкретные ассоциации. В просторной тихой степи, где зеленое море травы соприкасается с безграничным синим небом, хочется лишь протяжно выдохнуть: «Постиг я безбрежность / Небес и земли»[99] – и громко призвать: «О, духи умерших, придите!» Степь заставляет задуматься о быстротечности времени и о том, что вечно в нашем мире.

Когда мы собирались в обратный путь, заведующий посетовал на то, что нам не удалось увидеть многообразие степных цветов. Я ответил, что легко найти цветы, но трудно отыскать такую чистоту, которую мы видели в степи. Спасибо Всевышнему, обстоятельства сложились удачно, и в момент, когда уже нет цветов, но еще нет снега, мы увидели ничем не скрытую истинную красоту степи. Когда зрители на театральном представлении любуются ярким гримом и длинными рукавами – это одно. Когда художник в своей мастерской любуется обнаженной натурщицей в льющихся через окно лучах рассветного солнца – это другое. Что первое, что второе – красота искусства. Вторая более чистая, глубокая, она раскрывает тонкие грани. Ее встречаешь гораздо реже и не видишь на подмостках. Для ее воплощения нужна не только эталонная модель, какие в ничтожно малом количестве с особым старанием создает Всевышний, – тут требуются и особая обстановка, и особый момент, и, что еще важнее, зритель, который обладает чувством прекрасного и способен войти в резонанс с ней. Только когда все эти составляющие сойдутся в одной точке, возникает красота. Она, как вспышка молнии, заставляет сердце трепетать. Часто люди любуются природными пейзажами за компанию, в угоду общественности, это обычное явление. Если человек любуется природой, не учитывая общественного мнения, – это признак тонкости души. Наивысшее же умение – способность отбросить поверхностное и разглядеть самую суть, ощутить истинный вкус природы. Так читатель проникается красотой и философией литературного произведения отдельно от излагаемой в нем истории. Тогда ритм природной красоты совпадает с ритмом биения сердца, и ты обретаешь способность говорить с природой.

Степь в конце августа. Огромная! Тихая! Настоящая! Оказывается, в пейзаж можно влюбиться с первого взгляда, как и в человека. Пейзажи, подобно поэмам, таят в себе глубокий смысл. С огромным сожалением я оглядывался на каждом шагу и покидал эту таинственную землю. Еще долго я стоял, перед тем как уйти за горный перевал.

Покинул я равнину и пошел…

Поднялся на вершину – нет пути!

Переставляю ноги, вновь шагнул, —

Душа стоит на месте, где была.

Очнуться от мечты я не могу.[100]

Моя степь! Удастся ли вернуться к тебе в это же время через год?

10 февраля 1992 года

Степи, песни и время

Однажды я попал на концерт уртын дуу[101]. Он проходил во Дворце культуры национальностей и был посвящен сохранению степей и предотвращению опустынивания. До начала концерта зрителям раздали программки. На обложках красовалось имя – Хажаб. Я был поражен. Подумать только, Хажаб! Сколько же ему лет!

Я никогда не видел Хажаба и не слышал песен в его исполнении. Его имя знакомо мне из стихотворения Е Шэнтао[102]. В 1968 году после вуза меня распределили во Внутреннюю Монголию, где я начал собирать материалы для статей. Среди прочего мне попался один сборник произведений, написанных известными авторами во время путешествий по этим местам. Там я прочитал стихотворение Е Шэнтао «Слушаю песни монгольского певца Хажаба». Первые строки настолько врезались мне в память, что я с легкостью могу повторить их и сейчас: «Хажаба голос густ, как свежий чай, / И крепок, как старинное вино. / А песен ритм сродни журчанию ручья, / Как ветер в соснах – он с природою одно». С тех пор прошло уже больше тридцати лет, и я ни разу не слыхал о Хажабе. И вот теперь я неожиданно попал на концерт с его участием.

Мероприятие посвящалось защите окружающей среды и восстановлению экологии и потому носило достаточно сдержанный характер. Хажаб выступал последним. Ведущий сообщил, что в этом году он отметил свой восьмидесятилетний юбилей. Певец был в перехваченном широким поясом монгольском национальном халате с узорами на красном фоне. Его лицо и грузная фигура выдавали почтенный возраст. Молодые певцы выстроились в линию, потом образовали полукруг. Хажаб чуть хрипловатым голосом запел классическую монгольскую протяжную песню «Старый гусь». Я закрыл глаза. На меня нахлынуло ощущение чего-то древнего и необъятного. Когда-то прекрасные монгольские степи и звучные песни были широко известны. Тридцать лет назад я работал в тех местах корреспондентом. Я разъезжал по степи на коне, лежал в высокой траве, считал белые облака на синем небе и слушал доносящиеся издалека песни, которые пели не для публики. Слова одной из них, популярной в то время по всей стране, я помню и сейчас: «Разбиваю плеткой утренний туман, и к траве склоняет голову баран». В то время никто и представить себе не мог, что через несколько десятков лет вся эта красота исчезнет. В последние годы в степи поднимаются пыльные бури, доходящие до самого Пекина. В прошлом году крупная пекинская газета опубликовала целую полосу фотографий прошлых лет и настоящего времени. Над ними крупным шрифтом стояла надпись: «Раньше за высокими травами было не разглядеть пасущихся овец и коров, а теперь в степи не скроется даже мышь». Я слушал песню, и к закрытым глазам невольно подступили слезы. Нет больше ни свежего чая, ни крепкого вина. Стих ветер в соснах, не бегут ручьи. Безвозвратно сгинуло все то, о чем писал Е Шэнтао под впечатлением от монгольских песен. Остались только пустота и тишина. В моем воображении возник старый гусь. Он рисовал круги между синим небом и желтой землей и силился что-то вспомнить, отыскать. Сидящий позади коллега, который до сих пор работал корреспондентом в степях, тихонько шепнул мне на ухо:

– Как за душу берет…

Дома после концерта я никак не мог уснуть. Отыскал блокнот тридцатилетней давности и перечитал замечательные строки Е Шэнтао:

Хажаба голос густ, как свежий чай,

И крепок, как старинное вино.

А песен ритм сродни журчанию ручья,

Как ветер в соснах – он с природою одно.

Каждая песня трогает душу,

И заставляет согласно кивать.

Все в этих песнях точно как нужно,

Ничего не прибавить, ничего не отнять.

Я очарован, я наслаждаюсь,

Хоть язык этот мне не знаком,

Хоть ни слова я не понимаю,

Но песня сама скажет мне обо всем.

Звуки песни рисуют степи необъятность,

Свежесть трав и нежность цветов,

Словно чую я их ароматную пряность,

Словно вижу неспешно бредущих коров.

Вот застолье поется веселое,

Гости счастливы, блюда вкусны,

Вот на спинах широких

По струнам, по нотам

Баторов несут скакуны.

Вот красавица грустно румяную щеку

Подпирает изящной рукой,

Хоть любимый ее далеко-далеко,

Она с ним своей юной душой.

Пусть высохнет море, пусть камни истлеют,

Пусть канет все в темную мглу,

Они дали клятву навеки быть вместе,

По жизни лететь крылом к крылу.

Эти песни всегда будут кстати,

Им не страшен времени бег,

Смысла им никогда не утратить,

В них поется о том, чем живет человек.

Хажаба голос густ, как свежий чай,

И крепок, как старинное вино.

А песен ритм сродни журчанию ручья,

Как ветер в соснах – он с природою одно.

В воздухе песня растаяла мягко,

Но будет долго в сердце звучать,

Струны умолкли,

А я продолжаю такт рукой отбивать.

Е Шэнтао не знал монгольского языка. Несмотря на это, он абсолютно точно понял, что в песнях поется о свежей траве и нежных цветах, о неспешно бредущих коровах и о волнующей сердце любви. Стихотворение было написано в сентябре 1961 года. Я переписал его в свой блокнот тридцать лет назад.

За эти годы на наших глазах в городах с немыслимой скоростью выросли бетонные джунгли. Со степи сорвали ее зеленый покров, и теперь она, ничем не укрытая, беззащитно стоит перед ледяными ветрами и палящим солнцем.

Если нет зелени, откуда взяться жизни? Если нет жизни, откуда появиться любви? Если нет любви, откуда родиться песням? Какое стихотворение написал бы Е Шэнтао, послушав песни Хажаба сегодня? Степь, которую я помню, о которой сложил свои строки поэт: прошу тебя, вернись.

«Жэньминь Жибао», 13 декабря 2001 года

Северо-запад

Хотите научиться патриотизму?

Ищете дорогу героев? Вам на северо-запад.

(Из моего дневника)

Я слышал, что если из куска картона вырезать карту Китая и воткнуть в определенную точку палочку, на которой карта будет держаться и не падать, то эта точка придется прямиком на город Ланьчжоу. Вы, наверное, и предположить не могли, что далекий Ланьчжоу – это географический центр Китая. С точки зрения географии политическая власть, уровень культуры и экономики, а также численность населения в Китае распределяются очень неравномерно. Некоторые здравомыслящие люди уже неоднократно заявляли о необходимости усиленного развития северо-западной части страны. Центральный Комитет принял решение к концу XX века сместить туда акцент развития. В свете этого я отправился на северо-запад, чтобы взять интервью у тех, кто занимается развитием этого региона. Заодно я хотел засвидетельствовать свое почтение другой половине моей родины.

Поезд отправился из Ланьчжоу на запад по знаменитому коридору Хэси[103]. Я сел в него вечером. Прошла одна ночь, потом один день, потом еще одна ночь. На рассвете третьего дня поезд наконец-то выбрался из бесконечного коридора. В тот момент я прочувствовал размах просторов моей родной страны и еще глубже ощутил ее величие. На полке под мерное покачивание вагона я размышлял. Когда мы отправились на запад, одновременно другая делегация от нашей редакции выехала на восток в зарубежную поездку. Мы еще не покинули территории одной провинции, а они уже пересекли границу.

Проснувшись, я прильнул к оконному стеклу и стал жадно разглядывать северо-западные земли. Еще не рассвело, и моему взгляду предстала сумрачная пустыня Гоби. На ней хаотично росли пучки верблюжьих колючек в половину человеческого роста. Они казались единственными живыми существами во всей пустыне. В небе на востоке медленно показался первый луч света, такой яркий, что пришлось зажмуриться. Очертания верблюжьих колючек сразу утратили четкость. Они стали похожи на солдат, которые выстроились на плацу в ожидании смотра. Главнокомандующий не замедлил явиться – над пустыней взошло солнце. Его появление было совершенно необычным. Сперва за горами забрезжил легкий свет. Затем выплеснулся сноп красного тумана. Он рос и поднимался все выше и выше, попадающиеся на его пути облака окрашивались красным. Величественное восхождение длилось примерно полчаса. Красный туман возвещал восход светила – так барабанная дробь звучит при появлении главнокомандующего на параде. Только после этой грандиозной увертюры солнце медленно явило самый кончик своей макушки. Следом я увидел половину его лица. Потом внезапно все оно целиком встало над поверхностью земли. Оно несло в себе воинственную мощь и рассыпало огненные искры. Первым, что солнце дало миру, был не свет, а оранжево-красный оттенок. В него окрасился каждый предмет на земле – голые камни и вытянувшиеся по струнке верблюжьи колючки. Все, что имело контуры, залила эта краска. Только сама земля не встала в ряды почетного караула солнца. Бескрайняя и безмолвная площадь приготовилась внимать наставлениям главнокомандующего. Тот не произнес ни слова, а лишь обвел все вокруг взглядом и степенно двинулся ввысь, чтобы еще лучше видеть своих подчиненных.

Поезд летел вперед. Пассажиры стояли у окон и молча встречали северо-западный рассвет. У меня промелькнула мысль, что мы словно попали в допотопный мир. Нам привычны шум и суета столичной жизни. Мы ходим по улицам, зажатым с двух сторон высокими зданиями. Какофония голосов людей и звуков машин для нас обычна. Прошла всего одна ночь. То, что находится снаружи, – это все тот же родной Китай? В моей памяти это прежде всего красные стены и желтая черепица площади Тяньаньмэнь, прозрачные осенние волны озера Сиху, зеленые сосны на горе Тайшань и запутавшиеся среди скал Хуаншани белые облака. Откуда взялись эти невозделанные просторы, их поразительная мощь? Облик моей родины, ее цвета, дух порождают великие стремления. На крепкой груди отчизны даже самый слабый человек способен ощутить всепобеждающую смелость. Как ребенок прижимается к взрослому, так и я не мог оторваться от окна. Родина моя, в очередной раз открываю тебя для себя! Человек, которого не обнимала мать, не знает материнской любви. Тот, кто не видел своей родины, не может быть патриотом.

Все дни на северо-западе меня не покидало чувство, будто я заново открываю свою родину и любовь к ней. Вскоре после прибытия в Синьцзян я отправился в город Турфан. В полдень над песчаными просторами клубилось марево. Это был не влажный пар, а сухой жар, который взвивался вверх, как языки пламени. Жаркий и засушливый климат этих мест известен всему миру. Летом максимальная температура поверхности земли может достигать семидесяти двух градусов. За весь год здесь иногда не проливается ни капли дождя. А когда дождь идет, воздух впитывает влагу еще до того, как она достигнет земли. Я разглядывал стоящие поодаль красные горы – те самые Огненные горы, о которых говорится в «Путешествии на Запад»[104]. Дальше за ними следовал Тянь-Шань. Его хребты были покрыты белыми снежными шапками. Они высились как старцы, которые сидят с подогнутыми ногами, навеки застыв в глубоких раздумьях.

Сейчас я был в знаменитом Турфане. Это одно из двух самых низких мест в мире: оно расположено на сто пятьдесят метров ниже уровня моря. Здесь находится настоящий рог изобилия. Я посетил виноградник в Турфанской впадине. Замысловатые переплетения лозы толщиной в руку образовали аллею протяженностью несколько сотен метров. Ягоды свисали сверху, как драгоценные камни, задевали голову и закрывали обзор. Вплотную к винограднику примыкала бахча. На ней повсюду, словно пышные подушки, лежали знаменитые хамийские дыни. Они настолько сладкие, что, когда их ешь, губы становятся липкими от сока. Такие необычные дыни возникли здесь только благодаря сухости, жаре и расположению ниже уровня моря. Вода от таяния снега на далеких горах просачивается под землю и обеспечивает необходимую влагу. Сверху безжалостно припекает солнце. Нашему взгляду привычна зелень растений. В горах Цзиньшани, в Бохайском заливе, у подножия горы Уишань, на берегах реки Лицзян зелень радует глаз, поднимает настроение и развлекает туристов. Здесь каждый зеленый листочек – это высокоэффективный химический завод. В них идет работа по преобразованию энергии и выработке сахара. В местных дынях и винограде его содержание порой превышает двадцать процентов. Оказывается, северо-западную Гоби доверху заполняют сахарные соки.

Я медленно прогуливался под увитыми виноградом шпалерами, осторожно прислонялся щекой к нежной кожице ягод. Потом присел на песок, захватил горсть и раскрыл ладонь, позволяя ему стечь на землю, снова захватил горсть и снова выпустил. Я ощущал тепло и мягкость песка и смотрел, как он поблескивает. Вот он какой, северо-запад. За равнодушием скрывается очарование, за древностью – изящество. Вслед за горечью приходит сладость. Точно как в местной песне, «захмелело мое сердце».

Возвращаясь из Турфана, мы проезжали Дабаньчэн. Поднялся ветер. Его порывы гнули придорожные деревья. Машина двигалась с большим трудом. Песок проникал внутрь через щели брезентового тента и ровным слоем оседал на волосах, лицах и рукавах одежды. Таких ветров, как в Дабаньчэне, пожалуй, не встретить больше нигде. Более ста дней в году здесь дует восьмибалльный ветер, скорость которого достигает пятидесяти пяти метров в секунду. Против него не могут ехать поезда. Однажды местный ураган опрокинул десяток пустых вагонов. В описании синьцзянских ветров эпохи Цин говорится: «Ветер поднимает человека до неба и вертит им, как клочком бумаги». Сегодня его порывы были не такими сильными, но все же вокруг потемнело, он терся о борта машины и пронзительно свистел. Машина дрожала в смертельной схватке с невидимой силой. Внезапно похолодало. Мы поспешили натянуть свитера поверх футболок. Это, конечно, большая неудача – столкнуться с такой непогодой в дороге. В тот момент я испытывал такой же душевный подъем, что и при виде вздымающейся ввысь приливной волны на реке Цяньтан. Родина моя, ты можешь не только восхищать живописными пейзажами, но и метать громы и молнии. Тебе не по душе те, кто только льет слезы о былом величии и не способен видеть дальше озера Сиху. Ты заражаешь своей дерзостью и отвагой, ты выковываешь таких сыновей и дочерей, за которых не стыдно!

Виноградники в Турфане

Какие же здесь бескрайние просторы! Площадь одного только Синьцзяна в три раза больше, чем площадь всей Франции. Как же величественны местные горы и реки! В любом месте на северо-западе Китая – в Ганьсу, Цинхае или Синьцзяне – и в любое время года стоит только поднять голову, как сразу увидишь высокие и невозмутимые сверкающие снежные вершины. Ветер вытягивает из них длинные белые пряди. Ты можешь объехать все озера – Цинхай, Тяньчи и Манас – и заметить, как спокойны, чисты и глубоки их воды. В них будто скрыт тайный смысл, и они чего-то ждут, ждут… Я пытался вспомнить стихи о северо-западе. В памяти всплывали только печальные строки: «Пятый месяц, а снег на Тяньшане бел, / Нет цветов среди белизны»[105] и «Северный ветер гнет белые травы»[106]. После освобождения Китая создали Синьцзянский производственно-строительный корпус. Тогда здесь и появился поэт из числа военных – комиссар корпуса Чжан Чжунхань. В его произведении «Песня старого солдата» говорится:

Половина страны пуста, как возможно такое

запустенье земель?

У правителя героям нет числа, тут нельзя

упустить момент.

Величественные просторы северо-запада наконец дождались, к ним придут, их освоят. Но на самом деле освоение северо-запада началось не сегодня. В эту поездку я захватил изданную еще до освобождения книгу «Северо-западный угол Китая». В ней я обнаружил призывы гоминьдановского правительства к освоению северо-западных территорий. В свое время здесь отдали много сил налаживанию транспортной и горнодобывающей промышленности. В городе Урумчи я купил еще одну книгу – «Хронологическую поэзию Западных земель». Из нее я узнал, что местные земли осваивали уже в конце эпохи Цин и в первые годы Китайской Республики – в начале XX века. Цзо Цзунтан[107] писал: «В западном крае воины в латах годы уже не считают, для государства новые земли снова они добывают… новой провинции – новые планы; плуги в руках у нас вместо мечей, людям военным много не надо, разве не выкроит средств казначей?» На всем протяжении войны с царской Россией солдаты под его предводительством ремонтировали дороги и сажали ивы. До сих пор в Тяньшуе и в других местах провинции Ганьсу можно увидеть «ивы генерала Цзо». Их стволы не обхватить руками даже вдвоем. История прослеживается до героев эпохи Хань – Чжан Цяня, Ли Гуана, Вэй Цина и Хо Цюйбина. В середине правления Канси эпохи Цин из пятидесяти шести внутренних округов и уездов провинции Ганьсу на запад переселили две тысячи четыреста дворов. Они должны были вести дела в Дуньхуане. Многие столетия потомки императора Хуана[108] не оставляли освоение этих земель, несмотря на их пустынность. Теплом своей любви к родине они пытались отогреть эти обледенелые земли. Порывы их патриотических чувств шли на то, чтобы взрастить зелень в этом море песка. Тяжелый и великий труд по освоению северо-запада продолжается до сих пор. Мы, такие же потомки императоров Яня[109] и Хуана, только живущие в комфортных волостях и городах, невольно испытываем уважение к соотечественникам на северо-западе. Чувствуешь стыд за себя, что проигрываешь в сравнении с ними.

На северо-западе я встретил много интеллигентов, родившихся и выросших на юге. Все они получили образование в Новом Китае[110]. Здесь они обрели вторую родину. К югу от реки Янцзы остались их теплые детские воспоминания. Эти места дали им дело и силы. Я познакомился с археологом Му Шуньин, уроженкой юга. Когда-то она обнаружила здесь мумию женщины из древнего царства Лоулань. Находке было не меньше тысячи двухсот лет, но ее одежда хорошо сохранилась. За утонченные черты лица ее прозвали «спящей красавицей». В день, когда обнаружили мумию, дул сильный ветер. Му Шуньин с коллегами несла «спящую красавицу» вниз с горы. В душе ее поднималась такая радость, какую она не чувствовала никогда в жизни. Она стала первой женщиной-ученым, приехавшей в этот регион, и первой, кто обнаружил такую хорошо сохранившуюся мумию. Что самое важное для ученых и исследователей? Жертвенность, героизм, новые точки отсчета в истории науки. Я вспомнил шведского путешественника Свена Гедина[111], которого прославили исследования северо-западной части Китая. Он пересек пустыню Такла-Макан и добрался до Лобнора и территории древнего царства Лоулань. Тогда он с гордостью заявил: «Еще ни один европеец не добирался до этих мест. Я первый, я здесь повелитель». Где же потомки императоров Яня и Хуана? Как они позволили европейцу стать местным «повелителем»? Торжество шведа оборвал Пэн Цзяму[112]. Его команда впервые пересекла Лобнор и промчалась на автомобилях по древнему Шелковому пути. Он и его последователи добыли массу бесценных материалов, восполнили пробел в области географии и открыли новую территорию. Вот истинные «повелители» этих мест! Северо-запад – это глыба, которая вытачивает волю человека. В течение двух дней я беседовал с одним исследователем, часто бывающим в пустыне. Мы разговаривали с утра до вечера, и ни разу ему не пришло в голову предложить гостю воды. Сам он не пил ни глотка. Такая привычка сформировалась у него за годы работы в пустыне. Этот ученый уподобился тамариксу, побегу баланитеса[113] или верблюжьей колючке. Он полностью приспособился к местным условиям и стал полновластным хозяином здешних ветров, песков и снегов.

В обществе исследователей северо-запада меня часто посещала мысль о том, что человек должен оставить после себя след в этом мире. Он должен сделать хотя бы небольшой вклад в историю. Им может стать извлеченная из земли в уезде Цинъ-ань провинции Ганьсу цветная керамика возрастом шесть тысяч лет. Таковы же и глиняные скульптуры неизвестного автора, обнаруженные в Дуньхуане. Где же надо оставить этот след? Может, в больших городах, битком набитых людьми? В науке, где все уже давно открыто и известно? Там все дороги исхожены и новые достижения почти невозможны. Как говорил председатель Мао: «На чистом, без всяких помарок листе бумаги можно писать самые новые, самые красивые иероглифы, можно создавать самые новые, самые красивые рисунки». На краю Джунгарской впадины я встретил военных, которые поднимали здесь целину. Все они выходцы из крупных южных городов – Шанхая, Ухани, Чунцина, Чэнду. Они очень быстро нарисовали новый рисунок на этом листе. Теперь в этих некогда безлюдных песках растут сладкие дыни, такие большие, что одному человеку не съесть их за раз. Лучший в стране длинноволокнистый хлопок тоже произрастает здесь. Это они построили новый город Шихэцзы, где на новых улицах стоят новые дома, в которых обитают новые жители. Средний возраст местного населения составляет двадцать три года. Я спросил одного молодого человека, который приехал из Шанхая, не хочет ли он вернуться обратно. Он ответил:

– После этих просторов и высокого неба там мне будет невыносимо тесно!

Писатель прошлых лет Ван Тунчжао говорил: «Человек – животное, которое легко покоряется окружающей среде». Так и есть, комфортная среда обитания лишает человека воли. Бо Цзюйи писал о Цзяннани: «Нежны там вина, / Как бамбука лист весной, / Там в танце девушки – / Как лотос над волной…»[114]. О северо-западе пишут по-другому: «В степи огромной, закрывая солнце, / Клубится пыль от ветра, словно дым. / Отряды воинов из лагеря выходят / За знаменем развернутым своим»[115]. Наши северо-западные соотечественники заслуживают еще большей гордости!

Многие тысячи лет деятельность человека ограничивалась земной поверхностью. Люди строили дома, копали канавы, обжигали глину, охотились, делали захоронения. Вмешательство человека распространялось на глубину не больше нескольких десятков метров. По мере развития науки, с течением времени, следы человеческих цивилизаций все глубже уходят в землю. В археологии слой почвы, в котором сохранились эти следы, называется «культурным». Дуньхуанское искусство находится над ним.

В Ланьчжоу я встретил группу геологов-нефтяников. Их буры опускаются в землю на глубину в десять тысяч метров. Исследуя происхождение нефти, они могут проследить историю земли на протяжении трехсот миллионов лет. «В глубинах гор есть сокровище, которое стерегут львы и тигры». Плохие климатические условия охраняют эти нефтяные богатства. Вот появились смельчаки – молодежь, только что вышедшая из ворот учебных заведений. Они таскали на плечах мешки с камнями, стучали геологическими молотками, мерзли во льдах и снегах. Даже самое обветшалое жилище считалось у них хорошими условиями для ночлега. Мужская и женская половины разделялись сложенными в ряд сумками. Люди спали, не снимая верхней одежды; от громоподобного храпа дрожали стены. Солнце еще не встало, а им уже пора идти к новым целям. Я встретился с женщиной – командиром разведывательного отряда. Она была родом из Ханчжоу. Ее глаза, некогда такие же блестящие, как озеро Сиху, уже окутала сетка мелких морщин. Она с глубоким чувством вспоминала свою героическую судьбу, коллег, отдавших молодость или даже жизнь во благо нефтяной промышленности Китая. Одновременно с ней на северо-запад приехала дочь генерала Ян Хучэна[116]. Однажды она заблудилась. Ее нашли на другое утро всего в полукилометре от палатки: снег и ветер уже унесли ее жизнь. Истории этих двух героических женщин заставили меня вспомнить о заместительнице начальника Дуньхуанского управления памятниками материальной культуры. В молодости сразу после окончания археологического факультета она приехала из Шанхая в пустыню у подножия горы Саньвэй. Она одинока уже более тридцати лет. Эти женщины отдали свои молодые годы циляньским ветрам и снегам, северо-западные ресурсы, культура и тяжелые природные условия стали их делом. Нефтяная промышленность Китая берет начало в Юймэни и Цайдаме, идет в направлении Дацина, Дагана и других крупных месторождений страны. Кроме этого, искусство нашего Дуньхуана наконец-то извлекли из песков и явили всему миру. Великие исследователи, лучшие потомки Яня и Хуана! Судьба даровала им северо-запад! Они оказались достойны его, достойны своей родины!

Пустыня Гоби на северо-западе Китая

Прошло немало времени с тех пор, как я вернулся из этих мест. Стоит мне закрыть глаза, как в памяти всплывают покрытые снегом горы, зеркальная гладь озера Тяньчи, бурлящие волны Хуанхэ, бескрайняя Гоби и работающие там прекрасные и достойные уважения люди. В последние годы туризм стал популярным. Кто-то едет посмотреть на зарубежную современную культуру, кому-то по душе красоты южных регионов нашей страны. Я бы хотел, чтобы мои соотечественники хотя бы раз посетили северо-запад. Там можно получить пищу для размышлений, обрести воодушевление и стимул, чтобы двигаться дальше. Мы не должны забывать о северо-западе – другой половине нашей родины. Более того, мы не должны забывать о том, что мы сами – потомки Яня и Хуана, пьющие воду из Хуанхэ.

Ноябрь 1983 года

Осень в Шихэцзы

День образования КНР (1 октября. – Примеч. пер.) я провел в Шихэцзы. Я был ничем не занят в праздник и бесцельно слонялся по улицам города. По лунному календарю осень уже близилась к концу, но солнце пригревало ничуть не хуже, чем весной. Считается, что на приграничных территориях очень холодно, однако на самом деле местный климат мало чем отличается от пекинского. Уже несколько дней подряд прогноз погоды обещал максимальную температуру в двадцать три градуса. На улицах бурно цвели хризантемы – по большей части желтые и красные. Один слой лепестков накладывался на другой и образовывал пышный цветок. За одним таким следовал второй, за ним – еще один и еще. Тысячи хризантем сливались в ленты цветников. Они опоясывали дома, тянулись вдоль дорог и молча демонстрировали миру свою красоту. Повсюду было много астр с мелкими листочками и цветками размером с медную монету. Они распускаются перед первым похолоданием, и сейчас пришло их время. Они толпились кучками, поднимали вверх смеющиеся лица. Пчелы и бабочки торопились их поцеловать.

В центре цветников часто красовались индийские канны. В Синьцзяне меня неизменно поражают размеры местных цветов, трав, фруктов, овощей и любой другой растительности – они всегда намного крупнее обычного. Взять хотя бы эти канны. Они высотой до пояса, их толстые стебли похожи на молодые деревца. У них широкие и большие листья – длиной в пару чи. Красота этих канн не хрупкая и изящная, а мощная, налитая соками. Их ярко-красные цветы похожи на раздуваемый ветром огонь. Лепестки вытянутой овальной формы напоминают пылающие стыдливым румянцем лица молоденьких девушек. Зеленые листья вокруг цветов крепки и широки, как плечи парней. Красота канн полна чувственности, пышет силами и здоровьем. Сейчас цветы вытянулись в струнку на праздничной улице. Они стояли плечом к плечу, словно вот-вот запоют, заговорят, выплеснут радость из своих сердец. Слова одной песни очень подходят им: «Девушки прекрасны, как цветы, а у парней плечи широки».

Шихэцзы подобен отрезу зеленого шелка, расстеленному на берегу Хуанхэ. С двух сторон от города, на востоке и западе, тянутся защитные лесополосы. Ширина каждой из них – сто пятьдесят метров. Сам город линиями зеленых насаждений расчерчен на ровные квадраты, внутри которых располагаются фабрики, магазины, жилые дома и театры. Пространство между зданиями тоже заполнено деревьями. Здания слились с полотном леса. Ветви покачиваются на ветру, среди них проглядывают красные стены домов. Блеск оконных стекол переплетается с танцем листьев. Уже не определить, то ли в лесу расчистили места для домов и дорог, то ли деревья в городе посадили везде, где только можно. Из центра города во все стороны расходится более десятка улиц, которые сплошь укрыты тополями и ясенями на обочинах. Здесь растет синьцзянский войлочный тополь. У него толстый и крепкий ствол, светлая и гладкая кора, компактная крона. Ветки смотрят вверх, листья темные и глянцевые. Одно за другим высокие деревья образуют тянущуюся к небу зеленую стену – она уходит в бесконечную даль с такой же мощью и решительностью, что и Великая Китайская стена. У основания этой могучей зеленой стены растут ясени. Они хорошо переносят жару и холод. По высоте они не достают и до середины тополей, а кроны у них более разлапистые, округлые, дрожащие. Красивее всего их листья, которые осенью становятся золотисто-желтыми, обретая различные темные и светлые оттенки. От легкого ветерка они переливаются золотом и притягивают к себе взгляды прохожих. В такие двухуровневые двухцветные рамки из тополей и ясеней обрамлены улицы города, а на этих квадратах расставлены клумбы с индийскими каннами и желтыми хризантемами.

Я бродил по улицам Шихэцзы и с любопытством разглядывал город-цветник, разбитый в виде шашечной доски. Косые лучи заходящего солнца освещали стоящие вдоль улиц деревья. Под ними несколько овец жевали опавшие листья. Школьники с рюкзаками играли и бегали вокруг стволов. В золотом городе, залитом закатным солнцем, царила безмятежность. В этой совершенной красоте городской дух сочетался с очарованием сельской местности. Картина была написана в полном соответствии с волей человека. Думаю, что первый штрих этой картины сделали 28 июля 1950 года: в этот день сюда пришел генерал Ван Чжэнь[117] со своими войсками. Накануне он отправился походом на Синьцзян. Его взгляду открылись широкие просторы, заросли колючек и тростников, берег реки, усыпанный галькой. Под ногами извилистыми бороздами стелились пустынные пески. Генерал указал плеткой перед собой и сказал: «Тут мы и заложим фундамент, построим город для потомков». С тех пор минуло больше тридцати лет. Теперь город являет нам свое очарование. На землях нашей древней страны трудолюбивые предки оставили нам неисчислимое наследство. На горных хребтах они сложили стену длиной в десять тысяч ли. На равнинах в тысячи ли они выкопали каналы. Наше поколение продолжает начатое. Зеленые деревья и яркие цветы украшают город у подножия белоснежных гор в бескрайних песках пустыни Гоби. Его унаследуют потомки, которые еще бесчисленное количество раз встретят здесь золотую осень.

12 ноября 1983 года

Три зеленых чуда северо-запада

Есть одна очень печальная древняя песня «Три прощания у заставы Янгуань». Она описывает пустынный северо-запад и выражает печаль об отправляющихся туда путниках. В странствиях по северо-западу я ощутил прилив сил и вдохновения, которые заставили меня написать эссе о трех зеленых чудесах этой местности.

Зеленые волны Люцзяся

Зелень водохранилища Люцзяся в верхнем течении Хуанхэ обрушилась на меня, как только катер вошел в его воды. Таких красот, как здесь, я не встречал ни на остальном северо-западе, ни в низовье Хуанхэ. Нигде я не испытывал эмоций, подобных тем, которые охватили меня при виде этих пейзажей.

Одну часть водохранилища перехватила плотина. За ней Хуанхэ увеличилась в размерах, стала шире и глубже и сменила буйный нрав на кроткий. Из-за наносов в реке ее воды обрели серо-желтый цвет. Бурлящий поток стремительно летел между гор или затоплял всю округу. Внезапно он превращался в бирюзовый водоем, который спокойно плескался на площади в сто с лишним квадратных километров. На память сразу пришли слова Чжу Цзыцина о водопаде Мэйюйтань в эссе под названием «Зеленое». Он писал: «Этот пьянящий зеленый, словно сверху положен огромный лист лотоса…». Я и представить не мог, что Желтая река может превратиться в зеленый лист лотоса. Водохранилище было очень большим. Я не видел, где оно начинается, и, оглядываясь, не мог рассмотреть, где оно заканчивается. Я выпрямился во весь рост на носу катера. В мир каких иллюзий могут увести эти воды? Чжу Цзыцин писал, что зеленые волны озера Сиху слишком яркие, зеленые волны реки Циньхуай – слишком темные, а зелень Мэйюйтаня отличается свежестью.

Что же Люцзяся? Его зелень глубокая, упрямая, тяжелая. Дна не видно – взгляд не проникает глубже нескольких чи. Это не имеет значения, потому что в глубине нет ничего, кроме зелени. В повседневной жизни зеленый цвет часто встречается на бумаге или стенах: тонкий слой, нанесенный одним движением карандаша или кисти. Для нас привычна зелень деревьев – это всего лишь отдельные листья или кроны. Здесь же видишь целое глубокое водохранилище, его неизмеримую зелень. Сколько мазков кистью необходимо, чтобы изобразить ее на рисунке? Этого цвета хватило бы, чтобы украсить весь мир.

Водохранилище Люцзяся

Водоем был удивительно спокоен, только мелкие волны изредка пробегали по его поверхности. В этот момент он походил на покачнувшееся зеркало или трепещущий зеленый шелк. Не было ни барашков пены, ни свойственного волнам шума. Нос катера поднимался так, что волны опадали и таяли в зелени вод. Края глубокой борозды позади катера мгновенно и бесшумно стягивались. Пропаханная катером колея исчезала, не оставив и следа на глади. Какая упрямая здесь зелень! Казалось, местная вода действительно отличается от той, что я видел в других местах. Возможно, она более плотная, и молекулы в ее структуре расположены ближе друг к другу, чем обычно. Иначе чем объяснить эту ее особенность?

Водоем достаточно длинный – его длина составляет примерно шестьдесят пять километров, при этом ширина не превышает два-три километра. В целом он не утратил сходства с рекой. Я перегнулся через борт катера. Зеркальная гладь воды оказалась прямо перед глазами. Красота перевернутых отражений гор наполнила душу удивительными чувствами. Горы выходили из воды. Точнее, вода доходила только до их половины, поэтому они были похожи на колонны, побеги бамбука и ширмы меж двух берегов. Некоторые крутые утесы напоминали отвесные стены в воде. Благодаря темно-зеленому цвету воды отражения гор не казались такими тонкими и зыбкими, как обычно. Их внушительные силуэты походили на руины древнего города в лучах заходящего солнца. В таком месте и в такое время даже туристы не смели веселиться и шуметь, как в обычном парке. Люди стояли на палубе, разглядывали берега или пристально всматривались в воду. Этот удивительный зеленый пейзаж больше всего располагал к размышлениям.

Водоем находится на высоте более тысячи семисот метров над уровнем моря. Ли Бо писал: «Неужто вы не видите, друзья, / Как воды знаменитой Хуанхэ, / С небесной низвергаясь высоты, / Стремятся бурно в море»[118]. Этот водоем – озеро, парящее в выси. Его создала пойманная в тиски падающая вода. Другими словами, мы плыли на катере на большой высоте. На огромной территории Китая есть великое множество искусственных водоемов и озер, но водохранилище Люцзяся как по высоте, так и по размаху не имеет себе равных. Когда-то здесь бывал Го Можо[119]. Он написал об этом месте такие строки: «Руками человека воздвигнуто чудо, вот то, чем можно гордиться. Рекам Ялуцзян и Синьань с ним теперь не сравниться». Хуанхэ летит с вышины и пересекает северо-западное нагорье: здесь она поймана. Теперь ей остается только ждать. В ожидании она постепенно становится кроткой, прячет глубже смешанный с ее водами песок, копит силы, закаляет характер, совершенствуется и запасается тяжелой бездонной зеленью. Люцзяся – это река, но ее обуздал человек. Люцзяся – это море, но его создал человек. Это водохранилище никогда не будет легким, как течение реки, и необузданным, как море. Человек подчинил его себе и оставил на нем свой отпечаток, воплотил в нем свое желание изменить природу. Теперь это не просто зеленая вода в горной долине, а эмульсия жизни, поэтому она такая упрямая, непроницаемая и волевая.

Наш катер плыл по водохранилищу. Местами со склонов гор к нему тянулись трубы. Они напоминали огромных драконов, которые пьют воду, погрузив в нее головы. Это были строящиеся водоподъемники. Скоро местные зеленые воды преодолеют высокие горы и оросят пески пустыни Гоби. Когда я высадился с катера и поднялся на гребень плотины, то по другую сторону водохранилища увидел совершенно иную картину. Ряд зданий электростанции высотой с девятиэтажный дом перерезал водоем, прислонившись к плотине. Совсем недавно тихая и спокойная зеленая вода на выходе из блоков превращалась в стремительно извергающийся пенный поток, который бешено мчался вниз. Вода выполнила возложенную на нее миссию и обрела свободу. Только что скрытая в турбине сила преобразовалась в электрическую энергию. За плотиной железные опоры высоковольтных проводов уходили в горы, подобно выпущенным одновременно стрелам. Они разносили электрическую энергию: восточные – в равнину Гуаньчжун, западные – в Цинхайское высокогорье, северные – в пустыню Тэнгэр, южные – в Луннань. Работники ГЭС рассказали, что в год здесь генерируется 5,6 миллиарда киловатт электричества. Только в направлении Тяньшуя уходит 1,6 миллиарда киловатт – это равноценно экономии 1,2 миллиона тонн угля. Я оглядел окрестности и заметил, что молодые деревца на берегах возле плотины уже окутались нежной зеленью. Многочисленные распылители поворачивались то влево, то вправо, поливая их. Из энергии воды сгенерировали электрический ток, а теперь под действием тока она дает живительную влагу растениям. Тяжелая зеленая вода скапливается на большой высоте, чтобы свершилось это превращение и она обрела взрывную мощь. В верхнем течении Люцзяся планируется построить одиннадцать таких водохранилищ. В будущем здесь появится лестница из одиннадцати зеленых ступеней. О, Хуанхэ, скоро твои воды станут зелеными, скоро мы увидим, как «воды знаменитой Хуанхэ, с небесной низвергаясь высоты, стремятся бурно в море». Зелень Люцзяся окрасит северо-запад и всю страну. Я всей душой желаю тебе удачи.

Зеленый снег на озере Тяньчи

Снег в естественном состоянии не бывает зеленым, но он может превратиться в бескрайнюю зелень. Это волшебство я увидел на озере Тяньчи.

В путешествии по широким просторам Синьцзяна повсюду встречались горные вершины Тянь-Шаня, на которых круглый год не тают снежные шапки. Дорога к озеру Тяньчи вела в сторону этих белых вершин. Машина взбиралась вверх по ущелью. Озера еще не было видно, но появилась река, образованная потоками стекающих с гор вод. Река спускалась с неимоверной высоты и петляла между хребтов, извивалась в оврагах. Словно бесконечная лента белого шелка, она опоясывала горы, местами свисая с крутых обрывов, местами огибая деревья. Горы состояли сплошь из камня, даже в низинах практически отсутствовали песок и грунт. Вода падала на валуны и разлеталась тысячами брызг. Русло реки было неровным. При встрече с острыми гранями камней поток вскипал барашками пены, поэтому над рекой часто клубились сугробы белого тумана. Я знал, что эта вода спустилась с заснеженных гор. Она сначала скопилась наверху, потом быстрым потоком устремилась вниз. Возникшая из снега вода имеет свой характер, манеры и харизму. При взлете вода снова обретает вид снега, вспоминает свои детские годы, погружается в свое естество. Изначально она и была такой, белой и чистой, и так же парила в воздухе. Летящая пена рассыпается брызгами, летит стрелами и падает неторопливо и плавно, как когда-то падала снежинками с неба. Она соударяется в беспорядочном движении и разбивается пылью, которая собирается в дым или туман и улетает, подхваченная ветром. Я еще не добрался до озера Тяньчи, но уже думал, не из него ли вытекает эта вода?

Наконец мы добрались до места. Озеро Тяньчи раскинулось в окружении гор. Его вода была зеленой, того холодного оттенка, в котором проглядывают синий и голубой. Перевернутые отражения заснеженных вершин добавляли озеру неподвижности и холода. Поверхность воды не была мягкой и ласковой, как у обычного озера, – при взгляде на нее возникало ощущение чего-то тонкого, но прочного. Наверное, эта вода в любой момент может превратиться в лед. По озеру плыл прогулочный катер. Он почти не поднимал за собой волн и скользил легко, как сани по льду. Мне подумалось, что если бросить плоский камушек параллельно водной глади, то он будет скользить по ней, пока не достигнет другого берега. Зеленые воды Люцзяся – это накопившаяся энергия. Что же Тяньчи? Это застывшая энергия. Снег растаял и превратился в воду, а она вылилась в лежащее среди гор озеро. Ее зеленый цвет достиг такой максимальной концентрации, что стал отливать синевой.

Озеро Тяньчи в Синьцзяне

Горы вокруг озера поросли деревьями. Здесь были и вечнозеленые хвойные – сосны, ели и кипарисы. Вблизи каждое дерево в отдельности было похоже на монумент или штандарт с полотнищем кроны. Издалека они сливались в темно-зеленое море. На своем веку я повидал немало деревьев, но никогда еще – настолько зеленых. Во-первых, этот зеленый был очень густым. Казалось, что каждая хвоинка не окрашена зеленым соком, а насквозь пропитана им. Вся гора – это роскошь, импульс, вихрь зеленого. Во-вторых, этот зеленый был очень чистым. В других местах в такое время года на горных склонах среди зелени деревьев видно разноцветные цветы и пожелтевшие листья. Здесь каждая хвоинка будто только что проклюнулась, каждое дерево словно только что было омыто дождем. Воздух тут необыкновенно свежий. На берегу озера, глядя на голубое небо, зеленую воду и бирюзовые горы, будто становишься прозрачным. Я знаю, что причиной всему «снежное» происхождение спустившейся с гор воды. Только белый снег мог так напитать деревья, чтобы их зелень стала такой чистой. Насколько сияет белый снег в горах, настолько густа эта листва.

Я прогуливался по берегу озера и размышлял, любуясь перевернутыми отражениями заснеженных гор на водной глади. Внезапно я понял, что в этой прозрачной оболочке закована зеленая жизнь. Озеро Тяньчи держит ее внутри. Постепенно она растворяется, воскресает и передается горам и иссушенной пустыне Гоби. Что за зелень, что за озеро в объятьях гор! Они по-настоящему велики и прекрасны!

Зеленый остров в Фэншоулине

Мы выехали из нового города Шихэцзы в пустыне Гоби. Три часа машину трясло, как лодку во время морской качки. Наконец мы добрались до места, которое называется Фэншоулин (буквально «Урожайные горные склоны»). Оно находится на краю пустыни Гурбантунгут. Насколько хватает глаз здесь раскинулась песчаная рябь. Одна за другой желтые волны катятся до самого горизонта. Ни намека на растения, не слышно ни единого звука, не видно ни единого живого существа. Я вспомнил фразу об этих безжизненных просторах, которую сказал Свен Гедин во время путешествия по синьцзянским пустыням: «Здесь не хватает только надгробий». Один шаг – и ты в другом мире. Внезапно я почувствовал, что жизнь – это драгоценный дар, а наш мир бесконечно прекрасен.

Я невольно оглянулся. Египетские баланитесы, тополя, вязы и ивы выстроились за моей спиной в густую лесополосу. Через промежутки между деревьями за лесополосой проступали квадраты полей. Красные засеяны гаоляном, желтые – кукурузой, белые – хлопком. Цветы подняли вверх радостные лица, словно готовились выйти на сцену. Вот откуда пошло название этого места. Со стороны пустыни подул ветер. Кряжистые баланитесы встречали его, выпрямляли стволы цвета старой меди и качали плотными листьями. Тополя с высоты своего роста вглядывались в облако пыли вдали. Вязы и ивы жались к тополям, махали пышными подолами платьев, смеялись оттого, что ветер бросается в них песком. Мимо с шумом прокатилась зеленая волна. Лесополоса находилась позади меня. Зелень первобытного леса таит в себе опасность и вселяет ужас в душу человека. Бескрайнее море вызывает приступы меланхолии, а широкая степь заставляет человека почувствовать себя одиноким. Теперь эта зелень среди моря песка придала мне воодушевления, покоя и смелости. Только здесь и сейчас я по-настоящему осознал, что зелень – это и есть жизнь. Деревья своими корнями крепко вцепились в песок и образовали небольшой округлый полуостров. Колючки и травинки смело устремились в море песка, пририсовав полуострову острую верхушку. Я шел по кромке лесополосы и решил дойти до ее края. Мне хотелось посмотреть с той стороны на схватку зеленых растений и желтого песка. Ближе к концу лесополосы деревья-командиры – тополя, вязы и ивы – пропали. Остались только дозорные, без страха вступающие в рукопашный бой с песком – тамариксы, саксаулы, джузгуны, астрагалы и другие кустарники, стоящие группами или рядами. Внешне они не особо красивы, у них сухие красноватые стволы и блеклые листья. К тому же их редким веткам не под силу задержать песок. Этот отряд бойцов, однако, даже таким вызывал восхищение.

Я огляделся: на тысячи му вокруг тянулась зеленая дымка. «В сухих песках травинок туман зеленый зыбок. Деревьев краски мне являет даль, но лишь я к ним приближусь, как сразу исчезает зеленая вуаль»[120]. Бледный, тонкий и мягкий туман таинственной сетью окутывал неистовые песчаные волны и нарушал их мертвую тишину. Я шел вдоль искусственно насаженных кустов и видел ряды песка, павшие ниц у их стволов. Похоже, песок уже давно захватили в плен. Местами он затвердел, а на поверхности появились признаки жизни – редкие травинки, путаные следы птиц и зверей. Работник станции по борьбе с опустыниванием рассказал, что два-три года назад здесь были мигрирующие дюны. Насаждение пустынных растений помогло их укротить. Перед рощицей саксаулов высилась дюна – словно вставший на дыбы строптивый конь. Ей не перепрыгнуть этого барьера. Деревца росли прямо на ее теле, хватались ветками за спину, зелеными листьями закрывали глаза. Даже трава, пользуясь могуществом своих сородичей-деревьев, взобралась на голову дюны и пустила там корни. Дюна признала поражение и уступила настырным растениям, позволила им выкрасить себя в зеленый цвет. Работник станции показал рукой на высокую ветрозащитную зеленую стену вдали:

– Семь-восемь лет назад там были зыбучие пески.

Я остановился и по-новому посмотрел на зеленый остров. Длинная полоса тянулась с юга на север и упиралась острым носом в песок. Она напоминала стрелу, несущую весть о живом мире и выражающую намерение человека покорить пустыню. Она словно явилась на эту землю, чтобы объявить ей войну. Подул ветер. По зеленому острову волной прокатился шум, поднимаясь и опадая. Казалось, будто зеленый поток устремился в пустыню, чтобы увлажнить желтые пески и просочиться сквозь них. Тысячи лет вода срывает с земли покровы зелени – сколько полей и лугов уничтожила мутная вода Хуанхэ на пути к морю. Ее желтый поток влился в море, ширился и двигался вперед – так в нашей акватории появилось Желтое море. Его создала природа. Здесь же в море песка человек сотворил зеленый остров. Я прогуливался по нему и думал о том, что его цвет не похож на сине-зеленый цвет водохранилища Люцзяся. Далек он и от холодного зеленого цвета озера Тяньчи. Те зеленые воды – эмульсия жизни, абстракция, мечта о будущем. Здесь это сама жизнь, победа живых сил, великое свершение.

Зеленый остров на урожайных горных склонах – начиная отсюда, мы соберем урожай со всего мира.

Покидая северо-запад, я сорвал три зеленых листка. Дорогой читатель, взгляни на них. Северо-запад уже не пустыня. Я с гордостью заявляю, что он еще вступит в самый прекрасный период в своей истории.

Октябрь 1984 года

Аромат грибов на берегу озера Цинхай

Я вырос в деревне. В те годы было не до изысканных яств. Если я мог поесть досыта, то это уже служило хорошим признаком. Я повзрослел, перебрался в город и уже из книг и газет узнал слово «гурман». Гурман – это знаток кулинарии, ценитель высокой кухни. Долгое время я подозревал, что это неправильное слово. Ученые занимаются наукой. Писатели посвящают свою жизнь литературе. Художники пишут картины. Музыканты сочиняют композиции. Во-первых, все эти люди занимаются определенной профессией. Их дело – их призвание и цель, к которой они без устали стремятся. Во-вторых, их труды дают видимый результат. Он может быть передан другим людям и стать общественным благом, доступным для всех. Кто такой гурман? Разве может еда быть профессией? Он ест, а какая от этого польза остальным людям? Размышляя таким образом, я считал всякие деликатесы недостойными внимания и сохранял безразличие к «изысканным вкусам».

Десять лет назад я был в командировке на озере Цинхай. Оно располагается на обширной территории, поэтому для любых поездок приходилось пользоваться машиной. Поездки отнимали немало времени. Цинхай – родина народной песни «Цветы». Во время длительных путешествий в машине часто пели, чтобы скоротать время. Директором местного отдела пропаганды и агитации провинциального партийного комитета была женщина по фамилии Цао. Товарищ Ма возглавлял корреспондентский пункт. Вместе они распевали «Цветы» – и по очереди, и соло, и дуэтом, чтобы во всех ракурсах продемонстрировать прелесть этой песни. Такая открытость свойственна только жителям северо-запада. Я объездил весь Китай – ни в одной другой провинции начальство партийных комитетов не пело для гостей песен. В этом пении присутствовало некоторое самолюбование, но ни при каких обстоятельствах подобное не могло случиться на юге, а ведь он считается высококультурным регионом. Как-то раз мы пели с особым воодушевлением. Директор Цао предложила нам посетить с рабочей поездкой степь Цзиньиньтань, где появилась известная песня «В том далеком месте». Директор Цао когда-то работала там и познакомилась со многими людьми. В тот же день мы отправились в степь. Мы катались на конях, валялись в траве, смотрели на белые облака на синем небе, слушали «Цветы» и тибетские народные песни. Преемником Цао на ее прежнем рабочем месте оказался товарищ Сан. Он был тибетцем, коренным местным жителем – еще более колоритным кадром, чем сама Цао.

Озеро Цинхай

Утром второго дня после завтрака товарищ Сан повел нас посмотреть на жизнь скотоводов. Накануне вечером прошел дождь, увлажнивший землю. Трава казалась ярче обычного и напоминала свежевыстиранный ворсистый ковер. На нем звездами рассыпались красные, белые и желтые цветы. Недаром эту степь называют Цзиньиньтань – «Берег драгоценностей». Сегодня из травы выглядывало множество белоснежных грибов, которых еще вчера не было. Шляпки грибов тянулись вверх: те, что поменьше, похожи на мячики для пинг-понга, те, что побольше, – на круглые сдобные булочки. Грибов оказалось очень много – можно насобирать сколько душе угодно. На ощупь они были мягкими, скользкими и такими хрупкими, что я боялся содрать нежную кожицу или сломать изящную ножку. В этот момент меня охватила безудержная радость. Казалось, будто к моим ногам «упала манна небесная». Мы обошли несколько дворов. Местные сбивали сливочное масло. Мы попробовали цампу[121] из маленьких деревянных пиал, выпили кумыса, поговорили с жителями об их быте. Товарищ Сан вырос здесь. Люди, пасущие на равнинах коней и овец, были друзьями его детства. Под мелким моросящим дождем он весело говорил с ними на тибетском языке, шутил и рассказывал о нас, нежданно нагрянувших гостях. Грибы взлетали из-под ног от каждого неосторожного шага на желтых тропинках, ведущих от одного двора к другому. У ворот каждого двора стояли мешки в половину человеческого роста, которые были доверху заполнены только что собранными грибами. Это зрелище производило глубокое впечатление.

Товарищ Сан приподнял штору, закрывающую вход, и шагнул в дом. Климат на побережье озера Цинхай очень холодный. Сейчас август, но в дождь жители разводят огонь. В доме был кан[122]. В дополнение к нему на полу стояла чугунная печь необычной конструкции; ее большая поверхность отливала маслянистым черным блеском. Своим видом она напоминала квадратный обеденный стол. Такая конструкция увеличивает теплообмен, к тому же на ней удобно подогревать еду и спиртное. Беседа о жизни вокруг печи в дождливый день пробудила во мне давно забытое чувство уюта и тепла. Меня усадили на кан. Я потянулся за блокнотом, но товарищ Сан сказал:

– Не спеши. Работа подождет, сначала просто поговорим, поедим. Сынок, насобирай-ка нам грибов у ворот.

Румяный мальчишка лет восьми-девяти побежал за ворота, наклонился раз-другой и набрал полный подол белоснежных грибов. В доме он вытряхнул их на кан вместе с каплями воды. Я вспомнил древнее изречение о том, что «на расстоянии десяти шагов обязательно найдутся ароматные плоды природы». И действительно, мальчик отошел от ворот шагов на пять-шесть, не печью. больше. Свежие грибы обычно проделывают путь длиной не меньше сотни ли, перед тем как появиться на столах городских жителей. Сколько времени проходит, прежде чем сушеные грибы оказываются на полках магазинов, остается только гадать. Товарищ Сан засучил рукава:

– Смотри!

Черными от загара крепкими руками он взял маленький белый гриб, ловким движением оторвал ножку и перевернул шляпку углублением вверх. Аккуратно поднял ее на трех пальцах, нафаршировал сливочным маслом и посыпал солью. Его манипуляции напоминали лепку вонтонов[123] с начинкой из морепродуктов. Грибные шляпки ровными рядами уложили на печь, как пельмени, налепленные в новогоднюю ночь. Вскоре со стороны печи раздалось слабое шипение: масло тихо плавилось в складках шляпок. Из белоснежных они превратились в нежно-желтые. На огне они постепенно сжимались и принимали форму шариков. Чудесный аромат неуловимо поплыл от печи и заполнил всю комнату. Точно как в стихах эпохи Сун: «И сумеречный аромат в лучах луны плывет»[124]. У нас не было ни палочек, ни вилок, ни ножей, мы просто брали грибные шарики руками и отправляли их в рот. Они напоминали нежное мясо, совершенно лишенное привкуса жира. При долгом разжевывании раскрывался молочный вкус, но более стойкий, чем у самого молока. Свежесть бобовых ростков и шпината сочеталась в нем с примесью аромата жареного мяса. Так талантливый художник добавляет каплю теплого цвета к картине в холодных тонах, и она начинает сиять. Никогда раньше я не пробовал ничего подобного.

