Лу Яо

Судьба

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной программы «Культура России (2012–2018 годы)»

Перевод В. И. Семанова

Слово автора к русскому изданию 1988 года

Ваша замечательная литературная традиция оказала большое влияние на мою жизнь и творчество, поэтому я всегда питал особые чувства к вашей стране. Увидеть свою повесть в переводе на русский язык для меня большая честь. Я пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить за это издательство «Молодая гвардия», которое хорошо известно в нашей стране. Многие китайские читатели знают, что именно в этом издательстве увидел свет знаменитый и очень дорогой для нас роман Н. Островского «Как закалялась сталь». Вы можете догадаться, какие чувства я в связи с этим испытываю.

Лу Яо

От переводчика

С повестью Лу Яо «Судьба» (1982) я познакомился еще в Москве, до недавней поездки в Китай. Тогда было уже известно, что Лу Яо принадлежит к тем китайским писателям, которые вышли на литературную арену после «культурной революции». Повесть «Судьба» – его первое сравнительно крупное произведение, вызвавшее в Китае большой отклик. Она привлекала прежде всего тем, что рисовала и деревню, и город, отражала самые современные жизненные коллизии, хотя и прошлое порою делалось в ней предметом воспоминаний. Вокруг этой повести возникли споры как среди читателей, так и среди критиков, но в конце концов новый автор был признан и стал одним из лауреатов Всекитайского литературного конкурса 1983 года.

Потом я увидел фильм по повести Лу Яо, обошедший многие страны мира. Он был лиричен и красочен (особенно хорошо изображалась в нем деревенская свадьба), но все-таки уступал повести в раскрытии социальных конфликтов, например, в обрисовке отрицательных персонажей, в отражении жизни города. И, наконец, в Китае я встретился с самим Лу Яо: человеком очень простым и в то же время умным, вдумчивым; чуть старше, чем я себе представлял. Он уже заместитель председателя Союза писателей провинции Шэньси – одной из северных провинций, которые дали Китаю и всему миру такого замечательного прозаика, как Чжао Шули, известного в нашей стране рассказами «Женитьба молодого Эрхая», «Песенки Ли Юцая» и другими колоритными произведениями о китайских крестьянах.

Характерно, что недавний роман Лу Яо – «Обыкновенный мир», появившийся в 1986 году, тоже посвящен деревне и возвращает читателей к периоду «культурной революции», из-за которой погиб Чжао Шули. Автор добивается широкого охвата исторической действительности, активного использования национальных традиций. Одновременно Лу Яо связан и с европейской культурой, с русским творческим наследием.

Сейчас, когда в Китае происходят большие перемены в общественной жизни и стала актуальной проблема восприятия западной культуры, знаменательными оказываются мысли Лу Яо о том, что для писателя одинаково важны и творческая свобода, и чувство социальной ответственности: «Мы не можем потакать низменным эстетическим запросам определенной части общества»; «Писатели никогда не должны утрачивать ощущения того, что они – простые труженики. Если мы начнем с прохладцей относиться к трудовому народу, то наши сочинения превратятся в траву без корней».

Отсюда вытекает еще одна важная мысль Лу Яо – о том, что корни нации прежде всего – в деревне. Этим повесть «Судьба», как и многие другие современные китайские произведения, близка к нашей «деревенской» прозе. Автор не идеализирует простых людей, показывает равно как их трудолюбие, бескорыстие, честность, так и недостаточную культурность, боязнь спорить с деревенским руководством. И все-таки именно крестьяне – при всех необходимых оговорках – становятся в повести средоточием нравственного начала.

В Китае последних лет развилась целая «литература поисков корней», но это не совсем то, что предлагает нам Лу Яо, а скорее идеализация старины и первозданных сил в духе китайского почвенничества или латиноамериканского «магического реализма». О такой литературе Лу Яо как раз говорит с осуждением: «Еще неизвестно, стоит ли призывать всех писателей и художников удаляться в “первобытные леса” для “поисков корней”».

