Хун Сюньтао

Ма Лян – волшебная кисть

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, оформление, 2020

© ООО Детское издательство «Янцзы», 2020

Предисловие

В разделе «Описание царства Шу» хроник «Записи о Трех царствах»[1] есть «Жизнеописание Ма Ляна». Тот Ма Лян был известной личностью и не имел никакого отношения к Ма Ляну из сказки «Жизнеописание Ма Ляна по прозвищу Волшебная кисть». Они носят одну фамилию и зовут их одинаково – но это чистое совпадение.

Ма Лян, о котором пойдет речь, – простой, нищий мальчишка из горной деревни. Так что всякие «исторические» и прочие «записки» – это не про него.

На самом деле наш Ма Лян из горной деревни, похоже, значительно превосходит того Ма Ляна из эпохи Троецарствия. Кому там, в деревне, есть дело до Ма Ляна из Троецарствия? А вот нашего Ма Ляна там знают все, и истории о нем передаются из уст в уста.

Повсюду, когда речь заходит о Ма Ляне, говорят, что он до сих пор жив. Вам даже могут назвать поименно тех, кто его видел, и скажут, когда. Ма Лян был и будет всегда, он в сердце каждого, о нем всегда будут говорить. Его любят и уважают и стар и млад.

Меня иногда спрашивают: в какую эпоху, при какой династии жил Ма Лян? Я изучал этот вопрос, но так и не нашел точного ответа, потому что все истории о Ма Ляне начинаются так: «Давным-давно…» Или еще лучше: «Никто не знает, когда и при какой династии.» В общем, даже не начинайте!

Еще меня спрашивают: откуда же Ма Лян родом? Я изучал и этот вопрос, но так ничего и не выяснил. Потому что каждый рассказчик утверждает: «Он из нашей местности». И даже так: «Он жил в таком-то месте в нашей деревне». Получается, Ма Лян каждому приходится земляком.

Мне уже много лет, но я ведь и сам родом из горной деревни и с детства слышал истории о Ма Ляне. Они мне очень нравились, поэтому, обучившись грамоте, я стал записывать их.

В годы Японо-китайской войны[2], когда наша деревня попала в руки японцев, я бежал в тыл. Я общался с самыми разными людьми и за это время собрал много-много разных историй – в том числе истории о Ма Ляне.

Как-то раз я познакомился с ремесленником, который торговал кистями. Он рассказал, что раньше занимался изготовлением кистей в одной мастерской на юге, но из-за войны она обанкротилась и закрылась, а он потерял работу. Хозяин мастерской выдал ему целую гору кистей, и ремесленник продавал их по дороге домой.

Прикрыв голову соломенной шляпой доули, он тащил на спине большой узел из синего холста. Нам оказалось по пути.

Он рассказал, что в дороге его арестовали солдаты Центральной армии, сочтя его шпионом «мирной армии», а затем он попал в плен к «мирной армии», бойцы которой решили, что он разведчик Центральной армии[3]. Он не был ни тем, ни другим, так что бояться ему было нечего. Я спросил, как ему удалось бежать, и он, посмеиваясь, ответил: «У меня же есть кисти!» Каким образом кисти помогли ему, он так и не сказал.

Он знал так же много историй о кистях, сколько было самих кистей в его мешке. Пока мы шли, он продавал кисти и все рассказывал, рассказывал. Запас кистей меж тем не истощался, как и запас историй. Бывало, выпадет из кисти один волосок, а у моего спутника уже готова на это длинная история. Тогда в мою голову закралась мысль: не мог ли он быть тем самым Ма Ляном?

Однажды мы с ним ночевали на маленьком постоялом дворе у подножия гор. Наутро, проснувшись, я обнаружил, что мой спутник исчез, а в моем дорожном узле стало на одну кисть больше – он оставил мне подарок. Больше я не видел этого ремесленника. Ту кисть я по-прежнему считаю подарком от Ма Ляна (пусть на самом деле она никакая не волшебная) и берегу ее как зеницу ока.

Мне известно, что попутчик мой был необразован, а все эти истории он когда-то от кого-то услышал. Рассказывая их и так и сяк, он порой вносил в них изрядную долю своей фантазии. Некоторые сюжеты, где изначально героем был вовсе не Ма Лян, а, скажем, Цзян Янь, Чжан Лян, Ван Мянь или У Даоцзы[4], он строил вокруг Ма Ляна. Конечно, во многих историях не упоминается никаких имен вовсе. Возможно, потому что Ма Лян всегда выступал против начальников и чиновников, и истории о нем могли навлечь неприятности. Их старались изменить, называли главного героя другими именами, так что теперь уже сложно определить, какие истории действительно были о Ма Ляне.

И правда: во все времена находились люди, которым истории о Ма Ляне были не по душе. Но, как ни странно, им обычно казалось, что действие происходит именно в их эпоху…

Говорят, простой люд всегда обожал истории о Ма Ляне, их издавна рассказывают детям и внукам, без них просто невозможно обойтись. Дети их накрепко запоминают, и поэтому истории о Ма Ляне по прозвищу Волшебная кисть постоянно передаются из уст в уста.

Некоторые называют Ма Ляна «величайшим рыцарем-книжником Поднебесной», потому что он, орудуя своей волшебной кистью, помог многим людям, попавшим в беду. Ма Лян и его волшебная кисть совершили много удивительных дел в этом огромном, сложном мире, таком изменчивом и опасном, их подвиги способны потрясти небо и всколыхнуть землю.

Простые люди поведали мне множество историй о Ма Ляне, а я в свою очередь спешу поделиться ими с вами.

Мне уже много лет, в свое время я обучился кое-каким приемам нанизывания слов на нить повествования и теперь, отредактировав собранные истории, отделив истинное от ложного, главное от второстепенного, приведя их в должный вид, выстроил в определенном порядке. Той самой кистью, которую мне когда-то подарил ремесленник, я записал подлинную биографию Ма Ляна по прозвищу Волшебная кисть, чтобы познакомить с ним юных читателей. Итак, позвольте мне начать рассказ.

Глава 1

У подножия горы

Жил-был мальчик по имени Ма Лян.

Жил он в полуразрушенном яодуне[5] на околице. Родители умерли, когда он был совсем маленьким, и он самостоятельно рубил себе дрова и косил траву. Все бедняки – братья, так что деревенские частенько помогали ему и заботились о нем, в общем, принимали как родного.

С детства Ма Лян любил рисовать. Бывало, ползая по земле, он брал в руки камешек или ветку и чертил на земле разные линии, круги и квадраты – одному ему известно, что он пытался изобразить.

Когда он подрос, ему захотелось обучиться рисованию, но где уж было взять деньги на кисти! Все жители его деревни из поколения в поколение возделывали землю, так что кистей ни у кого из них не было.

Ма Лян мечтал о собственной кисти, о той, которая принадлежала бы только ему! За деревней возвышалась гора – сплошь из песка и камня, поэтому на ней ничего не росло. Зато она была весьма причудливой формы: три ее вершины напоминали очертаниями иероглиф «гора» (山). Те, кто взбирался на эту гору, говорили, что древние люди, создавая письменность, наверняка побывали здесь, иначе почему у иероглифа такая форма? Все три вершины были очень высокими, и взобраться на них – дело нелегкое. От горы не было пользы, на ней ничего не росло, и чтобы нарубить дров или накосить травы, крестьянам приходилось проделывать долгий путь. И тем не менее гора была очень красива: издалека на фоне синего неба она напоминала гигантскую бурую подставку для кистей.

Эта могучая гора передала Ма Ляну свой характер. Подобно горе, он рос упрямым, не боялся трудностей и всегда выполнял задуманное. Он не умел заискивать и подхалимничать, льстить и угодничать, он был смелым и целеустремленным, никакие препятствия не могли заставить его отступить. Ма Лян был так же беден, как та гора, но так же тверд и непоколебим, он шел гордо глядя вперед. Ма Лян считал это честью – быть сыном гор.

Далеко-далеко к востоку от деревни стоял древний храм, позади которого на холме располагалась кирпичная пагода. Пагоде было очень много лет, она пережила пожар, после которого от нее остались лишь бурые кирпичные стены. Удивительно, но верх ее густо зарос зеленью – наверное, птицы занесли семена, и со временем выросли высокие деревья с раскидистыми ветвями и густой листвой. Издали пагода была очень похожа на кисть: рукоять – сама башня, ворс – деревья на крыше. Среди тех деревьев было одно финиковое. Осенью на нем созревали плоды и привлекали птиц, а когда те разлетались, казалось, что это капли туши разбрызгиваются по небосводу.

Если характер Ма Ляну достался от могучей горы, то воля и дух – от пагоды. Как ее вершина устремлялась высоко в небо, так и дух Ма Ляна парил над облаками. Ему хотелось взять эту пагоду-кисть и взмахнуть ею, цветными мазками написать в небе яркую картину, создать много прекрасных полотен.

В деревне существовало поверье, что раз в триста лет в определенный день и час небо разверзается, солнечные лучи особенно ярко освещают пагоду, так что тень ее простирается далеко-далеко и ложится на гору между вершин, словно кисть на подставку. Кто сможет в этот момент обхватить тень – тот обретет большой талант. Однако даже самые старые жители деревни никогда не видели этого явления и не знали, в каком году оно в последний раз случалось. На протяжении многих поколений здесь жили крестьяне – темные, непросвещенные, они никогда не слышали ни о каких талантливых людях с кистью в руке.

Малыш Ма Лян часто взбирался на гору за деревней. Усевшись на вершине размером с крышку стола, он смотрел вдаль, на древнюю пагоду и на солнце, медленно восходящее на востоке. Он мечтал, чтобы небо разверзлось и ярко вспыхнули солнечные лучи, чтобы на гору легла тень от пагоды – и он бы ее крепко схватил.

Столько раз он проводил в этом ожидании все утро! Забирался на гору полным надежд и всякий раз возвращался разочарованным.

Ему очень хотелось иметь кисть.

Глава 2

Пань-гуань и Куй-син

Однажды Ма Лян услышал, что у статуи Пань-гуаня[6]в храме бога-покровителя города есть кисть, и в одиночку отправился в город. Отыскав изваяние Пань-гуаня, мальчик увидел у него в левой руке какую-то книгу, а высоко поднятая правая и впрямь сжимала кисть.

Ма Лян уставился на статую, а затем, набравшись смелости, подошел и попросил:

– Почтенный Пань-гуань, не могли бы вы одолжить мне вашу кисть?

Однако почтенный Пань-гуань стоял неподвижно, будто бы и не слышал его. К мальчику вышел старец и, погладив седую бороду, ответил вместо Пань-гуаня:

– Глупенький, как же почтенный Пань-гуань может одолжить тебе кисть? Разве ты не видишь в его руке книгу жизни и смерти? Как только человек рождается, Пань-гуань тут же записывает, когда тому положено умереть…

Но Ма Лян был еще несмышленым ребенком, он переспросил:

– А почему люди должны умирать?

Старик засмеялся:

– Если люди не будут умирать, всякие негодяи будут еще больше свирепствовать, тогда добрым людям от них вовсе житья не будет!

Ма Лян все равно не понял, что имел в виду старец, он продолжал, хлопая глазами, смотреть на кисть.

– А ты, наверное, хочешь учиться рисовать! – улыбнулся старец.

Обрадованный верной догадкой старика, Ма Лян ответил:

– Да! Я хочу раздобыть кисть, потому что мечтаю научиться рисовать. Дедушка, как думаете, получится?

Старец погладил Ма Ляна по голове:

– Получится, но тебе придется потрудиться! И чего это ты пришел за кистью к Пань-гуаню? Тебе надо было обратиться к Куй-сину[7], что в храме бога литературы Вэнь-чана.

Взглянув в суровое черное лицо Пань-гуаня, Ма Лян не осмелился больше говорить с ним, он поблагодарил старика и пошел в храм Вэнь-чана к Куй-сину.

Ну и страшный же был этот Куй-син! Одной ногой придавил голову огромной рыбе, другой подбросил к небу ковш, а в руке у него и правда была большая кисть, ее острым концом он почти касался лба посетителей.

Ма Лян робко подошел к статуе и отвесил ей поклон, стукнувшись лбом о землю:

– Милостивый Куй-син, нельзя ли одолжить твою кисть?

Бледный Куй-син выпучил глаза, но ничего не ответил. Ма Лян повторил свою просьбу трижды и, так ничего и не дождавшись, осмелел и вскарабкался на спину рыбе. Он протянул руку и взял кисть.

Теперь, когда она была у него в руках, Ма Лян был счастлив. Однако приглядевшись внимательнее, он обнаружил, что кисть сделана из глины. Он отковырнул кусочек глины, под ним оказалась бамбуковая палочка. Какой толк от глиняной кисти! Пришлось снова сунуть кисть в руку Куй-сину.

Тут к Ма Ляну подошел старик.

– Ну что за дурачок! – теребя бороду, воскликнул он. – Куй-син, конечно, может тебе помочь, если ты хочешь кисть. Но как ты мог самовольно забрать кисть у него!

Ма Лян взглянул на Куй-сина, тот выглядел разгневанным, и мальчик испугался. Он поспешно отвесил поклон.

– Бодхисаттва Куй-син, прости меня, пожалуйста! Я просто очень хочу кисть! – крикнул Ма Лян и бросился бегом в деревню.

Да, Ма Лян очень хотел кисть.

Однажды он подумал: почему бы самому не сделать кисть?

Он пошел в бамбуковую рощу и срезал несколько тонких стеблей бамбука – это будут рукояти кистей. Где же взять ворс? Ма Лян подумал – и срезал шерсть у соседской овцы. А потом у коровы. Кисти он так и не сделал, зато у всех овец и коров в деревне появились узоры на шкуре. В деревне этому удивлялись. Пошли разговоры, что Ма Лян, вместо того, чтобы учиться как следует, безобразничает. Ему запретили стричь скот, и тогда мальчик стал срезать свои волосы. Но где уж было обычному ребенку сделать кисть!

Ма Лян снова разочаровался.

Глава 3

Ох, как высок порог!

Один из приятелей Ма Ляна знал, что тот мечтает о кисти, но ничем не мог ему помочь. Он где-то раздобыл ветку магнолии[8] и подарил Ма Ляну. Тот посадил ее на солнечном склоне у своей пещеры, и вскоре растение прижилось.

Прошел год. В начале весны (еще не отступили суровые холода) на ветвях магнолии кое-где появились пурпурные бутоны, похожие на кисти. Спустя пару дней все дерево зацвело пурпурными и белыми цветами.

Кто бы ни проходил под этим деревом, учуяв его нежное благоухание, говорил:

– Расцвела магнолия, считай, и кисть у Ма Ляна есть!

Ма Лян был очень рад. Вскоре пришла настоящая весна, сулившая теплые деньки. Он часто стоял перед магнолией и говорил сам с собой:

– Цветы-то, конечно, красивы, да только бесполезны: не будешь ведь рисовать ими как кистью! Ах, как было бы здорово, если бы все эти цветы вдруг превратились в кисти!

Так, в сомнениях и надеждах, проходило детство Ма Ляна. Не было дня, когда бы он забыл о своей мечте: ему необходима была кисть.

Как-то раз Ма Лян со связкой дров проходил мимо усадьбы одного богача. Предок этого богача был важным чиновником при дворе императора, а потом на старости лет вернулся в родные края, купил тысячу цинов[9] плодородной земли и выстроил огромную усадьбу.

У боковых ворот богач разместил павильон для занятий живописью и пригласил из столицы художника, чтобы тот обучал его детей рисованию. Художник этот был из разорившейся семьи, рисовал он хорошо, но, живя в столице, так и не смог выбиться в люди и занять хоть какую-нибудь должность. Как-то раз он услышал про богача, узнал, что у него большое состояние и лавки во всех крупных городах, да к тому же много друзей среди столичных чиновников. И вот, когда художник понял, что его устремлениям не суждено сбыться, что он не в состоянии обеспечить себя даже самым необходимым, он отыскал этого богача, стал заискивать перед ним в надежде найти покровительство. Он пришел в богатый дом как учитель рисования, но вскоре стал доверенным лицом хозяина. Богач верил художнику, а тот в свою очередь прилежно служил ему.

Боковые ворота усадьбы оказались открыты. Ма Лян остановился, опустил связку дров на землю и заглянул во двор. Он увидел художника – тот был маленького роста, с острым подбородком и козлиной бородкой. Художник что-то выводил кистью на бумаге, объяснял детям, как правильно рисовать.

Рисовал он замечательно, а дети за ним повторяли. Ма Ляну стало очень завидно, ему так хотелось вбежать и попросить учителя принять его в ученики!

Но потом он подумал о том, что беден, пороги богатых усадеб слишком высоки для него. Как бы ни были длинны его ноги, не переступить ему этот порог!

Ма Лян завороженно смотрел на кисть в руках мастера – так свободно тот ею владел: она послушно вычерчивала толстые, тонкие и изогнутые линии; точно так же искусно управлялся с мотыгой умелый крестьянин. Как восхитительно! Как завораживающе! Мальчик решил: даже если мастер не согласится обучать его, но одолжит ему кисть, для него, Ма Ляна, будет счастьем просто к ней прикоснуться.

Закончив картину, художник промыл кисть, собираясь убрать ее. Ма Лян не выдержал: он переступил порог, будто кто-то толкал его в спину. Мальчик церемонно поприветствовал мастера и обратился к нему:

– Я хотел бы научиться рисовать, та кисть…

Художник заметил, что вошел какой-то ребенок. Покосившись, он увидел мальчика в плетеной шляпе доули, у него были умные глаза, овальное лицо и высокий выпуклый лоб, голова слегка выдавалась вперед; мальчик был в поношенной синей одежде из грубого холста, подпоясанной холщовым поясом, и в прохудившихся тростниковых сандалиях. Выглядел ребенок опрятно, однако было понятно, что он из семьи бедняков.

– Ты кто такой? Как посмел сюда ворваться и шуметь? – спросил художник.

Ма Лян заметил, что и без того острый подбородок художника заострился еще сильнее, огромные глаза, напоминающие персики, еще больше округлились и сверкали недобрым блеском. Ма Лян сразу вспомнил лица Пань-гуаня и Куй-сина – мастер казался ему страшнее. Однако он решил, что человек со страшным лицом вовсе не обязательно должен быть плохим. Он слышал, что и Пань-гуань, и Куй-син добрые, несмотря на устрашающий вид. И мальчик продолжил:

– Меня зовут Ма Лян, я хотел бы иметь кисть, чтобы научиться рисовать…

Художник перебил его:

– Что еще за Ма Лян! Да хоть Ню Лян, Цзи Лян или Гоу Лян[10] – какие отвратительные имена! Учиться живописи – это дело детей из знатных и богатых семей. Где это видано, чтобы те, кто ходят за хворостом и рубят дрова, держали в руках кисть! Мечтай больше!

Художник вытолкал Ма Ляна за дверь, так что тот споткнулся о порог и полетел лицом вниз. Покрытые черным лаком ворота со скрипом захлопнулись.

Поднявшись, Ма Лян понял, что оставил шляпу, и стал стучать в ворота:

– Шляпа, моя шляпа.

Ворота приотворились, и художник швырнул шляпу Ма Ляна на улицу, после чего выплеснул прямо на него воду, в которой ополаскивал кисть. Грязная, черная вода стекала по лицу и одежде мальчика.

Обращаясь к воротам, Ма Лян сердито сказал:

– Почему это ребенок из бедной семьи не может держать в руках кисть? Я в это не верю! Такого не может быть!

Глава 4

Твердое решение

Ма Лян был мальчиком целеустремленным. Пережив тот позор, он понял очень многое, например, что нельзя ни на кого полагаться – и в особенности на богачей. Он решил учиться рисованию самостоятельно. Когда шел в горы за дровами, он отламывал ветку и пытался изобразить на песке летящую птицу. Когда ходил к берегу реки косить траву, обмакнув стебелек травы в воду, он пытался изобразить на прибрежных камнях плывущую рыбу. По вечерам, вернувшись домой, он брал уголек и на стенах яодуна снова и снова пытался изобразить то, что рисовал днем.

Друзья старались помочь ему, говорили, что у него выходило похоже, а что нет.

Прошел год, за ним еще один…

Прошло много лет, и за все время Ма Лян ни дня не пропустил в своих занятиях. В его яодуне все стены были покрыты рисунками.

Крестьяне, особенно дедушки и бабушки, видя, как он упорно упражняется, рисует и день ото дня худеет, уговаривали его:

– Ма Лян, в деревне нечего есть и носить, ты бы лучше работал как следует. Какой смысл в том, что ты целыми днями рисуешь? Как бы хорошо ты ни рисовал, картинка не превратится в еду или одежду. Не трать время понапрасну, тебе же хуже будет!

Ма Лян был благодарен соседям за советы, но отвечал так:

– Спасибо! Но именно потому я и решил заняться рисованием, что мы такие бедные. Ради нас, обездоленных, я стараюсь, для нас, обездоленных, хочу нарисовать светлое будущее. Я твердо решил научиться рисовать, сколько бы труда и усилий мне это ни стоило!

И Ма Лян продолжал старательно учиться. День за днем он все рисовал, рисовал, рисовал…

Всем вокруг наскучили его занятия, а он занимался все усерднее!

Миновал год, за ним еще один.

Прошло много лет, Ма Лян прилежно учился рисовать и делал большие успехи. Птицы у него выходили до того похожими на настоящих, что, казалось, вот-вот запоют, рыбы же, казалось, вот-вот задвигают плавниками. Однажды у входа в яодун Ма Лян нарисовал попугая. Проходивший мимо старик увидел рисунок и спросил:

– Чей же это попугай? Отчего он молчит и не улетает?

Однажды Ма Лян нарисовал в яодуне черного карпа, и одна старушка, войдя, заметила рисунок:

– Что же ты подвесил рыбу на стену? Опусти ее в воду, а то ведь помрет!

Однажды в небе над околицей появились старые коршуны, они кружили весь день, то опускаясь, то взмывая ввысь. Люди удивлялись:

– Что случилось? Кто-то цыплят со двора выпустил? Иначе бы не прилетело столько коршунов.

Проверили каждый своих цыплят – ни одного куренка, разгуливавшего на воле.

Самые любопытные пошли на околицу разведать, в чем дело. Оказалось, Ма Лян нарисовал небольшую наседку.

Как-то раз деревенские быки и овцы разбежались из горного ущелья, где до этого паслись. Люди окружили их, но скотина ни в какую не хотела возвращаться на прежнее пастбище, как бы ни старались хозяева их туда загнать. Кто-то удивленно спросил:

– Что же случилось? Почему скотина не хочет туда идти? Неужто какой-нибудь дикий зверь туда забрел?

Вооружившись палками и дубинами, деревенские осторожно пробрались в ущелье и приготовились расправиться с диким зверем, напугавшим быков и овец.

Но никаких зверей там не оказалось, это просто Ма Лян нарисовал черного волка.

Отыскали Ма Ляна.

– Молодец, нечего сказать! И старых коршунов, и быков с овцами обманул, и даже нас провел. Ну, мы тебя проучим!

Глава 5

Канцелярская лавка для знатных особ

Кисти у Ма Ляна по-прежнему не было. Как же он хотел, чтобы у него была хоть одна кисть! Он как-то заходил в канцелярскую лавку в городе, но кисти оказались ужасно дорогими.

Ма Лян стал откладывать деньги, много работал, мало ел и старался меньше тратить, много лет он готовился к покупке кисти. Наконец, набрав нужную сумму, он помчался в город. Но когда прибежал в ту самую лавку, обнаружил, что кисти подорожали.

Огорченный Ма Лян вернулся домой, пришлось ему подкопить деньжат. Конечно же, когда он набрал нужную сумму, кисти снова подорожали. Разозлившись, он отыскал продавца и попросил продать ему кисть по прежней цене. Но продавец со спиной колесом, как оказалось, был не из добряков. Презрительно фыркнув, он засмеялся над мальчиком:

– Прежнюю цену хочешь? Никак нельзя. Лучше покупай как можно скорее. Придешь завтра – цена может снова взлететь! А коли нет денег, оборванец, так на кой тебе кисть?

В это время мимо проходил старик, он услышал их разговор и, поглаживая длинную седую бороду, вошел в лавку.

– Если денег не хватает, у меня есть! Вот, возьми и купи себе кисть! – обратился он к Ма Ляну.

Юноша никак не соглашался принимать от незнакомца деньги. Тогда старец сказал:

– Я тоже беден, но эти деньги – такая мелочь. Ты ведь мечтаешь иметь кисть, так купи ее!

Ма Ляну и вправду очень хотелось купить кисть, но он не мог себе позволить просто так взять деньги у старца.

Пока они препирались, деньги выскользнули из рук старца и упали на пол. Ма Лян наклонился за ними, а когда поднял голову, старик исчез.

– Дедушка, но так же нельзя!

Он выбежал за дверь и стал вглядываться в прохожих, но старика и след простыл.

Делать нечего, Ма Лян вернулся в лавку, пересчитал деньги. Удивительно, но, сложив свои деньги с деньгами старика, он получил ровно ту сумму, которая нужна, ни одной монетой больше и ни одной меньше.

Ма Лян разложил деньги на прилавке и снова обратился к хозяину:

– Теперь денег достаточно, продайте мне кисть.

Горбатый продавец ответил с каменным лицом:

– Хоть и достаточно, все равно не продам.

– Почему это? – удивился Ма Лян.

– А она снова подорожала, – холодно ответил лавочник.

Ма Лян пришел в неописуемый гнев:

– Как цена могла так быстро взлететь? Только что кисть стоила меньше!

– Только что – это только что, сейчас есть сейчас, цены меняются! – лениво ответил лавочник.

Ма Лян собрался продолжить спор, но тут кто-то вышел из внутренней комнаты:

– Эй ты, голодранец, взгляни, что написано на вывеске: «Канцелярская лавка для знатных особ». Ты хоть знаешь, что такое кисть? Кистью пользуются знатные люди, они создают прекрасные, изящные творения. А твои руки годятся только чтобы мотыгой махать, править плугом да грязь месить. Если кисть попадет к таким как ты, разве не будет это оскорблением для культурных людей! Сам подумай, разве можно продать тебе кисть?..

Так говорил толстый коротышка, похожий на откормленного поросенка. Ма Лян его раньше не видел, но предположил, что тот был важной птицей. При виде него и без того сутулый лавочник стал выглядеть и вовсе как натянутый лук. Приняв услужливую позу, он то и дело поддакивал.

Ма Лян понял, что с ними не сладишь – они просто не хотели продавать кисть. Не желая разговаривать с коротышкой, он развернулся и, не дослушав, вышел из лавки.

Юноша не собирался мириться с несправедливостью и стал искать того, кто мог бы рассудить это дело. Но в домах богачей и чиновников, куда он стучался, его отправляли восвояси. Привратники не понимали его и презрительно усмехались:

– Зачем крестьянскому мальчишке понадобилась кисть?

Всюду на него сыпались насмешки, Ма Лян был удручен и подавлен. В домах богачей и чиновников – он знал это – было полно кистей. Ах, если бы он мог (он так этого хотел!) войти и подержать кисть, а может быть и забрать силой…

Но это были лишь мысли, конечно, он ничего такого не сделал. Как же ему хотелось иметь кисть! Но он знал, что они не дадут ему ни одной. Как же трудно, как трудно оказалось раздобыть кисть.

Глава 6

Кисть, увиденная во сне

Ма Лян очень хотел кисть.

Даже ночью, во сне, он грезил о ней.

Как-то раз ему приснилось, что у него действительно появилась кисть.

Дело было на той горе, что находилась за деревней. Ма Лян взбирался на нее по маленькой тропке, вившейся между вершинами. Вдруг солнечный свет вспыхнул особенно ярко. Юноша напряг глаза и увидел вдалеке древнюю пагоду и длинную черную тень, которая легла аккурат между вершинами. А! И впрямь кисть на подставке! Вне себя от счастья, Ма Лян бросился к тени и обнял ее. В то же мгновение она стала подниматься, и оказалось, что Ма Лян обхватил руками вовсе не кисть, а ту пагоду, что позади храма. Над ней галдели птицы, сверху сыпались красные финики, будто небесные феи разбрасывали цветы, будто пошел красный дождь.

И вот это уже была не пагода, а снова кисть, только очень большая и толстая. Ворсом она упиралась в небеса, рядом плыли облака и клубился туман, разноцветные лучи зари, словно мазки кисти, простирались далеко-далеко и таяли вдали. Вдруг ворс, будто его обмакнули в воду, мягко раскрылся, как огромный серебристый лотос. И в следующее мгновение он превратился в большую золотистую хризантему, а затем – в рубиново-красную лилию…

То была разноцветная кисть.

Но что это! К Ма Ляну бежали и художник с козлиной бородкой, и горбатый продавец из канцелярской лавки, а за ними – целая толпа богачей и чиновников.

Они вопили что есть мочи:

– Эта кисть наша, наша! Эта кисть принадлежит нам…

Кисть вдруг уменьшилась и стала ростом с Ма Ляна, тот взвалил ее на плечо и заспешил прочь.

– Это наша кисть! Это наша кисть! Это наша кисть.

Ма Лян обернулся и увидел за спиной тьму-тьмущую людей, они приближались к нему в надежде отобрать драгоценность. И тут ему пришла в голову идея: он взмахнул кистью – и за его спиной возникла широкая бурлящая река.

Он сам не понял, что произошло – то ли он уменьшился, то ли его преследователи выросли, только нарисованная река оказалась для них все равно что мелкая канава, и они ее просто перешагнули.

– Это наша кисть! Это наша кисть! Это наша кисть. – гремели голоса, толпа настигала юношу.

Ма Лян испугался, что сейчас у него заберут кисть. И вновь произошло чудо.

Кисть, которую он держал в руках, вдруг выросла и превратилась в пагоду. А пагода – в огромную метлу.

Ма Лян снова не понял – то ли он вырос, то ли преследователи уменьшились – только он взял эту гигантскую метлу и смел всех бежавших за ним людей, как мусор, в широкую бурлящую реку. К его ужасу, все они вдруг превратились в ядовитых змей и стали выползать на берег. Юноша не успел убежать, и одна из змей крепко обвилась вокруг него, открыла огромную пасть и, высунув красный острый язык, собралась впиться в него зубами.

Эта змея оказалась говорящей! Она зашипела:

– Отдай мне кисть! Сейчас же отдай мне кисть…

Ма Лянь стиснул кисть в руках, и змея вцепилась в него. Он в ужасе закричал. Но оказалось, что это был только сон!

Глава 7

Сон о кисти

Была ночь. Стояла необъятная тьма, только звезды перемещались по небу. В бледном лунном свете Ма Лян один пришел в густой мрачный лес. Кругом было тихо, слышался только стрекот насекомых в траве и среди камней.

Неспешно ступая по мягкой рыхлой земле, устланной опавшими листьями, Ма Лян шел куда-то, сам не понимая, как он здесь очутился. Однако настроение его не было таким же легким, как шаги: у него по-прежнему не было кисти.

Подул ветер, стало прохладно. Ма Лян остановился и собрался идти назад. Внезапно среди деревьев раздался хлопок, похожий на звук расколовшейся ореховой скорлупы, тут и там стали вспыхивать серебристые огоньки, как будто звездный дождь обрушился на лес.

Ма Лян пригляделся и понял, что он вовсе не в лесу, а то, что он сперва принял за деревья, оказалось кистями, то ли воткнутыми в землю, то ли из нее выросшими! Кисти красные, зеленые, желтые, синие и пурпурные… Длинные и короткие, толстые и тонкие, они торчали из земли аккуратными рядами.

Небо над головой незаметно опустилось, превратившись в крышу, кисти же стали колоннами, и вот Ма Лян очутился в просторном помещении. Там было очень тепло. Однако вскоре небо поднялось. Колонны превратились в гигантские восковые свечи. Над ними стайками вились светлячки, образуя яркие дуги, и вскоре все свечи загорелись. Они были разноцветными – и горели тоже разноцветными огоньками.

Все обитатели леса, которые до этого спали, – фазаны, зайцы, белки, мартышки, летучие мыши, ястребы, сороки, лягушки – все четвероногие, птицы, рептилии и насекомые вылезли из своих укрытий, стали кричать, петь, летать и скакать. Вокруг стало шумно и весело.

Ма Лян пригляделся и обнаружил, что вместо колонн и свечей теперь снова возвышались кисти! Он сообразил, что они могут принести огромную пользу. В холода они согреют, темной ночью подарят свет. Кисти могут дать человеку многое – все, что ему нужно…

Ма Лян словно понял истину. Он пробормотал:

– У каждого человека должна быть кисть!

Он обхватил одну из кистей, чтобы вытащить и унести ее. Но тут в воздухе раздался страшный голос:

– Эту кисть мы никак не можем отдать тебе, нельзя!

Вокруг снова стало темно и холодно. Кисти превратились в деревянную изгородь, которая рядами окружила Ма Ляна со всех сторон. Он испугался и попытался перелезть через изгородь. Она опрокинулась и превратилась в железные копья, ножи и мечи, направленные остриями на Ма Ляна, который оказался зажат между ними и не мог пошевелиться.

От испуга Ма Лян покрылся испариной – и проснулся весь в поту. Это снова был сон.

Кошмары мучили его, каждую ночь он видел во сне кисти, но даже там не смог обзавестись ни одной.

Как же ему хотелось кисть!

Он говорил, что человеку нельзя без кисти. Он мечтал раздобыть кисть для каждого, у кого ее нет.

Глава 8

Старец с седой бородой

Ма Лян так мечтал о кисти, он был словно одержим. День ото дня он все худел, глаза ввалились, лоб казался еще более выпуклым, а шляпа доули, которую он обыкновенно надевал, выходя из дома, казалось, стала ему велика. Днем он работал и учился рисовать, не позволяя себе ни минуты отдыха, усталость накапливалась, и силы его постепенно таяли. По ночам он просыпался в холодном поту от мучивших его снов. Какое дитя все это выдержит?

Однажды вечером совершенно обессилевший Ма Лян прилег и сразу забылся – как будто уснул, но как будто и нет.

Он ждал, когда начнется сон. В последнее время он жил в мире снов о кистях. Он боялся, что снова приснится кошмар, и очень надеялся на хороший сон. Впрочем, Ма Лян был бы рад и кошмару – лишь бы в нем были кисти. Но во сне все было так же, как наяву: он никак не мог раздобыть кисть.

Ма Лян пробирался в мир грез, а может, уже оказался там. Он чувствовал то расслабленность, то напряжение, сознание его время от времени затуманивалось, потом снова прояснялось…

Вдруг в черноте яодуна вспыхнул столб белого света, такого яркого, что мальчик едва мог приоткрыть глаза. Перед ним стоял старец с седой бородой. Ма Ляну показалось, что он где-то видел этого старика, но никак не мог вспомнить, где. Не добродушный ли человек из храма бога-покровителя города стоял сейчас перед ним? Вроде бы похож, но не совсем. А может, это тот старик, что встретился ему в храме Вэнь-чана? Вроде бы похож, но не совсем. Или это тот щедрый старец, который подарил ему деньги в канцелярской лавке? Вроде бы похож, но не совсем. Юноша протер глаза и пригляделся.