На обратном пути я восторженно рассказывал о грибах, которые мы жарили на железной печке. Водитель заметил:

– Это еще что! Вот когда я был маленьким, мы поверх трех кирпичей клали каменную плиту, под ней поджигали коровьи кизяки, а на ней жарили грибы. Получалось даже вкуснее, чем на печке.

Все засмеялись и стали вспоминать лучшее, что доводилось им пробовать в жизни. В ходе жаркого обсуждения мы пришли к тому, что теперь уже нет всех тех вкусных вещей, что были раньше. Товарищ Ма вспомнил про «Цветы» и затянул: «За высоким холмом есть еще один холм, под холмом на равнине есть красивый пион. Я спущусь с холма да сорву тот пион, пусть печаль-тоску мне развеет он». Директор Цао подхватила: «А у горных лилий острые шипы, у дорог раскрылись ириса цветы. Здесь тебя зову я, там тоскуешь ты, но нас разделили дивные цветы». Зачем спорить о вкусах, нет ничего лучше любви.

В Пекине я с большим удовольствием советовал знакомым новый способ приготовления грибов. Их можно купить в супермаркете и пожарить в духовке. Рецепт очень простой, все, кто им воспользовался, очень хвалили его. В душе я понимал, что грибы, приготовленные в городских условиях, не сравнятся по вкусу с другими, которые дождливым днем в степи пожарены на железной печке с маслом собственного приготовления. Тем более им не сравниться с грибами, жаренными на каменной плите. Но как нельзя дважды войти в одну и ту же реку, невозможно и много раз ощутить один и тот же вкус. Все лучшее – лишь мгновение, оставшееся в памяти. В физике есть знаменитый «принцип неопределенности». Два великих ученых, Бор и Эйнштейн, поломали немало копий в споре о нем. Эйнштейн считал теорию несостоятельной, Бор был другого мнения. Например, когда вы измеряете градусником температуру воды в море, за то время, что длится само измерение, температура может измениться, и первоначальную вы так и не узнаете. Ху Ши[125] говорил: чтобы узнать подлинную историю литературы, нужно обратиться к народу, к рассказам, которые передавались из уст в уста. Ведь, попадая в книги, они меняются, теряют свою самобытность. Современная литература сейчас переживает «этап сотовых телефонов». В такой форме она тоже заставляет смеяться или восхищаться, но больше не переходит на страницы. Теперь и бумажные книги находятся в телефонах, и уже нет тех, прежних ощущений.

Похоже, городским «гурманам» никогда не насладиться вкусом «грибов на каменной плите».

«Пекин Дэйли», 7 июня 2012 года

Воспоминания о Хэтао

Бо Цзюйи в стихотворении «Я вспоминаю милую Цзяннань…» писал об огненно-красных цветах, зеленой воде, османтусе и лотосах. Я часто вспоминаю Хэтао, его пески, реку Хуанхэ, баланитесы и дыни.

В конце 1968 года меня, выпускника столичного вуза, распределили в маленький уезд на западе Внутренней Монголии. Там меня встретил сильный ветер, перемешанный с песком. День за днем с утра до вечера небо было мутным. В нос, рот и уши постоянно набивался песок. При сильных порывах люди разворачивались к ветру спиной и шли задом наперед. У ветра тоже бывали передышки, и однажды мы воспользовались редким затишьем. Выйдя из гостиницы, мы пересекли руины, оставленные «культурной революцией», и отправились на загородную прогулку. Холодный солнечный свет заливал изгибы песчаной ряби, бесконечное полотно которой раскинулось до самого горизонта. Здесь стояла звенящая тишина. Не было ни растений, ни травы, ни деревьев. Все словно замерло. Мы стояли молча, а в ушах звучали слова начальника отдела: «Вам, интеллектуалам, здесь придется самим зарабатывать на жизнь, для вас теперь все будет по-другому». Знание – сила, и мы обладаем ею. У каждого из нас своя специальность. Мы сведущи в астрономии, химии, истории, архитектуре. Как это поможет нам здесь? Перед глазами не было ничего, кроме огромной пустыни. В голову не приходило ни одной дельной мысли.

Весной меня вместе с рабочими-мигрантами отправили на берег Хуанхэ на противопаводковые работы. Перед тем как на реке вскрылся лед, несколько дней было пасмурно. Свинцовое небо опрокинутым котлом нависло над нами. Сквозь его тяжелую толщу не пробивалось ни единого голубого проблеска. Длинную дамбу облепили пучки полыни, дрожавшие на холодном ветру. Река берет начало на западе, взбирается вверх на севере, изламывается на востоке, здесь описывает дугу и течет на юг. Сейчас она была тихой и спокойной, казалось, это огромный дракон крепко спит под серебряным панцирем. На южном берегу раскинулись бесконечные серо-желтые пески Ордоса. Мне предстояло проверить участок длиной в пять-шесть ли. Я машинально передвигался между тяжелым небом и зарослями диких трав, словно валун, медленно перекатывающийся под ураганным ветром. На душе у меня тоже будто лежал камень. Скорее бы река вскрылась. Хотелось покинуть это угрюмое место.

Как-то после обеда я, как обычно, осматривал дамбу. Вдруг что-то блеснуло. Тучи прорезал тонкий луч света. Раскаленный добела шар солнца протискивался сквозь щель в облаках. Пухлые свинцовые тучи не выдержали внезапного горячего натиска – они таяли, истончались, испарялись. Щель понемногу становилась больше, солнечный свет с силой изливался из нее и раскрывал в воздухе золотой веер лучей. Показалось, что где-то далеко раздались глухие раскаты грома. Сердце застучало быстрее. Я замер, прижал ладонь к уху и прислушался. Звук, похоже, шел из-под ног. Бывалые рабочие говорили, что весна накатывает из-под земли. Я заметил, что на серебряном панцире Хуанхэ золотой молнией пробежала трещина. Она становилась шире и шире. Вода после зимнего заточения нетерпеливо подставляла лучам солнца гибкие волны. Вскоре лед на широкой реке вскрылся и пришел в движение. Хуанхэ лениво потягивалась после долгого сна. На водной глади дрейфовали огромные льдины. Их флотилия величественно плыла по течению, как будто выходила в море. Они с шумом сталкивались. Иногда одна льдина отчего-то замедляла ход, тогда другая сзади наскакивала и наклонно нависала над ней. Порой льдины скучивались в одном месте и мгновенно образовывали затор. Еще недавно поверхность реки была такой спокойной… Теперь она разом пришла в движение. Не ждите зеленых листочков на кончиках ивовых ветвей, не ищите абрикосового цвета – весна на севере Китая напористая и резкая.

В какой-то момент на берег за дамбой выбежали лошади. Они резвились, обгоняли друг друга и ржали. Животные то склонялись к сырой весенней земле, то вскидывали головы вверх, взмахивая длинными гривами. Их удаль заразила меня. Наружу тихим шепотом вырвались глубоко запрятанные в душе давние строки:

Наклоняются, пьют струи вод,

Что текли сюда тысячу ли.

Смотрят вверх в облака,

Что вдали на десять тысяч ли.

Ветер вздымает огонь красных грив,

Под копытами перекатываются тонкие пески,

Оттаяло мое сердце.

Весна закончилась. Нас определили на сельхозработы. Изо дня в день я таскал землю и возил тачки, зарабатывая на жизнь. Работа была однообразной, но все же оказалась мне в новинку. Книги лежали запертыми в чемодане. Я учился полоть, прореживать и рыхлить. Я освоил коромысло для переноски земли. Я привык к запаху баранины в супе и узнал, что кислую капусту со свининой лучше готовить в медной посуде – тогда чем дольше ее варишь, тем зеленее она становится. Иногда мы с молодыми пастухами скакали в степи на лошадях, но оседлать коня я так и не осмелился – было страшно упасть и зацепиться ногой за стремя. Вечерами я ходил в клуб, порой умудрялся вставить в разговор пару неуклюжих шуток. Однажды я раздобыл у скотоводов черный блестящий рог дикого дзерена[126]и с большим усердием вырезал из него мундштук. Мало-помалу все мы стали больше есть и окрепли физически. Нам почти не приходилось заниматься умственным трудом, книги продолжали лежать без дела в чемоданах. Лишь изредка, затемно возвращаясь с собрания, астрономы показывали на звездном небе Альтаир и Вегу. Химики засучивали рукава и подмешивали соду в тесто для паровых хлебцев. Других случаев применить свои знания нам не представлялось.

В начале лета после тяжелых трудовых дней я ночевал в домике с глиняными стенами и соломенной крышей. Посреди ночи я проснулся. Воздух был свежим и прозрачным. Двор за окном стал белым в лунном свете, словно его покрыл иней. Почему-то мне вдруг вспомнился Пекин. Сейчас в каналах парка Бэйхай вода изумрудного цвета и повсюду роскошные ковры из цветов. Там наш старый кампус в хутуне[127] Железных львов. В этом месте погибла Лю Хэчжэнь[128], память о которой увековечил Лу Синь[129]. Ветки гибискусов с огромными цветами, вероятно, все так же затеняют кабинеты. Нижние этажи библиотеки, как всегда, окутывает нежный аромат. Сирень, наверное, уже расцвела. Умиротворяющий лунный свет навеял мне строки эпохи Сун: «И сумеречный аромат в лучах луны плывет». Размышляя об этом, я снова уснул в сумеречном аромате воспоминаний.

На другой день поутру я прибирал двор и постоянно ощущал неуловимый свежий запах. Сначала я решил, что это ночные мысли так подействовали на меня. Только запах все никак не отступал. Оказалось, этот аромат источали распустившиеся цветы баланитесов. Вдыхая его, я так и застыл посреди двора с метлой в руках. Старик, хозяин дома, увидел меня и сказал:

– Что, парень, по дому заскучал? Пора вам уже возвращаться.

На что я ответил:

– А мы, дедушка, не уедем. Так и останемся тут навсегда. Борода старика дрогнула. На его лице мелькнула тень огорчения. Он пробормотал:

Автор в Хэтао в 1969 году

– Ну и хорошо, ну и хорошо.

Спустя год мы все устроились на работу и стали сами себя обеспечивать.

Летом прошлого года мы хэтаоской компанией собрались дома у одного друга в Пекине. Хозяин сказал, что приготовил для нас редкое угощение. С этими словами он вынес что-то желтое и круглое. Разглядев это, мы ахнули – хэтаоская дыня! Увидеть ее в Пекине – все равно что встретить старого друга в чужом краю. Ее появление сделало атмосферу встречи оживленной. Дыню разрезали. Мякоть, как желтая яшма, была чистой и светлой, вкус – до невозможного сладким, сахарно-медовым. Аромат сразу заполнил комнату. Старые приятели непринужденно беседовали. Каждый из нас прошел свой нелегкий путь, и мы делились историями, сопереживали друг другу, подбадривали и радовались успехам. Не обошлось и без воспоминаний о прошлом. Мы вновь окунулись в пьянящие летние ночи и пламенеющую красным глубокую осень на равнине Хэтао. Разговор вернулся к лежащей на столе дыне. Как такие сладкие дыни могут расти в таком суровом месте? Мы, побывавшие там, точно знаем как. Ветер с песком, засуха и экстремальные перепады температуры в течение суток – вот в чем секрет сладкого и насыщенного вкуса этих дынь. Именно суровые условия служат залогом прекрасного результата.

Хэтао! Я никогда не позабуду место, откуда начался мой путь.

Май 1983 года

Автор работает в хэтаоской деревне в 1969 году

Хэтаоские заметки

В последнее время много внимания уделяется восстановлению экологии озера Улянсухай во Внутренней Монголии. Меня пригласили вновь посетить места, где я когда-то бывал. Время летит быстро – четыре десятка лет промелькнули, как одно мгновение. Что изменилось здесь за эти годы? Стало больше людей, машин и домов. Природная красота, биологические виды и связанные с ними эмоции, наоборот, сократились. Кое-что и вовсе исчезло. Вернувшись в Баян-Нур, я перечитал свои заметки сорокалетней давности. Все это как будто было в другом мире. Неужели это все тот же Хэтао? Тот же Улянсухай? Из заметок перед моим мысленным взором предстали «первозданные» среда, климат, экология, политика, промышленность и быт. Сколько воды уже утекло. Современная молодежь не разберет без словаря такие термины, как «классовая вражда», «борьба с ревизионизмом» и «народная коммуна». Отдельные люди из моих заметок, так же как и их профессии, стали историей – улянсухайский рыбак, учительница из образованной молодежи, ремесленник, ткущий сумки. Самая же горькая утрата – это исчезнувшая экология и великолепные природные пейзажи. Теперь их можно отыскать только в памяти старшего поколения. К счастью, еще есть эти отрывочные заметки. Их тонкая путеводная нить истории может пригодиться в деле восстановления гармоничной экологической среды.

7 августа 1972 года

Утром я отправил официальное сообщение в редакцию газеты, вечером коллеги – группа пропаганды уездного революционного комитета – устроили торжественные проводы. С этого дня меня перевели в редакцию «Нэймэнгу Жибао» («Газета Внутренней Монголии») на должность журналиста, аккредитованного в Баян-Нурском аймаке[130].

В декабре 1968 года я по распределению попал в Линьхэ. Год с лишним я закалялся деревенским трудом, потом меня направили на работу в революционный комитет. С тех пор прошло три года и семь месяцев. Жизнь в обществе, особенно в обществе политической организации, обострила мое политическое чутье. Мой классовый подход и сознательность по отношению к политическому курсу выросли. Я перестал быть книжным червем, как в студенческие годы. Юношеские мечты подверглись некоторым изменениям. Взамен я обрел возможность для их воплощения. В этом заключаются мои четырехлетние достижения.

Теперь я должен хорошо выполнять журналистскую работу, используя накопленный за эти годы опыт, на новой позиции двигаться вперед.

10 августа 1972 года

Сегодня я приехал в Дэнкоу. Здесь выращивают хэтаоские дыни. У них желтая твердая шкурка и сладкая, как мед, ароматная мякоть. Они созревают в августе. Отсюда их развозят по всему автономному району и за его пределы. В этом году дыни впервые отправляют за границу. В сезон сбора урожая на бахчах высятся горы собранных плодов. В каждом доме гостей потчуют дынями. Когда мы приехали, друзья радушно встречали нас дынями, потому что:

Не табаком, не крепким чаем,

Гостей мы дыней угощаем.

Вдыхают гости запах сладкий,

Со щек стирают сок украдкой.

12 августа 1972 года

Сегодня я покинул Дэнкоу и приехал на озеро Улянсухай в Урад-Цяньци, чтобы взять несколько интервью. После дынь в Дэнкоу меня ждала рыба в Улянсухае.

В народе говорят: «На приносящей сто бед Хуанхэ процветает только один Хэтао». Хуанхэ с запада Нинся-Хуэйского автономного района через уезд Дэнкоу входит в район Хэтао во Внутренней Монголии. Ее воды самотечным орошением увлажняют поля на восемьсот ли вокруг и возвращаются в озеро Улянсухай. Из него они текут на восток в сторону провинции Шаньси. На западе и востоке Баян-Нура есть два чуда. Первое – самая западная точка аймака, уезд Дэнкоу, находится рядом с пустыней Улан-Бух. Климат там резко континентальный – «утром в фуфайке, днем в майке». Это особенно благоприятно для выращивания бахчевых культур и фруктов. Второе чудо – самая восточная точка аймака, озеро Улянсухай. Его площадь составляет более шестисот квадратных километров. Водная обитель за Великой стеной – это что-то невообразимое! Я всю жизнь прожил на севере Китая, и для меня Улянсухай стал самым большим «морем», которое я когда-либо видел.

Во второй половине дня ребята из отдела связи взяли меня на рыбалку. Время от времени рыба сама выпрыгивает здесь из воды. Одна такая рыбина бросилась прямо к нам в лодку. Больше всего здесь водится карпов, есть и сомы с длинными усами. Наш лодочник в пятидесятые годы приехал сюда из местности Байяндянь провинции Хэбэй. Раньше местные не ели рыбу и не умели ее ловить, а сейчас едят. Рыбы очень много, поэтому она дешево стоит – пять фэней за полкило. По словам лодочника, зимой здесь рыбачат подо льдом и одной сетью вытягивают до пятидесяти тонн рыбы. Иногда лодка проходила через изумрудные камышовые заросли. Здесь много водоплавающих птиц; некоторые из них мне неизвестны. Такое я прежде видел разве что в кино.

13 сентября 1972 года

Утром мы отправились из поселка Шаньба в бригаду Синь-хун. Это передовая сельскохозяйственная бригада. В прошлом году с каждого му земли они собрали 672 цзиня зерна и более шести тысяч цзиней сахарной свеклы. В своем развитии бригада делает ставку на зерновые. Я осмотрел их поля с кукурузой, гаоляном и другими осенними культурами, а также поля с сахарной свеклой и прочими техническими культурами. На меня произвела глубокое впечатление хорошо организованная работа по лесонасаждению. Лесополосы здесь высаживают сетью. Земли бригады находятся у подножия горы Иньшань, весной и зимой тут поднимаются жестокие песчаные бури. На лесополосы возложена чрезвычайно важная функция защиты от них. На обратном пути я сложил четыре стихотворения.

Выезжаем из поселка Шаньба

Стрелой летит машина к громадинам-горам,

Полям осенним нет конца и края,

Огнем пылает красный гаолян,

И просо ярким золотом сверкает.

И в горных песнях злаков аромат!

Дорога, что ведет к весне

Там, где горные кряжи землю сжимают,

Дорога в весну прямиком убегает.

От шороха шин и сигнальных гудков

Отара овец скрылась средь облаков.

Проезжаем мимо школы в горах

Всполохи красного, глаза прикрываем руками,

Сельская школа встает перед нами.

Красным покрашены все стены дома,

Красным застелен пол стадиона,

Красный румянец на детских щеках,

Школьники дружно приветствуют нас.

Проехали мимо, спешу оглянуться на них,

И вижу, как ветер вздымает галстуков красных огни!

Проезжаем место, где сошел сель

Бегущий с вершины могучий поток

Дорогу засыпал камнями.

Камни поменьше, размером с кулак,

Камни побольше, размером с арбуз,

Ударом меча раскололи север и юг,

Накренили запад и восток.

Машину качает, как лодку,

В сердце моем поднимаются волны.

15 ноября 1972 года

О двух персонажах

Сегодня приехали в бригаду Синьхун общины Шахай хошуна[131] Хангин-Хоуци для сбора информации. Ее давно не посещали госслужащие. Ближе к вечеру я зашел в управление и застал у входа парнишку семнадцати-восемнадцати лет. Он вязал мешок из овечьей шерсти. Это непростое дело. Нити утка одну за другой придавливают тесаком весом в семь цзиней. За день можно связать только несколько чи. Я поинтересовался у парня, есть ли тут кто-нибудь еще. Он ответил, что внутри старший шьет мешки.

Я зашел в дом. Невысокий человек средних лет склонил голову над шерстяным мешком. Должно быть, это и есть тот самый «старший». Я и рта раскрыть не успел, как он поднял голову, радушно пригласил меня присесть и тут же протянул мне сигарету.

– Тяжело вам? – спросил я.

– Ничего, на плошку риса заработаю, и ладно, – ответил он.

Уже сгущались сумерки, и я заметил:

– В потемках работаете.

– Придется отложить на завтра, теперь наша задача – выспаться.

Ему исполнилось уже сорок два года, и он никогда не был женат.

– Почему так? – спросил я.

– Лет в двадцать были мысли о женитьбе, а потом и думать про это забыл. Я шью мешки, в месяц получаю чуть больше ста юаней. В бригаде выходит еще юаней сорок-пятьдесят. Живу по принципу: сколько заработаю, столько и поем. В любой бригаде рады работникам. Когда не смогу работать, буду жить за счет коллективного обеспечения. Зачем мне семья? Если в моем возрасте и найду женщину, то она будет с ребенком. Выращу чужого, а когда сам стану старым и немощным, он от меня отвернется. Зачем мне это?

Я ночевал на одном кане с ним. Он оказался на редкость разговорчивым и начитанным. Вся философия его жизни заключалась в работе и пропитании. К тому же он купил радиоприемник, с которым теперь не расставался, – вечерами в одиночестве и с огромным удовольствием слушал песни. Такой вот человек свободной профессии. Перед сном он достал облатку таблеток.

– От чего они? – спросил я.

– Да так, ерунда, – отмахнулся он. – Человек как просо. Зреет, прорастает и не позднее середины августа должно быть убрано. Я уже то просо, что в середине июля.

А ведь ему только немного за сорок.

Вечером второго дня я сидел на кане и делал записи. В комнату вошел пожилой человек. Его фамилия была Чжан, он жил за бригадным бараком. Он оказался большим любителем поговорить и охотно рассказал о себе. Чжан поведал, что знает множество секретных рецептов и излечил немало тяжелых недугов. Когда ему было чуть за двадцать, он встретил одну женщину, которая страдала кровотечениями из носа и рта. Никто не мог ее вылечить. Чжан взял два ляна[132] дудника и два ляна гирчовника. Семь раз он вымачивал их в моче мальчика и семь – выпаривал на водяной бане, потом высушил на огне, растер в порошок и смешал с рисовым вином. Женщина пила это лекарство и выздоровела. Как-то раз пилюли, приготовленные по его собственному рецепту, в сочетании с тремя частями струи кабарги излечили больного раком пищевода.

10 июня 1973 года

Баланитес растет на границе сельскохозяйственных полей и пустыни. Его нельзя обойти вниманием при изучении экологии и климата Хэтао. Я наблюдаю за ним уже несколько лет. Мои общие наблюдения перешли в разряд тщательного анализа только недавно.

Помню, как баланитес удивил меня, когда я только приехал в Хэтао. Зимой 1968 года меня распределили в уезд Линьхэ. Первый год я трудился в бригаде Гуанмин общины Сяочжао. Рядом с домом, где мы жили, проходила дорога. С обеих сторон вдоль нее росли ряды неизвестного мне густого кустарника. Весной следующего года сначала зазеленели ивы, следом за ними выпустили листочки тополя. Только кусты на обочинах дороги ничуть не изменились с приходом весны. Я подумал, что они, должно быть, погибли, и перестал обращать на них внимание.

Через некоторое время кусты незаметно позеленели и покрылись толстыми серо-зелеными листочками. На ветках выросли колючки, которые не особенно бросались в глаза. Кусты по-прежнему не вызывали у меня интереса. Только по пути к колодцу с водой я стал следить за тем, чтобы не зацепиться за их шипы.

Как-то в начале июня я пришел с работы. Стояла жаркая погода. Люди ужинали на улице перед входами в дома. В воздухе носился легкий цветочный аромат. Мне вспомнилось пьянящее благоухание сирени на тропинках у подножия горы Сяншань. Я знал, что сирень здесь не растет. Так источник запаха остался для меня неразгаданной тайной.

На следующий вечер я, как обычно, пошел за водой. По привычке я внимательно следил за тем, чтобы не поцарапаться о кусты. Вдруг я понял, что аромат идет от них. Вот уж не думал, что эти неказистые растения могут источать такой приятный запах. С того момента я заинтересовался баланитесом.

Мое близкое знакомство с ним состоялось прошлой весной. В третьей декаде апреля в Хангин-Хоуци я посещал курсы партийной школы. Во дворе школы высились огромные заросли баланитеса. Он рос и перед зданием, и позади него. Курсы закончились 9 июня, как раз в это время баланитес распускается и источает аромат. Мне посчастливилось наблюдать весь этот процесс от начала и до конца.

Внешний вид растения совершенно не привлекает внимания. Зелень его листьев не выглядит свежей и имеет серый оттенок. Его цветы желтые, но не яркие и не золотистые, а бледные. Они очень мелкие, даже меньше лепестка обычной хризантемы. Зимой побеги серые и сухие, весной – серо-зеленые. Ствол и зимой и летом цвета старой меди. В целом баланитес обладает крайне тусклой и непривлекательной расцветкой, но при этом во время цветения испускает прекрасный густой аромат. Мне вспомнились слова Лу Синя о том, что в коровьем молоке кроются чудесные запахи трав. Под влиянием охвативших меня чувств я написал эти строки:

На ветках сухих колючек немало,

Цветами встречает весну запоздало.

В песке утопает своими корнями,

И день изо дня он воюет с ветрами.

Красой баланитес совсем не богат,

Но дивно прекрасен его аромат.

Осенью прошлого года я ездил для сбора информации в бригаду Тайжун общины Тайянмяо хошуна Хангин-Хоуци. Здесь мне снова представилась возможность наблюдать баланитес во всем его великолепии. Бригада располагается совсем рядом с пустыней Улан-Бух. В ней действует лесохозяйственное подразделение, которое занимается лесонасаждениями в целях защиты от песчаных бурь. За десять с лишним лет они вырастили вдоль края пустыни лесополосу из баланитеса длиной более двадцати ли. Позади нее растут лесополосы из ив, тополей, вязов и других деревьев. За ними посажены плодовые деревья и разбиты сельскохозяйственные поля. Мой приезд пришелся на позднюю осень – октябрь по лунному календарю. Между уже тронутых увяданием листьев на ветках баланитесов висели те немногие плоды, которые не сумел сорвать ветер. Одни были ярко-красного цвета, другие отдавали синевой; по форме – либо округлые, либо овальные. Я попробовал несколько штук. Они оказались мягкими и терпкими, но в их вкусе было что-то особенное. Местные ребятишки никогда не упускают возможности полакомиться этими плодами. Еще ими кормят свиней. Здесь я впервые оценил практичность этого растения.

Длинная полоса баланитесов останавливает разносимые ветром пески. Волны песчаной зыби тянутся без конца и края, но обрываются прямо перед лесополосой. Песок ожесточенно набрасывается на кусты, рассыпается об их ветки и отступает на несколько чи. Из-за этого возле лесополосы образуется неширокий проход, на котором нет песка, как будто невидимое магнитное поле не позволяет песку пересечь его. Могучие баланитесы с устрашающим видом высятся на краю пустыни и при каждом порыве ветра издают воинственный клич. В защите от ветра и песка заключается самая большая польза от этих растений.

Баланитес обладает удивительной жизнестойкостью. Он способен противостоять ветру и останавливать песок. Во-первых, он хорошо переносит засуху. Как бы ни было сухо, его ростки неизменно выживают. Они не сочные и не радуют взгляд, но упорно борются за жизнь, пока не вырастут и не окрепнут. Во-вторых, баланитес умеет постоять за себя. На его ветках есть острые шипы, которые защищают его от животных и людей. Из-за этой особенности баланитес часто сажают вокруг домов, во дворах и по периметру полей. Там он служит защитной изгородью. В-третьих, баланитес устойчив к воздействию щелочи. Его корни растут в бледной щелочной почве, а ветви и листья при этом имеют насыщенную окраску. Думаю, именно всасываемые корнями белые щелочи делают его ветви такими красными, а листья – такими зелеными. Благодаря этим особенностям баланитес способен жить в таких суровых условиях.

Раньше я считал его кустарником. Только здесь я узнал, что это на самом деле дерево, которое к тому же может быть очень высоким. Полосы баланитеса на краю пустыни похожи на ряды держащихся за руки великанов. Их толстые стволы цвета старой меди похожи на крепкие руки силачей.

Я встретился с начальником лесохозяйственного подразделения. Им оказался мужчина примерно шестидесяти лет. Вот уже двадцатый год он занимается лесонасаждениями. У него волосы с проседью, глубокие морщины, бронзовая кожа и крепкие руки. При первом взгляде я отметил его сходство с баланитесом. Месяц за месяцем, год за годом он борется здесь с ветром и песком, защищает от их вредоносного воздействия бескрайние посевы. Искренность, упорство, выносливость и трудолюбие – его мозолистые руки дарят эти драгоценные качества молодым росткам баланитеса. Мудрые глаза следят за тем, как ветви деревьев наливаются красным.

Это не он похож на баланитес, а баланитес похож на него.

Несколько дней назад, 5 июня, был праздник начала лета по лунному календарю. Я снова ездил в бригаду Юнфэн рядом с уездным городом Линьхэ. Здесь я увидел баланитес в еще одном необычном проявлении. В этом месте почти у каждого дома есть его густые заросли. Раньше я думал, что он растет только возле песков, поэтому его листья такие мелкие и блеклые. Оказалось, он обитает также возле воды. От этого его листья становятся нежно-зеленого цвета и раза в три больше тех, которые я видел раньше. Самые крупные там были размером с палец. Ветви баланитеса раскачивал прохладный ветерок. Сквозь густую зелень пробивались солнечные лучи. Он вдруг предстал передо мной с нежностью и грациозностью, ничуть не уступающей тополям или ивам. Вдобавок к этому его аромат вызывал чувство радости и безмятежности. На самом деле баланитес полон очарования и тоже может доставлять эстетическое наслаждение. Он бывает возвышенным и выполняет тяжелую работу. Баланитес способен облачаться в неприглядную воинскую броню, противостоять атакам песка и ветров и, напитавшись живительной влагой, переодеться в прекрасный наряд, дарить благодатную тень и чудесный аромат. Прекрасное и могучее растение!

Снова пришло лето. Еще зимой я перебрался жить в здание уездной средней школы. В ее дворе разбит настоящий сад из баланитесов. Войдя через ворота, попадаешь на аллею, которую с обеих сторон обрамляют густые заросли баланитеса. Каждый день, уходя и возвращаясь, особенно вечерами в сумерках или при яркой луне, я вдыхал свежий пьянящий аромат. Он поднимался со всех сторон, лился непрерывным потоком и мягко плыл в воздухе. В этот момент мне казалось, что все вокруг словно растворяется в его нежном благоухании, а само оно заполняет собой весь мир. Стоя среди баланитесов, я ощущал сладкий запах их цветов. Зелень посевов тянулась к небу, вдаль убегали волны пшеницы. Журчала вода, с полей доносились смех и голоса людей.

В сунскую эпоху Линь Бу писал: «И сумеречный аромат в лучах луны плывет». Теперь эти слова вполне могут быть обращены к баланитесу. Его плывущий сумеречный аромат стал символом всей хэтаоской равнины в начале лета. Через несколько дней он исчезнет. На смену ему в середине лета придет аромат пшеницы. Ранней осенью воздух заполнят запахи овощей, в середине осени – кукурузы, а поздней осенью – сладкое благоухание сахарной свеклы.

Именно цветы баланитеса начинают эту эстафету.

29 июля 1973 года

Зима в Баян-Нуре выдалась малоснежной. Весной почти не было дождей, зато с начала лета зарядили грозы и ливни. Это было очень хорошо для таких приграничных хошунов, как Чог-ци и Урад-Чжунхоу-Ляньхэци. Признаки засухи там уже почти совсем исчезли, на лугах начала пробиваться молодая травка. За весь прошлый год они так и не зазеленели. После сухой весны из почвы выделялось мало солей. Пшеница взошла вся, летние культуры росли хорошо. Все предвещало урожайный год. Неожиданно обрушился сильный ливень с градом, который вызвал сход селей в предгорных районах. Все надеялись, что урожай пшеницы из сельскохозяйственного района хошуна Чог-ци попадет в «Ган-яо»[133], но посевы залила жидкая грязь в пару чи высотой.

17 июля мы ездили в общину Чжаомяо в хошуне Хангин-Хоуци. На обратном пути в пять часов вечера поднялся страшный ветер. Мы сошли с велосипедов, но не могли даже устоять на ногах. Ветер хватал с земли пригоршни песка и мелких камушков, больно бил ими по лицам и плечам. Мгновенно стемнело. Набежали тяжелые тучи, захлестали струи дождя. Вот уже дождь встал стеной: на расстоянии метра невозможно было различить ни людей, ни предметов. Казалось, весь мир внезапно провалился в морские пучины. Чувствовалось, будто огромная рука заливала воду в наши рты и носы. Все трое мы развернулись спинами к ветру, но, несмотря на это, по-прежнему не могли вдохнуть. В какой-то момент мне показалось, что я вот-вот захлебнусь. Грязь сверху донизу облепила колеса велосипедов и не давала им крутиться. Двухколесный транспорт стал бесполезен. Мы бросили его и поспешили укрыться в проложенном под шоссе бетонном водостоке. К счастью, через пять-шесть минут ливень стих. Если бы он продолжался еще хоть несколько минут или был бы с градом, то либо мы захлебнулись бы, либо нас забило бы насмерть, либо мы утонули бы в водах, заполнивших водосток. На другой день я вернулся в город и узнал, что несколько человек из общины попали под ливень в полях и получили серьезное переохлаждение.

23 июля мы ездили в уезд Уюань. Он сильно пострадал от града. Особенно тяжело пришлось общине Иньдинту – на участках пяти ее бригад град выпадал четыре раза. В некоторых местах он шел непрерывно в течение сорока минут. Земля была покрыта слоем льда высотой шесть цуней[134], после града ее испещрили множество ямок. На одной тыкве размером с пиалу насчитали больше восьмидесяти отметин. Град срезал колоски богатых всходов пшеницы и уничтожил с каждого му примерно по двадцать килограммов будущего урожая. Я заговорил о ливне в Хангин-Хоуци семнадцатого числа. Местные сказали, что у них в тот день шел град. Мелкие градины были размером с фасолину, а крупные – с куриное яйцо. В общине Иньдинту как-то раз выпали куски льда в один чи величиной. Тогда во всем уезде погибло больше сотни овец, ранеными оказались восемь человек.

30 ноября 1973 года

24 ноября я ездил в общину Тайянмяо на мероприятие по научному земледелию. Все три дня я уходил с первыми лучами солнца, а возвращался затемно. С большим воодушевлением я объехал всю общину вдоль и поперек. В мероприятии участвовали все: и разменявшие седьмой десяток пожилые люди, и не перешагнувшие еще за второй десяток юные красногвардейцы, и озабоченные хозяйственными хлопотами домохозяйки. Мероприятие прошло очень результативно. Урожайность экспериментальных полей в общине достигла семисот пятидесяти килограмм на му. Зерна получили более чем на двести пятьдесят тонн.

За два вечера я подготовил статью в восемь тысяч иероглифов. Материал получился в классическом понимании вполне добротный. Я отправил его, но не испытал удовлетворения. Казалось, в статье осталось много мест, которые можно было подправить, например, в погоне за рекордами я сделал упор на экспериментальные поля, но обошел вниманием посевы на больших полях. Я посвятил много слов кукурузе, гаоляну и другим высокоурожайным культурам, но забыл рассказать о традиционных – пшенице и просе. Я не раскрыл тему того, как недоработанный механизм оплаты труда на экспериментальных полях сказывается на энтузиазме работников, и так далее, и тому подобное. Журналист должен не только рассказывать об инновациях, но и защищать их и способствовать их распространению. Вчера вечером я разыскал секретаря общины товарища Ван Цзиньхэ. Я без обиняков высказал ему свое мнение и предложил сделать две вещи: составить правила управления работой на экспериментальных полях и провести итоговое научно-исследовательское совещание. Мы проговорили до глубокой ночи. Он радостно воспринял мои предложения и сказал, что хотел бы, чтобы я еще не раз вернулся сюда.

25 марта 1974 года

Последние дни я работал в Хангин-Хоуци. Все заняты весенними посевами. К тому же сейчас проводится критика Линь Бяо и Конфуция. Линь Бяо объявили предателем и дезертиром. В присланных «сверху» документах утверждали, что «Линь Бяо прикрывается вывеской марксизма». Сельхозработники эту фразу поняли по-своему и с осуждением говорили: «Линь Бяо плохой человек, ворует марксистские вывески». Несмотря на недопонимание и необразованность, во всех бригадах тематические собрания проходят очень оживленно.

7 мая 1974 года

Сегодня я вернулся из общины Байнаобао. Там я встретился с учительницей из числа образованной молодежи, с которой познакомился пару лет назад. В то время я состоял в отряде, занимавшемся упорядочением партийных рядов. Она была образцовой преподавательницей, и ее удостоили благодарностью от общины. Мне давно хотелось написать о жизни представителей образованной молодежи. Я с большим вниманием выслушал ее рассказ о себе и школьниках.

Ученики сельских школ много трудятся. Те, что постарше, каждый день после учебы работают в бригадах. Те, что помладше, помогают дома, заготавливают корм для свиней или собирают пшеницу. При таком жизненном укладе у них, в отличие от городских детей, нет времени на игры и баловство. Они дисциплинированнее и простодушнее.

В начале своей карьеры учительница по неопытности часто попадала в забавные ситуации. На самом первом уроке, например, она раздала ученикам новенькие тетради для домашних работ, но не учла, что первоклассники еще не умеют писать свои фамилии и имена. На следующий день на ее столе красовалась высокая стопка анонимных тетрадей с готовыми домашними работами. Раздать проверенные тетради было невозможно. Она велела ученикам самостоятельно взять тетради со стола, каждому свою. Что тут началось! Дети кричали, толкались и вырывали их друг у друга. Кто-то схватил сразу две, а кто-то не отыскал свою и громко плакал. Она не знала, как прекратить это безобразие, и сама была готова разрыдаться от бессилия. Несколько тетрадок безнадежно разорвали. Взамен ей пришлось купить новые. Наученная горьким опытом, она тщательно подписала каждую тетрадь. Сейчас те ученики уже перешли в четвертый класс. Четыре года она неразлучно с ними набирается преподавательского опыта. В школе приходится сталкиваться с самыми разными случаями. Одни вызывают гнев, другие трогают до глубины души. Порой ей кажется, что она в тупике, а порой – что это самая интересная работа в мире. От некоторых ситуаций хочется плакать, но она никогда не позволяет себе проявлять слабость. В глазах детей она всегда должна оставаться взрослым человеком (хотя на самом деле она и сама еще ребенок).

Учительница рассказала, что дети умеют обманывать. Родители нередко приглашают ее в гости и всегда норовят накормить обедом. Обычно она отказывается от этих приглашений. Как-то после уроков один ученик сказал ей, что его мама просила ее зайти к ним домой.

– Зачем? – поинтересовалась она у ученика.

– Не знаю, – коротко ответил тот.

– А вы уже пообедали?

– Да.

Зная, что ребенок может говорить неправду, она немного помолчала, а потом внезапно спросила:

– И что же вы ели?

– Тушеную капусту, – не моргнув ответил мальчик и добавил: – Обед-то уже давно прошел.

Она взяла ребенка за руку и отправилась к нему домой. Едва они переступили порог дома, как хозяйка сразу же подняла крышку над кастрюлей, из которой повалил ароматный пар. Так ее обманули.

В эти дни как раз были контрольные. Я наугад взял со стола лист с ответами. Одним из заданий было придумать басню. В них дети на все лады выражали свои мысли и описывали сельскую жизнь.

Мне на глаза попалась такая басня:

Курица и утенок

Курица клевала зернышки на гумне. Утенок увидел это и сказал:

– Это общественное зерно, заработанное потом крестьян-бедняков. Тебе нельзя его есть. Ты должна нести больше яиц, чтобы приносить больше пользы.

Курица возразила:

– Как же я смогу нести яйца, если буду голодной?

– А ты походи по обочинам дорог да по дворам и поищи просыпанные зернышки да ботву, – посоветовал ей утенок.

– А ведь ты прав, – согласилась курица, – питаться мы должны экономнее, а яиц нести больше.

1 июня 1974 года

С 20 по 27 мая я работал в хошуне Урад-Цяньци. За неделю я побывал в общинах Судулунь, Чаншэн и Шулиньцзы. Эта местность знаменита красивыми видами озера Улянсухай и покрытых лесами хребтов гор Улашань. На Улянсухае я бываю часто, а вот до пастбищ в глубине Улашани не добирался ни разу. Там нет удобного транспортного сообщения. Наконец у меня появилась возможность съездить туда.

В горах

25 мая до полудня мы высадились из автобуса в Гунмяоцзы. Сначала мы связались с N-ской авиационной частью в предгорье Улашани. На следующий день у них планировались учения в горах, мы должны были стать там сопровождающими журналистами. После обеда я и мой коллега по фамилии Ли первыми отправились в горы.

Горы… Я повидал их немало: желтые Хуантушань на моей родине, красные Хунтушань в Цзянси и изумрудно-зеленые горы в Гуандуне. Местные горы оказались особенными. Они почти полностью облысели и напоминали горы Фаншань в пригороде Пекина.

Вдоль шоссе мы шли по горному проходу, который носил монгольское название Хух-Булан. По обочинам дороги тянулись зацементированные водосточные канавы в один чи шириной. Мы дошли до бегущего с вершины родника, и журчащая вода обдала нас волной свежести. Мы продолжили путь. Уходя глубже в горы, дорога становилась все Уже. Казалось, что глыбы породы стремятся раздавить наши головы. Постепенно дорога совсем исчезла. Мы шли по извилистому руслу: некогда с гор сошел селевой поток и прочертил его в земле. Вот позади остались бесчисленные горные впадины. На склонах прибавилось кипарисов и вязов. Я стал осматривать окрестности и заметил неподалеку большой круглый камень, под которым был еще один, побольше. Это так называемые «летящие камни». Невероятное зрелище! Вдруг захлопали крылья, и из-за камней вылетела птица. Следом за ней мимо пролетела целая стая. Мой попутчик Ли сказал, что это кеклики – горные куропатки. Ли захватил с собой коробку патронов, но у него не было ружья. Птицы неспешно нарезали круги над горными склонами. Нам только оставалось провожать их взглядом. Налетавшись, птицы расселись на валунах и без страха принялись разглядывать парочку незваных гостей.

Тропинка то появлялась, то исчезала среди камней. Через некоторое время мы увидели у подножия горы огороженный забором овечий загон и каменный дом. На фоне высоких гор домик казался игрушечным. Сегодня мы заночуем в нем.

В гостях

Начальник бригады принял нас радушно. Сегодня мы будем ночевать у него. Он совсем молод – ему немного за двадцать. Это крепкий скотовод богатырского телосложения. Зовут его очень необычно – Люшисань (буквально «Шестьдесят три»). Я слышал, что в Хэтао детям иногда дают имя по возрасту дедушки по линии отца. Оно является официальным и не меняется даже после того, как ребенок вырастет. По всей видимости, именно так Люшисань получил свое имя.

Его жена, увидев, что в дом пришли гости, подхватила бидон и направилась в овечий загон надоить молока. Вернувшись с полным бидоном, она принялась готовить молочный чай. Хозяин накрывал стол прямо на кане. К молочному чаю добавились обжаренный рис, сливки и сахар. Бригадир посоветовал добавить сливки и сахар в чай и перемешать. Получилась вкусная ароматная сладкая густая смесь. Такое молочное блюдо я пробовал впервые и не почувствовал никакого неприятного овечьего привкуса. Хозяева очень обрадовались тому, что я могу приспособиться к их скотоводческому быту. Похоже, я не ошибся, когда решил стать журналистом. Они сказали, что у монголов принято быть гостеприимными, поэтому мы должны отбросить любое стеснение и кушать больше.

Местные скотоводы живут в достатке. Бригадир рассказал, что их в семье шестеро. В прошлом году они забили корову, верблюда и девять баранов, а засушенное мясо до сих пор не закончилось. Утром он достал сушеную говядину, отрезал кусок, положил в пиалу, добавил туда обжаренного риса и залил все молочным чаем. Это их обычный завтрак. По словам хозяина, такой сытной еды хватает на целый день. Он переживал, что она будет непривычна для нас, и отдельно пожарил нам лепешки с бараньим жиром.

У них в хозяйстве двести голов овец. Ежегодно государство покупает мясо и шерсть. Молоко оно не берет, поэтому в их доме никогда не переводятся молочные продукты. Всех гостей хозяйка или дети угощают молочным чаем или другими блюдами со свежим молоком – оно всегда у них под рукой. Думаю, что даже в самой высококлассной гостинице нет таких условий.

Я расспросил хозяина о бригаде. Она состоит из двадцати девяти дворов. В трех из них живут китайцы, все остальные – монголы. Всего в двух ущельях протяженностью тридцать ли с востока на запад насчитывается более четырех тысяч голов мелкого рогатого скота и более ста голов крупного. За каждый трудодень здесь получают больше одного юаня. Пасти скот совсем не трудно: утром открывают загон, и овцы сами идут искать траву, а вечером так же возвращаются обратно. Только десять с лишним дней в году, когда появляется приплод, пастухи ходят на пастбище вместе со стадом. Все остальное время следить за овцами не нужно. Их считают раз в год, в конце июня. Если численность стада равна прошлогодней, это значит, что вместе с приплодом численность стада составила сто процентов. В этом случае выплата за работу производится в полном объеме. Если же недостает хотя бы одной овцы, то из оплаты трудодней вычитается по четыре юаня. Огонь для приготовления еды и обогрева разводят из веток, в горах их бесконечно много. Едят в основном баранину и молочные продукты, чуть меньше – мучное и обжаренный рис.

Кипарисы

Я обратил внимание на кипарисы еще в самом начале нашего пути. На второй день на рассвете я поднялся на гору позади дома, чтобы рассмотреть их вблизи.

Сначала стоит отметить необычность местных гор. Здесь они перемежаются множеством глубоких ущелий. Одно за другим, одно за другим… По дороге сюда мы пересекли бесконечную череду возвышенностей и впадин. Иногда мне казалось, что вот эта гора точно последняя, но за ней я обнаруживал следующую. Порой я думал, что вот за этой вершиной они закончатся и мы наконец увидим равнину. Вопреки ожиданиям, перед нами вырастала очередная гора. Их бесчисленное войско выстроилось в боевом порядке и поражало своими размахом и величием.

Кроме камней, там есть и другие «солдаты» – деревья на горных склонах. На протяжении нескольких десятков ли нам встречались практически одни кипарисы. Они росли негусто, на некотором расстоянии друг от друга. Издалека их темные грозные силуэты напоминали бойцов на строевой подготовке. Невольно мне вспомнилась поговорка «принимать траву и кустарник за полчища врагов», которая вошла в обиход после битвы при реке Фэйшуй[135]. Разрозненно стоящие деревья действительно создают такой эффект. На огромной горной местности, где хребтам и вершинам не видно конца, деревья тянутся непрерывной чередой.

Я забрался на скалу, чтобы внимательнее рассмотреть деревья. Кипарисы были не особо высокими и стройными, но очень крепкими. На скалах почти не оказалось почвы – одни только камни, дочиста отмытые дождями. Корни деревьев уходили в щели между валунами. Я проникся уважением к растениям, которые выживают в таких суровых условиях. В какой-то момент мне показалось, что жизнь не проступает сквозь камни вверх, а наоборот, брызгами падает с неба. Она разлетается во все стороны и просачивается вниз через щели в камнях. Пробивавшиеся из глыб корни были толщиной с руку, при этом им хватало сил раздвинуть породу. Чем дальше от камня, тем толще они становились, – возле ствола они уже оказывались обхватом с ведро. Сами деревья высотой не уступали дому. Их корни густой сетью расползались вокруг, переплетались между собой и цеплялись за все, что встречалось на их пути. Можно предположить, что корни заполонили все пространство под землей и съели гору изнутри. Они впитали до последней капли всю влагу под камнями, чтобы напоить ею листья на деревьях над ними. Из года в года над деревьями проносятся ветра и дожди. Под их действием стволы приобрели бурый оттенок, а корни стали черными и желтыми. Они почти сливаются с камнями. Только листья остаются зелеными. Здесь природа остановила свой выбор на этих сильных деревьях. Теперь они с непоколебимым упорством стоят на страже гор.

Глубоко в горах

На второй день мы продолжили путь и углубились в горы на сорок ли. Здесь пейзаж был уже совсем другим. Горная глушь словно отделилась от остального мира. Кроме кипарисов, появились сосны, дикие абрикосы, вязы, березы и некоторые неизвестные мне кустарники и травы. Мы спустились в глубокое ущелье. Там был толстый слой льда под выступом породы, горный родник весело журчал. На ветках дикого абрикоса висели плоды размером с палец. Я сорвал несколько. Они оказались очень кислыми и с необычным привкусом. Вокруг повсюду цвели белые, красные и желтые цветы. В одном месте одновременно присутствовали и зима, и лето – такое сочетание нечасто встретишь в природе. Легкий ветерок зашуршал в кронах деревьев, принеся с собой ощущение свежести и легкости. Мое внимание привлек родник. Местами ручеек с журчанием бежал по земле. Ступив в него в своей обуви на резиновой подошве, я чувствовал холодок и сырость. Иногда вода мягким тонким шелком скользила по камням. Порой она вдруг оказывалась сверху и падала вниз в свободном полете. Где-то она вовсе пропадала из виду, а потом вне всякой логики снова возникала на поверхности. Вслед за этими переменами менялся и звук воды. Он то едва слышно шептал, то громко звенел, но при этом неизменно оставался приятным для слуха.

По дороге я сложил несколько стихотворений под общим названием «Улашаньские стихи о разном».

В горах

Лишь щебет птиц и родника журчанье

Нарушат этих гор угрюмое молчание.

Средь темной зелени деревья

Скрывают мой недавний след.

Спрошу у них дорогу, но тишина в ответ.

Да на вершинах точки пасущихся овец.

Водопад

На невидимых кручах он в выси подвешен,

Капли-жемчужины падают вниз,

Музыку цитры в их стуке я слышу,

Дождиком мелким они пролились.

Взбираюсь вверх

Ярус за ярусом, изгиб за изгибом.

Откуда здесь столько деревьев старинных?

Закрыли ветвями далекое небо.

Добраться до белого облака мне бы.

Но вот уж в ущелье, что под ногами,

Вечерние сумерки тихо вползают.

Оглядываюсь назад

Я быстро дошел до вершины седой,

Теперь я могу оглянуться назад.

Шум в соснах бежит свободной волной,

В разрезе ущелья птицы летят.

В доме пастуха сегодня я усну,

Пылинкой между горными грядами.

Тихонько дует ветер на луну

И шелестит сосновыми ветвями,

Да изредка, как будто невзначай,

Доносит издали собачий лай.

Зимний жасмин

На крутом обрыве, где нет людских следов,

Весну один встречает охапкою цветов.

Среди камней унылых они огнем горят,

Плывет над горной кручей их нежный аромат.

29 августа 1974 года

Несколько дней я провел в хошуне Урад-Чжунхоу-Ляньхэ-ци на собрании по случаю фестиваля Надом[136].

В три часа дня 23 августа мы выехали из Линьхэ. Нас было девять человек, в том числе трое монголов и один даур. Мы с большим комфортом ехали на новенькой машине «Тяньцзинь 620», одометр которой показывал всего две тысячи километров.

По дороге из Линьхэ в хошун мы проехали населенные пункты Синьхуа и Тарху и пересекли горный проход Убулан. Эта дорога мне хорошо знакома, я много раз был здесь во время рабочих поездок. Синьхуа – крупный поселок в Хэтао. Здесь растут огромные старые ивы. Тарху находится на территории бывшего уезда Ецзян. Главная его особенность – ровные улицы. Мы проезжали бригаду Юнлэ в общине Синьхуа. Я бывал тут по работе. Секретарь бригады товарищ Ин Юйцай – очень интересный человек. Он увлечен идеологией, поет революционные песни, дирижирует хором. Ему за пятьдесят, у него есть дочь и сын, у сына уже своя семья. Ин Юйцай сочиняет песни о хороших делах и достойных людях из своей бригады. Слава о нем гремит по всему уезду. Работа в бригаде у него тоже хорошо отлажена – год из года они первыми завершают закупку зерна.

Затем мы проехали через общину Хайцзыянь в уезде Уюань. Она издавна знаменита азартными играми. В прошлом году здесь обосновался один чиновник из военного ведомства. При его аресте изъяли выигрыш на сумму более пятидесяти тысяч юаней, которые потом передали бригаде на ремонт тракторов.

Машина быстро мчалась вдоль южного склона горы Инь-шань, словно искала дыру в заборе. «Дырой» оказался проход Убулан. Раньше здесь была крепость, во времена Японской войны немало врагов полегло у ее стен. Сразу за Убуланом пейзаж резко изменился. Он не был похож на предгорную равнину Хэтао. Ее испещряют множество линий, она богата бесчисленными оттенками. Деревеньки там чередуются с полями и перечеркиваются дорогами, на земле растут злаки и овощи. Здесь же мягким зеленым ковром лежала бескрайняя степь; сверху ее накрывал купол голубого неба. Кое-где щипали травку белоснежные овцы, опустив головы и неспешно шагая. Вдали, на линии горизонта, уже было невозможно отличить овец от облаков. Как только мы выехали из горного прохода, степь разлилась перед нами бескрайней ширью. От этого сразу стало особенно легко, словно забылось все, что позади. Только что крутившиеся в голове мысли, вопросы и заботы разом исчезли. Казалось, будто перед глазами лежит белый лист и все можно начать сначала, и все хорошо. В степи нет дорог, да они здесь и не нужны. Машины ездят, где вздумается. За ними остается выдавленный в земле след.

– Смотрите, сколько тут дорог, – сказал водитель, подкрепляя свои слова красноречивым широким жестом.

Действительно, они были повсюду, бесчисленные, как натянутые на ткацком станке нити. Их причудливый узор вплетался в зеленое полотно степи. Водитель почувствовал свободу и погнал машину, как горячего скакуна на скачках. Люди ездят в санатории на море и в ландшафтные парки. Почему никто не придумал построить санаторий в степи? Поживешь тут немного, каждый день делая круг верхом на коне, и все болезни и печали исчезнут без следа.

15 декабря 1974 года

Меня перевели в Шаньси. Сегодня уезжаю из Линьхэ.

1 марта 1975 года

С этого дня я официальный работник отдела пропаганды и агитации Партийного комитета провинции Шаньси.

Записки о тибете

24 августа 1992 года

Сегодня в восемь утра мы отправились в долгожданную поездку в Тибет. Мы – это директор Сун, секретарь Ван, работник финансового отдела и я. Самолет должен был вылететь в 9.55, но рейс задержали до 12.50. В 14.50 мы приземлились в Чэнду. В аэропорту нас встретил начальник управления Чэнь Хуаньжэнь. Разместились в гостинице в районе Цзиньцзян.

25 августа 1992 года

Самолет вылетел без задержек. На высоте в десять тысяч метров облака под нами принимали различные причудливые формы. Облачные хлопковые кучи сменялись огромным ковром, он в свою очередь – горными вершинами, а они – морскими волнами. Мы, словно небожители, оседлали облака и разглядывали с высоты мир людей. Заснеженные горы отличались необычайной красотой. Из-под их белых мантий проглядывали меж облаков хребты гигантских спящих зверей. В салоне объявили о скором прибытии в аэропорт Лхасы. Самолет еще долго продолжал кружить в воздухе. Прошло уже полчаса, а мы до сих пор не приземлились. «Из-за неблагоприятных погодных условий самолет возвращается в Чэнду. Экипаж приносит вам свои извинения», – раздался голос стюардессы. После променада в облаках мы снова очутились в аэропорту Шуанлю, из которого вылетели утром. Сотрудница аэропорта сказала: «В Лхасе часто бывает ветрено, еще ни разу при таких условиях там посадки не давали, так что сегодня вам не улететь». Мы смирились с неудачей, поудобнее расположились в зале ожидания и достали шахматы. На середине второй партии неожиданно объявили вылет нашего рейса. Так мы прибыли в Лхасу.

В аэропорту Гонггар коллеги из Тибетского управления культуры и шесть машин прождали нас все утро. Во время встречи две актрисы из драматической труппы преподнесли нам хадаки[137], цампу, ячмень и вино. Приветствие вышло слишком торжественным, наверное, все дело в культурных традициях. Я много лет проработал во Внутренней Монголии, там в подобной ситуации подарили бы хадак или вовсе обошлись бы без подарков. Аэропорт находится на расстоянии восьмидесяти пяти километров от Лхасы, это два часа езды. Машины ехали вдоль реки Лхасы. Снежные вершины вдали и каменные утесы вблизи были укрыты облаками. Синее небо, белые облака и заснеженные горы. Я впервые очутился в таком красивом месте. У входа в гостиницу провели еще одну короткую приветственную церемонию. Два яка и танцор в маске исполнили энергичный танец, который очень напоминал китайский танец льва[138]. Нас заранее предупредили, что директор Сун от имени гостей должен повесить каждому яку на рога хадак.

Мы сели: принимающий посоветовал нам отдохнуть и не совершать резких движений. Было только пять часов вечера. Мы очень рано встали, чтобы успеть на утренний рейс, и поэтому решили немного вздремнуть. Я проспал примерно пятнадцать минут. После пробуждения голова болела, словно ее сжали тиски. Ноги стали ватными, при ходьбе я больше волочил их по земле, не будучи уверен, что в силах поднять их повыше.