Разумеется, в повести молодого автора, да еще написанной после длительного периода упадка китайской культуры, отнюдь не все безупречно и в развитии художественной мысли, и в стилистической палитре. Тем не менее «Судьба» привлекает необычным для современной китайской литературы вниманием к любви, отчетливой социальностью, преподнесенной в достаточно мягкой форме. Недаром в аннотации к китайскому изданию сказано: «Повесть изображает сложные жизненные коллизии. В ней сплетаются воедино город и деревня, общество и семья, взлеты и падения, надежда и раскаяние, любовь и тоска. Все это складывается в правдивую картину современной общественной жизни».

Глава первая

К вечеру небо заволокло густыми тучами, земля, до этого дышавшая жаром и заполненная звуками, вдруг затихла, и даже самые шумные насекомые перестали стрекотать, как будто в нетерпеливом ожидании. Ни ветерка, ни пылинки. Лягушки вылезли из реки на берег и бессильно зашлепали к посевам, к дороге. Вокруг по-прежнему было жарко, как в парильне, но с западных гор плыли все новые черные тучи. На горизонте уже сверкали первые молнии, однако грома не было слышно – вместо него раздавался какой-то непрерывный глухой треск, внушавший людям страх: приближалась сильная гроза.

В этот самый момент Гао Цзялинь, временно работавший деревенским учителем, перешел вброд речку и почти бегом возвращался в свою деревню Гао. Он только что участвовал в совещании деревенских учителей в правлении коммуны, по дороге изрядно вспотел и сейчас нес майку и красивую синюю рубашку в руке. Взобравшись на каменистый берег, он уже на пороге дома услышал басовитый гул, доносившийся издалека.

Отец Цзялиня сидел на корточках на кане[1] и курил трубку, задумчиво теребя седую бородку. Мать, ковыляя на своих бинтованных ножках, несла на кан еду. Когда старики увидели сына, их сморщенные лица, напоминавшие грецкие орехи, тотчас расцвели. Оба были просто счастливы, что сын успел вернуться до грозы. К тому же им казалось, что он отсутствовал не пять дней, а пять лет.

Гао Юйдэ тут же подошел к керосиновой лампе и, улыбаясь, начал поправлять фитиль. В комнате сразу стало светлее. Старик пошамкал губами, но ничего не сказал. Мать поспешно убрала со стола грубые кукурузные пампушки и, подойдя к плите, принялась готовить сыну яичницу да лепешки из белой муки; затем вернулась к кану, подобрала брошенную сыном рубашку и накинула ему на плечи с ласковым ворчанием:

– Вот негодник, простудишься!

Цзялинь ничего не ответил, только снова сбросил рубашку и, даже не снимая туфель, лег на свою постель, отвернулся к окну.

– Мама, не готовь ничего, я не голоден…

Старики тревожно переглянулись, и их лица опять стали похожи на грецкие орехи. Мать дрожащим голосом произнесла:

– Цзялинь, тебе что, нездоровится?

– Нет.

– Может, повздорил с кем? – подхватил отец.

– Нет, нет…

Цзялинь никогда не вел себя так! Каждый раз, возвращаясь из города, он им обо всем рассказывал, да еще приносил кучу съестного: хлеб, пирожные и прочее, и совал им в руки, говоря, что зубы у них уже плохие, а эти продукты и мягкие, и полезные. Сегодня у сына наверняка что-то стряслось, иначе не тосковал бы. Глядя на печальное лицо жены, Гао Юйдэ машинально выбил свою трубку о кирпичный край кана, достал из-за пазухи платок и вытер вспотевший лоб. Затем подвинулся к сыну:

– Цзялинь, что же все-таки случилось? Расскажи нам! Погляди, как мать волнуется!