Борода у старика была очень длинная, почти до земли, волосы и брови – седые. На госте был длинный желтый халат с широкими рукавами, подпоясанный желтым кушаком, на ногах – желтые тряпичные тапки, в руках – посох. Точь-в-точь бессмертный[11] из какой-нибудь пьесы. Старик теребил бороду.

Ма Лян не понимал, кто этот старец и зачем он пришел к нему, поэтому был удивлен и напуган. Он решил, что это сон, а во сне бывают всякие чудеса и странности.

Старец не спеша заговорил:

– Ма Лян, ты хороший мальчик, тебе полагается кисть. Я тебе ее подарю. Она волшебная, ты должен будешь рисовать для всех обездоленных, для тех, у кого нет кистей… – старик вытащил из рукава кисть и протянул ее юноше.

Ма Лян понял, что старец и впрямь собирается подарить ему настоящую кисть, но не решился ее взять. В попытках раздобыть кисть он претерпел за свою жизнь столько унижений, столько горечи познал, что и во сне его это мучило. Он не знал, настоящий это старик, или, может быть, один из тех жадных негодяев переоделся в старца. Ма Лян колебался, протягивал руку к кисти и тут же, вздрагивая, отдергивал ее.

– Бери же, только смотри не потеряй!

Ма Лян взял кисть.

– Дедушка, я… – он не успел договорить, потому что столб света вдруг исчез – так же внезапно, как появился, а с ним исчез и старец. В яодуне снова воцарилась непроглядная тьма, в которой не разглядеть даже пальцев на руке.

Ма Лян подумал, что это снова был сон, чудной, однако хороший. Но что это у него в руках?

Мальчик поспешно зажег факел и обнаружил, что в руке у него самая что ни на есть настоящая кисть, такая же, как те, что он видел в усадьбе у богача и в канцелярской лавке. Черная рукоять, белый ворс – та самая кисть, которую он хотел купить!

– Это не сон, это не сон, это не сон, – повторял он.

Ма Лян распахнул дверь и хотел догнать старика, но снаружи стояла непроглядная тьма, где уж было отыскать его?

– Дедушка, я вас так и не поблагодарил! Теперь, когда у меня есть настоящая кисть, я буду рисовать для всех обездоленных в Поднебесной. Пока я жив, ни за что ее не потеряю!

В темноте он услышал голос старца:

– Вот и молодец!

Подул ветер и снова воцарилась тишина.

Глава 9

У меня появилась кисть!

Усталость Ма Ляна как рукой сняло. Не в силах сдержать радость, он не стал ложиться спать, а вместо этого выскочил из яодуна.

– У меня появилась кисть! Теперь у меня есть кисть! – кричал он на бегу.

Ветер принес крики Ма Ляна в деревню. Уснувшие было крестьяне стали просыпаться и прислушиваться.

Мальчик колотил в ворота каждого дома и всех перебудил:

– Теперь у нас у всех есть кисть! У нас есть кисть!

А ведь стояла глубокая ночь! На шум сбежались все соседи, даже старики и дети. Все спешили к околице.

Ночь выдалась темная, не было видно ни звезд, ни луны. Крестьяне столпились. Кто-то принес с собой масляную лампу, несколько человек загородили ее собой от ветра, и в ее тусклом мерцании деревенские передавали друг другу кисть, разглядывали, ощупывали, кто-то даже нюхал, а кто-то подносил к уху, пытаясь что-то услышать. Все были счастливы.

Нежно погладив кисть, один из соседей вернул ее юноше:

– Ма Лян, скорей же нарисуй ею что-нибудь!

Внезапный порыв ветра потушил лампу, и все загалдели:

– Точно, Ма Лян, нарисуй большой красный фонарь, которому не страшен ветер!

– Хорошо.

Ма Лян принялся рисовать и вдруг почувствовал, что кисть стала очень тяжелой. Однако он решил, что будет рисовать, какой бы тяжелой она ни была. Ма Лян учился рисовать каждый день и за это время натренировал плечи и запястья. Теперь же он старался не обращать внимания на вес кисти, высоко поднял ее и на стене у околицы в несколько мазков нарисовал большой красный фонарь. И как только Ма Лян его закончил – фонарь стал настоящим и засиял.

– Ай да кисть! Что ни нарисует, все превращается в настоящее!

– Кисть-то волшебная!

– И впрямь волшебная!

Фонарь повесили высоко над околицей. Он светился красным светом, и красным было все вокруг – и лица, и одежда. Внутри фонаря потрескивал огонек красной свечи. Порывы ночного ветра раскачивали фонарь, но не могли потушить свечу, и красный свет по-прежнему ярко освещал деревенских.

Ма Лян радостно поднял над головой кисть и пробежал вокруг толпы:

– Это настоящая волшебная кисть!

Все радовались и поздравляли друг друга:

– Как же хорошо, что теперь у нас есть волшебная кисть!

Кто-то предположил, что тот старец – бессмертный даос и что мечта Ма Ляна о кисти растрогала его.

По просьбе соседей юноша описал, как выглядел старик. Тогда его попросили рассказать во всех подробностях, ничего не упуская, что именно сказал старец. Ма Лян рассказал, и все сошлись на том, что бессмертный с седой бородой наверняка был духом кисти, иначе откуда бы у него взялась волшебная кисть?

Сжимая в руках обретенную драгоценность, Ма Лян вдруг вспомнил, с каким трудом она ему досталась. Вспомнил все невзгоды, и в груди у него защемило, в носу защипало – и он заплакал навзрыд. Деревенские поняли, что творилось в душе у Ма Ляна, и, глядя на него, тоже пустили слезу. Лужайку у околицы наполнили всхлипывания…

Глава 10

Весна посреди осени

Дети удивленно спрашивали взрослых:

– У нас ведь есть волшебная кисть, почему вы плачете? Ведь надо радоваться!

Тогда взрослые утерли слезы.

– И то правда! Мы очень рады, очень, нужно это хорошенько отпраздновать.

Один из детей потянул Ма Ляна за руку и попросил:

– Братец Ма Лян, нашего петуха недавно унес хорек, нарисуй нам нового, хорошо?

– Хорошо, – весело отозвался Ма Лян. – Сейчас попробую!

Он нарисовал на стене большого петуха с яркокрасным гребешком в золотистом оперении и с темнозеленым хвостом. Ожившая птица слетела со стены!

Хлопая крыльями, петух взлетел на каменный мост и, вытянув шею, заголосил:

– Ку-ка-ре-кууу!

Услышав крик нарисованного петуха, деревенские петухи испугались, что проспали рассвет, и наперебой закричали:

– Ку-ка-ре-кууу!

– Ку-ка-ре-кууу!

– Ку-ка-ре-кууу!

Даже солнце, спавшее за восточными горами, пробудилось и, немного помешкав, бросилось будить утреннюю зарю, чтобы та скорее засияла.

Не успело еще солнце полностью открыть глаза и разлить по земле свой яркий свет, когда ночь, забеспокоившись, поспешила раньше времени свернуть свою черную постель и опустила молочно-белую пелену прозрачного тумана, чтобы скрыть свое поспешное бегство.

Рассвело. Все, кто собрался у околицы, переглянулись и увидели на лицах друг друга счастливые улыбки.

Еще один ребенок потянул Ма Ляна за руку:

– Ты же умеешь рисовать птиц? Нарисуй многомного птиц!

Своей волшебной кистью Ма Лян нарисовал целую стаю. Хлопая крыльями, они взлетели на деревья, расселись на ветвях и зачирикали, запели прекрасные песни. Были среди них сороки, попугаи, пеночки, ласточки, жаворонки, чижи и зимородки… Когда Ма Лян ходил за дровами в горы, он много рисовал птиц.

Другой малыш позвал Ма Ляна:

– Ты же умеешь рисовать рыб? Нарисуешь многомного рыб?

Ма Лян нарисовал целую стаю рыб, они шевелили хвостами и, оказавшись в реке, станцевали красивый танец. Были среди них караси, карпы, окуни, сельди, белые амуры, лапша-рыба, змееголовы. Когда Ма Лян ходил к реке косить траву, он часто рисовал рыб.

Дети от радости запели, как птицы, и заплясали, как рыбы. Вдохновленный радостью крестьян, Ма Лян начал уверенно рисовать цветы на околице и на берегу реки. Были среди них орхидеи, пионы, гортензии, акации, розы, бальзамины, гвоздики, камелии, жасмин, шиповник…

Друг, который когда-то подарил Ма Ляну магнолию, предложил ему:

– Ма Лян, почему бы тебе не нарисовать магнолию? Нарисуй!

– Хорошо, сейчас будет много магнолий.

Юноша стал рисовать – и цветущие деревья обступили деревню со всех сторон. На голой земле Ма Лян мазок за мазком рисовал молодую зеленую травку. Стояла осень, а Ма Лян нарисовал бурлящую весну.

Теперь, когда у него появилась волшебная кисть, он хотел нарисовать что-нибудь полезное, он спросил:

– Дедушки и бабушки, дядюшки и тетушки, братцы и сестрицы! Скажите, что вам нужно? Я нарисую! Эта волшебная кисть – наша общая. Так что говорите! Говорите!

У одного из крестьян дома не оказалось бороны, и Ма Лян нарисовал ему борону; у другого не было вола, и Ма Лян нарисовал ему быка; у третьего не было чигиря[12], и Ма Лян нарисовал ему чигирь; у четвертого не было мула, и Ма Лян нарисовал ему мула.

Он рисовал для односельчан все новые и новые живые картины. У него заболело запястье, отекла рука, заболело все тело, но он продолжал рисовать.

С тех пор как появилась волшебная кисть, деревенские зажили в достатке. Но нашлись среди них и завистники. Один парень, не желая трудиться, круглый год бродяжничал. Узнав, что у Ма Ляна появилась волшебная кисть, бездельник стал каждый день наведываться к нему. Сначала он попросил нарисовать ему кровать, котел и разную утварь. Ма Лян с готовностью рисовал. Потом парень нагло потребовал, чтобы ему нарисовали зерно, дом, да еще хорошенькую жену, которая прислуживала бы ему. Куда же это годится? Ма Лян не знал, как поступить. Об этом узнал один из деревенских стариков. Он отругал того парня, сказал, что нельзя использовать кисть, чтобы рисовать зерно и жилища – тогда ведь крестьяне превратятся в лентяев! Разве так можно? Для бедняков это будет уже не помощь, а вредительство!

Так Ма Лян понял, что рисовать можно, а что нельзя. Однажды кто-то шутя сказал ему:

– Ма Лян, нарисуй побольше денег, только никому не отдавай, купи на них землю и открой лавку, станешь большим богачом! А потом нарисуй еще денег и купи себе должность чиновника, тогда проживешь всю жизнь в довольстве и почете, горя не зная!

Эти слова обидели юношу, покраснев, он выгнал «советчика». Сказал, что если разбогатеет и будет спокойно смотреть, как мучаются в нищете другие, это будет уже не он, не Ма Лян.

Во сне ему вновь явился бессмертный с седой бородой:

– Ма Лян, ты все делаешь правильно!

Глава 11

Ленивая женщина и азартный игрок

Жила в деревне одна ленивая женщина. Она не работала, не ухаживала за скотом, не шила и не стирала одежду, а только дремала день-деньской на кровати. Мужу приходилось круглый год прислуживать ей, но однажды ему это надоело, он забрал детей и ушел от нее.

Жить ей стало несладко. Целыми днями она спала – и в доме царили такой бардак и грязь, что и словами не описать.

Однажды она пришла к Ма Ляну и попросила его нарисовать толстое ватное одеяло, чтобы теплее было спать, а еще – окна, которые не пропускают солнечный свет, чтобы даже в погожий день при закрытых окнах в доме было темно, как ночью.

Ма Лян выполнил ее просьбу. Радостно попрощавшись с юношей, женщина вернулась в дом и собралась вздремнуть. Но едва она вошла в комнату, как на нее напали тучи комаров. Она легла было в постель, но обнаружила, что белье кишит блохами, и те принялись кусать ее. Не удалось ей поспать.

Пришлось лентяйке вылезти из-под одеяла, но тут ее поджидали беспощадные комары. Она не могла ни стоять на месте, ни ходить, ни сидеть, ни спать – это было невыносимо.

Так продолжалось три дня, лентяйка измучилась. Она начала бить комаров, но в комнате было так темно, что те легко находили себе укрытие по углам, только и слышен был их писк. Она бросится в угол, а комары улетают в другой, она за ними – они от нее. Пришлось ей открыть окна и впустить в дом солнечный свет – только так она могла увидеть комаров.

Женщина стала ловить блох, но те оказались проворнее: стоило откинуть одеяло, как они прыгали под кровать, лентяйка за ними – а они по всей комнате, никак их было не поймать! Пришлось ей подмести в каждом уголке, а одеяло вынести на солнце, чтобы оно просушилось за день. Одежду надо было сменить, выстирать и накрахмалить…

Превратилась лентяйка в ловкую, трудолюбивую жену, да к тому же она была хороша собой. Вернулись ее муж и дети, стала она охотно помогать мужу по хозяйству.

Говорили, что комары и блохи излечили женщину от лени. Она же, догадавшись, что их нарисовал Ма Лян, не обиделась на него, а напротив, была очень благодарна ему и его кисти.

Ма Лян приходил к ней попросить прощения и нарисовал гусей и уток, женщина стала заботиться о них. Ко всеобщему удивлению оказалось, что женщина эта умела прясть и ткать, делать каллиграфические надписи и вышивать – в общем, была настоящей мастерицей с золотыми руками!

На окраине деревни жил один заядлый картежник. Раньше он, как и все, возделывал землю, но после того как заразился пагубной привычкой, продал землю, доставшуюся ему от предков. Его жена была не в силах терпеть такую жизнь и вышла замуж за другого.

Иногда он, конечно, выигрывал, но все деньги сразу проедал и пропивал с дружками. В основном же проигрывал, а проиграв, пытался отыграться и проигрывал снова. Он по уши влез в долги.

Прослышав о волшебной кисти Ма Ляна, он сначала усомнился в ней и решил все разведать.

Обнаружив, что Ма Лян живет в полуразрушенном яодуне, а в жилище не на чем остановить взгляд, он решил, что волшебная кисть – враки.

– А говорят еще, что он успеха достиг. Да разве прозябал бы он в такой дыре, будь эта кисть и правда волшебной? Не верю!

В это время вернулся Ма Лян. Увидев у входа незнакомца, он окликнул его:

– Дядюшка, кого вы ищете?

Гость смерил юношу взглядом и с подозрением спросил:

– Ты, значит, Ма Лян? Можешь мне кое-что нарисовать?

Мальчик не понял, зачем пришел этот человек, и уклончиво ответил:

– Если смогу, нарисую, конечно.

Гость поразмыслил и говорит:

– Есть кое-что, да только не знаю, сможешь ли ты такое нарисовать. Я хочу иметь волшебную кисть, нарисуй мне своей волшебной кистью еще одну!

Ма Лян никак не мог понять, чего хочет этот человек.

– Волшебную кисть? Как же ее нарисуешь? Если вам просто нужна кисть, я могу вам нарисовать обычную.

Гость захохотал:

– Да зачем она мне? Я понял, не можешь ты нарисовать волшебную кисть. Открою тебе правду: я картежник! Какой же мне прок от простой кисти. Я хотел волшебной кистью нарисовать деньги, чтобы поставить их на кон и отыграть все, что я проиграл. Понятно, ты мне вряд ли чем-то поможешь.

Только теперь Ма Лян вспомнил, как ему рассказывали про одного земледельца, который забросил хозяйство и стал играть в карты. Кто бы мог подумать, что этот человек явится к нему. Юноша попытался его вразумить:

– Дядюшка, вы ведь тоже землей кормились, как же вы могли ввязаться в азартные игры?

Мужчина протяжно вздохнул:

– Как-как… Это все проклятая нищета!

Ма Ляну это не понравилось, он робко возразил:

– Дядюшка, мы все здесь небогаты, но мы упорно трудимся! Нельзя отчаиваться! Еще никогда азартные игры не спасали нашего брата бедняка, наоборот, только разоряли, вы.

Прикрывая смущение гневом, гость сердито закричал:

– Ах ты, маленький негодник, ты не чиновник, чтобы поучать старших! Чиновники и те сейчас увлекаются картами, а ты кто такой! Хватит чепуху молоть. Мне в последнее время не везет, нарисуй мне Цайшэня[13]! Будешь рисовать или нет?

Видя, что уговоры не действуют, юноша сдался:

– Я могу нарисовать только фигурку Цайшэня. Поможет это или нет, я не знаю, но если вы хотите, чтобы почтенный Цайшэнь благословил вас на выигрыш, то тут он вам не помощник.

Ма Лян нарисовал что обещал, и гость, довольный, унес фигурку с собой.

Старики упрекали Ма Ляна:

– Зачем же ты нарисовал Цайшэня для картежника?

– Быть может, эта фигурка ему поможет, – улыбался Ма Лян.

Крестьянин по-прежнему играл каждый день и все так же постоянно проигрывал. Он проиграл столько, что уже ни за что не отыгрался бы. Товарищи по игре потеряли к нему интерес и перестали обращать на него внимание, называя неудачником. Ему оставалось лишь бессильно наблюдать, как другие ставят огромные деньги на Зеленого дракона да Белого тигра[14]. У него руки чесались самому вступить в игру, это было невыносимо.

Однажды он не выдержал и сделал ставку на Зеленого дракона, поставив на кон блестящую золотом фигурку Цайшэня:

– Зеленый дракон! Наверняка будет Зеленый дракон!

Банкомет, увидев, что этот неудачник поставил на кон глиняную статуэтку, разозлился. Он разбил ее кулаком и взревел:

– Какой тебе Зеленый дракон! Убирайся отсюда!

– Зеленый дракон, Зеленый дракон…

А выиграл и вправду Зеленый дракон. И в этот самый момент из разбитой фигурки выползла зеленая змея длиной в пол-чи[15], опаснейшая ядовитая змея – бамбуковая куфия.

– Зеленый дракон, Зеленый дракон.

Игроки побледнели и вскочили:

– Хорошо хоть выпал Зеленый дракон, а если бы выиграл Белый тигр и выскочила зверюга? Нам было бы точно несдобровать.

Кто-то опустился на колени и взмолился:

– Почтенный Цайшэнь, умерь свой гнев, я больше никогда не буду играть! – хлопнув по столу, он начал обеими руками сгребать все поставленные на кон деньги. Змея раскрыла пасть, высунула жало и впилась в его подбородок. Подбородок и нижняя губа начали распухать, на лицо игроку будто подвесили мяч.

Другие игроки, уверенные, что они разгневали Цайшэня, тяжело заболели и с тех пор больше не прикасались к картам.

Что же до нашего картежника, то он, конечно, больше не играл, но долги его никуда не делись. Ему некуда было податься, и он опять пришел к Ма Ляну. Тот не сказал ему ни слова упрека, но великодушно нарисовал кое-какие инструменты для работы в поле и утварь. Крестьянин этот вовсе не был ленивым, он рано вставал и дотемна трудился.

А слава о Ма Ляне достигла соседних селений.

Глава 12

В мешке

Упрямый северо-западный ветер разнес вести о волшебной кисти Ма Ляна далеко за пределы деревни – и донес до усадьбы того самого богача.

Тот сначала не поверил и сказал, что сроду не слышал, чтобы нарисованные вещи превращались в настоящие:

– Наверняка какой-нибудь дух или бес дурачит богатых!

Однако он не выдержал и тайком велел своему художнику с козлиной бородкой пробраться в деревню и все разведать.

Умудренные опытом деревенские старики понимали, что волшебная кисть может однажды принести Ма Ляну беду, что богачи и чиновники начнут строить козни. Соседи говорили Ма Ляну:

– Будь осторожен! Как говорится, драгоценности не стоит выставлять напоказ. Когда рисуешь волшебной кистью, лучше делай это в укромном месте!

Ма Лян по своей наивности не прислушивался к ним, он отвечал:

– Эта волшебная кисть наша общая, и мы с ней делаем что хотим, кто нам может помешать? А если кто и захочет – так мы его вразумим! Мы люди честные и ничего постыдного не делаем, чего нам бояться?

Он рисовал не только для жителей своей деревни, но еще больше – для обездоленных из всех окрестных деревень. Его просили о помощи жители все более и более отдаленных земель. Каждый день Ма Лян, взяв в собой шляпу доули и заткнув за пояс волшебную кисть, ходил по дворам и рисовал. Конечно, в чужих деревнях ему приходилось много говорить с незнакомыми людьми. Он не знал, что богач подослал художника, и тот шпионил за ним, переодевшись в бедняка.

Художник же доложил богачу, что истории про волшебную кисть – чистейшая правда.

– Это никуда не годится, – заявил богач. – Нельзя допустить, чтобы волшебная кисть была у них. Непонятно, откуда она у них взялась, не может быть, чтобы она принадлежала им. Пошлю за Ма Ляном людей, пусть он принесет ее мне.

Богач послал к Ма Ляну слугу с запиской. Но Ма Лян, расспросив гостя, тотчас выпроводил его:

– С твоим хозяином я не хочу иметь никаких дел, эта кисть не должна его заботить. Почему это я должен нести ему свою кисть? Вот глупости!

Когда слуга пересказал хозяину разговор с Ма Ляном, тот рвал и метал. Он посоветовался с художником и решил:

– Надо отправить за этим негодником нескольких слуг, пусть приведут его силой.

Художник что-то прошептал на ухо хозяину, и тот распорядился:

– Схватите его ночью – да подальше от деревни. Делайте все тихо!

Той же ночью четверо слуг, выяснив, что Ма Лян пошел в дальнюю деревню, решили подкараулить его на дороге у деревянного моста.

Ма Лян рисовал для одной старушки пару каменных жерновов. Близился Новый год, и она хотела смолоть муки, чтобы приготовить пельменей к возвращению сыновей, которые весь год трудились поденщиками на чужбине.

Когда жернова были готовы, юноша сам смолол для старушки муку. Она хотела угостить его пельменями, но он отказался, надел доули и, засунув кисть за пояс, вышел в снежную ночь.

Снегопад усиливался, прохожих было мало. Ма Лян большими шагами направлялся к дороге, ведущей в его родную деревню. Дойдя до деревянного моста, он заметил на берегу реки черные силуэты. Почуяв неладное, он снял шляпу и засунул кисть под подкладку, потом закрепил доули на спине и зашагал назад.

Поджидавшие его люди провели в засаде много часов. Увидев, что Ма Лян не пошел на мост, а развернулся, они бросились за ним. Сил им было не занимать, они крепко связали Ма Ляну руки и ноги, рот заткнули тряпкой. Они засунули юношу в плотный холщовый мешок, завязали его и закрепили на спине мула. Ма Лян не мог ни пошевелиться, ни закричать.

Вот так, в мешке, словно какой-то товар, Ма Ляна тайком привезли в усадьбу богача.

Глава 13

Упрямец

Ма Ляна развязали и привели в залу. С первого взгляда Ма Лян узнал в богаче того толстого, похожего на свинью коротышку, которого видел когда-то в канцелярской лавке.

Богач, делано улыбаясь, с притворным уважением обратился к пленнику:

– Ма Лян, мы пригласили тебя, чтобы учить рисованию. Ты ведь любишь рисовать? Я специально для тебя позвал из столицы именитого мастера. Я всегда почитал таланты.

Хозяин велел слугам привести учителя.

Художник, тот самый, с козлиной бородкой, согнувшись в глубоком поклоне, уже давно стоял за спиной богача. Он заискивающе сказал:

– Поистине, наш хозяин – настоящий Бо Лэ[16], а наш Ма Лян – добрый скакун. Ма Лян, скорей же извинись перед хозяином.

– Ну что вы, что вы, – притворно смутился богач. – Ма Лян, скорее поприветствуй учителя.

Ма Ляну были противны их кривляния, и он ответил:

– Ничего мне от вас не надо, и такой учитель мне не нужен, отпустите меня домой.

Богач повращал глазами под заплывшими жиром веками и сказал:

– Ну что ж, раз ты не хочешь признавать его как учителя, тогда я прикажу, чтобы он стал твоим учеником, я нанимаю тебя учителем в наш павильон живописи. Ты будешь жить в высоком тереме, есть вдоволь и ежемесячно получать солидное жалование. Так что тебе нет надобности возвращаться домой.

– Ма Лян, прошу тебя быть моим учителем, я очень хочу у тебя учиться, – подхватил художник.

Ма Лян почувствовал отвращение, ему не о чем было разговаривать со свиньей и этим прихвостнем. Увидев, что юноша молчит, хозяин решил, что тот тронут предложением и согласен его принять.

– Ну вот и славно! – воскликнул он. – Ма Лян, нарисуй-ка мне золотых слитков! Много не нужно, можешь рисовать по десять слитков в день.

Это рассмешило Ма Ляна.

– Я же голодранец, гожусь только на то, чтобы плугом править, мотыгу держать да грязь месить, – язвительно ответил он. – И рисовать-то я умею одни мотыги да плуги, которые постоянно соприкасаются с грязью. Слитков я отродясь не рисовал, я даже не знаю, как они выглядят, потому что никогда их в глаза не видел.

Богач решил, что Ма Лян все-таки нарисует то, что он хочет. Повеселев, он махнул рукой и приказал:

– Ну это пустяки, сейчас исправим. Эй, слуги, принесите-ка из хранилища золотой слиток да выберите покрупнее.

Двое слуг притащили огромный слиток и положили его на стол. Хозяин велел Ма Ляну нарисовать его. Ма Лян отказался.

– Если у вас уже есть золотые слитки, зачем мне рисовать еще?

Богач начал терять терпение:

– Это не твое дело, рисуй живо!

– Не могу, у меня нет кисти.

– Это тоже легко исправить. Все мои предки торговали кистями, а теперь я продолжаю их дело, наша семья владеет множеством канцелярских лавок, они повсюду. Слуги, принесите кисть…

– Тут нужна его волшебная кисть, – поспешил напомнить стоявший сзади художник.

Сообразив, что сказал глупость, богач тут же исправился:

– Ма Лян, мне нужно, чтобы ты рисовал своей волшебной кистью. Нечего мне зубы заговаривать, рисуй живее!

Ма Лян прикрыл глаза и молчал. Богач разозлился:

– Рисуй! Живо! Если будешь отказываться, я тебя все равно заставлю!

Ма Лян продолжал придумывать отговорки:

– Я не взял с собой кисть, я ведь не знал, что вы притащите меня сюда и заставите рисовать.

Препирались они очень долго, но юноша так и не уступил. В гневе богач завопил:

– Ты шутить со мной вздумал?! Слуги, обыскать его! Ни за что не поверю, что он не взял с собой волшебную кисть!

Вошли двое слуг, Ма Лян снял с себя доули и, держа ее в руках, позволил себя обыскать.

– Кисть моя, а не ваша, чего это вы меня обыскиваете? – возмущался он.

Богач не знал, что делать, и художник снова прошептал ему что-то на ухо. Тогда хозяин сказал:

– Волшебная кисть – драгоценный предмет, принадлежащий нашей канцелярской лавке, а ты его украл. Нет, ты силой отнял у меня фамильную ценность!

Пока эти двое шептались, Ма Лян переложил шляпу с волшебной кистью из одной руки в другую. Слуги обыскали его с головы до ног, даже расстегнули на нем одежду, но так ничего и не нашли.

– У него нет кисти, – доложили они.

Богача, оставшегося ни с чем, охватил бессильный гнев. Выругавшись, он приказал:

– Заприте этого упрямца в конюшне! Не может быть, чтобы его нельзя было усмирить!

Четверо слуг, грубо подталкивая Ма Ляна, отвели его в конюшню.

Глава 14

Свобода

Снег медленно кружил в воздухе, до этого намело большие сугробы, и все кругом было белым бело.

Ма Ляна заперли в конюшне, а лошадей перегнали в теплое место. Пленника нарочно оставили в насквозь продуваемом стойле, куда попадал снег, чтобы ночь показалась ему особенно долгой и мучительной.

У Ма Ляна окоченели пальцы на руках и ногах. Ветер забирался к нему в рукава и в штанины. Походив вдоль стен, юноша присел на корточки в углу. Его трясло, из носа потекло, в горле запершило.

Стояла глубокая ночь, а у Ма Ляна до сих пор во рту не было ни крошки, он изнемогал от голода и жажды, живот урчал и словно приклеился к позвоночнику. Это было невыносимо!

Холод и голод мучили пленника. Вдруг он словно потерял опору, в глазах зарябило, ноги обмякли, и Ма Лян рухнул на пол.

– Нельзя падать!

Ма Лян очнулся и, стиснув зубы, на ощупь с огромным трудом поднялся. Оглядевшись и прислушавшись, он никого не увидел, вокруг была тишина. Он стал ощупывать все вокруг и, найдя на деревянной перекладине немного снега, съел его. Ему стало легче, он тихонько вытащил из шляпы волшебную кисть и нарисовал груду сухих поленьев, собираясь развести огонь…

Он не знал, что у стен есть глаза и уши: богач подослал художника наблюдать за пленником, опасаясь, как бы тот не умер – тогда уж точно не видать им волшебной кисти. И вот через бревенчатую стену конюшни художник увидел, что Ма Лян где-то раздобыл огонь и перед ним ярко пылают дрова, а сам он увлеченно грызет отломанную от карниза сосульку. Художник сообразил, что Ма Лян воспользовался волшебной кистью, и значит, она наверняка при нем.

Юноша тем временем с тревогой думал о том, что, когда рассветет, богач и его прихвостни придут в конюшню и поймут, что волшебная кисть у Ма Ляна с собой. Тогда они точно заставят его рисовать золотые слитки, и если он нарисует хоть один, ему придется делать это каждый день. Если же он не станет рисовать, они отнимут его волшебную кисть и никогда не вернут ее.

Ма Лян думал как быть, но ни одна идея ему не нравилась, единственный выход – до рассвета придумать, как отсюда выбраться. Но как? Вот в чем вопрос!

Художник меж тем рассказал все богачу, и тот не на шутку рассердился:

– Так этот негодник нас провел! Сейчас же подвесьте его и отберите кисть. Как только она окажется у меня, можно с ним больше не церемониться!

Художник взял с собой нескольких слуг, тихо прокрался к конюшне и, открыв дверь, ворвался внутрь. Огонь все еще горел, но Ма Ляна там не было.

Где-то за конюшней открылась дверь, которую юноша нарисовал волшебной кистью. Через нее он выбежал наружу.

Тут подоспел сам богач с несколькими людьми. Освещая фонарем следы на снегу, он сказал:

– Ма Лян еще где-то во дворе, усадьба окружена стеной высотой в три чжана[17] и толщиной в два чи, он не сможет отсюда выйти. Главное, чтобы он снова не нарисовал дверь.

Художник со слугами бросился обыскивать двор. Ма Лян действительно не успел ускользнуть. На одной из стен он рисовал лестницу. Стена была высокой, и он, поднимаясь по ступенькам, рисовал новые одну за другой. Когда его нашли слуги богача, он уже сидел на стене.

– Хватайте его! И отберите волшебную кисть!

Богач приказал слугам взобраться по лестнице, нарисованной Ма Ляном, но тот толкнул ее ногой, и она опрокинулась вместе со слугами.

– Снаружи широкий и глубокий ров, ему не перебраться.

Богач и толпа его слуг поспешили к воротам усадьбы. Выскочив наружу, они решили перехватить Ма Ляна.

Беглец неторопливо нарисовал на стене длинный бамбуковый шест, а затем, уперев один его конец в землю, перемахнул через ров, спрыгнул в заросли кустарника и побежал к дороге. Он решил, что домой лучше не возвращаться. Повернувшись в сторону родной деревни, он помахал рукой и прошептал:

– Друзья мои, прощайте! Но я еще вернусь!

Однако холод подгонял Ма Ляна. Снежная ночь была светлой, и он нарисовал статного коня, вскочил ему на спину и устремился вперед по дороге.

Не успел он далеко отъехать, как услышал сзади шум. Обернувшись, юноша увидел огни факелов – его преследовали богач на быстром скакуне со сверкающим стальным клинком в руках, художник, скрюченный лавочник и множество слуг.

Ма Ляна почти настигли, но он успел нарисовать лук и стрелу. Юноша натянул тетиву, стрела просвистела в воздухе и угодила прямо в коня богача. Конь упал. Пытаясь подняться, он выбросил всадника из седла. Толстяк тяжело плюхнулся прямиком в пруд у обочины, пробил покрывавший его лед и погрузился в воду.

Слуги бросились вытаскивать господина. В ледяной воде богач закоченел, и слугам пришлось везти его в усадьбу, преследователи побоялись продолжать погоню.

Ма Лян похлопал своего коня, и тот полетел вперед, словно ветер…

Глава 15

Фонарь и котята

Уже совсем рассвело, а Ма Лян продолжал мчаться во весь опор. Увидев, что его больше не преследуют, он немного успокоился, но пока не решался замедлить бег коня.

Вдруг он заметил впереди на обочине плачущего мальчика, мать что-то кричала малышу, но тот не слышал. Увидев всадника, мальчик преградил ему дорогу:

– Верни, верни…

Ма Лян натянул поводья, спрыгнул с коня и улыбнулся ребенку:

– Что тебе вернуть?

Женщина окликнула мальчика:

– Не глупи, ты ошибся, это был не он. – Она потянула ребенка к себе и, извиняясь, объяснила Ма Ляну: – Братец, дело вот в чем: в городе я купила малышу фонарь в виде кролика, а когда мы шли по этой дороге, мимо проезжал на лошади посыльный какого-то чиновника, он раздавил фонарь, да еще и хлестнул моего сына плетью.

Ма Лян погладил мальчика по голове и, взглянув на растоптанный фонарь, сказал:

– Это легко исправить. Я нарисую тебе большой фонарь в виде кролика, что скажешь?

Осмотревшись по сторонам, юноша вытащил волшебную кисть и нарисовал мальчику фонарь. Фонарь-кролик удался на славу: он мог шевелить ушами, вращать красными глазками и подергивать хвостиком. Мальчик был очень рад.

Однако женщина, побледнев, тихонько проговорила:

– Братец, так значит ты – Ма Лян! В городе расклеены объявления с твоим портретом, говорят, у тебя какая-то колдовская кисть, тебя разыскивают власти! Скорее уходи!

Ма Лян снова встревожился. Поблагодарив женщину и пожав руку мальчику, он вскочил на коня и помчался вперед. Вслед ему донесся крик ребенка:

– Братец, если встретишь того мерзкого посыльного, хлестни его за меня плетью раза три!..

Ма Лян ехал весь день и всю ночь, он очень утомился и решил остановиться в ближайшей деревеньке, чтобы выпить воды и отдохнуть. Он вошел в одну из хижин и увидел на кровати старушку, плакавшую навзрыд. С десяток маленьких котят, как детки, ползали по полу, по кровати и мяукали – похоже, хотели есть.

Гадая, что с ней могло приключиться, Ма Лян подошел к старушке.

– Бабушка, почему вы плачете?