Тибет располагается высоко над уровнем моря, атмосферное давление здесь пониженное, а кислорода не хватает. Во всех наших номерах находились кислородные баллоны; нам посоветовали при недомогании делать из них несколько вдохов.

26 августа 1992 года

Ночью плохо спалось. Бессонница – одна из реакций организма на нехватку кислорода. Я и обычно не очень хорошо сплю, а отправляясь в Тибет, оставил всякую надежду на крепкий и здоровый сон. Я лег спать в 22.30, проснулся через час, уснул, но опять проснулся в три, потом проснулся в пять и больше не смог уснуть. Рассвело здесь на два часа позднее, чем в Пекине. Я провалялся до 7.30, поднялся и отправился погулять. В сыром после ночного дождя дворе стояли два яка и бегали несколько бродячих собак.

В первой половине дня обсуждали рабочие вопросы в управлении культуры, остальное время прослушивали отчеты в издательстве и книжных магазинах. Куда мы ни приезжали, у входа нас всегда встречали шеренги приветствующих с хадаками в руках. Хадак – это отрез белого шелка длиной полтора метра. Те, что получше, стоят пятнадцать юаней. На мой взгляд, эта церемония слишком напыщенная и затратная, хорошо было бы ее упростить. Такие обычаи продолжают существовать только потому, что в них заключены традиции и местные уникальные особенности. У местного издательства крохотный рынок сбыта. Всего в регионе проживает больше двух миллионов человек. Девяносто пять процентов из них – тибетцы, один миллион – неграмотные. Продукция издательства ограничивается политической пропагандой и исследованием традиций, поэтому дело топчется на месте. Издательство могло бы развиваться и осваивать рынок – вместо этого оно выживает за счет субсидий. В этот раз мы привезли субсидии на сумму пятьсот тысяч юаней.

Вечером Тэнцзин, заместитель секретаря партийного комитета Тибетского автономного района, пригласил нас на ужин. Там он предложил нам изменить маршрут поездки и посетить Нату-Ла – горный перевал в Гималаях на границе Китая и Индии.

27 августа 1992 года

В первой половине дня ездили во дворец Потала. Мы были гостями управления культуры, к тому же нас сопровождал товарищ Тэнцзин, поэтому при посещении дворца нас удостоили особыми привилегиями.

Дворец стал пристанищем Сонгцэна Гампо[139] после его переезда из Западного Тибета. В те времена в горе, на которой построили дворец, имелась небольшая пещера Фавантун (буквально «Пещера Будды»). Сонгцэну приглянулась пойма реки Лхасы, обильно заросшая водными растениями. Он решил перенести сюда столицу. Это был действительно великий человек своего поколения, его роль в становлении Тибета сравнима с ролью Цинь Шихуанди в истории китайского народа. Он объединил не только тибетские земли, но и местные религиозные конфессии, определил доминирующее положение буддизма и создал тибетскую письменность. На западе он заключил союз с Непалом, а на востоке – с Танской империей.

Масштабный дворцовый комплекс Потала построили во времена Пятого Далай-ламы. Фактическим распорядителем строительства выступил регент далай-ламы, Сангье Гьяцо. Дворец реконструировали все последующие эпохи. Его комплекс состоит из двух частей – Белого дворца (Потранг Карпо) и Красного дворца (Потранг Марпо). В Белом жили и работали далай-ламы; посетителей обычно допускают только в него. Красный дворец включает в себя мемориальные ступы умерших далай-лам. Сегодня в порядке исключения нам разрешили осмотреть их. Потала – символ власти и религии в Тибете. Верховные правители слыли большими сибаритами, поэтому здесь собрано все лучшее, что было в Тибете. Во все времена во всех странах дворцы правителей воплощали собой богатство и власть.

Сначала поговорим о богатстве. Рабовладельцы[140] были собственниками в большей мере, чем феодальные царьки. Их целью стало обогащение, при этом они стремились к тому, чтобы все ценное находилось рядом, перед глазами. После смерти они уносили богатства с собой в могилу. В Белом дворце далай-ламы обычные бытовые предметы зачастую оказываются драгоценностями: например, пиалы сделаны из золота, а ложки – из серебра. В Красном дворце каждую мемориальную ступу украшают жемчуг, драгоценные камни и золото. В этом угадывается сходство с пышными захоронениями китайских императоров. Мемориальную ступу Пятого Далай-ламы построили в 1690 году. Ее высота составляет 14,85 метра. По периметру она вся выстлана чистым золотом и инкрустирована жемчугом, нефритом и агатом. На ее строительство ушел 5321 килограмм золота. На изготовление мемориальной ступы Тринадцатого Далай-ламы потратили почти шестьсот килограммов серебра. Рядом с ней стоит небольшая пагода, состоящая из двухсот тысяч жемчужин. Рабовладельцы в корне отличались от современных капиталистов. Они нуждались в золоте, серебре и драгоценных камнях как при жизни, так и после смерти. Откровенно говоря, очень жаль, что этот небольшой клочок земли подвергся такому разгулу тирании. Тибетцы тоже малая народность, но у них не было Чингисхана, как у монголов, и Канси, как у маньчжуров. Они не расширяли свои территории, не получали титулов, не строили походных резиденций. Виной тому территориальная ограниченность и отличие рабовладельческого строя от феодального.

Теперь поговорим о власти. Мы поднялись прямо на крышу восточной части Белого дворца и оказались над опочивальней далай-ламы. Обычно посетителей сюда не пускают. Секретарь Тэнцзин указал на ряды домов внизу и сказал:

– Здесь военный штаб далай-ламы, тюрьма, монетный двор и типография.

Палаты далай-ламы очень похожи на палату Цзиньлуань-дянь («Палата золотых колокольчиков») – приемные покои императора в Запретном городе. Внутри находится постамент, на котором стоит трон. Слева от него библиотека, а справа – выход на террасу, откуда виден весь город. Заснеженные горы окружили небольшой клочок земли, на котором далай-лама наслаждался жизнью и обретал духовное удовлетворение среди покорных рабов и преклоняющихся перед ним монахов. Мы горячо обсуждали то, что удержание власти далай-ламой в горной глубинке не сравнить с удержанием власти Южной Сун в Линьане.

В любой стране дворец правителя – это лучшее и самое большое произведение искусства. Местный не исключение. Начнем с того, что он стоит на горе, и в этом выражается традиционное сознание горного народа Тибета. Дворцовый комплекс отражает тесную связь тибетцев с горами и поклонение им. В тибетском буддизме есть учение о священной горе. Каждый год паломники совершают простирания и коры[141]. Горы для тибетцев – это святая опора и защита. Потала стоит на Красной горе – Хуншань, которая находится на равнине в пойме реки Лхаса. Вверху на ней возведен оплот власти и религии, внизу пасут скот и занимаются земледелием. Такое расположение отражает национальную психологию. Дворцовый комплекс на горе, с которой открывается вид на равнину, создает эффект величия, возвышенности и превосходства.

Больше всего во дворце находится изваяний Будды. На Будду здесь возложили задачу быть воплощением искусства. Из воображаемого объекта поклонения он превратился в материальный носитель искусства и средство его выражения, поэтому заполняющие весь дворец Будды на самом деле – проявление одного вида искусства. Благодаря религиозному рвению они стали шедеврами. Мастера вложили в них всю свою душу и все свое умение. В европейских церквях этим изваяниям можно уподобить фрески и скульптуры.

В Потале шел ремонт – самый масштабный за все время после освобождения. Государство выделило на него семьдесят миллионов юаней. Во время экскурсии нам то и дело приходилось пробираться через строительные леса – ими был заставлен весь дворец. Порой до наших ушей доносилась песня. Сначала я принял ее за молитву. Начальник управления товарищ Ляо сказал, что это запевка для коллективных работ, что-то вроде «раз-два, взяли!». Разве бывают такие мелодичные запевки? Звук голосов взлетал и падал, исчезал и снова появлялся, как прогретые солнцем волны морского прилива. Он трогал за душу и заставлял трепетать каждый нерв. Музыка в целом, а народная особенно, – самая настоящая непреодолимая сила. Мы прошли пару этажей и в длинном проходе, наконец, отыскали место работ. Молодежь, человек шестьдесят или больше, поделили на две бригады. В руках у каждого оказалось по деревянной палке высотой до груди. Палку повязали красной тряпицей, а к ее нижнему концу приделали полукруглый камень размером с пиалу, плоским срезом вниз. Всю конструкцию увенчали двумя медными колокольчиками. Начальник управления сказал, что это называется «бить агу», то есть утрамбовывать землю. На горе рядом с Лхасой берут определенный вид глиняной почвы под названием «ага»; ее измельчают, смачивают водой, ровняют и утрамбовывают этим инструментом. Несколько десятков человек под ритм песни поднимали и опускали палки. Парни и девушки поочередно делали это, со смехом переглядывались и отвечали друг другу запевками. Звуки песни, звон колокольчиков, удары палок и притоптывания ногами слились в небывалую симфонию. Она раскатывалась по заснеженным горным склонам и стенам древнего дворца на берегу реки Лхасы. «При такой работе как не влюбиться?» – невольно вырвалось у меня. Не зря говорят, что труд не кажется утомительным, если в нем участвуют представители обоих полов. Сопровождавший нас секретарь товарищ Ван выхватил у одного из юношей палку и с воодушевлением начал трамбовать землю вместе со всеми. Я достал фотоаппарат и сделал несколько снимков. Впоследствии, побывав во многих тибетских монастырях, я узнал, что их полы и крыши сделаны именно таким способом. Утрамбованную поверхность натирают березовым соком, который делает ее водонепроницаемой и придает глянцевый блеск. Эта разновидность глины – уникальная особенность Тибета.

Памятники культуры, исторические постройки зачастую имеют двойное значение. Первое – это суть постройки, ее функции, то, ради чего ее когда-то возвели. Второе значение подобно преломленному свету – это значение постройки в истории, искусстве, культуре и туризме. Обоими значениями обладают многие сооружения, например, Ихэюань, Лувр, египетские пирамиды, дворец Потала. Потала объединяет в себе дворец правителя и религиозный храм. Это символ не только гражданской, но и духовной власти, отсюда не только правили людьми, но и подчиняли себе их сердца. Любой другой дворец, как бы он ни был величественен и грандиозен, ничего не значит для простых людей – большинство из нас бесконечно далеки от политики и даже от культуры. Храмы и монастыри, будь они хоть из чистого золота, важны только верующим. Неверующие не заходят в них и даже не вспоминают. Только в Тибете даже неграмотный пастух в самом далеком уголке в душе поклоняется далай-ламе и устремляет свой взгляд на Поталу.

В какой бы точке Лхасы вы ни оказались, достаточно поднять голову, чтобы увидеть Поталу. Это настоящий центр Лхасы и всего Тибета, средоточие местной политики, религии и культуры.

Вторую половину дня мы провели на совещании в редакции тибетской ежедневной газеты.

28 августа 1992 года

Третий день в Лхасе. Каждый вечер идет дождь, а днем всегда ясно. Сегодня были на церемонии разворачивания огромной танки[142] с изображением Будды. Здесь ее называют Шай-фо. Нам повезло, ведь ее проводят один раз в год в монастыре Дрепунг за день до Шотона[143]. Мы поднялись в пять утра и через час отправились в путь. Еще не рассвело, но дороги уже заполонили машины и силуэты людей, плохо различимые в утренних сумерках. Полицейские в плащах-дождевиках следили за порядком. В нитках моросящего дождя, переплетенных с неясным утренним светом, все вокруг казалось невыразимо мистическим. Вскоре мы съехали с шоссе и начали подъем в гору.

Машина медленно двигалась по узкой крутой дороге. Людей, идущих по обочинам, становилось все больше. Стариков поддерживали, детей вели за руки. Многие женщины несли малышей в корзинах за спиной. Мужчины в руках и на плечах тащили еду, курительные свечи и бумагу. Это их праздник. После того как танку развернут, они будут веселиться и устраивать пикники на горе до самого заката.

Выйдя из машины, мы прошли некоторое расстояние пешком. Дождь закончился, небо постепенно очищалось от туч. Мы забрались на крышу монастыря. Лучи восходящего солнца окрасили красным чешуйки проплывающих облаков. Вдали в направлении Лхасы в легкой дымке вздымались и опадали горные хребты, изгибалась излучина реки; то появлялись, то исчезали дома. В десять часов раздался сигнал. Танка размером в половину баскетбольной площадки развернулась на горном склоне. Люди одобрительно закивали и пришли в движение, стремясь получше рассмотреть изображение Будды. На горном склоне, на дорожных обочинах и в низине зажгли благовония. Это были не зажатые в ладонях свечки, как в монастырях, а заранее возведенные курильницы. Люди высыпали в них целые мешки листьев полыни. Вся гора, нет, весь мир купался в буддийском благоухании.

Вторую половину дня мы провели за переговорами в конференц-зале партийного комитета автономного района, из окон которого виден дворец Потала.

29 августа 1992 года

Сегодня уехали из Лхасы в Шигадзе.

30 августа 1992 года

Посещали истинное тело Панчен-ламы[144]. Истинное тело Десятого Панчен-ламы после его смерти в 1989 году обернули золотой фольгой и преподнесли в дар монастырю Таши-лунпо. Ходит молва о том, что после смерти его волосы и ногти продолжают расти. Мы проявили внимательность и убедились в неправдоподобности слухов. Церемония посещения была очень торжественной. Мы заранее приготовили хадаки и красные конверты[145], которые от нашего имени преподнес начальник управления. В монастыре каждому из нас подарили чудодейственное лекарство, завернутое в красную бумагу. Говорят, что оно крайне эффективно и может излечить от ста болезней.

1 сентября 1992 года

Утром в 8.40 выехали из Шигадзе. За городом, куда ни глянь, всюду лежат поля овсюга. Время от времени по колоскам пробегает рябь – в точности как по пшеничным полям на северных равнинах Китая. Они простираются до самых гор. Я и представить не мог, что на высоте четыре тысячи метров над уровнем моря есть плодородные земли. Тибетские сельские дома построили из камней. Над их окнами висят темно-синие козырьки. Женщины носят тибетскую одежду, а мужчины – в основном китайскую. На въезде в деревню стоит трактор. Он ничем не отличается от тех, что я видел в других местах Китая.

В 10.30 приехали в поселок Гьянгдзе. После небольшого отдыха отправились к местной достопримечательности – монастырю Пелкор-Чёде. Многочисленные скульптуры в огромном монастыре – творения рук китайских, тибетских и непальских мастеров, поэтому здесь одновременно присутствуют три разных стиля. В центральном хранилище среди боковых помещений есть множество масок, изображающих духов. Я никогда не видел их раньше и сделал несколько снимков на память. В монастыре есть храм Кумбум, восьмигранное здание, состоящее из нескольких ярусов. Внутри них очень много изображений Будды. Это единственный храм подобной формы во всем Китае. В нем находится национальное сокровище – буддийский канон длиной один метр, шириной пятьдесят сантиметров, толщиной четыре цуня. Его текст выложен из ниток мелкого жемчуга и агата. В монастыре также оказалось бесчисленное множество золотых и серебряных чаш.

В одиннадцать часов мы посетили мемориал на горе Цзун-шань. В 1904 году английский военный отряд из одной тысячи четырехсот человек вторгся сюда со стороны уезда Ятун. Завязалась жестокая война. Тибетские войска держались несколько месяцев. Когда запасы боеприпасов и продовольствия иссякли, пятьсот смельчаков расстались с жизнью, бросившись с обрыва. До наших дней дошли руины крепости и две старые пушки. Примечательно, что заместитель председателя автономного района приходится внуком командующему тем геройским гарнизоном.

В четырнадцать часов выехали из Гьянгдзе. При выезде из поселка поворот на запад ведет в Шигадзе, на восток – в Лхок-ху. Мы отправились на юг, к границе с Сиккимом и Бутаном. На смену полям постепенно явились пустыни и луга, где беззаботно паслись стада коров и коз. Из зоны земледелия мы попали в ту, где земледелию и скотоводству уделяют одинаковое внимание. Мы ехали до тех пор, пока дорога не пропала. Степь испещрили реки; большие и маленькие, обычно неглубокие, они регулярно затопляют дорогу. Мы вышли из машины. Блестящая серебристая сетка рек расстелилась поверх зеленой травы и черных каменистых насыпей. По синему небу плыли белые облака. Взгляд упирался в далекие заснеженные горы. Я и не знал, что в Тибете так много воды. В хорошо знакомых мне северо-западных частях Китая, таких как Шэньси, Ганьсу, Нинся, Цинхай, Синьцзян и Внутренняя Монголия, водоемов очень мало. Здесь, на юго-западе, на высоте четыре тысячи метров над уровнем моря просто бесконечные запасы воды. Сразу после приземления мы увидели бегущие волны реки Лхасы. Сегодня нашим взорам открылись разлившиеся реки и ручейки, большие и маленькие озера. Всех их подарили земле заснеженные горы. Благодаря достаточному количеству влаги местные сельские пейзажи ничем не отличаются от пейзажей в центральной части Китая – здесь повсюду пасущиеся животные, деревни и деревья. Жаль, что эти воды не входят в речную систему Хуанхэ. Они текут на юг и впадают в бассейн трех рек[146]. Похоже, реализация проекта по перебросу южных рек на север в западной части Китая совершенно необходима.

Кроме обилия воды, самое удивительное в Тибете – это небо. Оно синее, как свежеокрашенная ткань. Это чисто вымытое стекло, это огромный сапфир. Я не нахожу слов, чтобы описать его. Мы поднялись с высоты сто двадцать метров над уровнем моря почти на четыре километра – словно попали в невиданный ранее мир. Все так же поразительно, как если бы мы вдруг переместились во времени в эпохи Тан и Сун или Цинь и Хань. Люди обычно ассоциируют белый цвет с чистотой, но на самом деле чистота синего ему не уступает. Несмотря на то, что белый – чистейший цвет, он действительно является настоящим «цветом», а синий безграничен и прозрачен. Если зачерпнуть пригоршню воды, то она будет прозрачной. В огромном количестве и при неизмеримой глубине, например в море, вода становится синей. И небо, и воздух также сами по себе прозрачны и бесцветны. Заполняя все пространство и обретая бесконечную высоту, они синеют. Оказывается, нечто прозрачное при многократном наложении обретает синюю окраску. В городах обычно не найти такой синевы. Там всегда есть то, что мешает нам увидеть прозрачность, – загрязненный воздух, пыль, машины, бетонный лес. Всегда что-то мешает нам услышать ее звучание и почувствовать ее величие. На Земле, особенно в городах, пространство для жизни людей постоянно сокращается. Люди безостановочно что-то строят и красят, громоздят дома, роют котлованы. Тем временем стирается прозрачность, которая позволяла разглядеть отличия между добром и злом, правдой и ложью, любовью и ненавистью. Жизнь становится тяжкой и безрадостной. Лучший способ избавиться от суеты – оторваться от земли и подняться в космос. Это невозможно. Остается лишь взбираться в высокогорье и смотреть с крыши мира на синее небо. Надо устраивать себе сеанс «неботерапии», наслаждаться прозрачной синевой, освобождать свои тело и душу.

Ради этого стоит приехать в Тибет.

Листая фотоальбом

Храм Цзиньцы

В пятидесяти ли к юго-западу от города Тайюань есть гора Сюаньвэншань («Гора висящего кувшина»). Она получила свое название от некогда лежавшего на ней огромного камня: по форме он напоминал висящий перевернутый кувшин. У подножия горы на поверхность выходит источник, который дает начало знаменитой реке Цзиньшуй. Под горой возле водоемов среди упирающихся кронами в небо древних деревьев рассыпано множество храмов, теремов, павильонов, беседок, террас и мостов. Зеленые волны тихо журчат и огибают дорожки. На красных стенах зданий и желтой черепице крыш пляшут тени деревьев. Это парково-архитектурный комплекс Цзиньцы. Здесь исторические памятники с многовековой историей слились в гармоничное единое целое с изумительно красивой природой. Таково наследие древней династии Цзинь.

В эпоху Западной Чжоу на трон взошел юный Чэн-ван, по первому имени – Цзи Сун. Как-то он играл во дворце со своим братом Цзи Юем. Цзи Сун поднял с земли лист тунгового дерева, вырезал его в форме ритуальной нефритовой дощечки и вручил брату со словами: «Дарую тебе это и назначаю князем царства Тан». Слова правителя не были шуткой. Брат вырос, уехал в царство Тан, что находилось на территории современной провинции Шаньси, и возглавил его. Сыма Цянь описал этот эпизод в «Исторических записках». Цзи Юй активно развивал ирригацию, в его правление народ Тан процветал в мире и спокойствии. Впоследствии титул перешел к его сыну, который переименовал царство Тан в Цзинь по названию протекавшей в этой местности реки Цзиньшуй. Люди чтили достижения Цзи Юя. В его память они построили у подножия горы Сюаньвэншань храм Цзиньцы, или Храм Цзинь.

Цзиньцы

Цзиньцы красив, красивы в нем и горы, и деревья, и водоемы.

Горы, приютившие Цзиньцы у своего подножия, вздымаются стеной и тянутся вдаль. Они подобны рукам, принимающим в объятия этот прекрасный памятник старины. Весной склоны покрываются желтыми цветами, аромат которых разносится до самых дальних дорожек и тропинок. Осенью напитавшаяся за лето зелень деревьев и трав особенно пышна. Небо высокое, а воды – чистые. В любое время года приятно и радостно подняться на эти горы, заглянуть в многовековые пещеры, полюбоваться беседками и павильонами. Древний Цзиньцы укрылся среди седых гор – так застенчивая красавица прячет лицо за лютней и оттого кажется еще очаровательнее.

Деревья здесь старые, но крепкие. Особого внимания заслуживают кипарис эпохи Чжоу и софора эпохи Тан. У кипариса крепкий ровный ствол и морщинистая кора, в его кроне пробиваются несколько зеленых веток. Он прилег возле каменной лестницы, словно старец-сказитель. Ствол софоры эпохи Тан толщиной в три обхвата. Ее скрюченные ветви говорят о почтенном возрасте дерева, из ствола пучками торчат гибкие молодые побеги. Шапка зеленых листьев колышется от легкого ветерка. Прекрасно сохранившаяся софора изящна, с какой стороны ни посмотри. Остальные деревья у воды и возле павильонов – сосны, кипарисы, софоры и ивы – демонстрируют стать, с которой они не раз переносили превратности судьбы. Гуляя среди них, невольно уносишься мыслями в далекое прошлое, испытываешь благоговение перед древними растениями. Есть и необычные деревья, например, закрученный влево кипарис возле павильона Шэнмудянь («Дворец матери государя»). Он тянется высокой стелой вверх. Его кора будто аккуратно намотана на ствол, один ровный виток за другим, вращающийся в левую сторону. Так клубится поднимающийся к небу дым или закручивается от движения руки опущенная сверху вниз лента. Одни деревья наклонились словно старухи, набирающие из колодца воду, другие распрямили спины, как будто держат небо своими крепкими плечами. Всего разнообразия не перечесть. Прохладная тень от старых деревьев придает храмовому комплексу особую умиротворенность и изысканность.

Цзиньцы изобилует водой, чистой, спокойной, ласковой. Вдоль дорожек то и дело встречаешь если не глубокие пруды, то небольшие каналы. Под мостами прячутся речки, колодцы во дворах павильонов, ручейки, бегущие вдоль обочин. Тоненькие нитки-струйки путаются в камнях. Парча зеленых волн сверкает в обрамлении деревьев. Не сразу понимаешь, откуда взялась эта вода. Слышатся только плеск да журчание, словно звон украшений и взрывы смеха, но нигде не видно источников. Оказывается, они прячутся под храмами и на задворках павильонов. Чистота воды вызывает неподдельное восхищение: как бы ни был глубок канал, пруд или колодец, при хорошем освещении отчетливо видны и рыбы, и камушки на дне. Здесь нет сильного течения. Воды влекут за собой длинные травинки, устилают ими дно, укрывают берега. Золотые рыбки, водоросли и перевернутые отражения каменных перил вплетаются в широкие трепещущие ленты. В своем бесконечном беге они пересекают павильоны и огибают башни. Ли Бо воскликнул здесь: «Воды Цзиньцы – зеленый нефрит… в чистой глубине отражаются лица красавиц». При виде стоящих вдоль водоемов павильонов и беседок кажется, что они плывут по воде.

Прекраснее всего здесь многовековая культура, доставшаяся нам от родной страны. Тут хранятся «три чуда» древней китайской архитектуры.

Первое – Шэнмудянь, главный павильон комплекса. Его построили в честь Ицзян, матери Цзи Юя. Стройка пришлась на 1023–1032 годы. В 1102 году его отреставрировали. С тех пор прошло уже около девятисот лет. Павильон окружен наружным коридором – это самый ранний образец подобной постройки в древней китайской архитектуре, который сохранился до наших дней. Он имеет семь просторных комнат в ширину и шесть – в глубину. Внутри них нет ни одной колонны, стропила крыши опираются только на деревянные опоры наружного коридора, слегка наклоненные внутрь. Углы крыши загибаются кверху и образуют характерные китайские карнизы. Крышу внахлест покрывает желто-зеленая глазурованная черепица. Издалека павильон создает впечатление яркой, будто взлетающей конструкции, но при этом не теряет мощи и величия. Внутри находится скульптура матери правителя и сорок две статуи служанок. Каждая из фигур – ценный образец искусства эпохи Сун, дошедший до наших дней. Служанки изображены в самых разных видах. Одна прихорашивается, другая занимается уборкой, третья играет на музыкальном инструменте, четвертая поет и танцует. Их фигуры полны изящества, лица имеют утонченные черты, выразительные глаза смотрят сосредоточенно, одежда ниспадает легкими складками. Эти скульптуры – образец незаурядного мастерства.

Второе «чудо» – вырезанные из дерева драконы, которые обвивают столбы перед павильоном. Это самые ранние в Китае из сохранившихся столбов с драконами – их создали в эпоху Сун, в 1087 году. Каждый из восьми драконов обвил гибким телом свой столб. Виток за витком, гневные взгляды, острые когти преисполнены необузданной энергии. Им уже около тысячи лет, но их чешуя и изогнутые усы по-прежнему заставляют восхищаться качеством дерева и тонкостью работы.

Третье «чудо» – Юйчжао Фэйлян, висячий мост над прямоугольным прудом. Под мостом, имеющим форму креста, растут лотосы и плавают рыбы. Внизу его поддерживают тридцать четыре восьмигранные каменные опоры. Настилы широко раскинулись во все четыре стороны, по краям установлены каменные перила. Оригинальная конструкция моста позволяет пройти по нему в любом направлении. Он напоминает корабль на водной глади. Под ним снуют суетливые рыбки, на чистых волнах качаются пурпурные лотосы и скользят блики солнечного света. Чудное место не хочется покидать. Это единственный дошедший до наших дней древний мост.

Кроме павильона Шэнмудянь, храмово-архитектурный комплекс включает в себя храм подношений Сяньдянь, мемориальную арку Пайфан и павильон с барабаном Чжунгулоу, террасы Цзиньжэньтай и Шуйцзинтай. Каждый памятник здесь отличается изящной простотой и искусным исполнением. Помимо этой группы построек есть еще павильоны Чаояндун и Сань-тайгэ, храм императора Гуань-ди, дворец Вэньчан, павильоны Шэнъин и Цзинцинмэнь. Все они располагаются у воды или возле гор. Каменные строения нависают над бирюзовыми волнами либо прячутся в густой тени, являя собой слившиеся с природой творения человеческих рук. Более мелкие детали, которых здесь огромное множество, сделаны с большим мастерством. Например, под струйкой родника, стекающего с искусственной горки, стоит высеченный из белого мрамора монах с лысой головой и смеющимися глазами. Двумя руками он держит каменную пиалу, и вода падает прямо в нее. Ударяясь о дно, она тут же вылетает брызгами, поэтому чаша никогда не наполняется. Так и стоит день за днем глупый монах с вечно пустой пиалой. Еще есть огромный каменный тигр, «выбежавший» на берег чистой речушки. Когти его передних лап впились в прибрежные камни. Тело вытянуто, голова опущена, губы касаются воды. У него такой вид, будто он готов выпить эту реку и еще сто таких же. Пройдитесь у подножия горы и вдоль прибрежной линии в поисках интересных деталей, вы будете поражены. Невозможно наглядеться на них вдоволь. Образованные люди прошлых лет облюбовали это прекрасное место. Сегодня на горных утесах и каменных стелах можно прочесть стихи многих известных авторов. Изящные слова и отточенная каллиграфия добавляют элегантности природному пейзажу.

В Цзиньцы со времен Цзи Юя до основания КНР произошло немало значимых событий. Отсюда Ли Шиминь выдвинулся в победоносный поход против династии Суй. Второй император эпохи Сун Чжао Гуанъи в 979 году сверг здесь царство Северная Хань. Он положил конец эпохе, раздирающей страну на части между пятью династиями и десятью царствами. В 1959 году, побывав в Цзиньцы, маршал Чэнь И в стихах изложил историю императора.

Таков он, Цзиньцы. В его красоте сокрыты драгоценные культурно-исторические памятники. Не зря его считают сверкающей жемчужиной среди многих живописных мест Китая.

«Гуанмин Жибао», 12 апреля 1982 года

Монастырь Сюанькунсы у горы Хэншань

В Китае есть пять священных гор. Северная священная гора Хэншань труднодоступна для транспорта. Она не так известна, как Тайшань или Хуашань. В этой глуши скрываются настоящие сокровища. Благодаря прогрессу в транспортной отрасли и активному развитию туризма удивительные виды горы Хэншань, каменные пещеры Юньган, деревянная пагода уезда Инсянь и другие яркие жемчужины культурного наследия предстали перед миром во всей своей красе. Висячий монастырь Сюань-кунсы – одна из восемнадцати достопримечательностей Хэн-шани. Эти здания словно подвешены в воздухе. Их построили с непревзойденным мастерством. Здесь можно не только пополнить свои знания об истории, но и испытать яркие впечатления от необычного путешествия.

Гора Хэншань находится в восьми ли к югу от уезда Хунью-ань. На западе от Хэншани стоит еще одна гора – Цуйпиншань. Они располагаются друг напротив друга, их разделяет огромное ущелье, где несется стремительный поток. С одной стороны Цуйпиншань есть крутой обрыв, из отвесной стены которого «вырастает» монастырь Сюанькунсы. Мы подошли к подножию горы. Я поднял голову и смог рассмотреть несколько построек. В них смешались красный и зеленый цвета, ажурные украшения. Кажется, что монастырь нарисовали на скале. Несколько домиков будто висят в воздухе на невидимых нитях. У местного населения есть присказка: «Сюанькунсы – лошадиных три хвоста да в полнеба высота». Сопровождающий сказал:

– Давайте подниматься.

Я посмотрел на маленькую извилистую дорожку, уходящую куда-то ввысь, и на парящих возле горы птиц. Сердце застучало от мысли, что скоро мы окажемся внутри этих висящих в воздухе теремов.

Двери монастыря обращены на юг. Здания выстроены в линию и тесно прижаты к скале. Они вмещают в себя сорок комнат и залов. С севера на юг монастырь длинный, как дракон, а с востока на запад – узкий, как пояс. Пройдя через ворота, попадаешь во дворик. Оттуда наверх ведет лестница, крутая и такая узкая, что вмещает только одного человека. Мы шли по пятам за экскурсоводом. Холодные каменные перила то поднимались, то опускались, то внезапно поворачивали, как тропки, петляющие среди горных пещер. Вдруг идущий передо мной пропал из виду. Мы дошли до здания. Дальше пути не было. На высоте туристы увлеченно кружили по коридорам, держась за перила. Сначала мы осмотрели территорию даосизма – павильон Трех повелителей. В нем находились несколько глиняных скульптур с черными бровями и усами, развевающимися рукавами. Здесь царила атмосфера умиротворения. Следом шел павильон Трех святых – это территория буддизма. Скульптуры Будд с покатыми плечами и лоснящимися лицами сидели там в позе лотоса. Их глаза прикрыты; ни грому, ни молниям не под силу потревожить их души, находящиеся в состоянии созерцания. Последний – это павильон Трех учений, где собраны основные религиозно-философские системы феодального Китая. В центре находилась скульптура основателя буддизма Будды Шакья-муни, справа – мудрец Конфуций, слева – отец даосизма Лао-цзы. Они выглядели по-разному, и каждый всем видом выражал красоту своей религии. В нишах и залах монастыря было множество очень правдоподобных изображений Ананды[147], Дхар-мапал[148], Вэй-то[149], Гуань-гуна[150] и Четырех Небесных Царей[151]. Я сосредоточенно рассматривал все вокруг. Снаружи на небе вились белые облака. Туман застал людей врасплох, вползал в монастырские ворота, окутывал постаменты скульптур мистической дымкой. Интересно, что скала служит задней стеной монастыря, а скульптуры гармонично вписываются в горную породу. Некоторые прикрывают нависающие камни и словно прячутся в гроте. Другие опираются прямыми спинами на отвесную стену и от этого выглядят еще внушительнее. Очень искусно изображено, как ветер колышет пояса одежд и гонит облака. Интересно, из какого материала они сделаны? Простояв много лет в горах, они ничуть не разрушились. Я подошел поближе. Кто-то любопытный уже расковырял небольшую «ранку». Материал похож на глину, песок, известь или камень. Экскурсовод сказал, что материал для скульптур готовили из смеси отборной глины и мелкого песка с добавлением хлопка и джутовой бумаги, причем все ингредиенты смешивались строго в определенных пропорциях. Это самый настоящий первый «усиленный цемент», и его изобрели наши предки.

Монастырь Сюанькунсы

Павильон за павильоном мы прошли через весь монастырь. Оглянувшись назад, я, наконец, смог рассмотреть его целиком. Три постройки четко делят монастырь на части, как три узла – узкий пояс. Все вместе павильоны каждой постройки по форме напоминают жертвенный треножник дин[152]. Их стены построены из серого кирпича, а крыши покрыты цветной глазурованной черепицей. Тем не менее строение не выглядит банальным. В отличие от других подобных ему сооружений, здесь фантазия словно бы переплетается с реальностью. Они смешиваются, но не образуют хаоса. В расположении прекрасных и искусных творений заложен определенный смысл. Первую и вторую постройки соединяет небольшой дворик. Между второй и третьей проложен лишь узкий настил, по которому может пройти только один человек. Сбоку от этого висящего в высоте настила на камнях построена двухуровневая часовня. Туристы проходят через нее с замиранием сердца. Они держатся за скалу и ступают медленно и осторожно, как по хрупкому льду. Если осмелиться посмотреть вниз, то можно увидеть плывущие облака и парящих птиц. Если вернуться к скале и посмотреть наверх, то стена, внизу казавшаяся совершенно отвесной и словно срезанной ножом, на самом деле чуть изогнута. Монастырь спрятан в углублении изгиба. Экскурсовод рассказал, что в дождь вода вертикально падает вниз, при этом ни капли не попадает на черепичные крыши, и монастырь словно задергивает водяная штора. В это время далекая гора Хэншань скрывается за облаками и туманами, исчезает в небытии.

Название монастыря Сюанькунсы переводится как «Висячий монастырь». Это не преувеличение. Монастырь стоит на скале, но узкого выступа недостаточно для того, чтобы удержать всю постройку. Здания с одной стороны угрожающе нависают над обрывом. Так человек карабкается на гору, руками цепляясь за растения, – одна его нога упирается в камни, а другая висит в пустоте. Когда монастырь строился, сначала вдоль скалы продолбили отверстия и вставили в них деревянные «сваи», которые служат фундаментом. Затем на деревянном фундаменте сделали настил и построили здания. Так появился Висячий монастырь. Чтобы уменьшить давление на перекладины, под монастырем установили несколько деревянных подпорок. Их толщина всего лишь с кулак, а длина – не менее чжана. Подпорки упираются в скальную породу. Нет ни цоколя, ни распорок. Издали постройки напоминают театральные подмостки, поднятые на шестах. Непрочная конструкция наводит на туристов страх. Тонкие и длинные подпорки можно увидеть и внутри монастыря. На самом деле поперечные балки утоплены в скале. Деревянные подпорки стоят только для вида. Здесь так и говорят, что колонны в Сюанькунсы ненастоящие: толкни их рукой – и они закачаются.

Монастырь построили в поздний период эпохи Северной Вэй[153]. Его реставрировали в эпохи Цзинь[154], Мин и Цин. Строению уже более тысячи четырехсот лет, но оно по-прежнему остается крепким. Наши мудрые предки уверенно использовали законы механики.

Некогда главная дорога соединяла здесь провинции Шаньси и Хэбэй. На середине горы до сих пор сохранились ее следы. В те времена здесь не прерывался людской поток и не гасли благовония. Верующие из далеких мест приходили сюда, чтобы зажечь курительную свечу, загадать желание и поклониться богам или Будде в монастыре, который будто парит в высоте. Многие поэты и образованные люди прошлых лет слагали стихи об этом месте. Даже гений поэзии Ли Бо оставил здесь два иероглифа, означающие «Величественный вид». На скалах можно прочитать такие строки:

Уж и не вспомнить никому,

В каком году на каменных утесах

Построили буддийский монастырь.

Вдоль стен отвесных тонким ручейком

Бежит дорога узкая к нему.

И вторя в унисон изгибам гор и поворотам рек,

На фоне неба синевы изломанной кривой стоят дома.

Ущербный месяц сквозь туман глядит на мир людской,

И легкий ветер с шорохом чуть слышным качает пустоту.

Остановлю повозку, спрошу монаха я,

Постиг ли он загадку бытия[155].

Люди не могут, подобно Будде, вознестись на небо, но могут приблизиться к нему. Создав на земле такой монастырь, как Сюанькунсы, они значительно поспособствовали распространению буддизма. Только произнесите эти слова – «буддийский монастырь», «мир людской», «бытие»… Шагая по «узкой дороге» или зажигая курительные свечи, разве не чувствуешь себя в нирване и не познаешь буддизм? Ради этого построили висящий в пустоте монастырь Сюанькунсы.

Я продолжил искать стихи на камнях и в одном павильоне обнаружил каменную стелу, которую отреставрировали в годы правления под девизом Тунчжи эпохи Цин (1861–1875). Поэма на стеле повествовала о том, как в 1858 году ученые мужи обсуждали восстановление множества мест, где случились обвалы. Они никак не могли придумать подходящего способа. На помощь им пришел плотник по имени Лю Шаньюй, который предложил соорудить снаружи леса и, привязав себя к ним, починить опоры. Тяжелая болезнь унесла его жизнь раньше, чем ему удалось исполнить этот план. После этого лишь весной 1863 года заняться монастырем вызвался плотник Чжан Тинсю. Его идея оказалась блестящей. Он решил не строить леса, а закрепить веревки на скалах. Обвязавшись веревками вокруг пояса и упираясь в отвесную стену ногами, он постепенно заменил старую сосновую древесину опор на новую. Нынешний вид монастыря Сюанькунсы – это во многом результат его трудов.

На протяжении веков любая религия, будь то буддизм или даосизм, стремится к раю на небесах. Реальность доказывает, что никакие божества не могут подарить людям рай. Однако человек своим умом и трудолюбивыми руками создал великую цивилизацию, которая ничуть не уступает мифам. Я прикоснулся рукой к иероглифам на стеле и устремил взгляд за окно. Гора Хэншань закрывала небо. За моей спиной гора Цуйпин-шань встречала солнце. Извилистая река текла по дну ущелья. Солнечный луч нанес на черепицы крыш древнего монастыря слой яркой позолоты. Укрытый в глухих горах монастырь заиграл удивительными красками. Сюанькунсы, ты – сверкающая в высоте жемчужина. Ты освещаешь горы и реки моей родины, хранишь историю многих веков, вместе со многими звездами даришь миру сияющий свет.

«Путешествие по миру», июнь 1980 года

Записки о древнем городе Пинъяо

Когда древний город Пинъяо в провинции Шаньси внесли в реестр объектов мирового культурного наследия, я специально отправился туда, чтобы собрать информацию о нем.

В эпоху Северной Вэй Пинъяо был уездным центром и назывался Пинтао. Это название перекликалось с одним из имен вэйского императора Тай У-ди – Тоба Тао, поэтому правитель переименовал город в Пинъяо. История города насчитывает уже более тысячи четырехсот лет. Три причины позволяют считать его культурным наследием. Во-первых, его окружает отлично сохранившаяся древняя стена. Во-вторых, внутри Пинъяо есть множество старинных лавок и образцов древнего кустарного искусства. В-третьих, в пригороде находится древний храм, который имеет чрезвычайно высокую эстетическую ценность. Такая древность, как этот город, дошедший до наших дней, то есть до 1980-х годов, – настоящая редкость.

Древний город Пинъяо

Сначала о городе. Ворота с круглыми железными гвоздями, зубчатый парапет на городской стене и длинный ров с водой вдоль стены, – все точь-в-точь, как на древних картинах. В историческом описании уезда говорится, что в годы правления Сюань-вана[156] генерал Инь Цзифу в походе на сяньюней[157] разбил здесь гарнизон и заложил основу для будущего города. Получив статус уездного центра, город разросся. Нынешний, окруженный стеной и рвом, после расширения в 1370 году остался прежних размеров. Городская стена имеет высоту 3,2 чжана и ширину полтора чжана, а ее общая длина составляет примерно двенадцать ли. По большей части стена сохранилась в хорошем состоянии – это редкий случай среди более чем двух тысяч уездов по всей стране. На ней расположены семьдесят две сторожевые башни. Поднявшись на стену, я, гость из шумной столицы, словно перенесся в древние времена. Кажется, что вот-вот я увижу развевающиеся знамена на крышах башен и услышу звуки дяодоу[158]. Вглядываюсь за пределы города и вижу тянущиеся одно за другим ровные зеленые поля, разделенные узкими межами. Перевожу взгляд на раскинувшийся внизу город: плотными ровными рядами выстроились дома с изогнутыми черепичными крышами. Они перемежаются множеством торговых лавок. По улицам бродят лоточники и зазывают покупателей. Закрытость – отличительная особенность феодального общества. Гуляя вдоль городской стены, можно заметить, что город закупорен, как железная бочка. Раньше уездные города обычно имели только четыре входа. В Пинъяо их целых шесть. Это связано с тем, что в прошлом здесь была очень развита торговля. Через город проезжали торговцы, следующие с юга на север. Крестьяне то прибывали, то уходили отсюда. С утра до вечера не иссякали людские потоки, поэтому на восточной и западной сторонах стены сделали по одному дополнительному входу. Местные говорят, что город похож на черепаху. Южные ворота – голова, северные – хвост, а две пары ворот на востоке и западе – это лапы. Как раз возле южных ворот мимо города протекает река Люгэнь. Если смотреть сверху, то город действительно походит на черепаху, которая пьет воду. Удивительно, что внутренние и внешние входы барбаканов[159] должны находиться на одной линии, но на северо-восточном входе возник перекос. Перед ним тянется извилистая дорога. По словам местных жителей, если пройти по ней пятнадцать ли, то дойдешь до монастыря. На его территории стоит пагода Лутай. Пагода – колышек, к которому привязана лапа черепахи, от этого контур города искривлен. Если бы не колышек, черепаха уже давно заползла бы в реку. Я дослушал эту байку до конца и от души рассмеялся. Надо признать, что вывод вполне резонный.

Я спустился со стены и отправился на экскурсию по городу, чтобы вдоволь насладиться стариной. Улицы здесь такие узкие, что двум повозкам не разъехаться. По обеим сторонам сплошь торговые лавки. Я наугад зашел в одну из них и очутился в магазине тканей. Витрины в лавке были не стеклянные, а из красного дерева, отполированного до блеска. Вдоль стен тянулись небольшие полки. В магазине царил полумрак, в воздухе витал необычный запах, настоящий «запах старины». Раньше коньки крыш торговых лавок украшали головы драконов. Во время «культурной революции» большинство голов снесли как проявление одного из четырех пережитков[160]. К счастью, некоторые все же уцелели, и теперь можно по достоинству оценить искусную работу вырезавших их мастеров. Товарищ из уездного комитета поведал, что в ближайшее время планируется воссоздать все утраченные драконьи головы. В названиях многих лавок присутствует слово «Гутао»[161], что еще больше подчеркивает их старину. Среди торговых лавок попадаются еще и меняльные – предшественницы современных банков. Говорят, что первые меняльные лавки в Китае возникли в Пинъяо и в соседнем уезде Тайгу. Жители Пинъяо активно занимались торговлей в других землях. Заработанные деньги требовалось как-то переправлять домой. Везти деньги за многие мили было небезопасно, приходилось нанимать охрану. Так возникли лавки, в которых стало возможным обменивать и получать деньги.

Я зашел в старую меняльную лавку под названием «Жи Шэн Чан». В этом некогда очень важном финансовом учреждении я обнаружил пять глубоких дворов и множество дверей. Еще недавно помещения занимала одна уездная организация, а теперь здание полностью освободили и открыли туристам для посещения.

В Пинъяо есть два вида продукции, которые могут считаться древними. Первый – это говядина. Будучи ребенком, я слышал об этом чрезвычайно редком деликатесе и даже по случаю пробовал его. Теперь, спустя несколько десятков лет, мне представилась возможность вспомнить этот вкус. Говорят, что перед забоем корову поят перечной водой. Сырое мясо в течение семи дней засаливают в местной неочищенной соли, после чего варят без добавления каких-либо специй. Много лет люди использовали современные возможности, анализировали рецепт и в разных местах разными способами пытались воспроизвести его, но добиться нужного вкуса так и не удалось. В настоящее времени у этого блюда нет аналогов.

Второй вид продукции – лакированная мебель. Ее историю можно проследить вплоть до времен Тан. По сей день можно найти оригинальные изделия, созданные в эпоху Мин. Для их изготовления использовалась только отборная липа. Трещины затирали смесью свиной крови с тальком. Сверху мебель в четыре слоя покрывали китайским лаком, приготовленным по старинному рецепту. После нанесения каждого слоя поверхность шлифовали очень тонкой наждачной бумагой, смоченной в воде. Во время нанесения последнего слоя мастер окунал руки в кунжутное масло и с силой обжимал ими изделие. Благодаря этому появилось название «обжатый лак из Пинъяо». После всех манипуляций поверхность становилась гладкой и блестящей, как стекло. Удивительно, что такая мебель не боится ни воды, ни огня. Лак не вспучивается, даже если на него вылить чайник кипятка, дымящийся окурок не оставляет на нем и следа. Говорят, где-то за границей подняли со дна моря затонувший древний корабль. Морская вода разъела и исказила до неузнаваемости все предметы на борту, уцелел лишь один-единственный столик для кана. Очищенный от ила и песка, он сиял как новый. Когда столик перевернули, то увидели на нем иероглифы «Пинъяо».

Товарищ Сюэ Шэнцзинь – мастер по изготовлению лаковых изделий. Он начал изучать это искусство в шестнадцать лет и уже достиг исключительного мастерства. На фабрике по производству лакированных изделий Сюэ Шэнцзинь показал мне выставочный зал готовой продукции. Он был заставлен столами, шкафами, чайными столиками, табуретами, ширмами и прочими всевозможными предметами мебели. Несмотря на разношерстность коллекции, на всем лежал один и тот же отпечаток старины. Вот, например, тумба под телевизор. Вроде бы вполне современная вещь. Глядя на этот глубокий цвет, слегка выгнутые наружу ножки и узор из облаков, кто скажет, что она не старинная? Поразительна и золотая роспись. Цветы и травы, птицы и звери – полный набор персонажей классических романов. Для создания росписи в лак добавляют особую краску. Это совершенно удивительный вид искусства, в нем сочетается свойственная для картин маслом игра тени и света и характерная для гохуа точность линий. Лакированные изделия из Пинъяо известны по всему миру. При их вывозе не требуются дополнительные экспертизы.

В пригороде есть семьдесят шесть достопримечательностей эпох Сун, Цзинь, Юань, Мин и Цин. В основном они представлены буддийскими храмами. В эпоху исповедовавшей буддизм Северной Вэй столицу перенесли в Шаньси, благодаря этому здесь остался ряд памятников буддизма во главе с Юньганскими пещерами. В пригороде Пинъяо есть еще один известный буддийский храм – Шуанлинь, который построили в эпоху Северной Вэй и отреставрировали в эпоху Мин. Название указывает на деревья (иероглиф «линь» означает «лес». – Примеч. пер.), среди которых Будда Шакьямуни перешел в паринирвану. Само здание не особенно примечательное, но внутри него сохранилось множество скульптур и лепнины, имеющих большую ценность как объекты искусства. Выступая из стен и нависая в воздухе, они постепенно, словно картинка за картинкой, рассказывают историю основателя буддизма. Некоторые, полагая, что комиксы впервые появились в Китае, приводят именно их в качестве аргумента. Наиболее ценными считаются восемнадцать статуй алоханей[162]. В этой обители буддизма святые сопоставляются с обычными людьми. Один из алоханей – немой. У него есть рот, но он не может произнести ни слова. У него крайне напряженный вид: глаза вылезли из орбит, лицо покраснело. Есть смеющийся алохань с радостным лицом, пьяный алохань с бессмысленным взглядом и совершенно ослабший больной алохань. Похоже, что даже святые не лишены мирского. Религия – это суть, а искусство – способ ее выражения. Для большинства людей суть непонятна, но способ ее выражения открывает бескрайние просторы для исследования. Количество китайских и иностранных туристов, посещающих храм, постоянно растет. Среди них немало тех, кого привлекает искусство.

На ночлег мы разместились в гостинице при уездном комитете. Гостиница оказалась старинной усадьбой – вероятно, она некогда принадлежала богатой семье. Главный корпус состоял из выстроенных в ряд пяти больших яодунов[163]. Над ними возвели дом. В боковых пристройках дома тоже было по пять яодунов и пять комнат. Три здания образуют двор; резные перила бегут вверх и вниз. Верхнюю часть, скорее всего, отводили для незамужних девушек. Говорят, в городе сохранилось много таких домов. После ужина я прогуливался во дворе. С обеих сторон в вечерних сумерках высоко вздымались гребни традиционных китайских крыш. Казалось, будто я нахожусь на дне древнего ущелья. На востоке взошла луна, добавившая неярких красок к атмосфере старины. В звенящей тишине откуда-то донеслись два-три паровозных гудка. Они напомнили мне, что сейчас не эпоха Вэй и Цзинь[164].

Июнь 1984 года

Знаменитая водка из деревни Абрикосовый Цвет

Туристические места бывают разными. Одни отличаются живописными пейзажами, радуют глаз и восхищают. Другие привлекают туристов достопримечательностями, поражают воображение и расширяют кругозор. Я не знаю, к какому виду отнести Синхуацунь – деревню Абрикосовый Цвет в провинции Шаньси, родину знаменитой китайской водки Фэньцзю.

Это место называется деревней, но на самом деле это обычный водочный завод. Когда-то давно здесь на тысячи му тянулись абрикосовые сады, которые обильно цвели по весне. Сегодня от них не осталось и следа, но туристы все равно стремятся побывать здесь. Теперь это место притягательно из-за водки Фэньцзю – продукции, которой можно гордиться. Не ради красивых видов, а ради нее они приезжают сюда.

Экскурсия делилась на две части – дегустацию и знакомство с производством. Сначала посетители попробовали водку на вкус, потом экскурсовод рассказал ее историю. Зал был оформлен очень изысканно. На стенах висели картины и каллиграфические надписи, выполненные известными людьми. Больше других притягивало взгляды стихотворение «Водка из деревни Абрикосовый Цвет словно родник», написанное рукой Го Можо. В углу стоял шкафчик с двумя кувшинами. В одном из них Фэньцзю, а в другом – Чжуецин[165]. Официант открыл шкафчик и наполнил водкой бутылку. Затем, как в ресторане, он разлил напитки по рюмкам. Когда жидкость в них перестала качаться и замерла, можно было увидеть, что Фэньцзю совершенно бесцветная и прозрачная – казалось, в рюмке ничего нет. Чжуецин имела едва заметный желтоватый оттенок, напоминавший нежные пушистые сережки весенних цветущих ив. Постепенно и незаметно свежий аромат невидимой дымкой окутал стол, проник в душу, просочился в рукава одежды. В этот момент очарование напитка осязалось не зрением и обонянием, а всем телом. Я поднял рюмку и пригубил напиток. Что-то мягкое и ароматное прикоснулось к губам, затем во рту возник сладкий и глубокий вкус. Посетители заулыбались. На щеках заиграли ямочки. Люди не шумели, а только сдержанно улыбались и кивали, словно боялись громкими звуками нарушить безмятежность обстановки.

Вкус водки в Китае делится на четыре типа – густой, соевый, чистый и смешанный. Фэньцзю – это водка чистого вкуса. Она ценится не за насыщенность или резкость, а за истинность и чистоту. Если другую водку можно сравнить с прелестницей с ярким макияжем, то Фэньцзю – это скромница, очаровательная своей естественной красотой. Торговцы солью во времена Канси привезли в Шаньси гуйчжоускую водку Маотай. Так благодаря гостям провинции возникла шансийская водка Сифэн, известная сегодня во многих регионах Китая. Часто в названиях водки встречается иероглиф «фэнь»[166], который указывает на ее происхождение – Сянфэнь, Сифэнь, Цзяфэнь.

Большой интерес представляет процесс производства водки. Сначала гаолян и другие ингредиенты измельчают в порошок, затем к нему добавляют сусло. Смесь утрамбовывают в кувшины, которые закапывают глубоко в землю. Технология кажется грубой, гигиеничность процесса вызывает сомнения. Выбродившую смесь перемещают в большой котел и начинают выпаривать. Через некоторое время появляется тонкая прозрачная струйка. Она, словно родник, с журчанием наполняет большую керамическую емкость. Это и есть водка. В двухэтажном хранилище умещаются более тринадцати тысяч чанов высотой в половину человеческого роста. Водка выстаивается здесь от двух до четырех лет и только потом идет на продажу. Этот период называется «созреванием». Технология практически не менялась с самого начала производства. Каждый раз, когда экскурсия доходит до этого этапа, кто-нибудь из туристов непременно задается вопросами: разве нельзя заменить кувшины отлитыми из цемента отстойниками или эмалированными баками? Почему бы не убрать уродливые котлы и не поставить современные промышленные дистилляторы? Конечно, можно так сделать, более того, такие попытки некогда предпринимались. Водка, которая получилась в итоге, была не Фэньцзю. История этой технологии, кувшинов и котлов насчитывает уже более тысячи четырехсот лет. Большая редкость и удача, что за столь долгое время людям удалось сберечь секреты производства. Кроме кувшинов и котлов, в рецепте есть еще два секретных ингредиента. Первый – это вода, скапливающаяся под землей. Второй – воздух, витающий над деревней Синхуацунь. Многие годы здесь непрерывно производят водку. Из-за этого воздух наполнился особыми микроорганизмами, которые благотворно влияют на процесс брожения. Раньше люди этого не знали. Некоторые мастера вышли на пенсию и пытались применить известные им уникальные знания для производства водки в других местностях. Несмотря на все уловки, им ни разу не удалось получить продукт, который без колебаний отнесли бы к семейству Фэньцзю. Можно передать технологию, но невозможно унести с собой воду и воздух. Говоря об этом, хозяин завода гордо и многозначительно улыбнулся. В 1915 году на проходившей в Панаме международной выставке водка удостоилась самой высокой награды. После народноосвободительной войны ее внесли в список восьми знаменитых алкогольных напитков Китая. Впоследствии одни напитки из списка сменяли другие, только Фэньцзю неизменно оставалась на своем месте.

Если вы пройдете всю производственную линию и окажетесь у цеха розлива, то увидите, как через прозрачные шланги искрящаяся жидкость стремительно наполняет одну за другой стеклянные бутылки. Вас еще раз поразит чистота этой водки и ее внешнее сходство с родниковой водой. Этот родник берет начало глубоко под землей. Он отфильтровывается слоями песчаника и горных пород и наконец вырывается на поверхность. Там он течет степенным потоком сквозь дикие цветы и густые леса. В этом состоят его очарование и тайна.

Мы попробовали водку на вкус и, налюбовавшись ее чистотой, отправились в гостиницу немного отдохнуть. Наша гостиница тоже оказалась довольно необычной. Это большой традиционный сыхэюань[167] под названием Цуйсяньцзюй («Обитель пьяного небожителя»). В центре двора находится старинный колодец. Двор украшен искусственной горкой, у ее подножия обустроен водоем и разбит газон. На газоне стоит глиняная скульптура спустившегося с горки быка, который несет на спине пастушка с зажатой в одной руке флейтой. На камнях позади быка разместилась стела с начертанными на ней строками Ду Му:

«Скажи, есть тут место, где в долг подают?» —

у встречного он спросил.