Юноша медленно приподнялся, словно тяжело раненный. По-прежнему не глядя на родителей, он потухшим голосом произнес:

– Я больше не смогу преподавать…

– Что ты такого наделал? О небо! – Мать уронила на плиту черпак из тыквы-горлянки, и он раскололся надвое.

– Разве у вас сокращают учителей? – добавил отец. – Ведь в последние годы все новых набирали, почему вдруг сейчас сокращают?

– Нет, не сокращают… Если меня отстраняют от преподавания – это не значит, что других не берут!

Тут только старики начали кое-что понимать. Отец как можно мягче спросил:

– Кого же берут?

– Кого, кого! Известно кого – Саньсина! – Цзялинь яростно бросился на постель и закрылся с головой одеялом.

Старики точно одеревенели. А за окном все сильнее стучал дождь, выл ветер, гремел гром. Оконная бумага[2] непрестанно озарялась всполохами молний.

Парень по-прежнему лежал, закрывшись с головой одеялом. Серьезный удар для семьи! Когда Цзялинь, закончив школу, не прошел в вуз, он уже натерпелся достаточно. К счастью, его взяли в деревенские учителя, и он мог не работать в школе, а по-прежнему учиться, хотя бы самостоятельно, и заниматься своей любимой литературой. За три года учительства он даже опубликовал в местной газете несколько стихотворений и очерков. Теперь всему конец, придется вслед за отцом вкусить тяжелого крестьянского труда. Хотя он никогда не работал по-настоящему на земле, но все-таки был крестьянским сыном и знал, каково хлеборобу в этом бедном горном районе. Он вовсе не презирал крестьян, но и не мечтал принадлежать к ним и честно говорил себе, что учился больше десяти лет не для того, чтобы, как отец, стать «хозяином земли», а фактически – ее рабом.

Для Юйдэ и его жены сегодняшняя новость тоже была подобна удару палкой. Первым делом у них болела душа за своего единственного сына, которого они с детства холили, оберегали от всякого горя – он просто не выдержит каждодневного изнурительного труда! Кроме того, учительский заработок Цзялиня помогал им в эти годы жить сравнительно безбедно, а если сын займется непривычной работой, проку будет гораздо меньше. Сами они состарились, сил уже не столько, как прежде, когда они вдвоем, копаясь в земле, могли позволить сыну учиться. При мысли обо всех последствиях этого отец начал жаловаться вслух:

– Да, Минлоу, это уж ты переборщил! Здорово переборщил! Пользуешься тем, что ты партийный секретарь объединенной бригады[3], и думаешь, что любые пакости можешь делать? Мой Цзялинь уже три года успешно отслужил, а твой Саньсин едва школу закончил! Как у тебя хватило совести обижать моего сына? Ты прогневал небо, Минлоу, оно тебя не пощадит! О мой бедный сын…

Юйдэ в конце концов не выдержал и заплакал, слезы потекли по его морщинистому лицу прямо на седую бороду. Услышав этот плач, Цзялинь снова вскочил.

– Чего вы ревете? Я еще потягаюсь с этим щенком, жизни своей не пожалею! – закричал он и спрыгнул с кана.

Старик испугался, тоже соскочил с кана и схватил сына за руку. Мать со всей скоростью, какую позволяли развить бинтованные ножки, бросилась к двери и закрыла ее своей спиной. Цзялинь оказался буквально зажат между всполошившимися родителями.

– Тьфу! – в сердцах сплюнул он. – Я вовсе не собираюсь убивать его, а только хочу написать на него жалобу. Мама, дай мне ручку со стола!