Не поднимая головы и продолжая плакать, хозяйка ответила:

– Нынешней весной, когда случился голод, я попросила в долг три доу[18] зерна у одного торговца. Летом, собрав урожай, вернула ему четыре доу, а он потребовал, чтобы я вернула ему целый дань[19]. Завтра он придет за зерном, а мне и самой есть нечего, да еще эти маленькие несмышленыши еды просят, не выгонишь ведь их. Как же я буду возвращать долг?

«Ну и бессовестный этот торговец! – подумал Ма Лян. – За три доу зерна требует целый дань!»

– А где живет ваш торговец? – спросил он.

– Его дом в восточном конце деревни. Но ты к нему не ходи, – испугалась старушка. – Он приходится родственником чиновнику, и оба они злодеи – два сапога пара! Тебе это может дорого стоить!

– А я к нему и не пойду.

Ма Лян дошел до восточного конца деревни и без труда нашел нужный дом. Приблизившись, он разглядел на заднем дворе семь или восемь больших амбаров, в которых высились горы зерна. Амбары сторожили собаки, несколько псов сновали туда-сюда.

Спрятавшись за углом, юноша достал волшебную кисть, нарисовал много-много больших крыс и пустил их во двор через собачью лазейку. Увидев стаю крыс, собаки подняли лай.

Торговец, услышав шум у амбаров, забеспокоился, решил, что влезли воры и хотят украсть зерно. Он бросился во двор и обнаружил полчища жирных крыс. Только этого не хватало! Он хрипло закричал:

– Слуги! Немедленно изловите всех крыс!

На зов прибежали люди, кто с палками, кто с ножами и копьями. Но крысы оказались весьма живучими, они проворно бегали и прятались, так что толпе слуг не удалось поймать ни одной. Вдруг крысы исчезли – никто не понял, куда они спрятались. Слуги едва переводили дух, они повалились на пол от усталости. Хозяин все тем же хриплым голосом приказал:

– Завтра же купите кошек. Десять кошек!

– Где же мы столько купим? – развел руками управляющий.

– Пройдитесь по всем домам, поспрашивайте, я хорошо заплачу, по три доу за каждую кошку! – процедил торговец сквозь зубы.

Ма Лян, услышав это, вернулся к старушке.

– Ты, должно быть, Ма Лян? – с беспокойством спросила она.

Тот застыл от изумления. Никто ведь не видел, как он рисовал крыс!

– Когда ты вошел сюда в первый раз, тебя видел староста деревни, он сказал, что ты Ма Лян и что в городе расклеены твои портреты. Тебя ищут! Может быть, он уже донес, что ты здесь. Наш староста – человек неплохой, но трусливый. Беги скорее!

Ма Лян удивился, что его так быстро нашли, и решил, что надо бежать как можно скорее. Перед уходом он сказал хозяйке:

– Я и вправду Ма Лян, так что придется мне уйти. Торговец завтра не станет требовать у вас зерно, он даже сам вам его принесет – только отдайте ему этих котят.

Ма Лян вскочил на коня и скоро растворился во тьме.

Глава 16

Ма Лян уезжал все дальше

Долго ехал Ма Лян, наконец он оказался у гор на берегу залива. Великолепный пейзаж предстал перед ним. До чего замечательное было место! Кто-то соорудил здесь усыпальницу, на каменной стеле красными иероглифами было написано, что владелец этой могилы еще жив и что живет он в полном довольстве. Громадная усыпальница возвышалась ярусами, напоминая театральную сцену. Вокруг была узорчатая ограда из серого камня.

Мир так велик и в то же время так мал для Ма Ляна! Где найти ему пристанище, чтобы спокойно рисовать волшебной кистью? Всюду на него охотятся, всюду норовят арестовать. Есть ли на земле место, где он мог бы вздохнуть спокойно? Мир слишком мал, здесь нет места для Ма Ляна.

Усыпальница пробудила в юноше тяжелые мысли. Он обратился к небесам:

– Где же справедливость! Этот человек еще даже не умер, а уже отхватил себе такое прекрасное место для посмертной обители!

Сгущались сумерки, похолодало, грусть свинцом легла на душу. Ледяной ветер, пронизывающий до костей, гнал по земле желтые листья и терзал странника своим холодным дыханием. Кругом, насколько хватало глаз, не видно было ни души. Ма Лян заметил лишь небольшие домики позади усыпальницы – должно быть, там жили те, кто присматривал за могилой. Он спрыгнул с коня и направился к жилищам в надежде, что сможет найти там ночлег. Войдя в один из домов, Ма Лян замер: перед ним лежали два трупа. Над одним из них горько плакали юноша и его мать. Они видели, что вошедший не из чиновников, поэтому не испугались. Ма Лян стал расспрашивать о случившемся, и юноша рассказал все по порядку.

Их семья жила в деревне неподалеку. Сегодня утром он с отцом отправился в горы нарубить сухих веток. Проходя мимо гробницы, в рощице за пределами ограды они подобрали немного хвороста. Как раз в это время помещик с длинной шеей приехал сюда из города с семьей, чтобы осмотреть недавно сооруженную и пока еще пустую усыпальницу. Он обвинил юношу и его отца в том, что они срубили деревья у могилы и нарушили фэншуй[20] в месте, где помещик будет похоронен. Разгорелся спор. Помещик схватил юношу за одежду и потащил к могиле, чтобы поставить его там на колени. Юноша упирался, и помещик прижал его лицом к каменной изгороди. Отец попытался защитить сына, тогда помещик набросился на него. Началась драка, они катались по земле, помещик нащупал на поясе у отца топор, вытащил его и ударил отца по голове. Однако раненый по-прежнему не отпускал злодея и крепко сжимал его длинную шею. Так они оба и умерли. Семья помещика пошла жаловаться властям, наврав при этом, что отец юноши сначала задушил главу их семейства, а потом от страха убил себя. Юноша тоже пошел с жалобой к властям и рассказал все как было. Однако чиновник обвинил его во лжи: как, мол, задушенный человек мог кого-то убить? Было решено этой ночью приставить к телам охрану, а назавтра прислать человека для осмотра трупов. Власти прислали солдата, тот втащил обоих в дом, а сам, заперев дверь, ушел гулять в соседнее селение. Только тогда юноша с матерью решились войти, они хотели взглянуть еще разок на отца: чиновник сказал, что завтра тело убийцы отнесут в горы и бросят на растерзание волкам.

Рассказ юноши разозлил Ма Ляна. Он заметил, что тело помещика прикрыто одеялом, а тело отца юноши – нет: даже в смерти беднякам не видать справедливости. Ма Лян достал волшебную кисть, нарисовал расшитое атласное одеяло и прикрыл им тело крестьянина. «Тут ничем уже не поможешь, – подумал он, – но хоть как-то я могу их утешить».

Опасаясь, что солдат вернется, юноша не хотел оставаться в доме. Они с матерью собрались уходить и предложили Ма Ляну остановиться в их доме. Они уже поняли, что перед ними Ма Лян, потому что на городских воротах видели его портрет. Однако они не подали виду, что знают его, а лишь любезно пригласили на ночлег.

На следующий день Ма Лян стал прощаться. Мать и сын предлагали ему остаться еще на один день, потому что надеялись попросить его о помощи: если власти и правда решат скормить тело отца волкам, они хотели вместе с Ма Ляном спасти тело и принести домой.

Однако все получилось совсем не так, как они ожидали: человек, присланный чиновником для осмотра тел, не разбирался в людях, он интересовался только роскошью, поэтому накрытого атласным одеялом отца юноши он принял за помещика. Откинув угол покрывала и убедившись, что на голове есть рана, он тут же ушел. Чиновники решили так: отец юноши – убийца, на голове помещика имеется рана длиной в четыре цуня[21], орудие убийства – топор.

Солдаты обернули тело помещика в одеяло, связали веревками и, взвалив на спину, понесли в горы на съедение волкам.

Юноша и не догадывался, что власти настолько глупы, несправедливы и озабочены собственной наживой, что нарисованное Ма Ляном атласное одеяло введет их в заблуждение.

Ма Лян и юноша пошли вслед за солдатами, прячась за камнями и скалами. Солдаты же, поднявшись на гору, развязали труп и собрались его бросить. Один из них, тот, что присматривал ночью за трупами, увидел, что трупы перепутали и что это тело помещика. Он хотел было отнести тело назад и поменять, но потом подумал и решил, что это его не касается. Труп снова обернули в одеяло, солдаты подняли его и сбросили в ущелье.

Однако Ма Лян и сын погибшего крестьянина еще не знали об ошибке. Дождавшись, пока солдаты уйдут, они осторожно спустились в ущелье, с трудом отогнали стаю волков, засунули тело в нарисованный Ма Ляном мешок, вытащили из ущелья и отнесли домой.

Издали они увидели, что происходило у могилы помещика: труп внесли в усыпальницу, красные иероглифы на стеле были закрашены. Семья помещика в траурной одежде с плачем преклонила колени перед могилой. Серый пепел от сожженных бумажных денег и слитков из фольги кружил в воздухе, как стая бабочек.

Ма Лян и юноша внесли труп в дом, вытащили его из мешка, развернули одеяло и застыли от удивления: это был вовсе не крестьянин, это был негодяй-помещик! Тут-то они и поняли, кого на самом деле похоронили в огромной усыпальнице.

Юноша и его мать не знали, как благодарить Ма Ляна за помощь, а тот уже собрался уезжать. Вот только непонятно было, что делать с трупом помещика.

В тот же вечер, когда Ма Лян уехал, тело обнаружили у городских ворот. Его сразу же опознали. Об этом узнали родственники помещика. Они послали людей проверить усыпальницу, и те доложили, что помещик по-прежнему в своей могиле.

Когда об этом узнали власти, они заявили, что это тело Ма Ляна, которого они разыскивают. Но люди возразили:

– Почему же тогда он не похож на портрет, который висит на воротах?

Власти на это сказали:

– Значит, это попрошайка, которого убил Ма Лян… А убил он с помощью острого ножа, который нарисовал своей колдовской кистью.

– Но ведь на трупе ни одного пореза! К тому же зачем ему убивать этого попрошайку?!

Стояла глубокая ночь, когда пришли двое, осторожно подняли тело и куда-то унесли.

Чем туманнее изъяснялись власти, тем яснее понимал народ, что к чему. Вскоре разнеслись слухи, что Ма Лян и правда здесь побывал, его кто-то видел. Но никто не знал, откуда он пришел, куда ушел и что здесь делал.

А Ма Лян тайно уезжал все дальше.

Глава 17

Минуя заставы

Долго ехал Ма Лян. Много снега истоптал его конь в пути. Миновал канун Нового года, первый день Нового года, Праздник фонарей…

Ма Лян проехал множество застав, и везде были расклеены объявления с его портретом, солдаты проверяли всех путников. Особое внимание обращали на тех, у кого были кисти, потому что у простого люда, как считали они, не должно быть никаких кистей, в противном случае это нарушение закона. Ма Лян спрятал кисть в доули, которую надел на голову, надвинув как можно ниже на глаза. Замаскировавшись, он шел маленькими тропками в обход застав.

Чиновники к поимке преступников подходили основательно: тщательно проверяли, тщательно расспрашивали – они ни за что не хотели упустить Ма Ляна.

Однако у юноши была волшебная кисть и ему помогали простые люди, поэтому он проходил одну заставу за другой. На одних заставах он смешивался с толпой гулявших, которые несли фонари. Другие он проезжал, спрятавшись в расшитом паланкине невесты. Третьи – переодевшись юношей из богатой семьи. Четвертые – надев маску и присоединившись к праздничной процессии.

На самом деле власти всегда знали о появлении Ма Ляна, потому что всюду рыскали сыщики и шпионы. Множество солдат, переодетых простыми крестьянами, были разосланы по деревням. Они следовали за Ма Ляном по пятам. В каждом городе какой-нибудь проходимец обязательно докладывал чиновникам за вознаграждение, где был Ма Лян, и лишь благодаря помощи честных и смелых трудяг юноше удавалось ускользнуть.

Однажды Ма Лян собрался остановиться на ночлег в одной из деревень, но крестьяне были напуганы и просили его уйти, никто не хотел впускать юношу. Оказалось, что он едва не угодил в ловушку: в этой деревне устроила засаду целая армия.

Один старик принес ему одежду и проводил в город, притворяясь больным и выдавая Ма Ляна за сына, который сопровождал его к врачу. Юноша спросил, почему старик спас его, и тот жестами и невнятными звуками объяснил ему: он болен и не может говорить, но он слышал, что у Ма Ляна есть волшебная кисть, которой он рисует для бедняков то, в чем они нуждаются. С трудом выдавил он три слова:

– Мы… все… свои!

Дольше беседовать было нельзя. Поблагодарив старика, юноша сел на коня и под покровом темноты заспешил прочь.

Обнаружив, что Ма Лян сбежал, солдаты вскочили на статных рысаков и бросились в погоню. Ма Лян услышал стук копыт и понял, что скоро его настигнут. Тогда он вытащил волшебную кисть и нарисовал две веревки, натянутые через дорогу на разной высоте меж двух деревьев.

Кони на полном скаку прорвались вперед, а вот всадники, зацепившись за веревки, свалились и закричали от боли. Даже если бы они не сильно ушиблись, лошади уже убежали, и преследовать Ма Ляна было уже невозможно. Солдаты беспомощно смотрели вслед удалявшемуся беглецу.

В тот же день путь юноше преградило огромное озеро с заросшими густой травой болотистыми берегами, проехать было нельзя. Ма Лян горько вздохнул. Противоположный берег был виден, да только как до него дойти… Вода у берега покрылась льдом, который медленно таял в лучах солнца, так что идти по нему было опасно. И назад повернуть нельзя: по пути Ма Ляна видели люди.

Что же делать? Нарисовать лодку? Но лодка на озере точно привлечет внимание, солдаты на другом берегу могут его заметить. Как сложно найти выход!

Вдруг ему в голову пришла отличная мысль: он решил нарисовать у берега много черепах и отколоть толстую льдину. Черепахи подплывут под нее и, поддерживая на плаву, переправят на другой берег.

Ма Лян понимал, что взять с собой коня не получится. Он запрыгнул на льдину, лег на нее ничком, прикрывшись соломой, и переправился на противоположный берег.

Преследователи издалека увидели коня на берегу озера и решили окружить его. Конь, оставшийся без хозяина, при виде людей испугался и стал скакать по берегу. Несколько солдат бросились за ним в заросли и начали тонуть. Тут они заметили, что на спине коня нет всадника: значит, Ма Лян куда-то спрятался!

Они бросились обыскивать все вокруг, но никого не нашли.

Солдаты увидели следы Ма Ляна, они вели к берегу, а затем исчезали. Но на озере не было ни одной, даже самой ничтожной лодчонки. А без лодки он уж точно никак не мог перебраться на другой берег.

В конце концов преследователи решили, что Ма Лян, попытавшись перейти озеро по льду, провалился в воду – или просто утопился от безысходности. В этом они были совершенно уверены, иначе разве оставил бы Ма Лян своего коня?

Но нашлись и такие, кто не поверил, что беглец утонул, они пошли проверять лед. Солдаты не сделали и пары шагов, как лед треснул – и все провалились. А подо льдом плавали нарисованные Ма Ляном черепахи!

Черепахам было невдомек, кто это провалился к ним под лед, они набросились на людей, стали их кусать и потащили на дно. Солдаты решили, что это душа утонувшего Ма Ляна преследует их, и завопили от испуга.

Их командиру пришлось взять под уздцы коня Ма Ляна и вернуться с ним в город. Он доложил, что беглец бросился в озеро и утонул. Его наградили.

А что же Ма Лян? Он уже давно был на другом берегу и брел по пустынным, безлюдным местам.

Глава 18

Меня зовут Фэн Лан

Ма Лян был очень осторожен и, минуя одну опасность за другой, проходил все новые и новые заставы. Наверное, он ушел далеко, потому что на заставах перестали появляться объявления с его портретом. Наконец, юноша позволил себе сбавить шаг.

Он умирал от усталости и не мог больше идти, нужно было отдохнуть в ближайшем городке. Ма Лян не мог поселиться на постоялом дворе, он нашел полуразрушенный храм на окраине и сделал его своим временным пристанищем.

Среди этих руин жили только нищие бродяги. Одни зарабатывали на жизнь, демонстрируя на площадях приемы ушу, другие – сказительством, третьи – давая представления с обезьянами, четвертые – фокусами, пятые – продажей снадобий и лекарственного сырья, шестые – изготовлением фигурок из теста, седьмые – гаданием по иероглифам и по лицу, восьмые – предсказанием судеб по «Книге перемен»[22]…

Чтобы выжить, Ма Ляну пришлось рисовать: он нарисовал много картин и стал торговать ими на улицах. Опасаясь, что его узнают, он не давал своим картинам оживать: рисовал все предметы с какими-нибудь недостатками.

Конечно, свое настоящее имя он использовать боялся, поэтому добавил к иероглифам несколько черт – теперь его звали Фэн Лан. С самого детства Ма Лян привык к усердному труду, благодаря этой привычке да еще волшебной кисти он всегда вкладывал в рисунки всю душу, поэтому все, что он изображал, казалось живым. Его картины пользовались большим спросом, каждый день к нему приходило множество покупателей.

Один из них, восхищаясь искусством юноши, печально вздохнул:

– До чего же прекрасные картины! Как жаль, что ты не Ма Лян.

Другой тихонько спросил его:

– А ты, часом, не Ма Лян?

– Нет, я не Ма Лян, – поспешно ответил юноша.

Рисовал он быстро, от покупателей не было отбоя, и Ма Лян стал получать немалый доход. Заработанные деньги он чаще всего раздавал жившим в том же полуразрушенном храме людям искусства. Те в свою очередь старались помогать Ма Ляну. В храм частенько наведывались хулиганы и вымогали деньги. Обитатели храма просили не трогать Ма Ляна, а если хулиганы затевали ссору, то могли за него и в драку полезть. Хулиганам приходилось умерить свой пыл.

Так проходил день за днем. Живя здесь, Ма Лян тосковал по своим товарищам и соседям из родной деревни. Как они там живут? Все ли у них хорошо? Не пострадали ли они из-за того, что с ним случилось…

Он знал наверняка, что они по нему скучают. Его лавка находилась в начале улицы, и сидя внутри, он всматривался в лица многочисленных прохожих, надеясь, что среди них вдруг мелькнет знакомое лицо. Тогда он бы рассказал обо всех своих злоключениях, узнал новости из деревни и передал бы весточку о себе.

Он все думал: какой смысл в этой волшебной кисти теперь, когда он покинул родные края? Он выучился рисовать, так мечтал о собственной кисти – неужто все это было ради того, чтобы теперь хоть как-то выживать или жить более-менее сносно?

Но как бы Ма Лян ни тосковал, вернуться он не мог.

Особенно глубокая печаль поглощала юношу в праздники, когда вся семья должна собираться за одним столом. Тоску по родине он изливал в своих картинах. Часто в полном одиночестве он рисовал под лунным светом, изображал родные пейзажи, деревни, особенно ему нравилось изображать ту древнюю пагоду, а на горизонте – красный солнечный диск, чтобы пагода отбрасывала черную тень до самой горы. Не забыл он и о цветущих пурпурным цветом магнолиях, которые когда-то нарисовал волшебной кистью вокруг своей деревни.

Всякий раз во время праздников он рисовал такие картины, а еще – нескольких голубей, которых затем отпускал в надежде, что они доставят эти картины на родину. Голуби не возвращались, и Ма Лян не знал, получили ли его картины крестьяне.

Разочарование и одиночество терзали его сердце, душа его болела.

Бродячие артисты, жившие с ним по соседству, конечно, помогали друг другу и умели постоять за себя, но у каждого были свои беды. Частенько кто-нибудь, напившись, принимался рыдать. Однажды кое-кто бросился в реку, а кое-кто ни с того ни с сего бесследно исчез, и больше его не видели…

Ма Лян понял, что всем обездоленным в этом мире живется одинаково тяжело. А все эти негодяи-богачи и проходимцы-чиновники – что две ручищи злого демона, все крепче сжимающие горло бедняка. И так из поколения в поколение. Беднякам и дышать едва удается!

Глава 19

Девочка с соломинкой в волосах

Небесный владыка, похоже, гневался на этот мир. А когда небеса гневаются, они насылают на землю засуху.

Жестокое палящее солнце застыло в зените, извергая пламя, реки обнажили илистое дно. Дождя не было уже очень давно, все посевы погибли. На тысячи ли[23] вокруг простиралась голая земля, лишь слышно было, как люди горестно вздыхают и плачут. Голод и болезни собирали свою страшную жатву.

Обитатели разрушенного храма один за другим покидали пристанище в поисках средств к существованию. Ма Лян большую часть своих заработков отдавал беднякам, но с наступлением засухи покупателей стало меньше, поэтому и для него настали трудные времена.

Однажды, когда он свернул торговлю и уже собирался возвращаться в храм, он увидел, что на улице столпились зеваки.

– Бедняжка, бедное дитя! – раздавались голоса из толпы.

Поняв, что с каким-то ребенком случилась беда, Ма Лян сорвал с себя шляпу и стал протискиваться сквозь толпу. В центре стояла девочка, болезненно худая и с желтоватым лицом, босая и почти без одежды, не считая рваных штанишек.

В волосах у нее торчала завязанная узлом рисовая соломинка, которая означала, что ребенок продается. Девочка жалобно умоляла толпу:

– Купите меня всего за двух овец! В обмен всего на двух овечек…

Ма Ляну уже доводилось видеть, как измученные голодом взрослые продавали детей, но чтобы ребенок сам себя продавал – такое он видел впервые. Да еще и за двух овец! Ни один ребенок не заслужил такой участи. Ма Ляна мучило острое чувство несправедливости.

Разве станет кто-то покупать слуг в такое тяжелое время? Все лишь смотрели и вздыхали, а желающих купить ребенка не было.

Ма Лян спросил девочку:

– Сестричка, почему ты хочешь себя продать?

Девочка, подумав, что Ма Лян хочет ее купить, рассказала свою историю. Она жила в горах, родители ее умерли, из всей семьи остался лишь хромой дед. Жили они тем, что засевали землю для военачальника. В этом году из-за засухи урожай раннего риса собрали очень скудный, жить стало не на что и продавать было нечего, вот она и решила продать себя за пару овец, чтобы дедушка мог их пасти и хоть чем-то жить.

История девочки тронула Ма Ляна до глубины души, у людей вокруг навернулись слезы, но никто так и не решился ее купить, в такое время даже две овцы были многим не по карману.

– Сейчас я оставлю вещи и провожу тебя до дома, – сказал Ма Лян.

Девочка испуганно возразила:

– Я не вернусь домой! Оставьте меня, пожалуйста!

Ма Лян знал, что девочка не поймет его замысла, и ему пришлось соврать:

– Ну хорошо, тогда я тебя покупаю. Идем со мной!

Девочка обрадовалась и плюхнулась перед ним на колени:

– Спасибо вам! Я умею стирать, готовить, умею шить и штопать, по хозяйству я все умею. А еще умею петь, могу петь вам, когда вы заскучаете.

Ма Лян покраснел, поспешно поставил ее на ноги и собрался увести.

Только теперь люди начали расходиться. Некоторые узнали Ма Ляна и начали язвительно говорить:

– Этот-то, с картинами, денег нагреб и решил теперь девчонку купить, чтоб ему прислуживала, чтоб самому ничего не делать.

– Жену себе взял всего-то в обмен на двух овец. Оно, может, и дешево, только ее года три кормить еще придется прежде чем жениться!

Ма Лян не стал обращать внимания на эти разговоры и молча увел девочку.

Когда они пришли в храм, девочка, увидев, что у Ма Ляна даже дома нет, забеспокоилась, но побоялась что-нибудь сказать. Убедившись, что вокруг никого, юноша достал волшебную кисть и нарисовал для девочки двух овец, одежду, обувь и кое-какую утварь.

Девочка совсем перепугалась. Она никак не могла понять, что это за человек перед ней, отказалась принимать подарки и хотела поскорее уйти:

– Я больше не продаюсь. Отпустите меня!

Ма Лян понимал, что девочка могла испугаться незнакомца и заподозрить его в недобрых замыслах, поэтому пришлось рассказать ей, что он Ма Лян и нарисовал все это с помощью волшебной кисти. Девочка не поверила, и пришлось прямо перед ней нарисовать волшебной кистью птичку, которая сразу ожила и взлетела. Только тогда гостья успокоилась. Ма Лян взял с нее обещание ни за что никому о нем не рассказывать.

Девочка слышала от деда о юноше по имени Ма Лян, у которого есть волшебная кисть и который рисует оживающие картинки. Еще дедушка говорил, что было бы здорово когда-нибудь с ним повстречаться. Кто бы мог подумать, что он и впрямь ей встретится! Девочка была очень рада.

Ма Лян, погоняя овец, проводил девочку до дома, который стоял далеко-далеко в горах.

Причесавшись и помывшись, девочка облачилась в обновки. Теперь ее было не узнать: она стала настоящей красавицей.

Глава 20

Две овчарки

Проводив девочку до дома, Ма Лян не стал заходить внутрь и, не сделав ни глотка воды, той же ночью вернулся к себе.

На следующий день, когда Ма Лян раскладывал свои товары, его стали поздравлять и желать ему скорой свадьбы в разрушенном храме. Юноша стал объяснять, что не собирался жениться, но люди думали, что ему просто неловко.

Однако Ма Лян не переставал думать о девочке и ее старом дедушке: вот нарисовал он им двух овец, но надолго ли хватит денег с их продажи? А если не продавать, что же они тогда будут есть?

На душе у него было неспокойно, он передумал торговать в этот день, нацепил шляпу и пошел в горы. Он собирался подарить девочке и ее деду немного денег и нарисовать все, что им нужно.

Ма Лян добрался до нужной деревушки, но едва переступил порог дома, как следом вошли слуга военачальника и солдат, оба – свирепые, широкоплечие детины.

Девочка сказала деду:

– Это и есть наш благодетель, он подарил нам овец… – Тут она увидела позади Ма Ляна нежданных гостей и, решив, что это он их привел, разозлилась: – Так ты обманщик! Ты не настоящий Ма…

Ма Лян, видя, что она все неверно поняла, сделал жест, чтобы она не называла его имени. Девочка была смышленой и закончила по-другому:

– Ты лишь притворялся добрым!

– Я никого из них не знаю! – воскликнул Ма Лян.

Слуга военачальника, хлопнув себя по груди, заявил:

– Меня прислали за земельным налогом.

– А меня прислали, чтобы я собрал зерновой налог, – добавил солдат.

И оба, выпучив глаза, принялись шарить взглядом по сторонам в поисках ценных предметов.

Девочка от испуга онемела, а дед, обняв внучку, взмолился:

– Почтенные, простите нас, в этом году урожай никудышный, позвольте нам заплатить в следующем году с процентами.

– Так не пойдет!

– Вы должны заплатить сейчас!

Жестокие, как волки, и свирепые, как тигры, эти двое принялись рыться в сундуках и переворачивать корзины.

Оттеснив старика и девочку в угол, Ма Лян наблюдал за негодяями, душа его была полна гнева, но он не мог их остановить.

Они не нашли ни зернышка, но обнаружили двух овец и собрались увести их.

– Эти овцы, их нельзя. – девочка и дед с плачем бросились за ними, но Ма Лян их удержал.

– Пусть забирают!

Меж тем солдат и слуга военачальника начали переругиваться:

– Этих овец я заберу в счет налога на землю! И то этого недостаточно.

– Их должен забрать я, они пойдут в счет налога на зерно, – возразил солдат.

– Нет, за землю!

– Нет, за зерно!

– Да без моего начальства ваш хозяин вообще не разбогател бы!

– А без моего твой начальник никогда не поднялся бы до нынешней должности!

– Эти овцы принадлежат властям!

– Эти овцы принадлежат военачальнику!

Долго они препирались, но так и не пришли к согласию, поэтому сняли рубахи и вышли на гумно.

– Тебе придется меня побороть.

– Я тебя не боюсь, давай драться!

Они сцепились прямо под палящим солнцем и стали отпихивать друг друга, стараясь при этом не причинить друг другу вреда. Наблюдая за ними, Ма Лян достал волшебную кисть, нарисовал палку и бросил ее слуге военачальника. Тот схватил палку и принялся дубасить солдата по спине, так что тот взвыл от боли и стал браниться:

– Да ты и вправду меня бьешь!

Ма Лян тем временем нарисовал плеть и бросил ее солдату. Тот начал ею размахивать и хлестать слугу военачальника по спине, так что тот взвыл от боли:

– Ах, так ты значит хлестать меня вздумал!

Теперь между солдатом и слугой военачальника разгорелась настоящая драка. Бились они все яростнее и никак не могли уняться.

Дрались они около часа, оба устали до смерти, им было невыносимо жарко, и они упали в тени под навесом. Немного полежав, они попросили у девочки по кружке холодной воды и, смочив рот, заговорили:

– Мы ведь одна семья. Зачем мы деремся?

– И то правда, овцы две, не будет ли справедливее забрать каждому по одной?

Они помирились и решили:

– Гляди-ка, у нас у обоих раны, пусть старик даст нам денег на лечение!

Они поднялись, вбежали в дом, надели одежду и собрались выгнать овец, но вдруг обнаружили, что вместо них под столом сидят две здоровенные овчарки. Собаки набросились на слугу и солдата, передними лапами они доставали здоровым детинам до плеч. Зубы их были остры, как гвозди, кроваво-красным языком они облизывали шеи солдату и слуге военачальника. Те, от испуга позабыв об овцах, бросились вон.

Обоим не поздоровилось: один шел скрючившись, второй хромал, им пришлось уносить ноги, поддерживая друг друга.

Овчарки продолжали преследовать их. Пока парни дрались, Ма Лян нарисовал на их рубашках кости с мясом. Привлеченные запахом, нарисованные собаки то и дело набрасывались на беглецов…

Глава 21

Могила для бумажной птички

Прошло три дня. Ма Ляну не давали покоя мысли о судьбе девочки и ее деда, и он снова, нацепив доули, отправился в горы проведать их. По пути он вспоминал их радость в тот день, когда им удалось прогнать двух негодяев.

Поднимая вверх большой палец, дедушка хвалил юношу и все повторял:

– Ты молодец, просто молодчина!

Девочка же льнула к Ма Ляну и тянула его за рукав:

– Позволь мне учиться у тебя рисовать! Я смогу потом помогать тебе!

Дед обрадовался:

– Братец Ма Лян, научи ее рисовать! Она девочка смышленая, всему учится быстро, и многое ей в радость!

– И что же тебя порадовало бы? – спросил Ма Лян.

Закусив кончик своей косички, девочка подняла голову и долго смотрела на белые облака, которые проплывали по синему небу за окном, на вереницы пролетавших мимо диких гусей, а потом неожиданно сказала:

– Мне хотелось бы превратиться в птицу и летать где вздумается, как та птичка, которую ты тогда нарисовал…

Она взяла лист бумаги, сложила из него птичку и подбросила, чтобы та вылетела в окно. Но птичка, ударившись об оконную раму, упала на пол. Девочка погрустнела.

– Давай я нарисую тебе другую бумажную птичку? – предложил Ма Лян. – А то эта птичка даже не умеет петь.

– Нарисуй, нарисуй!

Ма Лян погладил девочку по голове:

– Так вот же она, она умеет петь красивые песни! Ну-ка, спой что-нибудь!

Девочка рассмеялась:

– Какой ты шутник!

Вспоминая это, Ма Лян прошел мимо пожилой женщины, просившей милостыню, ему показалось, что она из той же деревни, что и девочка с дедушкой. Она остановила его:

– Не ходи, там никого нет!

Женщина рассказала, что военачальники посовещались и сразу послали людей схватить старика, его бросили в тюрьму. В доме все поломали, разбили, перевернули вверх дном. Девочка схватила дедушку за одежду и никак не хотела отпускать, она просила забрать ее в тюрьму вместо старика, но солдатам она была не нужна. Девочка не разжимала рук, и когда солдаты вели старика мимо обрыва, один из них пнул девочку, она упала и скатилась в ущелье. Солдаты потом доложили, что девочка сама оступилась.

Ма Лян не на шутку встревожился, поблагодарил женщину и побежал к знакомому дому. Все в нем, не считая стен и крыши, было поломано и перебито. Ставни окон и дверь хлопали на ветру. Юноша, пораженный этой картиной, стоял посреди беспорядка и осматривался. Порыв ветра поднял с пола бумажную птичку, которую сделала девочка, и та упала на ногу Ма Ляну. Юноша нагнулся, поднял птичку, а в ушах у него зазвенел голос: «Мне хотелось бы превратиться в птицу и летать где вздумается, как та птичка, которую ты тогда нарисовал…»

Ма Лян выбежал из хижины; он понял, что это за ущелье, по веревке спустился вниз и стал искать тело девочки. Однако, несколько раз обыскав заросли, он так ничего и не нашел. Пришлось ему лезть обратно ни с чем. Тяжело было на душе у Ма Ляна. Его терзала мысль, что помочь девочке и старику он так и не смог, только навредил.

Обеими руками, раздирая их до крови, он принялся рыть яму на обочине, там, где девочка скатилась в ущелье. Затем вынул из кармана бумажную птичку и аккуратно, с почтением, опустил ее в ямку. Кровь с его израненных рук оросила бумажные крылья и окрасила птицу. Конечно, Ма Лян мог бы нарисовать лопату, чтобы вырыть эту могилку, но он чувствовал, что ему станет легче, только если он сделает это руками, не жалея себя. Похоронив бумажную птичку, Ма Лян насыпал над могилой холмик. Затем он снял шляпу и, опустив голову, долго смотрел на него, вспоминал былое. Делать здесь было нечего, и он ушел, но дал себе клятву: «Я обязательно вытащу из тюрьмы старика!»

Только вот как это сделать?

Глава 22

Журавлик

Мысли о девочке и ее дедушке не давали покоя Ма Ляну, душа его болела, он думал о них днем и ночью, во время еды и во сне.

Однажды в разгар рабочего дня явился покупатель и заказал картину с двумя журавлями кому-то в подарок, заявив, что хорошо заплатит.

Сначала Ма Лян нарисовал старого журавля с яркокрасными перьями на макушке, с белоснежными крыльями и угольно-черным хвостом. Птица стояла на одной ноге на высокой скале, гордо выпрямившись и вытянув длинную шею. Ма Лян ничем не придавил бумагу, и когда он рисовал птице лапы, подул ветер, один угол завернулся и задел кисть – вот жалость, на лапе журавля оказался длинный мазок туши, напоминающий веревку, как будто журавль привязан за ногу. Юноша вспомнил дедушку, томившегося в темнице, – он сейчас как этот журавль. Ма Лян нарисовал зеленую травку и прикрыл ею этот случайный мазок.

В другом углу листа он нарисовал маленького белого журавля, тот следовал за большим и, широко раскрыл клюв, словно вел с ним беседу. Журавлик был прекрасен. Ма Ляну подумалось, что он – точь-в-точь та самая девочка! Да, вот у него в ушах зазвенел ее голосок: «Мне хотелось бы превратиться в птицу и летать где вздумается, как та птичка, которую ты тогда нарисовал…»

Юноша отвлекся и в рассеянности уронил каплю туши на маленького журавля, капля упала над самым клювом птицы, а ведь Ма Лян не собирался прорисовывать птицам глаза.