«Ступайте в село Абрикосовый Цвет!» —

ответил мальчик-пастух[168].

В закрытом дворе в южной и северной частях расположены гостевые комнаты. В восточном крыле есть терраса с мемориальными досками, на которых записана история Фэньцзю с эпохи Южных и Северных династий[169]. В западном крыле находится выставочный зал со множеством произведений, посвященных Фэньцзю. Хозяин заварил чай и уже в который раз зовет гостей. Мы задержались во дворе. Туристы приезжают сюда, чтобы узнать о знаменитой водке. Водку можно попробовать в любом уголке страны, так что же влечет людей именно сюда? Приезжая в Синхуацунь, они получают возможность прикоснуться к народной культуре, которой наполнена Фэньцзю. Так они ощущают ее и отдают дань уважения. Такие же чувства люди испытывают, глядя вдаль с Великой стены в Бадалине и погружаясь в раздумья у колонн дворцов Запретного города.

Деревня Абрикосовый Цвет – удивительное место. Она привлекает туристов не только водкой, но и красивыми пейзажами.

16 июля 1983 года

Парки Сучжоу

Я приехал в Сучжоу специально, чтобы побывать в его парках. В одном небольшом проулке я обнаружил парк Ваншиюань («Сад рыбака»). Это самый маленький парк здесь – его площадь составляет всего восемь му. В парк ведет очень узкий проход. Внутри по периметру расположены искусственные горы, водоемы, фигурные камни, мостики, цветы и деревья. В центре находится строение, которое носит название «Галерея выбившейся ветви бамбука». Сразу и не догадаешься, что название перекликается с лирическими строками, написанными Су Дунпо: «Бамбук, у которого одна ветка наклонилась наружу, – еще прекраснее». Фасад галереи выходит на пруд, по берегам которого растут сосны и кипарисы, склоняют кроны изящные ивы. В воде отражаются беседка и мостик, стоящие за ивами. В этой хаотичности скрывается красота более глубокая, нежели в упорядоченности. Создателем сада и поэтом двигало единое стремление сотворить квинтэссенцию природной красоты. Это искусство.

Чжочжэнъюань («Сад скромного чиновника») – это, наоборот, самый большой парк в Сучжоу. Говорят, что он послужил прототипом для Сада роскошных зрелищ из романа «Сон в красном тереме»[170]. Парк имеет большую площадь, но от этого он не стал менее изысканным. В нем есть «Дом с видом на гору», перед которым раскинулся крупный водоем. На другом берегу – только несколько беседок и павильонов, утопающих в зелени. Где же гора? Если вы немного поразмыслите, опершись на перила, то вспомните стих Лу Ю: «Северных потоков путь лежит по рвам, / А леса раздвинешь – вот она, Наньшань [Южная гора]». Кто станет утверждать, что там за деревьями нет гор? Горы, скрытые от глаз, зачастую кажутся красивее и заманчивее тех, что видны. Какой тонкий смысл заложен в этом названии! Названия других построек в парках не менее занимательны, например, беседка Кань сун ду хуа сюань («Беседка для созерцания сосен и живописи»), павильон Фэн дао юэ лай тин («Луна приходит с ветром»), зал Лю тин гэ («Зал, чтобы остановиться и послушать») и так далее. Поэтичные названия служат завершающим штрихом и придают смысл красотам парков. Среди них невольно задумываешься о том, что парки внутри городов не могут сравниться с природными пейзажами. Это лишь искусство. Оно, подобно уставной поэзии люйши[171], стремится ограниченными средствами повторить природу в изящной, лаконичной, иносказательной форме. Парки имеют границы, а мысль – бесконечна. В отличие от стихов, в парках искусство выражается не словами и фразами, а горами и камнями, цветами и деревьями, кирпичами и черепицами. Просто поразительно, какой прекрасный одухотворенный и изысканный мир создают эти безмолвные предметы. Прогуливаешься там и будто листаешь сборник танских или сунских стихов.

Если Ваншиюань и Чжочжэнъюань – это поэзия, то парк Лююань («Парк, в котором хочется остаться») – это живопись. Здесь есть множество беседок и галерей с резными окнами. Замысел мастеров заключался в том, чтобы посетители по большей части проходили через галереи и любовались видами из окон, словно прекрасными картинами. Как правило, из окна видна беленая стена. Между окном и стеной растут несколько стеблей бамбука или одинокая слива. Стена – белый лист, а растения – рисунок на нем. Ветки колышутся от ветра, тени пляшут на поверхности. Яркий красный и изумрудный зеленый – природа не жалеет красок. Никакому гению живописи не достичь такого мастерства. Это еще не все – многие окна украшает резьба. Она придает виду из окна таинственность, создает особую атмосферу неуловимой, ускользающей от взгляда красоты. Когда идешь через галерею, вид из окон открывается в разных ракурсах. Кажется, что по мере движения картины сменяют одна другую – так искусно здесь использованы возможности человеческого зрения.

Парк Лююань

Кроме картин, в парке есть удивительные фигурные камни инши[172]. О них стоит рассказать отдельно. Орлиный камень вздымается ввысь. Он сплошь состоит из неровностей, испещрен отверстиями разных размеров. Верхушка камня очень похожа на старого орла, парящего в небе: длинная шея изгибается, когти выпущены, взгляд сосредоточен. Похоже, он заметил на земле только что вылупившегося цыпленка и расправляет крылья, чтобы спуститься. Я долго разглядывал его, и чем дольше смотрел, тем больше находил сходство с настоящим орлом. Казалось, дух могучей птицы сейчас выйдет из камня и оживет! Я знаю, что это всего лишь камень, который случайно подняли со дна озера Тайху. Искусство сучжоуских парков выражается не в рисунках и не в умелом владении топором и стамеской – здесь, насколько это возможно, использовали красоту природы. По замыслу мастеров, в поисках сходства вы даете волю фантазии, находитесь в состоянии ожидания. Так натягивается тетива, когда стрела еще не выпущена. Так ощущается присутствие чего-то незримого, неуловимого для взгляда. В парке заметно влияние стиля сеи, который содержит больше скрытого смысла и вызывает больше интереса, чем гунби[173].

В парке Лююань есть еще два удивительных камня. Первый называется Гуаньюньфэн («Пик, увенчанный облаками»). Его высота – шесть с половиной метров, вес – пять тонн. Он упал в озеро Тайху во времена реализации «Программы цветного мрамора»[174] эпохи Сун. Создатель парка чиновник Лю Жунфэн в эпоху Цин поднял его со дна. Это самый большой камень в парке. Неподалеку стоит еще один – Сююньфэн («Пик облаков на вершинах гор»). Бок о бок с ним растет глициния. Ее ствол раздвоился и сквозь отверстия в камне добрался до верхушки; там он сплелся в клубок, который отбрасывает густую тень. Этим крепким лианам, украшенным темными листьями, не меньше ста лет. В сучжоуских парках даже время стало элементом паркового искусства, что уж говорить о пространстве. Наравне с хаотичной красотой, созданной руками человека, здесь присутствует красота, созданная временем и пришедшая из далекого прошлого. Любуясь картинами, мы обычно видим плоское изображение. Путешествуя по живописным местам, мы наблюдаем естественные формы, сотворенные природой. Здесь через рамки окон видно фигурные камни среди растений и водоемов. Это промежуточный этап, еще не перенесенное на холст слияние природы и искусства, иной ракурс и эстетическое наслаждение.

Парк Цанлантин («Беседка у синих волн») отличается от городских парков-усадеб. Здесь вокруг рукотворной горы течет широкая речка. В 1041–1048 годах сунский поэт и отставной чиновник Су Шуньцинь обосновался тут, чтобы в уединении провести остаток жизни. Он построил беседку и создал «Записки из Беседки у синих волн», в которых воспел свою любовь к свободе: «Вином угощаюсь, и громко пою, и к небу лицо поднимаю. / Вокруг ни души, а песням моим лишь рыбы и птицы внимают». Фронтальные опоры беседки украшают парные надписи: «Легкий ветерок и ясная луна не имеют цены, близкие реки и далекие горы чувствами полны». Из беседки открывается вид на бескрайнюю синь неба и воды, раскинувшуюся за зеленью деревьев. Нет ни шума, ни суеты, так тихо и так спокойно! Парки в городской черте предназначались для отдыха чиновников, делающих успешную карьеру. В отличие от них, этот – место, где образованный человек мог утолить свою печаль, если разочаровался в государственной службе. Местную атмосферу передают стихи «В весеннюю ночь пируем в саду, где персик и слива цветут» Ли Бо, «Пишу в горах сюцаю Пэй Ди» Ван Вэя и произведение Тао Юаньмина «Персиковый источник». Прогуливаясь по парку, испытываешь чувство умиротворения и праздности. Он не только являет посетителям дивную поэзию и живопись, но и беспристрастно листает страницы истории. Здесь невольно вспоминаются идеи и люди, сменявшие друг друга на сцене истории и культуры китайского народа.

В Сучжоу прогулка по паркам действительно напоминает чтение объемной книги. Сквозь призму архитектуры можно рассмотреть политический, экономический и культурный уклад общества прошлых лет. Это изучение удовлетворяет и искусствоведческий интерес. В зарубежных странах уже сформировалось отдельное направление науки – социология искусства. Исследование архитектуры сучжоуских парков вполне могло бы стать одним из ее ответвлений. Нам, наследникам своей культуры, надо не только изучать ее в библиотеках, исследовать ее памятники, смотреть исторические фильмы, мы также должны целенаправленно посещать такие города, как Сучжоу. Архитектура – это застывшая музыка. В этих великолепных парках витают ноты прошлых веков, задевают струны наших душ, заставляют мелодию истории отзываться в нас долгим эхом. Любуюсь городом Сучжоу, пропитанным древней культурой и искусством, и размышляю. Пожалуй, не нужно забывать о том, что мы и сами должны оставить потомкам такие же города, наполненные духом нашего времени.

Март 1985 года

Четыре кипариса в уезде Усянь

Почти две тысячи лет назад военный советник Дэн Юй посадил в уезде Усянь городского округа Сучжоу четыре кипариса. За многие годы деревья приобрели четыре разных облика. В эпоху Цин император Цяньлун увидел их во время своего путешествия. Они впечатлили его настолько, что он дал им имена: Цин («Чистый»), Ци («Удивительный»), Гу («Старый») и Гуай («Странный»).

Кипарис Цин растет на восточной стороне. Он должен быть уже совсем дряхлым, однако его ствол толщиной в несколько обхватов прямо возносится из земли, как мощная струя гейзера. Даже рисунок коры на нем состоит из ровных линий. С высокой кроны свисают гибкие ветви. Они демонстрируют жизненную силу и грациозность, не утраченные с годами. Вдруг мне показалось, что кипарис похож на красавицу-долгожительницу, которая не просто прекрасна, но и эрудирована, и много повидала на своем веку. Я стал вспоминать, на кого из древних она могла бы быть похожа. На ум пришла Ли Цинчжао. Крона кипариса приподнята с одной стороны, словно поэтесса занесла правую руку и в задумчивости потирает затылок. Гибкие ветви колышутся от ветра, как развевающиеся полы платья. «Трудный стих завершен наконец, / Опьянение за ночь прошло, / И теперь я могу отдохнуть»[175].

С западной стороны растет кипарис Ци. Огромное дерево полулежит на земле, как прикорнувший буйвол. Его ствол потемнел и высох. С двух сторон от него отделились пласты коры, из которого выросло множество молодых побегов. Новые ветки дали отростки. Зеленым облаком, зеленой волной они свисают до самой земли и нежно льнут к источнику своей жизни – темному сухому стволу. Дерево словно испытало перерождение, о котором говорится в буддизме, и начало новую жизнь. Темный ствол и зеленые побеги, старое и молодое, смерть и жизнь, сосуществование противоположностей. На первый взгляд это действительно кажется удивительным, но после некоторых размышлений постигаешь определенную логику.

Кипарис Гу стоит на северной стороне. Вся его кора закручена влево. Линии изгибов удивительно фактурные. Издалека дерево похоже на свежевыстиранную простынь, которую отжимают от воды. Вблизи кора напоминает извилистые горные хребты. Они бегут за горизонт, то поднимаясь, то опускаясь, и скрывают внутри себя неисчерпаемые силы… Ствол усеян выпирающими наростами, словно старческие руки – шишками. На кроне пробиваются тонкие росточки – их можно принять за седой пушок на макушке. На пригорке рядом с ним стройным станом тянется вверх внучка Гу – юный кипарис с гибкими ветвями, облепленными зелеными листочками. Я долго смотрел на старое дерево. Статью и твердостью духа оно похоже на Чжоу-гуна или на Вэй Чжэна[176].

Кипарис Гуай сложно воспринимать как одно дерево. На каком-то году жизни удар молнии разделил его ствол на две половины, и они отшатнулись друг от друга в разные стороны, будто рассорившись. Так два борца повалили друг друга, но ни один из них не признает свое поражение, готовясь снова сцепиться в схватке. За многие годы под воздействием дождей сердцевина дерева истлела в труху. Пышные ветки свисают с коры и стелются вдоль земли. Нигде не видно корней, уходящих в землю. Неудивительно, ведь они находятся в этих двух голых развалившихся пластах коры. Бо Цзюйи писал, что огонь не может выжечь траву, потому что она вырастает вновь, – и этот кипарис так же возродился после удара молнии[177]. Своим упорством и своенравием он напоминает эксцентричного феодального чиновника Чжэн Баньцяо[178].

Четыре совершенно разных облика, уместившиеся на небольшой полянке, – это настоящий шедевр природы. Корни кипариса Цин, скорее всего, питает подземный источник. Отличное состояние старого дерева обеспечивают водная артерия и силы земли. Корни кипариса Гу, вероятно, пролегают между щелей камней и трещин в горной породе. Под землей им приходится вести тяжелую борьбу. Их ярость не иссякает и после того, как выходит на поверхность. Над кипарисами Ци и Гуай поработала молния. В разных местах и с разной мощью она приложила к ним свои электрические силы и сделала каждый по-своему удивительным. Где еще можно найти такие созданные самой природой и отшлифованные временем скульптуры, живые произведения искусства? Да что там искусство, посмотрите на них! С какой силой устремляют они корни в глубину, а стволы – в высоту, с каким упорством не сдаются они ударам молнии, с какой улыбкой встречают ветра и дожди и не теряют воли, пусть даже от них осталась одна шкура[179]. Даже несмотря на истлевающие стволы, они стремятся быть полезными для потомков. Чем это не скрытое проявление философии, идеологии и морали? Природа – великий учитель, а мы перед ней зачастую выступаем в роли учеников начальных классов. Наверное, всем мыслящим людям следовало бы увидеть эти деревья. Литератор непременно разглядел бы в них творческие образы. Разве Цин, Ци, Гу и Гуай нет в стихах эпохи Тан, «Рассказах Ляо Чжая о необычайном»[180], «Книге гор и морей»[181] и «Путешествии на Запад»? Политик узнает в образе Цин неподкупного судью Баогуна[182], в образе Ци – талантливого Цзя И[183], в образе Гуай – бескорыстных простаков Бо И и Шу Ци или отказавшихся от традиций восьмерых чудаков из Янчжоу. Даже обычный турист невольно остановится здесь и замрет в раздумьях. Бездушный юньнанский каменный лес вызывает у людей разные ассоциации, что уж говорить об этих старинных живых деревьях. От них к нам тянется линия истории, которая берет начало почти две тысячи лет назад!

6 декабря 1984 года

Собор Святого Михаила

Циндао был великолепен. С побережья открывался вид на город, дома, раскинувшиеся по склонам гор, на все многоцветие и разнообразие этих мест. Больше всего мое внимание привлек собор Святого Михаила. Его остроконечные шпили возвышались, словно журавли среди кур, а темно-красный цвет на фоне зелени деревьев напоминал букет свежесрезанных цветов. Мне было мало любоваться им издалека. Я воспользовался случаем и попросил знакомого провести для меня экскурсию внутри.

Собор Святого Михаила

Циндао располагается в горной местности. Автомобиль то поднимался по склону, то спускался; дорога периодически петляла. Наконец мы остановились в небольшом переулке. Выйдя из машины, я запрокинул голову. Передо мной возвышалась церковь, будто большая крутая гора с двумя вершинами, каждую из которых венчал крест. На фоне синего неба они разрывали вереницу безбрежных облаков. Я смотрел на них издалека. Беспечность в моей душе внезапно сменилась благоговением. Я не христианин, но меня не могла не восхитить сила художественного воздействия этого архитектурного сооружения. Словно флагштоки перед древними китайскими храмами или остроконечные башни на крышах буддийских храмов, такого рода отвлеченные декорации погружают человека в особую атмосферу и настроение. Мой сопровождающий предупредил, что сегодня не воскресенье, и обычно в этот день не проводят экскурсии, поэтому он отправил местного жителя спросить разрешения у священника. Потом он указал на кресты в небе и сказал:

– В период «культурной революции» хунвэйбины[184] снесли их. В то время я как раз был здесь. В небе они кажутся маленькими, а если их положить на землю, то вдруг вырастают до четырех с половиной метров, размером почти с комнату. После реставрации их пришлось устанавливать с помощью вертолета.

Длина храма составляет восемьдесят метров, высота – шестьдесят с лишним метров, площадь – 2470 квадратных метров. Он входит в число самых запоминающихся соборов на территории Азии.

Навстречу нам вышел священник. Это был худощавый старец в опрятной рубашке и жилетке, с редкими волосами и дружелюбным лицом. Он повел нас в храм через восточные боковые ворота и распахнул большую тяжелую дверь. Стену справа украшала каменная чаша, наполовину заполненная водой. Старец окунул в нее указательный палец и перекрестился. Мы приступили к прогулке по храму. Высота старинного парадного зала составляла около восемнадцати метров. Впереди стояла кафедра. Арку над ней украшала стенная роспись на религиозную тематику – здесь были изображения Богородицы, христиан и херувимов, которые отличались красотой и гармоничностью. На кафедре лежали разные предметы для проведения служб. Свет от лампы озарял храм. В буддийских и даосских храмах, наоборот, царит темнота. Архитектурный стиль и религиозная утварь во времена капитализма заметно улучшились в сравнении с феодальным периодом. Путешествуя по Внутренней Монголии, я видел ламаистские монастыри: их черные как смоль кожаные барабаны и динамики в человеческий рост неизменно навевают мысли о примитивном мистицизме. Я спросил, для чего нужна эта кафедра. Священник ответил:

– Для проведения мессы. Это наш религиозный ритуал. Один раз в день по утрам, в воскресенье три раза.

Повернув голову, я увидел ряды стульев, перед которыми лежали маленькие коврики для молитвы. Очевидно, за каждым прихожанином закреплялось свое место. На втором этаже священник сказал:

– Там наверху место для церковного хора. Когда-то у нас здесь стоял огромный орган. Во всем мире таких насчитывалось всего четыре. В 1956 году один советский учитель музыки специально приехал сюда взглянуть на него. Я провел для него экскурсию. Он так восхищался им и сыграл нам несколько раз. Хунвэйбины разрушили орган во время «культурной революции».

Он был заметно огорчен, завершая свой рассказ. Я спросил: – А сейчас какое музыкальное сопровождение используете? – Синтезатор «Ямаха».

Мы невольно рассмеялись. Проникновение современных технологий даже в этот старинный храм было неизбежным, неважно по какой причине.

Еще два места вызвали во мне любопытство. В левой стороне зала в горизонтальном положении стоял саркофаг. По незнанию я предположил, что там захоронен зодчий этого храма – за рубежом мне встречались такие примеры. Священник же рассказал, что здесь похоронили основателя и первого епископа этой церкви. Когда-то церковь представляла собой маленькую хибарку на берегу моря с крышей, покрытой толем. В результате немецкого вторжения она превратилась в дом с черепичной крышей. В 1932 году приступили к ее реконструкции и расширению, в 1934 году работу закончили. Я посчитал в уме: в 1897 году немцы вторглись в Циндао, в 1914 году их прогнали японцы. Как же этот храм продолжали строить? Священник ответил, что, когда немецкая армия уходила, местный епископ не ушел. Я молчал. Мои соотечественники терпели бедствия и невзгоды, страна была в руинах, люди гибли, ситуация с каждым днем становилась все невыносимее. Откуда находились средства и силы на строительство такого блестящего сооружения? Оказывается, народ, значительную часть которого составляли христиане, добровольно жертвовал на храм зарабатываемые кровью и потом деньги. Я взирал на сверкающий купол и поражался вере, которая сильнее штыков. Японцы упорно гнали немцев из Циндао. Здесь остался один епископ, которому в течение двух лет прихожане помогали строить этот храм. Сейчас саркофаг был совершенно пуст: во времена «культурной революции» хунвэйбины выкопали тело епископа и выбросили его в безлюдном месте. Это настоящая историческая драма. Раскапывать трупы велел У Цзысюй[185]; так империалистическое богохульство встретилось с местью феодализму. Напротив саркофага стоял еще один пустой гроб. Его оставили здесь для погребения следующего святого этого храма. Никто не знает, как все сложится в будущем.

По обеим сторонам зала стоят деревянные кабинки, напоминающие киоты с иконами в храмах. У каждой кабинки есть маленькое окошечко, под которым стоит небольшая скамейка. Раньше это было место для исповеди. Верующие стояли на коленях снаружи и открывали свои души, а священник внутри кабинки выслушивал признания в грехах. Я впервые видел настоящую исповедальню. Это было для меня ново и необычно. Я спросил:

– Когда верующие приходят на исповедь?

– Можно приходить в любое время. Священники живут в храме, нам запрещено заводить семьи.

Я засомневался. Если у священника нет семьи, каким образом он может разбираться в семейных делах, чувствовать всю бурю страстей, любовь и ненависть? Как он может тогда помочь искупить грехи тому, кто оказался «третьей стороной», то есть любовником или любовницей? Вслух я лишь спросил:

– Охотно ли рассказывают правду?

Священник засмеялся:

– Вчера госпожа Чэнь Сянмэй тоже задала этот вопрос.

Я вспомнил, что читал о ней в газете. Это была американка китайского происхождения, вдова командира авиаэскадрильи «Летающие тигры» ВВС США Клэра Ли Шеннолта. В последние два дня она как раз находилась в Циндао с визитом. Видимо, такие вопросы приходят в голову только чужакам. Искренняя душа доверяет. Если не говоришь правду, значит, ты не искренен и после смерти не вознесешься к небесам. Душа непременно должна быть искренней. Тогда станет нечего бояться.

Мне вспомнились паломники, которых я встретил на горе Эмэй Утайшаня. На крутом горном серпантине они в качестве добровольной епитимьи несли на спинах тяжести, а затем поклонялись изображению Будды. Я увидел на скамейке у маленькой кабинки женщину: ее плечи содрогались от рыданий, а лицо она закрывала ладонями. Религия в своем роде – это личное страдание для каждого.

Покинув церковь, я обнаружил, что снаружи ярко светит солнце. Я вновь взглянул на эту желто-бордовую башню, уходящую в синюю высь своими пиками. Она действительно достойна называться шедевром местной архитектуры. Я вспомнил несколько соборов, которые видел за границей: храм Василия Блаженного на Красной площади в Москве с куполами в виде луковиц, Исаакиевский собор на шестнадцати огромных колоннах в Санкт-Петербурге, храм Лотоса в виде девяти лепестков в Индии. Каждый из них знаменит своим уникальным архитектурным стилем. Наверное, архитекторы таким образом в полной мере выразили свои творческие идеи и порывы.

Выйдя из дворика храма, я подошел к машине и заметил, что пропал мой пиджак, лежавший на сиденье. Похоже, нужно было закрыть окно, когда я покидал машину. Водитель, который оставался на своем месте, очевидно, отвлекся и не увидел воришку. Наверное, тот ежедневно «подрабатывал» так у церкви. К счастью, в карманах пиджака не было ни копейки. Машина тронулась. Я выглянул из автомобильного окна и посмотрел на священный храм. В душе потеплело от благодарности к архитектору, сотворившему этот объект искусства. Я был благодарен и священнику, который читает проповеди и которому верующие исповедуются. Воришки тем временем спокойно делают свои дела. Все придерживаются своих идей, а искренняя вера творит чудеса. В таких сложных отношениях и существует наше общество.

Октябрь 1991 года

Рассматривая здания в Циндао

В конце сентября в Циндао проходило государственное собрание. Участники наперебой восхищались красотой города, даже те, кто приехал из Гуанчжоу и Сямыня. На мой взгляд, красота Циндао заключается в его архитектуре.

Старинная архитектура Циндао преимущественно выполнена в немецком стиле. Немцы вторглись сюда в 1897 году и рассчитывали остаться: целью их колониальной политики был захват. За семнадцать лет они отняли несметное количество ценностей. Тем не менее сам Циндао превратился в райский уголок. Возможно, колонисты, чтобы унять тоску по родине, в приступе гордости за свои культурные традиции возвели здесь множество оригинальных зданий в немецком стиле. Другие колонизаторы позже обустраивали здесь гнездышко в духе традиций своих государств, поэтому здания Циндао называют «интернациональными». Они сочетают в себе архитектурные стили очень многих стран. Незаметно для всех город стал музеем архитектуры. Страны-колонизаторы оставляли множество подобных следов по всему миру – так дикие звери в поисках пищи невольно разносят семена цветущих растений на чужие земли.

Три самых крупных немецких архитектурных сооружения в Циндао – это Тидуфу («Канцелярия губернатора»), Тидулоу («Дом губернатора») и Хуашилоу («Место отдыха»). Я внимательно рассмотрел их. Все они сложены из гранита. Тидуфу – это государственное учреждение. Тидулоу – это здание с высокими толстыми стенами, выполненное в величественном стиле. Хуашилоу расположился недалеко от побережья. Он напоминает неприступную крепость в окружении очаровательной природы. Внизу находится небольшой сосновый бор, неподалеку от него раздается плеск волн. Здесь можно наблюдать за прибоем. Этого вполне достаточно, чтобы забыть обо всем остальном мире.

Хуашилоу в Циндао

Главное, на что стоит взглянуть, – Тидулоу. Его строительство началось в 1903 году, а закончилось в 1907 году. Говорят, это уменьшенная копия королевского дворца, классический образец старинного немецкого замкового стиля. Прежде всего я обошел его кругом. Высота здания была больше тридцати метров – это всего три этажа. Нижний этаж и кровля отделаны грубым камнем. Промежутки между оконными рамами, обитыми бутом, походят на узкие, с высокой переносицей европейские носы, а окна по бокам от них напоминают глаза. На первом этаже располагается гостиная, где находится старинная мебель с прикрепленными бирками, которые удостоверяют ее принадлежность к императорскому дому. К восточной стороне гостиной примыкает сад под стеклянным навесом; внутри виднеется работающий фонтан. Северная часть гостиной плавно переходит в танцевальный зал. В центре него под потолком висит люстра с тридцатью восемью лампочками. Стены украшают разного рода металлические бра. Внимание привлекает светильник в виде женского лица. В его верхней части протянуты четыре ветви с лампами. Образ луноликой девушки с утонченным носом не нравился хунвэйбинам из-за ее европейского профиля. Во время «культурной революции» они растоптали и сделали его плоским. Нос пострадал от чьей-то ноги и теперь придает всему лицу страдальческое выражение.

Здание Тидулоу невероятно крепкое, толщина его стен – один метр. Он вполне мог бы служить в качестве бастиона. Изысканный интерьер Тидулоу ничуть не уступает его роскошному фасаду. В зарослях цветов и деревьев виднеется заброшенная сторожка. Кажется, что, когда прохожие не обращают внимания, ее «глаз» приоткрывается. От этого пробегают мурашки. С изумлением понимаешь, что все вокруг сделали китайские рабочие, трудившиеся под прицелами ружей. Все ради возведения бастиона, который призван защищать чьи-то чувственные наслаждения и другие радости. Говорят, губернатор, который начал строить это здание, так и не смог насладиться им. На копию немецкого дворца затратили много ресурсов, губернатора отстранили от должности, и резиденцию не достроили. Бури и невзгоды истории позади и уже не важны. Под ярким светом современности этот архитектурный ансамбль являет миру свою эстетическую ценность. Согласитесь, что, гуляя по парку Ихэюань, совсем не задумываешься о том, сколько предназначавшихся для военно-морского флота средств потратила на его строительство вдовствующая императрица Цыси. В конце концов, искусство и политика – это не одно и то же.

Несколько дней, проведенных в Циндао, я в основном изучал объекты городской архитектуры. С самого раннего утра я бродил по узким переулкам, внимательно рассматривая «заморские» здания, трогал их гранитные стены и пересчитывал черепицу. Мне редко встречались кусочки квадратной или прямоугольной формы, в основном это были кривые и ломаные линии. Крыши зданий не плоские – либо заостренные в готическом стиле, либо в форме четырехгранного шлема. Квадратных окон мало. Одни, узкие и высокие, ассоциируются со старинными замками. Другие расширяются книзу, и кажется, что это повисли в воздухе капли прозрачной росы. Крыши неизменно покрывает красная черепица. Она не похожа на ту, которая устилает современные здания или китайские дворцы. Ее положили практически вертикально, словно архитектор, закончив свои монументальные гранитные произведения, украсил их ярко-красными плитками. Здания стали похожи на сикхских воинов в красных чалмах, стоящих у моря под зеленью деревьев.

Временами я заходил достаточно далеко, с удовольствием садился на прибрежный камень и оглядывался на город. Множество зданий выстроились плотными стройными рядами в тени деревьев. Как язычки пламени среди голубого неба и моря, они напоминали мне прикосновение багрового заката. Едва ли можно сказать, что европейские здания Циндао красивее пекинских сыхэюаней или местных бамбуковых жилищ среди водоемов. Заграничные дома возникают на прекрасно знакомой земле неожиданно – это можно сравнить с тем, как среди текста байхуа[186] в стиле непарных свободных построений случайно обнаруживаются несколько парных фраз. Необычный эффект, словно «цветок прививают к дереву»[187]. Трудно постичь, как дух нашего государства вмещает и объединяет столько народностей, сохраняя семена зарубежного архитектурного стиля на исконно китайской земле. Впоследствии эти семена выросли в целый город. Циндао красив, как горы, но у этой красоты есть своя индивидуальность. Иногда я открывал окно и любовался городом с высоты своего номера. Крыши домов превращались в одну сплошную плоскую проекцию. Они напоминали мне несметное количество красных платочков, которые легко качаются на волнах зеленого моря деревьев. Люди под ними даже не подозревают о том, что их крыши образуют такую прекрасную картину, похожую на массовое представление гимнастов. На ум невольно приходят известные строки:

Когда ты любуешься пейзажем с моста,

Смотритель видит тебя с балкона.

Яркая луна украшает твое окно,

Пока ты украшаешь чужой сон[188].

Циндао, ты, как и другие города, производишь, живешь, строишь, украшая грезы многих людей.

Мне кажется, формирование образа города очень схоже с формированием естественного природного ландшафта. У нас есть величественная гора Тайшань, просторные горы Хуан-шань, удивительная «Долина девяти селений» – заповедник Цзючжайгоу, искусные созданные сады Сучжоу и эти необычайно красивые дома в Циндао. Все прекрасное рождается в страданиях и муках. Вы только посмотрите, какая из знаменитых гор не прошла огранку огнем, водой и лавой? Циндао перенес исторические схватки и вырос в прекрасный город. Нам необходимо беречь и ценить его.

21 октября 1991 года

Дела минувших дней в Тайюане

С тех пор как завязалась наша дружба с Тайюанем, незаметно пролетели тридцать лет. Месяцы, годы, листва, опадающая с высоких деревьев, – все эти мелочи давно покинули озерную гладь моих воспоминаний и залегли в глубине души.

Кажется, это было в год окончания средней школы. Поздним вечером я мчался во весь опор на велосипеде по улице Фудунцзе. Прохладный ветер летней ночи обдувал мне лицо. Лунный свет разливался, словно вода. По обочинам дороги стояли высокие деревья плакучей ивы; их длинные и упругие ветви свешивались вниз и задевали лица прохожих. Уличные фонари спрятались за ивовыми ветвями, которые, словно абажуры, мягко рассеивали свет. С крон деревьев спускались тысячи шелковинок и десятки тысяч нитей, колыхавшихся на ветру. Они обретали удивительные цвета под светом фонарей и напоминали мне бьющий фонтан под лучами яркого солнца, будто фейерверки в праздничный день. Красота этой ночи покорила меня. Я изо всех сил крутил педали. Прохлада ночного ветра обдувала полы моей одежды. Я то и дело протягивал руку, чтобы прикоснуться к свисающим ветвям. Не знаю почему, мне вдруг пришли в голову строки Су Ши: «Я хоть и стар, но воодушевлен, как молодой и сумасшедший»[189]. В то время я был юн и безумен, а внезапно обнаруженная красота этого города делала меня еще безумнее. Я упивался собственным великолепием, как вдруг впереди возник обломок кирпича. Велосипед со всей силы налетел на него и опрокинулся на дорогу. Наслаждавшиеся прохладой люди у обочины расхохотались. Размахивая руками, я поторопился убраться оттуда. Они наверняка заметили мои резкие движения, но я ни о чем не жалею. В ту прекрасную ночь я узнал тебя, Тайюань.

За годы «культурной революции», пока я учился за границей, случилось немало перемен. На летних каникулах я возвращался домой, чтобы окунуться в сладкий сон прошлого. Как-то я ехал на автомобиле по знакомой улице. Над головой уже не было ветвей ивы – как и той зеленой сени по обочинам дороги. Здесь остались только ряды пней. Я подошел к одной известной в городе средней школе и увидел лишь вдребезги разбитые стекла. На стенах виднелись следы пуль. Из окна слышались слова песни: «Твердо принять решение и не бояться жертв». Самым удивительным был плакат на стене с фразой «Следы от пуль в стенах школы сегодня еще красивее». Разве это красиво? Сердце мое закипало.

Я вернулся работать в Тайюань в зрелом возрасте, когда уже не позволял себе мчать на машине в свете яркой луны среди ветвей ивы. За эти годы произошли изменения, которые обрадовали меня. Количество многоэтажных зданий увеличивалось. Дорога расширялась; ее озеленили: посадили сосны, кипарисы, цветы и разные травы. Тайюань день ото дня расцветал и становился еще прекраснее. Однажды я дошел до Люсянбэйкоу и вдруг остановился. На месте этого когда-то людного перекрестка находилась просторная баскетбольная площадка. Еще удивительнее было обнаружить железные поручни, бережно окружившие две старые японские софоры. Эти деревья действительно были очень древними. В толщину они достигали приблизительно трех обхватов. Местами кора потрескалась, обнажив стволы. Кора поставляет дереву питательные вещества, поэтому в тех местах, где ее не было, все засохло. Немногочисленная часть оставшейся коры питала деревья до самых верхушек, где виднелось множество молодых ветвей. По длине они совсем не уступали нижним. Наверху листья были темно-зелеными, с блестящим отливом, и напоминали большой зонтик. Жизнь и смерть, новое и старое, несмотря на свою противоположность, сливались в гармоничном единстве. Тут я вспомнил, что в прошлом эти деревья теснились в маленьком дворике рядом с дорогой. Словно измученные старички, они протягивали свои увядшие, черные ветви из руин повседневного шума и грязи.

Сегодня они одним махом выпрямились на просторной светлой дороге и шлют звонкий привет Тайюаню. Я долго стоял перед древними деревьями, словно завороженный. Казалось, не так далек момент десятилетней давности, когда я упал под ветками ивы. Возможно, неподалеку даже есть люди, которые могут узнать во мне того глупца.

Прежнее название Тайюаня – Цзиньян. Его основал Чжао Цзянцы. Этот город восстановили после гибели династии Северная Хань в 979 году. Несколько лет назад один человек предложил отметить тысячелетний юбилей с этой даты. Я считаю, проводить такой праздник лучше всего здесь, под двумя деревьями.

Тайюань сегодня

Если историк распилит ствол одного из них и внимательно посчитает его годичные кольца, то увидит, что последнюю тысячу лет город непрерывно отбрасывал старое и обращался к новому, снова и снова вырастал среди руин. Среди этих колец я бы наверняка нашел воспоминания о той прекрасной ночи, и о том, как стоял в задумчивости у школы и смотрел на отверстия от пуль, и о том, как мечтал у старинного дерева.

Если бы я работал здесь еще тридцать лет, то неизвестно, сколько бы новых волн-гребешков появилось бы на реке моей памяти. Я от всей души желаю этим двум деревьям долголетия. Пусть каждое новое годичное кольцо будет еще шире и круглее.

Май 1984 года

Таинственная надпись на камне в Пинтане

В октябре я был по делу в Цяньнане провинции Гуйчжоу. Местный представитель власти утверждал:

– У нас произошло чудо. В уезде Пинтан нашли упавшую каменную глыбу, расколотую пополам. На одной ее стороне отчетливо видна надпись «Коммунистическая партия Китая». Мы спрашиваем, где еще в мире есть такое чудо? Кому не скажешь, никто не верит, да и домашние подшучивают, не сошли ли мы с ума, что придумали так дурачить людей. Поэтому мы настоятельно просим специалистов провести экспертизу.

На второй день я отправился на машине в Пинтан. Мы выехали из уездного центра и промчались больше шестидесяти километров по извилистой дороге, пока не завернули в долину. Внезапно мы увидели восхитительный горный пейзаж. Потрясающий вид открывался отсюда на речную долину. Мы проехали какое-то расстояние вглубь долины, оставили машину и пошли в сторону деревни Таопоцунь. На въезде в нее возвышалось огромное дерево – это был пятисотлетний ликвидамбар. Недавно в ночной тишине он с грохотом раскололся; на его месте остался пень высотой не менее десяти метров, который не смогут обхватить и три человека. На верхушке вновь появились ветви. Упавший ствол придавила ветка древнего гинкго билоба. Он лежит поперек дороги, словно мощный свирепый тигр, застывший перед нападением. У него толстые ветви, размером с человеческую талию. Ветви потоньше, размером с руку, распластались по дороге и заняли территорию величиной в целый му. Я еще не видел необычный камень, но мне хватило уже одного вида старинного дерева. Из глубины долины повеяло древностью.

Я обогнул дерево и вышел на вымощенную камнем дорогу, которая переходила в ступени. По одной ее стороне протекал канал шириной в метр. Вода в нем была такой прозрачной, что просматривалось дно. Травы, словно ленточки, колыхались на поверхности, галька блестела, подобно нефриту. Последний раз я видел столь чистый поток в детстве в горном источнике Саньцзинь Минцюань. Сердце невольно сжималось от осознания, что в природе становится все меньше таких сокровищ. Я медленно поднимался вдоль этого древнего прозрачного пути. Минуя отмель под названием Ланматань, я увидел на фоне изумрудной воды бутовые камни, похожие на несущихся скакунов. Затем прошел мимо родника Долголетия; он получил свое название благодаря крестьянам-долгожителям, которые неизменно набирали в нем воду. Два берега возвышались словно стены, окруженные бамбуком и деревьями. Вьющаяся трава покрывала землю, будто зеленые облака.

Постепенно я добрался до середины речной долины. На противоположном берегу стояли два дерева высотой больше десяти метров. В их тени что-то смутно виднелось. Гид объяснил, что камень с надписью находится именно там. Чтобы посмотреть на него, надо сначала перейти на другую сторону по висячему мосту. С него словно взлетаешь на стену – отвесную скалу. Я невольно вскинул голову и посмотрел вверх. Горный пик вздымался, будто меч, облака плыли в вышине. На дне долины гудел ветер. Внезапно я ощутил ничтожность человека.

Слева от моста находилась каменная глыба – тот самый камень с таинственной надписью. Отсюда было видно, что он упал с отвесной горы и раскололся пополам. Двое людей легко поместились бы в промежуток между его частями. Их длина составляла примерно семь с лишним метров, высота – три метра, вес – сто с лишним тонн. На правом камне четко виделась надпись «Коммунистическая партия Китая» из пяти горизонтально расположенных печатных иероглифов. Каждый иероглиф достигал в величину одного чи; их прямые черточки выступали над поверхностью камня, будто сделанные человеческими руками. Тем не менее перед надписью и после нее на камне еще виднеются следы, которые наводят на мысль о том, что текст нерукотворный. Я был изумлен и, действительно, не осмеливался поверить в его реальность. Возможна ли такая степень мастерства или это божественное творение? Мы, стоя на возвышении, можем видеть облака, которые похожи то на людей, то на животных, то на причудливые картины, но даже они не бесконечно разнообразны, а лишь копируют известные нам формы. Сегодня я неожиданно увидел каменную глыбу, которая явила миру шедевр каллиграфии в стиле Янь Чжэньцина[190]. Политическая терминология надписи сбивает с толку. Как заставить людей в это поверить, как осмелиться поверить в это самим?

Камень с таинственной надписью в Пинтане

Даже всматриваясь в раздвоенный камень с таинственными иероглифами, мы не можем в это поверить. Согласно заключению группы экспертов-геологов, глыба действительно упала с горы. Она пролетела пятнадцать метров и оставила позади себя углубление, которое превратилось в канавку. При этом химический состав породы горного массива, каменной глыбы и начертанных иероглифов в целом был одним и тем же. Это объясняется тем, что когда-то они были единым целым. На камне нет следов полировки, лепки. Происхождение иероглифов можно объяснить только жизнедеятельностью губок и брахиоподов с последующим окаменением в виде иероглифов. Во время падения каменной глыбы напряжение было неравномерным, на месте будущих иероглифов в камне появились трещины. Согласно расчетам, эта глыба появилась около двухсот восьмидесяти миллионов лет назад. На землю она упала около пятисот лет назад. В процессе многолетнего разрушения под влиянием атмосферных воздействий окаменелость отвердевала и становилась отчетливее на поверхности камня. Между двумя камнями долгое время скапливались груды упавших листьев и веток. Сторону камня с надписью скрыли две ветки большого дерева, поэтому она никогда не привлекала к себе внимание. Этой весной в связи с созданием ландшафтного парка здесь организовали фотосъемку. Секретарь сельской партийной ячейки Чжан Гофу сметал листья с камней и неожиданно обнаружил там иероглифы. Новость о чуде немедленно разнеслась повсюду.

Я внимательно изучил необычный камень и осмотрел природу вокруг. Поверх камня поднимался ползучий вьющийся бамбук. Я впервые видел это редкое растение. Оно тонкое словно шелк и нежное как лоза, но при этом относится к бамбуковым. Бамбук заботливо обвивал камни, будто образуя полотно, вытканное из золотых шелковых нитей. Оно сверкало и блестело. Со всех сторон скалы на поверхности равномерно выступали круглые булыжники, которые напоминали широко открытые рыбьи глаза или потерянные яйца динозавров величиной с футбольный мяч. Всего их здесь около трехсот шестидесяти штук. Местные говорят, что эти камни находятся здесь уже примерно тридцать лет. Они появились в процессе естественного разрушения скалы, и их количество только увеличивается. Пейзаж по другую сторону дороги очень милый. Солнечный свет скользит по горам и пробирается сквозь пышно раскинутые сосны. Там, где находится каменная глыба, нет ни песка, ни земли – только деревья, образующие лес. Стаи мелких, как фасоль, рыбок в воде способны своими «поцелуями» прогнать из нее человеческие ноги. Этот вид редко встречается в других местах.

Пейзаж речного бассейна Чжанбу необыкновенный. Семь лет назад его начали развивать в качестве туристической зоны. Таинственная надпись, обнаруженная на камне, лишь добавила изюминки здешним местам. Такому природному чуду существует вполне научное объяснение. Поскольку каждый предмет можно рассматривать как комбинацию и пермутацию бесчисленного количества частиц, природа в бесконечности времени и пространства способна в любой момент сгенерировать самое идеальное изображение. Сегодня на камне проступает лишь эта искусная надпись. Возможно, когда-нибудь на каком-нибудь камне обнаружится другая. Знаменитый научный фантаст Айзек Азимов как-то сказал: «Если кошку посадить за печатную машинку и дать ей достаточно времени, то однажды она напишет шекспировскую драму»[191]. Такого рода вечное, встречающееся раз в сто миллионов лет счастливое совпадение оказало народности буи уезда Пинтан честь своим появлением. Это ниспосланная Небом туристическая достопримечательность поможет разбогатеть местным жителям. Крестьяне уже увеличили поток «красного» туризма благодаря надписи «Коммунистическая партия Китая». Они установили в свободных местах около камня шестнадцать каменных стел, на которых вкратце описаны съезды Коммунистической партии от первого до шестнадцатого.

Камень появился двести миллионов лет назад. Пять столетий назад он упал на землю; тогда ликвидамбар у въезда в деревню только пробивался из почвы. В наше время дерево внезапно раскололось. Именно сейчас люди к своему изумлению обнаружили камень с иероглифами. Неужели цепочку этих совпадений все-таки можно объяснить волей Неба? Покидая деревню, я вновь внимательно рассмотрел дерево и испытал чувство утраты. Местные товарищи спросили, есть ли у меня какие-либо соображения на этот счет. Я ответил, что есть два. Первое: расколотое дерево – ниспосланная Небом летопись для того, чтобы мы помнили свое прошлое. Можно его распилить и показать туристам количество годичных колец. Также можно указать, какое именно кольцо возникло пятьсот лет назад, а какое – в 1840, 1921, 1949 годах и так вплоть до 2003 года, когда оно раскололось[192]. Это будет достаточно интересно и ново. Второе соображение: посланная Небом надпись из пяти иероглифов «Коммунистическая партия Китая» указывает на то, что необходимо быть дисциплинированными и идти в ногу со временем. Местные партийные органы должны любить народ и заботиться о нем, вместе следовать новым курсом. Это позволит простым жителям почувствовать не только изумление от надписи, но и близость к самой партии. Так можно оправдать счастливое предзнаменование Неба и горячее радушие народа.

8 октября 2003 года

Записки об ущелье Хуншися в Юйлине

У каждого города есть своя визитная карточка – например, Эйфелева башня в Париже, площадь Тяньаньмэнь в Пекине и река Хуанпу в Шанхае. Визитная карточка города Юйлинь – ущелье Хуншися. Ущелье находится на расстоянии трех ли к северу от города. Оно внезапно разрывает бескрайние пески пустыни, и в желто-зеленом убранстве открывается изумительный пейзаж.

В ущелье есть три удивительные вещи. Первая – это протекающая в песках река Юйси. Ущелье находится в пустыне, здесь привычны безграничные пески и засухи, сменяющие одна другую. Среди песков через ущелье, высоко вздымая зеленые волны, проходит река. Она берется неизвестно откуда и течет непонятно куда. Вторая удивительная вещь – это красные скалы. Само по себе ущелье в пустыне – уже чудо. Вдобавок к этому его окружают скалы красного цвета. Каждый раз, когда лучи закатного или рассветного солнца освещают скалистые берега, кажется, что огонь клубится на земле и отражается в небе. Третья удивительная вещь – это надписи на камнях. Выдолбленные в породе строки щедро усеивают скалы и привлекают туристов.

В эпохи Цинь и Хань в Юйлине располагалась северная пограничная застава. Ущелье Хуншися служило естественной преградой. Крепостные башни, свидетели яростных сражений тех времен, до сих пор воинственно смотрят на север. В древних стихах говорится: «В Хуншися расположилось войско, под Хэйшанью был разгромлен враг. Кровь окрасила воды реки Циньхэ, зло повержено, застава Юйлинь чиста». Тогда барабанная дробь и лошадиное ржание сотрясали воздух. Командующий после сражения стучал по лезвию меча и велел принести вина. Под флагами солдаты делили мясо. В дыму садилось солнце. Повсюду были слышны военные рожки. Теперь камни служат бумагой, а река – чернилами. Стальными линиями и серебряными чертами отлиты прямодушные слова.

Ущелье Хуншися в Юйлине

Юйлинь знаменит двумя героями. Первый – это Цзо Цзун-тан, известный военный и политический деятель эпохи Цин. В конце эпохи Цин великие державы рвали Китай на части. Англия и Россия тянули руки к северо-западу. В 1865 году Цзо Цзунтана назначили наместником в провинции Шэньси и Ганьсу. Перед императорским двором встал вопрос, куда направить силы и средства – на «охрану побережья»[193] или на «укрепление границ»[194]. Противники укрепления границ ссылались на то, что пустынные и бесплодные земли по ту сторону границы не представляют интереса. Они ратовали за отказ от Синьцзяна и предлагали оставить его на произвол судьбы. Цзо Цзунтан отстаивал противоположное мнение. На правах наместника в провинции Шэньси он начал заготавливать провиант и затем издал приказ о выступлении. Он повел войска на запад, одним ударом отвоевал Синьцзян и вернул его Китаю. В походе войска на многие ли посадили ивы, которые впоследствии стали называть «ивами генерала Цзо». Так весенний ветер прошел через заставу Юймэнь[195]. Подчиненный Цзо Цзунтана Лю Хоу-цзи, который в то время занимал пост командующего в Юйли-не и Суй[дэ], попросил его сделать надпись на камнях ущелья Хуншися. Генерал крупными иероглифами вывел: «Славное место – Юйси». Более десяти лет Цзо Цзунтан прослужил наместником в провинциях Шэньси и Ганьсу. Он воплотил в жизнь свои грандиозные планы и с грустью покидал эти места. Четыре иероглифа возносят хвалу Юйлиню и прославляют северо-запад. Иероглифы на каменной стене написаны энергично, с нажимом, почерком преданного слуги императора и великого генерала.

Второй герой – это знаменитый генерал Антияпонской войны Ма Чжаньшань. Он командовал северо-восточными пограничными войсками и был начальником гарнизона в Хэйхэ. В 1931 году в Хэйлунцзяне его войска вступили в ключевой бой Антияпонской войны. Их оттеснили на северо-запад. Несмотря на всю свою решимость, они не смогли послужить родине. В 1941 году Ма Чжаньшань побывал в Юйлине. При виде причиненных стране разрушений он в гневе написал на двух камнях: «Вернем наши земли!» Глубоко врезанные в камень иероглифы вместили в себя невыразимую ненависть к врагу и боль за страну. В ущелье немало таких надписей, выражающих благородные призывы, например: «Укрепим наши земли!», «Не позволим нарушать границы!», «Направим все силы против угрозы!» и так далее. Черты иероглифов скрещиваются, как копья и алебарды. Даже сегодня, после многих лет, они несут в себе силу и энергию.

На огромной территории Китая найдется немало ущелий. Во многих на камнях выгравированы надписи. Ущелье Хуншися отделяет центральную равнину от пустыни, служит границей между монголами и китайцами, скотоводами и земледельцами. К северу от него пасутся коровы и овцы, стелются по земле белые облака. К югу зреют рис и гаолян, тянутся до горизонта зеленые волны. Широкая линия навеки разделяет Суйюань[196] и Шэньси, уходит корнями в эпохи Цинь и Хань. Ущелье пролегло между прошлым и настоящим. На расстоянии трехсот метров оно тянется с севера на юг. Оба берега – восточный и западный – сплошь усеяны классическими надписями. В одних выражена гордость за пограничную заставу. В других, таких как «Сказочный остров Пэнлай» или «Цзяннань в Сайбэе[197]», воспевается красота местных видов. Третьи посвящены опасному рельефу ущелья: «Небесная граница Юга и Севера» и «Край земли». Четвертые напоминают о добродетельных чиновниках: «Заслуги увековечены в скале» и «Благодеяния дойдут до потомков». Пятые повествуют о народном единстве: «Центр и окраины – единое целое», «Монголы и китайцы – одна семья» и так далее. Всего здесь более двух сотен надписей на китайском и маньчжурском языках. Эти историкогеографические хроники, высеченные в камне, – китайский штамп, оставленный в пустыне.

Вехи истории на красных стенах,

Отлиты слова в чугуне.

Это пустыни дух,

Это Китая хребет.

«Жэньминь Жибао»,

29 сентября 2009 года

Поэма о Пинляне

Иероглиф «пин» («усмиренный, покоренный, спокойный») содержится в названиях многих мест. Для городского округа Пин-лян в провинции Ганьсу он имеет глубокий смысл. Фу Цзянь, император государства Ранняя Цинь, создал этот округ на месте поверженной Ранней Лян[198]. Император надеялся, что такое название принесет покой новым землям и всей Поднебесной. Со временем границы государства расширялись в западном направлении. Пинлян оказался в центре Древнего Китая, между горами Куньлунь и регионом Гуаньчжун[199]. Он открыт всем сторонам света. Исполинские столбы гор Кунтун упираются в землю, а головами подпирают небо. С их высоты взору предстают необъятные просторы – там чувствуешь, как культура с трехтысячелетней историей проникает в душу.

Небеса щедро одарили пинлянские земли своей любовью. Кунтун – это единственные зеленые горы к западу от Гоби. Песчаные бури с севера превращаются здесь в волны реки Цзин. Зимой тут не бывает сильных морозов, теплый ветер пьянит туристов; летом нет изнуряющей жары, можно сидеть под деревьями и слушать бесконечные истории. В храмах, которые смотрят друг на друга, до сих пор проводят церемонии поклонения предкам. Сколько красивых легенд передают здесь из поколения в поколение! Например, о том, как император прибыл в горы Кунтун с востока, чтобы познать Великое Дао, или о том, что в храме Даюньсы хранится западная шарира[200] Будды Шакьямуни. Хотя в мифах и легендах много вымысла, но у буддистов и даосов есть для них свои основания. Духи и небожители, буддизм и даосизм! Пинлян, Пинлян, родина святых, колыбель грез китайского народа!

Люди не боги, и большие дела вершить непросто. Недаром буддисты и даосы превозносят пустотность всего, ведь в истории полно трудностей, тягот и лишений. Сколько событий прошло через Пинлян за долгие годы! Вэнь-ван[201] покорил княжество Ми. Ли Шиминь одерживал победы. Род У боролся против Цзинь[202]. Чжу Юаньчжан[203] жаловал земли своим сыновьям. Благодаря «Летучему генералу» Ли Гуану «через [горы] Иньшань не перешли бы / Лихие орды кочевых племен»[204]. Хуанфу Ми[205] написал здесь трактат об иглоукалывании и прижигании. Солнце садилось за городской стеной, когда верблюды уходили на запад по Шелковому пути, отбрасывая длинные тени. Звучали тростниковые флейты, стучали повозки и ржали кони вернувшегося с востока генерала. «В великой степи монгольской / Дымок от костра печален»[206]. Ли Шанъ-инь – непризнанный талант – у городской стены Цзинчжоу «мечтал, уладив дела, сесть в лодку»[207]. Линь Цзэсюй[208] начал борьбу с торговцами опиумом и потерял из-за этого пост. Его сослали на запад, где «на башнях стражи опирались на мечи, и соединяла стена Цзяюйгуань и Кунтун»[209]. Цзо Цзунтан разбил лагерь у озера Люху, подавил мятеж, дал отпор России и вернул контроль над Синьцзяном. Хунаньцы заняли весь Тяньшань, во благо народа открыли границы, и первый канал для ввоза оборудования с запада появился именно в Пинляне. Тань Сытун исполнился желанием бороться и отправился на север, где «В небеса обозначен путь: / Ворота к нему – хребет»[210]. По возвращении он пал первой жертвой реакционеров, которые были против реформирования. Фэн Юйсян[211] принял присягу в Уюане и отбыл в Пинлян. Новые войска и новые науки двигали новую политику, завоевывали в городах и деревнях добрую славу для Китайской Республики. Круговорот Небесного Дао не прекращался, люди желали мира. Накануне основания КНР Пэн Дэхуай[212] расположил войска в Пинляне и повторил дело Фу Цзяня и Цзо Цзунтана – установил границы на северо-западе. Кони скакали в Цилянь, люди пели «Три прощания у заставы Янгуань». Войска последовали на запад и водрузили красное знамя в Шэньси, Ганьсу, Нинся, Цинхае и Синьцзяне. Прекрасные горы и реки, «разбитое снова становится целым», царство небожителей в мире людей. Ты прошло через расколы и воссоединения, познало мятежи и порядок! Пинлян, Пинлян, ты новая точка отсчета, культурный порог, который преодолел китайский народ.