Но это объяснение ничуть не успокоило стариков, им было бы легче, если б парень начал крушить в доме мебель. Отец, ни на секунду не отпуская Цзялиня, взмолился:

– Сынок, ни в коем случае не ввязывайся в это дело! Минлоу может дойти хоть до самого неба, в правлении коммуны, в уезде у него свои люди… Пожалуешься на него – ничего не добьешься, а нас он со свету сживет! Я уже стар, не выдержу такого, да и ты не выдержишь его мести – молод еще…

Мать, подскочив, схватила Цзялиня за другую руку и тоже принялась умолять:

– Сынок, хороший мой, папа верно говорит! Минлоу – человек подлый. Если ты пожалуешься на него, нам всем жизни не будет…

Цзялинь только гневно сопел:

– Чем терпеть такие издевательства, лучше уж схватиться с этим сукиным сыном! Заяц и то кусается, если его загонят, а человек тем более. Неважно, сумею ли я победить, но пожаловаться на него должен!

Он с силой дернулся, пытаясь вырваться из рук родителей, однако те вцепились в него еще крепче. Мать, покачиваясь, чуть не падая, снова взмолилась:

– Сынок, хороший мой, ты что, хочешь, чтоб я на колени перед тобой встала?

Цзялинь страдальчески мотнул головой:

– Нет, нет, мама, не надо так, я послушаюсь вас, не буду подавать жалобу.

Тут только старики отпустили сына и начали утирать слезы. Цзялинь, бессильно понурив голову, присел на кан. За окном уже не полыхала молния, но дождь лил как из ведра. От реки доносился страшный звериный рев паводка.

Мать, немного успокоившись, достала из сундука синюю полотняную куртку и накинула на обнаженные плечи сына. Потом вздохнула и снова пошла к плите готовить ужин. Отец дрожащими руками набил трубку, но долго не мог прикурить, с десяток спичек извел. О лампе совсем забыл. Наконец он затянулся, сгорбившись, приблизился к сыну и задумчиво промолвил:

– Нам ни в коем случае нельзя жаловаться на него, надо поступить хитрее!

Цзялинь удивленно поднял голову. Как же отец собирается наказать Минлоу?

Гао Юйдэ сидел с заговорщицким видом и молча курил. Наконец он поднял свое морщинистое лицо и степенно сказал:

– Слушай, ты не только не должен жаловаться на Минлоу, но и когда увидишь его, будь к нему почтителен. Не хмурься, а улыбайся! Он сейчас наверняка думает о том, как мы будем себя вести… – И добавил, обернувшись к жене: – Ты тоже слушай и тоже улыбайся, если встретишь Минлоу или кого-нибудь из его домашних. Он в этом году не посадил баклажанов, так ты завтра отнеси ему несколько штук с нашего участка. И сделай это тихо, чтоб люди не подумали, будто мы к нему подлизываемся. Эх, как ни говори, а судьба Цзялиня зависит от него! Мы люди маленькие и вести себя должны соответственно… Ты поняла меня?

– Поняла! – всхлипнув, откликнулась жена.

Глава вторая

В последний месяц Цзялинь все время ложился рано, а вставал очень поздно, но на самом деле спал совсем немного, потому что всю ночь лежал с открытыми глазами. Не отдых, а сплошная пытка. Только к рассвету, когда родители ощупью поднимались и в деревне уже начинался людской гомон, он забывался сном. Юноша смутно слышал, как мать носит со двора хворост, раздувает мехами огонь в плите, как отец забирает свою мотыгу и отправляется в горы, да еще наказывает жене, чтобы кормила сына получше… – только тогда Цзялинь, глотая слезы, засыпал.

Сейчас почти полдень. Пытаться заснуть снова бесполезно, однако и вставать не хочется. Цзялинь нащупал рядом с подушкой пачку сигарет, в которой оставалось лишь несколько штук, закурил, жадно затянулся. В последнее время он курил все чаще, даже пальцы на правой руке закоптились и пожелтели. Но запас сигарет иссяк, купить их не на что. Раньше, когда он работал учителем, то каждый месяц получал, кроме трудодней, несколько юаней, тогда на сигареты хватало…

Цзялинь выкурил одну за другой две штуки и только тогда окончательно проснулся. Хотелось еще третью, но в пачке сбереглась всего одна сигарета, он решил оставить ее на потом.