Вдруг белый журавлик открыл глаза, взмахнул крыльями и взмыл в небо. Наблюдавшие за рисованием зеваки замерли от удивления. Ма Лян же проговорил:

– Лети! Лети куда тебе вздумается!

Крылья у журавлика, похоже, еще не совсем окрепли, летел он совсем низко, да и вряд ли он хотел улететь. Он долго кружил над городом, и лишь потом взмыл в небо и скрылся вдали.

Слухи об этом удивительном событии быстро разлетелись по округе. Один передал десятерым, десятеро рассказали сотне, и за несколько часов уже весь город знал о том, что у парня по имени Фэн Лан, который продает картины, есть чудесная кисть, которая оживляет картины.

Любители строить догадки говорили:

– Этот Фэн Лан, должно быть, небожитель и настоящий чародей!

Скептики возражали:

– Сейчас столько самозванцев развелось! Притворяются бессмертными, а на деле просто морочат людей!

Те, кому доводилось слышать о Ма Ляне, предполагали:

– Может быть, он и есть тот самый Ма Лян, который сейчас в бегах!

Сомневающиеся на всякий случай защищали юношу:

– Не надо путать, Ма Лян это Ма Лян, а Фэн Лан это Фэн Лан, имена-то разные!

Однажды ветреной дождливой ночью на вывеске с иероглифами «Фэн Лан», которая висела на его лавке, как на зло оторвались дорисованные черты – и осталось имя «Ма Лян». Когда это заметил какой-то ребенок, он пронзительно закричал: «Ма Лян!» – и юноша поспешил убрать вывеску.

Ма Лян понял, что опасность близко, пора бы ему уходить. Однако он еще не вызволил из тюрьмы старика, а значит не выполнил клятву, которую принес на «могиле» девочки. Он не мог уйти, какая бы опасность ему ни грозила!

История о Фэн Лане очень скоро дошла до кривого военачальника и до носатого чиновника. Они не знали, стоит ли ей верить, поэтому отправили людей, чтобы те под предлогом ремонта храма переселили Ма Ляна на постоялый двор, где за ним было бы удобно наблюдать. Ни о чем не подозревая, юноша поселился на постоялом дворе.

Через несколько дней военачальник отправил слуг с паланкином на постоялый двор и велел принести Ма Ляна.

В доме военачальника готовились к празднованию сорокалетия его жены, которая, как и муж, была кривой, только она косила на одну сторону, а муж – на другую. А окривели они оттого, что любили спать на высоких изголовьях, военачальник говорил, что так лучше спится.

Военачальник попросил Ма Ляна нарисовать картину с персиком бессмертия. Персик при этом должен быть большим и обязательно источать сладкий аромат.

Ма Лян, конечно же, не хотел ничего рисовать для военачальника, но согласился при условии, что тот выпустит из тюрьмы старика и освободит его от платы за землю. Военачальник принял условие с оговоркой: отменить плату за землю он вполне мог, а вот освобождение из тюрьмы ему нужно было обсудить с местными властями.

Ма Ляна вернули на постоялый двор. Обо всем этом быстро стало известно в городе.

Потом слухи стали обрастать все новыми невероятными подробностями. Мол, у военачальника нет сыновей, его супруга ездила молиться в разрушенный храм, после чего военачальнику во сне явилась бодхисаттва[24] и велела ему усыновить Фэн Лана. Фэн Лан же приезжал к нему в дом и признал военачальника и его жену приемными родителями.

Когда эти нелепые сплетни дошли до Ма Ляна, он был в ярости. Он стал рассказывать, как было на самом деле. Однако чем больше он объяснял, тем нелепее становились сплетни и тем быстрее они разлетались. Многие у него за спиной шептались, называя его приемным сынком военачальника.

Глава 23

Картина с персиком бессмертия

У Ма Ляна было лишь одно желание – вызволить старика из тюрьмы, он перестал обращать внимание на слухи. Он нарисовал картину с персиком бессмертия и поздним вечером, под покровом темноты, лично принес ее военачальнику. Юноша сказал ему, что к картине можно прикасаться лишь легонько, можно и лизнуть – но очень осторожно, ее нельзя разворачивать днем, а вечером нельзя рассматривать при свете лампы.

Военачальник позвал жену. Погасили свет, и Ма Лян развернул свиток. Военачальник и его жена прикоснулись к картине: нежный персик, покрытый настоящим пушком, был огромным – размером с целый таз для умывания. Они побоялись слишком сильно нажимать на картину, чтобы ногтями не повредить кожицу персика и чтобы не потек сок. Потом военачальник и его жена попробовали лизнуть персик – и тот оказался сладким даже снаружи, словно был покрыт медом. Они были очень рады и пообещали наградить Ма Ляна после праздника.

Юноше не нужно было вознаграждение, все, чего он хотел, – чтобы дедушку выпустили из темницы. Но военачальник был непреклонен:

– Прежде чем выпустить кого-то из тюрьмы, нужно обсудить это с местными властями.

Через несколько дней настал день рождения жены военачальника. Большой зал освещали резные фонари, несколько десятков столов ломились от яств и вина. Там же установили сцену, в глубине ее повесили красное шелковое полотно с огромным золотым иероглифом «долголетие» (寿). Как только начался пир, на сцену поднялись актеры – они устроили представление.

В гости пришли сплошь богачи да чиновники, и все с богатыми дарами: шелка, золотая и серебряная утварь, жемчуга и агаты, картины и каллиграфические надписи именитых мастеров, редкие лакомства, драгоценный меч, рабы и рабыни!

Военачальник с женой восседали за главным столом. Именинница нарядилась в богатые одежды, сияла драгоценностями, словно была обернута в золото. Не считая кривизны, все в ней было безупречно, настоящая дама из высшего общества.

На военачальнике была парадная форма чиновника, которую он когда-то носил на службе, на поясе у него висел древний меч, полученный, по словам военачальника, из рук императора. Выпятив грудь, он держался так же гордо, как в былые времена. В самый разгар веселья, когда гремела музыка, а чаша с вином трижды обошла гостей по кругу, военачальник поднялся с женой на сцену и объявил:

– У меня появилась новая ценная картина, на ней изображен большой персик бессмертия, он с пушком и сладкий на вкус. Однако эту картину нельзя разворачивать при свете, нужно потушить свет, и тогда можно будет потрогать персик и даже лизнуть.

Он велел было слугам потушить свет, но его жене это не понравилось: где это видано, чтобы день рождения праздновали в темноте?

– Мы взглянем только разок! Пусть свет горит!

Опасаясь гнева супруги, военачальник не стал настаивать, а велел слугам вынести картину на сцену. Под ослепительным светом военачальник и его жена осторожно развернули свиток каждый со своей стороны и подняли его повыше. Поскольку оба они были кривыми и головы их косились в сторону картины, было похоже, будто они просто любуются рисунком.

Персик и впрямь был огромный: ярко-красная макушка, золотистая кожица, под ним подстилка из темно-зеленых листьев. Плод был покрыт пушком, медовая мякоть под тонкой кожицей, казалось, вот-вот брызнет соком, на зеленых листочках блестели жемчужины-росинки. Персик как будто только что сорвали с дерева.

Картина привела всех в восторг, сглатывая слюну, гости хотели потрогать и лизнуть нарисованный плод. Гостей было много, так что они поднимались на сцену по очереди.

Ярко горел свет, военачальник с женой высоко держали картину, а гости выстроились друг за другом и по одному поднимались на сцену, трогали персик и лизали его, спускались с другой стороны, а им на смену поднимались все новые гости. В зале царило оживление. Всем хотелось подольше потрогать картину и лизнуть персик несколько раз. Поначалу хозяева каждому гостю почтительно кивали, но постепенно начали хмуриться, руки их начали дрожать, а кривые шеи становились еще более кривыми.

Вскоре хозяин с хозяйкой начали нетерпеливо переминаться с ноги на ногу. Затем изгибаться в пояснице. Потом стали подергивать плечами. Еще позже они начали трястись всем телом, их ноги и руки сводило судорогой, прямо на сцене они пустились в пляс по кругу, все ускоряясь и ускоряясь. Гости решили, что хозяева исполняют свой странный танец от избытка радости.

С головы именинницы попадали все украшения, пожалованный императором драгоценный меч военачальника отстегнулся и упал на пол, а эти двое все не прекращали пляску. В конце концов гостям это показалось странным.

Неожиданно все, кто прикасался к картине, тоже пустились в пляс. Все больше гостей присоединялись к танцу, и в конце концов заплясал весь зал. Все словно обезумели. Военачальник с женой разорвали картину, гости в зале стали опрокидывать столы, но пляска все не прекращалась.

Оказывается, под листьями, на которых покоился персик, кишели муравьи. Упавший на картину свет потревожил их, и они расползлись во все стороны. Они забирались людям в рукава, в обувь, под воротник и даже в рот… Сначала они напали на военачальника и его жену, расползлись по всему телу, вызывая невыносимый зуд, их невозможно было ни поймать, ни стряхнуть, военачальнику и его жене оставалось только прыгать без остановки. Ну а за ними стали прыгать и все гости…

Ма Лян разбрызгал тушь и нарисовал муравьев в надежде, что хозяева захотят похвастаться картиной при ярком свете. Так и вышло: пир закончился не очень-то весело.

К счастью, ни военачальник, ни кто-либо другой не догадался, откуда взялись муравьи. Военачальник во всем винил жену, которая развернула картину при ярком свете, – ведь Ма Лян их предупреждал! Им не в чем было его обвинить.

Однако про обещание освободить дедушку военачальник давно забыл.

Глава 24

Картина с разноцветным лотосом

Спустя несколько дней носатый чиновник послал слуг с паланкином за Ма Ляном.

У тридцатилетней дочери чиновника тоже был большущий нос (и это неудивительно, очень часто дочери рождаются похожими на отцов). Так вот, эта носатая девица собиралась замуж, и чиновник пригласил Ма Ляна нарисовать картину с цветным лотосом. Этот лотос должен был отличаться удивительной красотой и обязательно испускать аромат.

Но разве Ма Лян согласился бы рисовать для него по доброй воле? Поскольку дедушка, запертый в темницу этим самым чиновником, по-прежнему томился в неволе, Ма Лян потребовал, чтобы чиновник избавил старика от налога на зерно и выпустил его на свободу. Тот согласился, но с оговоркой: налог отменить он готов, а вот прежде чем выпустить старика на свободу, следует поговорить с военачальником.

Чиновник попросил Ма Ляна как можно скорее принести готовую картину, и Ма Ляна доставили на постоялый двор.

Об этом визите снова стало известно всему городу. Опять поползли слухи. Говорили, что у чиновника из детей одна только дочь. Он пытается найти зятя, но кто же осмелится с ним породниться? Поэтому чиновник решил выбрать зятя, кидая в прохожих вышитый мячик из окна терема над своими воротами. Однако все, в кого он попадал, либо сбегали, либо умирали. Так что в этот раз, как говорили сплетники, дочь чиновника отправила слугу, чтобы тот передал мячик Фэн Лану, и теперь он станет зятем чиновника – поэтому и приезжал в гости к будущему тестю.

Ма Лян рассердился, услышав эти сплетни. Он хотел было рассказать, как было дело. Но чем больше он объяснял, тем нелепее становились сплетни и тем быстрее они разлетались. Люди за его спиной показывали на него пальцем, называя зятем чиновника. Но у Ма Ляна было лишь одно желание – вызволить из тюрьмы дедушку. И на сплетни он махнул рукой.

Он нарисовал картину с большим цветным лотосом и спозаранку, пока было прохладно, лично отнес ее чиновнику. Отдавая картину, он сказал, что ее нужно вешать только в хорошо проветриваемой комнате, любоваться ею можно лишь издалека, можно нюхать – но не трогать руками, и тем более не раскачивать и не трясти ее.

Чиновник приказал слугам принести из сада несколько лотосов и поставить их в вазу, а затем попросил дочь сравнить нарисованный цветок с настоящими. Ма Лян развернул свиток и разложил его на столе. По комнате разлилось нежное благоухание. Лотос переливался всеми цветами радуги. Под цветком, словно драгоценное блюдце, сверкали зеленые листья. За цветком виднелось множество семенных коробочек. Чиновник сказал, что после свадьбы дочери обязательно вознаградит художника.

Но Ма Ляну не нужно было вознаграждение, он лишь хотел, чтобы дедушку выпустили из тюрьмы. Чиновник же твердил:

– Нужно сначала с военачальником посоветоваться.

Настало время сильных морозов, а с ними и день свадьбы. Дул ветер, пруд в саду покрылся коркой льда, лотосы в пруду давно завяли, остались лишь сухие стебли да увядшие листья, вмерзшие в лед.

Пир был в самом разгаре. Гости ели и играли в кости. Звучала музыка и наперебой раздавались пожелания счастья молодоженам. До чего веселый был пир! Чиновник на радостях напился вина, так что в разговоре с гостями у него язык заплетался.

Дочь чиновника всегда была девицей своенравной. Ей наскучило сидеть среди гостей, и она увела жениха в покои для новобрачных. Молодожены предвкушали чудесную ночь. Цветные свечи ярко освещали комнату, топилась печь – от нее было очень тепло, как весной. Барышне осталась прислуживать лишь одна служанка, остальных хозяйка отослала.

Плотно заперев двери и окна, уставшие молодожены, сняв костюмы и опустив полог, прилегли на кровать. Невеста достала из своей парчовой шкатулки в изголовье свиток с цветным лотосом и повесила его под пологом, чтобы даже во сне чувствовать волнующий аромат цветка.

Жених обнял невесту:

– Этот лотос – прямо как ты: нежный и красивый…

Невеста обрадовалась и, приблизив большой нос к картине, сказала:

– Принюхайся: это лотос так пахнет или я?

Жених тоже уткнулся носом в картину:

– Нет, картина не пахнет, значит, это ты!

Дочь чиновника схватила с картины одну из коробочек с семенами:

– А это как называется? Ты, наверное, и не знаешь! Отец говорил, что это к скорейшему рождению ребенка!

Молодые рассмеялись. Жених вынул из коробочки две семечки:

– Давай съедим по одной, чтобы у нас как можно скорее родился сынок…

Тут послышалось жужжание, и из коробочки с семенами вылетел целый рой пчел, они садились на жениха и невесту, ползали по ним и больно жалили. Молодожены громко вскрикивали от укусов. Служанка тем временем уснула и ничего не слышала.

Кто бы мог подумать, что в коробочках с семенами окажутся пчелы! Под пологом было жарко и душно, духота потревожила пчел, и они, словно дым, просочились наружу.

Жених с невестой напоминали гигантские шары из пчел. Они соскочили с кровати и как были, без одежды, сбежали, спотыкаясь, по лестнице и ворвались в зал, где шел пир.

Чиновник потягивал вино, слушая добрые пожелания от гостей, и вдруг увидел, как в зал вбежали страшные черные создания.

– Отец, спасите меня.

Только по голосу он понял, что это его дочь, он увидел, наконец, что она вся покрыта пчелами.

– Скорее, на помощь! – воскликнул он, снял с пояса драгоценный меч и стал им размахивать. Он не сумел помочь дочери, а только привлек внимание пчел – те устремились к нему.

Все, у кого были мечи, вынули их и принялись отмахиваться от пчел, а тем, у кого мечей не было, пришлось смахивать пчел рукавами. Пчелы с громким жужжанием разлетались и садились на лица гостей.

Вскоре у всех гостей по лицу ползали пчелы, а если их пытались пристукнуть, они жалили. Наконец кто-то завопил:

– Их нельзя убивать, нужно их выкурить!

По столу разлили масло из лампы и подожгли его. Однако с этим поспешили: сначала загорелся стол, а потом заполыхал настоящий пожар, и вскоре пламя охватило весь зал.

Хозяин и гости, облепленные пчелами, стали выбегать в сад. Кто-то прыгнул в пруд, и только после этого пчелы оставили его в покое, испугавшись воды. Тогда все стали прыгать в пруд. На дворе стояла зима, холод пронизывал до костей. Как только пчелы улетели, все почувствовали, как сильно замерзли. Носы у чиновника и его дочери стали еще больше: они распухли от укусов и теперь походили на жареные кунжутные шарики. Однако пчелы роились над водой, и никто не осмеливался первым вылезти из пруда.

Ма Лян, оказывается, все верно рассчитал: он догадывался, что картину повесят в комнате для новобрачных, а окна там закроют. Поэтому, рисуя коробочки с семенами, он нарисовал внутри пчел.

Никто не предвидел, какой неприятностью обернется свадьба дочери чиновника. Ни сам чиновник, ни кто-либо еще не догадывался, откуда в лотосе взялись пчелы, хозяин винил дочь за то, что она не повесила картину у окна и к тому же нарушила запрет, прикоснулась к ней. Ма Лян предупреждал их, обвинить его было не в чем.

Однако и эта попытка Ма Ляна вызволить старика из тюрьмы не удалась.

Глава 25

Зеленые глаза

Ма Лян уже много раз наказывал негодяев-богачей и бессовестных чиновников, но он понимал, что от этого мало проку, да к тому же нужно постоянно быть начеку, чтобы не стать жертвой их мести. Тревожное чувство не покидало его. Однако еще больше Ма Ляна огорчало, что дедушка по-прежнему сидел в темнице.

Однажды Ма Лян, взяв с собой денег и привязав к спине доули со спрятанной в ней волшебной кистью, отправился в тюрьму проведать старика.

Темниц в тюрьме оказалось много, и юноша не знал, в какой из них находится пленник. Пришлось ему потратиться и разузнать. Тюремщик принял у него деньги и отвел в нужную темницу. При виде дедушки юноша расплакался от стыда:

– Это все моя вина, а теперь я не могу вызволить вас отсюда, мне стыдно даже смотреть вам в глаза!

Однако старик думал иначе. После долгого пребывания под арестом он словно стал другим человеком, многое понял. Он сказал юноше:

– Чтобы вытащить меня отсюда, тебе придется подкупить всех местных чиновников. Но даже если ты спасешь меня – сможешь ли ты спасти всех тех несчастных, которые тоже томятся в заключении? Не знаю, как в других тюрьмах, а в этой сидят вовсе не за воровство, не за обман, не за убийство. Все эти узники – простые добрые люди!

В этой большой тюрьме Ма Лян увидел, как закованные в кандалы заключенные ковыляли туда-сюда, либо лежали при смерти прямо на полу. Заключенных содержали, как скот в загоне. Кто-то подходил к старику и его посетителю и перебрасывался с ними парой фраз.

– В этом мире, даже находясь на свободе, – продолжал старик, – жить по-человечески не сможешь! Хотя, конечно, все хотят отсюда выйти – комнатка слишком маленькая.

Ма Лян удрученно думал, как же помочь заключенным. Кое-кто из них предлагал способы, но все они были слишком сложны.

Тюремщик стал торопить посетителя, и юноше скрепя сердце пришлось уйти.

Вернувшись на постоялый двор, Ма Лян глубокой ночью достал волшебную кисть и, обращаясь к темно-синему звездному небу, горестно вздохнул:

– Эх, волшебная кисть! Ты у меня для того, чтобы я помогал всем беднякам Поднебесной избавиться от бед! Только вот…

Он так хотел, чтобы у всех бедняков были и пропитание, и одежда, и жилье. Чтобы все богатые люди в Поднебесной относились с участием и заботой к беднякам, помогали им. Чтобы все чиновники относились к народу как к собственным детям, направляли их, трудились для них, делили с ними и радость, и печаль.

Слова старика в темнице на многое открыли ему глаза, однако он по-прежнему не знал, что делать дальше. Он зашел в тупик и пребывал в растерянности. Он бы очень хотел, чтобы тот небожитель с седой бородой, который подарил ему волшебную кисть, сейчас оказался здесь. Хотел бы вернуться в родную деревню, в свой полуразрушенный яодун, и в темноте ночи снова увидеть седобородого старика, попросить у него совета, наставлений.

Ма Лян стал видеть страшные сны. Грудь его сдавливало, словно на нее наступила чья-то гигантская ступня. Ему было тяжело дышать. В темноте он все время видел пару больших изумрудно-зеленых, как у оборотня, глаз, которые смотрели на него не отрываясь.

Надо сказать, Ма Ляна действительно преследовали. Это был тот самый художник, с которым Ма Ляну уже не раз приходилось сталкиваться. Его покровитель, толстый богач-коротышка, умер вскоре после падения с лошади, и художник остался без крова. Наследник богача дал ему немного денег и отправил восвояси. Художник решил вернуться в столицу и найти себе занятие, устроиться на службу к какому-нибудь чиновнику. Разумеется, он надеялся прославиться как выдающийся мастер.

Оказавшись в городке, он обнаружил, что Ма Лян тоже здесь. Художник решил, что это прекрасная возможность разбогатеть и добиться успеха, сама судьба даровала ему такой шанс! Он хотел подкараулить Ма Ляна, схватить его и отвести к местным властям, либо тайно донести на него, чтобы власти сами его схватили. Но потом он подумал, что так он только отомстит за своего хозяина и получит в награду денег, которые быстро закончатся. А если не хватать Ма Ляна и не доносить на него? Ведь у парня есть волшебная кисть…

Хорошенько подумав, художник поселился в городке. Он осторожно следил за Ма Ляном и все запоминал. Ничто не укрылось от его внимательного взора. Иногда он распускал о Ма Ляне какие-нибудь неприятные слухи, которые не давали юноше покоя. Той дождливой ночью именно он оторвал от вывески с именем Фэн Лан части иероглифов, напугав Ма Ляна.

Он выжидал удобного случая, чтобы застичь Ма Ляна врасплох. Он был уверен, что этот сопляк от него не уйдет, он считал его слишком молодым, наивным и думал, что его легко прибрать к рукам.

Глава 26

Кисть взаймы

Кривой военачальник и носатый чиновник, натерпевшись горя от Ма Ляна, затаили на него обиду. Оба они в глубине души понимали, что это все их несчастья – проделки продавца картин Фэн Лана. Но такие вещи позорят семью, и тот и другой по молчаливому согласию больше не говорили об этом. Наказать Ма Ляна они не могли, но послали людей тайно наблюдать за ним в надежде, что можно будет схватить и серьезно наказать мальчишку за какую-нибудь провинность.

Что же касается гостей военачальника и чиновника, то это были их подчиненные, близкие друзья и родственники; чтобы услужить хозяевам дома и не вызвать их гнев, они молчали как рыбы.

Ма Лян никак себя не выдал, опасался лишь, что кто-нибудь обо всем догадается. Он никак не мог успокоиться, так как чувствовал, что вокруг него расставляют сети и капканы, и любой неосторожный шаг может завести его в ловушку.

Все больше слухов и сплетен о нем ходило по городку, словно ушат за ушатом на него выплескивали грязную воду. Его будто осаждали сплетни и слухи, он увяз в них, как в болоте.

Одни говорили, что у него колдовская кисть, другие называли ее магической, третьи – кистью демонов, четвертые – странной кистью. В общем, сам он уже стал чародеем, фокусником, демоном и оборотнем в одном лице.

Те, кто хорошо знали Ма Ляна, искренне переживали за него:

– Это все люди особые, чуть что не так, взмахнут мечом – и голова с плеч, их лучше не задевать!

Но Ма Лян храбрился:

– Оно, конечно, правда, что у них есть меч, но у меня-то есть кисть, которая тоже остра, как меч! Я не верю, что меч способен уничтожить все кисти на свете. Я не верю в мир без кистей…

Однажды вечером Ма Лян пришел к тюрьме, где томился старик. Он осмотрел здание со всех сторон. Оно было окружено высокими стенами, за которыми была еще одна стена. Сложно было понять, сколько стен на самом деле окружало тюрьму. Сначала Ма Лян хотел нарисовать в задней стене дверь, войти к старику и вывести его наружу. Но рядом все время шагали солдаты – к стене не подступиться. Пришлось Ма Ляну уйти ни с чем.

Однако едва он сделал несколько шагов, как кто-то преградил ему путь:

– Ты, должно быть, Ма Лян!

Юноша остановился от неожиданности, но не растерялся:

– Нет, я Фэн Лан, вы обознались.

Человек холодно усмехнулся:

– Ну хватит дурака валять! Давненько мы не виделись, вижу, у тебя все хорошо!

Ма Лян поднял голову и увидел эти большие глаза, сверкавшие в темноте злобными зелеными огоньками. Юноша сразу понял, кто перед ним.

– Что вы здесь делаете? – спросил он.

– А ничего, просто хочу одолжить у тебя волшебную кисть, – без обиняков ответил тот. – Хочу рисовать картины с персиком бессмертия и с цветным лотосом!

Ма Лян испугался, он понял, что все это не к добру.

– Я не Ма Лян, и нет у меня никакой волшебной кисти. А если бы и была, я бы вам ее не дал.

Художник снова притворно улыбнулся:

– Ну хорошо. Ты не сознаешься, но это неважно. Скажу тебе по секрету: я поджидаю тебя довольно давно. За тобой охотятся. Ты сбежал вчера и сбежал сегодня, но однажды тебе все-таки не удастся сбежать. К тому же ты нарушаешь порядки и законы. У местных властей ты на крючке, и стоит только кому-нибудь донести им, что Фэн Лан это и есть Ма Лян, как они тут же тебя схватят. Однако я не хочу этого делать.

Ма Лян ждал, что ему скажут дальше.

– Я не хочу этого делать. Наверное, тебя это удивляет! Но тут нет ничего странного. Если я донесу на тебя, мне это не принесет никакой пользы. Им до меня нет дела. Я, как и ты, простой бродяга. Нам с тобой лучше объединиться! Вместе мы сможем зарабатывать на жизнь. Ты умеешь рисовать – и я тоже.

Слова художника показались Ма Ляну справедливыми, этот человек прислуживал богачу, пока хозяйский сын не выставил его на улицу. В сущности, он довольно жалок, и в душе у Ма Ляна проснулось сочувствие. Но он все еще не доверял художнику:

– Раз уж судьба занесла тебя сюда и тебе нечего есть, я могу дать тебе немного денег – и ступай своей дорогой, нам с тобой не по пути. Не преследуй меня.

Художник слабо улыбнулся:

– Ты не понял, я вовсе не бедствую, мне не нужны твои деньги. Я хочу работать с тобой. Если не хочешь – то хотя бы одолжи мне волшебную кисть денька на три. Разве я многого прошу?

Ма Лян окончательно запутался, ему хотелось поскорее избавиться от художника, и он сказал:

– Хорошо! Дай мне подумать, а послезавтра приходи.

Художник решил, что Ма Лян не посмеет отказать ему.

– Договорились! Через три дня я приду за кистью на постоялый двор. Я знаю, где ты живешь. Ты не посмеешь меня обмануть. Если не сдержишь слово, я немедленно доложу, что видел, как ты шастаешь возле тюрьмы. Мне прекрасно известно и то, что ты пытаешься избавить бедняков от налогов.

Ма Лян не хотел с ним больше разговаривать.

– Ну и подлец же ты!

Художник рассмеялся как ни в чем не бывало:

– Да, я подлец, а раз так, то буду им до конца!

Ма Лян ушел, а художник двинулся за ним. Он давно всюду следовал за Ма Ляном. Вот и той безлунной ночью юноша по-прежнему вел за собой черную тень.

Глава 27

В тюрьме и за ее стенами

Ма Лян понимал: объявился художник – жди беды. Ему было все равно, знает художник, где он живет, или нет, юноша собирался отказать ему.

Проходя мимо какой-то беседки, он спрятался в тени за каменной стелой, дождался, когда художник уйдет вперед, повернул к тюрьме и заночевал на постоялом дворе поблизости.

На следующий день он купил несколько бутылок хорошего вина, две большие тыквы и снова пошел проведать старика. Ма Лян рассказал ему о том, как его выследил художник, и о том, что он сейчас в опасности. Рассказал и о том, что сбежать через нарисованные двери не получится. В принесенных тыквах юноша спрятал напильник и топор, а также веревку и кинжал. Если напоить допьяна тюремщиков, можно будет сбежать через крышу. Ма Лян начертил карту тюрьмы и окрестностей – об этом его попросил один из молодых заключенных. Тому уже доводилось сидеть в темнице, один из тюремных товарищей, которого посадили за разбой, совершая побег, взял его с собой. И теперь молодой узник хотел сбежать еще раз, взяв с собой старика и еще нескольких человек. Старик не мешкая спрятал все принесенное Ма Ляном и посоветовал ему самому поскорее бежать. Юноша простился с бедняками-заключенными, дал им денег на дорогу и ушел.

Вернувшись днем на постоялый двор, он сказался больным и попросил хозяина его не беспокоить. Заперев окно в комнате, он действительно прилег. Приходил хозяин – и удостоверился, что постоялец спит. Дождавшись темноты, юноша тихо собрал вещи, нарисовал кисть – точь-в-точь такую же, как его волшебная, и положил ее у изголовья. Затем нарисовал шляпу доули – как та, которую он носил, и положил на край кровати. Под одеяло он засунул подушку, а затем выпрыгнул в окно. Ма Лян все тщательно продумал. Волшебной кистью он нарисовал на окне плотную паутину, а в самом центре ее – несколько ядовитых пауков, чтобы они стерегли окно.

Так Ма Лян избавился от художника, а тот ничего не подозревал. Он действительно знал, на каком постоялом дворе жил Ма Лян, и даже поселился в соседней с ним комнате. Ни один шорох, ни одно движение Ма Ляна не оставались незамеченными. Художник видел, что юноша вечером не вернулся, и хотел было отправиться на поиски, но побоялся с ним разминуться, и не стал никуда выходить. Когда Ма Лян вернулся и сказался больным, художник заподозрил неладное и заглянул в его окно. Он увидел, что юноша спит мертвым сном, а рядом лежат его кисть и шляпа. Художник успокоился. Всю прошлую ночь он прождал возвращения Ма Ляна и не сомкнул глаз, поэтому теперь провалился в глубокий сон, едва его голова коснулась подушки.

Среди ночи он проснулся и снова заглянул в окно – Ма Лян все так же крепко спал, и художник снова успокоился. Но потом в его душу закралось сомнение: почему Ма Лян за весь день ни разу не встал поесть?

Перед самым рассветом, так и не услышав из комнаты юноши ни единого шороха, художник не стерпел, подкрался и распахнул окно в комнату Ма Ляна. Там по-прежнему стояла тишина. Художник забросил камешек – и снова ничего. Он понял, что это неспроста, и полез в окно, однако попал в паутину. Один ядовитый паук укусил непрошеного гостя в висок, и место укуса сразу распухло. Другой паук укусил его в шею, и из раны полилась темная кровь. Художник вскрикнул от боли. Он бросился к кровати и, похлопав по ней, обнаружил, что под одеялом лежит подушка, а Ма Лян сбежал. Но ведь его шляпа и волшебная кисть были здесь!

Тем временем на шум прибежал хозяин постоялого двора. Художник не успел выпрыгнуть в окно, и ему пришлось залезть под одеяло и притвориться Ма Ляном. Он и не подозревал, что на матрасе юноша нарисовал множество колючих игл и пшеничных стеблей. Едва художник юркнул под одеяло, как они впились ему в тело, но как бы ни было больно, он скрючился и лежал не шевелясь.

Хозяин заглянул в дверную щелку, увидел, что Ма Лян спит, окликнул его и не получил ответа. Он вошел. Видит – окно открыто, а на подоконнике кровь. Хозяин понял, что что-то произошло, он решил, что Ма Ляна убили. Ему было велено хорошенько приглядывать за юношей: испугавшись, что происшествие навлечет на него беду, он постарался ничего не трогать в комнате, только запер окна и двери и поскорее донес обо всем властям.

Ох и несладко же пришлось в это время художнику! Оказавшись запертым в комнате, он не мог ни поесть, ни выйти во двор, раны его болели, но шуметь и стонать было нельзя.

Власти прислали людей лишь на третий день, хозяин отпер дверь, сыщики откинули одеяло, и художник сел на кровати. Хозяин при виде его подпрыгнул от испуга и удивленно спросил:

– Это что же, три дня болезни так изменили тебя?

Солдаты надели на шею художнику железную цепь и задели рану, причинив ему невыносимую боль.

– Не арестовывайте меня, я не Фэн Лан! – возопил он.

Солдаты дали ему несколько тумаков:

– Мы знаем, что ты не Фэн Лан, а Ма Лян! Пошли!

Солдаты увели пленника. Перед уходом он прихватил с собой оставленные Ма Ляном кисть и шляпу.

Его привели в судебный зал. У судьи как раз случилось воспаление глаз, и они очень болели. Он спросил у арестанта, является ли тот Ма Ляном. Когда художник стал это отрицать, ему всыпали десять ударов палками. Пришлось признаться, что он Ма Лян, но судья, решив, что преступник сознался недостаточно быстро, велел всыпать ему еще десять ударов. Художник был маленький и тощий, так что его забили едва ли не до смерти, а затем заперли в темнице.

На его счастье на втором заседании суда в зале сидели тот самый носатый чиновник и кривой военачальник которые однажды натерпелись от Ма Ляна. Тогда-то и обнаружилось, что этот арестант – вовсе не Ма Лян.

Судья с воспаленными глазами достал портрет преступника и стал сравнивать. В конце концов он решил, что у обоих выпуклый лоб. На самом же деле у художника лоб распух от укусов ядовитых пауков.

Тут художник рассказал, что этот портрет Ма Ляна для объявления о розыске он же и рисовал и что у него с Ма Ляном давние счеты. Носатый чиновник и кривой военачальник принялись бранить его, потому что он нарушил все их планы.

Судья с воспаленными глазами велел всыпать художнику десять палок. Тот стал умолять позволить ему искупить вину. Он нарисовал целую гору новых портретов Ма Ляна, расклеил их на улицах и обыскал с солдатами каждый двор.

С тех пор все в городке узнали, что Фэн Лан на самом деле был Ма Ляном, слава его возросла. Художника же отныне не удостаивали даже взглядом, а дети кидали в него камни, обливали его помоями и всячески ругали.

Глава 28

То ли человек, то ли дух

Той безлунной ветреной ночью Ма Лян убежал с постоялого двора, но не стал снова рисовать себе лошадь. Он не сомневался, что художник, обнаружив, что оставленная ему волшебная кисть – поддельная, придет в бешенство и обязательно донесет на него властям. Ма Лян не знал, что власти уже давно следили за ним, и тем более не подозревал, что хозяин постоялого двора тоже за ним шпионил.

На ощупь он добрался в темноте до знакомой ему горной деревушки. Он собирался прийти на могилку девочки, чтобы попрощаться с ней, а заодно дождаться вестей о побеге старика и других заключенных.

Юноша поселился в полуразрушенной хижине, где раньше жили девочка и старик, привел в порядок окна и двери, починил столы и стулья, сложил новую печь, навел порядок – в общем, подготовил дом к возвращению дедушки.