История не останавливается. Ничто не вечно. Холод и жара непрерывно сменяют друг друга. В храме Сиванму[213] благовония источают аромат при любой власти. Во все времена люди желают жить в благополучии. Каким бы ни было будущее, ивы генерала Цзо будут зеленеть на берегах озера Люху, а люди – помнить о прохладе, дарованной водой. Главная задача власти – обеспечить богатство для страны и спокойствие для народа. Добродетель чиновников заключается в сдержанности и бескорыстии. Рецепт мира и порядка состоит из честности, справедливости и единства. Высокие горы Кунтун, долгие воды реки Цзин, невидимое Великое Дао, безграничная сила буддизма. Пинлян, Пинлян! Неизменно Небесное Дао, едины святые и люди. Сердце человека – это Небо. Небо неизменно, и Дао – тоже.

«Гуанмин Жибао», 24 января 2014 года

Великая Китайская стена, древний монастырь и тамарикс

Визитная карточка севера Китая – это Великая Китайская стена. Ее извивы тянутся по хребтам гор от Шаньхайгуани до Цзя-юйгуани[214]. Гигантский символ китайской цивилизации от эпох Цинь и Хань до периодов Мин и Цин как будто высечен на поверхности земли. Закат широким мазком окрашивает изгибы каменных стен, очерчивает золотом контуры сторожевых башен и сигнальных вышек. Стая диких гусей пролетает над головами. Ветер заплутал и теперь свистит в засохших травах и желтых песках. В этот момент где-то на дне души невольно поднимается вековая печаль. Если присмотреться, то на пути с востока на запад Великая стена делает едва заметный поворот при входе в уезд Фугу, что на севере провинции Шэньси. Формой он напоминает плуг, которым в давние времена пахали землю, поэтому место получило название Лиюань («Грядиль плуга»). Как Великая стена со всей своей колоссальной мощью и упрямством бурного потока настолько легко изменила направление? Все просто. Поворот не случился бы, если бы не один монастырь и одно дерево тамарикса.

Как-то раз я шел вдоль Великой стены и добрался до Ли-юань, где увидел тот самый тамарикс. Я воскликнул про себя: «Это же настоящее сказочное дерево!» Тамарикс – это кустарник, растущий в песчаных или бедных почвах. Он крайне устойчив к засухам, песчаным бурям, солям и щелочам. Ему приходится выживать в тяжелых условиях, поэтому он обычно вырастает невысоким, а его стволы и ветки не могут похвастаться толщиной. Когда-то я работал в местности, граничащей с пустыней Улан-Бух, – тамариксы встречаются там на каждом шагу. Большинство их веток не толще палочек для еды. Кустарники рассыпаются шатром и под палящим солнцем стелются по желтому песку или ослепительно-белому солончаку. Чтобы предотвратить потерю влаги, природа придала листьям тамарикса форму мелких тонких колосков. Разглядеть их сложно. Тамариксу живется очень нелегко, но он все равно не забывает приносить пользу миру. Отваренными в воде ветками и листьями кустарника лечат корь у детей. Из ярко-красных и необычайно гибких веток крестьяне плетут корзины и делают заборы. Я больше года прожил в доме, двор которого огородили таким красным забором, и каждый день там носил на плечах плетеные корзины. Красные корзины на желтом песке в конце рабочего дня… В них полно сочных кукурузных початков или гладких зеленых арбузов. Такую картину не увидеть по ту сторону от Великой стены. Самая главная функция тамарикса – защита от песчаных бурь и песка, предотвращение эрозии почвы. Тамарикс, как и облепиха, карагана и верблюжья колючка, – всего лишь низкорослое растение, произрастающее в скудных песчаных почвах. Оно настолько непопулярно, что мало кто знает его название.

Тамарикс, который находился сейчас передо мной, разросся в настоящее дерево высотой с дом и толщиной в один обхват. Старый, но крепкий, он вытянулся по струнке возле монастыря. Темно-красный ствол усеяли многочисленные наросты размером с кулак. Они были похожи на застывшие подтеки расплавленного металла или лавы. Это следы пережитых тягот, результаты воздействия палящего солнца, лютых морозов, песчаных бурь и долгих засух. Рядом с узловатыми наростами пробивались гибкие, нежные, сплошь окутанные сиреневыми цветочками молодые ветки, крепкие, как стальная проволока, и блестящие, как лучи утреннего солнца. Только циньские заставы и ханьская луна, пустынные ветра и пограничные снега у Великой стены могли породить такой дух. Высокая крона раскачивалась на ветру, мела голубое небо, укрывала собой древний монастырь. В этот классический пейзаж не вписывалась только странная вывеска над входом – станция охраны Великой Китайской стены.

Я спросил начальника станции, человека по фамилии Лю, как здесь очутилась станция.

– Это промысел Будды, – ответил он.

На самом деле станцию стихийно создала группа волонтеров. Лю когда-то был батальонным политруком и читал солдатам лекции, в которых часто сравнивал армию с Великой стеной. Выйдя в отставку, он вернулся к подножию Великой стены. Сложно описать словами, что творилось у него в душе при виде разрушенных сторожевых башен и рассыпающейся кладки. Тогда он решил заняться ее охраной. В уезде Фугу располагается участок стены эпохи Мин протяженностью сто километров, где умещаются 196 дозорных вышек. Монастырь стоит как раз в центре этого участка. Доходя до него, старый Лю часто делал привал под тамариксом. Здесь мало растительности и деревьев – это единственный островок зелени в окрестностях. Вокруг, насколько хватает глаз, горы чередуются с ущельями. Вдаль убегает Великая стена. Прикроешь глаза – и слышишь неясный топот копыт и свист стрел. Откроешь – и ничего нет, лишь разрушенная стена да прижавшийся к ней тамарикс. Чтобы удобнее было ходить дозором, Лю временно поселился в монастыре, затем к нему присоединились несколько волонтеров. Тогда они и установили вывеску.

Говорят, что все знаменитые горы Поднебесной заняли монахи. Здесь нет знаменитых гор – только Лёссовое плато, глубокие ущелья, истощенные вершины и иссякшие реки. Возможно, в древности люди считали этот излом «грядиля плуга» удачным местом. Изгиб плуга – как мешок зерна: к богатому урожаю. Люди строили здесь монастырь, надеясь, что это поможет им выжить. Неизвестно когда возведенный, он сохранился до наших дней, хотя его не единожды разрушали и восстанавливали. Последний раз монастырь разрушили до основания в годы «культурной революции». Как ни странно, сколько бы его ни уничтожали, растущий рядом тамарикс неизменно спасался. Он стал символом возрождения монастыря. Судя по внешнему виду, дереву не меньше тысячи лет. Участкам Великой стены эпохи Мин сегодня чуть больше шести веков. Значит, и солдаты, строившие стену, и монахи, возводившие монастырь, видели это дерево, когда работали здесь. Великая стена, защита от неприятеля и залог мирной жизни, делает в этом месте поворот. Она заключает в свои объятия монастырь и тамарикс. Это объятия жизни, выражение веры и остаток былой культуры. Тамарикс стал душой монастыря. Чтобы Великой стене не было грустно и одиноко, он год из года одаривает ее сиреневыми цветами и наполняет двор благоуханием. В народе ходят сказания о том, как мыши и лисы, ивы и софоры обращались в духов. Местный тамарикс превратился из кустарника в дерево. Можно считать, что и он стал духом и достиг окончательного прозрения. Вечный спутник монастыря, он взирает на мир людей. Кто знает, сколько сансар записано на его многочисленных годовых кольцах и узловатых наростах?

Великую стену можно назвать воплощением знания, уникальным творением человеческих рук, тамарикс – шедевром природы, монастырь – пристанищем для душевного отдыха. В древности люди трудились от рассвета до заката. Их лица были обращены к земле, а спины – к солнцу. Утомленные души тоже нуждались в отдыхе. Небольшой монастырь состоит из келий и молитвенного зала, который может вместить шестьдесят-семьдесят человек. Внутри перед изображением Будды стоят цветы и фрукты, на полу расстелен одноцветный желтый шелковый коврик для коленопреклонения. Пожалуй, это самый умиротворенный монастырь из всех виденных мною в Китае. Молитвенный зал сияет чистотой, вокруг ни пылинки. За окном по синему небу плывут белые облака. У людей в зале создается впечатление, будто они находятся на небе. Здесь нет обычного для знаменитых монастырей гомона, который колышется в воздухе, словно дым от свечей. Здесь не режет ножом по сердцу вызывающая вульгарность сельских храмов. Я пробыл внутри совсем недолго и тут же вышел, чтобы не нарушить царящего в нем покоя.

Я поинтересовался: действительно ли этот монастырь чудотворный? Старый Лю сказал, что неспроста его восстанавливали всякий раз после разрушения. Как бы то ни было, местные в это верят. Последний раз реконструкцию провели по инициативе начальника одного рудника. В его шахтах постоянно происходили несчастные случаи, которые прекратились сразу после восстановления монастыря. Или вот еще история. Внизу под монастырем есть деревня, где была одна молодая семья. Сначала они жили душа в душу, а потом стали часто ссориться. Дошло до того, что жена возненавидела мужа, как злейшего врага. Она свирепствовала, будто тигрица: что ни день, то брань и побои. Отчаявшаяся свекровь пришла в монастырь с молитвой. После этого ей привиделся сон о том, что в прошлой жизни сноха была буйволом, а ее сын – земледельцем. Земледелец не жалел своего буйвола, бранил его, бил плеткой и перебил так буйволу ногу. В этой жизни буйвол переродился в женщину. Она вошла в их семью, чтобы свести старые счеты. Свекровь не знала, верить ли такому сну. Монастырь исполнил ее просьбу: вскоре между супругами восстановился мир, а потом у них даже родился ребенок. Таких историй много. Я не верю в них, но считаю, что учить людей добру – это всегда хорошо. Кроме того, многие китайцы традиционно строят свою жизнь в соответствии с обычаями буддизма и даосизма.

Я спросил, отчего же не видно монахов в монастыре. Старый Лю разъяснил, что сейчас не время для чтения сутр. Монахи ушли к подножию горы сажать деревья, ведь без них не будет огня. Жители деревни верят в Будду, а монахи верят в деревья. Не будь того тамарикса, кто знает, горел ли бы тогда столько лет огонь в этом монастыре.

Станция охраны Великой стены существует уже пять-шесть лет. За это время она стала единым целым с монастырем. Монахов и простых людей здесь чуть больше десяти человек. У них общий двор, общая кухня и общие расходы. Волонтеры в основном тоже исповедуют буддизм. Самое большое их желание – отреставрировать Великую стену. Монахи заботятся о деревьях. В качестве способа совершения благого деяния они выбрали насаждение деревьев и уход за ними. Утром и вечером в молитвенном зале монастыря читают сутры. Волонтеры тоже приходят, чтобы послушать их и обрести умиротворение. В свободное от чтения сутр время монахи занимаются земледелием на склоне горы под монастырем, ухаживают за деревьями или обходят дозором Великую стену. Ни у охранной станции, ни у монастыря нет особых расходов. Своими силами они добывают средства на пропитание и благотворительность. В прошлом году собрали две тысячи цзиней кукурузы, весной продали овощного осота на шесть тысяч юаней, осенью собрали миндаль и получили доход в восемьсот юаней. Это напомнило мне постулат чань-буддизма[215]: «День без работы – день без пищи». Любая вера неотделима от реалий повседневной жизни.

За разговорами незаметно пролетело время. Вернулись люди: несколько монахов в темных одеждах; из волонтеров – крестьянка, старик, школьник и временно примкнувшие к ним туристы. В руках они держали мотыги, серпы и секаторы. Ребенок с довольным видом нес большую тыкву, обхватив ее обеими руками. Среди них был один молодой человек в очках, с белой кожей и изысканными манерами. С первого взгляда становилось понятно, что он не местный. Я расспросил про него у старого Лю. Оказалось, что это инженер электростанции под горой, родом из провинции Шаньдун. Как-то старый Лю поздним вечером открыл ворота и увидел снаружи палатку, в которой дрожал от холода человек. Лю предложил ему переночевать в монастыре. Со временем они подружились, и инженер записался в волонтеры. Теперь он иногда ходит в горы на волонтерские работы и даже берет с собой жену и ребенка. Он также взял на себя всю электрику в монастыре.

Маленький монастырь в землях Лёссового плато в глубине гор у подножия Великой стены объединяет совершенно разных людей и интересно живет. Буддисты проповедуют избавление от мучений при перерождениях и более того – отказ от всего мирского в этой жизни. Совершай добрые деяния, становись на праведный путь. Душа – это и есть Будда, Будда – это и есть ты. Мир за пределами монастыря погряз в городских пробках, вредной пище, коррупции и взяточничестве, терактах, расовых войнах и во многом другом. В монастыре спокойно, как в Персиковом источнике или в Китае эпох Цинь и Хань. Здесь только Великая стена, старый храм, волонтеры и тамарикс. Как китайское конфуцианство, буддизм и даосизм, так и западные религии известны тем, что проповедуют добро. Среди основных ценностей социализма, по пути которого следует Центральный комитет, большое значение имеет дружественность. Мне вспомнились слова из известной песни Ма Чжиюаня[216] «Небесной чистоты пески». Про себя я невольно воскликнул: «Древний монастырь и сторожевые башни Великой стены, стада на зеленых просторах под синим небом, деревья, посаженные монахами, и тыквы, выращенные волонтерами. Те, кому предназначено судьбой, неизбежно встретятся».

По словам старого Лю, нескольких волонтеров недостаточно, чтобы сохранить Великую стену. Они ловили и тех, кто воровал кирпичи из Великой стены, и тех, кто выкапывал под ней лечебные травы. Однажды даже кто-то в открытую проделал дыру в стене экскаватором. Нарушители все равно оставались безнаказанными.

– Да что мы можем, – посетовал кто-то из волонтеров, – самому начальнику уезда нет дела до стены.

Действительно, волонтеры – это не органы власти и не полиция. Что они могут сделать, случись что-нибудь серьезное? Они могут лишь заботиться о Великой стене «обходными путями», то есть сажать деревья и проповедовать буддизм. Пусть нет кодекса об охране Стены, но есть Лесной кодекс. Вредители смеют воровать кирпичи и раскапывать землю, но у них не выйдет рубить и воровать лес. Охранная станция сажает деревья, ведь их надежно защищает закон. Патрулированием Великой стены занимаются волонтеры. Нарушители, конечно, могут с ними спорить и ругаться, но если отвечать на грубость спокойствием, поклониться по-монашески, сложив на груди ладони, то смутьяны не найдут слов в свое оправдание. Боги в трех футах над головой[217], в сердце каждого есть Будда. Это на самом деле прекрасно! Люди построили монастырь, монастырь оберегает деревья, а деревья защищают Великую стену. Это сохраняет памятник культуры, природопользование, развивает лесное хозяйство и улучшает экологию. Как никому не интересный тамарикс вырос из куста в дерево, так и в малоизвестной местности из простых людей и буддистов сформировался целый коллектив. Они занимаются и охраной памятника культуры, и защитой окружающей среды. Начальник уезда побывал здесь в ходе проверки и был тронут до глубины души. Он сразу распорядился о выделении средств для этой нигде не значащейся станции и сказал, что расходы не будут проверяться, потому что волонтеры относятся к тратам ответственнее чиновников. За два года старый Лю на выделенные средства вырыл колодец, посадил деревья на площади триста му и пристроил к станции несколько помещений. Как не бывает города без домов, так не бывает монастырей без построек. Старый Лю сделал еще одно большое дело. Он возглавил отряд из монахов и волонтеров (на самом деле в отряде было чуть больше десятка человек), который обошел все деревни вблизи этого участка Великой стены и собрал у людей более десяти тысяч кирпичей из нее. Под руководством Управления по делам культурного наследия на Стене восстановили одну сторожевую башню. В день завершения работ они провели грандиозный обряд в честь всех воинов, которые за многие годы пали на Великой стене.

Закончив брать интервью, я поужинал в монастыре. Простые блюда из крупно порезанных тыквы, картофеля и батата были настоящим лакомством. Волонтеры сказали, что сами вырастили овощи. Они удобряют их овечьим навозом – только так овощи вызревают столь вкусными, каких не сыскать в других местах. После ужина я засобирался в обратный путь. Старый Лю вышел проводить меня до ворот. Случайный путник сейчас уйдет своей дорогой, волонтеры уже разошлись по домам. В монастыре вдруг стало тихо. Тихонько свистел припозднившийся ветер, скользя по гладким черепицам храмовых крыш. Птицы вернулись на ночлег, покружили в небе над монастырем и скрылись в гуще леса по другую сторону Великой стены. Солнце напоследок очертило золотом ее контуры. Ушли люди, улетели птицы, смолкли звуки. Я спросил старого Лю:

– Столько лет ты один охраняешь Великую стену и этот монастырь. Тебе не одиноко?

Он повернул голову к тамариксу и проговорил:

– Я не один, со мной тамарикс-генерал, он придает мне

силы.

В этот момент лучи закатного солнца упали на листья дерева, и те приобрели насыщенный цвет старой бронзы. На его фоне сиреневые цветы стали казаться ярче.

– Я в Пекине попрошу специалистов определить возраст дерева, – пообещал я.

– Не нужно, я и так знаю, – с улыбкой возразил Лю.

– Откуда? – удивился я.

– Прошлой осенью, в августе, луна как-то раз светила особенно ярко. Я сводил счета в комнате. Вдруг на улице залаяла собака. Я открыл ворота и увидел возле тамарикса генерала в красном шлеме и зеленых латах. Он заговорил со мной: «Ты же всегда хотел узнать, сколько лет дереву? Так я тебе скажу. Его посадили в четырнадцатом году правления Южного вана династии Чжоу. Сегодня дереву уже 2326 лет». После этих слов генерал исчез.

Остолбенев от изумления, я только и мог переводить взгляд со старого Лю на тамарикс и обратно.

По возвращении в Пекин я первым делом обратился к хронологии китайской истории. Я обнаружил, что не было никакого Южного вана эпохи Чжоу, но рассказать об этом старому Лю так и не решился.

«Жэньминь Жибао», 11 октября 2014 года

Древние деревья рассказывают о Сян Юе

В октябре прошлого года я продолжил путешествовать по берегам озера Хунцзэху в поисках материалов о древних деревьях. За завтраком в ресторане небольшой гостиницы я случайно услышал разговор о двух таких, растущих на родине генерала Сян Юя (232–202 гг. до н. э.). Это было примерно на расстоянии сотни ли отсюда. Во второй половине дня я отправился туда. Сейчас эта местность относится к городскому округу Суцянь провинции Цзянсу. Сначала я полагал, что на родине генерала обнаружится старая хижина или небольшое крестьянское подворье. Вместо этого я увидел там недавно построенный туристический городок. Из всех связанных с Сян Юем древностей в нем только и были эти два дерева – фирмиана простая (цин-тун) и софора японская (гохуай).

Генерал Сян Юй известен по «Историческим запискам» Сыма Цяня – образ этого героя в истории китайской цивилизации возник благодаря разделу «Основные записи [о деяниях дома] Сян Юя». Из сердец моих соотечественников никогда не сотрется память о чуском правителе, хоть люди и уходят, а старинные вещи утрачиваются. Сегодня прикоснуться к его «теплу» и понять его чувства можно, только явившись на поклон к этим двум деревьям. Возле фирмианы установлена табличка: «Фирмиана Сяна». Существует сказание о том, что после рождения Сян Юя его родные закопали под этим деревом послед. Дерево сильно разрослось, его крепкие ветви и пышная листва вытянулись далеко ввысь. Сян Юй родился в 232 году до нашей эры, то есть более двух тысяч лет назад. Фирмианы не живут так долго, однако эта – особенная. Когда ее возраст достигал критической отметки, из корней на свет каждый раз появлялось новое молодое деревце. Это непрерывно продолжается из поколения в поколение.

Фирмианы (тун) – это целое множество растений. Из них наиболее распространенными являются фирмиана простая (цинтун), павловния (паотун) и платан восточный (фаго утун). Фирмиану простую также называют китайским зонтичным деревом. Она – настоящая красавица среди фирмиан. У нее прямой как стрела и совершенно круглый ствол. Дерево остается зеленым круглый год. После дождя кора настолько яркая, что кажется, будто из нее вот-вот начнет сочиться вода. Она так блестит, что в ней можно разглядеть свое отражение. Большие листья похожи на веера. Перемежаясь и накладываясь друг на друга, они создают густую тень, которая спасает от жарких лучей солнца. В китайских легендах говорится, что птица феникс погибла возле фирмианы. Под ней мог родиться только будущий правитель. Сян Юй был именно таким. Эта фирмиана – представительница девятого поколения прославленного дерева. Ее мощный ствол тянется вверх, непреклонный стан облачен в изумрудные доспехи, крона задевает белые облака на синем небе.

Чуть поодаль к востоку от фирмианы растет гигантская японская софора. Говорят, Сян Юй лично посадил ее. Софоры (хуай) бывают такие: софора японская (гохуай), белая акация (янхуай), аморфа кустарниковая (цзысуйхуай), софора плакучая (лунчжаохуай) и сафлор (хунхуахуай). Японскую софору в народе называют китайской. Могучий величественный ствол ее возвышается, словно гора. Ей уже очень много лет. Раньше в этой местности пролегало русло Хуанхэ. Река несколько раз промывала бреши, проползала через них, как желтый дракон, и затопляла округу. Вода смывала все на своем пути, но это дерево выжило. Его ствол более чем на шесть метров погружался в ил, сверху оставалась только крона, которую мы сейчас видим. Уже одна она высотой с дом, ствол же человеку и вовсе не обхватить. За долгую жизнь не избежать бед и невзгод. Путь героев больше других наполнен трудностями. Вырвавшуюся из когтей ила софору ударом молнии рассекло на две части: одна половина отклонилась на север, а другая – на юг. В рассеченном стволе дерева под обугленной корой застыл крик боли. Отклонившаяся к северу часть ствола слегка приподнята, круглое дупло гневно смотрит с нее на мир. На дереве вздулись жилы, как у правителя, обладающего недюжинной силой. У части, отклонившейся к югу, подгнил низ. Древесина со временем превратилась в труху, и остался полукруглый кусок темной коры – как будто правитель только что снял с себя доспехи. Пышная зеленая листва увенчивает обе части и отбрасывает на землю густую тень. За две тысячи лет посаженная руками генерала софора выстояла под натиском Хуанхэ и выдержала удар Лэй-гуна[218]. Дерево впитало в себя силы земли, неба и великой реки. Могучее, как сам Сян Юй, оно не утонуло в воде, не погибло в иле и не пало от удара молнии.

Сян Юй – герой, потерпевший поражение. У китайских историков есть хорошая традиция – материалистическое понимание истории, в этом контексте герои не рассматриваются с позиции победителя или проигравшего. Противник Сян Юя – Лю Бан. Их борьба – первая в истории Китая крупная игра, ставкой в которой была власть. О каждом из них Сыма Цянь составил бэньцзи, основные записи о деяниях. Среди всех героев «Исторических записок» Сян Юй известен как единственный не добившийся успеха правитель, о котором написаны бэньцзи. Это говорит об особом отношении великого историографа к нему. Сян Юй – драматический персонаж. Слабость характера обусловила его поражение. Он учился грамоте, но не выучился и бросил. Военное искусство он тоже изучил лишь в общих чертах. Отличаясь жестоким нравом, он закапывал живьем сотни тысяч пленных, но проявил нерешительность и позволил Лю Бану уйти с Хунмэньского празднества, что было огромной ошибкой[219]. В своем геройстве Сян Юй часто боролся с врагами в одиночку и упивался боевыми подвигами. Все вместе это привело к его поражению. В самый последний момент он зажег в себе искру человечности и проявил себя с другой стороны. Когда его окружили в Гай-ся, он не выказывал страха, сражался с врагами яростно, словно тигр. Поняв, что ему не вырваться, Сян Юй окликнул знакомого офицера из вражеских рядов: «Подойди и забери мою голову. Получишь за нее награду», – с этими словами он поднял меч и покончил с собой. Он не цеплялся за жизнь и, познав позор, сохранил достоинство. Сян Юй предпочел умереть, чем испытывать стыд перед своими соотечественниками, которые жили к востоку от реки Янцзы. Видя, как в битвах между ним и Лю Баном гибнет множество простых людей, он задался вопросом: «За что им это?» – и вызвал Лю Бана сразиться один на один. Хитрый Лю Бан, конечно, не согласился. Этот случай говорит об искренности и простодушии Сян Юя. Его войска сначала были частью антициньских сил в восстании крестьян в конце эпохи Цинь. Постепенно они стали главной силой, а Сян Юй – гегемоном. После уничтожения династии Цинь он направо и налево назначал князей и одним махом раздал почти два десятка титулов. При этом Сян Юй объявил себя не императором, а всего лишь «правителем Западной Чу». Он хотел власти, но не мог навести порядок, так как не обладал умением править страной.

Родина Сян Юя – Субэйская равнина[220]. За две тысячи лет бесчисленные войны стерли с лица земли большинство памятников культуры, но место, где родился Сян Юй, не забыто людьми. В 1700 году, во время правления императора Канси, глава уезда установил здесь мемориальную плиту с надписью «Родина Сян-вана». Это, пожалуй, первый официальный памятник Сян Юю. Сюда не зарастает народная тропа. Теперь здесь появился этот туристический городок, где разместили различные развлекательные сооружения, связанные с Сян Юем. Среди них есть деревянные дощечки, которые поворачиваются на кронштейне. На их лицевой стороне изображены Сян Юй, Юй Цзи и другие. С обратной стороны написаны крылатые фразы о жизни Сян Юя, например: «разбить котлы и потопить лодки»[221]; «занять место другого»[222]; «вызвать на решающий поединок, сметать все на своем пути, одной рукой поднимать треножник»[223]; «уделить чашку похлебки»[224]; «умытые мартышки в шляпах» и «ходить в узорчатых одеждах ночью»[225]; «прощание Сян Юя с Юй Цзи»[226]… Экскурсовод сказал, что на дощечках собрано более ста чэнъюев — идиоматических выражений. В лексиконе современных китайцев используется примерно тысяча подобных фраз. В словарях содержится обычно три-четыре тысячи, в крупных словарях – порядка десяти тысяч. И среди всех этих чэнъюев в китайском языке, выходит, не менее сотни относятся к Сян Юю! А ведь он умер в возрасте лишь тридцати одного года. Его военная и политическая карьера пришлась на короткий период продолжительностью всего пять лет. Потомки часто восхищаются его боевыми подвигами, но при этом упускают из виду его вклад в культуру. В детстве Сян Юй не любил учиться и говорил, что «достаточно уметь писать имя и фамилию». Тогда он и предположить не мог, что сам станет вечной книгой для потомков. Ханьская эпоха – это один из источников китайской культуры. Сыма Цянь в «Исторических записках» описал этого человека и создал образ героя, который влиял на ход нашей истории в течение двух тысяч лет. Он и сейчас продолжает оказывать такое влияние.

После эпохи Хань Сян Юй стал неиссякаемой темой для обсуждений. О нем говорили историки, а писатели сочиняли романы, актеры исполняли его роль, певцы пели о нем песни, художники писали полотна, а народ слагал легенды. Теперь на его родине построили этот туристический городок. Здесь воссоздали древнюю улицу с городскими воротами, дворцом, скульптурами и повозками с лошадьми. Здесь устраивают стрельбу из лука и метание стрел в кувшин, показывают представления и стереокино. Сян Юй – это фигура, которую выбрал народ, в нем воплотились система ценностей и жизненные установки простых людей. Всем нравятся его храбрость и твердость, простота и искренность – так же, как и преданность военачальника Гуань Юя[227]. Оба они имеют одинаковый иероглиф «юй» в имени. Один из них – образец храбрости, а другой – верности, и оба героя стали кумирами для китайцев. Выбор народа не имеет никакого отношения к политике, к победам и поражениям. Люди ценят две вещи: преданность, как у Юэ Фэя, и служение родине, как у Вэнь Тяньсяна[228].

Сян Юй – очень колоритная фигура. Он был жестким и бескомпромиссным и в то же время нерешительным. Амбициозность и целеустремленность соседствовали в нем со скромностью и уступчивостью. Он желал править Поднебесной, но тосковал по родине. Это был огромный богатырь, способный испытывать нежные чувства. В юные годы он не учился грамоте, но накануне кончины написал чрезвычайно трогательную песню, которая передавалась из уст в уста:

Я силою сдвинул бы горы,

Я духом бы мир охватил.

Но время ко мне так сурово,

У птицы-коня нету сил,

А раз у коня нет силы,

Что же могу я поделать?

О Юй! О, моя Юй!

Как быть мне с тобою?

Что делать?[229]

Он умел убивать так, словно косил траву, а не людей, и был способен любить всей душой. В окружении, на краю гибели он пел с Юй Цзи и играл, ударяя по лезвию меча, после чего они оба без тени сомнения расстались с жизнью. Сян Юй – очень эмоциональная фигура, преисполненная драматического очарования. Его образ соткан из противоречий, конфликтов и событий. Богатырское телосложение и громоподобный голос делали Сян Юя похожим на бога. Он стал идеальным прототипом для произведений искусства и отличной темой для народных сказов. В пекинской опере для него даже создали отдельную маску. В сознании людей он приравнивается к святому: по всей стране от провинции Хэбэй на севере до острова Тайвань на юге есть бесчисленное множество храмов и монастырей Сян Юя. Семейство Ван, переехавшее на юг, в провинцию Фуцзянь, почитало Сян Юя как духа – защитника их дома. Семейство Сюй на Тайване позаимствовало части статуи Сян Юя, чтобы построить храмы, куда можно приносить дары и просить о благополучии и счастье. А Гуань Юя почитают торговцы как бога богатства. Для этого нет никаких оснований – только вера и интуитивное чутье.

Сян Юй стал зеркалом истории, поскольку действовал на политической арене. Сыма Цянь описал этого героя, сопереживая и вкладывая душу в каждое слово. Потомки тоже обсуждают и оценивают его с разных точек зрения, выражают свои чувства. Лу Синь писал, что кто-то видит во «Сне в красном тереме» «разврат», а кто-то сравнивает это произведение по значимости с «Книгой перемен». Классический исторический персонаж, как и классическая книга, считается важным, только если дает достаточное пространство для интерпретаций. Танский поэт Ду Му сетовал, что Сян Юй излишне раним и все принимает близко к сердцу: «Победа и поражение – житейское дело, его не предугадать. Чтобы пережить стыд и унижение, тоже нужна смелость. Если горячий сын востока все начнет сначала, то как знать, каким будет исход». Сунская поэтесса Ли Цинчжао восхищалась твердостью его духа: «Жил героем и после смерти остался героем среди духов. До сих пор вспоминают Сян Юя, потому что он отказался ради своего спасения вернуться на восток». Мао Цзэдун использовал образ Сян Юя в разъяснениях своей политики: «Необходимо собрать остатки отваги и догнать недобитых врагов, нельзя в погоне за репутацией проявлять милосердие, подобно Сян Юю».

Сян Юй – многогранное зеркало истории. Он разлагает ее свет в спектр, дает пищу для разносторонних размышлений. В тени осенней фирмианы и старой софоры, пережившей разливы Хуанхэ, я увидел девушек, застывших в раздумьях перед статуей Юй Цзи. Какой-то мальчик взобрался на статую вороного коня и погонял его ударами воображаемой плети.

Основу туристического городка составляют активные развлечения. Посетители могут сесть в повозку или на коня, сфотографироваться в обнимку со статуей, показать навыки в игре «метание стрел в кувшин», подняться на городскую стену, зайти в покои и в шатер Сян Юя. Только в два места туристам нет хода – это территории возле фирмианы и возле софоры. Они огорожены заборами высотой до пояса, и на деревья можно смотреть только со значительного расстояния. Даже самые веселые посетители, оказавшись возле них, становятся благоговейными и почтительными. На заборах аккуратно повязаны красные шелковые ленты в знак уважения и как просьба о благословении. От множества ярких лент ограждения похожи на борта лодок, которые плывут по зеленой траве между домами. Под порывами осеннего ветра красные лодки несут на себе два старых дерева, окутанных темной зеленью листвы.

Здесь, в этом городке, я подумал: все, что мы уже знаем о Сян Юе, все новое о нем, что мы открываем для себя, возникает благодаря не только Сыма Цяню, но и этим деревьям. Я осмотрелся: новые дома, новая городская стена, новые памятники и галереи, новые люди, новые повозки – все новое, кроме фирмианы и софоры, настоящих, непосредственно связанных с генералом. Обе они служат путеводной нитью. Следуя за ней, люди открывают нечто большее, после чего для них все встает на свои места. В 1985 году недалеко отсюда под землей нашли огромную кормушку для лошадей. Ее, как предмет, которым некогда пользовался Сян Юй, поместили во дворе, рядом «привязали» каменную статую большого вороного коня. За фирмианой, что стережет частичку Сян Юя, оставшуюся после его рождения, возвели усадьбу. Она состоит из дома его родителей, жилища самого Сян Юя и гостевых покоев. Во дворе находятся шисо[230], с которыми тренировался Сян Юй, и символ его силы – восьмитонный бронзовый треножник. У входа в дом Сян Юя располагается та самая каменная мемориальная плита времен правления под девизом Канси эпохи Цин. Перед софорой построили большое здание и площадь, точно как при жизни Сян Юя. Все здесь возродилось и живет благодаря этим деревьям.

Лян Шицю[231] писал, что в 1930-х годах люди, высмеивая дома новоявленных богачей, говорили, что в них «деревья молодые, стены новые, картины не старинные». За деньги можно построить усадьбу, но древнее дерево за деньги не купишь. Софора и фирмиана Сян Юя сохранили душу его родины, корни китайской культуры. Верхний слой земли толщиной один-два метра, в котором можно обнаружить следы деятельности человека, археологи называют «культурным». Он питает корни старых деревьев, дух культуры тех времен просачивается наружу через ветви и листья. Древние деревья – это символы былых эпох. История приходит к потомкам тремя путями. Первый – литература, например, «Исторические записки». Второй – памятники культуры, например, Великая Китайская стена, египетские пирамиды или каменная кормушка для лошадей в этом дворе. Третий путь – это древние деревья. Специалисты по лесоведению считают древними те деревья, чей возраст составляет больше ста лет. Деревья старше пятисот лет считаются национальным сокровищем. Это единственные живые создания в мире, которые одновременно тесно связаны с человеком и живут намного дольше него – их век может в десять и даже в двадцать раз превышать век человеческий. Они безмолвно записывают историю на свои годовые кольца. Когда дерево погибает, в процессе минерализации его останки под землей превращаются в окаменелости, благодаря чему деревья словно сохраняют для нас информацию о прошлых временах.

Эти осенние фирмиана и софора, пережившие разливы Хуанхэ, – штрихи в портрете Сян Юя.

«Жэньминь Жибао», 21 января 2015 года

Софора в железном котле

Этому дереву уже больше ста лет, и оно растет в железном котле. Подобное кажется невозможным, однако все на самом деле так.

В конце ноября прошлого года в городском округе Шан-цю провинции Хэнань я собирал рассказы людей о древних деревьях. Я посмотрел на несколько кипарисов эпохи Хань и на софоры эпохи Сун, но все это было не то. За обедом кто-то из местных хлопнул себя ладонью по лбу:

– Как же мы забыли про софору в железном котле!

Мы отложили в сторону палочки и под моросящим дождем засобирались в Байюньсы – монастырь Белых облаков в семидесяти километрах отсюда, чтобы посмотреть на удивительный тандем котла и дерева.

Монастырь Белых облаков построили в годы правления танского императора Тай-цзуна. Некогда он был столь же знаменит, сколь и древние монастыри и храмы Центральной равнины – Шаолинь, Байма и Сянго. Ныне благовония в Байюньсы дымятся не так обильно. К нашему приезду в монастырь дождь стал сильнее, вдобавок налетел холодный ветер. Несколько монахов-смотрителей, согревая руки в рукавах, стояли у входа. Еще один молодой монах промывал рис на кухне. На заднем дворе и по обеим сторонам от монастыря в беспорядке валялись кирпичи, черепица и доски. Справа от ворот росла самая большая драгоценность монастыря – то самое дерево, ради которого мы сюда приехали. За небольшой каменной оградой в земле лежал железный котел диаметром больше двух метров. Из него вверх тянулась древняя софора высотой с трехэтажное здание и стволом в два обхвата. Намокшие под дождем стенки котла толщиной с три пальца глянцево поблескивали, как надетое на дерево драгоценное ожерелье. Котел был наполовину закопан в землю. Основной корень дерева давно пробил его дно и ушел глубоко вниз. На боковых корнях образовались множественные кривые наросты. Котел до краев наполнился корнями, лопнул и позволил им распластаться по земле, подобно бесформенным сталактитам или потокам недавно застывшей магмы. Я смотрел на заполненный клубнями корней котел, и мне казалось, что в нем на слабом огне варится время. Несмотря на позднюю осень, софора была вся усеяна густой листвой. Огромное дерево укрывало половину монастыря, накренившись на запад, точно Пизанская башня. Массивное и величественное, оно много повидало на своем веку.

Монастырь – это религиозное учреждение, место общения верующих с богом. Пищу для многочисленных монахов и паломников готовят в огромных железных котлах. Этот двухметровый котел еще не самый большой – я видел такие, в которые ставят лестницу, чтобы вымыть их. Большие котлы – неизменная примета процветающего монастыря. Расцвет монастыря Белых облаков пришелся на период Канси – тогда в монастыре постоянно проживали больше тысячи монахов. Согласно историческим записям, в 1687 году монах-настоятель распорядился отлить два котла, чтобы варить кашу для бедных. В день в них варили один дань и два доу риса[232]. Через девятнадцать лет один котел треснул от постоянного использования, и несколько молодых монахов отнесли его в угол монастырского двора.

Шло время, монастырь пришел в упадок, никто уже и не вспоминал о том котле. Пыль и песок заполнили его дно, сорные травы вскарабкались вверх по стенкам и скрыли его под собой. Как-то над ним пролетала сорока с зернышком софоры в клюве. С высоты она увидела поросший нежной зеленью островок земли, спустилась к нему, чтобы отдохнуть, и уронила зернышко прямо внутрь. Старый котел вот уже несколько десятков лет как покинул кухню. Он испытал на себе жару и мороз, холодные ветра и злые дожди. Отчаяние давно переполняло его, он потерял надежду и уже готовился испустить дух. Вдруг словно легкая пушинка прикоснулась к его застывшему телу; тоненький едва слышный голосок донесся до его ушей. Это зернышко софоры, упав в почву и напитавшись влагой, дало росток и пустило корни. Старый котел охватила дрожь. Он разом очнулся от многолетнего сна и радостно принял в свои объятия маленькую жизнь. Белоснежные тонкие корни пробивались сквозь толщу почвы и впитывали собирающиеся вдоль кромок котла дождевые капли, словно утирая его слезы. Нежнозеленый росток старательно тянулся вверх. Он уже вырос примерно в чи высотой и с любопытством разглядывал из котла монастырь, небо и облака. Так железный котел стал свидетелем круга жизненных перевоплощений, описанного в буддийских канонах. У каждого живого существа есть карма, перед законами духовности все равны. Дзен присутствует в каждом действии и в каждом поступке; сущность Будды можно найти в каждом цветке и в каждом листке. Котлу показалось, что сам Будда поручил ему заботиться об этой упавшей с неба жизни, поэтому он еще крепче обнял маленький росток.

День за днем софора росла. Когда она стала выше монастырского забора, ее взору открылся внешний мир. Тогда софора обнаружила, что все другие софоры в мире растут в земле. Одна она росла внутри железного котла, который бережно поддерживал и прикрывал ее со всех сторон. Это тронуло софору до слез. Как необразованная, не обученная грамоте и больная мать, борясь с нищетой и немощью, закаленная трудностями и лишениями, растит своего ребенка, так и котел не поддался жизненным обстоятельствам. Софора должна вдвойне ценить это. Ей необходимо вырасти достойным деревом.

Несомненно, софора в железном котле – шедевр природы. Даже сотне умных голов не придумать подобного творения. У всего сущего есть своя судьба. Софора – самое обычное дерево. Сотни лет несметное количество софор растут в горах и на равнинах, во дворах домов и на задворках, но только одна выросла в железном котле. Котел – самая простая кухонная утварь. В них в каждом доме греют воду и варят рис, но только в одном таком выросло большое дерево. Возможно, котел и дерево были связаны друг с другом в прошлой жизни. Воссоединившись и проведя вместе годы и месяцы, сколько бед и войн они повидали, сколько пережили гроз, сколько раз им причиняли боль люди и животные, сколько разрушений монастыря они видели, через какие испытания прошли рука об руку, прежде чем дожили до сегодняшнего дня? Естественный отбор – это нерушимый закон природы. В бесконечном течении времени среди множества случайностей и возможностей происходят чудеса, рождаются таланты. Человечество становится умнее, но нам не перехитрить природу. Несмотря на то что мы построили столько консерваторий, их выпускники зачастую уступают какой-нибудь пастушке или обычному разнорабочему. Мы открыли множество гуманитарных институтов, а великими писателями нередко становятся те, кто никогда не бывал в их стенах. К подготовке императора подходили чрезвычайно тщательно: отбирали наложниц, искали кормилиц, наследнику престола назначали мудрого наставника, – но зачастую в результате восстаний, переворотов и даже убийств власть захватывал простой выходец из захолустья. Если какой-то богач посулит огромные деньги за то, чтобы кто-нибудь создал для него копию софоры в железном котле, боюсь, даже самый искусный мастер не осмелится тягаться с природой.

Софора в железном котле

Софора в железном котле – это творение природы. Ее жизненный путь прошел в древнем монастыре, она прониклась людской мудростью и духом буддизма. На отвесных скалах и берегах больших рек часто можно видеть деревья, корни которых обхватывают камни. Корни этой софоры обнимают железный котел, символ мирской жизни. Это воплощение цели веры, воссоединение буддийского и мирского, великое слияние природы и человека. Всем своим видом узловатые корни в котле выражают свою непоколебимую решительность. Дерево вгрызается в железо, проламывает его, раздвигает образовавшиеся трещины, обхватывает корнями, становится с ним единым целым. Котел подается корпусом вперед, изо всех сил толкает большое дерево. Он не думает о том, что сам разрушен и глубоко вдавлен в землю. Теперь уже не различить, котел ли обнимает софору или наоборот. Такова сила чувств, буддийский обет. Без веры не добиться успеха, не получить результата, предначертанного судьбой. Софора и котел, подобно храмовым утреннему колоколу и вечернему барабану, во всем помогают друг другу. Сколько тоскливых дней провели они вместе на закате древнего монастыря! Только горам не остановить ветра, а деревьям не удержать в ветвях облака. Ничто не может остановить зарождение жизни. Она будет инстинктивно защищать свое право на существование и спасаться во что бы то ни стало.

Мы покидали монастырь уже в сумерках. Я оглянулся на софору в железном котле. Влажный от осеннего дождя наклоненный ствол был темного металлического цвета – это придавало ему схожести со стрелой, направленной в небо. Поблескивающий внизу край котла походил на лук с натянутой тетивой. В какой-то миг мне почудилось, что лицом к стене стоит Дамо[233]и я вижу другую версию «Мыслителя» Родена.

Многие любят искусство бонсай[234] за то, что на крохотном пространстве можно создать миниатюрный живой мир. Где еще вы увидите такой бонсай, как эта софора в железном котле? Его создала сама природа, сотворила из духовного и мирского. Он несет в себе память о предках и славит современников.

«Жэньминь Жибао», 20 мая 2015 года

Пейзажи других стран

Снег в Пхеньяне

Наша экскурсия по Нампхо 26 октября проходила под шелест дождя. К пяти часам вечера мы вернулись в Пхеньян, где уже кружили крупные хлопья снега. Вечером мы выехали к горе Мехянсан. Свет фар выхватывал из бездонной тьмы придорожные сосны, которые напоминали выстроившихся в ряд неуклюжих медведей. Снежинки бились о стекла автомобиля. Водитель сказал, что мы застали первый в этом году снег в Северной Корее.

Мехянсан – знаменитое своими красотами место в Северной Корее. Наша гостиница отличалась ярко выраженным национальным колоритом. Войдя внутрь, мы оказались в жарком помещении. На входе, согласно обычаям, мы сняли обувь. Полы были застелены искусно сотканными тонкими циновками с красивыми узорами. В помещении стоял хороший диван, но всем хотелось сидеть на полу – он был горячим от проложенного под ним отопления. В помещении, оформленном в классическом стиле, стояла современная бытовая техника: большой радиоприемник, цветной телевизор и холодильник. Мы первым делом занялись телевизором и попытались поймать трансляцию из Пекина, но тщетно: телевизор показывал только один канал.

Утром, проснувшись, я открыл шторы и за большим, до пола, панорамным окном увидел гору и бегущие с нее потоки воды. Гора была так близко, что ручьи и деревья раскинулись прямо перед глазами. Они притягивали к себе. Я уже забыл о существовании гостиницы, о вчерашних попытках настроить телевизор, о холодильнике и других предметах, которыми только что пользовался. С появлением горы в окне все словно бесследно исчезло. Я остался наедине с природой.

Рельеф горы вовсе не был однообразен. Несколько хаотично расположенных уровней формировали передний план и перспективу. По дну зигзагообразного ущелья текла вода. Если прислушаться, то можно уловить ее отдаленный шум. Больше всего на горе росло сосен – они покрывали ее плотным фоном зеленого цвета. Поверх него нанесли желтый цвет – это лиственницы. Присутствовали еще красный – это клены, и бурый – потемневшая осенняя скумпия. Множество диких кустарников после осенних заморозков окрасились в цвета от зеленого до красного разной степени насыщенности.

Сегодня утром к сложной симфонии цветов добавился белый, и пейзаж удивительно преобразился. В рисунках белый цвет часто используется в качестве основы. Сейчас он, наоборот, лег поверх красного и зеленого. Если бы он, как овечье одеяло, толстым слоем укрыл все под собой, то о нем не стоило бы говорить. Первого снега обычно выпадает немного, да и идет он недолго, поэтому белый цвет не перекрыл собой другие оттенки, а только приукрасил их. Когда снежинки падали с неба, лиственницы и клены протягивали свои руки-ветки, чтобы поймать их. Но иголки оказались слишком маленькими, а листья – слишком мягкими, снег пролетал сквозь иголки-пальцы и соскальзывал с листьев-ладоней, а затем укрывал белым полотном траву и кусты. Снежинки оттеняли и делали ярче желтый цвет лиственниц и красный цвет кленов. Сосны оказались проворнее. Им удалось зажать, задержать, развесить хлопья снега между густых и твердых хвоинок. Деревья превратились в бесформенные кубы с намеченными толстой линией контурами. Выглянуло солнце, и снег обмяк. Зеленые иголки проткнули белую перину, с которой тут же закапала вода. Свежевымытая хвоя так и засверкала. Теперь сосны являли собой сочетание спокойного белого и сочного зеленого. Лучи зари накинули на них сверху алую шаль. Картину украшали вкрапления желтого и красного – от веток и листьев соседних деревьев. Буйство красок тонуло в путанице травы и камней под аккомпанемент доносившегося откуда-то звона капели. Вдали туманная пелена скрывала горизонт, а вблизи все виделось четко. Чудесная картина, написанная акварелью, дивная симфония. За одну ночь гора преобразилась и стала поразительно красивой. От нахлынувших чувств я невольно схватился за подоконник.

Неожиданно дверь в комнату отворилась. В проеме возник один из моих коллег с вопросом, чем я тут занимаюсь. Я обернулся и осознал, что все еще нахожусь в гостиничном номере с холодильником и телевизором. На другой день я вернулся в посольство и первым делом поинтересовался, шел ли снег в Пекине тоже?

Ноябрь 1986 года

Я встретился с осенью в Москве

Машина летела по шоссе из московского аэропорта в город. С обеих сторон быстро мелькал пейзаж. Я вдруг испытал странное чувство, будто на чужбине встретил старого друга: я хорошо его знаю и очень рад встрече, да вот имени его вспомнить не могу.

Пригород Москвы кажется просторнее, чем пригород Пекина. До горизонта стелется густая сухая трава. По полям тут и там разбросаны красные деревянные домики. Небо синее-синее, словно его только что дочиста отмыли. Вдоль дороги березы покачиваются на ветру и тянутся вдаль. В холодной зелени их крон виднеются яркие желтые листочки, будто легкие штрихи, сделанные художником. Вокруг ясно и спокойно. Еще восемь часов назад в аэропорту Пекина меня нес за собой бурлящий суматошный людской поток, а теперь я любовался видами другой страны. К ощущению новизны примешивалось теплое чувство чего-то знакомого. Я прильнул к окну, внимательно искал глазами и пытался понять, что же вызвало у меня это чувство. Машина въехала в город и ловко сновала в транспортном потоке. По улицам не спеша шли одетые в демисезонные пальто люди. Опавшие листья легко кружились, встревоженные их шагами. Мимо, как всполох огня, пронеслась слива в красном убранстве. Тут меня осенило. Пролетев несколько тысяч километров и очутившись здесь, я догнал уходящую осень и приземлился прямо в ее широко распахнутые объятия.

В этом году я встретился с осенью в Москве.

На другой день мы посетили большой храм. Вместе с несколькими старинными зданиями он находился в настоящем парке, в окружении деревьев и в присущей ранней осени атмосфере гармонии и тишины. Тополя с толстыми стволами росли неплотно, но занимали такое огромное пространство, что им конца и краю не было видно. Листья уже пожелтели и при порывах ветра с шелестом падали вниз. Трава была все еще зеленая и густая. Косой луч солнечного света, разрезанный на тонкие полоски, рисовал неясную картину. Я поспешно нырнул под тополя и закричал товарищам:

– Быстрее сфотографируйте меня. Только так, чтобы в кадре были и деревья, и трава, и солнечный луч!

Не будь я гостем, то лег бы прямо на землю, раскинул в стороны руки и наслаждался нежной мягкостью травы и чистой прохладой воздуха.

Это был парк, но здесь не сновала людская толпа, какую мне доводилось видеть в Китае у подножия горы Сяншань или в галереях Ихэюаня. Тут царил покой. Редкие посетители непринужденно прогуливались, вливаясь в общий пейзаж с деревьями, газонами и осенними красками.

Я остановился перед деревом, поднял голову, смотрел на небо и вдыхал осень. Что такое осень? Словно невидимая рука рассыпала в небе проявитель, небо стало выше, а облака – легче. По мере опадания листвы деревья казались тоньше. Воздух набирал прозрачность, пространство вокруг расширялось. Жизнерадостное лето уступало место тихой осени.

Осень в Подмосковье

Наиболее глубоко я ощутил осень, когда приехал по делам в Киев. Местный филиал китайско-советского общества дружбы пригласил меня провести конференцию. Киев называют городом каштанов. Здание, в котором размещалось общество, тоже утопало среди них. После завершения конференции специально для гостей из Китая подготовили два музыкальных номера. В углу зала стояло пианино. К нему вышли двое, мужчина и женщина, которые с чувством исполнили романс «Только раз бывает в жизни встреча». Голоса певцов и звуки пианино поднимались до потолка, скользили вдоль стен, плавно кружились и заполняли все пространство вокруг. Потоки музыки проникали в души слушателей, и в сердце каждого рождалось чувство прекрасного. Какое же это было душевное наслаждение! Размышляя об этом, я поднял голову и за массивными окнами в дубовых рамах увидел каштаны, которые упирались кронами в небо. За их листвой расплывались неясные силуэты домов. По дороге проезжали машины, но сюда не доносилось ни звука, будто рыбы плыли в воде. Я слушал музыку и смотрел за окно. На всем чувствовался отпечаток осени – тихой, неспешной, умиротворенной.

Другая моя встреча с осенью произошла в Ленинграде. Ленинград – портовый город, который долгое время был столицей царской России. Осень здесь – это старые стены, синяя вода и красные листья. Летний дворец, ранее служивший царской резиденцией, теперь превратился в музей. В водах пруда перед дворцом отражались проплывающие по небу облака. На берегу росли ослепительные ярко-красные клены; из-за их крон выглядывала отливающая золотом круглая крыша. Миловидный большеглазый и круглолицый ребенок в толстой куртке прыгал по каменным ступеням, подбирая кленовые листья. Я обрадовался, увидев его. Я подошел к ребенку, погладил его по голове и спросил по-русски:

– Это кто тут у нас? Мальчик или девочка? Сколько тебе годиков?

Ребенок поднял голову, сначала оглянулся на стоящих позади родителей, а потом ответил:

– Мальчик.

Он старательно выправил из зажатого кулачка два пальчика и показал мне, что ему два года. Родители с улыбкой наблюдали за общением сына с гостем из Китая. Оказалось, что они медицинские работники. Я попросил их сфотографироваться со мной на память. Переводчик с советской стороны пошутил:

– Хотите сделать фото с советскими ревизионистами?

Все рассмеялись. Плечом к плечу мы встали под красными кленами, не забыли и милого мальчугана. Осеннее спокойное солнце пролило на нас свои ласковые теплые лучи.

От Летнего дворца я возвращался в гостиницу пешком. Нева тянулась вдоль улиц и дворцовых стен, неспешно катила свои воды через центр города. Волны легко ударялись о черные каменные парапеты, которые ограждали берег. В синем зеркале воды плескалось перевернутое отражение золотых куполов далекой церкви. Веяло осенним холодом. Прохожие по большей части были в пальто и в шляпах, некоторые даже надели тонкие перчатки. Группа молодых художников расставила на набережной мольберты и пыталась передать на холстах осенний пейзаж и прохожих. Я шел и рассматривал подернутую рябью мерцающую поверхность реки. На противоположном берегу величественно возвышался Зимний дворец. У причала стоял знаменитый крейсер «Аврора». Два символа старой и новой власти: один на берегу, другой – на воде. Теперь они оба превратились в открытые для посещений памятники культуры. Перед моими глазами всплыло смеющееся лицо того мальчика у Летнего дворца. Осенний ветер принес с реки сырой туман. В этом месте, точнее, в этом осеннем пейзаже я увидел не просто отфильтрованное время года, а целый отфильтрованный век.

Январь 1989 года

Повсюду просящие руки

Все подаяния можно разделить на два вида.

Первый – это оплата труда, по сути, равноценный обмен.

Второй – это подаяния из жалости, то есть добровольное дарение или помощь.

Если же просящий не трудился и не вызывает жалости, а тебе все равно приходится подавать ему, то так ты попираешь свое самоуважение.

Нам оказали особый прием, природа восхищала невиданными ранее красотами, но, уезжая из Индии, мы поклялись впредь никогда сюда не возвращаться. Мы действительно больше не могли выносить эти просящие руки, которые всегда и всюду мелькали перед нами.

Мы прибыли в Дели в три часа ночи 7 марта. Разместились в пятизвездочном отеле «Ашока». Устав с дороги, я провалился в глубокий сон. Когда я проснулся, в номер постучали двое смуглых мужчин в белых одеждах (в индийских отелях весь обслуживающий персонал состоит только из мужчин). Они приступили к уборке. Я спустился вниз, чтобы позавтракать. К моему возвращению номер прибрали, однако на пороге снова появились те же мужчины. Размахивая тряпками и жестикулируя, они изображали уборку. Я подумал, что они еще не закончили, и кивнул, мол, продолжайте, конечно. Вместо этого они вышли из номера. Через короткое время в дверь снова постучали. Сцена с их жестами и моим киванием повторилась с тем же финалом. Когда они постучали в дверь в третий раз, я наконец понял, что они хотят получить чаевые за уборку. Я прилетел ночью, банк в отеле еще не открылся, поэтому рупий у меня не было. Мужчины ушли только после того, как я обменял деньги и выдал им чаевые. Тогда я наконец смог спокойно полюбоваться роскошным отелем, который носил имя индийского Цинь Шихуана[235]. Впоследствии выяснилось, что несколько моих коллег этим утром подверглись такому же настойчивому «приветствию».