Начал одеваться – медленно, будто во сне. Наконец спустился с кана, зачерпнул воды, смочил полотенце и протер опухшие глаза. С ковшом в руках вышел во двор помыться – здесь был совсем другой мир! Яркое солнце буквально ослепляло, небо было таким голубым, будто его только что вымыли, а по нему тихо плыли белоснежные облака. В долине реки зелеными ковриками расстилались поля кукурузы – до самых западных гор. По обе стороны долины тоже высились горы, над ними витала красивая голубая дымка. На большинстве склонов, обращенных к солнцу, были пшеничные поля; некоторые из них уже успели перепахать, и они темнели бурой землей; другие, еще не перепаханные, выгорели на солнце и напоминали серовато-белые бараньи шкуры. На перепаханных полях начали подниматься посевы проса и гречихи, которые кое-где окрашивали землю в бледно-зеленый цвет. По долине растянулось несколько деревень, все в рощицах финиковых деревьев[4], так что домов почти не было видно. На току в каждой деревне стояли копны соломы, похожие издалека на шляпки желтых грибов.

Взгляд Цзялиня упал на одну из этих финиковых рощиц. Он боялся смотреть туда и в то же время не мог не смотреть. Там, среди зелени, виднелось два невысоких кирпичных дома – это была школа, в которой он проработал три года.

В школе училось больше ста учеников из нескольких окрестных деревень. В ней было всего пять классов[5], а потом приходилось учиться в неполной средней школе на центральной усадьбе коммуны. Цзялинь был руководителем пятого класса, вел там арифметику и родную речь, да еще преподавал музыку и рисование для всех остальных классов. В школе он пользовался большим уважением, и вдруг все это исчезло!

Цзялинь отвернулся, присел на каменистом берегу на корточки и начал чистить зубы. В деревне тихо. Все мужчины ушли работать в горы, а ребятишки резвятся где-то за околицей. Слышен только скрип мехов, которыми прилежные хозяйки раздувают огонь, чтобы накормить обедом своих мужей и детей; над многими домами уже поднялись голубые струйки дыма. Из зарослей тополей и ив по берегам реки несется тревожно-монотонная песня кузнечиков.

Чистя зубы, Цзялинь видел, как мать, сгорбившись, пропалывает на приусадебном участке баклажаны; ее седые волосы блестят под солнцем. Его охватило мучительное чувство стыда. Родители целыми днями в хлопотах, а он все дома киснет. В горы на работу не ходит, только пищу для пересудов дает. Односельчане к подлостям Гао Минлоу уже привыкли, а вот к бездельникам, наверное, никогда не привыкнут. Лодырей крестьяне всегда презирают. Нет, больше так не может продолжаться! Он должен признать свое нынешнее положение – все-таки он потомственный крестьянин.

Гао Цзялинь уже хотел вернуться в дом, как вдруг услышал за спиной:

– Учитель Гао, можно вас на минутку?

Юноша обернулся и увидел бригадира Ма Шуаня из заречной деревни. Ма Шуань был неграмотным и все же представлял свою деревню в административном комитете школы, постоянно участвовал в школьных собраниях, поэтому Цзялинь его хорошо знал. Это был очень простой, даже наивный, но в общем неглупый парень, весьма искусный и в полевых работах, и в торговле. На сей раз он выглядел не совсем обычно: серая нейлоновая рубашка, поверх нее, несмотря на жару, еще голубая синтетическая куртка, на голове – военная фуражка, на загорелой дочерна руке – позолоченные часы с браслетом. Новенький велосипед был разукрашен под стать его одежде: весь перевит разноцветными лентами, даже на спицы приделаны пестрые бархатные шарики. Несколько смущенный своим нарядом, Ма Шуань натужно улыбался, а Цзялинь при виде его, напротив, забыл о своих печалях, развеселился и воскликнул:

– Ишь как разрядился! Чистый жених! Ты куда едешь?