Людей в деревушке было немного, да и из тех нескольких семей, что жили там, многие бежали от засухи и голода. Ма Лян стал рисовать для них мебель, инструменты, одежду… Но тут нагрянули солдаты, и Ма Ляну пришлось спрятаться в горах. Солдаты обыскали каждый двор, но никого не нашли, так что удалились ни с чем. Никто так и не понял, за кем они приходили: за стариком или за Ма Ляном?

Солдаты стали приходить постоянно – все время обыскивали деревню. Бывало, наведывались в день по нескольку раз. Бывало, являлись с обыском посреди ночи. Бывало, закончив обыск, уходили, но вдруг возвращались и начинали заново.

Если они искали старика, значит тому удалось сбежать из тюрьмы. Если же искали Ма Ляна, значит кто-то его выдал. Но никто точно не знал, за кем приходят солдаты.

Посоветовавшись с местными, Ма Лян кое-что придумал: на краю дороги среди скал они сделали земляную насыпь и стали говорить, что здесь похоронен Ма Лян, который, убегая по этой тропе, оступился и погиб. Однако чиновников оказалось не так легко провести, они прислали людей, чтобы те проверили, действительно ли в могиле лежит тело Ма Ляна.

Ма Лян нарисовал много круглых гладких камешков размером с соевые бобы и разбросал их в траве на обочине, а сверху щедро полил маслом. Теперь там было так скользко, что если бы кто-то наступил, то непременно соскользнул бы в ущелье. Много посланцев свалились там в пропасть, говорили, что это неупоко-енная душа Ма Ляна увлекла их вниз. С тех пор никто больше не осмеливался ходить к той тропе.

Но чиновники по-прежнему не верили в смерть Ма Ляна и регулярно посылали в деревню солдат. Как-то раз они оказались у того самого могильного холма. Один солдат с ненавистью пнул его и стал ругаться:

– Может, этот Ма Лян и правда помер уже, а нас, людей подневольных, до сих пор гоняют то в гору, то с горы, сил больше нет!

Это разозлило добрых людей. Прослышав о смерти Ма Ляна, многие приходили на могилу, чтобы почтить его память. Когда им стало известно, что солдаты разрыли могилу, они не на шутку разгневались и поспешили к тому месту. Кто помог деньгами, кто своими силами – и могилу восстановили. Какой-то добрый человек обустроил и соседнюю могилу девочки. Появилась легенда о том, что эти двое были молодыми супругами и вместе прыгнули со скалы из-за того, что не могли быть вместе. Чтобы позлить чиновников, люди сочинили множество историй о Ма Ляне. В конце концов несколько богачей даже отстроили храм в честь Ма Ляна. Впоследствии истории становились все удивительнее, а детишки из ближних и дальних окрестностей в надежде добиться успехов в учебе приходили в этот храм, чтобы воскурить благовония.

Ма Ляну приятна была народная любовь, но его огорчало, что сам он делал для людей слишком мало. Он решил во что бы то ни стало продолжать делать добрые дела. Тому, что богач-простак дал деньги на храм, Ма Лян тоже порадовался, это было своего рода наказание за жадность и жестокость по отношению к беднякам.

Удивительных историй о Ма Ляне становилось все больше. Однажды ранним утром он пришел взглянуть на храм, отстроенный в его честь. Увидев, что белоснежные стены двух боковых галерей до сих пор пустуют, он решил нарисовать празднование дня рождения жены кривого военачальника и свадьбу дочери носатого чиновника. Но едва достал кисть, как в храм пришли возжечь благовония торговец с ребенком. Их взору предстал живой Ма Лян рядом со своим двойником – храмовым изваянием. Посетители не на шутку перепугались, а Ма Лян быстро выбежал через заднюю дверь. Решив, что им явился дух, торговец счел это за доброе предзнаменование и на радостях поднес много денег божеству Ма Ляну.

В народе вновь стали ходить истории о явлении божества смертным, а поскольку рассказывали их уважаемые люди, все им верили. В храм стали приходить богатые владельцы канцелярских лавок даже издалека, Ма Ляна называли божеством кисти, а возле храма открылись лавки, там продавали так называемые «кисти Ма Ляна». Торговля шла очень бойко.

Теперь Ма Лян не мог появляться в деревне при свете дня. Он все ждал возвращения старика, но о нем не было вестей.

Когда поползли слухи о том, что смертным явился дух Ма Ляна, чиновники заподозрили, что он еще жив и, вероятно, прячется в деревне. Туда снова стали посылать отряды солдат. Ма Лян понимал, что ждать больше нельзя, да и местные советовали ему уходить как можно скорее.

Глава 29

Судно с зерном

Дождь лил как из ведра много дней подряд, с гор неслись бурные водные потоки, но Ма Лян больше не мог здесь прятаться. Невзирая на бурю, он надел шляпу и тихо покинул деревню, стремясь уйти подальше от глаз и ушей негодяев.

Перед уходом он собирался сжечь храм, потому что не хотел приносить пользу богачам и торговцам. Его вовсе не радовало, что те воспользовались его фальшивой могилой, чтобы нажиться. Но затея Ма Ляна была слишком опасной, и все отговаривали его.

В этом мире и людям, и духам приходится непросто! Ма Лян решил непременно уйти в самую дальнюю местность, в самый дальний город. Он думал, что в большом городе не будет беззакония. Полный надежд и устремлений, юноша отправился в дальний путь.

Дорогу затопило, и путник хотел переправиться на лодке. Он отыскал пристань, но из-за паводка паромы не ходили. Юноша хотел нарисовать лодку, но боялся привлечь внимание. К тому же на маленьком суденышке по таким бурным водам не пройти, а с большим одному не управиться. Думал-думал Ма Лян, но так ничего и не придумал. Он поселился на постоялом дворе у пристани и провел там три дня, пока не прибыло правительственное судно, перевозившее зерно, собранное в качестве налога. Городские власти назначили жесткий срок для доставки зерна, поэтому судно плыло в любую погоду.

Заплатив, Ма Лян сел на это судно.

Груз охраняли два правительственных солдата. У одного из них была огромная голова, а у второго – непомерно длинные ступни. Судном правили пожилой лодочник и его сын – искренний и честный малый. Ма Лян стал им помогать: едва поднявшись на судно, он свернул парус, потому что при таком бурном течении и сильном ветре судно с поднятыми парусами могло перевернуться.

Три дня они плыли без происшествий и приплыли на равнину в болотистой низине, где река вышла из берегов и затопила окрестные деревни. Глиняные хижины ушли глубоко под воду, вокруг плавали домашняя утварь и скот. На деревьях и на холмах сидели жители, спасшиеся от воды. Несколько больших деревьев упали, и люди из последних сил барахтались в воде.

Увидев судно, они из последних сил поплыли в его сторону. Лодочник с сыном хотели втащить людей на борт с помощью шеста, но большеголовый охранник отобрал шест и стал отпихивать тех, кто подплыл к лодке. Своему большеногому напарнику он велел спихнуть в воду детей, которые уже успели взобраться на корму. Его напарник наступил одному из мальчиков на руку, тот закричал от боли, плюхнулся в воду и пошел ко дну.

Ма Лян хотел помешать солдатам, но большеголовый выругался:

– Мы везем правительственное зерно, лодка и так нагружена. Если мы еще этих сюда посадим, зерно потонет. Что тогда делать?

Ма Лян был в отчаянии. Забыв об осторожности, он воскликнул:

– Но их нужно спасти, нельзя дать им погибнуть!

– Если станешь их спасать, сам полетишь в воду, – пригрозил большеголовый.

Тогда у всех на глазах Ма Лян достал волшебную кисть, нарисовал несколько деревянных посудин и бросил их в воду.

Утопающие ринулись к посудинам и стали забираться в них. Солдаты застыли от изумления. Большеголовый сразу же понял, в чем дело:

– Ну и дела! Так ты, значит, Ма Лян! Вот ты и попался!

Солдаты бросились к нему, но юноша прыгнул в одну из посудин. Лодочник же, узнав, что это был Ма Лян, сменил курс, судно понеслось прямо на торчавшую из воды гору и врезалось в нее.

Гора оказалась скалистой, нос судна от столкновения треснул, лодка застряла на скалах, и ее невозможно было сдвинуть с места. Вскоре к горе подплыли несколько десятков человек. Ма Лян выпрыгнул из посудины и объявил:

– Друзья, теперь у нас есть провизия!

Люди были измучены голодом. Увидев, что им перепала полная лодка зерна, они на радостях бросились обниматься.

Большеголовый охранник вытащил меч:

– Это зерно принадлежит властям, кто осмелится к нему притронуться, тому не сносить головы!

Его большеногий товарищ увидел, что они окружены многолюдной толпой, и сердце у него ушло в пятки. Он тихонько дернул напарника за одежду и объявил:

– Теперь уже не важно, чье оно, раз уж мы оказались здесь, а если вы хотите зерна, то сперва за него заплатите!

Не обращая на их слова никакого внимания, люди бросились на солдат и отобрали у них оружие. Ма Лян достал волшебную кисть и нарисовал ножницы. Он распорол мешки, и из них посыпалось зерно.

Когда жители затопленной деревни поняли, что перед ними Ма Лян, они заплакали от счастья. Юноша нарисовал большую печь, а на огне – большой котел, полный еды. Все наелись до отвала. Позаботившись о тех, кто оказался на скалах, Ма Лян отправил в деревянных посудинах провизию людям, которые все еще оставались в окружении воды.

Увидев, что зерно раздали крестьянам, а судно разобрали на дрова для печи, солдаты испугались, что Ма Лян и крестьяне как-нибудь навредят им самим. Страх остудил их пыл, они то и дело кланялись и просили прощения. Большеголовый непрестанно стукался лбом о камни.

Солдатам дали поесть, а затем усадили в посудины и заставили помогать развозить зерно. Тем пришлось подчиниться.

Глава 30

Воздушный змей взлетает в небо

Однако солдаты эти были неисправимы. Их попросили развезти зерно крестьянам, а они уплыли на своих деревянных посудинах пить вино к богачу, жившему неподалеку, да еще попросили его тайно послать людей к властям с донесением: преступник Ма Лян сейчас на их судне.

Солдаты быстро опьянели и стали безобразничать, так что хозяин их выгнал. Пришлось им возвращаться к скалам. Ни Ма Лян, ни остальные не догадывались о том, что произошло, и приняли их все так же по-доброму.

Прошло три дня, вода постепенно уходила, и гора все сильнее обнажалась, людей на ней становилось все больше, зерно продолжали делить и раздавать нуждающимся, и запасы уже заканчивались. Люди забеспокоились: что если провиант закончится до того, как вода окончательно спадет?

Забеспокоились и солдаты: если все зерно исчезнет, как они вернутся на службу? Большеногий солдат впал в уныние.

– Мы схватим Ма Ляна и приведем его в город, – подбодрил товарища большеголовый. – Скажем, что это он забрал все зерно, тогда он и будет виноват.

На четвертый день стало очень душно, небо потемнело, похоже, собиралась гроза. А значит, вода из-за ливня могла снова подняться. Солдаты не выдержали и сказали Ма Ляну:

– Братец, если мы не вернемся на службу, как мы объясним это начальству? Нарисуй лодку, давай вместе уплывем в город!

Крестьяне услышали, что солдаты собрались увезти Ма Ляна, и стали возмущаться:

– Собрались в город – так катитесь отсюда, а братца Ма Ляна не трогайте!

Притворившись, что ни о чем плохом не помышляет, большеголовый возразил:

– Мы хотим, чтобы Ма Лян подтвердил, что зерно мы отдали в помощь пострадавшим от наводнения. Да и мы за него замолвим словечко, расскажем, сколько полезного он сделал для вас, глядишь – ему и должность в награду дадут.

Его цветистые речи еще больше разозлили крестьян, кто-то уже рассказал всем о том, как солдаты пьянствовали в доме богача.

Ма Лян понял их истинные намерения, но не стал перечить им:

– Эти служивые столько натерпелись, выполняя свою работу. Мы же забрали зерно, которое было им вверено, конечно, у них будут проблемы, когда они станут отчитываться перед начальством. Раз я им нужен как свидетель, я не могу отказать, поеду с ними.

Солдаты обрадовались.

– Так рисуй лодку! – попросил большеголовый. – Мы тут же и отчалим, нам ведь плыть больше десяти дней.

Ма Лян подумал и улыбнулся:

– Вижу, вам не терпится вернуться домой. Ну хорошо. Есть у меня одна идея, как всего за час доставить нас в город!

Все застыли от удивления, гадая, что за зелье припас Ма Лян в своей тыкве-горлянке[25]. Зная о волшебной кисти, солдаты спросили:

– Как же мы туда доберемся?

– Полетим! – ответил Ма Лян, доставая волшебную кисть.

Крестьяне недоуменно наблюдали за юношей. Ма Лян нарисовал две пары крыльев и прикрепил их к спинам солдат, а затем нарисовал две длинные толстые веревки и обвязал ими солдат вокруг груди, так что один конец каждой веревки оставался длинным.

– Сегодня дует южный ветер. Сейчас я подниму вас в небо, а сам продолжу рисовать веревки. Когда увидите под собой город, крикните мне, тогда я перестану рисовать, а вы раскрывайте крылья и осторожно приземляйтесь. Здорово я придумал?

Большеногому очень понравилась эта идея:

– Мы будем летать в облаках – как настоящие бессмертные! – радостно воскликнул он.

Большеголовый, подумав, насторожился:

– Запустить нас в небо, как воздушных змеев, конечно, хорошая идея, i ю… Братец Ма Лян, а как же ты?

– Сейчас воздушные змеи – вы, и я буду вас запускать…

Большеногий, который считал себя умнее товарища и которому не терпелось оказаться в небе, толкнул большеголового:

– Глупая твоя голова! Сейчас мы с тобой воздушные змеи, и Ма Лян будет нас запускать. А когда мы опустимся на землю, воздушного змея запускать будем мы, а воздушным змеем будет Ма Лян. Мы пробежим немного с веревкой в руках, и Ма Лян взлетит. Потом мы будем сворачивать веревку, и Ма Лян опустится в городе! Это же просто!

Все рассмеялись.

Дул сильный ветер. Ма Лян предложил большеногому подняться первым, и очень скоро тот взмыл высоко в небо.

– Как замечательно! До чего же прекрасно!

Большеногий скрестил на груди руки и, широко раскрыв глаза, радостно смотрел на землю.

Приободренный радостными криками напарника, большеголовый тоже попросился в небо. Но что это с ним? Едва взмыв в воздух, он перекувырнулся и чуть не застрял в кроне дерева. Поднявшись повыше, он перекувырнулся три раза подряд и принялся вопить на все лады.

Ма Лян понимал, почему этот «воздушный змей» все время переворачивается, и крикнул ему:

– Скорее сдвинь крылья к ногам, а веревку обвяжи вокруг талии, у тебя голова слишком тяжелая.

Большеголовый немедленно сделал так, как сказал Ма Лян, и действительно перестал крутиться. Правда, перевернулся вверх ногами и так повис в воздухе.

Висеть вверх ногами – это похлеще, чем кувыркаться. К счастью, солдат повис высоко и не касался земли. Открыв глаза, он подумал, что в сущности все не так плохо: под ногами небо вместо земли, и теперь он вроде как шел по небу!

Рядом парил большеногий солдат, он не переворачивался, а потому всячески потешался над своим большеголовым товарищем.

Тем временем Ма Лян длинными отрезками дорисовывал то одну, то другую веревку, и солдаты взмывали все выше, улетали все дальше…

Летели они, летели и неожиданно попали в огромную черную тучу. Вокруг сгустилась мгла, сверкали электрические разряды, гремел гром, да вдобавок хлынул дождь. Солдаты затряслись от страха и, обхватив головы, закричали. Их криков не было слышно на земле, но дрожали они так, что привязанные к ним веревки, заходили ходуном.

Солдатов швыряло в разные стороны, большеголовый врезался головой в ноги товарища, а тот больно пинал большеголового в ухо. Вдруг большеголовый потерял равновесие и ухватился за сапог большеногого, тот тоже потерял равновесие, их веревки переплелись и запутались. Они попытались их развязать, но ничего не получалось.

Большеногий уже босой ногой по-прежнему больно бил товарища по уху, и тот хотел было укусить его за палец, но вместо этого перекусил веревку. Веревка оборвалась. Освободившись от пут, большеногий солдат устремился ввысь, как выпущенная из лука стрела. Он и впрямь мог ходить по облакам, парить, как бессмертный.

Большеголовый же, застрявший в туче вверх ногами, не мог ни подняться, ни опуститься на землю. Вокруг него гремел гром, сверкали молнии, его швырял из стороны в сторону сумасшедший ветер и хлестал проливной дождь.

Ма Лян уже давно перестал рисовать веревки и с помощью крестьян привязал их к большому валуну. Тем временем вновь поднялась вода, и Ма Лян отвел крестьян подальше, на возвышенность. У них не осталось ни зернышка. Посовещавшись, они решили одолжить зерна у большеротого богача…

Глава 31

Охранники груза

Ма Лян и крестьяне в деревянных посудинах доплыли до порога усадьбы богача. Несколько добровольцев отправились на разведку, но сытый голодного не разумеет, а человечности у богача оказалось куда меньше, чем денег. Он не согласился дать ни единого зернышка, только выругался и прогнал крестьян, крикнул, что наводнение – это природное бедствие, и он здесь ни при чем.

Тогда Ма Лян с товарищами обогнули усадьбу и увидели позади много амбаров с зерном.

– Давайте нарубим бамбука на склоне горы, – предложил кто-то. – Заострим полый стебель с одной стороны, вставим его, как трубку, в амбар – и добудем зерно. Потом поделим поровну, а останется лишнее – вернем.

– Не очень хорошая идея, – подумав, сказал Ма Лян. – Давайте дойдем до горы, а там видно будет.

Забрались они на большую гору позади усадьбы помещика, взглянули вниз и все поняли. Река, которая протекала перед усадьбой, расширялась в верхнем течении – это место было расширено специально по приказу помещика, поэтому-то вода разлилась по деревням и полям, лежавшим в низине. Таким образом помещик защитил свою усадьбу и окружавшие ее сады.

Поднялись крестьяне еще выше, посмотрели наверх – и все стало еще яснее. В горах позади усадьбы по приказу помещика были засыпаны все ущелья, так что потоки воды с гор бежали в другое ущелье и затапливали там деревни и поля. Так помещик защитил могилы своих предков и большую плодовую рощу. Ма Лян и крестьяне, разгневанные, снова отправились к помещику.

Грубиян принялся за свое:

– Вода течет куда ей вздумается, чего вам от меня-то нужно?

Он накрепко запер двери и не поддавался ни на какие уговоры.

Посоветовавшись с товарищами, Ма Лян нарисовал волшебной кистью обмундирование солдата и облачил в него сына лодочника, чтобы тот назвался охранником, перевозящим правительственное зерно.

На рассвете помещик вышел из усадьбы в сопровождении слуг: он знал, что крестьянами руководит Ма Лян.

– Кто здесь Ма Лян? Выйди вперед! Ты посмел натравить на меня толпу и пытался отнять мое зерно. Я отведу тебя к властям. Остальные пусть расходятся!

– Мы все Ма Ляны! – хором ответили крестьяне, гордо выпрямившись.

Но Ма Лян протиснулся вперед и, сняв с головы шляпу, сказал:

– Ма Лян – это я!

Большеротый помещик велел слугам схватить его, но вдруг из толпы вышел старый лодочник:

– Если вам непременно надо кого-то арестовать, то я отведу вас к властям, потому что не Ма Лян виновен, а вы!

– Ты кто такой? – накинулся на него помещик, услышав незнакомый говор. – Как ты смеешь говорить, что я виновен, в чем это я провинился?

Лодочник вынул из-за пазухи бумагу с красной печатью и протянул помещику:

– Я перевозил казенное зерно, и когда проплывал мимо твоей усадьбы, ты запрудил реку и пустил воду. Судно с казенным зерном потонуло, так что ты пойдешь со мной к властям!

Помещик вспомнил тех двух солдат, которых прогнал. Если они пожалуются властям, потом хлопот не оберешься!

– Позвольте спросить, а где же почтенные охранники груза? – заискивающе спросил помещик.

Вперед вышел сын лодочника:

– Казенный груз охранял я. Не хотел говорить вам раньше. Однако монаху не избежать монастыря. Обоих своих товарищей я уже отправил в город с донесением о вас. Так что если вам будет угодно прямо сейчас отправиться к властям, то пойдемте вместе!

У помещика душа в пятки ушла, он понимал, что это по его вине река затопила деревни. Мало того – потонуло еще и правительственное судно с казенным зерном, а это уже дело нешуточное.

Он отозвал своих слуг, велел им убрать оружие, подошел к сыну лодочника и вежливо поклонился ему:

– Почтительно прошу у вас прощения, я и понятия не имел о произошедшем с правительственным судном. Но раз уж такое случилось, я готов непременно все возместить: и судно, и зерно. Я готов преподнести щедрые дары лодочнику и охранникам, только прошу вас, начальник, проявите великодушие.

– Ну как, все еще мечтаешь попасть к властям? – спросил кто-то.

– Я? Да ну что вы!.. – стал отнекиваться помещик.

Он перепугался, закрыл большой рот на замок и стал молчалив. Тут же выбрал один из своих деревянных кораблей и нагрузил его лучшим зерном. А потом устроил роскошный пир в честь старика-лодочника и его сына, переодетого правительственным солдатом.

Старик с сыном привели нагруженное судно в укромное место и отдали все зерно и подарки помещика крестьянам. Этого зерна им должно было хватить надолго.

Вода отступала, Ма Ляну же нужно было попасть в город, и старик-лодочник с сыном проводили его на своем судне.

И стар и млад, прихватив сыновей и внуков, пошли провожать Ма Ляна, крестьянам жаль было расставаться с ним, кто-то даже плакал. Грустил и Ма Лян.

Плыли они дней восемь или девять, и до города оставалось совсем чуть-чуть. Лодочник не стал заходить в город, чтобы избежать лишних неприятностей. Они с Ма Ляном простились, и лодочник уплыл, скрывшись за чащей тростника.

Глава 32

Куры и собаки

Добравшись до города, Ма Лян поселился за его пределами. Опасаясь, что здесь его тоже ищут, он не пользовался своим настоящим именем, но и Фэн Ланом называться побоялся, потому что многим уже было известно, что Фэн Лан и Ма Лян – один человек. На этот раз Ма Лян не стал добавлять к иероглифам своего имени никаких элементов, он упростил их – теперь его звали Ван Гэнь. Он продолжил зарабатывать продажей своих картин.

Город был большой, людей там было много, это упрощало жизнь Ма Ляну: можно было приходить в город и покидать его, не привлекая внимания. Однако Ма Лян по-прежнему был бдителен, он прятал волшебную кисть под подкладку шляпы и не доставал оттуда без надобности, саму же шляпу постоянно носил на спине.

Теперь Ма Лян не стал торговать в лавке, он просто продавал картины в тихих переулках, зазывая покупателей. Желающих купить картины было очень мало. Ма Лян стал ходить по небольшим улочкам, но и там с покупателями было не лучше. Юноше жилось тяжело.

Похоже, этому городу не было дела до его живописи. Ма Лян видел, что в каждом доме здесь висят картины, однако довольно скверные. Кто бы мог подумать, что так мало здешних жителей смогут по достоинству оценить его произведения!

Прожив в городе несколько дней, Ма Лян заметил, что вокруг полно кур и собак. Куда бы он ни пошел, всюду были куриный помет и собачьи кучки. Куры и собаки разгуливали по всем улицам и переулкам и вели себя при этом не особенно дружелюбно: завидев незнакомца, они набрасывались на него, клевали и кусали. Много раз Ма Ляна окружали куры или собаки, и всякий раз он едва уносил ноги. Каждое утро все куры в городе начинали дружно галдеть, а по вечерам со всех сторон доносился собачий лай. От постоянного кудахтанья и лая некуда было деться, и становилось как-то не по себе.

Самой прибыльной торговлей в городе была продажа земляных червей и мяса на косточке. Торговцы закупали товар в дальних деревнях, а в городе продавали по высоким ценам.

Продажей картин юноше не удавалось даже прокормиться, поэтому он последовал общему примеру и начал продавать червей и мясо, чтобы заработать денег и обустроиться.

Волшебная кисть пришлась как раз кстати: Ма Лян рисовал себе товар, и торговля у него шла очень хорошо, поскольку он продавал крупных червей и лучшие косточки с мясом.

Вскоре он выяснил, что все местные чиновники увлекаются петушиными боями и содержат собак, поэтому в городе так много и тех, и других.

Петухов нужно выращивать крупными, чтобы они могли биться и побеждать в боях. Поэтому, если нужно было сделать чиновнику подношение, чтобы тот помог уладить какое-нибудь дело, лучшим подарком был петух – разумеется, большой. Так что всем жителям города приходилось на всякий случай разводить кур и каждый день кормить их червями, чтобы были упитанными.

Многие чиновники держали злых собак. Чем больше собак у чиновника – тем больше его власть и авторитет. Собаки были преданы хозяевам, но в то же время были настоящим бедствием для простых горожан. Псы не просто охраняли дома чиновников и не впускали туда посетителей. Выходя из дома, чиновники брали питомцев с собой, поэтому собаки заполнили все улицы. Если горожанину нужно было куда-то пойти, ему приходилось тащить с собой целый мешок косточек с мясом, чтобы при встрече с псом отвлечь его угощением.

Когда Ма Лян выяснил эти подробности, он был раздосадован: ведь рисуя червей и мясо, он потворствовал чиновникам, угнетавшим простых горожан. Это было оскорблением и для его кисти, и для него самого. Юношу терзало раскаяние, поэтому он снова стал продавать картины. Рисовал он теперь кур с петухами и собак, точнее, хорошеньких цыпляток и очаровательных щенков. Когда на улице ему попадались агрессивные петухи и собаки, он показывал им свои картины, и животные при виде цыплят и щенков успокаивались, даже как будто становились ласковыми.

Однажды за Ван Гэнем на постоялый двор за городской стеной явились два правительственных солдата. Наверное, дело было в том, что его картины с цыплятами и щенками, которые многие горожане покупали и вывешивали на своих домах, сделали местных петухов и собак дружелюбными, кроткими и послушными. Ма Ляну сказали, что ему дозволено рисовать только диких и злых животных, а если он своими картинами продолжит нарушать обычаи города, то может угодить за решетку.

Дождавшись ухода солдат, Ма Лян, вне себя от гнева, нарисовал волшебной кистью огромного злого петуха и большую злую собаку и стал каждый день щедро кормить их. Выходя из дома, он брал питомцев с собой.

С тех пор все изменилось. Куда бы он ни шел, его провожали завистливые взгляды, иногда к нему подходили посланцы чиновников или простые горожане и хотели купить петуха или собаку, но Ма Лян не соглашался их продать.

Однажды ночью бедная слепая старуха, жившая на том же постоялом дворе в соседней комнате, пришла к Ван Гэню и на коленях умоляла его продать петуха и собаку. Ее младший сын служил в местном ямэне[26], и вчера вечером, в его смену, разбойники украли любимого петуха и любимую собаку начальника. Теперь чиновник требовал вернуть животных, угрожая сыну старухи тюрьмой. Пришлось Ма Ляну уступить. Он позволил старухе увести собаку и петуха.

Он и представить не мог, что это происшествие еще сильнее всколыхнет жизнь города.

С тех пор, как при ямэне появились нарисованные им пес и петух, других животных будто подменили. Петухи стали немощными и трусливыми: они не то что драться не могли, при виде другого петуха они прятали голову под крыло. Собаки стали вялыми, они не то что кусаться не могли, при виде других собак они трусливо убегали, поджав хвост.

Так что теперь начальник ямэня не мог участвовать в петушиных боях: когда чужие петухи видели его огромного свирепого петуха, они от испуга даже головы не поднимали. Когда же на улицу выходил пес, остальные собаки бежали за ним следом, трусливо виляя хвостом.

После этого в городе перестали разводить кур и собак. И все бы хорошо, но другие чиновники выяснили, откуда взялись в ямэне грозный петух и огромный пес, и решили купить у Ван Гэня петуха и собаку еще крупнее.

Ма Ляну больше нельзя было оставаться на этом постоялом дворе. Перебравшись на другой постоялый двор, в более укромное место, он продолжил продавать картины.

Глава 33

«Ма Лян» продает картины

Картины Ма Ляна не пользовались спросом у местных покупателей, он не мог установить в городе лавку для торговли и был разочарован в своем новом пристанище.

Однажды он попал на людную улицу, где шла оживленная торговля. Здесь он уже не мог, как лоточник, громко зазывать покупателей, так что убрал картины и стал неспешно прогуливаться. Он оказался здесь впервые, все было незнакомо, да и его никто не знал, поэтому он снял доули, повесил ее за спину и стал глазеть по сторонам. Неожиданно Ма Лян увидел вывеску с золотыми иероглифами: «Канцелярская лавка для знатных особ». С нижнего края вывески свисало красное полотно с надписью: «Картины Ма Ляна». Юноша удивился: он и сам-то опасался называть свое настоящее имя, а тут объявился какой-то самозванец. Это рассердило Ма Ляна.

Но потом он подумал, что на свете полно тезок и однофамильцев – не он один может носить такое имя, может быть, этого человека и вправду зовут Ма Лян. Эта мысль немного успокоила юношу.

Эти канцелярские лавки были знакомы Ма Ляну, раньше они принадлежали толстому коротышке-богачу, а после его смерти семья разорилась, и у каждой лавки появился свой хозяин. Спустя же некоторое время вывеской «Канцелярская лавка для знатных особ» стали пользоваться вообще все, кто открывал канцелярскую лавку.

Ма Лян надел шляпу и, надвинув ее на глаза, вошел в лавку. Сразу у входа он заметил железную клетку, в которой томился белый журавль. Ма Лян тут же узнал в нем того самого белого журавлика, который ожил и слетел с его картины, когда юноша случайно нарисовал ему глаза.

В торговом зале висела большая кисть, точная копия его волшебной кисти. Ма Ляну она была хорошо знакома, он уже и забыл, что когда-то сам ее нарисовал. На полках лежали кисти разных размеров, на черенке каждой было выгравировано: «Кисть Ма Ляна».

Когда юноша вышел из лавки, в нее быстро вошли несколько посетителей. Впереди всех шел человек в точно такой же шляпе доули, как у Ма Ляна, у него были глаза размером с персики и ослиная бородка. Это был тот самый проходимец художник. За ним следовали человек с лицом, вытянутым, как ослиная морда (это был начальник ямэня), и двое посыльных из ямэня.

Художник после той встречи с Ма Ляном пережил немало лишений. Чиновники определили срок, в который он должен был поймать Ма Ляна. Художник с солдатами прочесал всю округу, но так и не нашел беглеца. Доложить об этом он побоялся и тайком улизнул из города.

Добравшись до окружного города, он вспомнил, что все его беды случились оттого, что он не обратился сразу к властям. Он понимал, что без покровительства чиновников не только дела не делаются, но и просто выжить трудно. Поэтому, едва добравшись до города, художник взял фальшивую волшебную кисть и доули, назвался Ма Ляном и явился к местному начальнику.

Художник старался всячески угождать будущему покровителю: дарил ему все, что бы тот ни пожелал – например, бойцовского петуха или собаку. После каждого петушиного боя чиновник просил художника запечатлеть петуха-победителя и вывешивал эту картину на доске объявлений у входа в ямэнь. Если кто-то из чиновников приобретал хорошего пса, художник рисовал этого пса и вывешивал на другой доске объявлений у входа в ямэнь. Так он завоевал симпатии всех важных чиновников.

В конце концов чиновники дали художнику денег, чтобы тот открыл лавку канцелярских принадлежностей для знати. На лавке художник еще и разместил вывеску: «Картины Ма Ляна». Непонятно, правда, как попал в лавку нарисованный Ма Ляном журавлик.

Все беды, с которыми художнику пришлось столкнуться, теперь казались пустяком. Приказ о поисках и поимке Ма Ляна прислали и сюда, но художник, назвавшись Ма Ляном, подкупил всех, кого можно, избежал проблем и обрел покровителей, так что власти не только не тронули его, но и отдали ему сам документ с приказом. Портретист, служивший в местном ямэне, никогда не видел Ма Ляна, и нарисовал портрет с художника, поверив ему на слово. Отныне художник официально стал настоящим Ма Ляном с волшебной кистью. Местные жители давно привыкли: если чиновники объявляют кого-то хорошим, значит это отъявленный негодяй; если же кого-то объявляют негодяем, горожане его боготворят. Так что чужак, объявивший себя Ма Ляном, стал известен всему городу. Конечно, горожане видели, как этот самозванец со скверным характером лебезит перед чиновниками и обижает бедняков, за спиной у него сетовали, что у Ма Ляна совсем испортился характер. Кто-то жалел его, кто-то ненавидел…

Настоящий Ма Лян не на шутку разозлился: художник опорочил его доброе имя! Совершенно потеряв голову, юноша, невзирая на опасность, сорвал вывеску «Картины Ма Ляна». Из лавки вышел художник. При виде Ма Ляна он струсил. Не став поднимать шум, художник увлек Ма Ляна в сторону:

– Сколько ты хочешь? Назови цену!

– Бесстыжий ты человек! – воскликнул Ма Лян, разрывая сорванное полотно на клочки.

Крики Ма Ляна немедленно привлекли внимание зевак на оживленной улице. Художник тут же обратился к толпе:

– Я, ваш покорный слуга, что зовусь Ма Ляном, уже давным-давно занимаюсь своим ремеслом под этой вывеской. И вот этот безумный сорванец ни с того ни с сего учинил скандал.

Юноша громко перебил его:

– Ма Лян – это я, а этот подлец никогда Ма Ляном не был.

Из лавки вышли чиновник с ослиным лицом и оба посыльных.

– Дерзкий безумец, – закричал чиновник, – как смеешь ты нарушать порядок и выдавать себя за Ма Ляна! Да тебя надо арестовать!

Кто-то из толпы возразил:

– Так они же оба себя Ма Ляном называют, почему вы собираетесь арестовать только одного?

– Нужно выяснить, кто из них настоящий!

– Фальшивого мы сразу узнаем, надо устроить им состязание.

Поднялся шум, поэтому чиновник не решился вершить самосуд и решил отсрочить обращение к властям:

– Сегодня уже поздно, пусть оба Ма Ляна явятся сюда завтра и тогда померяются силами. А пока этого безумца лучше взять под стражу.

Посыльные увели Ма Ляна.

Художник нагнал чиновника и что-то прошептал ему на ухо. Тот ответил:

– Я велю своим людям хорошенько стеречь его, они не дадут ему сбежать.

Глава 34

Кисть настоящая и кисть фальшивая

В тот день стоял невыносимый зной, в городе было жарко, как в печке.

У входа в канцелярскую лавку возвели помост. Весь город стекался туда посмотреть, как будут состязаться истинный Ма Лян и фальшивый, волшебная кисть и поддельная. Художник еще с вечера побывал у чиновника, и они придумали хитрый план.

Ранним утром явился начальник округа (челюсть его напоминала вилы с торчащими во все стороны зубьями). Всего слуги принесли три больших паланкина: впереди – начальник округа, за ним – его жена, а замыкал процессию паланкин с любимцем начальника – огромным петухом, которого нарисовал Ма Лян. За паланкинами следовал нарисованный Ма Ляном пес. Их сопровождал длинный отряд солдат и посыльных.