Чуть позже за нами зашел сотрудник посольства, и мы отправились осматривать город. Густая зелень деревьев, буйно цветущие розы вдоль дорог, покрытые нежной травой газоны вызвали у нас необыкновенное воодушевление. По широкому проспекту, который проходит перед Раштрапати-Бхаван[236], мы медленным шагом добрались до Ворот Индии[237]. Этот мемориал напоминает Триумфальную арку в Париже. Я достал фотоаппарат и, запрокинув голову, читал высеченные на воротах слова. Я был готов погрузиться в глубокие исторические размышления. Вдруг позади раздался звук гонга. Я оглянулся. Худой смуглый человек с двумя обезьянами на привязи блеснул белозубой улыбкой. Он расположился на газоне позади, обезьяны с гримасами кружили возле него. Увидев, что я смотрю на него, он закивал и жестом руки пригласил сделать фото. «Фото за деньги», – не успел он закончить фразу, как я уже щелкнул затвором камеры. Мужчина протянул руку, а его лохматые спутницы тут же прекратили танец и замерли по обеим сторонам в смиренном карауле. Мне, застигнутому врасплох, ничего не оставалось, кроме как положить в протянутую ладонь десять рупий. Я спровадил укротителя обезьян и снова поднял голову, чтобы обратиться к индийской истории. Тут за моей спиной хрипло загудела дудка. Я оглянулся. Невесть откуда взявшийся мужчина сидел возле меня, подогнув ноги. Его голова была повязана кучей цветастого тряпья. Перед ним стоял бамбуковый короб, в котором свернулась змея толщиной с большой палец. Следуя за дудкой, змея тянулась вверх и ритмично высовывала длинный язык. Выглядело это очень устрашающе. От этих змей и обезьян весь мой настрой погрузиться в мысли о былом словно ветром сдуло. Вместе с остальными я направился к машине, чтобы ехать дальше. Мужчина с коробом под мышкой преградил мне путь, выпрашивая подаяние. Внезапно он выставил короб прямо передо мной; укрытая тряпкой змея сразу же поднялась в стойку и, поворачивая голову, угрожающе высунула язык. Мужчина рассмеялся. Одной рукой он придерживал змею, а другую протягивал ко мне. Поскольку мы уходили из гостиницы в спешке, я не успел разменять крупные купюры на мелочь. Не видя иного пути, я расстался с еще одной купюрой в десять рупий и поспешил покинуть это место.

От Ворот Индии мы направились к Красному форту – резиденции правителей последней индийской империи. У входа во дворец было оживленно. Здесь торговали фруктами, павлиньими перьями и накладными бородами. Местные умельцы преграждали нам дорогу, настойчиво предлагая вырезать из бумаги силуэт. Непрерывный шум голосов сливался с яркими красками всех цветов радуги. Все бурлило и кипело, как горячее многосоставное варево в котле. Наученные горьким опытом, на любые призывы мы отвечали решительным “No, no” и старательно отводили глаза. Когда после экскурсии мы вышли из дворца, навстречу нам бросились несколько человек и стали наперебой предлагать проводить нас до стоянки. Это было даже смешно. Мы приехали на своей машине, а они, посторонние люди, хотят нас проводить до нее.

Особенно навязчивым был молодой парень с покалеченной ногой. Он не давал нам прохода: мы вправо – он за нами, мы влево – он уже тут как тут. При этом он нарочито махал культей, привлекая к ней наше внимание. Минус еще десять рупий.

Красный форт

Получив деньги, парень решил дальше нас не провожать и быстро скрылся из виду. До машины мы дошли с чувством, что нас обобрали. Следующим пунктом был мемориал Махатмы Ганди. Возле него полагается снимать обувь. В этом месте нас уже поджидала группа людей – каждый был готов со всей ответственностью присмотреть за оставленной обувью. Снова минус десять рупий. Следующая достопримечательность – храм Лакшми-Нараян. В Индии при входе в любые храмы, дворцы и форты нужно снимать обувь, и присмотр за обувью превратился здесь в легкий способ заработка. Подобно этому на улицах Пекина бабушки помогают парковать автомобили. Пекинские бабушки зарабатывают на машинах, а в Индии люди зарабатывают на ботинках, ведь как нельзя не снять обувь, точно так же нельзя и не заплатить «обувному сторожу». Возле храма нам снова пришлось раскошелиться.

Храм был полностью из камня, и солнце нагрело твердые плиты. Мы босые, но радостные, приготовились насладиться скульптурами и архитектурой. Тут к нам подошел полицейский в желтой одежде с бамбуковой палкой в руках (в Индии полицейские в качестве дубинок используют обычные бамбуковые палки длиной в метр). Покрикивая на окружающих, он принялся расчищать нам дорогу. Трое из нашей группы очень хорошо говорили по-английски, к тому же нас сопровождал сотрудник посольства. Мы не нуждались в его помощи и хотели без посторонних спокойно осмотреть памятник древней архитектуры, но не тут-то было. Стоило нам попытаться зайти в одно здание, как полицейский сразу же возникал на пороге и настойчиво вел в другое. Он расталкивал по пути других посетителей храма, чтобы таким способом продемонстрировать особую заботу о нас. Это очень раздражало, но чем больше мы злились, тем навязчивее становился полицейский. Он указывал на изображения святых и рьяно жестикулировал. Обмакнув в киноварь черный заскорузлый палец, он украсил наши лбы красными точками. Со своим плохим английским и скромными познаниями в истории он мало что мог нам поведать. Мы были его пленниками и обреченно переходили за ним из одного места в другое, пока, наконец, не обошли весь храм. К этому времени нам уже казалось, что мы шагаем босыми ногами по раскаленной печи. Разумеется, в конце экскурсии незваный провожатый выжидающе протянул руку. Еще на входе в храм у нас не нашлось мелочи, и мы, стиснув зубы, отдали «обувному сторожу» пятьдесят рупий. Теперь же ни у кого из нас не нашлось купюры меньше ста рупий. Мы провели в Индии всего полдня. Если так пойдет и дальше, то на одни только эти подаяния не хватит командировочных – нам выдали по тридцать долларов на человека. Сопровождавший нас товарищ снял прицепленную к карману шариковую авторучку и протянул ее полицейскому. Тот неохотно взял ручку, окинул нас недовольным взглядом и удалился.

Попрошайничество в Индии вошло в привычку. Похоже, что любой человек может придумать способ, как выпрашивать деньги или вещи, и пользоваться им без зазрения совести. В гавани Мумбаи есть Слоновий остров. В воскресенье мы сели на катер и отправились туда. Как только катер причалил, к нему тут же подлетела стайка женщин лет пятидесяти-шестидесяти, чтобы помочь туристам выйти на берег. Подошедшая ко мне женщина была одета в пестрое сари (одежда индианок представляет собой кусок ткани, особым образом обернутый вокруг тела). В ушах висели крупные серьги. Глаза так и сверкали на темном лице. На лбу красовалась большая красная точка, призванная принести своей владелице процветание и удачу. Пробор волос женщина тоже замазала киноварью и выглядела пугающе, будто ей только что раскроили голову тесаком. Я торопливо стал делать знаки руками, отказываясь от ее помощи. В этот момент пара европейцев, муж с женой, тоже начали выходить из катера. Индианка бросилась к европейке. Сухие черные пальцы цепко впились в белое пухлое предплечье. Ногти утонули в коже – еще немного, и проткнут ее. Индианка боялась упустить свою добычу. Европейка, похоже, не догадывалась о ее истинных намерениях. Она послушно пошла рядом с индианкой и что-то рассказывала той, указывая в направлении прибрежных деревьев и расположившихся на песке белых птиц. Весь вид европейки выражал восторг и увлеченность новыми местами. Спустившись с пирса, индианка потянула европейку фотографироваться. Муж европейки поспешно поднял фотоаппарат. Тут, откуда ни возьмись, к ним подскочила вторая индианка, одетая так же, как и первая. Когда фото было сделано, обе индианки как по команде вытянули руки. Изумленный муж двинулся в отступление, но от этих женщин нельзя уйти просто так. Он сунул купюру в руку одной из них, но вторая продолжала настойчиво требовать своего. Я украдкой наблюдал, как неопытные европейцы попались в их ловушку.

Главная достопримечательность острова, которую должен посетить каждый турист, – это высеченный в скале индуистский храм. Площадь перед храмом превратилась в поле боя попрошаек за деньги туристов. Женщины, подобно тем двум, одетые в сари, несли на головах высокие медные чайники и зазывали туристов сделать фото. Мало кому удавалось отказаться от их предложения. От жары моя рубашка пропиталась потом. Я вышел из храма и укрылся в тени большого дерева, взял пальцами ворот рубашки и быстро потряс его, чтобы создать прохладу. На дереве с ветки на ветку прыгала обезьяна. Она ухватилась лапами за ветку и стала качаться на ней, как на качелях. Я машинально потянулся к фотоаппарату, но тут почувствовал, как кто-то дергает меня за подол рубахи. Я обернулся и увидел девочку лет десяти. На ней было очень колоритное национальное платье, на голове возвышался медный чайник. Девочка протягивала руку. Во взгляде ее черных глаз еще

просматривалась детская наивность, но выражение лица говорило о большом опыте попрошайничества. Девочка явно занималась этим уже не первый год. Я задумался. Это массовое повсеместное попрошайничество, которым занят почти каждый от мала до велика, вызвано условиями жизни? Или это просто легкий способ заработка? (В Китае я слышал, что попрошайничество приносит огромные деньги, но там оно все же не такое навязчивое.) И платье девочки, и медный чайник на голове – инструменты, помогающие выпрашивать подаяние. За несколько дней в Индии перед моим лицом размахивали змеями, демонстрировали обрубки конечностей и гноящиеся раны, не давали прохода. В гостинице понадобилось двое носильщиков, чтобы отнести в номер один мой чемодан. Обед приносили в номер, даже если я не просил. Отдельно к обеду давали салфетки, а потом доносили еще стопку. Люди изобретали всевозможные способы, чтобы попросить денег. Каждый день неизменно начинался с протянутых со всех сторон просящих рук.

Бедность достойна сострадания, но сострадания заслуживают только те, кто не утратил воли, несмотря на бедность. Прошение подаяния сродни торговле телом. Это последний способ выживания, когда все другие зашли в тупик. Если попрошайничество становится инструментом для заработка и человек, не нищий сам по себе, изобретает способы выпрашивать деньги, то здесь не может быть и речи о человеческом достоинстве. Тогда сострадание мгновенно сменяется отвращением. Я вспомнил вчерашний разговор с представителями индийской интеллигенции. Они тоже обеспокоены этим скверным обычаем попрошайничества. По их словам, правительство предлагало безработным различные варианты помощи. Специально для них построили дома на морском побережье. Эти люди не желают работать, они сдали дома в аренду, а сами вернулись в город и принялись за старое. На самом деле в условиях привычного попрошайничества сложно говорить о безработице.

Здесь любой без малейшего стыда протягивает руку за подаянием. Я думаю, что все подаяния можно разделить на два вида. Первый – это оплата труда, по сути, равноценный обмен. Второй – подаяния из жалости, то есть добровольное дарение или помощь. Если просящий не трудился и не вызывает жалости, а тебе все равно приходится подавать ему, то так ты попираешь свое самоуважение.

Я не смог отказать просящей девочке и достал из кармана последнюю пару рупий. Я сделал ее снимок. Когда щелкнул затвор, на пленке – нет, в моем сердце – остался отпечаток…

Март 1991 года

Наследие княжества Майсур

Оставляя этому миру ценное наследие, пусть даже небольшое, сознательно или нет, человек увековечивает себя в истории.

Путешествуя по Индии, стоит заняться таким интересным делом, как поиски наследия мелкопоместных князей. Можно сдувать с находок историческую пыль и открывать для себя новых людей и их дела.

Красота города Бангалор на юге Индии при первом взгляде на него приводит в неописуемый восторг. Гиды привычно пресекают хвалебные оды городским видам и заявляют: «Завтра будем в Майсуре. Вот где действительно красиво!» Раньше на этом месте располагалось княжество Майсур, а сейчас это целый город. Майсур лежит в ста пятидесяти километрах к юго-западу от Бангалора. По обеим сторонам шоссе густо росли пальмы, хлебные деревья с темно-зелеными глянцевыми листьями и манговые деревья, с которых свисали желтые плоды, по форме напоминающие утиные яйца. Дорога стрелой прорезала зеленое море фикусов. Темную зелень иногда разрывали жгуче-красные всполохи. Они слепили глаза и заставляли смотрящего резко очнуться от зеленого забытья. Это были полностью красные, лишенные даже зеленой листвы хлопковые деревья и кунонии. Извилистая дорога убегала вдаль, увлекая нас за собой.

Вот и Майсур – загадочное место вдали от цивилизации. Гигантским ковром до горизонта раскинулась земля красного цвета. На просторе росли изящные пальмы, под которыми не было ни одной травинки. Светлые стволы вздымались из земли, далеко вверху на ветках расположились широкие листья. Дома вдоль дороги тоже были красно-белыми и в яркой зелени под синим небом казались игрушечными. На горизонте возникла ослепительно белая городская стена. Наша машина направлялась прямо к ней. Оказалось, что это еще не Майсурский дворец, а бывшая резиденция британского генерал-губернатора. Теперь в ней находилась гостиница для туристов. Двухэтажное здание, целиком построенное из мрамора, белое снаружи и внутри, выглядело величественно. Перила лестниц были такими широкими, что на них с удобством мог бы уместиться взрослый человек. В помещении, раньше служившем залом для балов, теперь расположился ресторан. Весь украшенный резьбой зал сиял роскошью и великолепием. Администратор гостиницы приподнял одну половицу и продемонстрировал нам скрытый под ней пружинный механизм.

– Это для того, чтобы во время бала пол постукивал и вибрировал под ритм музыки и шаги танцующих, – пояснил он.

В прежние времена знали толк в удовольствиях. В покоях супруги генерал-губернатора обустроили гостиничный номер стоимостью четыре тысячи рупий. Площадь номера составляет около двухсот квадратных метров. Весь пол застелен ковром толщиной в дюйм. Потолок украшает люстра из мрамора; нам остается только гадать, каким искусным способом ее вырезали. Керамическая ванна в старом стиле с трех сторон огорожена ширмами из узорчатого стекла. Для большего комфорта в санузле постелены толстые шерстяные коврики. Старомодный телефонный аппарат весь покрыт позолотой. Бывшая комната самого генерал-губернатора также была отремонтирована. Прохаживаясь по этажам, я представлял себе британскую знать. Одетые во фраки с черными галстуками-бабочками

мужчины, словно пингвины, выпячивают кто грудь, кто живот. Женщины в платьях с декольте подметают подолами пол. Люди ходят вверх и вниз по этим лестницам. В зале внизу кто-то склоняется в поклоне и целует даме руку. В этот момент я поверил в реалистичность кадров из фильмов, где часто показывают роскошные обстановки, подобные здешней. В холле на первом этаже висел портрет двадцать четвертого правителя Майсура. У изображенного на нем человека с посохом и в накидке был горящий взгляд, в котором явно читался острый ум. Простой национальный тюрбан контрастировал с его интеллигентным видом.

Майсурский дворец находится примерно в пяти километрах от резиденции генерал-губернатора. Если в облике резиденции главенствуют мрамор, белый цвет и простые линии, то во дворце правителя основной акцент сделан на роскошь и богатство, красочное убранство и множество деталей. За фасадом дворца скрывается просторный двухэтажный зал размером с волейбольную площадку. В нем проводились совещания по важным вопросам и различные церемонии, объявлялись высочайшие указы. В центре зала стоит трон, по обеим сторонам которого предусмотрены места для министров. Дальше тянутся стены с оконцами наверху. Через них наложницы и другие женщины дворца могли наблюдать за церемониями – в те времена индийским женщинам не разрешалось показываться перед чужими людьми. Перед дворцом раскинулась площадь размером с современный стадион, ставшая местом сбора простых людей. Справа от нее построили храм, на стенах и крыше которого расположено множество каменных изваяний разных святых. В правой части второго этажа находится жилая комната махараджи. В ней размещены итальянское гардеробное зеркало, бельгийские серебряные стулья, чехословацкие люстры. Потолок выложен бирманским тиком. Еще дальше справа расположен зал для личных аудиенций правителя с приближенными министрами. Прямо по центру находится серебряная дверь. Ее украшают бесчисленные барельефы, повествующие о святых разных конфессий. Проходить через эту дверь мог только махараджа. Напротив двери установлен трон из двухсот восьмидесяти килограммов чистого золота. Боковая дверь зала вырезана из красного дерева и инкрустирована слоновой костью. Инкрустация выполнена легко и непринужденно, словно созданные по какому-то случаю эскизы рисунков. Густой бордовый цвет дерева контрастирует с белизной слоновой кости – горячая страсть уживается на одном пространстве с умиротворенным спокойствием. Эти две двери в 1934 году находились на Всемирной выставке в Чикаго и произвели там настоящую сенсацию. Так же, как и терракотовая армия Цинь Шихуанди, высеченный в скале Юньганский Будда, найденная в провинции Ганьсу бронзовая статуэтка Летящей лошади, каллиграфия и стили Северных династий и многие другие древние реликвии китайского искусства, они стали классическими образцами прекрасного, которые создали неизвестные авторы. Я долго стоял перед ними, благоговейно разглядывал каждую черточку, отдавая безмолвную дань уважения незнакомым творцам. Я окинул взглядом весь зал. Серебро и золото имеют свою цену, но труд, со всей душой вложенный безымянными мастерами, бесценен. Меня удивило, что правители небольшого княжества с населением не больше, чем в любом уезде Китая, могли иметь такой роскошный дворец, от великолепия которого захватывает дух.

Самая интересная часть дворца – гарем. В его центре находится общий зал, наподобие внутреннего двора. Потолок, высокий, как купол европейской церкви, подпирают не менее десятка колонн, целиком отлитых из чугуна. Строительство дворца начали в 1800 году, а в 1897 году его почти полностью уничтожил пожар. Для восстановления шедевра специально пригласили британских инженеров. На реконструкцию было потрачено четыре миллиона рупий. Несмотря на феодальный стиль архитектуры, использованные строительные материалы – это достижения капиталистического индустриального общества.

Картинная галерея опоясывает центральный зал. Двадцать шесть полотен, каждое около двух метров в высоту и трех метров в длину, соединяются друг с другом. На них изображены сцены грандиозного парада, который махараджа проводит по случаю религиозного праздника. Он сидит на золотом троне весом восемьдесят килограммов, установленном внутри праздничного паланкина. Паланкин несет слон; с его спины свисает цветное покрывало, концы которого развевает ветер. Бахрома раскачивается в такт шагам. Два белоснежных бивня перехвачены широкими золотыми кольцами. Погонщик сидит на шее слона перед паланкином. У махараджи гордая осанка и довольный вид. Процессию сопровождает почетный караул, а людская толпа приветствует правителя. Несколько дней назад в Джайпуре я посетил руины другого дворца и видел там настоящее стадо слонов. В былые времена они были частью почетного эскорта махараджей. Теперь на них возложили новую миссию – на своих спинах они поднимают в гору туристов.

До провозглашения независимости в 1947 году по всей Индии существовало более пятисот княжеств. Во время британского правления независимость княжеств еще признавалась, но после провозглашения независимости правительство ликвидировало эту разрозненность, выкупив их имущество. В Майсурском княжестве было двадцать пять поколений махараджей. Последний махараджа умер в 1974 году, а его сын в настоящее время является членом местного парламента.

По правой стороне центрального зала обустроена экспозиция из коллекций последнего правителя. Больше всего в ней представлено музыкальных инструментов. Выставлены также различные ножи и сабли, среди которых есть клинок, изготовленный более двухсот лет назад. Лезвие тонкое, длинное и такое гибкое, что его легко можно обернуть вокруг пояса. Вот разновидность холодного оружия, которой нет в Китае. По форме он похож на обоюдоострый волшебный трезубец Эрлана из «Путешествия на Запад», но в рукоятке спрятан особый механизм. При ударе он срабатывает, и с двух сторон наружу выбрасываются четыре лезвия. У них то же назначение, что и у современных разрывных пуль, – четырехпалый стальной крюк надевается на руку и может переломать кости врагу. Это такой вид скрытого оружия.

Одна часть оружейной комнаты отведена под чучела, сделанные из охотничьих трофеев. Похоже, что на своем веку последний махараджа поохотился вдоволь и в Европе, и в Азии, и в Африке. Из самых крупных добытых трофеев делали чучела, вероятно, чтобы напоминать себе о подвигах и внушать страх. Феодальные князья знали только один способ укрепления власти – убийство, дух которого нужно было поддерживать постоянно, если не за счет людей, то за счет животных. В китайских исторических летописях можно найти повествования об охоте императоров любой династии. Если император собственноручно добывал крупного зверя, то для восхваления отваги Его Величества подробно записывались дата, время и место события. В Мукденском дворце до сих пор хранится чучело большого медведя, некогда убитого императором Нурхаци[238]. Я медленно прохаживался среди охотничьих трофеев, словно в настоящем лесу. Неожиданно мне в глаза бросилось чучело

свирепого тигра: передние лапы выставлены вперед, красная пасть широко раскрыта. Я поспешил отвернуться и наткнулся на вставшего на дыбы черного медведя. Его острые когти смотрели прямо на мое плечо. Рядом застыл в стремительном беге огромный носорог. Чуть поодаль замер, прислушиваясь к чему-то, пятнистый олень. Я поднял голову вверх и встретился взглядом с висящей на стене головой яка: два рога, как пара крепких сильных рук, глаза похожи на старинные бронзовые круглые бубенцы. Я невольно сделал шаг назад и задел фонарь высотой в человеческий рост. Дотронувшись до него, я понял, что он сделан из слоновьего хобота, а стоящий рядом с ним круглый табурет – из слоновьей ноги.

Среди всех двадцати пяти правителей Майсура наибольшее впечатление производит двадцать четвертый. Это его портрет мы недавно видели во дворце британского генерал-губернатора. Когда он вступил на трон, земли княжества истощились из-за непрекращающихся засух. Махараджа направил все силы на восстановление земель и развитие ирригации и построил знаменитую дамбу. Во второй половине дня на обратном пути мы посетили это сооружение. Высота ее огромна, в длину она тянется на четыре-пять километров. За дамбой раскинулось безбрежное озеро. На орошаемых при помощи дамбы землях буйно растут деревья и простираются бесчисленные поля. Мне действительно трудно понять, как махарадже хватило решительности и силы духа, чтобы почти на ровном месте построить такую большую дамбу. Нашей машине потребовалось примерно пятнадцать минут, чтобы пересечь ее. Я не встречал подобных инженерных сооружений в Китае. Как правило, для строительства дамб в прошлые времена выбирали узкое место в устье реки – эта же раскинулась на равнине. Она изящной дугой соединила южный и северный берега; ее тыльная сторона обращена к воде. Благодаря высокотехнологичной конструкции она выдерживает огромную нагрузку.

Мы спустились к шлюзам. Стремительные потоки вырывались из них фонтанами. Отдельные волны доставали до самого верха дамбы, резко обдавая людей прохладой. В начале канала установлена гранитная стела, на которой выгравирована надпись о том, что строительство дамбы велось с 1929 по 1937 год. Имена более десятка инженеров увековечены в граните с указанием периодов, когда они работали на этом объекте. Не упущен никто, даже те люди, что трудились здесь всего несколько месяцев. По сравнению с мастерами, которые вырезали двери из слоновой кости и остались неизвестными, инженерам повезло намного больше. Это явно свидетельствует о прогрессивном настрое двадцать четвертого махараджи. Рядом с дамбой на площади в несколько гектаров обустроен парк с подсветкой. Водные каналы опоясывают парк и придают цветникам форму квадратов.

Когда мы спустились с дамбы, солнце уже клонилось к закату. В вечерних сумерках зажглась подсветка, огни на дамбе выстроились в длинную линию. Музыкальные фонтаны в парке в такт мелодии выбрасывали вверх переливающиеся всеми цветами радуги струи. Подсветка на обочинах дорожек и внутри парка разнилась в зависимости от рельефа местности. В центре парка находился искусственный двухъярусный водопад. Огни отражались и искрились в мощном ниспадающем потоке воды. Несмотря на вечернее время в парке было людно. Повсюду плясали неясные тени многочисленных посетителей. Ветер вперемешку с ароматом цветов разносил по воздуху смех и обрывки фраз. Когда махараджа развивал ирригацию и восстанавливал сельскохозяйственные земли, он и подумать не мог, что через несколько лет это благоприятно скажется на местном туризме.

Парки с подсветкой в Индии уже давно привлекают туристов. Запоздалые посетители к тому же могут переночевать в первоклассном отеле, который располагается по соседству с дамбой. Неудивительно, что память о двадцать четвертом махарадже в народе сильнее, чем об остальных.

Такое часто случается с памятниками старины. С какой бы целью их ни создавали, в конечном счете они переходят к потомкам и превращаются в достояние страны, народа и всего человечества. Оставляя миру ценное наследие, пусть даже небольшое, человек увековечивает себя в истории.

21 апреля 1990 года в аэропорту Калькутты

Эта жгучая прелесть жизни

Красивые виды обычно приводят людей в восхищение и погружают в раздумья. Пейзажи южноиндийского города Бангалора вызвали у меня большой восторг. Мне хотелось громко кричать и распевать песни.

Красоты Бангалора неразрывно связаны с цветами и зеленью. Когда мы говорим «цветы», то подразумеваем не больше, чем букет в вазе на столе, живые цветы в горшках на окнах, заботливо выращенные на клумбах или простые полевые цветы. Здесь цветы сплошь заполонили улицы и затопили весь город. По большей части они все огненно-красного оттенка. В аэропорту у выхода в город нас встречали несколько огромных деревьев с неизвестными мне названиями. В густой зелени их крон полыхал пожар бесчисленных красных цветов. В Бангалоре наша машина сновала между переулков, сплошь заполненных цветущими деревьями. Чуть позже я понял, что все они здесь в основном делятся на два вида. Первый вид – это хлопковое дерево, которое можно встретить и на юге Китая. Его большие соцветия распускаются круглый год. Второй вид – это кунонии, «огненные деревья». Они похожи на растущую в Китае шелковую акацию. Их листья очень мелкие, а цветы, наоборот, крупные, поэтому на деревьях больше красного, чем зеленого, – листва почти не заметна. Только представьте себе: вдоль улиц стоят деревья с мощными стволами толщиной в два обхвата и подпирают небо кронами, сотканными не из зеленой листвы, а из тысяч красных цветов. В лучах солнечного света они играют, как языки пламени, дотягиваются до окон пятых и шестых этажей. Красный шелк цветов реет в воздухе, клонится к земле, гладит крыши машин и головы прохожих. Обычно цветы – игрушка в руках человека, украшение, которое радует глаз. Положите цветок на стол – он будет дарить всем краски и нежность. Сейчас цветы вышли на первый план. Они занимали все пространство сверху донизу, разливались рекой от начала улицы до ее конца, заключали людей в крепкие объятия. Со всех сторон огненно-красный цвет бурлил и клубился. Я ощутил себя пьянчужкой, который раньше был вне себя от радости от рюмки-другой хорошего вина. Теперь же меня столкнули в целое винное море. Плавая в нем, я хмелел все больше и больше, настолько, что перестал понимать, где нахожусь.

Кроме заполонивших улицы красных цветов, здесь часто встречается очень красивое вьющееся растение, которое облюбовало стены городских домов. У него фиолетовые цветы размером с кулачок ребенка, густая листва и многочисленные витиеватые стебли. Они переплетаются друг с другом, тянутся на десятки и сотни метров, соединяются в плотный ковер и прячут под собой стены зданий. Яркие краски растений сверкают, как драгоценные камни, и завораживают своей красотой. Растение похоже на дикую хризантему, засохшие стебли беспорядочно перемешаны с живыми. При виде него я каждый раз испытывал сожаление от того, что оно не растет в Китае. Всего одна такая ветка, поставленная в вазу на столе, способна оживить интерьер. В парке никто не смог бы равнодушно пройти мимо такого растения. Здесь оно росло, как сорная трава, и цвело само по себе. Похоже, обилие красивых цветов стало причиной пренебрежительного отношения к ним.

Помимо деревьев с красными цветами, растут и просто зеленые. Они поразительно огромные: мелия ацедарах одной веткой закрывает полнеба, стволы пальм взмывают ввысь, словно флагштоки, корни смоковниц уходят глубоко в землю, а кроны тянутся к облакам. Если снять деревья крупным планом, то никто не догадается, что фото сделано в городе, а не в лесу, хотя на самом деле под каждым деревом может стоять припаркованная машина или скрывается крошечный дворик. Ряды деревьев напоминают изогнутую дамбу или петляющие горные хребты. Пышные кроны заслоняют солнце. Многоярусным зеленым изгибам нет ни конца ни края. Рядом с таким деревом кажется, что стоишь под куполом сказочной церкви. Я всегда обращаю пристальное внимание на растения в Китае. Мне хорошо знакомы застывшая среди ветров и снегов Тянь-Шаня зелень сосен и кипарисов, свежая зелень весенних ив и тополей Северо-Китайской равнины и изумрудная зелень листьев лотоса в Цзяннани. Ни один из хранящихся в моей памяти оттенков зеленого не подходил для описания цвета листвы этих чужестранных деревьев-гигантов. Насыщенный зеленый, который обожжен знойным солнцем на двенадцатом градусе северной широты и отливает блестящим чистым светом, в моих глазах уже казался не цветом, а высвобождающейся энергией.

Среди многих невиданных мною ранее деревьев меня особенно заинтересовало дерево Ашока. Царь Ашока – первый правитель, объединивший Индию. Его значимость для Индии сопоставима со значимостью Цинь Шихуанди для Китая. Чтобы увековечить память о своих деяниях, Ашока велел создать столп, на котором четыре льва стоят вплотную друг к другу, глядя во все стороны света[239]. Столп Ашоки сохранился до наших дней. Именно он изображен на гербе Индии. Имя царя как нельзя лучше подходит дереву, мощь которого поразила меня с того самого дня, когда я ступил на индийскую землю. Во дворе Мемориала Виктории в Калькутте тоже растут два дерева Ашока. Их прямые стволы похожи на столбы, а огромные кроны напоминают горы. Густая листва не пропускает ветер; сквозь ее таинственную темную зелень проступают древность, глубина и величие. Перед деревьями раскинулось подернутое бирюзовой зыбью озеро. Чуть дальше высится здание Мемориала – безмолвного свидетеля истории страны. Я, подняв голову, разглядывал эти удивительные деревья, которые подпирают небо. Кажется, будто сам царь Ашока с высоты пристально наблюдает за своими подданными. Создается ощущение, что в такой мощи растения, как и в мощи человека, скрыт высший промысел.

На улицах Бангалора я видел деревья Ашока, оформленные в особом стиле: кроны их подобны башням. Они устремляются высоко вверх, а ветки свисают до земли. Длинные вытянутые листья поблескивают свежей зеленью, будто новые латы на плечах бравого воина. Оказалось, что это плакучие деревья Ашока, похожие на плакучие ивы в Китае. Только деревья Ашока приобретают не изящный, как у ив, а могучий вид. Деревья тоже наделены душой от природы? Если в древности считалось, что пионы символизируют богатство, а хризантемы – уход от дел и уединенную жизнь, то деревья Ашока вполне могут быть символом могущества и власти.

На второй день мы поехали на машине из Бангалора в Майсур. Мне посчастливилось увидеть деревья за городом. За окном автомобиля друг друга сменяли манго и хлебные деревья, с веток которых свисали бесчисленные плоды. Вдалеке бежала бесконечная плотная череда кокосовых пальм. Это удивительные деревья. Стволы пальм вырастают очень высокими и лишь на верхушке выбрасывают несколько больших листьев. В их пазухах гроздьями растут плоды, каждый размером с крупный арбуз. Они созревают круглогодично. Люди забираются на пальму и срывают спелые плоды, а через некоторое время на их месте появляются новые. Это словно неиссякающий дар из невидимых рук самого Всевышнего.

В пути мы сделали небольшой привал и остановили машину у стены пальм. На обочине дороги продавались кокосы по две с половиной рупии за штуку. Продавец одним взмахом изогнутого тесака срезал верхушку ореха и воткнул в открывшееся отверстие трубочку. На вкус сок оказался сладким и свежим. Рядом с машиной нашлось огромное «огненное дерево». Держа в руках прохладный нежно-зеленый кокос и подняв голову вверх, я разглядывал красный купол кроны. Прекрасный вкус кокосового сока в сочетании с удивительным видом тронул меня до глубины души. Отчего Создатель так милостив к этой земле? Жизненные силы, как родники, бурными потоками льются из каждой ее точки.

Все дни, проведенные в Индии, меня повсюду сопровождали красные цветы и зеленые листья. Куда бы мы ни ехали, дорога неизменно петляла среди деревьев. Как только мы зашли в гостиницу, нам сразу преподнесли пышные цветочные ожерелья. Когда мы покидали гостиницу, каждому из нас на прощание вручили по букету. Как-то раз я вернулся в номер поздно ночью. На столе стоял букет алых роз. На журнальном столике меня ждала корзина с фруктами и небольшая чаша для мытья рук; в чистой воде плавали три красных лепестка. В свете лампы я сидел и смотрел на лепестки, опущенные в воду заботливыми руками. Я размышлял о многом и долго не ложился спать. Нигде нельзя укрыться от этих красных цветов и зеленых листьев, они преследуют гостей вплоть до момента отхода ко сну. Думаю, что их предназначение заключается в том, чтобы украшать наш мир. Создатель выбрал именно эти цвета, потому что они символизируют жизнь. В крови каждого животного есть красный гемоглобин, а в стеблях каждого растения – зеленый хлорофилл. Неудивительно, что сочетание красного и зеленого производит на людей такое сильное впечатление – так жгучая страстная жизнь показывает нам свою бесконечную мощь. Жизнь течет и продолжается, и цветы и деревья всегда в ней нас сопровождают.

Здесь я понял, что, восхищаясь зелеными деревьями с красными цветами, мы восхищаемся своей жизнью.

Май 1990 года

Записки о замке Пелеш

У меня была давняя мечта – побывать во всех королевских замках мира. Король – это символ высшей власти в стране, поэтому его жилище должно вмещать в себя все лучшее, что в ней есть: пейзажи, архитектуру, культуру и историю. Когда нас пригласили посетить замок Пелеш в Румынии, я подумал: такая поездка – именно то, о чем я мечтал.

Машина выехала из Бухареста и направилась на север. На бескрайних равнинах свежевскопанная земля открывала нашим глазам свое бурое нутро. На горизонте и на обочинах всплывали небольшие островки леса. Я вдруг остро ощутил необъятность природы и непривычную красоту чужой страны. Совсем рядом с дорогой часто встречались сельские домики. Эти самые обычные постройки привели меня в такой восторг, что я не мог спокойно усидеть на месте. Я привстал, припал к окну и жадно смотрел наружу. Первой в голову пришла мысль, что эти домики предназначены не для жизни, а для красоты. Строя дом для жизни, люди обычно стремятся сделать его площадь побольше, а конструкцию – попроще. Они стараются сократить количество используемых материалов и общую трудоемкость работ, поэтому современные дома по большей части напоминают прямоугольные коробки. Здесь дома ни за что не желали быть ровными со всех сторон. Их стены местами выпирали наружу, местами западали внутрь, являя изящество дуг и изгибов. Мой взгляд выхватил один дом, который стремительно бросился нам навстречу и сразу же скрылся из виду. Вход в здание намеренно располагался не по центру, а в углу, словно с краю отломили кусочек. Дом напоминал вареное утиное яйцо, у которого отрезали четвертинку, и теперь на месте среза виднеется идеально очерченный желток изысканного цвета. Крыши местных придорожных домов не походили на китайские – они были со скатами либо с одной, либо с обеих сторон. Эти крыши – прекрасный образец мастерства зодчих, что построили их. Из самой кровли к небу тянутся острые, круглые, многогранные высокие башенки. Эти дома, наверное, принадлежат настоящим альтруистам, которые всегда думают о других, а не о себе. Если бы их заботила только практичная сторона, они не стали бы так усложнять конструкцию дома. Они потратили деньги и силы, чтобы создать произведения искусства, которыми случайные прохожие будут любоваться и получать от этого эстетическое удовольствие. Множество таких же, как я, зевак станут разглядывать их дома, раскрыв рты. Эти домики послужили хорошей прелюдией перед главным аккордом – замком Пелеш. Благодаря им мое сознание смогло перестроиться на чужеземный лад. Я был готов воспринимать другое пространство.

Машина вырвалась из равнины и постепенно углубилась в горную местность. На далеких вершинах лежал ослепительно белый снег. Шоссе тянулось вдоль ущелья. По его дну бежала река Пелеш, которая и дала название этому месту. Иногда она скрывалась в глубине густых сосновых, березовых и пихтовых перелесков – тогда слышалось лишь журчание невидимой воды. Горные склоны были усеяны высокими деревьями со стволами в два обхвата. На листьях и под деревьями лежал снег; на его фоне зелень казалась ярче обычного. Похоже, в горах никто не жил, и из-за этого они казались отрезанными от мира. Я вдруг вспомнил один фильм про древнее румынское общество. Еще до нашей эры здесь проживали даки, предки современных румын. Во втором веке нашей эры на Дакийское царство напали римляне. Даки вступили с ними в многолетнюю войну, которая завершилась завоеванием царства. Возможно, тот фильм снимался здесь, в ущельях – на экране я видел такие же деревья, реку и домики с остроконечными крышами. Воины шли в бой с увесистыми медными мечами в руках. Их громогласные крики сотрясали горы и долины, а потом поле битвы заполняли тела погибших. Самое глубокое впечатление на меня произвела такая сцена: за проигранный бой половину воинского отряда приговорили к смерти. Чтобы привести приговор в исполнение, отряд выстроили в линию. Солдаты рассчитались: первый, третий, пятый… Нечетные делали шаг вперед, после поочередно подходили к деревянной плахе, клали на нее голову и покорно ожидали казни. Они беспрекословно подчинялись приказу и смиренно принимали смерть. Какое же это было варварское и удивительное время! Сидя в кресле кинотеатра, я от ужаса почти полностью утратил способность думать и перестал осознавать, где нахожусь. Кто бы мог представить, что сегодня я окажусь на этом месте. Машина притормозила у обочины. Я вглядывался в глубокое ущелье и густой лес и представлял, что сейчас оттуда выйдет пара воинов, опоясанных шкурами диких животных, со щитами и мечами в руках. В горах подул ветер, но деревья не колыхнулись. Только с веток медленно и бесшумно посыпался снег.

Замок располагается у изгиба горы. Шоссе делает здесь круг, и река, похоже, также берет начало отсюда. К востоку от замка тянутся вверх покатые склоны. Холодная снежная дымка сливается с небом. Старые деревья ниже линии снега собираются в причудливые узоры и то внезапно вырываются со дна ущелья, то набегают волной на склоны. Лес густой и темный, как ночь. Временами он теряется в свете далекого снега, словно сотканный из дыма. Стоящий возле ущелья на склоне горы замок фасадом обращен к югу. Он построен из камня и дерева и имеет ярко выраженный национальный колорит. Замок сам похож на небольшую гору. Массивные гранитные стены каскадами вздымаются вверх, плавно перетекают в крыши с острыми шпилями. Окна оправлены дубовыми рамами разных форм. Постройка прячется среди вечнозеленых елей и кленов, на ветвях которых еще остались редкие красные листья, – самая настоящая картинка из сказки. Первым владельцем замка был Кароль[240] – правитель Румынии. Он прибыл сюда из Германии в 1866 году. Подобно сунскому Хуэй-цзуну[241] и Ли Хоучжу[242] в Китае Кароль горячо любил искусство. Он лично участвовал в проектировании замка, а потом контролировал его строительство. Внутри замка бережно хранятся многие произведения искусства. Его строительство началось в 1873 году. В 1883 году закончили возводить фундамент. Все работы полностью завершились только в 1914 году. Тогда же умер Кароль.

В замке три этажа и сто шестьдесят комнат. Двери выходят на запад. Через них попадаешь в вестибюль высотой более тридцати метров. Центральный вход ведет в гостиную: стены увешаны гобеленами XVIII века, мебель в комнате итальянская, из красного дерева. На втором этаже слева располагается оружейный зал. В нем хранится оружие из разных стран мира, изготовленное в период с V по XIX век, – арабские мечи, китайские луки и даже одна алебарда гуаньдао[243].

Замок Пелеш

Здесь также есть манекены закованных в латы рыцаря и коня. Говорят, они единственные в своем роде во всей Румынии. Справа – рабочий кабинет короля. Ножки столов и подлокотники кресел покрыты резьбой. На подлокотниках королевского кресла, закинув ногу на ногу, сидят четыре человечка. На столе стоят канделябры, в основании которых расположились озорные малыши. С забавными выражениями на лицах они подпирают тяжелый верх канделябров своими головами. Потолок выполнен в виде роскошного деревянного горельефа толщиной в три цуня. В кабинете стоит письменный стол. На нем сбоку вырезана фигура старца – словно грохочущий локомотив, он решительно подался вперед, и от этого его длинные волосы развеваются по ветру. Корзина для бумаг в углу стола выполнена из выделанной кожи и украшена цветочными узорами. Над рабочим столом висит знаменитая картина Рембрандта. Дальше за кабинетом находится библиотека – двухэтажная комната с высоким потолком, в которой для большего удобства устроена спиральная лестница. Книги здесь хранятся в дубовых шкафах.

На столе стоит шкатулка для писем, расписанная самой королевой. Располагать библиотеку по соседству с рабочим кабинетом, похоже, вошло в привычку у европейских монархов. В Зимнем дворце библиотека тоже находится недалеко от рабочего кабинета, но у нее большая площадь. Я не встречал такой планировки в китайских императорских дворцах. Может, императоры меньше увлекались чтением, или библиотеки просто не показывают туристам. За библиотекой расположен еще один небольшой кабинет. Направо от него начинается длинная анфилада залов. Они очень похожи на залы провинций в Доме народных собраний в Китае. Их назвали в честь видов искусств и в честь разных стран, и в каждом зале хранятся произведения искусства из соответствующей страны.

Первым идет Музыкальный зал. В нем король принимал писателей и деятелей искусства. Индийский принц подарил королю украшенный резьбой мебельный гарнитур красного дерева. Говорят, над ним трудились три поколения мастеров. В зале есть японский фарфор и пара расписанных драконами китайских умывальниц диаметром около полуметра. Особого внимания заслуживают висящие на стене четыре картины маслом, которые изображают одну и ту же девушку. Считается, что их сюжеты придумала королева. На первой картине показана весна: девушка идет среди цветов, мягкие солнечные лучи озаряют ее счастливое лицо. На второй картине – лето, здесь девушка в красивом легком одеянии. В воздухе ощущается горячее дуновение ветра, которое отвечает ее душевному настроению. На третьей – более темные краски, а девушка склонила голову. От картины веет осенней печалью и прохладой. На четвертой картине полуобнаженная девушка лежит лицом вниз на запорошенной снегом земле. Изображение передает атмосферу чистоты и непорочности. Кароль женился на третий год своего правления в Румынии. Как и ее супруг, королева увлекалась искусством и, кроме того, была писательницей и поэтессой. Можно представить, как они, окруженные произведениями искусства, проводили свои дни в замке. Я не слышал, чтобы у Сун Хуэй-цзуна была наложница, разбирающаяся в живописи. Ли Хоучжу выбрал в жены красавицу Чжоу-хоу, а потом женился на ее младшей сестре, которая славилась еще большей красотой. Именно ей он посвятил строки «Осторожно несу в руках золотом расшитые туфли». Ни одна из Чжоу при этом не писала стихов. Похоже, здесь китайские императоры уступают Каролю.

За Музыкальным залом следует Флорентийский зал. У стены стоят три бронзовые статуэтки – копии работ Микеланджело. На стенах висят шесть известных итальянских картин. Дальше находится Венецианский зал, где хранятся копии картин Рембрандта. Оригиналы уже утрачены, поэтому копии служат единственным напоминанием о них. В Мавританском зале повсюду ковры – на полу и на стенах. Очень интересны длинные подушки: на одной такой могли бы спать десять человек. За Мавританским залом располагается Турецкий зал, а затем следует поворот направо, который открывает длинный коридор. В конце коридора снова поворот направо – там Театральный зал. Дойдя до него, посетители замыкают круг по замку. Спустившись вниз, они оказываются в оружейной комнате. После 1910 года Театральный зал переоборудовали в кинозал. Над сценой выгравировано изречение короля: «Мне по нраву любое искусство». Здесь король не только смотрел театральные постановки, но и сам иногда поднимался на сцену. В этом он схож с китайским императором Тан Сюань-цзуном[244], который был автором многих песен, в том числе «Из радуги яркий наряд, из сияющих перьев убор». Танский правитель сам режиссировал постановки и участвовал в танцах с придворными дамами. Кароль любил искусство и не допускал трагических ошибок в правлении страной, и в этом отношении он превосходит сунского Хуэй-цзуна, Ли Хоучжу и Сюань-цзуна.

Выйдя из дворца, я немного прогулялся по лесу на окрестных пригорках. Поблизости, кроме этого замка, есть еще семь-восемь других замков поменьше. Сейчас все они используются как гостиницы для туристов. В одной из таких мы остановились прошлым вечером; ее отличало роскошное внутреннее убранство. Прекраснее интерьеров замка – белый снег и зеленые деревья, которые виднеются за его пределами, и журчащие в ущелье ручьи. Ночью я проснулся. Высоко в небе стояла яркая луна; ее отраженный снегом свет лился в окно. Где-то послышался короткий собачий лай. Под тяжестью снега скрипнула и сломалась ветка. Не будь я иностранным туристом, вышел бы погулять при свете звезд. Днем вид из окна уже не напоминал неясный сон, как ночью, но дышал тем же спокойствием и был наполнен той же красотой. Кароль вызывает у меня восхищение. Художественный вкус помог ему выбрать самое красивое место, созданное Всевышним в его королевстве. Пользуясь властью, он привлек сюда рабочую силу, чтобы создать изумительный замок. Потомки ценили творение Кароля. Когда он умер, второе поколение королевской династии построило для себя новый замок, а в этом открыли музей искусства, который действует и в наши дни. Правители не могут изменить ход жизни, хоть они и наделены высшей властью. Используя свою власть для создания того, о чем народ будет помнить вечно, правитель продлевает ее.

Кароль выбрал искусство. Он знал, что река искусства никогда не иссякнет, а деревья искусства всегда будут зеленеть – в точности как река и леса вокруг замка Пелеш.

Январь 1992 года

Спокойная, непринужденная, разряженная атмосфера

Путешествуя по Германии, я по-настоящему завидовал местной атмосфере. В Пекине постоянная суета велосипедов, машин и людей. Во Франкфурте сразу после приземления ощущаешь себя легко и свободно – так бывает, когда с приходом весеннего тепла наконец снимаешь надоевшую ватную куртку. Город стоит на широкой и спокойной реке Рейн[245]. Зеленые газоны, цветущие вишни, платаны, торжественные старые церкви складываются в умиротворенную картину. Мы словно очутились в Средневековье или попали в маленькую укромную деревушку. На сердце сразу стало спокойно, будто его положили внутрь нефритового чайника.

Мы путешествовали по крупным городам на машине. На протяжении долгой поездки мне постоянно казалось, что я нахожусь на искусственном лугу или в чьем-то частном саду. Дорога то взлетала, то опускалась, то извивалась, как лента на ветру. Зеленые поля вдоль нее сменялись непроглядными лесами. Вскоре на ограждении шоссе появились изображения милого олененка – напоминание водителям об опасности выхода на дорогу диких животных. В этот момент я ощутил, что вернулся в лоно природы, общаюсь с ней и путешествую в ее объятиях.

Я изо всех сил напрягал зрение в попытке рассмотреть, что растет на изгибающихся зелеными волнами полях: кормовые культуры или зерновые. Сопровождающий сказал, что можно не вглядываться – это все пастбища для скота. Такие земли в Китае обязательно использовали бы для посевов. Как можно отдать их во власть сорных трав? К тому же я ни разу не увидел ни одной коровы. Это значит, что нагрузка на земли здесь минимальная. Видимо, раз в несколько дней сюда забредают несколько коров и равнодушно щиплют травку – немного тут, немного там. Эти земли только зовутся пастбищами, но на самом деле это просто невозделанная степь. Гигантский зеленый живой ковер раскинулся под синим небом. Он впитывает в себя солнечный свет и влагу, а взамен выпускает необходимый нам кислород. В дальнем конце ковра показался лес. Зеленое полотно стало больше похоже на кусок пирога или забытый детишками элемент конструктора. Была ранняя весна, деревья еще не окутались зеленью и выделялись темно-коричневыми красками. Четкая граница цветов подчеркивала нежную мягкость травы и создавала величественный и насыщенный пейзаж. Красота такой силы, похоже, дело рук высших сил. Большинство европейцев верят в Бога. Может быть, это его творение.

Дорога вплотную подобралась к лесу. Я приник к стеклу и попытался сосчитать пробегающие мимо деревья. Лес был густой, сосны, кипарисы, тополя, ивы и другие деревья росли в нем вперемешку. Толстые стволы сменялись тонкими, слабые деревца опирались на крепкие, гибкие ветки сплетались друг с другом. В глубине лес тонул в сплошной тени. Значит, очень долго никто из людей не заходил сюда, не трогал лес и не тревожил его, так что он стал привольно плести сеть своей жизни. Можно почувствовать, как по этой сети лес обменивается с тобой информацией. От Кельна до Франкфурта, а потом до Берлина наша машина все время мчалась меж степей и лесов. Когда же мы въехали в Берлин, бог мой, мы словно с головой окунулись в лес, самый настоящий огромный лес. Мимо то пробегали дома, то снова вставали стены деревьев. Меж их стволов я усердно выискивал людей, машины и постройки, но все напрасно. Лес был слишком глубокий и большой, как за городом, разве что стволы деревьев были чуть тоньше. Сопровождающий сказал, что раньше в нем даже можно было охотиться. Мне сразу вспомнилась марка автомобилей «Городской охотник». Похоже, что это не просто броское и красивое название. Город в лесу или лес в городе, как такое можно себе представить? Позже я купил карту Берлина и увидел на ней, что в центре города вокруг Колонны Победы разлита зелень, словно вода вокруг способного усмирить море золотого посоха Сунь Укуна.

Дома, построенные среди этих зеленых лугов и лесов, непременно должны быть красивыми. Иное было бы несправедливо по отношению к таким чудесным видам. В Германии рассматривать дома – одно удовольствие. Дома европейцев – не те же ровные прямоугольные коробки, что у нас. Они построены в едином стиле, но у каждого есть свои особенные черты. Некоторые крыши увенчивает шпиль, взмывающий в высь и острый, как шило. Поднимешь на него глаза, проследишь взглядом, а он будто указывает прямо на небо. Другие крыши – больше, без изысков и украшений, они похожи на кукольные головы и накрывают собой почти весь дом. Нужно постараться, чтобы отыскать спрятанные под ними окна и двери. Многие по форме напоминают крепкие шлемы средневековых воинов.

Есть еще покрытые соломой крыши, сделанные под старину. Под голубым небом они посылают клич к глубокой древности. Говорят, что возведение таких крыш обходится дороже прочих. По большей части крыши выложены красной черепицей, словно красные полотна реют на ветру над зелеными верхушками деревьев. Кажется, для немцев строительство крыш – это забава: обязательно нужно сделать что-нибудь эдакое. Чем больше дом, тем усерднее возводят его крышу. Яркий пример – знаменитый Кёльнский собор. Нагромождение разных по высоте башенок придает его крыше сходство с горным хребтом. Строительство собора велось с 1248 по 1880 год. Даже сейчас в нем не прекращаются работы, направленные на поддержание собора в надлежащем состоянии. Во время нашего посещения на «горных пиках» крыш висели строительные леса. Что до частных домов, то у каждого из них должен быть свой неповторимый вид. В обычае немцев – купить участок земли, позвать несколько друзей и своими руками построить дом. Это позволяет им в полной мере ощутить вкус жизни.

Кёльнский собор

Богатым лесам и красивым домам здесь противопоставляется малочисленное население. За всю дорогу за городом мы не увидели ни одного человека, да и в самих городах людей было очень мало. Несколько раз я специально пересчитывал прохожих в зоне видимости. Каждый раз их число не превышало десятка – и это на улицах, сопоставимых с Чанъаньцзе и Дун Сидань[246]. Однажды мы остановили машину возле центральной площади. Нам нужно было бросить несколько монет в автомат на обочине, чтобы оплатить парковку. Не найдя мелочи в карманах, мы решили разменять купюру у прохожих. Ждать пришлось очень долго. Наконец на углу улицы появились три пожилые женщины, совершающие променад. В другой раз мы выезжали с высокой парковки. На выезде нам преградил путь автоматический шлагбаум; чтобы он поднялся и пропустил нас, нужно было «угостить» его монетками. Я зажал педаль тормоза. Сидевший рядом товарищ, который владел немецким, поспешно выскочил из машины и отправился на поиски людей, чтобы разменять деньги. Обычно машины никогда не стоят долго на выезде с парковки, но в этот раз прошло уже целых десять минут. Как бы мы ни торопились, вокруг не было и тени людей. Казалось, мы стоим у подножия горы где-то вдали от цивилизации. Шлагбаум молча протягивал перед нами свою длинную руку.

Обняв руль, я всматривался в окно. В памяти промелькнули строки Чжу Цзыцина из его «Записок о путешествии по Европе»: поезд дополз до половины горы, где путь ему преградила корова; ничего другого не оставалось, как остановиться и ждать, пока она не уйдет с рельсов, неспешно переставляя копыта. Вот так комфортно живется европейцам. На пастбищах ни коров, ни овец, а только зеленая трава; в городах нет людей, а только пустынные улицы. Такое большое пространство для жизни дарит чувство простора в душе и легкости в теле. Чем меньше людей, тем лучше к ним отношение. В Гамбурге на расстоянии шестидесяти-семидесяти метров от нас дорогу переходил один прохожий. Мы, сидя в громадине из металла, вежливо притормозили, уступая пешеходу дорогу. На некоторых перекрестках на электрических столбах нарисована ладонь. Чтобы перейти дорогу, нужно нажать на изображение ладони, тогда на светофоре загорится красный свет, который остановит поток машин. После того как человек перейдет дорогу, красный свет гаснет сам по себе. Несмотря на большое количество автотранспорта, пешеходы чувствуют себя на дорогах вполне вольготно. Люди пользуются заботой социума, словно дарами природы. Впрочем, в отношении охраны природы люди тоже строго соблюдают общественный порядок и демонстрируют сознательную дисциплину. Дисциплина – общественная добродетель. В Китае я слышал, что если немец переходит дорогу, то даже глубокой ночью при полном отсутствии машин и других людей он все равно будет ждать нужного сигнала светофора. В этот раз я увидел немецкую дисциплину собственными глазами. Здесь соблюдаются принципы вежливого вождения. Те, кто поворачивает, пропускают тех, кто едет в прямом направлении. Машины на второстепенной дороге пропускают машины на главной дороге, соблюдаются другие правила. Пропустить того, кто спешит, здесь – обычное дело. В Пекине машины часто теснят велосипедистов, а те уворачиваются от них и подрезают. Общая непринужденная атмосфера делает людей уступчивее. Это не направлено на конкретного человека, а является выражением довольства и уважения к окружающей среде в целом.

Одним словом, как в сельской местности, так и в городах Германии царит спокойная, непринужденная, разряженная атмосфера. Чем нас привлекают луга или морское побережье? Атмосферой простора и свободы. Огромными бескрайними пространствами, на которых ничто не заграждает обзора. Как ни вслушивайся, никакие звуки искусственного происхождения не потревожат твой слух: здесь только звуки природы. Именно в такие моменты осознаешь существование человечества и его главенствующую роль. Люди обращаются к природе, чтобы дать волю долго сдерживаемым в тисках города зрению и слуху и выдохнуть всей грудью. Поэтому когда город способен двадцать четыре часа в сутки дарить тебе зелень и спокойствие, – это ли не счастье!

12 апреля 1997 года

Беречь природу, чтобы жить

Австралийцы ведут пасторальную жизнь. Ее условия даровала им сама природа. Площадь Австралии – 7,68 миллиона квадратных километров, что ненамного меньше площади Китая. Однако ее население составляет всего лишь девятнадцать миллионов человек – малую часть китайского населения. Какое огромное пространство для жизни! Как будто один человек спит на кровати площадью в десять квадратных метров. Можно лечь и вдоль, и поперек, можно как угодно крутиться и кувыркаться – это простор для души.

Австралия не просто государство, а целый материк, дрейфующий в океанских водах Южного полушария. На других омываемых тем же океаном материках, таких как Азия, Африка и Северная Америка, в жуткой тесноте прижаты друг к другу множество стран. В такой толкотне неизбежно кто-то кому-то отдавит ногу, толкнет локтем в бок или даже заедет кулаком в нос, поэтому сотни и тысячи лет они живут в постоянных спорах и рознях. Ни дня не проходит без конфликтов. Австралия же в полном одиночестве раскинулась в южной части Тихого океана и сама распоряжается всей территорией, если не принимать в расчет несколько близлежащих островных государств. Синие воды отделяют материк от всего мира. Циновка зеленых полей тянется до горизонта. За двести лет существования в качестве государства Австралия не подвергалась вторжениям – только японцы сбросили несколько бомб во время Второй мировой войны. Скучно Австралии, даже поругаться не с кем. Ей можно «выкидывать коленца» и кричать во весь голос и при этом не бояться кого-то задеть или потревожить.

Вода со всех сторон окружает Австралию, которая имеет множество гаваней и известных портовых городов, таких как Сидней, Мельбурн и Брисбен. Из них поток просачивается вглубь материка, словно пальцы океана обхватывают землю. Наполненные живой синевой извилистые линии прорезают зеленые поля и леса, обступают белые дома с красными крышами. В государственных учреждениях и в туристических местах Австралии часто можно увидеть крупномасштабные фотографии страны. Эти тщательно отпечатанные фото выражают гордость австралийцев и их трепетное отношение к своей стране.

В синих водах океана плывет драгоценный камень в форме сердца. Благодаря многочисленным лесам и полям он в основном окрашен в зеленый, только пустыни в северной части материка добавляют ему оранжево-желтого. Кстати, в Австралии добывают уникальные драгоценные камни – опалы. Для транскрибирования их названия на китайский язык используется сочетание иероглифов «ао бао», в переводе означающее «австралийское сокровище».

По приезде в Австралию мы заявили о своем желании посетить обычную ферму, чтобы воочию увидеть, из каких клеток построена эта пасторальная жизнь. В один из дней мы покинули промышленный Мельбурн и отправились в поселок Эвертон. До него нам предстояло проделать путь длиной в двести пятьдесят километров. В спокойном и чистом поселке, похожем на парк, проживает всего четыре тысячи человек. Не зря тут говорят, что как бы ни был мал городок, в нем обязательно найдутся церковь, кофейня и китайский ресторан. Эвертон полностью оправдал это утверждение, что говорит о его культурном многообразии. Все три заведения построены из красного кирпича и стоят на лужайках в тени деревьев.

Хозяином фермы оказался университетский профессор. Ферму он купил четырнадцать лет назад. К этому его побудила очень простая причина – семья хотела, чтобы их четверо детей росли на природе, вдали от городского шума. Жена профессора работает учителем средней школы. Она приехала из города в сельскую местность, чтобы преподавать. Здесь их дети один

за другим окончили начальную и среднюю школу и поступили в мельбурнские университеты. Теперь они работают вдали от дома. Больше всего отец гордится младшей дочерью, которую пригласили в Англию преподавать английский язык. Их ферма – классический образец привязанности австралийцев к природе. Сейчас хозяин разводит быков и держит виноградник, урожай с которого идет на винодельню. К тому же он все еще преподает в университете. Его ферма отличается высоким уровнем применения науки и разных технологий. Он пригласил нас посмотреть винодельню. Дорога туда напоминала ленту поверх зеленого ковра. С обеих сторон дороги высились огромные, как великаны, уникальные австралийские эвкалипты. Когда они вырастают достаточно большими, кора облезает с них и обнажает под собой неровный ствол серо-белого цвета толщиной в несколько обхватов.

Австралийская ферма

Среди зелени и тени от молодых листьев ход времени ощущался особенно остро. Хозяин фермы с гордостью рассказал, что купил ее у человека, который впоследствии стал премьер-министром Австралии. У дороги еще можно увидеть дом, в котором тот жил.

Наша машина остановилась перед грядой холмов. На ровной площадке под открытым небом стояли шестьдесят больших стальных емкостей, между ними тянулись трубы. Еще здесь были несколько вилочных погрузчиков и заполненное дубовыми бочками хранилище. Владельцем винодельни оказался мужчина, разменявший пятый десяток. По его словам, на винодельне используется некий сорт винограда с особым вкусом, из которого получают вино, предназначенное для определенного круга потребителей. Владелец винодельни уже пять раз бывал в Китае на винном заводе в городе Цзаоян провинции Хубэй. Больше всего ему там нравится нетронутая природа глубоко в горах. Все оборудование винодельни стояло под открытым небом. Меня это удивило. Я спросил хозяина, как же они защищаются от ветров, дождей и пыли, если тут нет даже самого простого навеса? Он сказал:

– Ветер бывает, но пыли нет. В сезон виноделия обычно дует легкий ветерок и ярко светит солнце. К тому же емкости герметичные, и дождь им не страшен.

Действительно, нигде в поле зрения не было открытой земли. Зеленая трава со всех сторон словно подталкивала винодельню к склону холма в объятия леса. Технический прогресс заставил нас принять одну новую концепцию – инженерную психологию, направленную на улучшение взаимодействия человека с машиной. Теперь я подумал о другой концепции – природной психологии, призванной воссоединить человека с природой. Так технологический прогресс, сделав круг, возвращает человечество обратно к природе.

История Австралии как государства насчитывает чуть больше двухсот лет. Англичане основали здесь свои колонии и набросились на материк, как голодные собаки на мясо. В столице Австралии городе Канберре в историческом музее, расположенном в парке на берегу озера, хранятся старые фотографии. На них запечатлено, как в те годы возделывали земли, добывали руду, вырубали деревья и опустынивали степи. Осознание происходящего пришло к австралийцам достаточно рано: начало всеобщему экологическому образованию было положено уже в 1970-х годах. Сегодня по природоохранным технологиям и успехам в деле сохранения природы Австралия занимает ведущее место в мире.

Австралия – еще и страна ресурсов. В западной части добывают руду, алмазы и жемчуг. Местный жемчуг бывает черного, розового и фиолетового цвета. Он не только очень чистый, но и имеет особую форму и практически не требует обработки перед экспортом. На юге добывают уникальные опалы, не имеющие конкурентов. Все побережье богато морепродуктами. Австралийцы не разводят рыбу искусственно, а ловят ее в естественной среде. Поймать рыбу в море не составляет никакого труда. Поварам в ресторанах перед тем, как приготовить рыбу, часто приходится убирать из пасти рыболовные крючки. Раковины моллюсков, ожидающих своей очереди на кухне, нередко покрыты морской тиной. Кроме драгоценных камней, полезных ископаемых и жемчуга, есть еще овечья шерсть, пески и леса. Вся оставшаяся территория отведена под пастбища. Австралия оказалась природным раем. Ей не нужно изо всех сил бороться за звание великой военной или экономической державы, как США или Японии. Ей достаточно быть страной, где защищают природу и берегут ее дары, тогда вся большая семья будет сыта и довольна.

Повсюду в Австралии мы ощущали влияние политики, нацеленной на использование и сохранение природных преимуществ. Прошедшие в Сиднее Олимпийские игры позволили Австралии продемонстрировать эту политику миру. Вокруг главного стадиона установлены двадцать семь прожекторов, работающих исключительно на солнечной энергии. Оба холма, на которых раскинулся Олимпийский парк, покрыты ковром зеленой травы. Никто не догадывается, что раньше здесь были отстойник для сточных вод и городская свалка мусора. По решению властей мусор закопали на глубине девять метров. В любом австралийском городе или селе, так же как и вдоль автодорог, вы не найдете ни кусочка голой земли. Если это не газон, то под каждым деревом и в любом другом месте почву укрывает слой искусственно измельченной древесной стружки. Вот проявление настоящего уважения и бережного отношения! В Австралии мужчины и женщины, взрослые и дети, все любят делать пробежки, гулять по улицам, плавать – одним словом, погружаться в природу и носить минимум одежды. Мне кажется забавным, что здесь нет голой земли, но полно полуодетых людей. Наверное, это лучшая форма единения с природой.

Конечно, австралийцы не согласны мириться с утверждением, будто они живут лишь на то, что даровал им Господь. Они стремятся изменить имидж страны со «страны-фермы» или «страны-рудника» на имидж «интеллектуальной страны». Это выражается в их миграционной политике. Каждый, кто подает документы на переезд в Австралию, должен быть специалистом в какой-либо отрасли науки или техники. Смысл этой политики заключается в улучшении качества населения при контроле его численности. Австралийцы не хотят, чтобы ресурсы, дарованные им свыше, были быстро растрачены.

Они берегут природу, чтобы обеспечить лучшее будущее для человечества.

Март 2001 года

Озеленители – любители природы

Горы не стареют

В романе «Троецарствие» есть глава, повествующая о решающем сражении между Пан Дэ[247] и Гуань Юем. Пан Дэ отправился на него с гробом в знак того, что в сражении один из них непременно погибнет. Ничего, если это будет сам Пан Дэ, его положат в этот гроб, и дело с концом. Вот какой силой духа обладал этот мужественный человек! Пожалуй, такая сила способна проявиться лишь в условиях войны. Многие узнают о ней только из книг. Среди горных ущелий я повстречал одного никому не известного старика. Он тронул мою душу даже больше, чем тот отрывок из «Троецарствия».

За окном высятся тополя и ивы. Дом стоит в ущелье, среди гор, сплошь заросших деревьями. Мы расположились на кане, сидим по-турецки, беседуем и будто плывем на корабле в окружении зеленых волн. От дуновений ветра с верхушек деревьев катится шум, похожий на шум прибоя. Между листьями сверкают блики, как на воде от солнца.

Я знаю, что за этим ущельем лежит северо-западная часть китайской провинции Шаньси. Там часто свирепствуют жестокие ветры, приходящие из Сибири. Засухи, заморозки, пыльные бури и прочие катаклизмы – враги всего живого обосновались в Шаньси. В далеком прошлом ветры наносили столько песка, что он укрывал собой городскую стену. В исторических летописях уезда говорится: «Сильный ветер, дующий навстречу корове или лошади, заставляет животное пятиться, или ветер поднимает его на два-три чжана вверх, после чего животное падает». Однако напротив меня с трубкой в руке сидит маленький сухонький старичок, благодаря которому в этой опасной местности возник окружающий нас сейчас зеленый оазис.

Я еще кое-что знаю об этом доме с тремя комнатами: старик остался здесь один, наедине со своими гробом. Гроб стоит в восточной комнате, только одна стена отделяет его от старика. Каждое утро старик встает, берет охапку дров и варит рис. Захватив сухой паек и положив на плечо лопату, он поднимается на гору или спускается в ущелье. Возвращается вечером, ужинает, выкуривает трубку и ложится спать. Ему было шестьдесят пять, когда он организовал бригаду из семи стариков и начал заниматься озеленением ущелья. Пятеро из нее уже умерли, но ущелье и горные склоны преобразились – зазеленели. Сейчас старику восемьдесят один год. Он знает, что однажды утром не сможет подняться, поэтому и приготовил для себя гроб. Его почтенная супруга прожила с ним всю жизнь в горести и радости. Как-то раз он вернулся домой и нашел ее на кане мертвой. Сыновей у них не было. Единственная дочь работает в городе. Сколько раз она уговаривала его переехать к ней и жить в свое удовольствие, но старик не соглашался. Он считает, что смысл его в жизни в том, чтобы сажать деревья. Только гроб поставит завершающую точку в осуществлении этого смысла.

Старик неспешно вел рассказ, постукивая по чашечке курительной трубки. Представитель сельских властей рядом с ним почтительно вставлял свои дополнения… Целых пятнадцать лет! Они озеленили ущелье, создали семь ветрозащитных лесополос, посадили 3700 му лесных сетей[248]. Прошлой зимой на выделенные лесхозом средства в каждый двор села купили по телевизору. Разве это не чудо! Старик не собирается останавливаться на достигнутом. Он намерен сажать деревья, пока может ходить. Наша беседа то и дело касалась грани между жизнью и смертью, но при этом оставалась вполне непринужденной. Хозяин дома считал деревья, как плошки на кухне, отпускал шутки, хлопая ладонью по стене, затягивался трубкой… Таких интервью у меня еще не было.

Мы закончили беседу дома и вместе со стариком отправились в ущелье посмотреть на деревья. Крепкие тополя и ивы заполнили низину и половину горного склона. Корней не видно, нижние половины стволов укрыты спустившимися с гор селевыми массами, но деревья стойко выдерживают натиски селей. Теперь форма горы не такая покатая, как раньше: ярусы лесонасаждений образовали на ней ступеньки. Старик заговорил:

– Тут и под корнями деревьев слой илистой грязи толщиной два метра. Отличная почва!

Действительно, сохраняя землю, мы даем жизнь деревьям, а деревья сохраняют для нас землю.

Полюбовавшись деревьями, мы вернулись ко въезду в село и стали прощаться. Опираясь на палку, старик медленно побрел в свой зеленый дворик. Мне снова вспомнился поджидающий его гроб, и в носу защипало. Может, старик зайдет сейчас в свой дом и больше никогда не выйдет. Как политик Чжоу Эньлай подписывал документы на больничной койке, а математик Хуа Логэн умер за кафедрой во время лекции, так и этот простой крестьянин из захолустья до последней минуты верен своему делу. Когда отдаешь ему все, граница между жизнью и смертью стирается. Старик уже материализовал свою жизнь: созданное им останется и после его кончины. Теперь он навеки связан с этими горами и будет существовать вместе с ними всегда, как существует свет луны и солнца. Дарвин и Эйнштейн говорили, что не боятся смерти, потому что они уже совершили открытия, которые должны были совершить. Вот и старик так спокоен, потому что уже отдал свою жизнь горам. Его фамилия – Гао, а имя – Фу. Благодаря этому никому не известному человеку я постиг одну истину: горы не стареют.

Декабрь 1987 года

Ты под каким платаном?

Вот уже несколько лет душа моя не на месте – давний долг лежит ней тяжелым грузом. Несущиеся навстречу знакомые горы, лишенные растительности, всколыхнули воспоминания. Машина переехала через мост, и среди бескрайнего желтозема вдруг взметнулось зеленое облако. Оно обогнуло гору, закрыло низину, спрятало под собой белые домики с синими крышами. Сердце мое забилось чаще, необъяснимая грусть и раскаяние охватили меня. Вот и приехали. Почти приехали. Как ему живется сейчас?

Я уже бывал тут, весной лет пять тому назад. Здесь раскинулось известное своей засушливостью скалистое желтоземье. Поднимешься на пригорок, смотришь вдаль – видишь желтые горы и желтую землю. Если подует ветер, небо становится желтым. По прошествии времени здесь свершилось чудо: учитель Линшанской школы вместе с учениками начиная с 1966 года стал сажать деревья. За восемь лет они посадили больше тридцати тысяч деревьев, озеленили одну автодорогу, два ущелья, три моста и одну деревню. Линшан превратился в оазис среди пустыни. Путники часто останавливаются здесь, чтобы отдохнуть и насладиться прохладой. Что же школа? Она теперь передовое, широко известное учреждение. Ее удостоили многих наград.

В тот раз нас принимала молодая учительница по фамилии Ван. Красивая и статная – сразу видно, что из местной крестьянской семьи. Я спросил ее:

– Эти деревья – ваша заслуга?

И без того румяное лицо учительницы зарделось еще больше, она залилась краской до самой шеи. Я не стал вдаваться в подробности и расспросил ее в общих чертах про школу. Она провела нас по территории. Позади школы находился небольшой фруктовый сад. Чего в нем только не было – персики, абрикосы, груши, финики, яблони, грецкий орех. Сад утопал в зелени. Учительница сказала:

– Хоть деревья и небольшие, но все плодоносят. Если бы вы приехали осенью, то попробовали бы наш урожай.

Больше всего нас поразил растущий у дороги серебристый тополь. Сквозь белизну прямого как стрела ствола проступала синева. Зеленый цвет блестящих листьев был насыщенным, почти черным. Аккуратная крона врезалась в синее небо. Вдруг я заметил человека. Ему было за сорок лет. Он лил воду в канаву под деревом. Увидев нас, он поспешно собрал инструмент, обошел тополь и скрылся из виду.

Я попросил учительницу рассказать о том, как они сажали деревья. Она перевела взгляд на товарища Ли из уезда, поджала губы:

– Что тут рассказывать? Эти деревья растут дольше, чем я преподаю!

Да, учительнице и тридцати нет, она сама еще «молодой росток», но моя работа – брать интервью. Я должен был выполнить задание, поэтому продолжил задавать вопросы. Учительница стала отвечать. Когда я достал блокнот, она разволновалась:

– Ой, только вы там про меня ничего не пишите. Это не я, это учитель Сюэ… То есть товарищ Сюэ Мин. Это с ним ученики сажали деревья!

Тут настала моя очередь волноваться.

– Товарищ Сюэ Мин? Кто это?

Учительница начала рассказывать. Сюэ Мин – ее бывший учитель. Он приехал в местную школу, когда началась сельскохозяйственная кооперация. Деревня в то время была настолько бедной, что в ней не имелось даже здания для школы, поэтому уроки велись в двух пещерах у горы. Позже учеников прибавилось, и они перестали помещаться в пещерах. Тогда учитель Сюэ решил сажать деревья и строить помещение для школы. Он прошел пешком по горам сто двадцать ли и принес связку саженцев, на которые потратил всю зарплату. В связке не было и двух десятков драгоценных деревцев. Сюэ Мин аккуратно разрезал длинные саженцы на короткие и посадил их у дороги перед школьными воротами. Саженцы оправдали возложенные на них надежды и сегодня уже выросли в несколько раз выше домов. Затем Сюэ Мин обустроил питомник для деревьев, начал прививать плодовые деревья… Учительница Ван вела свой рассказ с большим воодушевлением, щеки ее так и пылали:

– По правде говоря, все, что здесь есть, – дело рук Сюэ Мина. Учеников в школе не больше пятидесяти. От детей помощь небольшая, они могут подать саженцы, утрамбовать землю. А пронести саженцы через горы, ямы копать, заботиться о насаждениях – это все он. Однажды ночью была сильная гроза. Он беспокоился о саженцах, встал с кровати, снял дверь с петель и отправился на берег реки, чтобы перегородить путь воде. Не подоспей люди вовремя, его бы вместе с дверью смыло в ущелье. Он не только деньги вложил в эти деревья, но и чуть жизнь свою за них не отдал.

Учительница замолкла на полуслове. В ее торопливых словах я почувствовал большое уважение к Сюэ Мину, а еще непонятный мне гнев. Она не стала больше ничего говорить и повела нас смотреть помещения, построенные из посаженных им деревьев, парты, стулья, школьные доски и баскетбольные стойки, сделанные из них же. Я спросил:

– А где же сам Сюэ Мин?

Учительница снова переглянулась с товарищем Ли и ровным голосом ответила:

– Он сегодня не в деревне, уехал по делам.

Ночевал я в школе. На небе ярко светила луна и виднелись редкие звезды, стрекотали цикады. На финиковых деревьях на заднем дворе буйно цвели мелкие желтые цветочки. От них в ночной тиши растворялся сладкий аромат. Лежа на маленьком кане, я размышлял о чуде, произошедшем на засушливом Лёссовом плато. Было трудно уснуть. Время шло, звуки стихли. На бумаге, закрывавшей окно, причудливым узором плясали тени от веток. В какой-то момент в окне возник похожий на великана силуэт большого дерева. Я догадался, что это был тот самый серебристый тополь, который я видел днем. Тень беззвучно приникла к квадрату окна, стала медленно ползти на восток и исчезла. Ближе к исходу ночи я провалился в сон.

Когда я проснулся, в окно смотрело утреннее солнце. Я вышел за ворота школы. Деревья на окраине деревни были уже политы. В двух бороздах на обочине дороги влажными бликами отражались солнечные лучи. Вот и завтрак прошел, а я так и не дождался появления Сюэ Мина. На обратном пути в машине я без обиняков спросил товарища Ли:

– Об этой школе уже много раз писали в газетах, как же так вышло, что в статьях нет ни слова о Сюэ Мине?

– Что говорить о газетах, если он даже на вручение наград не ходит! – товарищ Ли завершил фразу долгим вздохом.

– Почему не ходит?

– Потому что он из «пяти вредных элементов»[249], из кулацкой семьи.

У меня загудело в голове. Я долго не мог вымолвить ни слова, а товарищ Ли продолжал:

– Ты этого не знаешь, но он не просто «вредный элемент», а еще и «нелегал». Его давно нет в списках управления образования. Наверху сказали, что дети кулаков не могут учить детей крестьян-бедняков. Людям не хотелось с ним расставаться, а ему не хотелось покидать детей и саженцы. Вот он и не ушел. Раз ему запретили преподавать, то он стал сажать деревья. За восемь лет сделал такое большое дело!

– В следующий раз я обязательно должен посмотреть на этого «нелегала», – сказал я.

– На самом деле ты его уже видел.

– Правда? Когда?

– Вчера. Это был тот самый человек под деревом, который сразу ушел, как увидел нас.

– Вот оно что, – я пытался восстановить в памяти образ того человека.

Вдруг мне в голову пришла одна мысль. Я высунулся из окна, взволнованно оглядываясь назад. Одинокий высокий серебристый тополь безмолвно стоял на окраине деревни, а расстояние между ним и машиной постепенно увеличивалось. Меня охватила безграничная грусть. Товарищ Ли поспешил все объяснить:

– Это действительно невозможно. Приказ сверху. Нельзя ему встречаться с кем захочет.

Я не нашелся, что возразить. Пусть даже он «нелегал», и к нему применили такие меры, но я не могу понять, как в этом мире живому человеку можно запретить показываться людям и разговаривать с ними. Он делает такие добрые дела и оставил столь глубокий след в сердцах людей, а его имя запрещено писать в газетах. Он лишен права пользоваться честно заслуженным уважением!

В тот день, приехав в редакцию, я долго сидел один в свете лампы перед чистым листом бумаги.

Прошло несколько лет. Стремительно исчезающий силуэт Сюэ Мина под серебристым тополем прочно засел у меня в голове. Все это время я корил себя за то, что не смог тогда замолвить за него и словечка. Пришло время вернуть мой давний долг.

Я прошел через ворота во двор школы. Шел урок, во дворе было тихо. На ветках, выглядывающих из-за забора заднего двора, висели белые груши и красные финики. Вдоль стадиона добавилось два ряда классов. Возле помещений рос японский перец, усеянный гроздьями плодов, которые походили на красные бусины. Кажется, это элитный сорт «Дахунпао». По всему школьному двору плыл его аромат. Урок закончился, и учительница Ван вышла из класса. Отряхивая с рук пыль от мела, она обрадованно сказала:

– А, так это вы к нам пожаловали!

Она повела меня в учительскую, по дороге наказывая ученикам:

– Сбегайте за учителем Сюэ.

В учительской стало просторнее, чем раньше. Прямо в центре стены красовалось огромное красное знамя с торжественной надписью:

«Товарищу Сюэ Мину,

посадившему десять тысяч деревьев и воспитавшему целое поколение».

Увидев знамя, я захотел быстрее встретиться с самим Сюэ Мином. Мы с учительницей отправились к окраине деревни. По соседству с серебристым тополем теперь в два ряда росли высокие платаны. Мне подумалось, что, может, в этот раз Сюэ Мин поливает один из них. Макушки близлежащих желтых гор теперь тоже зеленели. В низине появился большой участок молодого леса. Учительница заговорила:

– Вы и представить себе не можете, как учитель Сюэ любит этот лес! А пастухи из других деревень тайком запустили овец в низину. Сюэ Мин не давал им пускать овец. Тогда его еще не реабилитировали. Так пастухи накричали на него, чтобы он, мол, не забывал про классовую борьбу. Сюэ Мин не стал больше с ними разговаривать, а пошел и позвал нас…

При этих словах в моей памяти снова всплыл образ уходящего Сюэ Мина. Сколько ему пришлось вынести, какой же он твердый и верный своему делу человек! Наконец-то все унижения остались позади.

Из низины вынырнули ученики и наперебой закричали:

– Мы все обежали. Его нигде нет.

Учительница обратилась ко мне:

– Сюэ Мин теперь директор объединенной школы нашей коммуны. Дел у него невпроворот. Его даже другие коммуны приглашают провести инструктаж по вопросам озеленения.

Легкий ветер покачивал ветки деревьев, заполнявших склоны и низины. Где же его отыскать?

Я почувствовал легкую досаду. Похоже, сегодня меня опять постигла неудача. На самом деле возможно, что Сюэ Мин не стал бы со мной говорить. Больше десяти лет горечи и обид – и ни слова об этом, а теперь слава и почет – разве захочет он что-либо к этому добавить? Деревья не умеют говорить, но под ними лежат тропинки, которые ведут к человеку. Я смотрел на раскинувшийся передо мной лес, а видел исчезающую тень Сюэ Мина. Хороший человек, под каким ты сейчас платаном, среди каких тополей?

Сентябрь 1980 года

Каждый раз, когда я вижу зелень, то вспоминаю женщину-лесотехника – Ван Сяоин

С нашей встречи на Большом Северо-Западе твой образ, нет, та вера, которую ты олицетворяешь, врезалась в мою память и всегда светит мне, как яркая звезда на ночном небе. Эта идея, эта воля, это мышление, это сознание. Достаточно одной только зеленой среды, способной освободить и взволновать мою душу.

Я увидел тебя в номере небольшой гостиницы. Ты постучала в дверь, вошла и села на диван. Тебе было около пятидесяти. Темная кожа, выпирающие синие вены на руках, морщинки на лице. Помню твою гордую осанку, трогательный голос и открытую улыбку. Не ожидал, что ты такая. Ты улыбалась мне, сидя на диване в ожидании моих вопросов. За окном открывался прекрасный вид на зеленые ивы и красные цветы.

Ты заговорила о прошлом. Твои глаза заискрились молодым блеском. В 1950 году ты восемнадцатилетней девчушкой приехала в Синьцзян в составе армии. Было жаркое время уборки хлебов. Ты стерегла гумно под абрикосовыми деревьями на родине уйгуров на юге Синьцзяна. В пекле северо-запада, где на раскаленном песке можно жарить лепешки, любая зелень и тень дороже золота. У тебя зародилась идея – пойти учиться лесоводству, чтобы выкрасить Гоби зеленым. После учебы ты приехала в Шихэцзы. Эти бескрайние желтые пески открывали широкий простор для зеленых красок. В день приезда тебе не нашлось жилья, и ты коротала ночь на печи в кухне-бараке. С землемерным шестом в руках ты делала измерения и разметку. Зимой в сугробах по колено сапоги и штаны покрывались ледяной коркой. Весной ветер и песок рисовали морщины на твоем очаровательном личике. Летом под беспощадно палящим солнцем твоя нежная кожа сначала краснела, а потом темнела. Ты, девушка из благодатного края, упрямо шла к своей цели. На месте не оказалось деревьев, пригодных для озеленения. Ты отправилась за ними в горы на северо-восток. Собранные днем семена ты растирала между ладонями вечером в гостинице, чтобы освобожденные от лишних оболочек они лучше проросли. Семена были сырые. На обратном пути в поезде на каждой станции ты подставляла их ветру, чтобы подсушить, а потом снова растирала между ладонями. Руки покраснели и распухли. Ветер подхватывал выброшенные из окна поезда оболочки и разносил их вдоль путей. Вот такая это была командировка! Вот откуда эти вздутые вены на руках.

Зеленый цвет символизирует все живое, а живое взращивают люди. Сейчас в этом новом городе в Гоби посажено 1,54 миллиона деревьев двухсот разных пород. За пределами Шихэ-цзы тянется лесополоса длиной тридцать километров. Живая зелень одержала победу над мертвой пустыней. Только твоя молодость за это время ушла незаметно и безвозвратно. Ты провела ее не на пьянках и гулянках, не на овощном базаре большого города и не на горячем кане в маленьком доме. Ты выстояла в песках пустыни, растворила ее в дождях, развеяла по ветру, смешала с землей, превратила в зеленый город. За окном колышутся занавеси ивовых веток, серебристые тополя отбрасывают благодатную тень. Ты сидишь на диване с блестящими глазами, окутанная сверкающими в лучах солнца пылинками, похожая на статую, которая посвящена твердости и решительности. Не знаю почему, но с тех пор как я покинул северо-запад, стоит только мне увидеть зелень, то сразу вспоминаю тебя. Вспоминаю нашу встречу и твои слова. Недаром люди выбрали зеленый цвет в качестве символа жизни.

Живое существо пребывает в спокойствии, пока его что-то не потревожит. Не бывает роста без сдерживания и выживания без разрушения. Только преодолев все это, возникает жизнь. Когда ты собирала опухшими красными руками семена в горах Хингана и несла на худеньких плечах охапки саженцев по склонам Тянь-Шаня, когда в пустыне Гоби пробивались ростки, уходили в почву корни и выплескивалось зеленое облако листьев, уже тогда началась революция, сносившая живое на своем пути. Кое-кто полагал, что деревья в городе нужны только для красоты (конечно, некоторые понятия не имели о том, что такое экология). Любовь к украшательству – признак буржуазного класса. Значит, деревья надлежит истребить. Несчастные саженцы походили на недавно оторванных от матери малышей, кости их были слабыми, руки и ноги – очень тонкими.

Они еще так нуждались в твоей заботе и защите. И все за считанные дни погибли под пилами и ножами. Они не могли дать отпор людям, которые рубили их ветки и вырывали корни. Тогда ты пряталась дома, не в силах видеть этот ужас.

Вечером старый садовник по доброте душевной привез тебе полную тачку веток:

– Бригадир, столько лет труда! Деревья все вырубили, возьми хоть ветки на растопку.

Ты припала к тачке и разрыдалась. Ветки не взяла, сжечь их не поднялась бы рука. Потом долго неподвижно лежала в кровати. Сын подходил и спрашивал:

– Мама, ну чего ты так расстроилась?

– Тебе не понять. Эти деревья, так же как и ты, – частичка меня самой!

Когда я слушал эту историю, по моим щекам тихо текли слезы. Следы от них остались на страницах блокнота. Люди говорили, что ты тронулась умом. Подобно тетушке Сян Линь[250]ты ходила по разным местам и всем, кого встречала, говорила: «Верните мне мой питомник деревьев! Верните мои саженцы!» Тебя перевели на завод в бригаду вторичных промыслов. Это не изменило твоего настроя, ты по-прежнему просила у всех: «Верните мне мой питомник! Я должна вернуться!» Все в городе сочувствовали тебе. Осунувшееся лицо, дрожащий голос, руки с вздувшимися синими венами и глаза, которые больше не могли плакать.

Все прошло. Так бывает в жизни: «Степные пожары / дотла не сжигают ее. / Лишь ветер весенний / подул – и рождается вновь»[251]. Питомник наконец вернулся к тебе. Все началось опять. Снова ты, расправив плечи, ходила в горы Тянь-Шаня выкапывать деревья и в Хинган собирать семена. Я видел, в твоем питомнике, куда ни глянь, все залито зеленью – молодой зеленью. Весь сад утопает в неудержимой юной зелени, но есть там одно особенное дерево. Очень высокое, оно стоит отдельно от других, кора его растрескалась, а уже несколько поблекшая крона простирается, словно крыша. Это дерево – единственный счастливчик, избежавший гибели во время «революции».

Я долго стоял под ним, и все это время ты была рядом. Я больше ни о чем не спрашивал, а ты ничего не говорила. Наше молчание под этим деревом глубоко врезалось мне в память. Впоследствии, где бы я ни оказался, стоит мне увидеть листву или зеленую сосну на берегу, я сразу вспоминаю ту сосну и тебя под ней. Разве дерево – это просто листья и ветки? Разве человек – это просто организм? Нет! Это еще и надежда, и вера, и воля.

Женщина неразрывно связана с материнской любовью. У тебя двое сыновей. Женщина из лесхоза сказала мне, что до подросткового возраста твои дети звали ее мамой, а тебя считали тетей. В твоем сердце есть только деревья, они занимают все твое время. Ты отдала им свою материнскую любовь, а заботу о сыновьях поручила другим людям. В восемнадцать лет ты покинула родительский дом, тайком записалась в армию, прыгнула в машину, и только тебя и видели. Мама, провожая тебя, бежала за грузовиком. В облаке пыли и выхлопных газов ты смогла разглядеть только ее неясную фигуру, утирающую слезы. С тех пор прошло уже несколько десятков лет, а ты ни разу не приезжала в родительский дом. Каждый раз в командировках, когда поезд проезжал мимо Баоцзи[252], ты смотрела на Циньлин[253] и думала, что, может, прямо сейчас мама стоит у ворот и думает о тебе. Но сейчас ведь самое время, чтобы высадить семена, которые ты везешь, и скрепя сердце ты ехала дальше. Так раз за разом, год за годом. Гоби зазеленела, деревья на улицах выросли, а мамины волосы поседели. Мама решила, что не может больше ждать. Как раз в то время, когда я брал у тебя интервью, она сама приехала к тебе за тридевять земель. Ехала она с мыслью отругать как следует свою бессердечную дочь! Пока шла по утопающим в зелени улицам, простила тебя. Все чувства, вся любовь в этой зелени. Зеленый цвет не такой горячий, как красный, и не такой холодный, как синий. Его красота и мягкость утешают, успокаивают, наводят на размышления. Я знаю, что для создания этого нежного цвета необходимы чувства и душа. Каждый раз, видя его, я невольно вспоминаю тебя, как ты слезами и потом создавала эту зелень, отдавала ей душу, окрашивала в зеленый цвет земли родины.

За свою журналистскую карьеру я повстречал огромное количество людей, но только тебя я вспоминаю так часто. Зелень есть в любом уголке земли, а в каждом зеленом дереве есть частичка тебя.

Октябрь 1983 года

Дом престарелых деревьев

В нашем мире есть справедливость и есть естественный отбор. Для того чтобы жить, расти и размножаться, деревьям достаточно земли, воды и солнечного света. Специалисты подсчитали, что в каждом квадратном метре земли содержится больше десяти тысяч семян, а под каждым деревом могут сосуществовать до ста пятидесяти видов растений. Земля дает деревьям еду, дождь и роса – питье. Они растут под лучами солнца. У деревьев есть не только силы, но и право на жизнь.

Люди зачастую предают деревья. Человечество по большому счету вышло из леса, лес когда-то был нашим домом. К сожалению, как пожилые люди в обществе страдают от невнимательного к ним отношения, так и старые деревья бывают брошены. К счастью, в мире не переводятся добрые люди. Собирая материал о старых деревьях, я неожиданно наткнулся на необычный парк – «Дом престарелых деревьев». Хозяина парка зовут Ван Сянцзэ, он предприниматель, родом из района Лайшань городского округа Яньтай. Он вырос в сельской местности. Возле дома, где прошли его детские годы, росли огромные деревья, отбрасывающие густую тень. Они стали его лучшим воспоминанием о детстве и навеки посеяли в его сердце любовь к растениям. Он добрый и сострадательный человек, заботится и о старых людях, и о старых деревьях. Когда его компания стала приносить небольшой доход, он принялся брать под опеку старые деревья.

Во время прогулки по парку Ван Сянцзэ рассказал мне, как начал спасать, лечить и собирать их. Восемнадцать лет назад в одной из командировок из окна машины он увидел вдалеке гору, густо покрытую лесом. На ней велись взрывные работы. Сделав крюк, он подъехал к горе поближе и заметил там неизвестное ему дерево. Оно стояло на границе двух утесов. Над крепким стволом высилась крона, усеянная белыми цветами, которые сияли, как иней. Толстые корни, похожие на выпуклые вены на руках старика, упрямо вонзались в щели между камнями, цеплялись за каждый камень, стремясь выжить. Земля дрожала от грохота взрывов. Дерево утопало в пыли, которая душила его. Казалось, еще один толчок – и оно рухнет. Местность назвалась Хуанчаогуань – застава Хуан Чао[254]. Говорят, во времена восстания здесь стояли войска Хуан Чао, и к местным деревьям солдаты привязывали своих лошадей. Ван Сян-цзэ обратился к рабочим: «Вы взрываете гору, и дерево все равно пропадет. Лучше продайте его мне». Он купил дерево за шесть тысяч юаней и позднее выяснил, что это дерен вальтера из семейства кизиловых. Из его плодов получают масло, а древесина отличается особой твердостью. Ходят легенды, что балки повозки, на которой Конфуций отправился в путешествие по царствам Китая, были сделаны из этого дерева, поэтому его еще называют балочным деревом. Теперь оно с комфортом растет на небольшом пригорке в парке. Сейчас стояло начало лета – июнь, и дерево было сплошь усыпано блестящими белыми цветами.

У Ван Сянцзэ есть несколько правил. Первое правило – не пересаживать в парк дикие горные деревья. Второе – не брать деревья, которые растут в подходящих условиях. Третье – не брать молодые деревья. В целом все они сводятся к одному принципу – не вмешиваться в нормальную жизнь деревьев. Ван Сянцзэ занимается зеленой благотворительностью и помогает только брошенным и старым деревьям.

Люди часто гонятся за сиюминутными материальными выгодами. Деревья же, кроме удовлетворения наших материальных потребностей, помогают нам сохранять историю и дают моральную поддержку. Люди недальновидны и рассуждают только с позиции практической пользы: если деревья сейчас необходимы, то их существование поддерживают, а когда они становятся ненужными, их бросают на произвол судьбы. В парке есть одно дерево хурмы, которое неизменно притягивает к себе взгляды. Весь его ствол покрывают наросты разной величины. Дерево напоминает старца, чью кожу усеяли пигментные пятна. Оно было привезено из провинции Шэньси. Наросты – проявление поразившей его болезни. Прежний хозяин дерева давно поставил на нем крест. Ван Сян-цзэ забрал дерево и вылечил. Сейчас на нем появились новые ветки длиной в пять чи. В прошлом году оно снова начало плодоносить – плоды висели на нем, как бесчисленные красные фонарики. Наросты на стволе придавали дереву очарование старины. В парке я увидел одно недавно появившееся здесь дерево: земля у корней старой акации еще выглядела свежей, а ствол по-прежнему был обвязан влагоудерживающей пленкой. На верхушке уже пробивались новые нежно-зеленые ветки. Ван Сянцзэ сказал:

– Одну коммуну неподалеку как раз перестраивают. Я заприметил это дерево четыре года назад. Пятнадцать метров высотой и такое прямое! Для белых акаций это большая редкость. Его совсем недавно привезли, даже табличку еще не повесили.

У каждого дерева в парке есть табличка, на которой указаны его название, семейство, возраст, а также когда и откуда его доставили. Любовь Ван Сянцзэ к деревьям давно перешагнула границы города и даже провинции. Слава о нем простирается далеко, и неравнодушные люди часто сообщают ему о деревьях. Как-то один водитель рассказал ему о заброшенных деревьях в некой деревне. Ван Сянцзэ, не откладывая, отправился туда. Во дворе дома он нашел две трехсотлетние лагерстрёмии. Забор разрушился, двор зарос высокой травой, повсюду царило запустение. Одна лагерстрёмия уже засохла, а вторая, наполовину заваленная мусором, была при последнем издыхании. Разобрав надписи на остатках старого колодца, Ван Сянцзэ узнал, что здесь когда-то находился храм предков рода Гао. В деревне не осталось ни одного человека по фамилии Гао – все потомки этого рода разъехались в неизвестном направлении. Ван отыскал деревенскую администрацию и договорился о покупке лагерстрёмии за три тысячи юаней. Не успел он с деревом покинуть поселение, как услышал объявление деревенского главы из репродуктора: «Просьба от каждого двора направить по одному человеку в администрацию для получения десяти юаней». Вот уж действительно, деньги потрачены не зря, но у каждого свои ценности. Лагерстрёмию иногда называют индийской сиренью. У нее светлый ствол, изумрудная листва и пышные розовые цветы, не увядающие до ста дней. Это красивое и редкое дерево стало настоящим сокровищем парка старого Вана. Ван Сянцзэ показывает лагерстрёмию каждому посетителю и каждый раз сам вместе с гостем любуется деревом и цветами.

Я разглядывал деревья в парке и слушал рассказы Ван Сянцзэ. Из его слов я узнал, что для деревьев самое страшное – это обнажить корни и дать воздуху доступ к ним. Каждый раз перед перевозкой их обмазывают смесью, состоящей наполовину из глины, наполовину из песка, и аккуратно окучивают. Некоторым подрезают корни каждые три года, чтобы стимулировать появление новых корней. Перед перевозкой принято состригать крону, но Ван Сянцзэ старается так не делать. Он считает, что это вредит дереву. Для сравнения он показал мне два ряда вишневых деревьев: те, из них, которым состригли кроны при перевозке, за десять лет так и не выросли и хирели год от года. Ивам, наоборот, обязательно нужно состригать крону при перевозке. Однажды он купил два больших фикуса в городском округе Чжанчжоу провинции Фуцзянь. Была уже зима, и когда машина въехала в провинцию Шаньдун, в воздухе кружили снежинки. Дома Ван Сянцзэ быстро выкопал временную яму, в которую опустил электрический обогреватель и погрузил деревья, оставив снаружи только несколько веток, чтобы они могли дышать. После Нового года он построил для фикусов парник двадцать метров высотой. Сейчас эти фикусы хорошо разрослись, у них пышная листва и множество веток, с которых свисает целый лес воздушных корней. Своим видом фикусы придают парку южный колорит.

На своем веку я повидал множество природных и искусственных лесов, парков и ботанических садов, но никогда раньше я не видел дома престарелых деревьев. Здесь собрано более пятисот старых деревьев. Есть сапиум из Хэнани, коптис из Аньхоя, гледичия из Шаньси, персидская сирень из Шэньси, папайя из Шаньдуна… Каждое дерево – открытая книга со своей историей. Однажды Ван Сянцзэ купил старую софору. Он уже собирался уезжать вместе с деревом, как вдруг к нему подбежала старушка. Со слезами на глазах она рассказала, что, когда болела ее внучка, она жгла благовония под этим деревом, моля о выздоровлении. Теперь она ни за что и никому это дерево не отдаст. В другой раз его машину остановили на полпути органы местной администрации. Пришлось объясняться перед их руководством. Начальник администрации внезапно проникся его идеей, отдал распоряжение о развитии озеленения и защите старых деревьев, а также запретил дальнейший вывоз старых деревьев.

У каждого дерева своя причина, по которой оно оказалось здесь, будь то прокладка автотрассы, городское строительство, переезд семьи или перенос захоронения. Они хоть и были вынуждены отправиться в далекий путь, но не забыли захватить с собой паспорта – годовые кольца, записи о сотнях прожитых лет, частицы экологической и культурной истории Китая. Ван Сянцзэ любит деревья, но не эгоистичной любовью. Когда в районе решили построить ботанический сад площадью три тысячи му, Ван сказал, что без старых деревьев это будет не ботанический сад, а в лучшем случае питомник для саженцев. Он широким жестом подарил будущему саду сто восемь старых деревьев. Ван Сянцзэ заботится не только о своем парке, но и об общественных, стремится к тому, чтобы культурное отношение к деревьям повсеместно распространялось, чтобы еще больше людей бережно относились к ним.

Мне не хватило одного дня, чтобы налюбоваться этим парком, и на следующий день я снова пришел сюда. Я гладил стволы деревьев руками, обнимал их, прижимался к ним щекой. Если бы Хуан Чао, и разъехавшиеся кто куда потомки рода Гао, и продавшая свой дом семья, и отдающие приказы о вырубке деревьев для расширения городской территории начальники могли побывать в этом парке, они были бы благодарны Ван Сянцзэ. В далеком краю он сохранил эти нити, которые тянутся к родному, связывают с прошлым. Я понимаю, почему старый Ван любит деревья.

«Жэньминь Жибао», 26 июня 2013 года

Все те же горы

Может быть оттого, что в моей фамилии есть иероглифический ключ, означающий «дерево», или потому, что в жизни моей было время без деревьев, я безумно люблю их. Стоит мне прослышать, что где-то есть примечательное чем-либо дерево, как я всеми правдами и неправдами ищу возможность увидеть его, потрогать и обнять. Десять лет назад я ездил в командировку на юг, в город Нинбо. Уезжая, я прямо в аэропорту узнал, что здесь растет огромное дерево. Ствол его полый внутри, и производственная бригада народной коммуны обустроила в нем стойло для двух коров. К моему огорчению, тогда мне не удалось посмотреть на него. Спустя пару лет я нашел возможность снова съездить в Нинбо. В этот раз сразу из аэропорта я отправился не в город, а на поклон к дереву. За многие годы в пустотах внутри дерева скопилась земля, но само оно по-прежнему было крепким, а его крона – пышной. Местные поставили внутри ствола квадратный стол на восемь персон и радушно пригласили меня выпить чаю.

В прошлом году я ездил в командировку на север, во Внутреннюю Монголию. Во дворе гостиницы росло неизвестное мне дерево, с веток которого свисали ромбовидные плоды размером с палец. Меня одолевало любопытство. Расспросив, я выяснил, что это хлопковое дерево. Осенью его плоды лопаются, выпуская наружу тысячи пушистых шелковых нитей. Я отбросил приличия в сторону и, орудуя небольшим ножиком и всеми десятью пальцами, «экспроприировал» парочку плодов. На обратном пути плоды стали поводом для допроса с пристрастием от попутчиков, службы безопасности аэропорта и даже стюардесс.

Кто ищет, тот обрящет! Два гостя из чужих земель пустили корни и дали ростки в Пекине. Теперь я, лелея в душе теплые чувства, с нетерпением жду новой встречи с ними в будущем году.

Я так люблю деревья оттого, что часть моей жизни прошла там, где их нет. После окончания вуза меня распределили во Внутреннюю Монголию в район пустыни Улан-Бух с ее бескрайними желтыми песками. Если по работе мне нужно было идти пешком, кепку приходилось надевать козырьком назад. Если я ехал на машине, то во время песчаных бурь транспорт останавливался и уступал дорогу ветру. В эти моменты казалось, что машина стоит посреди бушующего желтого моря. Пассажиры смотрели в окна, как в иллюминаторы подводной лодки, и с обеих сторон наблюдали только беснующиеся желтые волны. Тогда больше всего на свете мне хотелось увидеть хоть немного зеленой листвы, хотя бы одно деревце. Как-то я ехал на поезде через коридор Хэси: день, ночь и еще один день – и ни одного дерева. В другой период моей жизни я охранял лес в излучине Хуанхэ в Хэтао. От леса оставалось лишь одно название: деревья со стволами не толще большого пальца весной зеленели, а зимой погибали. На северо-западе провинции Шаньси был настоящий тополиный лес, но из «деревьев-старичков», которым никогда не вырасти большими. Деревьев было мало не только в полях, но и в городах. Последние двадцать лет города стремительно растут, дома, улицы и люди вытесняют растения. На улицах Куньмина, чтобы расширить дороги, вырубили абсолютно все деревья. Кто-то из местных горделиво сказал:

– У нас тут и горы, и реки, и климат такой, что в любое время года хорошо, как весной.

Я не сдержался и невежливо заметил:

– Горы и реки хороши, а вот чиновники ваши сплоховали. Почему деревья не сажаете?

По возвращении я отправил в «Жэньминь Жибао» заметку с заголовком «Хорошим горам и рекам нужны хорошие чиновники». А какой он – хороший чиновник? Тот, кто по меньшей мере занимается озеленением.

Испытывая большую любовь к деревьям, я также симпатизирую людям, сажающим деревья. Самым трогательным для меня стало интервью в местности, расположенной к северу от заставы Яньмэнь в провинции Шаньси. Старик, которому на тот момент был уже восемьдесят один год, жил в доме с заранее приготовленным гробом. Пятнадцать лет своей жизни он посвятил озеленению, и результатом его стараний стали несколько гор, засаженных деревьями. Его история напомнила мне, как в романе «Троецарствие» Пан Дэ, отправившись на бой с Гуань Юем, взял с собой гроб, и как Цзо Цзунтан, собираясь в поход на Синьцзян, сделал то же самое. Самым удачным и самым печальным я считаю интервью с одним отличником труда. За ту статью я получил национальную премию в области прессы. Спустя несколько лет сын того человека разыскал меня и рассказал, что отец его в тюрьме. Причиной заключения стало то, что он срубил и использовал несколько из посаженных им деревьев. Что это за законы такие?! Ведь он посадил так много деревьев. Я встречал статистику, по которой посаженных нами деревьев достаточно, чтобы несколько раз опоясать планету. Но их все равно мало.

Весной 2006 года я наконец увидел море зеленой листвы. Смешно сказать, но нашел я его не в горах и не на равнине, а среди кучи электронных статей на платформе редакции во время ночного дежурства. В статье, присланной Цай Сяовэем, корреспондентом из провинции Фуцзянь, говорилось, что по всей провинции участки земли в горах поделили между фермерами. Это значительно увеличило активность населения в лесонасаждениях. Я радовался так, словно нашел клад или, утопая, наконец зацепился за спасительную соломинку. Не говорите, что интеллигенты способны лишь на пустые разговоры, соломинку тоже можно использовать в качестве волшебной палочки. Этой статьей, как вином, я залил тоску в своей душе. Тут же родился заголовок: «У гор должны быть права, у деревьев должны быть корни, у человека – устремления: в провинции Фуцзянь идет реформа системы лесопользования». Мне вспомнилось изречение Карла Маркса: «Все то, за что человек борется, связано с его интересом»[255]. Я положил эту мысль в основу своей статьи о делах фермеров «Фермеры обрели права.

Народ получил выгоды». Отправив статью, я глубоко вдохнул и выдохнул, вместе с воздухом выпустив из своей груди многолетний гнев.

Через полмесяца в Пекин на конференцию прибыл Хуан Цзяньсин, начальник Управления лесного хозяйства провинции Фуцзянь. Первым делом он приехал в редакцию и пригласил меня на ужин. Мы не были с ним знакомы раньше. На мой вопрос, почему он с таким энтузиазмом занимается лесной реформой, Хуан Цзяньсин поведал мне одну историю. В 2001 году в Фуцзяни семьдесят тысяч фермеров подняли волнения, потому что потеряли свои земли из-за строительства водохранилища. В то время Хуан Цзяньсин занимал должность главного секретаря в правительстве провинции. Он отправился на первую линию, чтобы урегулировать ситуацию, и неожиданно обнаружил одну деревню, в которой было спокойно – ни один фермер не участвовал в мятежах. Хуан Цзяньсин стал выяснять причины. Секретарь партийной ячейки объяснил ему, что несколько лет назад здесь начали распределять между жителями участки земли с лесом в горах. Каждый имеет с этого доход в четыре тысячи юаней в год. Зачем им идти на митинги? В Фуцзяни восемьдесят процентов территории занято горами, десять процентов – водоемами и еще десять – полями. Тогда секретарь партийной ячейки сказал: «Вот если вы будете начальником управления лесного хозяйства, первым делом выделите землю фермерам». Кто бы мог подумать, что его слова станут предсказанием. Через три месяца Хуан Цзяньсина действительно назначили начальником провинциального управления лесного хозяйства. Сам он родом из фермеров и руководил производственной бригадой, поэтому не понаслышке знал о том, что значит земля. Обретя власть, он тут же принялся за дело. По всей провинции активно проводилась экспериментальная лесная реформа. Фуцзянь, самая лесная провинция, стала первой провинцией в стране, где получила распространение реформа коллективного лесопользования. После успешного проведения реформы Хуан Цзяньсина перевели заместителем начальника Руководящей группы по вопросам лесной реформы при Государственном управлении лесного хозяйства.

Лесная реформа – по сути земельная реформа, красная революция, спрятанная под зелеными листьями.

Возможно, деревья – это моя судьба. Расставшись с журналистским делом, я попал в Комитет сельского хозяйства. Мне не терпелось посмотреть, как продвигается лесная реформа, о которой было столько разговоров. Сразу после Нового года, когда в воздухе все еще витало праздничное настроение, я отправился в провинцию Фуцзянь.

Если Фуцзянь – первая в стране провинция, где началась лесная реформа, то Юнъань – первый городской уезд, где претворили в жизнь лесную реформу. Здесь уже накопили немало опыта, реформа проводилась в экспериментальном режиме на государственном и провинциальном уровнях. За восемь лет в уезде побывали двадцать шесть тысяч посетителей. Секретарь уездного комитета Цзян Синлу в шутку говорил, что уже выпил с гостями цистерну алкоголя. Я заметил, что в любом успешном деле должны быть лидеры и первопроходцы, такие как Хуан Цзяньсин и Цзян Синлу. Цзян Синлу служит в уездном комитете уже пятнадцать лет. Он лично прошел весь путь лесной реформы и написал книгу, имеющую огромное практическое и научное значение. В тот день он показал мне Хун-тянь – первую в Китае деревню, где провели лесную реформу. Теперь она имеет такой же статус, что и деревня Сяоган[256]в провинции Аньхой. При этом инфраструктура здесь развита намного лучше. Жители живут в небольших коттеджах на две семьи. Детский сад, начальная школа, оживленные улицы, магазины – я словно очутился в уездном центре.

Мы зашли в музей. На входе нас встретила скульптурная композиция: несколько человек с мозолистыми руками увлеченно обсуждают что-то в свете настольной лампы. На табличке возле композиции было всего одно предложение: «Пока не будет результата, никто домой не пойдет!» Скульптурная композиция изображает вечер 27 мая 1998 года. Тогда на общем собрании решали вопрос, распределять участки леса на горах или нет. Время было уже далеко за полночь, а результат так и не появился. Тогда секретарь деревенской партийной ячейки Дэн Вэньшань, хлопнув ладонью по столу, произнес ту самую фразу. Затем он вырвал листок из блокнота и разрезал его на двадцать шесть полос, чтобы представитель от каждого двора лично написал, согласен он на реформу или нет. Это был очень мужественный поступок. Так же когда-то активисты из деревни Сяоган макали руки в красную краску и оставляли на соглашении Янь Хунчана[257] отпечатки пальцев в знак согласия, несмотря на то что могут оказаться в тюрьме. У меня в голове пронеслись озеро в горах Ляншань, гора Лулинь, «краснобровые»[258]. В деревне я разыскал Дэн Вэньшаня. Как ни странно, он оказался скромным и тихим человеком. Видимо, проявить твердость в тот момент его вынудили обстоятельства. Только оказавшись в тупике, люди решаются на крайние меры, и тогда открываются новые пути. На стене музея висел плакат со статистикой развития деревни с 1998 по 2009 год: бюджет деревни увеличился со 153 тысяч юаней до 630 тысяч, среднедушевой доход от лесного хозяйства вырос со 313 юаней до 3931, количество телефонных аппаратов – с 25 до 662, количество машин – с нуля до 375, количество компьютеров – с нуля до 81… Получив землю в собственное распоряжение, фермеры смогли улучшить свое благосостояние.

Из деревни Хунтянь Цзян Синлу повел нас на гору, покрытую бамбуковым лесом. Под непрекращающимся весенним дождиком зеленые стволы и листья глянцевито блестели. Бамбук – такое растение, которое всем нравится. Просто смотреть на него – уже удовольствие. У него есть и другие способы применения. Бамбук не требует особых хлопот и ежегодно дает побеги, из которых всего лишь за один год вырастает целый лес. Зелень молодого бамбука похожа на нефрит, каждое сочленение обвито белой полоской. От легкого ветерка перемежающееся белое и зеленое пускается в пляс. Что за чудесная картина! Цзян Синлу отправил человека, чтобы тот позвал к нам хозяина этого участка. Спустя некоторое время из зарослей вынырнул мужчина. Большеглазый, худой, на голове коническая соломенная шляпа, блуза перехвачена поясом, на ногах резиновые сапоги, на плече тонкая мотыга, – он был словно оживший персонаж романа «Возвышение в ранг духов»[259]. Мужчину звали Ян Госун. В результате реформы ему достались 126 му бамбукового леса. Уже больше десяти лет он занимается своим участком. Не замечая ветра и дождя, мы с ним стали подсчитывать доходы, полученные за эти годы. В глазах интеллигентов бамбук – изящная вещица, а в глазах фермеров – дерево, приносящее деньги. Зимой и весной Ян Госун собирает бамбуковые ростки, а еще на участке растут лекарственные травы. Зимние ростки дороже – от пяти до восьми юаней за цзинь, весенние дешевле – всего пять цзяо. Один му участка дает три-четыре тысячи цзиней ростков. На каждом му растет двести восемьдесят бамбуковых деревьев. Деревья продаются по цене тридцать юаней за штуку. До лесной реформы годовой доход семьи Яна составлял пятьдесят тысяч юаней, а в прошлом году – двести тысяч. Немалая часть доходов семьи уходит на двоих детей, которые сейчас учатся в вузах.