Начальник округа с женой взошли на помост и заняли свои места, а затем начальник велел посыльному принести петуха.

Зрители удивились: сегодня ведь должны были мериться силами Ма Ляны, неужто опять собрались устроить петушиные бои? Чиновник поспешно поднялся на помост и принялся что-то нашептывать начальнику на ухо. Тот помрачнел:

– Разве вы не собирались проводить состязание?

Дело в том, что вчера начальник округа слушал доклад чиновника краем уха и решил, что тот говорит про состязание, в котором какой-нибудь удалой петух сразится с его петухом. Он и жене потом это пообещал, чем безмерно обрадовал ее. Теперь же, узнав, что сражаться будут люди, он был очень недоволен:

– И стоило беспокоить меня ради такого пустяка? Ну, так и быть, раз уж я сюда приехал, пусть эти двое сразятся с моим петухом – посмотрим, кто из них сможет его одолеть.

Как только начальник отдал приказ, Ма Лян с художником поднялись на помост. Зрители увидели, как те похожи: одинаковый высокий лоб и одинаковые шляпы. Всех, конечно, рассмешило желание начальника округа стравить двух Ма Лянов с петухом, однако горожане привыкли к подобным нелепостям, так что их это не особенно удивило. Все приготовились наблюдать за увлекательным зрелищем.

Ма Лян провел ночь в тюремной камере под строгим надзором, так что он никак не смог оттуда выбраться. Он корил себя за неосторожность, но что сделано – то сделано, и теперь нужно было сосредоточиться. К счастью, при нем по-прежнему была волшебная кисть, поэтому он не боялся.

Поднявшись на помост, Ма Лян с художником приготовились сражаться против петуха. Его нарисовал Ма Лян, он же откормил его огромными земляными червями, и петух, похоже, узнал прежнего хозяина: едва прозвенел золотой гонг, петух, будто нарочно, набросился на художника. Тот оказался бессилен даже против птицы. Их с чиновником план не удался. Петух принялся клевать художника в обе щеки, на лице у самозванца выступила кровь, от боли он споткнулся и рухнул с помоста.

Поняв, что этот художник ни на что не годен, начальник округа сказал:

– Этот фальшивый. Убрать…

– Это только первый раунд, – поспешил вмешаться чиновник. – Сейчас будет второй.

Художник бросился в лавку и велел вынести клетку с белым журавлем. Поднявшись с ней на помост, он заявил:

– Этого белого журавля я нарисовал волшебной кистью, все это знают. – Он повернулся к Ма Ляну: – А теперь ты достань свою волшебную кисть и нарисуй что-нибудь при всех!

Художник хотел заставить Ма Ляна вынуть волшебную кисть и подменить ее своей фальшивой. Юноша сразу понял хитрый трюк самозванца. Если он сейчас покажет волшебную кисть, чиновники ее отнимут, да еще и его самого схватят, потому что он настоящий Ма Лян. Если же он не достанет кисть, получится, что он самозванец. Взвесив все «за» и «против», потере кисти юноша предпочел позор.

– Волшебную кисть я потерял, – медленно произнес он.

Художник поверил ему. Он был уверен, что Ма Лян честолюбив, потому что молод: этот упертый юноша непременно должен был бы нарисовать что-нибудь волшебной кистью на виду у публики.

– Нечего врать, будто ты потерял кисть, ты просто самозванец. Настоящий Ма Лян – я! – объявил художник.

Из толпы послышались недовольные возгласы:

– Он-то, может, и фальшивый, но откуда нам знать, что ты настоящий? Покажи волшебную кисть, нарисуй что-нибудь!

Художник оторопел было, но быстро нашелся. Он достал отданный ему приказ об аресте:

– Вот взгляните, это официальный приказ. Чей здесь портрет – мой или его?

Зрители пригляделись – и впрямь, под объявлением о розыске Ма Ляна красовался портрет художника: высокий лоб, острый подбородок.

Ма Лян не знал, как так вышло, зато понял, что приказ о его аресте пришел и сюда, так что теперь ему еще меньше хотелось называть свое настоящее имя.

Увидев приказ у преступника, который к тому же гордо показывал бумагу публике, начальник округа рассердился. Сверкнув кривыми зубами, он крикнул:

– Всыпать фальшивому Ма Ляну десять палок и выставить вон из города, чтобы не смущал народ! Пусть солдаты сегодня же выведут его за городские ворота!

Скрежеща зубами от ярости, художник воскликнул:

– Всыпьте ему как следует, как же мне надоел этот обманщик!

И тут неожиданно залаял пес, которого нарисовал Ма Лян. Он рванул к юноше и вцепился в него зубами, так что тот завопил от боли:

– Ах ты негодяй, столько мяса я тебе скормил – а у тебя никакой силы воли!

Про себя он поклялся: «Отныне буду рисовать кого угодно, кроме собак. Только не собак. Никчемные животные!»

Ма Ляна увели. Протискиваясь сквозь толпу зевак, он чувствовал на себе презрительные взгляды, получал тумаки и пинки, кто-то даже плюнул ему в лицо. Однако Ма Лян понимал, что эти унижения и побои – лучшая защита. Ярлык ненавистного самозванца был для него прикрытием, так что он не чувствовал обиды, напротив, такой поворот успокаивал его, ободрял. Чтобы сохранить кисть, он готов был безропотно выносить боль и незаслуженные обиды.

Глава 35

Изгнание из города

Ма Ляна заковали в кангу[27] и под конвоем отправили вон из города. Оба конвоира получили от художника щедрые подарки, он попросил их отвести преступника в его родную деревню и передать чиновникам вместе с документом о розыске, на котором есть его портрет. За это художник обещал посыльным особую награду.

Кто бы мог подумать, что одним из конвоиров окажется тот самый парень, для которого слепая старушка выпросила у Ма Ляна петуха и собаку. Поэтому, исполняя приказ начальника, он старался занести палку повыше, а ударить полегче.

Итак, художник тайком передал посыльным документ и рассказал, что это настоящий Ма Лян и что он восхищается им. Однако напарник сына старухи – посыльный с толстым брюхом – был человеком подлым и бессовестным, получив от художника взятку и обещание награды, он думал только о том, как досадить Ма Ляну.

В пути толстобрюхий не давал пленнику воды, и сын старухи поил его тайком. Парень несколько раз снимал с Ма Ляна кангу и позволял ему нести ее на спине, но напарник требовал, чтобы канга всегда была надета на пленника. Путь их лежал через пустыню, солнце в зените палило нещадно, и толстобрюхий все норовил отобрать у Ма Ляна доули. Тогда парень отдал напарнику свою шляпу с полями, а доули вернул пленнику.

И вот пришли они в горную деревушку. Уже смеркалось, и им пришлось остановиться на ночлег у одного из жителей. Хозяин был охотником.

Вдруг откуда ни возьмись в воздухе появился белый журавлик – тот самый, которого нарисовал Ма Лян. Похоже, птица искала юношу, она кружила над его головой. Толстобрюхий украдкой стащил у охотника ружье и выстрелил птице в крыло. Журавль упал, и стрелок схватил его.

В тот день, когда Ма Ляна с позором увели, толпа все не желала расходиться, зевакам не понравилось решение начальника. Кто-то подошел к художнику и потянул его за рукав:

– Ты нарисовал этого журавлика в клетке волшебной кистью?

– А как же, – ответил тот, – волшебной кистью и нарисовал!

– Тогда где же она? Нарисуй нам что-нибудь!

– С чего это я должен для вас рисовать? – заносчиво ответил художник.

Парень из толпы, громко сплюнув, скрутил его:

– Этого журавля поймал мой друг, а ты его забрал, сказал, что хочешь отпустить на волю. Ты его вовсе не рисовал! Тот малец, может, и обманщик, но и ты проходимец!

Друг парня, поймавший журавля, оказался рядом:

– Этого журавля я сам поймал на меже, а ты им головы людям морочишь! Так лучше уж я его выпущу на волю!

Он распахнул клетку, журавль взмахнул крыльями и улетел. Толпа зашумела:

– Вздуть его надо как следует!

Кто-то вспомнил про официальный приказ о розыске:

– Если это настоящий Ма Лян, то почему его до сих пор не арестовали?

Это сбило спесь с художника. Он незаметно улизнул от толпы и отправился к чиновнику с ослиным лицом. Тот сказал ему:

– Ну и заварил ты кашу, начальник округа рвет и мечет, зачем же ты достал при всех документ, который мы тебе отдали? Начальник сказал, ты должен как можно скорее покинуть наши края.

Художник приуныл и скукожился, как сдувшийся воздушный шарик.

По городу очень быстро разнеслась весть о двух обманщиках, каждый из которых называл себя Ма Ляном, но ни у одного не было волшебной кисти. Где же тогда настоящий Ма Лян?..

Когда толстобрюхий конвоир подбил журавля, Ма Лян рассердился и попросил отпустить птицу.

– Нет уж, я велю его разделать и подать на закуску к вину, – отвечал тот.

Он отдал птицу охотнику и велел заняться ею, а сам пошел на околицу в винную лавку. Когда толстобрюхий ушел достаточно далеко, Ма Лян упросил сына старухи спасти журавля. Парень прокрался в дом, перерезал ножом веревки, которыми была связана птица, и Ма Лян вылечил крыло журавля с помощью волшебной кисти. Несколько раз пронзительно крикнув, птица улетела.

Вернулся толстобрюхий с вином. Не найдя журавля и поняв, что вино ему закусывать нечем, он стал требовать у охотника чего-нибудь взамен. Охотник ответил, что ничего не знает о журавле, однако толстобрюхий пригрозил ему тюрьмой. Охотник страшно перепугался, а толстобрюхий продолжал:

– Если ты сегодня же не возместишь мне потерю, завтра будь добр обеспечить меня окороком и медвежьими лапами. Мы остановимся здесь на три дня.

Однако охотнику негде было достать ни журавля, ни окорок с медвежьими лапами. Одни беды сулили ему эти постояльцы, он решил забрать семью и сбежать. Ма Лян и сын старухи уговорили его остаться. Сообща они придумали, как наказать толстобрюхого. Охотник наготовил угощений и хорошенько напоил его. Затем заговорщики раздели конвоира и уложили спать в комнате.

Едва забрезжил рассвет, толстобрюхий проснулся от нестерпимой жары. Открыв глаза, он увидел слева и справа от себя что-то пушистое. Пригляделся – медведь и свинья! Он подскочил от испуга и бросился было бежать, но медведь зарядил ему лапой такую оплеуху, что негодяй зашатался. А зверь еще и заговорил человеческим голосом:

– Ты хотел медвежьи лапы, так получай! Накормлю тебя досыта. Одна лапа, вторая лапа, третья…

Тут и свинья давай пинать толстобрюхого копытцами – он то и дело валился наземь, поднимался и снова падал.

– Ты же хотел окорок, – заговорила свинья, – вот тебе окорок, накормлю тебя вдоволь. Один окорок, второй, третий…

Толстобрюхий потянул дверь, но та была заперта. Он позвал на помощь, но никто не откликнулся. Он обхватывал голову руками, пытался прикрывать грудь, но это не спасало его от медвежьих лап и свиных копыт.

Вдруг он заметил в потолке небольшое оконце, из которого свисала веревка. Толстобрюхий стал взбираться по ней. Однако, с трудом добравшись до окна, он обнаружил там большого разъяренного коршуна. Тот схватил веревку вместе с болтающимся на ней человеком и унес, как какую-нибудь маленькую пташку.

На самом деле Ма Лян нарисовал волшебной кистью медвежью и свиную шкуру, и сообщники нарядили в них двух крепких парней, чтобы проучить толстобрюхого. Веревку и злого коршуна, конечно, тоже нарисовал Ма Лян.

Большой старый коршун унес толстобрюхого конвоира на высокий утес, где в расселине между скалами росла высокая сосна, на ней было гнездо коршуна. Птица осторожно, как младенцев опускают в колыбель, положила добычу на дно гнезда. Толстобрюхий не мог ни подняться, ни спуститься, он боялся даже шевельнуться, чтобы не свалиться в пропасть.

Сын старухи проводил Ма Ляна до границы округа, и там заключенного отпустили. Юноша, поблагодарив своего благодетеля, заспешил прочь. А конвоир, вернувшись в город, сказал, что его толстобрюхий напарник сбежал.

Глава 36

В глуши

Ма Лян оказался в глуши, опустевшая земля простиралась насколько хватало глаз. Ветер швырял ему в лицо песок. Юноша проходил одно селение за другим. Двери домов были распахнуты настежь, внутри ни души. Не было людей, не было скота, поля были заброшены и поросли сорняками.

Ма Лян огляделся: вокруг были горы, вода и даже плодородная почва. Однако все деревья в горах были вырублены, а кое-где сгорели во время пожара; вода была очень грязной, водоемы пахли гнилью. Не летали птицы, не плескались рыбы. Все вокруг было мертво.

Ма Лян несколько раз хотел достать волшебную кисть и что-нибудь нарисовать для этого места, но как быть, когда нужно заново нарисовать почти все? Так что он не стал рисовать ничего, только шел и шел вперед, погрузившись в уныние.

Так шел он много дней, пока не забрел в какой-то яодун в горном ущелье. Там он нашел молодых мужа и жену – оба худые, как щепки, и с раздутыми шеями, будто чем-то больны. Они рассказали ему, что бежали от голода в другие края, но там жизнь была не легче, и им пришлось вернуться.

Муж и жена рассказали Ма Ляну, что эта местность находится на границе двух округов. Весной случилось сильное наводнение, летом – засуха, осенью, как настала пора собирать урожай, налетела саранча, насекомые набросились на поля с заливным рисом и погубили весь посев. Из округа пришла целая армия, солдаты сказали, что будут истреблять саранчу, а сами только и делали, что объедали местных жителей. В полях царили прожорливые насекомые, а в деревнях – прожорливые солдаты. Потом саранча ушла, ушли и солдаты. Но вскоре случилась новая напасть: в окрестных горах поселились разбойники. Опять пришли солдаты, но разбойников так и не схватили, а только повырубили все деревья и съели всю деревенскую скотину. Ушли они лишь тогда, когда начался мор. Бедняки стали покидать деревни, но в нынешние времена куда ни пойди – везде творится то же самое. Непонятно, где и как жить!

Этот рассказ еще больше опечалил Ма Ляна, но что он мог поделать! Нарисовав для супругов кое-какие инструменты для работы в поле и скотину, юноша распрощался с ними и отправился дальше.

Он рассчитывал добраться до столицы. Он думал, что в столице, где живет сам император, царит справедливость. Наверняка там важнее всего истина. Если в провинции чиновники рассуждают, что небеса высоко, а император далеко, то столичные чиновники, в отличие от них, порядочные люди. Поэтому Ма Лян, преисполненный надежд, направился в столицу.

Однако, когда после развилки дорога стала сужаться и в конце концов пропала вовсе, юноша забеспокоился. И тут прилетел белый журавлик, он описал над головой Ма Ляна три круга, словно пытался сказать, что он знает дорогу и может отнести юношу на спине. Ма Лян, конечно, слыхал о полетах на журавлях, но ведь этот журавлик был совсем маленьким! Ма Лян пожалел его и попросил просто показать дорогу.

Журавлик летел впереди, Ма Лян следовал за ним, и только через много дней птица вывела юношу к большому тракту. Дорога была людной, были среди прохожих и охотники, поэтому Ма Лян решил поскорее отпустить журавля. Тот, словно догадавшись, о чем подумал юноша, описал несколько кругов над его головой и взмыл высоко в небо.

Ма Лян спросил у прохожих дорогу, и оказалось, что до столицы еще очень далеко! Он шел много дней и вдруг почувствовал себя плохо – заболел. Все, кто видел Ма Ляна, говорили, что до столицы ему не дойти, и советовали отказаться от путешествия. Однако он уже твердо решил добраться до столицы, да и возвращаться ему было некуда. Он знал, что его везде разыскивают. Поэтому юноша шел и шел вперед…

Он никому не называл свое настоящее имя и не показывал волшебную кисть, но многие знали или догадывались, что он Ма Лян. Он оставлял за собой мосты там, где их раньше не было, тропы, где их никто не прокладывал, фонари, где раньше царила непроглядная тьма, печки, где было холодно, он дарил беднякам то, в чем они нуждались. Бедняки знали, что Ма Лян рядом.

Ма Лян же не подозревал, что тот самый художник следует за ним по пятам. Художник больше не мог оставаться в городе. Когда-то он собирался в столицу, и теперь решил отправиться туда, чтобы дальше заниматься торговлей. Он уже нажил себе неплохое состояние, так что отправился в путь верхом на муле, а на второго мула нагрузил все свое имущество.

Художник уже знал, что Ма Ляна не посадили в тюрьму, но не знал, куда направился его юный враг. Однако в пути по разным признакам он понял, что Ма Лян идет где-то впереди. У художника не было намерения догнать его, поэтому он просто ехал вслед за юношей.

Глава 37

Снадобье

Ма Лян все шел и шел. Однажды он оказался у подножия горы. Юноша утомился, да и время было позднее, поэтому он решил заночевать на постоялом дворе в ближайшей деревне. Этот постоялый двор находился прямо на дороге, ведущей в столицу, и все путники перед подъемом в гору обязательно останавливались здесь, чтобы набраться сил и накормить лошадей. Дела у хозяев шли хорошо, в постояльцах недостатка не было.

Как только Ма Лян вошел в комнату, у него началась лихорадка, разболелись раны от ударов палками. Сердобольные хозяева приютили его на время болезни и велели сыну с невесткой о нем заботиться, поить чаем и подносить воду. Невестка обработала его раны. Ма Лян был тронут их заботой, но ему нечем было их отблагодарить, поэтому он тайком написал волшебной кистью пейзаж и подарил его хозяевам.

На картине он запечатлел гору, которая виднелась из окна его комнаты. Гора поросла буйной зеленью, по ней бежал ручеек, огибая камни. Удивительным было то, что с картины ранним утром доносилось пение птиц, а по вечерам – журчание воды, стекающей в долину. Картина привела хозяина в восторг, и он сразу же повесил подарок на ширму у входа, чтобы все, кто входил, могли любоваться пейзажем.

Чуть погодя до подножия горы добрался и художник, он поселился на том же постоялом дворе. Едва войдя, он заметил картину и тотчас понял, что она принадлежит кисти Ма Ляна. Он выяснил, что юноша задержался здесь из-за болезни, и вне себя от радости решил, что само небо ниспослало ему удачу.

Ма Лян целыми днями не вставал с постели и, конечно, не знал, что рядом поселился художник.

Однажды вечером художник, назвавшись врачом, попросил сына хозяина передать Ма Ляну снадобье. Юноша не думал, что от этого лекарства он так быстро провалится в глубокий сон.

Художник ждал за дверью, и как только убедился, что Ма Лян уснул, вытащил у него волшебную кисть и вместо нее засунул фальшивую, которая выглядела точь-в-точь как настоящая.

«Наконец-то судьба улыбнулась мне, теперь будут у меня и богатство, и слава!» – так думал вор, радуясь своей удаче. Той же ночью он, пока никто не видит, снял с ширмы нарисованный Ма Ляном пейзаж и, спрятав волшебную кисть за пазуху, а картину – в заплечную корзину, отвязал своих мулов и двинулся в путь. Шляпу доули он, как и Ма Лян, закрепил у себя на спине.

Улизнув посреди ночи, художник и не подозревал, что предстоявшая ему дорога в гору была отнюдь не безопасна, там то и дело сновали бандиты.

В ту ночь луна светила тускло, звезд не было видно. По обеим сторонам дороги вздымался лес, тропа поросла сорняками по колено, с обеих сторон нависали камни причудливых форм, будто притаившиеся чудища, поджидавшие добычу. На горе то канавы, то ущелья, словно небрежно разбросанные западни, так и норовили поглотить неосторожного путника.

Художником овладел страх, к тому же он опасался погони, и ему приходилось постоянно озираться, поэтому от любого шороха или звука – перебежал ли ему дорогу крохотный дикий заяц или заухала на дереве сова – у него душа уходила в пятки. Когда беглец пересекал горные вершины, поросшие сосновым лесом, громкие завывания ветра напоминали ему душераздирающий плач, и художник от страха покрывался испариной.

И вот наконец случилось то, чего он так боялся. Когда он огибал очередной утес, на дорогу выскочили четверо здоровенных парней, стащили его с мула, завязали ему глаза и связали руки.

– Я бедный человек, я простой бедняк, пощадите! – отчаянно вопил художник.

Двое обыскали навьюченный на мула багаж и воскликнули:

– Врет он все, это не иначе как богатенький купец!

– Эти деньги и имущество я заработал продажей картин, меня зовут Ма Лян, я Ма Лян!

Услышав это имя, разбойники замерли. Один из них подошел к пленнику и вгляделся в его лицо.

– Ма Лян не такой старый!

Поняв, что этот разбойник знает, как выглядит Ма Лян, художник попытался выкрутиться:

– Я его старший брат, брат его!

– Не слушайте его болтовню!

Один из парней толкнул художника, и тот скатился в ущелье. На его счастье, на дне оказался мелкий пруд, так что он не разбился насмерть, а лишь на некоторое время потерял сознание. Он вылез из пруда, как только очнулся.

Дождавшись рассвета, художник перетер о камни веревку, стягивавшую его запястья, и освободил руки, затем снял с глаз повязку. Однако ущелье было глубоким, его окружали отвесные скалы, по которым почти невозможно было вскарабкаться наверх. Все попытки художника выбраться оказались неудачными, тогда он напился воды и стал громко кричать. Свист ветра, журчание воды и шум деревьев заглушали его крики, он сорвал голос – но никто не пришел к нему на помощь. Художник не падал духом, он стал думать, как выбраться. Волшебная кисть Ма Ляна, волшебная картина и шляпа доули по-прежнему были при нем, поэтому он не отчаивался.

Ма Лян же тем временем под действием выпитого снадобья продолжал крепко спать. Он и не подозревал, что художник, стащив его волшебную кисть и волшебный пейзаж, уже опередил его на пути в столицу.

Глава 38

Сон о дожде из кистей

Ма Лян лежал в полудреме. Прилетел его белый журавлик, расправил крылья и стал вдруг большим-большим. Ма Лян вскочил с кровати, сел ему на спину и полетел домой.

Время словно потекло вспять, юноше казалось, что он вернулся в детство, стал маленьким мальчиком. К нему приближались, а лучше сказать, летели навстречу ушедшие дни. Юноша вернулся в родные края, в родную деревню, погруженную во мрак. Землю укрыла ночь.

Внезапно журавль под ним превратился в ту бумажную птичку, которую когда-то сложила девочка. Но эта бумажная птичка тоже была огромной, и Ма Лян, сидя на ней верхом, кружил над родной деревней.

Он увидел, что его первая «картина», нарисованная волшебной кистью – тот самый большой красный фонарь – по-прежнему висит у околицы, ветер раскачивает его, и он мигает – будто открывается и закрывается гигантский красный глаз. Воск слезами капает со свечи в фонаре. На магнолиях вокруг деревни ни одного листочка, ни единого цветка, ветви высохли и напоминали воздетые к небу иссохшие руки безнадежно больных людей, которые обращаются к небесам с мольбой о милосердии.

Бумажная птичка начала снижаться и села у околицы. Ма Лян вошел в деревню.

Ох! В каждом доме хозяйничала саранча ростом с человека, насекомые пожирали плуги, чигири и жернова, которые Ма Лян когда-то нарисовал волшебной кистью… Они ели все подряд, не оставляя ни одной целой вещи. Ни во дворах, ни в домах не осталось ничего. Казалось, они вот-вот примутся и за людей!

У саранчи были человеческие головы, юноша вгляделся – и узнал толстого хозяина канцелярской лавки, похожего на свинью, помещика с длинной шеей, кривого военачальника, большеротого помещика, носатого чиновника, зубастого чиновника, художника и чиновника с ослиным лицом. Они его, похоже, не узнали да и вообще не заметили.

Ма Лян нарисовал меч и попытался заколоть саранчу, но насекомые ничего не чувствовали, они ловили меч зубами и со скрежетом принимались его грызть, они ни разу не подавились, зубы у них оказались преострыми.

Тогда Ма Лян нарисовал большой меч и попытался разрубить их, затем нарисовал молот и попытался их прибить – но ничто не брало саранчу.

Что за напасть!

На улице лежали люди со связанными руками и ногами, они не могли пошевелиться. Саранча собиралась их съесть. Ма Лян пригляделся – и узнал в этих несчастных своих соседей, друзей, был среди них и мальчик, получивший удар плетью, и та старая женщина, у которой были котята, и парень, чей отец погиб, и слепая старуха, и муж с женой с раздувшимися шеями… Похоже, они тоже не видели Ма Ляна, не слышали его окриков. Они широко разевали рты, но не могли издать ни звука.

Что же здесь происходит?

Юноша вдруг побежал, как безумный, закричал:

– Ну почему?!

Тут перед глазами его возникла та самая пагода. Он бросился к ней, но пагода внезапно превратилась в старика-небожителя с седой бородой, который когда-то подарил Ма Ляну волшебную кисть. Старик был огромного роста. Юноша, обхватив его за ноги, стал умолять:

– Прошу, дай нам много волшебных кистей! На свете столько беззащитных и обездоленных, пусть же у каждого будет волшебная кисть! Чем больше бедных людей будут иметь волшебную кисть, тем меньше будет в мире страданий. Если бы у каждого была волшебная кисть, каким прекрасным стал бы этот мир! Эти негодяи больше всего боятся волшебной кисти!

Так говорил он, обнимая старика за ноги. И что же? Оказалось, что обнимает он пагоду. Она вдруг зашаталась. Сверху градом посыпались красные финики. Едва финик срывался с ветви, как прямо в воздухе раскрывался, и внутри оказывался черенок. Косточка же превращалась в ворс, заостренный на кончике.

Саранча бросилась бежать!

Пагода снова превратилась в бессмертного, тот взял в руки свою длинную бороду и взмахнул ею, как кистью. Внезапно старик и сам обернулся огромной кистью, а затем – старым золотым драконом с длинными усами, развевавшимися в воздухе. Дракон неспешно поднялся в небо, извиваясь кольцами и вздымая вокруг себя вихрь.

Вихрь долетел до города и сорвал вывески со всех канцелярских лавок, снес кровлю и поднял в воздух все кисти. Начался настоящий дождь из кистей, да не просто дождь, а ливень!

Все те несчастные люди, которые лежали связанными, избавились от веревок, и у каждого в руках оказалось по кисти – по одной большой кисти с ворсом, заостренным, как кончик меча.

А саранчу падавшие с неба кисти пронзали, словно дротики, они вонзались им в спины и в животы – буквально пригвождали к земле.

Ма Лян радовался этому чуду, но вдруг… сел в своей кровати. Оказалось, это был сон, добрый сон. В окно заглядывала бледная луна, еще не занялся рассвет.

Глава 39

Мягкосердечие – признак слабости

Жар у Ма Ляна спал, раны больше не болели, и юноша ощутил прилив сил. Убедившись, что кисть на месте, он собрал вещи, закрепил на спине доули и пошел прощаться с хозяином. Он был искренне благодарен этому доброму человеку. Хозяин рассказал юноше, что снадобье ему передал какой-то лекарь с козлиной бородкой, который отказался назвать себя и сразу ушел. Хозяин был человеком совести, он полюбил Ма Ляна за его благородство и хорошие манеры и потому отказался брать с него деньги за постой, мало того – еще и дал ему еды в дорогу.

Уже когда юноша вышел за дверь, хозяин обнаружил, что картина, украшавшая ширму, пропала. Через постоялый двор каждый день проходило столько людей, что не было никакой возможности вычислить вора. Эта пропажа очень огорчила хозяина.

Ранним утром, когда как тьму рассеяли первые лучи солнца, постепенно сгустились тучи, стало пасмурно и душно. Ма Лян в полном одиночестве взбирался на гору. Его душу и взгляд радовал прекрасный горный пейзаж, но поскольку дорога оказалась пустынной, юноша был все время настороже.

Так шел он очень долго, пока не добрался до лесной чащи и крутых обрывов. Ма Лян подумал, что волшебную кисть нужно спрятать понадежнее, переложить из-под одежды в доули. Но перед этим, опасаясь, что за ним следят, он решил проверить, нет ли кого вокруг, бросив в разные стороны несколько камешков. Один из брошенных камней полетел в ущелье и плюхнулся в пруд.

Художник, хоть и освободился от веревки, по-прежнему сидел в воде. Он уже начал нервничать, но вдруг услышал всплеск воды. Художник понял, что наверху кто-то есть, и что есть мочи закричал:

– Спасите меня! Скорее на помощь!

Ма Лян достал было кисть, но вдруг услышал эти крики со дна ущелья. Художник до этого так много кричал, что успел сорвать голос, так что он изменился до неузнаваемости, и Ма Лян его не узнал. Услышав крик о помощи, юноша забыл о себе, решив, что спасение человека превыше всего. Он наспех заткнул кисть за пояс и заглянул в ущелье. Вглядевшись, Ма Лян узнал в человеке на дне своего старого знакомого, художника. А тот, задрав голову, увидел Ма Ляна – судьба вновь свела его с заклятым врагом. Оба застыли от неожиданности.

Ма Лян не знал, как художник очутился в здешних краях, и еще непонятнее было, как он угодил в это ущелье.

Художник не рассчитывал на эту встречу и подумал, что Ма Лян не только не станет его спасать, но еще и как-нибудь навредит ему. Он пожалел, что действовал слишком осторожно на постоялом дворе, надо было, забрав кисть, тут же прикончить мальчишку, пока тот спал. Художнику вспомнилась поговорка: «Мягкосердечие – признак слабости». Однако он не собирался сложа руки ждать смерти, он решил еще раз сразиться с врагом.

Распластавшись на дне ущелья, художник жалобно умолял:

– Я уже не тот, что был раньше! Братец Ма Лян, спаси меня, я шел в столицу и меня обокрали, а самого столкнули сюда… Ты не знаешь, братец, а ведь пока ты болел, именно я передал для тебя лекарство на постоялом дворе, потому что осознал, как несправедливо вел себя по отношению к тебе, угрызения совести не давали мне покоя.

Ма Лян хоть и ненавидел художника, но, услышав про лекарство, подумал, что он и вправду исправился. Вид обреченного на смерть человека заставил Ма Ляна сжалиться.

– Хорошо, я сейчас нарисую веревку и вытащу тебя!

Ма Лян запросто вытащил кисть и собрался нарисовать на земле веревку, но когда он приступил к делу, почувствовал, что кисть стала легче. И сколько бы он ни рисовал, веревка не становилась настоящей. Волшебная кисть, похоже, утратила силу. Юноша бессильно опустился на землю. Может быть, он разгневал даровавшего ему кисть небожителя тем, что не смог помочь еще большему количеству бедняков, не избавил их от бед? Но ведь он, Ма Лян, постоянно беспокоился о своих друзьях и соседях, ни на минуту о них не забывал! Он от всей души желал помочь всем, кто в этом нуждался!

Юноша снова взял кисть и стал внимательно рассматривать ее. Он заметил, что она новая. Хоть она и выглядела точь-в-точь как его волшебная кисть, но все-таки была ненастоящей. Ма Лян встревожился еще больше. Волшебная кисть была спасением для всех бедняков Поднебесной, не хватало еще лишиться ее! Ма Лян ломал голову, где же он мог ее потерять.

Художник, услышав, что юноша собрался нарисовать волшебной кистью веревку, хлопнул себя по лбу: как это он сам не додумался, ведь волшебная кисть у него! Он не мешкая достал кисть и стал рисовать. Но едва ворс коснулся камня, как кисть отяжелела. Художник привык рисовать обычными кистями, да и делал это редко, так что у него даже рука задрожала. Рисовать было очень трудно: сделает один штрих – слишком тонко, получается не веревка, а пиявка. Сделает другой – слишком толсто, получается не веревка, а ящерица. Вдруг ящерица разинула пасть и поползла к художнику. Тот завопил от ужаса:

– Братец Ма Лян! Спаси меня, тут…

Ма Лян его слышал, но что же он мог сделать!

– Я не могу спасти тебя, я потерял волшебную кисть!

Художнику пришлось сознаться. Но он и здесь наврал с три короба:

– Братец Ма Лян, на том постоялом дворе хозяин продал мне какую-то кисть, может, это и есть твоя? Если так, то я ее верну!

Ма Лян был доверчивым малым и сразу поверил в эту историю, потому что кисть пропала как раз после того, как он нарисовал для хозяина пейзаж.

Ну и негодяй же этот хозяин, неудивительно, что он перед ним так старался. Юноша корил себя за наивность.

– Ну, кидай ее сюда, давай проверим, – ответил он художнику.

Художник испугался, что как только он кинет Ма Ляну кисть, тот сразу убежит и бросит его.

– Братец, но как только я кину тебе кисть, обязательно спаси меня! – взмолился он.

Ма Лян ни о чем не мог думать, кроме кисти, и поэтому ответил:

– Я очень благодарен тебе за то, что ты помог мне разыскать кисть, как же я тебя брошу? Нужно держать свое слово!

У художника не было выбора. Он решился и подбросил кисть. Ма Лян поймал ее и обрадовался: это была его волшебная кисть. Он наскоро нарисовал веревку, бросил один конец в ущелье и велел художнику обвязать ее вокруг пояса. К счастью, художник был тощий, и Ма Лян легко вытянул его наверх.

Художник уже заранее все придумал, и как только вылез наверх, пока юноша переводил дух, схватил волшебную кисть и что есть сил столкнул Ма Ляна в ущелье. В этот раз он решил действовать беспощадно и вдогонку сбросил здоровенный булыжник.

Тут на дороге появились путники. Им стало интересно, чем это занимается художник, и тот соврал, что расправляется с разбойником. Тогда путники вместе с ним перетащили к краю еще несколько тяжелых камней и отправили их в пропасть.

Решив, что Ма Ляну на сей раз никак не выжить, художник подхватил узел юноши и, распрощавшись с путниками, пошел своей дорогой.

Глава 40

На дне ущелья

Ма Лян, обхватив голову руками и свернувшись калачиком, скатился в ущелье и нырнул в пруд, так что ушибся не сильно. Однако он не думал, что его начнут забрасывать камнями. Один из булыжников угодил ему в ногу, другой разбил колено, но, к счастью, кости остались целы. Юноша поспешил прильнуть к одной из стен ущелья – и прямо над его головой пролетел град камней.

Ма Лян мог понять злой умысел художника, но решительно не понимал, за что ему досталось от случайных прохожих. Он снова корил себя за доверчивость, из-за которой попал в беду. Теперь-то ему стало ясно, что художник передал ему снадобье, чтобы выкрасть волшебную кисть, подменить ее фальшивой, пока Ма Лян крепко спал.

Больше всего юношу огорчало, что он лишился волшебной кисти. Он вспомнил слова седобородого старца той ночью, когда он вручил ему волшебную кисть: «Теперь, когда у тебя есть кисть, береги ее, как зеницу ока, что бы ни случилось, кисть должна быть в целости и сохранности, она не терпит небрежного отношения». Как он мог быть таким легкомысленным! Раскаяние грызло Ма Ляна.

Однако он во что бы то ни стало хотел добраться до столицы. Нужно было вернуть волшебную кисть. Надежда на лучшее придала Ма Ляну сил и храбрости. В пруду он отмылся от грязи и смыл кровь с ноги, затем подобрал с земли фальшивую кисть (которую сам однажды нарисовал), поправил шляпу и стал выбираться.

Ма Лян вырос в горах, с детства рубил дрова и косил траву, поэтому мог выбраться из любого ущелья, каким бы глубоким оно ни было. Конечно, карабкаться оказалось очень трудно, потому что у юноши была разбита нога. Он хватался за веточки деревьев, наступал на каменные выступы – и так, рывок за рывком, выкарабкался из ущелья.

Оказавшись наверху, он увидел пещеру и пополз к ней, чтобы там спокойно перевязать раны и немного отдохнуть. Однако пока лез наверх, он потерял много крови, поэтому теперь у него закружилась голова, и он потерял сознание, не успев укрыться в пещере. Больше он ничего не видел и не слышал, а когда очнулся, стояла глубокая ночь, юноша насквозь промок от росы, его овевал легкий горный ветерок. Вдруг послышались шаги. Ма Лян насторожился.

Подошли два человека в черной одежде.

– На земле кровь, – заметил один из них.

Они пошли по следам, Ма Лян не успел спрятаться, и они нашли его. Увидев, что у юноши нет никаких вещей, а нога повреждена, его спросили, кто он и что здесь делает. Их дружелюбный тон успокоил Ма Ляна, и он честно ответил:

– Я Ма Лян…

Человек прервал его громким смехом:

– Еще один фальшивый Ма Лян! Все проходимцы нынче выдают себя за Ма Ляна!

– Видать, тот первый, которого мы сбросили в ущелье, вылез и спихнул туда этого! – подхватил другой.

Юноша заволновался и стал объяснять, что он настоящий и что он шел в столицу, когда в пути его обокрали и забрали волшебную кисть.

– Смерти я не боюсь, – добавил он. – Но волшебную кисть нужно вернуть любой ценой, она попала в недобрые руки. А если кисть у плохих людей, то беднякам житья не будет. И это моя вина!

Двое решили, что этот Ма Лян говорит толково, вроде бы и не самозванец. Но все же подозрения их развеялись не до конца. Они трижды прокричали совой, и из пещеры за их спинами вышел еще один человек в черном. Друзья обратились к нему:

– Ты же видел Ма Ляна, ну-ка, глянь на этого, настоящий или нет?

Человек подошел поближе, пригляделся и ахнул:

– Братец Ма Лян! Ну и натерпелся ты страху!

Юноша сначала не узнал его. Но оказалось, что это тюремный товарищ хромого дедушки, по его просьбе Ма Лян принес тогда в тюрьму напильник, топор и веревку. Заключенные напоили стражу и сбежали через крышу. Тогда этот человек был нечесаным и чумазым арестантом в кандалах, поэтому-то теперь Ма Лян его не узнал.

Когда все выяснилось, Ма Лян расспросил его о старике и остальных узниках. Бывший арестант рассказал ему, что той ночью, дождавшись, когда стража опьянеет и заснет, заключенные перепилили кандалы и разбили топором дверь темницы, а затем сделали из веревки лестницу и сбежали через крышу в коридоре. Этот человек помог дедушке первым выбраться на крышу. Затем крышу забросали циновками, взятыми из темницы. Солдаты, которые бросились в погоню за беглецами, наступали на эти циновки и соскальзывали с крыши. Арестанты же разделились и побежали в разные стороны, договорившись встретиться в деревне дедушки. Человек этот всю дорогу нес старика на спине, но добравшись до подножия горы, они обнаружили, что солдаты перекрыли все дороги и в горы им не попасть. Тогда они побежали вдоль реки и наконец добрались до этой горы, обосновались здесь и стали промышлять разбоем. Сами они были из бедняков и потому защищали бедных, а грабили только чиновников-взяточников, городских богачей и деревенских помещиков, нечестно наживших богатство. До столицы отсюда рукой подать, поэтому тут часто бывают правительственные солдаты – приходят порядок наводить. Дедушка однажды допустил оплошность, а бегать он быстро не может, поэтому его схватили. Выручить его не удалось, и несколько дней назад пришла весть о том, что он умер.

Ма Лян был опечален. Ну почему хорошим людям так сложно жить и так легко умереть?!

– Раз столица близко, – начал он, – почему вы не пойдете туда и не подадите жалобу? Почему вы прячетесь здесь и занимаетесь разбоем?

Человек, который первым нашел Ма Ляна, рассмеялся:

– Братец Ма Лян, мы раньше рассуждали так же, как ты, а потом наши дома сожгли, семьи поубивали. Тогда-то мы и поняли, что к чему.

Где уж было Ма Ляну уговорить их. Да и они не смогли уговорить юношу остаться. Тогда они отвели его в другую пещеру, наложили на раны целебное снадобье, перевязали их, а затем вручили юноше денег, кое-что из одежды, вывели мула и проводили до конца горной дороги.

Глава 41

Земля обетованная

Через несколько дней Ма Лян наконец добрался до столицы. Это был огромный город, но у Ма Ляна не было там ни одного близкого человека, да еще и денег кот наплакал – так что найти пристанище оказалось трудно. Целый день юноша бродил по улицам и наконец нашел приют в разрушенном храме, где жили бедняки, пришедшие в столицу в надежде спастись от голода.

День за днем он ходил по городу и продавал картины, чтобы заработать немного денег, но их не хватало, чтобы сытно поесть, а иногда на еду не хватало вовсе, и тогда Ма Ляну помогали соседи. Сам же он без волшебной кисти ничем не мог им помочь.

Ма Лян твердо решил отыскать негодяя художника, а если он откажется возвращать волшебную кисть, Ма Лян заставит его держать ответ перед самим императором.

Однажды юноша крикнул об этом во сне, и те, кто это услышали, на следующий день посмеялись над ним:

– Видать, император не иначе как твой родной дядюшка!

Ма Лян же искренне верил в свой план.

Однако столица – что бездонное море, отыскать здесь пройдоху было не проще, чем иголку в стоге сена! Юноша собирался пойти к императору и рассказать ему о лишениях, которые терпит простой народ, о засухах, наводнениях, нашествиях саранчи, болезнях и эпидемиях, о бесчинствах солдат, о чиновниках, повсюду угнетающих народ, о негодяях помещиках, которые пользуются своей безграничной властью и которых нужно остановить.

Вот только император-то живет во дворце, где уж ему услышать голос парнишки-бедняка из далекой горной деревни, который, натерпевшись лишений, дошел до столицы? Да его, этого оборванца, и к дворцовым воротам не допустят!

Чиновников в столице было очень много, но Ма Ляну не удалось увидеть ни одного, потому что едва они выходили за порог, как тут же садились в паланкин. С пышной свитой, в сопровождении труб и барабанов они ехали по улицам, и тогда все пешеходы должны были в почтительном молчании расступиться и пропустить процессию. Столичные присутственные учреждения находились под бдительной охраной, которая не позволяла даже остановиться и лишний раз взглянуть на ворота. Император и столичные чиновники были очень далеки от народа.

Столица ослепляла роскошью. Ма Ляну казалось, будто город покрыт золотом, а высокие дома сделаны из яшмы. Знатные люди даже дома были пышно разодеты и ели изысканные яства, наслаждались богатством. Юноша увидел, что, как и везде, в столице вся власть принадлежит чиновникам да богачам, здесь для них настоящий рай.

А как жили простые горожане? Да так же, как и везде, во всех других городах и деревнях. Вдоль улиц стояли на коленях и просили подаяние старики, женщины и дети – несчастные, которые оставили родные края, чтобы не умереть с голоду. Если по улицам проезжали чиновники, бедняков прогоняли плетью, а когда солдаты скрывались из виду, попрошайки возвращались на свои места. Соседи Ма Ляна так и добывали денег на жизнь. Среди них были крепкие мужчины, но они лишились земли, им негде было работать, поэтому пришлось нанести себе увечья и пополнить ряды столичных нищих.

Ма Лян продавал картины, бродя по улицам и зазывая покупателей, но спрос был невелик. Кто захочет повесить дома картину какого-то оборванца?

Картины, которые украшали стены чиновничьих домов, сами же чиновники и рисовали. И чем выше должность занимал чиновник, тем лучше считалась его картина, тем дороже она стоила и тем больше почета приносила своему владельцу.

Ма Ляну говорили, что продать картины в столице куда сложнее, чем в других местах, в этом городе нужно сначала заручиться покровительством крупного чиновника. Юноше посоветовали обратиться к какому-нибудь знатному человеку, чтобы тот замолвил за него словечко. Ма Лян поблагодарил за добрый совет.

Еще Ма Ляну говорили, будто в столице, чтобы продать картину, необходимо сначала добиться какой-нибудь чиновничьей должности, пусть и незначительной. Даже самый мелкий чиновник выше простолюдина. Ма Лян и тут поблагодарил за добрый совет.

Юноша не собирался искать покровительства и сам не хотел становиться чиновником, он хотел лишь одного – рисовать для бедняков.

Ма Ляна называли старомодным, глупцом и простофилей, но юноша не обращал на это внимания. Он повзрослел, стал крепким прямодушным парнем с твердой волей, мастером живописи и каллиграфии.

Ох и нелегко пришлось ему в столице, поблекло для него ее золотое сияние и сменилось беспросветным мраком. Все надежды, которые юноша возлагал на столичный город, испарялись как дым…

Он понял, что столица – вовсе не край обетованный, как он воображал раньше.

Где же искать проходимца художника? Где отыскать волшебную кисть?

Глава 42

Безумец из храма Вэнь-чана

Однажды Ма Лян бесцельно бродил по улицам. Неожиданно перед ним вырос храм бога-покровителя города. В столице он выглядел куда скромнее, чем в других местах. Видать, могущественных чиновников здесь было столько, что бога-покровителя города ни во что не ставили.

Юноша вошел в храм и, увидев того самого Пань-гуаня с суровым лицом и с большой кистью в руке, обратился к нему:

– Почтенный Пань-гуань, не знаете ли вы, где сейчас этот негодяй художник? Прошу вас, посмотрите в своей книге!

Пань-гуань не ответил. Но тут к юноше приблизился старик и сказал, поглаживая седую бороду:

– Неразумный, откуда же почтенному Пань-гуаню знать, где этот твой художник? Спроси-ка лучше Куй-сина в храме Вэнь-чана. А Пань-гуань в своей книге записывает только даты рождения и смерти.

– Тогда мне все же есть, что у него спросить! – нетерпеливо ответил Ма Лян. – Почему позволили умереть хромому дедушке, такому хорошему человеку? А его внучке? Ей и было-то чуть больше десяти лет, почему она должна была умереть? Хорошие люди умирают, негодяи живут – и какой прок от этой книги жизни и смерти?

Старец лишь пробормотал:

– Ныне творится неразбериха! Почтенный Пань-гуань ничего не может с этим поделать!

Вздохнув, он тихо ушел. Ма Лян же отправился в храм Вэнь-чана и отыскал зал Куй-сина. Грозный Куй-син с кистью в руке сурово возвышался над посетителями.

– Бодхисаттва Куй-син, – обратился к нему Ма Лян, – не знаете ли вы, где сейчас негодяй художник? Он украл у меня волшебную кисть.

Куй-син не ответил. Но, как и прежде, рядом с юношей оказался старец.

– Да откуда Куй-сину знать, где бродит какой-то художник? – удивился старик. – Он дарует победу на столичных экзаменах. Кого коснется его кисть, тот займет первое место и получит высокую должность…

– Почти все чиновники – отъявленные злодеи! Почему Куй-син не дарует победу хорошим людям, а касается кистью только проходимцев?

На этот вопрос старец не смог ответить, сказал только:

– Все в этом мире меняется. Когда Куй-син отмечает будущего победителя, тот кажется хорошим человеком. Но как только он становится чиновником – сразу портится. Что уж тут может поделать бодхисаттва Куй-син! – Старец вздохнул и пошел прочь.

Не зная, как найти художника, Ма Лян впал в уныние, присел на каменные ступени храма и стал рассматривать посетителей. Большинство были из ученых или из чиновников, все в сопровождении слуг, которые несли корзины с дарами. У кого-то были богатые подношения, у кого-то скромные.

Юноша заметил, что все ученые молились о получении чиновничьей должности, а чиновники возносили благодарственные молитвы.

– У всех одни должности на уме! – в сердцах воскликнул Ма Лян и, кипя гневом, покинул храм.

По пути он увидел храм бога процветания Цай-шэня – вот уж где благовония жгли особенно усердно! Благочестивые мужчины и женщины, преклонив колени перед изображением Цай-шэня, ревностно молились и отвешивали поклоны, гулко стукаясь лбами об пол. Кто-то молил бога ниспослать богатства, кто-то уже разбогател и теперь возносил благодарственные молитвы. В основном это были чиновники или бывшие чиновники.

– Кто чиновник, тот богат, кто богат, тот и чиновник! – воскликнул Ма Лян. – А у бедняков до конца жизни не то что богатств нет, даже на гроб денег не хватает!

Ма Лян никогда не рисовал для чиновников или богачей, он всегда старался ради бедных, и потому сам постоянно терпел лишения, жил как бродяга, едва мог раздобыть пищу и одежду, нищета давила его.

Юноша спрашивал у всех прохожих, где может быть художник, но где уж ему было выяснить! Он задавал один и тот же вопрос каждому, кого встречал на пути, и люди решили, что он помешался. За ним стали бегать ребятишки, они подшучивали и смеялись над ним…

Незаметно подкрались холода, начались снегопады, а у Ма Ляна по-прежнему из одежды была лишь тонкая рубаха, так что он того и гляди мог замерзнуть насмерть.

Однако Ма Лян знал, как много таких же, как он и его друзья, добрых и искренних бедняков ведут тяжелую жизнь, и потому не прекращал поисков кисти. Он говорил себе, что ему нельзя умирать, что ради всех простых людей, ради всех бедняков он должен выжить и отыскать волшебную кисть. Его твердая воля всякий раз побеждала голод, холод и смерть.

Каждый день он ходил в храм Вэнь-чана. Ма Лян решил, что художник вполне может туда наведаться, чтобы возжечь благовония, независимо от того, получил он чиновничью должность или пока только добивается ее. Все дни напролет юноша проводил в храме, вглядываясь в посетителей.

Глава 43

Знакомое лицо

И вот однажды Ма Лян заметил знакомое лицо – горбатого продавца из «Канцелярской лавки для знатных особ».

У юноши загорелись глаза, он подумал: «И этот лавочник, и художник – одного поля ягоды, оба когда-то служили у помещика. Может, расспросить горбатого, где сейчас художник?» И Ма Лян направился к старому знакомцу. Тот не узнал его и, решив, что это попрошайка, бросил ему медяк.

– Вы что же, не признали меня? – спросил Ма Лян.

Лавочник пригляделся, но так и не понял, кто перед ним, ведь Ма Лян за эти годы сильно изменился. Торговец покачал головой.

– Я Ма Лян! – воскликнул юноша. – А вы…

Услышав это имя, лавочник подскочил от испуга:

– Злой дух, нечистая сила, сгинь!

До него уже давно доходили слухи, что Ма Лян умер, поэтому теперь лавочник так перепугался, что кинулся вон из храма, побросав все принесенные принадлежности для жертвоприношений, нырнул в паланкин и был таков. Однако Ма Лян не собирался упускать его из виду, он бросился в погоню за паланкином.

После нескольких поворотов в узких улочках паланкин оказался на широкой проезжей дороге. Ма Лян видел, как торговец вошел в канцелярскую лавку с вывеской «Для знатных особ» и, хотя время было еще не позднее, велел подчиненным запереть двери, а затем взорвать в окне связку петард[28].

Ма Лян понял, что его приняли за привидение. Он оглядел себя и сообразил, что и впрямь стал похож на призрака. Юноша уселся на пороге лавки и стал ждать. Он прождал три дня, но дверь так и не открылась. Ма Лян не знал, что лавка на самом деле очень большая и что он сидит всего-навсего у черного входа. Парадная дверь выходила на другую улицу. Торговец вышел из лавки в тот же день и отправился к художнику потолковать о происшествии.

Нужно упомянуть, что художник с волшебной кистью, шляпой доули и украденной волшебной картиной, придя в столицу, объявил себя Ма Ляном и отыскал старого знакомого, горбатого лавочника. Тот познакомил его со своим дальним родственником – чиновником. Этого родственника попросили передать императору волшебную картину через придворного сановника.

Когда император увидел чудесную картину, которая по утрам поет птичьими голосами, а по вечерам журчит ручейком, он очень обрадовался и пожелал встретиться с этим Ма Ляном, заявлявшим, что у него есть волшебная кисть.

Государь пожелал взглянуть на волшебную кисть, и художник взял с собой из канцелярской лавки кисть, один в один похожую на кисть Ма Ляна. Император боялся, что художник с помощью волшебной кисти нарисует много таких же пейзажей, и тогда картина, преподнесенная ему, перестанет быть особенной. Поэтому государь оставил кисть себе, а взамен щедро одарил художника, пожаловал ему хорошую чиновничью должность и преподнес собственноручно начертанную надпись: «Кисть Ма Ляна поистине волшебная».

Художник, став чиновником, на одной из больших улиц открыл картинную галерею. Подаренную императором надпись он использовал для изготовления золотой вывески, которую повесил над главным входом.

Среди столичных художников было немало настоящих мастеров, они не захотели признавать превосходство этого самозванца, к тому же некоторым из них были известны кое-какие подробности. Например, они знали, что этот художник вовсе не Ма Лян. Так что вокруг его галереи вскоре выросло множество «картинных галерей Ма Ляна». Многие художники в подражание самозванцу стали носить на спине шляпу до-ули, эти шляпы стали очень модными.

Художник козлиной бородкой не мог спокойно на это смотреть. Изрядно попотев, он поменял местами кое-какие иероглифы в подаренной ему надписи, чтобы получилось: «Истинная волшебная кисть Ма Ляна». Но горбатый лавочник, увидев новую вывеску, заявил, что она принадлежит ему, и потребовал отдать ее. Художник не уступил и после долгих раздумий решил изменить надпись, получилось так: «Ма Лян – истинный мастер с волшебной кистью». Такая надпись, начертанная рукой самого императора, конечно, оставила всех конкурентов в дураках. Некоторые из них, испугавшись могущества художника, стали искать у него покровительства, а на своих вывесках сменили имена на Чжан Лянов, Ли Лянов и Чжао Лянов… Очень скоро наш художник стал настоящей знаменитостью среди столичных художников, все старались ему угодить и заручиться его покровительством.

Когда горбатый лавочник рассказал ему о встрече с Ма Ляном, художник сразу понял, что привидение тут ни при чем. Просто на горной дороге он поспешил, да еще его спугнули прохожие, помешав окончательно расправиться с юношей. Появление заклятого врага в столице сулило беды, нужно было избавиться от Ма Ляна. Художник стал советоваться со своим горбатым приятелем. Они рассуждали так: подослать к Ма Ляну убийцу, подсыпать ему яд, от которого отнялся бы язык, либо выгнать мальчишку прочь из столицы было легко, но если выяснится, кто за этим стоит, наказания не избежать. В конце концов было решено, что горбатый лавочник станет следить за юношей – чтобы тот не болтал лишнего.

Искал-искал Ма Лян художника, да все безуспешно. Зато художник уже расставил для него свои сети.

Глава 44

Надпись, сделанная императором

Ма Лян караулил горбатого лавочника у черного входа три дня, но тот так и не вышел, и юноше пришлось вернуться в свое пристанище.

В разрушенном храме он раскрыл соседям свое настоящее имя и рассказал, как у него украли волшебную кисть. Эта история разозлила обитателей храма, и они решили помочь Ма Ляну отыскать волшебную кисть.

Они останавливали паланкины чиновников, чтобы подать жалобу; шли к воротам ямэня бить в барабан[29], взывая к справедливости. Бедняки перепробовали все, но у них ничего не вышло. Перед чиновничьим паланкином всех прохожих разгоняли заранее, барабан же у входа в присутственное место был подвешен на высоту в два чжана – никто не мог до него дотянуться. Император будто на небесах сидел – а сами они по земле ходили. Император был глух, бедняки были немы. Глухому никогда не услышать немого, а немому не докричаться до глухого.

Отчаявшись найти художника, Ма Лян решил снова отправиться к канцелярской лавке. Свою одежду он в тот день выстирал, поэтому достал кое-что из того, что ему подарили разбойники в горах. И только надев эти вещи, он понял, что раньше видел их на художнике. Ма Ляну стало противно, но, подумав хорошенько, он решил, что этот наряд будет привлекать внимание и, возможно, выманит врага из укрытия.

Итак, он снова отправился к лавке, но на полпути увидел впереди двух мужчин со шляпами доули на спинах – точь-в-точь как носит он сам. Ма Лян удивился и, гадая, кто эти двое, двинулся за ними. Мужчины разговаривали, но Ма Лян не слышал, о чем. Выйдя на торговую улицу, они расстались и пошли каждый в свою лавку. Тогда Ма Лян огляделся по сторонам и увидел, что многие люди на этой улице точно так же носят за спинами доули, но, конечно, не из какого-то там бамбука, а из серебряной проволоки. Кое у кого шляпы украшал жемчуг, а у кого-то они были из шелка и из кожи… С вывесок на картинных залах, картинных галереях, картинных лавках, картинных теремах, кабинетах живописи – отовсюду на юношу глядели иероглифы «Ма» и «Лян».

«Художник точно где-то здесь», – подумал юноша и стал заглядывать во все лавки. В некоторых были выставлены неплохие картины, но большинство же были весьма посредственными, а некоторые и вовсе откровенно плохими. Тем не менее владельцы всех этих лавок были людьми влиятельными, на их визитных карточках обязательно было указано, что он либо рисовал портрет по заказу такого-то чиновника, либо удостоился похвалы такого-то чиновника, либо сам в свое время служил чиновником, а кто-то с гордостью писал даже о том, что служил посыльным у такого-то чиновника. Кое-кто и вовсе без стеснения заявлял, что является нахлебником у такого-то чиновника… Все они носили за спиной доули, расхаживали с важным видом и сияющими от удовольствия лицами. Когда Ма Лян входил в лавку, хозяева бросали на него косые взгляды. Их самодовольство внушало юноше отвращение и в то же время смешило его.

Хозяин одной из лавок при виде доули за спиной у Ма Ляна криво усмехнулся:

– Нынче даже деревенщина – и тот напялил доули и притворяется Ма Ляном!

Этого юноша никак не мог стерпеть. Он с гордым видом уселся на стул и, хлопнув ладонью по столу, воскликнул:

– Доули всегда носили деревенщины! И вы, уж конечно, об этом знаете!

Хозяин лавки застыл от испуга. Вскоре на шум прибежали художники из соседних лавок.

– Позвольте узнать, кто вы? – обратились они к Ма Ляну.

– Я тот самый Ма Лян, – смело ответил юноша.

Художники стали перемигиваться и шепотом обсуждать услышанное. Один из них заявил:

– Среди нас есть Чжу Лян, Гоу Лян, но никто не выдает себя за Ма Ляна. Я думаю, вам стоит посетить «Ма Ляна – истинного мастера с волшебной кистью»! Мы вас проводим.

Несколько человек обступили юношу и повели его на другой конец улицы, к лавке с просторным двором, вход в который украшала вывеска с золотыми иероглифами и подписью: «Начертано самим императором». Юноша понял, что владелец этой лавки, скорее всего, и есть обокравший его художник. Заглянув в сторожку, он сообщил:

– Я Ма Лян, пришел к вашему хозяину!

Солдат в сторожке всполошился и хотел было прогнать юношу, но художники прикрикнули на него:

– Говорят тебе, доложи хозяину, так ступай и доложи!

Солдат нехотя вошел в лавку.

Когда художник с козлиной бородкой узнал, что Ма Лян жив и уже в столице, он сразу начал готовить для него западню. Горбатый лавочник выяснил, что Ма Лян поселился в разрушенном храме. Взяв с собой людей, он, под видом благотворителя, стал составлять список всех обитателей этого места, а затем роздал им немного денег и прислал правительственных солдат, чтобы те спровадили бедняков в родные края. Список-то составили, и Ма Лян в нем был, вот только самого Ма Ляна в храме не обнаружили. Решив, что он сбежал, лавочник забрал его вещи и вернулся. Художник даже загрустил от таких новостей.

И вот теперь Ма Лян сам явился к нему на порог. Художник нахмурился и, поразмыслив, пошел ему навстречу. Выйдя на порог, он обнаружил, что враг явился не один, а с толпой – дело принимало опасный оборот. Художник церемонно поклонился:

– Благодарю вас, почтенные, что показали дорогу моему дорогому другу, я непременно вас отблагодарю.

Затем он велел запереть ворота и нарочито громко сказал:

– Ай, братец, должно быть, у тебя ко мне какое-то поручение, иначе ты бы не стал беспокоить моих соседей!

Ма Лян собрался потребовать у него свою волшебную кисть, но вдруг на него набросились слуги художника и, засунув ему в рот тряпку, поволокли в дом.

Глава 45

Пассажир паланкина и носильщик

Слуги оставили Ма Ляна в маленькой приемной зале. Его усадили, служанка принесла ему чай. Вскоре вошел художник, отпустил слуг и запер дверь.

Почему сейчас, когда Ма Лян был у него в руках, художник по-прежнему был так любезен с ним? Несколько дней назад он и горбатый лавочник были твердо намерены избавиться от Ма Ляна, чтобы художник мог и дальше выдавать себя за него. Ему ни дня не давала покоя мысль, что враг где-то рядом. К тому же в вещах Ма Ляна, которые горбатый лавочник принес после обыска храма, обнаружилось то, что у художника когда-то украли разбойники. Догадавшись, что юноша с ними как-то связан, художник еще больше испугался и решил, что Ма Ляна точно нельзя оставлять в живых.

Но буквально вчера император вызвал художника во дворец. Транжирство было главной слабостью государя – казна стремительно пустела. Забеспокоившись, что из-за нехватки денег взбунтуется народ, он вспомнил о волшебной кисти Ма Ляна и попытался сам нарисовать ею золотые и серебряные слитки. Он и не подозревал, что у него самая обычная кисть, из-под которой никогда не выйдут живые рисунки, поэтому решил пригласить во дворец «Ма Ляна».

Художник до смерти перепугался, ведь он помнил, что в ответ на требование государя преподнести ему волшебную кисть обманул его и преподнес обычную. А без волшебной кисти художник не мог больше говорить, что он Ма Лян. Ему грозило страшное обвинение в обмане государя!

Однако когда он явился во дворец, император не заподозрил, что преподнесенная ему кисть на самом деле фальшивая, он просто дал ее художнику и попросил нарисовать золото, серебро и прочие сокровища.

Еще одна трудность! Пока государь отвернулся, художник осторожно достал настоящую волшебную кисть и спрятал фальшивую. Только вот незадача – раздобыв кисть, он много раз пробовал ею рисовать, но сколько бы ни пытался, ничего у него не получалось. Теперь же он должен был нарисовать слитки прямо перед государем – где уж тут не спасовать!

Чтобы умело рисовать волшебной кистью, нужно было обладать сильными руками, недюжинным интеллектом и чистой душой. Силы-то в руках ему было не занимать, но душой его владели злые помыслы. Когда художник поднимал кисть, она весила словно целый треножник[30], рука его тряслась, и он никак не мог совладать с ней. Император велел ему нарисовать золотую гору. Ненасытная страсть к деньгам владела императором, и ему все было мало, он заставлял художника рисовать одну гору за другой, пока тот не обессилел и не уронил кисть. Император глянул – а перед ним груда камней, их было столько, что они начали скатываться и едва не расшибли императору ногу.

Тогда император велел художнику нарисовать золотой слиток. Но жадному государю он показался слишком маленьким, и он велел художнику нарисовать подлиннее, потом еще длиннее, еще – пока не получилась длиннющая золотая полоска. Художник снова уронил кисть. Глянул император – а перед ним огромный удав. Он разинул свою большую страшную пасть и бросился на императора. Не окажись рядом государева стража – питон сожрал бы правителя.

Разгневался государь и хотел наказать художника со всей строгостью, но тот выкрутился: сказал, что перед тем, как взяться за волшебную кисть, необходимо три дня не мыться и соблюдать пост. Художник не мог не явиться по величайшему повелению сразу же, да и кисть давно не держал в руках, вот и вышел казус.

Государь поверил ему и обещал, что в следующий раз позволит ему явиться во дворец спустя три дня. Но если и тогда у художника ничего не выйдет – ждать ему беды.

Поэтому-то, выходя из дворца, художник думал, что убивать Ма Ляна нельзя, но разыскать его нужно обязательно. Вообразите же себе его радость, когда Ма Лян сам к нему пожаловал, не иначе как небо ему помогает!

Когда художник вошел в приемную залу, Ма Лян заметил у него за спиной доули, одет же он был в грубую холщовую рубаху и такие же штаны синего цвета, подпоясан тряпичным поясом, на ногах – прохудившиеся соломенные сандалии. В общем, одет он был в точности как Ма Лян и выглядел в этом одеянии весьма комично, если не сказать омерзительно.

– Верни мою волшебную кисть! – потребовал Ма Лян.

Художник заметил, что юноша одет в его собственную одежду, но не сказал ни слова упрека, а только ответил:

– Нынче ты стал мной, а я тобой. Ну-ка, давай глянем в зеркало, кто из нас Ма Лян?

Ма Лян пропустил это мимо ушей и стоял на своем:

– Волшебная кисть моя, верни ее.

– Волшебная кисть принадлежит Ма Ляну, – улыбнулся художник. – Сейчас Ма Лян – я, истинный мастер с волшебной кистью. Так сказано в каллиграфической надписи, которую сделал для меня сам император, таков указ свыше – и вот даже фальшивое становится истинным. Ты не сможешь ничего изменить, даже если очень захочешь. Вот что я тебе скажу: не говори больше никому, что ты Ма Лян. Ты не Ма Лян, а Ма Лян – это не ты. Так сказал император. Поэтому даже думать об этом забудь! Давай так: ты будешь помогать мне, вместо меня рисовать волшебной кистью и получать все, что только пожелаешь. У меня лишь одно условие – не называй себя Ма Ляном. Я уже давно говорю, мы отлично сработаемся!

Юноша понимал, что угодил в логово тигра, который может проглотить его, когда захочет. Такие, как этот художник, способны на все. Услышав, что от него требуется рисовать, он воспрянул духом: стоит ему взять в руки волшебную кисть – и художник ее больше не отнимет. Поэтому Ма Лян сделал вид, что согласен на его предложение.

Художник обрадовался:

– Знаешь, молодой человек, лишь тот достоин называться героем, кто держит нос по ветру. Я вижу, ты стал намного мудрее. Мы с тобой отлично сработаемся.

С этих пор художник стал звать Ма Ляна другим именем – Цзя Ди, что для Ма Ляна было созвучно со словом «фальшивый»[31]. Художник дал юноше работу носильщика, и теперь, когда он ехал куда-то в паланкине, сзади его нес Ма Лян. Когда император или какой-нибудь важный чиновник просил художника нарисовать что-то волшебной кистью, а он не мог отказаться, за него рисовал Ма Лян.

Художник считал, что он создан для езды в паланкине. А то, что одним из его носильщиков был Ма Лян, тешило его самолюбие. Он собирался навечно оставить Ма Ляна в носильщиках.

А Ма Лян тем временем думал, как заполучить волшебную кисть, поэтому ему приходилось мириться со своим положением.

Глава 46

Славно нарисовано!

Однажды во дворце случился переполох. Ко двору прибыли несколько заграничных послов, которые желали встретиться с правителем. В то время в государстве царило всеобщее благоденствие, и послы из разных стран приезжали постоянно, что чрезмерно радовало императора. Он собрался устроить роскошный пир в честь послов. За три дня до пира государь известил художника о том, что тот должен явиться во дворец с волшебной кистью.

Художник не находил себе места от волнения и в ночь накануне визита во дворец спал плохо. Он уже подумывал улизнуть с волшебной кистью, но понимал, что если порвет связи с императором, с чиновниками и богачами, то потеряет все. Если волшебная кисть окажется у Ма Ляна, художник не сможет спокойно жить. Если же он заберет волшебную кисть с собой, от нее все равно проку не будет. Да и где ему найти пристанище? Кто осмелится приютить его у себя? В общем, думал он, думал и решил, что бегство – не лучший выход. Выход у него был всего один – взять с собой во дворец Ма Ляна, и пусть рисует он.

Художник вертел в голове предстоящий визит во дворец и так и сяк – как фокусник продумывает свои выступления. Он решил соорудить нечто вроде столика для жертвоприношений и взять широкую накидку, за которой мог бы спрятаться человек, а помимо этого – ароматические палочки и принадлежности для жертвоприношений. Художник собирался отвлечь зрителей, чтобы они не заметили, что кто-то рисует вместо него.

К назначенному дню все приготовления были закончены, и двадцать носильщиков с паланкином, столом и принадлежностями для жертвоприношений направились во дворец. При виде такой процессии прохожие решили, что кого-то хоронят.

У входа во дворец их остановила стража и заявила, что пропустит только художника. Лишь после долгих уговоров, большой взятки и подарков стража пропустила еще четверых. Но у вторых ворот все повторилось: стража не хотела пускать никого, кроме художника. Только получив деньги и подарки, охрана обыскала и пропустила всех пятерых. Стол и принадлежности для жертвоприношений стражники внесли сами.

Войдя в тронный зал, художник увидел сидевшего на возвышении императора, а по сторонам от него – много военных, гражданских чиновников и нескольких заморских послов.

Как только начался пир, император представил всем гостям свой «талисман» – Ма Ляна и его кисть.

– А теперь Ма Лян нарисует нам на счастье дракона и феникса!

Художник, конечно же, умел рисовать и дракона, и феникса – но только не волшебной кистью. Что ж, надо было дождаться, когда войдет Ма Лян, и художник начал устанавливать стол для жертвоприношений, накрыл его скатертью, на столе зажег благовония и расставил жертвенные предметы. Он тянул время как мог.

Кто-то из его слуг вошел в зал, но это был не Ма Лян. Художник накинул на себя огромный плащ и старался не мешкать. Вынув волшебную кисть, он положил ее на стол. В залу вошел кто-то еще, но снова не Ма Лян. Художник подошел к столу, опустился на колени и дважды поклонился. В залу вошел третий слуга, Ма Ляна все не было.

Соединив ладони, художник что-то забормотал, ожидая, когда же наконец войдет Ма Лян. Он не знал, что стража пропустила только троих его слуг. Один из них приходился художнику дядей, второй – шурином, третий был мужем его племянницы, поэтому все трое заявили, что пропустить надо именно их, Ма Ляна же оставили за дверью.