Мы беседовали, прогуливаясь по бамбуковому лесу, как вдруг секретарь Цзян наступил на что-то мягкое. Со словами «Есть добыча!» он снял с плеча Яна мотыгу. Оказалось, что в земле прятались зимние ростки бамбука. Как жена за годы брака становится хорошей хозяйкой, так Цзян Синлу за годы работы секретарем стал опытным фермером, лично знакомым с каждой травинкой в этих горах. Он присел на корточки, отодвинул опавшие листья, мотыгой аккуратно убрал землю вокруг ростков, словно археолог, раскапывающий драгоценную находку. Вытянутые из земли ростки вместе оказались не менее полутора цзиней весом. Как рыбаки, поймавшие крупную рыбу, все сразу стали фотографироваться с поднятыми в руках ростками и говорить, что на обед сегодня будет кое-что вкусное.

Так в разговорах мы обошли одну сторону холма. Вдруг что-то на земле привлекло мое внимание. На красноватой почве бамбукового леса лежала мемориальная плита шириной метров десять. На плите были выгравированы три строки: «У гор должны быть права, у деревьев должны быть корни, у человека – устремления». Чуть поодаль от этих строк была подписана дата: «Весна двадцать первого года шестидесятилетнего цикла»[260]. Мемориальные плиты обычно устанавливают вертикально; плиты, лежащие на земле, как эта, встречаются редко. Ее установили в честь реформы системы лесопользования. Такое расположение было выбрано для того, чтобы одна ее поверхность была обращена к небу, а другая – к земле, так как это отражает чувства народа. Я спросил у секретаря Цзяна, как изменилась стоимость одного му участка с лесом в Юнъани после реформы. Секретарь Цзян ответил, что стоимость выросла с трехсот юаней до пяти-шести тысяч юаней, то есть примерно в двадцать раз. Потом я задал тот же вопрос Хуан Цзяньсину, только уже в масштабах провинции. Хуан Цзяньсин ответил, что стоимость с трехсот юаней выросла до тысячи, то есть в три раза. В провинции Фуцзянь сто миллионов му коллективных лесов, по всей стране – 2,7 миллиарда му. Путем простых вычислений можно понять, сколько выгод принесла лесная реформа, сколько фермеров она обогатила. Вот она, экологическая и социальная эффективность!

Мемориальная плита в честь лесной реформы на горе в уезде Юнъань провинции Фуцзянь

Я долго смотрел на плиту. Заголовок статьи из центральной партийной газеты стал надписью на мемориальной плите в бамбуковом лесу – такова воля партии и воля народа. Иероглифы «Двадцать первый год шестидесятилетнего цикла» показались мне знакомыми. Ах да! Вспомнил! Я видел их на книге Го Можо «Панихида в честь трехсотлетия двадцать первого года шестидесятилетнего цикла», которую высоко оценил Мао Цзэдун. В ней переосмыслено поражение крестьянского восстания в конце эпохи Мин[261]. С тех времен минуло уже триста шестьдесят лет, шесть шестидесятилетних циклов. За эти годы в Китае произошли Тайпинское восстание, Синьхайская революция и две аграрные революции. С приходом политики реформ и открытости появились земельные подряды и изменилась система лесопользования. Наконец-то земля по-настоящему принадлежит народу.

Идет время, текут реки. Это все те же горы, но уже другое общество.

28 февраля 2011 года

Послесловие

Почему природа дает человеку чувство прекрасного

Взаимодействие человека с природой – вечная тема. Человек берет от природы жизненно необходимые материальные ресурсы. Она также позволяет человеку испытывать и развивать чувство прекрасного. Почему природа дает человеку чувство прекрасного? Потому что она содержит внутри себя множество факторов красоты, таких как симметрия, гармония, изящество, сочетание истинного и мнимого, изменчивость, новизна и многое другое. Все эти факторы мы можем обнаружить и в творческих произведениях человека – романах, пьесах, картинах и музыке. В природе они существуют уже давно и гораздо более разнообразны. Факторы красоты можно свести к трем категориям: форма, цвет и звук. Различные их комбинации с позиции симметрии, гармонии, изящества и так далее создают бесконечное количество вариантов прекрасного. Факторов красоты в природе очень много – намного больше, чем факторов, искусственно созданных человеком. Поэтому в искусстве подчеркивается важность следования природе. Ду Фу писал: «Строки, что выходят из-под пера, рождаются природой.

Их встреча с поэтом – случайность»[262]. Художник Лю Хайсу десять раз поднимался на гору Хуаншань, чтобы «найти причудливые горные пики для написания эскизов»[263].

Как с объективной точки зрения происходит общение, взаимодействие и слияние природных красот с человеком, которое впоследствии выливается в совместное создание произведений искусства? Путем визуального контакта с природой. Лю Се[264] говорил: «Увиденное глазами проходит через сердце» – то есть человек сначала видит, а потом осмысливает. Факторы красоты воздействуют на человека. Активация чувства прекрасного происходит в три этапа. На первом – форма привлекает человека, на втором – прекрасное вызывает у него эмоции, на третьем – понимание прекрасного покоряет его. От формы к эмоциям, от эмоций к пониманию. Нас привлекают свежие цветы, причудливые горные вершины, плывущие по небу облака, бегущие реки и прочие красоты. Ци Байши в преклонных годах, увидев молодую Синь Фэнся, не отводил от нее взгляда[265].

– Вы так смотрите, что уже засмущали ее, – сказали ему окружающие.

– Она сама красота! Так почему нельзя на нее смотреть? – возразил Ци Байши.

Так и есть. Чтобы любить красоту, не требуется особой причины. Людям нравится все, что красиво, будь то человек или природный пейзаж. Зоологи провели исследования и выяснили, что даже у животных есть инстинкт, благодаря которому они предпочитают красивое и испытывают отвращение к уродливому. В отличие от животных, человек способен придать прекрасному особый смысл. Тогда свет и тень в пейзаже выражают радость или печаль, а перемены вещей приводят к перемене настроения. Унылость скалистого берега, спокойствие лунного света в лотосовом пруду. Описанные Фань Чжунъянем пустота, бескрайняя тоска или радость, когда в руках чарка вина и дует легкий ветерок[266]… В этом заключается суть прекрасного.

В природе люди не довольствуются трансформацией формы в субъективные чувства. Они стремятся к большему – к пониманию. Философия сама по себе прекрасна своей логичностью. В природных объектах тоже можно отыскать философские образы. Между природой и философией есть некоторое родство. Например, горы спокойные и твердые, море волнующееся, облака изменчивые и так далее. Составляющие красоты – форма, цвет и звук – позволяют людям не только испытывать чувство прекрасного, но и понимать философию и логику прекрасного. Чжоу Дуньи[267], увидев лотосы, осознал такую истину: лотос растет в грязи и иле, но никогда не пачкается. Это подразумевает, что даже в плохом окружении человек не должен терять своего достоинства. Сунь Ятсен, наблюдая за приливной волной на реке Цяньтан[268], воскликнул: «Того, кто следует грандиозным мировым тенденциям, ждет подъем; того, кто идет против них, ждет гибель». В приливной волне он увидел суть революции. Чжу Си писал: «В небольшом квадрате зеркала пруда солнечные блики и тени облаков плывут. Отчего настолько ясная вода? Оттого, что живою водой источники питают пруд»[269]. Здесь при помощи природных объектов иносказательно говорится о пользе учения.

Переход от формы к чувствам и от чувств к пониманию схож с романтическими отношениями между мужчиной и женщиной. При первой встрече приятная внешность становится причиной заинтересованности. Потом между ними возникают чувства. Затем они находят взаимопонимание и решают связать себя узами брака. Аналогичен этому и известный в практике цигун переход от цзин к ци и от ци к шэнь[270]. Так же и красота очерков при написании складывается из трех составляющих – описания, осознания и понимания прекрасного.

Пробудить чувство прекрасного в человеке может далеко не каждая гора, водоем, дерево, растение или камень. Природная красота такая же редкость, как и человеческая, потому что красота – это случайное удачное совпадение. В мире нет двух одинаковых природных объектов, так же как и нет двух абсолютно одинаковых людей. Что в природе, что у людей случайное удачное сочетание огромного количества разных факторов может произойти только в определенный момент времени – тогда среди людей появляется человек небывалой красоты, а в природе появляются восхитительные виды.

Природные красоты особенно ценны, потому что они редки. Их нельзя воссоздать или повторить. Ничто во вселенной не повторяется, и природные красоты – тоже. Если они утрачиваются, то это навсегда. Сосну, которая встречает гостей на горе Хуаншань, охраняют на высоком уровне. Специальные люди следят за ее безопасностью, обеспечивают должное увлажнение и питание, но даже в таких условиях она не будет жить вечно, умрет рано или поздно. Поэтому на первом месте должна стоять охрана природных объектов, а на втором – освоение природных ресурсов. Редкие природные ресурсы прежде всего нужно беречь, стремиться сохранить для наших потомков их первоначальный вид насколько возможно дольше.

Тринадцать лет назад я побывал в недавно открывшемся парке Тяньсинцяо. Там на совершенно гладком валуне росло небольшое дерево с тонкими, как волосы, корнями. Нужно было хорошенько постараться, чтобы разглядеть их, поэтому валун называли «Зри в корень». Тогда я был поражен до глубины души и написал эссе об этом месте. Я снова приехал туда в прошлом году. Корней толщиной с волос там уже не было – только многочисленные мочковатые корни гораздо толще тех, что были раньше, уходили в трещины на камне. Прежняя красота осталась только в моем эссе. Теперь ее можно лишь представить в воображении, как терем Тэнвангэ[271], испепеленный пожаром, можно узнать из строк написанного Ван Бо произведения «Во дворце тэнского князя».

Освоение пейзажных природных объектов включает в себя материальную и духовную части. В материальную часть входит развитие туризма и получение дохода от продажи входных билетов. Духовная часть содержит раскрытие природных красот и их отражение в прозе, поэзии, песнях, фильмах, картинах и других произведениях искусства, развитие эстетического восприятия у людей. Почему известные люди часто посещают красивые места? Потому что эти места обладают большой эстетической ценностью и позволяют умножать духовное богатство. Раньше человечество стремилось одержать победу над природой – теперь оно стремится обрести с ней гармонию. Это прогрессивный признак, но он – лишь один маленький шаг в направлении экологического равновесия на материальном уровне. Следующим шагом должно быть развитие взаимодействия на духовном уровне, раскрытие и использование эстетических составляющих. Среднезажиточное общество должно быть богато не только материально, но и духовно. В духовном богатстве эстетика имеет большое значение. В системе народного образования с младших классов обучают музыке и изобразительному искусству. В системе высшего образования есть специализированные учебные заведения художественного направления. Как ни странно, однако, лучшая и самая большая аудитория для эстетического воспитания человека – это

Примечания

1

Лю Цзунъюань (773–819) – писатель и философ эпохи Тан, один из «Восьми классиков литературы эпох Тан и Сун». – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

2

Яо Най (1732–1815) – профессор классической филологии и ученый времен династии Цин, был одним из главных представителей Тунчэнской школы в литературе.

3

В оригинале допущена небольшая неточность: в этом примере вместо кошки должна быть обезьяна. Здесь имеется в виду теорема о бесконечных обезьянах, известная в различных формулировках. Ее идея заключается в том, что любое, даже самое редкое событие может рано или поздно случиться при бесконечном количестве времени и попыток. – Примеч. ред.

4

Су Ши (Су Дунпо; 1037–1101) – один из самых известных китайских поэтов, писатель, каллиграф, художник и государственный деятель, живший в эпоху Сун. Цитата из его поэмы «Красная скала» приводится в переводе И. Голубева; Чанцзян здесь – другое название реки Янцзы. – Примеч. ред.

5

Лю Хайсу (1896–1994) – китайский художник и учитель. В своем творчестве сочетал традиционные китайские методы живописи с европейскими методами (особенно с методами В. Ван Гога и П. Сезанна).

6

Ли Бо (701–762/763) – великий китайский поэт эпохи Тан.

7

Синь Цицзи (1140–1207) – государственный деятель, военный и поэт эпохи Южная Сун.

8

Ван Вэй (Мо Цзе; 699–759) – поэт, музыкант, художник, политик времен Тан.

9

Тао Юаньмин (365–427) – один из величайших китайских поэтов эпохи Шести династий, автор знаменитой утопии «Персиковый источник».

10

Тай-цзун (Ли Шиминь; 599–649) – китайский император из династии Тан, правил в 626–649 гг. – Примеч. ред.

11

Ду Му (803–852) – поэт поздней Тан. Здесь автор отсылает нас к его стихотворению «Поездка в горы» (перевод А. Сергеева).

12

Лу Ю (1125–1210) – чиновник и поэт эпохи Южная Сун. Здесь речь идет о стихотворении Лу Ю «Цветы сливы» (перевод А. Гитовича).

13

Цинь – первая китайская империя, созданная Цинь Шихуаном в 221 г. до н. э. и существовавшая до 206 г. до н. э. Хань – китайская империя, существовавшая с 206 г. до н. э. до 220 г. н. э. – Примеч. ред.

14

Ли – китайская миля; единица длины, равная 500 м.

15

Чжаньлутай – название смотровой площадки; иероглиф «чжань» означает «смотреть, наблюдать», а «лу» – княжество Лу, родину Конфуция.

16

Здесь автор цитирует произведение сунской поэтессы Ли Цинчжао (10841155) – стихотворение на мелодию «Юйцзяао» «Там, где слились воедино…» (перевод М. Басманова).

17

Чжуаньшу – медленное письмо; древнейший каллиграфический стиль, который возник в VIII–III вв. до н. э. Лишу – среднескоростное «официальное» письмо, протоустав; появился во второй половине III в. до н. э. – Примеч. ред.

18

У-ди (156 г. до н. э. – 87 г. до н. э.) – седьмой император китайской империи Западная Хань в 141-87 гг. до н. э. Время его правления считается одним из периодов процветания Китая. – Примеч. ред.

19

Китайские императоры правили под девизами, которыми называют и самих императоров, и периоды их царствования. Цяньлун – девиз правления Айсинь-гёро Хунли (1711–1799) – шестого императора из династии Цин. Правил в течение 59 лет, с 1736 по 1795 г. – Примеч. ред.

20

Ду Фу, стихотворение «Взирая на священную вершину» (перевод А. Гитовича).

21

Сюй Сянцянь (1901–1990) – один из десяти маршалов Народно-освободительной армии Китая, министр обороны КНР (1978–1981). – Примеч. ред.

22

Чэнь И (1901–1972) – маршал, государственный деятель, министр иностранных дел Китая в 1958–1972 гг.

23

Цинь Шихуанди (259–210 гг. до н. э.) – правитель государства Цинь, впоследствии первый император Китая. В 221 г. до н. э. объединил под своей властью китайские территории и создал централизованное государство, положив тем самым конец периоду Сражающихся царств. Династия Цинь, которую основал Цинь Шихуанди, была свергнута спустя четыре года после его смерти. – Примеч. ред.

24

Доуму – «матушка Ковша», даосское божество, также почитаемое буддистами. По легенде, она обитает в созвездии Большой Медведицы и ведает жизнью и смертью. – Примеч. ред.

25

Му – единица измерения земельных площадей в Китае, равная 0,067 га.

26

Северная Ци – одно из государств периода Южных и Северных династий, существовало в 550–577 гг. – Примеч. ред.

27

Фэнь – единица длины, равная 3,33 мм.

28

Гуаньинь – бодхисаттва милосердия, женская ипостась бодхисаттвы Авалокитешвары, чрезвычайно популярное в Китае божество. Ее имя дословно переводится как «Внимающая звукам [мира]».

29

Сюй Гу (1824–1896) – китайский художник и поэт эпохи Цин; одно время служил в армии, а позже стал монахом. – Примеч. ред.

30

Гохуа – стиль традиционной китайской живописи. Произведения гохуа выполняются тушью и минеральными красками на бумаге или шелке. – Примеч. ред.

31

Название «Утайшань» переводится как «Пять помостов».

32

Мин-ди (Лю Чжуан; 28–75) – второй император Восточной Хань в 57–75 гг. – Примеч. ред.

33

Тан – китайская империя, существовавшая в 618–907 гг. – Примеч. ред.

34

Цин – последняя империя в Китае. Маньчжурская династия Цин правила Китаем с 1644 г. до своего падения в 1912 г. – Примеч. ред.

35

Голубой цвет храмов указывает на китайский буддизм, желтый – на тибетский. – Примеч. ред.

36

Манджушри – один из главных бодхисаттв, воплощает высшую мудрость. – Примеч. ред.

37

Деревянная доска для отбивания ритма во время прочтения молитв. Часто выполняется в форме рыбы или краба. – Примеч. ред.

38

Имеется в виду дуйлянь — парная каллиграфическая надпись, состоящая из двух частей. Дуйляни часто создают к праздникам как поздравление или напутствие и вывешивают слева и справа от двери. Такие надписи часто выполняются на красной бумаге.

39

Кашая – традиционное одеяние буддийских монахов, чаще всего оранжевого или коричневого цвета.

40

Юань – денежная единица КНР. – Примеч. ред.

41

Мин – китайская империя, существовавшая в 1368–1644 гг.

42

Цзинь – единица массы, равная 500 г.

43

Цзяо – китайская денежная единица, равная 0,1 юаня. – Примеч. ред.

44

Чи – китайский фут; единица длины, равная 1/3 м.

45

Тайгун Ван Люйшан – генерал, военный советник при Вэнь-ване и У-ване из династии Чжоу. Принято считать, что Тайгун Ван Люйшан написал трактат «Шесть военных стратегий» и создал военную науку в Китае. – Примеч. ред.

46

Чжу Цзыцин (1898–1948) – китайский поэт и литературовед.

47

Сюй Чжимо, стихотворение «Посвящение японской девушке» (здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, перевод В. Жилкобаевой).

48

Ся Мяньцзунь (Ся Ши; 1886–1946) – писатель, поэт и преподаватель. Учился в Японии, переводил современные японские романы на китайский язык, писал стихи и эссе. – Примеч. ред.

49

«Книга перемен» («И цзин») – древнекитайский философский канон, входящий в конфуцианское «Пятикнижие». – Примеч. ред.

50

Синь Цицзи, стихотворение «В годы юные, помнится, было мне жаль.» (перевод М. Басманова).

51

Лу Ю, стихотворение «Завещаю сыновьям» (перевод И. Голубева).

52

Чжу Си (1130–1200) – китайский философ, ученый и литератор. Комментировал канонические конфуцианские тексты, был одним из главных представителей неоконфуцианства. – Примеч. ред.

53

Ци Цзигуан (1528–1588) – военачальник эпохи Мин. – Примеч. ред.

54

Чжу Ди (1360–1424) – третий император из династии Мин в 1402–1424 гг. С 1403 г. правил под девизом Юнлэ. – Примеч. ред.

55

Правобережье реки Янцзы.

56

Чжэнь-у, или Сюань-у – один из высших богов даосского пантеона, которого почитали как могущественного владыку Севера, способного управлять стихиями. – Примеч. ред.

57

Ихэюань («Парк Безмятежного спокойствия») – Летний дворец, резиденция цинских императоров, расположена на северо-западе Пекина. – Примеч. ред.

58

Бо И и Шу Ци – сыновья правителя государства Гучжу, по преданиям, жившие в конце эпохи Инь. Каждый из братьев отказался от престола в пользу другого, а затем они вместе отправились служить в царство Чжоу, к Вэнь-вану. Вскоре Вэнь-ван умер, а его наследник У-ван окончательно разгромил царство Инь. Братья в знак протеста ушли в горы, где и погибли, отказавшись принимать любую пищу из Чжоу. В китайской культуре Бо И и Шу Ци почитают за человеколюбие, добродетель и преданность. – Примеч. ред.

59

Цзе Цзытуй (Цзе Чжитуй, VII в. до н. э.) был сторонником Цзи Чунъэра – Вэнь-гуна, будущего правителя удельного княжества Цзинь – и сопровождал его в изгнании, длившемся девятнадцать лет. Вернувшись на родину и вступив на престол, Вэнь-гун наградил преданных ему соратников, но забыл о Цзе Цзытуе. Когда же оскорбленный Цзе Цзытуй скрылся на горе Мяньшань, князь попытался вернуть его на службу, но безуспешно. В конце концов Вэнь-гун приказал поджечь лес на горе, надеясь таким образом заставить Цзе Цзытуя покинуть свое убежище. Однако Цзе Цзытуй остался там и погиб в пожаре вместе со своей матерью. По легенде, раскаявшийся Вэнь-гун на три дня запретил подданным пользоваться огнем, отсюда возник Праздник холодной пищи – предшественник праздника поминовения усопших Цинмин. – Примеч. ред.

60

Тофу – соевый творог.

61

Название «Луяшань» переводится как «Тростниковая гора».

62

Су Дунпо, стихотворение «Стихами восхваляю сливу мэй; бамбук, у которого одна ветка наклонилась наружу, – еще прекраснее».

63

Цинь, или гуцинь – традиционный для Китая семиструнный музыкальный инструмент, одна из разновидностей древней цитры. Во время исполнения музыкант располагает гуцинь перед собой горизонтально и извлекает звук щипком. – Примеч. ред.

64

Чжу Хуэй, стихотворение «Путешествуя в Нянцзыгуань».

65

Су Дунпо, стихотворение «Надпись на стене храма Силинь».

66

Сюй Сякэ (1586–1641) – путешественник и исследователь. Изучая природу и географию Китая, побывал во многих уголках страны. На основе своих изысканий он создал «Записки о путешествиях», которые способствовали развитию китайской географии и картографии. – Примеч. ред.

67

Автор цитирует стихотворение «Дворец Тэнвана» Ван Бо (649–676), поэта эпохи Тан.

68

Фэнь – денежная единица, равная 0,01 юаня.

69

Ли Цинчжао, стихотворение на мелодию «Улинчунь» «Стих ветер наконец-то…» (перевод М. Басманова).

70

Первый иероглиф «у» в названии озера Улянсухай означает «черный».

71

Линь Дайюй – болезненная героиня классического китайского романа «Сон в красном тереме».

72

Ду Му, стихотворение «Причалил к берегу Циньхуайхэ» (перевод Б. Мещерякова).

73

Лицзян – река в Гуанси-Чжуанском автономном районе Китая, одна из самых живописных в стране.

74

Су Дунпо, поэма «Красная скала» (перевод. И. Голубева).

75

Цао Цао (155–220) – китайский военачальник, государственный деятель и поэт эпохи Хань. – Примеч. ред.

76

Цао Цао, цикл «Пройду через Восточные, Западные ворота», стихотворение «Смотрю на лазурное море» (перевод М. Кравцовой).

77

Чжан Жосюй (660–720) – поэт эпохи Тан. Автор цитирует его стихотворение «Цветы в лунную ночь на берегу весенней реки». – Примеч. ред.

78

Ян-гуйфэй (Ян Юйхуань; 719–756) – одна из «Четырех великих красавиц Китая», высшая наложница и возлюбленная танского императора Сюань-цзуна (685–762), который правил в 712–756 гг. – Примеч. ред.

79

Великий Юй – мифический правитель, усмиривший потоп, основатель легендарной первой китайской династии Ся (конец III – середина II тыс. до н. э.).

80

Сун – китайская империя в 960-1279 гг.

81

Юань – империя, существовавшая в Китае с 1271 по 1368 г.

82

Ялуцзянское сражение, или битва на реке Ялу – главное морское сражение Японо-китайской войны 1894–1895 гг., произошло 17 сентября 1894 г. В результате сражения японский флот отступил, однако Бэйянская эскадра Китая понесла большие потери.

83

Ванфуши – камни, имеющие форму стоящего человека; по преданию – окаменевшие от долгого ожидания жены моряков.

84

Цитата Чжоу Эньлая (1898–1976), известного государственного деятеля и первого главы Госсовета КНР.

85

Чжан – китайская сажень; единица длины, равная 3,33 м.

86

Синь Цицзи, стихотворение «Поздравление новобрачным».

87

Генерал Фубо (Ма Юань; 14 г. до н. э. – 49 г. н. э.) – «покоритель волн», военачальник и политический деятель эпохи Хань.

88

Фея реки Ло – мифическое божество. Согласно легенде, это дух Фу-фэй, дочери первопредка Фу-си, утонувшей в реке Ло. Образ феи реки Ло описан в знаменитой одноименной поэме Цао Чжи (192–232). – Примеч. ред.

89

Официально в Китае насчитывается 56 национальностей.

90

Автор цитирует здесь произведение танского поэта Бо Цзюйи (772–846) – стихотворение «Я смотрю, как убирают пшеницу» (перевод Л. Эйдлина).

91

Линь Дайюй, героиня классического романа «Сон в красном тереме», хоронила опавшие лепестки, чтобы их не затоптали.

92

Оуян Сю (1007–1072) – китайский поэт, литератор, художник, историк и политический деятель эпохи Сун, входит в число «Восьми классиков литературы эпох Тан и Сун». Здесь имеется в виду его ода «Голос осени» (перевод В. Алексеева).

93

Павел Корчагин – главный герой романа Н. Островского «Как закалялась

сталь».

94

Речь идет о поэме «Персиковый источник», написанной Тао Юаньмином в 421 г. В ней повествуется об утопическом крае, где на протяжении веков в счастье и гармонии живут люди, сбежавшие от войн и распрей внешнего мира. Человек из Улина – рыбак, главный герой поэмы, который, заблудившись в лесу, случайно обнаружил Персиковый источник и его обитателей. – Примеч. ред.

95

Пэнлай – один из священных островов и обитель бессмертных в китайской даосской мифологии.

96

Оуян Сю, стихотворение «Бабочка любит цветы» (перевод С. Воронцовой).

97

Джузеппе Кастильоне (кит. Лан Шинин; 1688–1766) – итальянский миссионер-иезуит, художник и архитектор при дворах цинских императоров Канси, Юн-чжэна и Цяньлуна. Участвовал в проектировании садово-дворцового комплекса Юаньминъюань в Пекине. – Примеч. ред.

98

Канси – девиз правления Айсиньгёро Сюанье (1654–1722), четвертого императора из маньчжурской династии Цин (1661–1722). – Примеч. ред.

99

Чэнь Цзыан, стихотворение «Песня о восхождении на Юйчжоускую башню» (перевод В. Рогова).

100

Цао Чжи, поэма «Фея реки Ло» (перевод А. Адалис).

101

Уртын дуу – монгольские протяжные песни.

102

Е Шэнтао (1894–1988) – китайский писатель и поэт.

103

Хэси – горный проход протяженностью около тысячи километров, соединяющий Синьцзян-Уйгурский автономный район с центральными провинциями Китая.

104

«Путешествие на Запад» («Си ю цзи») – один из четырех китайских классических романов, опубликованный в конце XVI века; рассказывает о путешествии монаха Сюаньцзана в Индию за буддийскими сутрами и о приключениях сопровождающего его Царя обезьян Сунь Укуна. – Примеч. ред.

105

Ли Бо, цикл стихов «По ту сторону границы», стих первый (перевод А. Гитовича).

106

Цэнь Шэнь, стихотворение «Снежной песней провожаю судью У, возвращающегося в Пекин».

107

Цзо Цзунтан (1812–1885) – китайский военный и политический деятель времен династии Цин.

108

Хуан-ди – один из пяти легендарных императоров древнейшего периода, первопредок всех китайцев.

109

Янь-ди – мифический император древности, бог огня и покровитель земледелия. – Примеч. ред.

110

Имеется в виду КНР, Китай после 1949 года.

111

Свен Гедин (1865–1952) – шведский географ, путешественник и журналист, организовывал крупные экспедиции в Среднюю Азию и Тибет. – Примеч. ред.

112

Пэн Цзяму (1925–1980) – геолог, вице-президент Синьцзянского отделения Академии наук Китая.

113

Баланитес – небольшое колючее дерево, нетребовательное к условиям обитания.

114

Бо Цзюйи, стихотворение «Я вспоминаю милую Цзяннань.» (перевод М. Басманова).

115

Ван Чанлин, стихотворение «В военном походе» (перевод Г. Ярославцева).

116

Ян Хучэн (1893–1949) – генерал, участник Синьхайской революции, известный военачальник времен Эры милитаристов и Гражданской войны в Китае, один из лидеров Сианьского инцидента. – Примеч. ред.

117

Ван Чжэнь (1908–1993) – китайский генерал, коммунист, один из влиятельных руководителей Коммунистической партии Китая. – Примеч. ред.

118

Ли Бо, стихотворение «Поднося вино» (перевод А. Ахматовой).

119

Го Можо (Го Динтан; 1892–1978) – литератор, историк, археолог и общественный деятель, первый президент Академии наук КНР.

120

Хань Юй, стихотворение «Ранняя весна…».

121

Цампа – тибетское блюдо из муки, масла и соли.

122

Кан – широкая кирпичная или глиняная лежанка, подогреваемая изнутри

123

Вонтон, или хуньтунь – разновидность пельменей в китайской кухне.

124

Линь Бу, стихотворение «Молодая слива в горном саду».

125

Ху Ши (1891–1962) – китайский литератор, философ, политический деятель. Был послом Китайской Республики в США в 1938–1942 гг. и ректором Пекинского университета в 1946–1948 гг.

126

Дзерен – вид антилоп.

127

Хутун – узкая улочка между традиционными китайскими домами с квадратными дворами. Это характерная для Пекина средневековая застройка, хутуны составляют исторический центр города.

128

Лю Хэчжэнь – студентка Пекинского женского педагогического училища, одна из лидеров студенческого антимилитаристского движения в Пекине во время становления Китайской Республики. Двадцатидвухлетняя Лю Хэчжэнь погибла 18 марта 1926 г. при разгоне мирной демонстрации.

129

Лу Синь (1881–1936) – писатель, автор рассказа «Воспоминания о госпоже Лю Хэчжэнь», в котором он поделился своими воспоминаниями о разгоне мирной демонстрации 18 марта 1926 г. – Примеч. ред.

130

Аймак – административно-территориальная единица в автономном районе Внутренняя Монголия в КНР, по уровню примерно соответствует округу. – Примеч. ред.

131

Хошун – территориальная единица во Внутренней Монголии, примерно соответствует уезду.

132

Лян – единица массы, равная 50 г.

133

«Ган-яо» – национальная программа сельскохозяйственного развития 1956–1967 гг.

134

Цунь – единица длины, равная 3,33 см.

135

В 383 году в ходе битвы при реке Фэйшуй цзиньская армия в составе 80 тысяч воинов победила Цинь, в войсках которой было 870 тысяч человек. Этот эпизод в истории Китая считается примером знаменитой тактики «одержания победы над превосходящим числом противника». Вместе с тем появились и поговорки, связанные с этой битвой, такие как «Своими плетями запрудить реку», «Принимать траву и кустарник за несметные полчища воинов», что в русском языке соответствует выражению «Пуганая ворона и куста боится».

136

Надом – традиционный летний фестиваль в Монголии, состязания в трех видах спорта: монгольская борьба, скачки и стрельба из лука. – Примеч. ред.

137

Хадак – полотнище белого или голубого, иногда бледно-желтого или красного тонкого шелка, бывает с тканым изображением Будды или буддийских символов; у тибетцев и монголов подносится в знак приветствия и почтения.

138

Танец льва – традиционный танец для фестивалей и праздников, например, китайского Нового года; содержит движения из боевых искусств и исполняется в костюме льва. – Примеч. ред.

139

Сонгцэн Гампо (604–650) – правитель Тибета из Ярлунгской династии.

140

До 1959 г. в Тибете действовало рабство.

141

Ритуальные практики в буддизме. Простирания совершаются перед священными объектами либо при движении к ним и включают в себя полные земные поклоны в сочетании с психофизическими техниками. Кора – ритуальный обход вокруг гор, монастырей или других святынь по часовой стрелке.

142

Танка – религиозное буддийское изображение в изобразительном искусстве Тибета. Выполняется клеевыми красками, а также печатью на шелке или загрунтованной хлопчатобумажной ткани.

143

Шотон (Фестиваль йогурта) – традиционный летний фестиваль, ежегодно проходит в Лхасе в парке Норбулинка с 15 по 24 число пятого лунного месяца (приблизительно середина августа).

144

Панчен-лама – второй по рангу лама после Далай-ламы в тибетском буддизме.

145

В красных конвертах по китайской традиции принято дарить деньги.

146

Имеется в виду район «Трехречье», где располагаются верховья трех крупных рек – Янцзы, Меконга и Салуина.

147

Ананда – один из десяти главных учеников Будды, много лет сопровождавший его в странствиях.

148

Дхармапала – божество-защитник в буддийской мифологии, оберегает последователей буддизма и само учение.

149

Вэй-то – небесный воитель, страж закона; статуя его ставится при входе в храм.

150

Гуань-гун, или Гуань-ди – бог войны; образ этого божества основан на известном китайском военачальнике Гуань Юе.

151

Четыре Небесных Царя – буддийские боги-хранители, каждый из них защищает одну из четырех сторон света.

152

Жертвенный треножник дин – древнекитайский ритуальный сосуд из бронзы, использовался для жертвоприношений. – Примеч. ред.

153

Северная Вэй – китайское государство 386–534 гг., объединявшее Северный Китай.

154

Цзинь – государство, основанное предводителем племени чжурчжэней Агудой (1068–1123) и существовавшее в 1115–1234 гг. – Примеч. ред.

155

Чжэн Ло, стихотворение «Храм Сюанькун».

156

Сюань-ван (?-782 г. до н. э.) – правитель династии Западная Чжоу в 828782 гг. до н. э.

157

Сяньюни – древние племена Китая, вероятные предки гуннов.

158

Дяодоу – металлические котлы, которые днем служили для приготовления пищи, а ночью – для подачи сигналов тревоги.

159

Барбакан – оборонительное сооружение (часто – башня), возведенное за пределами крепости для дополнительной защиты. – Примеч. ред.

160

Четыре пережитка («старая культура», «старое мышление», «старые привычки», «старые обычаи») – название государственной политики во время «культурной революции».

161

Древний город Пинъяо расположен в поселке Гутао, название которого в переводе означает «Древний [Пин]Тао».

162

Алохань – буддист, достигший наивысшего духовного развития.

163

Яодун – пещерный дом, подземное жилище.

164

Вэй – китайское царство эпохи Троецарствия, существовало в 220–265 гг. Цзинь – китайское государство эпохи Шести династий, существовавшее в 265420 гг.

165

Чжуецин («Зелень листьев бамбука») – травяная настойка на основе гаоляновой водки.

166

От названия «Фэньхэ» – реки и уезда в провинции Шаньси.

167

Сыхэюань – традиционная застройка в Китае, при которой четыре здания размещаются по сторонам прямоугольного двора фасадами внутрь.

168

Ду Му, стихотворение «В праздник Цинмин» (перевод Б. Мещерякова).

169

Южные и Северные династии – период в китайской истории с 420 по 589 г.

170

«Сон в красном тереме» («Хун лоу мэн») – один из четырех классических китайских романов, созданный в XVIII веке Цао Сюэцинем (1715–1763) и завершенный после его смерти издателями Гао Э и Чэн Вэйюанем. Нравоописательное произведение, которое в 120 главах повествует о жизни и упадке рода Цзя. – Примеч. ред.

171

Люйши – восьмистишия, форма классической китайской поэзии. Для стихов люйши характерны такие особенности, как равные по длине строки, использование искусственной, условной рифмовки и чередование тонов.

172

Инши («камни для созерцания») – известняковые образования, в силу эрозийных процессов приобретшие диковинные формы.

173

Речь идет о стилях китайской живописи. Сеи (букв. «писать идею») предполагает свободную манеру письма. Для стиля гунби (букв. «тщательная кисть») характерно точное копирование деталей изображаемых объектов.

174

Документ начала XII века, которым император наделял суда авантюриста Чжу Мяня правом навигации по районам в центре страны, под предлогом разработок мрамора в Чжэцзяне и доставки его в столицу.

175

Ли Цинчжао, стихотворение «Ни души на унылом дворе…» (перевод М. Басманова).

176

Чжоу-гун (XI в. до н. э.) – известный политический деятель эпохи Чжоу. Вэй Чжэн (580–643) – государственный деятель и историк эпохи Тан.

177

Отсылка к стихотворению Бо Цзюйи «Написал при расставании о траве на древней равнине» (перевод Л. Эйдлина).

178

Чжэн Баньцяо (1693–1766) – художник и каллиграф, член творческого объединения «Восемь чудаков из Янчжоу».

179

Возможно, автор проводит аналогию с китайской поговоркой «Леопард после смерти оставляет шкуру, а человек – доброе имя».

180

«Рассказы Ляо Чжая о необычайном («Ляо Чжай чжи и») – сборник фантастических новелл Пу Сунлина (1640–1715). – Примеч. ред.

181

«Книга гор и морей» («Шаньхай цзин») – древнекитайский географический трактат, включающий множество мифологических сюжетов. – Примеч. ред.

182

Баогун – главный герой ряда литературных произведений, мудрый и справедливый судья. Прообразом Баогуна считается Бао Чжэн (999-1062), государственный деятель и судья сунской эпохи.

183

Цзя И (200–169/168 гг. до н. э.) – китайский поэт, ученый и политический деятель времен династии Западная Хань, автор прозопоэтических сочинений «Ода о сове», «Плач по Цюй Юаню» и эссе «Рассуждение, порицающее династию Цинь» («Го Цинь лунь»), в котором исследовал причины возвышения и гибели предшествующей династии.

184

Хунвэйбины – члены отрядов студенческой и школьной молодежи в Китае, созданных в 1966–1967 гг., одни из наиболее активных участников «культурной революции». – Примеч. ред.

185

У Цзысюй (?-484 гг. до н. э.) – китайский генерал и политический деятель.

186

Байхуа – современная форма письменного китайского языка, близкая к разговорной речи. – Примеч. ред.

187

Устойчивое выражение в китайском языке, означающее подмену.

188

Дуань Чжан, стихотворение «Когда ты любуешься пейзажем с моста».

189

Су Дунпо, стихотворение на мелодию «Цзян чэнцзы» «Выхожу на охоту близ Чжоу».

190

Янь Чжэньцин (709–785) – китайский поэт, каллиграф и чиновник времен эпохи Тан.

191

В оригинале допущен ряд неточностей. Формулировка цитаты раскрывает положения теоремы о бесконечных обезьянах, которая упоминалась в предисловии к настоящей книге. Здесь автор, вероятно, ссылается на рассказ Айзека Азимова «Перст обезьяны», основанный на данной теореме. – Примеч. ред.

192

Приведенные даты непосредственно относятся к истории Китая. 1840 год – год начала Первой опиумной войны с Англией. В 1921 году была создана Коммунистическая партия Китая. В 1949 году образовалась Китайская Народная Республика. – Примеч. ред.

193

«Охрана побережья» – противостояние японской экспансии на Тайване.

194

«Укрепление границ» – возвращение Синьцзяна, который захватили восставшие дунгане, под контроль Китая.

195

«Весенний ветер» – перемены, Юймэнь – застава на пути в западные земли. Вероятно, здесь автор отсылает нас ко второму из шести сохранившихся стихотворений Ван Чжихуаня (688–742), поэта эпохи Тан.

196

Суйюань – в 1928–1954 гг. провинция Северного Китая, ныне входит в состав территории Внутренней Монголии.

197

Сайбэй – земли к северу от Великой Китайской стены.

198

Ранняя Цинь (351–395) и Ранняя Лян (313–376) – царства из числа шестнадцати варварских государств, существовавших в IV–V веках на территории Северного Китая.

199

Гуаньчжун – древний китайский регион, расположенный в долине правого притока Хуанхэ – реки Вэйхэ. В настоящее время составляет центральную часть провинции Шэньси.

200

Шарира – мощи буддийских святых, части тел, оставшиеся после кремации.

201

Вэнь-ван (1152–1046 гг. до н. э.) – родоначальник династии Чжоу.

202

Военачальники из рода У, братья У Цзе (1093–1139) и У Линь (1102–1167), боролись с чжурчжэньским государством Цзинь (1115–1234). Эта борьба сыграла важную роль в укреплении империи Южная Сун.

203

Чжу Юаньчжан (1328–1398) – основатель и первый император династии Мин, имел 26 сыновей, из которых старший был назначен наследником, двое умерли, а остальным были пожалованы земли и титулы князей.

204

Ли Гуан (?-119 г. до н. э.) – известный китайский военачальник времен династии Хань. Здесь автор цитирует стихотворение Ван Чанлина «В военном походе» (перевод Г. Ярославцева), в котором упоминается Ли Гуан.

205

Хуанфу Ми (215–282) – китайский литератор, ученый и медик.

206

Ван Вэй, стихотворение «Послом прибываю на пограничную заставу» (перевод А. Гитовича).

207

Ли Шанъинь (813–858) – китайский поэт эпохи Тан. Имеется в виду, что он мечтал в уединении проводить старость после окончания государственной карьеры.

208

Линь Цзэсюй (1785–1850) – китайский императорский чиновник, с 1838 года – наместник Хугуана (в это наместничество входили провинции Хубэй и Хунань), где он начал борьбу с торговлей опиумом.

209

Линь Цзэсюй, «Поэма о чувствах при выезде из Цзяюйгуани».

210

Тань Сытун (1865–1898) – китайский политик и мыслитель, участник либерального движения в Китае конца XIX века. Здесь приведена цитата из его стихотворения «Гора Кунтун» (перевод А. Гитовича).

211

Фэн Юйсян (1882–1948) – китайский маршал и политический деятель.

212

Пэн Дэхуай (1898–1974) – государственный и военный деятель КНР, маршал, заместитель премьера Госсовета КНР и министр обороны (1954–1959).

213

Богиня Сиванму – «владычица западного края», даосская богиня, обладающая эликсиром бессмертия. Под храмом Сиванму подразумевается небесный дворец, «сад бессмертных», который по преданию находится в горах Куньлунь.

214

Шаньхайгуань и Цзяюйгуань – две конечные заставы Великой Китайской стены. Шаньхайгуань расположена на востоке, Цзяюйгуань – на западе.

215

Чань-буддизм – школа китайского буддизма, возникшая в V–VI вв.

216

Ма Чжиюань (1250–1321/1324) – поэт, великий юаньский драматург, создававший произведения в жанре цзацзюй («юаньская драма»).

217

Данное выражение аналогично русской поговорке «Бог все видит».

218

Лэй-гун – древнекитайский бог грома.

219

Имеется в виду не увенчавшееся успехом покушение на Лю Бана, которое Сян Юй устроил в своем лагере Хунмэнь. Сыма Цянь описал этот эпизод в «Исторических записках». (См.: Сыма Цянь. Исторические записки (Ши цзи). Т. 2 / Пер. с кит. и коммент. Р. В. Вяткина и B. C. Таскина; Под общ. ред. Р. В. Вяткина. Изд. 2-е, испр. и доп. под ред. А. Р. Вяткина. М.: Вост. лит., 2003. С. 132–136.) – Примеч. ред.

220

Субэйская равнина расположена в провинции Цзянсу к северу от реки Хуайхэ.

221

Выражение относится к описанию битвы за уезд Цзюйлу: «Тогда Сян Юй во главе всех своих войск переправился через реку, потопил все лодки и суда, разбил котлы и горшки для пищи, сжег шалаши и хижины, разрешил воинам взять с собой продовольствия лишь на три дня, чтобы показать им, что они должны быть готовы умереть, но не иметь и мысли о возвращении назад» (СымаЦянь. Исторические записки. Т. 2. С. 126).

222

«[Однажды] император Цинь Шихуанди во время поездки на гору Куайцзи переправлялся через реку Чжэцзян, Лян и Цзи оба наблюдали [за переправой]. [Сян] Цзи воскликнул: “Его можно свергнуть и занять его место!” [Сян] Лян тотчас же зажал ему рот и сказал: “Не болтай чепухи, не то казнят весь наш род”. Но с той поры [Сян] Лян стал ценить Цзи» (СымаЦянь. Исторические записки. Т. 2. С. 118). Сян Цзи – другое имя Сян Юя.

223

Фраза означает обладание большой физической силой: «Сян Цзи был ростом более восьми чи, он обладал такой силой, что один мог поднять ритуальный треножник дин, а своими талантами и свойствами натуры превосходил окружающих, поэтому юноши из Учжуна все боялись его» (Сыма Цянь. Исторические записки. Т. 2. С. 118).

224

«Тогда Сян-ван соорудил высокий жертвенный стол, поместил на него [отца Хань-вана] Тай-гуна и [послал] сказать Хань-вану: “Если ты не поспешишь сдаться, я сварю Тай-гуна заживо”. Хань-ван ответил: “Я и ты, Сян Юй, оба, стоя лицом к северу, получили повеление Хуай-вана. Оно гласило, что, согласно условию, мы будем старшим и младшим братьями. Мой старик отец – это твой старик отец. Если ты непременно хочешь сварить живьем своего старика отца, соблаговоли уделить и мне чашку похлебки”» (СымаЦянь. Исторические записки. Т. 2. С. 147).

225

«Через несколько дней Сян Юй во главе войск выступил на запад, вырезал население Сяньяна, убил сдавшегося циньского правителя Цзы-ина и поджег циньские дворцы и палаты. Пожар не утихал три месяца. Он забрал все драгоценные вещи и женщин [из дворцов] и двинулся [обратно] на восток. Кто-то посоветовал Сян-вану: “Район Гуаньчжуна огорожен горами и реками и с четырех сторон защищен заставами, земли в нем тучные и плодородные, здесь можно основать столицу, чтобы господствовать [над Поднебесной]”. Но Сян-ван видел, что все циньские дворцы и палаты уничтожены огнем и лежат в развалинах, кроме того, он все время мечтал вернуться на восток, [поэтому он] ответил: “Стать знатным и богатым и не вернуться в родные края – все равно, что надеть узорчатые одежды и пойти в них гулять ночью – кто будет знать об этом?” Тогда советчик сказал: “Люди говорят, что чусцы – это всего лишь умытые мартышки в шляпах; действительно, это так!” Сян-ван, услышав такое, сварил советчика живьем» (Сыма Цянь. Исторические записки. Т. 2. С. 136–137).

226

22' После тяжелого поражения Юй Цзи, любимая наложница Сян Юя, покончила с собой, а сам Сян Юй бежал с небольшим отрядом.

227

Гуань Юй (160–220) – сподвижник полководца Лю Бэя, будущего правителя царства Шу эпохи Троецарствия, и один из главных героев классического романа «Троецарствие». В романе он представлен как образец благородства и верности.

228

Юэ Фэй (1103–1141) – полководец сунской эпохи, национальный герой, возглавивший оборону страны от вторжения чжурчжэней. Вэнь Тяньсян (1236–1283) – поэт и генерал эпохи Южная Сун, известный преданностью своей родине.

229

Сыма Цянь. Исторические записки. Т. 2. С. 152.

230

Шисо – каменные спортивные снаряды для тренировки рук и плеч, по форме напоминающие древние медные замки на воротах.

231

Лян Шицю (1903–1987) – литературный критик, писатель, переводчик.

232

Меры объема сыпучих тел, дань – 100 л, доу – около 10,35 л.

233

Бодхидхарма (Дамо; 440–528/536) – основатель и первый патриарх чань-буддизма.

234

Бонсай – искусство выращивания карликовых деревьев в горшках.

235

Речь идет об индийском императоре Ашоке (304–232 гг. до н. э.) из династии Мауриев, который правил в 268–232 гг. до н. э. и подчинил своей власти значительную территорию Южной Азии. – Примеч. ред.

236

Раштрапати-Бхаван – резиденция президента Индии в Нью-Дели.

237

Ворота Индии – мемориал в память об индийских солдатах, погибших в годы Третьей англо-афганской и Первой мировой войны. – Примеч. ред.

238

Нурхаци (1559–1626) – основатель и первый император династии Цин.

239

Имеется в виду найденное в 1851 г. в Сарнатхе навершие одного из столпов Ашоки, названное львиной капителью; изображено на национальном гербе Индии. – Примеч. ред.

240

Кароль I Гогенцоллерн-Зигмаринген (1839–1914).

241

Хуэй-цзун (1082–1135) – восьмой и предпоследний правитель династии Северная Сун в 1100–1126 гг. Уделял больше внимания музыке, каллиграфии и искусству, а не управлению государством, отчего империя пришла в упадок. – Примеч. ред.

242

Ли Хоучжу (Ли Юй; 937–978) – третий и последний правитель империи Южная Тан в 961–976 гг. Считается мастером поэзии в жанре цы. – Примеч. ред.

243

Гуаньдао – китайское холодное оружие с длинным утяжеленным древком и тяжелым изогнутым лезвием.

244

Сюань-цзун (685–762) – император династии Тан в 712–756 гг. Был свергнут мятежником Ань Лушанем. Основатель и покровитель китайского театра. Его любовь к наложнице Ян-гуйфэй легла в основу множества произведений. – Примеч. ред.

245

На самом деле Франкфурт стоит на реке Майн, которая является правым притоком Рейна.

246

Чанъаньцзе («Улица вечного спокойствия») – главный пекинский проспект. Дун Сидань – крупная торговая улица в Пекине.

247

Пан Дэ (?-219) – генерал китайской армии поздней эпохи Восточная Хань, погиб от руки Гуань Юя в битве при уезде Фаньчэн.

248

Лесные сети – лесополосы по периметру полей и других объектов, которые образуют соединяющиеся друг с другом квадраты, с высоты похожие на ячейки рыболовной сети.

249

Во времена «культурной революции» в Китае были определены пять категорий населения, названных врагами революции, «вредными элементами» – помещики, кулаки, контрреволюционные элементы, преступники, правые.

250

Тетушка Сян Линь – действующее лицо рассказа Лу Синя «Моление о счастье».

251

Бо Цзюйи, стихотворение «Написал при расставании о траве на древней равнине» (перевод Л. Эйдлина).

252

Баоцзи – город в провинции Шэньси.

253

Циньлин – горный хребет в провинции Шэньси.

254

Хуан Чао (835–884) – лидер крестьянского восстания в Китае 875–884 гг.

255

К. Маркс, «Дебаты о свободе печати и об опубликовании протоколов сословного собрания».

256

Сяоган – деревня в Китае, откуда началась реформа, основанная на выделении земли для семейных подрядов.

257

Янь Хунчан – фермер из Сяогана, который в 1978 году выдвинул инициативу по передаче земли и излишков урожая обратно в собственность сельских хозяйств, чтобы спасти свою деревню от голода. В то время подобную идею могли счесть контрреволюционной, однако односельчане поддержали Янь Хунчана, несмотря на угрозу ареста. Неграмотные фермеры ставили на соглашении отпечатки своих пальцев вместо подписей. – Примеч. ред.

258

Озеро в горах Ляншань провинции Шаньдун было базой и опорным пунктом крестьянского восстания во времена династии Северная Сун. Лулинь – гора, очаг крупного восстания в начале I века н. э. Восстание «краснобровых» – общее обозначение крестьянских брожений, которые начались на Шаньдунском полуострове и в южной части провинции Цзянсу в 17 г. и в течение последующих десяти лет охватили большую часть Китая.

259

«Возвышение в ранг духов» («Фэншэнь яньи») – роман XVI века, в котором отражены легенды о героях, божествах и демонах конца эпохи Шан – начала эпохи Чжоу. Авторство романа приписывается Сюй Чжунлиню.

260

Речь идет о весне 2004 года – это год цзя шэнь по китайскому циклическому календарю.

261

Имеется в виду крестьянское восстание 1644 года под предводительством Ли Цзычэна; результатом восстания стало падение династии Мин. Говоря о реформе 2004 года, автор вспоминает события 1644 года, потому что оба они по китайскому циклическому календарю являются годами цзя шэнь. Именно иероглифы «цзя шэнь» автор и увидел когда-то на обложке книги Го Можо.

262

Ду Фу, стихотворение «Сочинение».

263

Цитата из книги художника Шитао «Беседы о живописи монаха Горькая Тыква».

264

Лю Се (465–521) – литературный критик времен Южных и Северных династий.

265

Ци Байши (1864–1957) – китайский художник, каллиграф и мастер резьбы по камню. Синь Фэнся (1927–1998) – китайская актриса, писательница, художница.

266

Фань Чжунъянь (989-1052) – китайский государственный деятель и писатель. Автор ссылается на его произведение «Записки о Юэянской башне».

267

Чжоу Дуньи (1017–1073) – китайский философ и литератор времен династии Сун, основоположник неоконфуцианства.

268

На реке Цяньтан во время приливов возникает самая высокая в мире приливная волна (бор), которая достигает девяти метров и движется против течения с большой скоростью.

269

Чжу Си (1130–1200) – выдающийся конфуцианский философ династии Сун, представитель китайского неоконфуцианства, который систематизировал это учение. Автор цитирует его произведение «Два стиха о чувствах при прочтении книг. Стих первый».

270

В традиционной китайской практике цигун выделяют три формы энергии: цзин, ци и шэнь. Цзин – это «плотная» форма, «порождающая», витальная сила (процессы на уровне жидкостей организма). Ци – это «средняя» форма, жизненная сила, (процессы на уровне дыхания и направленного внимания). Шэнь – это «тонкая» форма, «дух» (процессы на уровне сознания, настроения, воли). В практике цигун следует идти от укрепления самой «плотной» формы цзин к «средней» ци и приходить к работе с шэнь, объединяя все три формы.

271

Тэнвангэ – главная достопримечательность города Наньчан, один из трех больших теремов, построенных в районах к югу от реки Янцзы. За время своего существования терем разрушался 28 и восстанавливался 29 раз. природа. Как деревья выделяют кислород, так и природа непрерывно источает красоту. Как книги питают наш мозг, так красота непрерывно питает нашу душу. Каждое дерево и каждый камень среди гор и вод – простой учитель. Знаменитые горы и водоемы – это первоклассные профессора. Мы должны всегда уважать и почитать их, черпать прекрасное от природы. Это следующий уровень нашего гармоничного сосуществования с ней.

Content

Лян Хэн
Известные горы и великие реки. Избранные произведения пейзажной прозы

Предисловие

На вершинах высоких гор

Гора Тайшань – место, где человек может обратиться к Небу

Зимняя Сяншань

Прохладный мир горы Утайшань

Гора Цзюхуашань – символ буддийского прозрения

Мое эссе о горах Уишань

Горы Уданшань – шедевры богов и людей

Записки о горе Луяшань

Гора Минъюэшань во время дождя

Ночные разговоры в горах

Незабываемые водные пейзажи

Водопад в Нянцзыгуани

Водопад Хукоу

Заметки о водопаде Хукоу

Улянсухай – израненная красота

Зимняя поездка в Юньнань к «горячему морю»

Размышления о море

Море в Чандао

Далекий Гуйлинь

Тяньсинцяо – прекрасное место по ту сторону моста

Песни полей

Ощущение лета

Осенние размышления

Степь в конце августа

Степи, песни и время

Северо-запад

Осень в Шихэцзы

Три зеленых чуда северо-запада

Аромат грибов на берегу озера Цинхай

Воспоминания о Хэтао

Хэтаоские заметки

7 августа 1972 года

10 августа 1972 года

12 августа 1972 года

13 сентября 1972 года

15 ноября 1972 года

10 июня 1973 года

29 июля 1973 года

30 ноября 1973 года

25 марта 1974 года

7 мая 1974 года

1 июня 1974 года

29 августа 1974 года

15 декабря 1974 года

1 марта 1975 года

Записки о тибете

24 августа 1992 года

25 августа 1992 года

26 августа 1992 года

27 августа 1992 года

28 августа 1992 года

29 августа 1992 года

30 августа 1992 года

1 сентября 1992 года

Листая фотоальбом

Храм Цзиньцы

Монастырь Сюанькунсы у горы Хэншань

Записки о древнем городе Пинъяо

Знаменитая водка из деревни Абрикосовый Цвет

Парки Сучжоу

Четыре кипариса в уезде Усянь

Собор Святого Михаила

Рассматривая здания в Циндао

Дела минувших дней в Тайюане

Таинственная надпись на камне в Пинтане

Записки об ущелье Хуншися в Юйлине

Поэма о Пинляне

Великая Китайская стена, древний монастырь и тамарикс

Древние деревья рассказывают о Сян Юе

Софора в железном котле

Пейзажи других стран

Снег в Пхеньяне

Я встретился с осенью в Москве

Повсюду просящие руки

Наследие княжества Майсур

Эта жгучая прелесть жизни

Записки о замке Пелеш

Спокойная, непринужденная, разряженная атмосфера

Беречь природу, чтобы жить

Озеленители – любители природы

Горы не стареют

Ты под каким платаном?

Каждый раз, когда я вижу зелень, то вспоминаю женщину-лесотехника – Ван Сяоин

Дом престарелых деревьев

Все те же горы

Послесловие Почему природа дает человеку чувство прекрасного

Примечания