Юноша тоже хотел войти – взглянуть на невежду императора и постараться забрать волшебную кисть. Но родственники художника набросились на него:

– Ты кем себя возомнил? Ты носильщик паланкина, что ты собрался там делать?

Стражники же, услышав, что Ма Лян – носильщик, решили, что его точно не стоит впускать.

– Носильщик, тебе не место в императорском дворце.

Сколько бы Ма Лян ни упрашивал, солдаты были непреклонны.

Тем временем в зале художник испуганно искал глазами Ма Ляна, но тот так и не появился, поэтому он, как читающий заклинание колдун, продолжал бормотать что-то себе под нос и тянуть время. Наконец у зрителей лопнуло терпение. Император стал мрачнее тучи:

– Его сюда позвали не заклинания читать. Поторопите его, пусть начинает рисовать.

Тут у художника душа ушла в пятки. Ма Ляна не было – пришлось ему самому приступать к рисованию. У него не хватило сил поднять волшебную кисть, и стоявший перед ним дядя поддержал его под руку, со спины его поддержал шурин, а муж племянницы обхватил его за ноги. Под пристальными взглядами государя и гостей, обливаясь потом, трясущимися руками художник начал рисовать.

Он нарисовал дракона, но тот вдруг превратился в ящерицу. Нарисовал феникса – а тот обернулся громадным вороном. И ящерица, и ворон получились страшными, да к тому же издавали ужасное зловоние. Они уселись на жертвенном столе и начали пожирать яства. В конце концов они подрались и устроили в зале бардак.

Заморские послы схватились за бока от смеха:

– Ай да художник, вот это мастерство!

А чиновники едва не падали в обморок от страха: кто-то опрокинул кубок, кто-то вопил от ужаса, кто-то бросился прочь.

Император чувствовал себя опозоренным и закипел от гнева, но чтобы не потерять лицо перед иностранцами, сохраняя внешнее достоинство, стал говорить:

– Славно, славно нарисовано! Это самый древний дракон и самый древний феникс, нынче таких нигде не увидишь!

– Славно нарисовано, славно! – подхватили сановники. – Это самый древний дракон и самый древний феникс, нынче таких нигде не увидишь!

Так и восклицали сановники до конца пира.

Глава 47

Ничего не изменилось

После пира император позвал художника в свои покои и принялся ругать его на чем свет стоит. Уже давно от чиновников из разных мест он слышал о том, что Ма Лян со своей кистью всячески вредит им и помещикам, да еще и подстрекает народ к мятежу. Однако этот художник, назвавшийся Ма Ляном, сам явился в столицу с ценными дарами, и государь его помиловал. Сегодняшнее же происшествие привело его в ярость.

– Ма Лян, ох, Ма Лян, всюду ты творишь зло. Ты подарил мне драгоценную картину, чтобы прославиться, и обманул мое доверие. Я не стал наказывать тебя за проступки, а ты оказался таким неблагодарным да еще и сыграл со мной злую шутку. На этот раз не будет тебе пощады, получишь по заслугам и за выходку на пиру, и за все свои прошлые дела!

Испуганный художник рухнул перед императором на колени и, стуча лбом об пол, стал умолять о пощаде:

– Разве посмел бы я подшутить над государем! Без вашей милости и ваших благодеяний кем был бы я сейчас! И перед чиновниками и помещиками я ни в чем не виноват, то были вовсе не мои проделки.

Эти слова еще больше разозлили императора и он наградил художника увесистым пинком:

– Мне постоянно приносят докладные записки – тебя просят арестовать и наказать по всей строгости. В них все написано черным по белому. Будешь спорить – велю казнить тебя немедля!

Испугавшись, что император и вправду прикажет убить его, художник крикнул:

– Государь, тот Ма Лян – не я!

Он рассказал историю Ма Ляна с самого начала, хорошенько приукрасив ее, кое-что преувеличил, кое-где додумал. Ма Лян в его рассказе оказался разбойником – и у него, художника, есть вещественные доказательства, которые он обнаружил в пожитках Ма Ляна. Он добавил, что уже однажды поймал этого проходимца и хотел отдать под суд, да еще собирался схватить остальных его сообщников, устроив на них облаву. Он, художник, действовал исключительно в интересах государства. А Ма Ляном он назвался исключительно чтобы поднести государю ценные дары – чудесную картину и волшебную кисть, хотел продемонстрировать свою верность государю. Себя художник представил искренним, справедливым и преданным династии человеком.

Императору подумалось, что художник этот с виду не похож ни на бунтаря, ни на изменника, к тому же он сам во всем сознался. Более того, он, государь, собственноручно начертал надпись, в которой признал этого человека единственным истинным Ма Ляном, и теперь будет нехорошо идти на попятную. После долгих размышлений император решил, что для сохранения собственного авторитета лучше оставить все как есть.

– Да будет так, будешь зваться Ма Ляном и впредь, – объявил он. – А тот Ма Лян отныне официально будет зваться Цзя Ди. Приведи сюда этого разбойника, который использует кисть, чтобы устраивать смуты, его ждет тяжкое наказание! Волшебная кисть отныне будет храниться в императорской сокровищнице, нечего ей делать у простолюдинов. Отныне им законом запрещается иметь кисти!

Художник рассыпался в благодарностях и вместе со своими родственниками вышел из дворца. За воротами он увидел, что Ма Ляна и других людей, которые сопровождали его, схватила стража.

Художник объявил приказ императора:

– Разбойник Цзя Ди со злыми намерениями своевольно проник во дворец, уведите его в тюрьму. Остальных велено отпустить.

Ма Ляна заковали в кандалы и заперли в темнице. Он не понимал, что произошло и почему он там очутился.

Император меж тем придумал, как расправиться с теми, кто не уважает его власть. Он приказал посадить ящерицу и ворона в клетки, а клетки поставить на ближайшем к дворцу перекрестке. Художнику и нескольким солдатам он велел, одевшись в платье простолюдинов, стоять возле клеток и говорить, что это древний дракон и древний феникс. Тех, кто начнет возражать, было велено немедленно хватать и сажать в тюрьму. Горожане поняли, что это ловушка, и потому молчали.

Однако на третий день из деревни пришли старушка с внуком, и мальчик закричал:

– Бабушка, это же ворон!

Старушка же, которая не расслышала объяснений художника, прищурившись, заглянула в клетку и воскликнула:

– Да это ящерица!

Обоих тут же схватили.

Император ценил художника и потому назначил его высочайшим уполномоченным по изъятию кистей у простолюдинов. В сопровождении солдат уполномоченный ходил по домам горожан и обыскивал их. То же самое происходило и по всей Поднебесной. Говорят, кое-где кисти конфисковали даже у Пань-гуаня в храме бога-покровителя города и у Куй-сина в храме Вэнь-чана. Где-то, говорят, запретили сажать магнолии. А если правительственным солдатам и попадалось такое дерево, его срубали.

Конфискованные кисти сбрасывали в кучу и сжигали. Небо почернело, его заволокло густым дымом от этих костров. Запах горящих кистей долетал и до темницы Ма Ляна, юноша обливался слезами от горя.

Пошел сильный дождь, с неба полилась черная, горькая вода. Неужто небо тоже плакало?

Глава 48

Каша в драгоценном сосуде

Когда придворные опустошили государственную казну, государю вдруг захотелось расширить дворцовые покои и построить большую тюрьму. Тогда он вспомнил о волшебной кисти и о томящемся в темнице Ма Ляне. Ему пришло в голову заставить узника нарисовать золото, серебро и драгоценности, чтобы пополнить казну. Но император не решился сразу дать ему должность, сначала он направил письма чиновникам в разные места Поднебесной – чтобы те немедленно рассказали ему всю правду о Ма Ляне. Чиновники с рвением бросились выполнять приказ, и в скором времени государю были отправлены подробнейшие доклады.

В них было ясно сказано, что все предки Ма Ляна в свое время попадались на кражах. Сам же Ма Лян еще в детстве воровал кисти, и его много раз ловили. Это был испорченный мальчишка, с ног до головы покрытый язвами и струпьями. Когда он подрос, после убийства и устроенного им пожара он бежал от правосудия. Он воровал государственное зерно, обижал женщин и поднимал мятежи, совершал преступления на каждом шагу, всячески досаждал преданным и законопослушным чиновникам и благородным помещикам. Этот Ма Лян лукавыми речами сбивал людей с толку, а однажды напал на тюрьму и освободил заключенных. В конце концов он ушел в горы и возглавил разбойничью шайку. Они убивают путников – народ кипит от гнева…

В общем, по рассказам чиновников, Ма Лян был настоящим чудовищем! Однако сам император до сих пор не видел, как выглядит этот злодей, поэтому велел привести узника.

Когда стражники доставили юношу в дворцовые покои, был поздний вечер. При свете фонарей государь увидел совсем еще мальчишку, и, хотя на лице его читалось упрямство, он вовсе не был похож на того коварного мошенника, о котором император читал в докладах, поэтому в его душу закралось сомнение. Разумеется, не верил император и в то, что ему, такому просветленному и превосходящему всех своей мудростью правителю, не удастся подчинить себе какого-то деревенского мальчишку.

Голосом, полным притворной ласки и заботы, он обратился к юноше:

– Говорят, ты обладаешь замечательной способностью рисовать и оживлять свои рисунки. Если бы ты мог нарисовать кое-что для меня, я бы вернул тебе волшебную кисть – она здесь, в моем дворце. Я даже позволил бы тебе жить в дворцовых покоях.

В тюрьме Ма Лян видел множество простых людей, которых арестовали без всякой вины, много раз проклинал он жестокого, бесчеловечного императора. И вот теперь он наконец его увидел. Раньше он представлял себе императора красивым, величественным, с утонченными манерами, пусть он жесток и пренебрегает народом – но сохраняет собственное достоинство. Оказалось же, что этот император с сине-зеленым лицом, покрытым густой сетью морщин, напоминает почерневшую от плесени кожуру незрелого мандарина. Выпученные глаза, выпирающие скулы, ввалившиеся щеки, впалая переносица, впалый рот и желтые зубы тоже не украшали его. Лоб и подбородок – словно срезаны ножом, напоминают по форме косточку от финика. Когда он говорит, щеки раздуваются, словно мехи. Императорский халат ему слишком широк, висит на нем, как на бамбуковой жерди. Ма Лян сразу увидел в нем коварного и невежественного человека. Юноша давно не верил в мудрого, просвещенного государя. Однако он пока не понимал, с какими намерениями позвал его император, поэтому молча ждал, что будет дальше.

Император, выглянув в окно, сказал ему:

– Нарисуй мне волшебной кистью солнце! Пусть ночь засияет, как белый день.

В душе Ма Ляна закипел гнев, но он лишь вымолвил:

– Не в моих силах превратить черную ночь в белый день.

Государь подумал и решил, что превратить ночь в день и впрямь сложно. Где это видано, чтобы люди поднимались в небо и рисовали солнце!

– Пожалуй, эта задачка не из легких, – согласился император. – Давай тогда что-нибудь другое. – Достав волшебную кисть, он протянул ее Ма Ляну. – Нарисуй-ка мне сосуд, в котором не иссякают драгоценности!

При виде волшебной кисти Ма Лян воодушевился и, подумав, спросил:

– А что это за сосуд? Я такого не видел.

Увидев, что Ма Лян не упрямится, император вздохнул с облегчением и принялся объяснять:

– Ну это такая посуда, только нарисуй покрупнее, чтоб был как большая кастрюля! Вроде той, в которой обычно варят кашу.

Ма Лян кивнул:

– Тогда давайте кисть. Кастрюлю, в которой варят кашу, я, пожалуй, смогу нарисовать.

Император задумался и в конце концов протянул юноше кисть, но не велел снять с него кандалы.

Ма Лян уселся на пол и принялся рисовать. Спустя несколько минут перед императором появился настоящий котелок. А император, надо сказать, и сам никогда не видел сосуда с сокровищами, поэтому решил, что этот – настоящий. В неверном свете фонарей он не разглядел, что там внутри, и запустил туда руку, надеясь вытащить драгоценности. Тут же раздался вопль! Оказывается, в котелке варилась каша, и император обжег пальцы так сильно, что они покраснели и распухли.

Император запрыгал от боли, один из стражников поспешил ему на помощь, но задел горячий котелок, и тот перевернулся. Император стоял как раз рядом, поэтому на него вылилось особенно много горячей каши. Ноги у него тоже распухли, и государь завопил еще громче.

Император готов был обрушить свой гнев на Ма Ляна, но тот опередил его:

– Я же вам говорил, что никогда не видел сосуд с сокровищами и не умею его рисовать. Вы сказали, что он похож на кастрюлю, в которой варят кашу, да еще попросили нарисовать покрупнее. Между прочим, я никого не заставлял засовывать в него руку, да и опрокинул котел не я!

Императору нечего было сказать. Мучаясь от боли, он только и выдавил:

– Унесите кисть. Рисовать будешь потом.

Глава 49

Золотые и серебряные горы и денежное дерево

Император всю ночь не спал. Ма Лян в раздумьях тоже не сомкнул глаз.

Поутру государь велел узнику:

– Нарисуй мне дерево, на котором росли бы деньги. Да смотри – чтобы с него сыпалось много монет, стоит лишь легонько тряхнуть! Вот будет красота!

Ма Лян по-прежнему был в кандалах, но император не желал освобождать ему руки и велел рисовать прямо так. Ма Лян согласился.

Государь снова дал ему волшебную кисть. Ма Лян взял ее в руки, подошел к стене и принялся рисовать то, что задумал ночью.

На полу у стены он нарисовал несколько извилистых линий, и они сразу же превратились в кристально чистые прозрачные волны, они простирались далеко, насколько хватало глаз. Это было море, очень красивое голубое море, его гладь напоминала гигантское нефритовое зеркало.

Император застыл в недоумении, гадая, что же задумал Ма Лян.

– Я велел тебе нарисовать денежное дерево, – закричал он. – Почему ты рисуешь море?

Пропустив слова императора мимо ушей, юноша нарисовал посреди моря маленький остров, на нем – две горы, а между ними – небольшое деревце.

– На этом острове две горы, – стал рассказывать он, – одна золотая, а вторая серебряная. Вон то деревце между ними и есть денежное дерево.

Император обрадовался, но тут же помрачнел.

– Золотая гора слишком маленькая, серебряная тоже мелковата, дерево совсем малюсенькое!

Юноша добавил несколько мазков над горами и деревом, и те ослепительно засияли золотым и серебряным светом.

– Просто они далеко, а на самом деле и горы, и дерево просто огромные! – заверил императора Ма Лян. – На золотой горе неисчерпаемые запасы золота, а на серебряной – неистощимые запасы серебра, на дереве же деньги растут без числа. Слышите? Это звенят монеты, ударяясь друг о друга, здесь деньги осыпались на золотую гору, а здесь – на серебряную. А это деньги падают в море…

Император уж было обрадовался, но вдруг снова нахмурился:

– Но мне не нужно море! Не хочу море! Не хочу!

– Драгоценные горы и денежное дерево окружены морем, так же, как мои руки и ноги скованы кандалами. Вы не хотите море, а мне не нужны кандалы.

Но император не понял его намека.

– Но как же я смогу достать золото, серебро и деньги, когда горы и дерево окружены морем?

– Если бы вокруг не было моря, остров давно бы разграбили. Пока есть море, все золото, серебро и деньги принадлежат государю.

Император пришел в восторг и воскликнул:

– Скорей же рисуй большую лодку, чем больше – тем лучше. Хочу, чтобы в нее поместилось многомного золота, серебра и денег!

Тогда Ма Лян снова потребовал, чтобы с него сняли кандалы:

– Как же я нарисую большую лодку, когда руки мои скованы. Так я смогу нарисовать только маленькую лодчонку.

Император подумал-подумал и решил, что юноша прав. Он велел слугам на время снять с Ма Ляна оковы, чтобы тот нарисовал большое судно.

– Теперь твои руки свободны, рисуй большую-пребольшую лодку, со мной поплывет много людей!

У стены Ма Лян нарисовал огромный корабль с парусом. Вне себя от радости, император заторопился и, взяв с собой нескольких чиновников и солдат, взобрался на борт. Ма Лян нарисовал ветер, и на море поднялись легкие волны. Большое судно медленно отчалило и плавно заскользило по волнам в сторону острова.

Глава 50

Яростное море

Ма Лян был счастлив. Радовался и император. Юноша продолжал рисовать ветер, постепенно усиливая его. Императору же не терпелось поскорее оказаться на острове, взобраться на золотую и серебряную горы и вывезти оттуда золото и серебро, потрясти денежное дерево и собрать опавшие деньги. Он думал лишь о том, как бы перевезти с острова обе горы, выкорчевать денежное дерево и посадить его во дворце. Ему все казалось, что ветер слишком слабый и корабль плывет невыносимо медленно.

– Нарисуй ветер посильнее! – закричал он Ма Ляну, встав на носу судна. – Нарисуй ветер посильнее! Посильнее!

Ма Лян запрыгнул на стол, стоявший у стены, вытянул руку и несколько раз резко взмахнул кистью. Море заволновалось, парус наполнился ветром, и судно стремительно понеслось к острову. А юноша все рисовал и рисовал ветер. Море грозно взревело, забурлило и покатило гигантские валы. Судно раскачивалось все сильнее и сильнее.

Император испугался, стал махать Ма Ляну и завопил:

– Хватит! Ветер слишком сильный! Не рисуй!

Ма Лян сделал вид, что не слышит его. С каждым новым порывом ветер был все сильнее. Разъяренное море бросало корабль с волны на волну – одна сменялась другой, и каждая была выше предыдущей.

Корабль стал крениться набок. Все пассажиры столпились у противоположного борта, корабль описал круг и накренился на другой бок, тогда пассажиры перебежали к другому борту… Корабль снова описал круг, а с ним и пассажиры.

Толпа теснила императора. Он промок с головы до пят. Вцепившись в мачту на носу судна, он безостановочно кричал:

– Ветер слишком сильный, корабль сейчас перевернется, хватит рисовать!

Но Ма Лян не слушал его, высоко подняв волшебную кисть, он продолжал рисовать вихри.

Над морем закружил настоящий ураган, среди волн появилась воронка – туда и затянуло корабль с императором и его свитой. Он вращался все быстрее и вскоре стал напоминать волчок. Корабль то подпрыгивал над волнами, то снова погружался в воду, как будто сверху кто-то дергал его за незримые веревки.

Император, ни жив ни мертв, все держался за мачту, теперь уже наполовину сломанную, и продолжал кричать:

– Перестань рисовать ветер! Перестань!

Но никто его больше не слышал, а Ма Лян вдобавок изобразил густые черные тучи. Ветер подхватил их и понес к середине моря.

Тучи низко нависли над судном, зарычали громом, засверкали молнией. Император и его свита почти оглохли, а из-за ярких вспышек они не могли разомкнуть глаз, боясь ослепнуть. Императору казалось, что волшебная кисть в руках Ма Ляна стала гигантской и бешено плясала в воздухе, стремительно вращалась. Казалось, это она громыхает и сверкает. Хлынул ливень, потоки воды обрушились на корабль. Казалось, будто кто-то с огромной кисти щедро разбрызгивает тушь.

Волны били все яростнее, вздымались, словно стены, готовые вот-вот сомкнуться и раздавить корабль. Казалось, что вокруг бушует людское море, толпы теснят корабль. Море ревело, клокотали волны – казалось, будто множество людей кричат: «Кисть! Кисть! Кисть!»

Тут корабль подбросило высоко в воздух, затем он упал и, погрузившись в бурлящее море, пошел ко дну. Напоследок император и его свита увидели небо у себя под ногами, а море над головой.

Безбрежное море, бурлящее, яростное море – каким маленьким на его фоне казалось это суденышко – словно пожелтевший листочек в осеннем лесу. Море быстро расправилось с ним…

Эпилог

Вот в таком виде история Ма Ляна по прозвищу Волшебная кисть ушла в народ. Конечно, передавалась она из уст в уста. Ее рассказывали столько раз, что неизбежно в ней появлялись новые подробности. Особенно много версий было по поводу дальнейшей судьбы Ма Ляна.

Одни говорили: «Он вернулся в родную деревню и зажил бок о бок со своими друзьями-земледельцами». Другие утверждали: «Он продолжил странствовать и помогать людям в нужде». А кого-то ни одна из этих версий не устроила, и они уверяли: «Ма Лян уговорил разбойников поднять восстание и сам к ним присоединился».

Юные же слушатели предпочитали другую развязку.

После описанных событий Ма Лян взобрался на самую высокую крышу дворца и огляделся. Вокруг он увидел детей с печальными лицами, ни один ребенок не улыбался. Тогда юноша с волшебной кистью в одной руке и шляпой доули в другой принялся махать им. Затем он начал рисовать длинную-длинную веревку с крюком на одном конце, а дорисовав, забросил ее на небо. Крюк зацепился за большое, пышное облако, и Ма Лян притянул его к себе. На облаке он нарисовал многомного кистей.

Юноша отпустил веревку, и облако с кистями полетело над землей. Кисти тянули облако вниз, и детишки стали сбивать их бамбуковыми шестами, подпрыгивая, срывать их руками, а то и просто подбирать упавшие с земли… У каждого ребенка оказалось по кисти. Они были вне себя от радости и замахали кистями Ма Ляну в ответ.

Однако некоторые дети по-своему пересказывали эту историю: «Все было не так. Ма Лян нарисовал на облаке не кисти, а семена. Эти семена разлетелись повсюду, и из них проросли деревья – они очень походили на магнолии. Дети рыхлили землю вокруг них, поливали их и удобряли, лечили от насекомых. Деревья выросли, и на них распустились цветы, а потом завязались плоды. Плоды эти и оказались кистями. Так у каждого ребенка появилась кисть!»

Кое-кого из детей, конечно, не устраивала ни одна из двух версий: «Все было совсем не так. Стоя на крыше дворца, Ма Лян не рисовал ни кисти, ни семена, он нарисовал большую-большую хлопушку, а внутри нее – много хлопушек поменьше, внутри них – совсем маленькие хлопушки, а внутри них – и вовсе малюсенькие… Потом Ма Лян поджег большую хлопушку, та взлетела в небо и взорвалась. После этого он поджег хлопушки поменьше, те тоже взорвались. Затем поджег совсем маленькие хлопушки, а когда и они взорвались, поджег малюсенькие хлопушки. Взрывы хлопушек окрасили все небо яркими цветами. Как мириады падающих звезд, они взлетали и скользили вниз, оставляя за собой сияющий след. Дети стали подбирать упавшие хлопушки, глядь – а они все с ворсом! Оказалось, что это кисти!»

Некоторые дети добавляли: «Он действительно нарисовал и облако, и хлопушки, и все остальное. И при этом все кисти и на облаке, и на деревьях, и из хлопушек были не обычные, а волшебные, как у самого Ма Ляна».

Дети с тех пор говорили: «Мы все можем называться Ма Лянами, у каждого из нас есть волшебная кисть!»

1946 Возникновение замысла повести-сказки

1954 Автор начинает писать повесть-сказку

1956 Завершение повести-сказки

1957 Вторая редакция

1960 Третья редакция

1966 Утрата рукописи

1990 Восстановление повести-сказки

1991 Окончательная редакция

1992 Рукопись сдана в набор

1993 Повесть-сказка выходит в свет

2000 Выход нового, исправленного издания

Вот бы и у тебя была волшебная кисть[32]!

Как-то перед Новым Годом мама мне шепнула ночью:

«Кто сам в школу соберётся и порядок наведет,

Тем Ма Лян – да-да, тот самый, удивительный художник —

Тихо в дом войдя, в портфели кисть волшебную кладёт».

Пару лет назад – всё так же, вечером предновогодним

К телевизору прилип я, оторвать не в силах взгляд.

Но напала вдруг зевота, и сомкнулись веки плотно —

И в кровать я повалился, про портфель забыв опять!

Спозаранку первым делом шарить бросился в портфеле:

Каждый осмотрел кармашек, только кисти не нашёл.

«Ах, растяпа! Ах, разиня!» – бил себя по голове я,

Но метаться было поздно: шанс упущен, миг ушёл.

Год спустя, учтя ошибки, я до праздника задолго

Внес в дневник напоминанье, чтоб уж точно не забыть.

Ночь заветная настала! Я портфель до блеска щёткой

Вдоль и поперёк начистил, вытряс весь песок и пыль,

Чтоб не потрепались книги, уложил их спинка к спинке,

А тетради аккуратно подписал и в блок связал,

И пенал протёр усердно, не оставив ни соринки,

Поместил на дно линейку, ручки все упаковал…

Острый ножик перочинный, чтобы ластик не поранил,

Я защёлкнул поплотнее и отдельно положил.

Всё по десять раз проверил – идеально собран ранец!

Над столом его повесил, лёг и лампу потушил.

Новый год, день первый, утро. Робко, ко всему готовый,

Я приблизился к портфелю, недоверчиво залез —

И на карандаш наткнулся. А на нём четыре слова:

«Колдовская кисть Ма Ляна». Вот уж чудо из чудес!

Как был рад я, как доволен! Ну а мама мне вручила

Лист бумаги ярко-красный и велела написать:

«В Новый год – с почином новым! Пусть подарит он мне силы

Все свои мечты исполнить, пусть наступит благодать».

И хоть верьте, хоть не верьте – ровно так и получилось!

Этим грифелем я бойко сочинения строчил,

И сложнейшие задачки на мою сдавались милость,

А рисунки выходили – хоть на выставку тащи!

Скажешь, это просто враки?

Колдовство живёт лишь в сказках?

Ты умён, дружок! Не скрою, ты отчасти угадал:

Этот карандаш волшебный в магазине канцелярском

Мать купила – и вложила мне в портфель, пока я спал.

Перед самым Новым годом —

праздник скоро, ты ведь помнишь? —

Наведи порядок в ранце, чтобы тоже обрести

Кисть Ма Ляна. Пусть простую: волшебством её наполнят

Прилежание, упорство и усердие твои.

Об авторе

Хун Сюньтао (1928–2001) также известен под псевдонимами Тянь Е, Тянь Сянъе, Цянь Е. Уроженец уезда Пуцзян провинции Чжэцзян, он был сельским учителем, издавал периодические издания и редактировал приложения к ним. С 1949 года работал редактором литературного отдела Шанхайского военно-контрольного комитета, позже редактировал журналы «Молодежная литература» и «Изучение детской литературы». После окончания «культурной революции» занимался творчеством, был членом Союза китайских писателей и директором Шанхайской ассоциации писателей, членом Китайской кинематографической ассоциации и Общества народной литературы и искусства Китая, исполнительным директором Китайского общества изучения детской литературы.

Литературным творчеством Хун Сюньтао начал заниматься в середине 1940-х годов. Вышли сборники его белых стихов «Праздничные фонари смотрят на тебя» и «Путь усопших», сборник художественной прозы и эссеистики «Мирная деревня», монография «Наслаждение искусством китайской музыкальной драмы», сказки «Ма Лян – Волшебная кисть» и «Как появилась кисть из шерсти хорька», повесть «Жизнеописание целителя от змеиных укусов», «Неровная сцена»; он автор сценариев к фильмам «Волшебная кисть» и «Великая награда», теоретических монографий «Дети. Литература. Писатель», «Теория детской литературы», «Размышления об искусстве детской литературы». Главный редактор книжных серий «Десять лет детской литературы в Китае», «Мир китайских сказок», «Избранные сказки», «Детская литература Тайваня», «Избранные произведения детской литературы Сингапура» и «Мировая детская литература на китайском языке». За монографию «Теория детской литературы» Хун Сюньтао получил награду Первого всекитайского конкурса теоретических монографий по детской литературе; сказка «Ма Лян Волшебная кисть» была удостоена высшей награды на Втором всекитайском конкурсе детской и юношеской литературы; сказка «Как появилась кисть из шерсти хорька» получила от Союза китайских писателей главную награду в номинации «Лучшая литературная сказка для детей»; фильм «Волшебная кисть» удостоился золотой награды Министерства культуры за лучший сценарий, а также неоднократно получал высшие награды на кинофестивалях в Италии, Сирии, Югославии, Польше, Канаде и других странах.

Фотоальбом автора

В детстве(1936)

В молодости

С женой Байся, сыном Цяньхуа и дочерью Цзыцянь (1963)

С женой Байся (1954)

Дома в Чунцине (70-е гг.)

Дома в Чунцине (80-е гг.)

В кабинете (1990)

В Малайзии (1993)

Бронзовая скульптура Ма Ляна высотой 4,2 м, шириной анфас 1,5 м, весом 350 кг. Находится в уезде Пуцзян провинции Чжэцзян у подножия горы Сяньхуашань. Перед скульптурой запечатлен сам Хун Сюньтао (снимок сделан 22 февраля 1994 г. в день установки скульптуры).

Хун Сюньтао похоронен в Шанхае на кладбище Вэйцзяцзяо Сиюань в районе Цинпу. На могиле возвышается бронзовое изображение Ма Ляна, выполненное скульптором Ван Минлуном. Высота скульптуры – 1,65 м, в высоко поднятой правой руке Ма Лян сжимает волшебную кисть, левая нога поднята, как будто он откуда-то бежит, он полон жизненной энергии и задора, он дарит людям желание мечтать. Мальчик рядом с Ма Ляном – внук писателя Хун Юнь (снимок сделан 22 сентября 2002 г. в день торжественного открытия памятника).

Примечания

1

«Записи о Трех царствах» – древний трактат об эпохе Троецарствия (189–280 гг.), написанный в конце III века историком Чэнь Шоу.

2

Война между Китайской Республикой и Японской империей началась до Второй мировой войны и продолжалась до ее окончания (1937–1945).

3

Во время Японо-китайской войны за власть в Китайской Республике боролись разные военные и политические деятели. Центральная армия и «мирная» (Армия мира и строительства государства) враждовали.

4

Цзян Янь (444–505) – поэт и писатель эпохи Южных династий. Чжан Лян (250–186 гг. до н. э.) – советник первого императора династии Хань Лю Бана. Ван Мянь (1287–1359) – художник и поэт эпохи Юань. У Даоцзы (680–740) – художник эпохи Тан.

5

Яодун – дом-пещера, такой тип жилища распространен в Северном Китае, в провинциях Шаньси, Шэньси, Ганьсу и Хэнань.

6

Пань-гуань – божество, ведавшее судьбами людей. Считался помощником Чэн-хуана, бога-покровителя города.

7

Куй-син – божество, помощник бога литературы Вэнь-чана.

8

Слово «магнолия» можно буквально перевести с китайского как «деревянная кисть».

9

Цин – мера площади, равная примерно 6,6 га.

10

Фамилия Ма Ляна – Ма – переводится как «лошадь». Перечисленные художником фамилии означают «корова», «курица» и «собака».

11

В Древнем Китае умершего человека сжигали и верили, что его душа, поднимающаяся в этот момент на небо, бессмертна – человек становился небожителем. Также бессмертными считали святых отшельников, которые жили далеко в горах или в глухих лесах. Согласно легендам, бессмертные летали на журавлях или на облаках.

12

Чигирь – большое колесо с черпаками, которое поднимает воду из рек в оросительные каналы, это упрощает полив полей.

13

Цайшэнь – бог богатства.

14

Речь идет об азартной игре ябао (букв. «делать ставку на драгоценность»). Играют четыре человека. Банкомет, человек напротив него – Тянь Мэнь (Небесные врата), справа от банкомета – Бай Ху (Белый тигр), слева – Цин Лун (Зеленый дракон). Банкомет кидает кость, ставки делаются на игроков.

15

Чи – мера длины, равная 33 см.

16

Бо Лэ – в китайской мифологии бог, отвечающий за лошадей в небесном царстве, он умел оценивать лошадь с одного взгляда. Со временем это имя стало нарицательным, так называли того, кто слыл настоящим знатоком лошадей.

17

Чжан – мера длины, равная 3,2 м.

18

Доу – мера объема, примерно равная ю л.

19

Дань – io доу.

20

Фэншуй – древнее учение о гармонии пространства; считается, что с его помощью можно, например, выбрать благоприятное место для строительства дома или для захоронения.

21

Цунь – мера длины, равная 3,2 см.

22

«Книга перемен» – древний китайский текст, который использовали для гадания.

23

Ли – мера длины, равная 576 м.

24

Бодхисаттвы – буддийские святые.

25

Устойчивое выражение. То же, что «припрятал туз в рукаве».

26

Орган власти, место, где работали чиновники.

27

Канга – тяжелая деревянная колодка, которую надевали на шею заключенному.

28

Считалось, что злые духи боятся громких звуков, поэтому для отпугивания духов обычно взрывали петарды и хлопушки.

29

У ямэней устанавливали «барабаны для жалоб», простые люди пользовались им, когда хотели заявить о несправедливости во всеуслышание.

30

Треножник – бронзовый котел на трех ножках.

31

Разница заключается в иероглифах: имя Цзя Ди (Ж^) и слово «фальшивый» (Жй) похоже звучат.

32

Перевод Никиты Поверинова.

Content

Хун Сюньтао
Ма Лян – волшебная кисть

Предисловие

Глава 1 У подножия горы

Глава 2 Пань-гуань и Куй-син

Глава 3 Ох, как высок порог!

Глава 4 Твердое решение

Глава 5 Канцелярская лавка для знатных особ

Глава 6 Кисть, увиденная во сне

Глава 7 Сон о кисти

Глава 8 Старец с седой бородой

Глава 9 У меня появилась кисть!

Глава 10 Весна посреди осени

Глава 11 Ленивая женщина и азартный игрок

Глава 12 В мешке

Глава 13 Упрямец

Глава 14 Свобода

Глава 15 Фонарь и котята

Глава 16 Ма Лян уезжал все дальше

Глава 17 Минуя заставы

Глава 18 Меня зовут Фэн Лан

Глава 19 Девочка с соломинкой в волосах

Глава 20 Две овчарки

Глава 21 Могила для бумажной птички

Глава 22 Журавлик

Глава 23 Картина с персиком бессмертия

Глава 24 Картина с разноцветным лотосом

Глава 25 Зеленые глаза

Глава 26 Кисть взаймы

Глава 27 В тюрьме и за ее стенами

Глава 28 То ли человек, то ли дух

Глава 29 Судно с зерном

Глава 30 Воздушный змей взлетает в небо

Глава 31 Охранники груза

Глава 32 Куры и собаки

Глава 33 «Ма Лян» продает картины

Глава 34 Кисть настоящая и кисть фальшивая

Глава 35 Изгнание из города

Глава 36 В глуши

Глава 37 Снадобье

Глава 38 Сон о дожде из кистей

Глава 39 Мягкосердечие – признак слабости

Глава 40 На дне ущелья

Глава 41 Земля обетованная

Глава 42 Безумец из храма Вэнь-чана

Глава 43 Знакомое лицо

Глава 44 Надпись, сделанная императором

Глава 45 Пассажир паланкина и носильщик

Глава 46 Славно нарисовано!

Глава 47 Ничего не изменилось

Глава 48 Каша в драгоценном сосуде

Глава 49 Золотые и серебряные горы и денежное дерево

Глава 50 Яростное море

Эпилог

Вот бы и у тебя была волшебная кисть!

Об авторе

Фотоальбом автора

Примечания