Ма Шуань покраснел, но улыбаться не перестал:

– За невестой ездил. Мне сватают вторую дочку Лю Либэня из соседней деревни.

– Цяочжэнь, что ли?

– Ее самую.

– Так ты у нас лучшую невесту из-под носа выхватываешь! – засмеялся Цзялинь. – Знаешь, ее называют «первой красавицей долины»?

– Знаю. Фрукт-то хорош, да, боюсь, мне не по зубам! Я уже который раз к ним езжу, ее родители не против, а вот сама она даже не выходит ко мне. Наверное, думает, я черен слишком да необразован. Лицом она и впрямь белее моего, а вот образования не больше: и нескольких иероглифов не знает! Да, сейчас бабы здорово зарвались!

– А ты потише к ней подходи, не торопись! Попить хочешь? Заходи в дом!

– Нет, я уж вдоволь у будущего тестя нахлебался! – ответил Ма Шуань. Он поглядел на свои золоченые часы, попрощался и, сев на велосипед, поехал к реке. Цзялинь, прислонившись к финиковому дереву, смотрел, как его фигурка пропадает в зеленом море кукурузы, потом непроизвольно взглянул на дом Лю Либэня.

Лю Либэнь не имел никакой видной должности и тем не менее считался вторым в деревне человеком после Гао Минлоу. Очень был ловок, давно занимался спекуляцией, а в последние два года развернул торговлю и греб столько денег, что на лошади не увезешь. Крестьяне всегда уважают богатых людей, однако для уважения к Лю Либэню у них была и дополнительная причина: дело в том, что его старшая дочь Цяоин два года назад вышла замуж за сына Гао Минлоу. Породнившись, двое первых людей деревни стали просто ее диктаторами. Только у них были настоящие добротные дома, окруженные крепкими заборами. Эти дома стояли в разных концах деревни, словно тигр и дракон, приготовившиеся к прыжку.

Цзялинь в отличие от своих односельчан не очень уважал этих хозяйчиков и тем более не завидовал им, кто по своим душевным качествам далеко уступают простым крестьянам. Гао Минлоу несправедлив и, пользуясь данной ему властью, обижает подчиненных, обманывает начальство, словом, ведет себя как мелкий князек. Он заграбастал даже все способности, отпущенные природой его семье: оба его сына на удивление глупы. Младший, Саньсин, без протекции и до последних классов бы не дотянул. А Лю Либэнь умеет только деньги заколачивать и двух своих старших дочерей в школу не отдавал, считая, что ученье – пустая трата денег. Девчонки красивы, как цветы, и сообразительны, да до сих пор неграмотны. Правда, младшую дочь, Цяолин, он все-таки пустил учиться, и скоро она должна закончить среднюю школу.

Сейчас Цзялинь стоял на каменистом берегу и негодовал не столько на Гао Минлоу и Лю Либэня, сколько на самого себя: да, он презирает их, но до чего сам-то докатился? Эх, не будь в деревне Гао Минлоу, можно было бы, пожалуй, остаться на всю жизнь крестьянином, но теперь он обязательно должен перерасти своего обидчика, стать сильнее его, а для этого нужно уйти из деревни! Здесь ему не справиться с такими людьми, как Гао Минлоу.

Он отнес в дом тазик для мытья и зубную щетку, открыл сундук и стал искать чистую одежду, чтобы искупаться в заводи под огородами. Тут он наткнулся на военную гимнастерку, и лицо его посветлело. Эту гимнастерку ему подарил дядя – младший брат отца, служивший в Синьцзяне, и Цзялинь берег ее пуще драгоценности.

Дядя еще мальчишкой ушел на фронт, только после революции 1949 года отыскал их семью, но за несколько десятков лет так и не смог побывать в родной деревне, а лишь время от времени присылал письма да немного денег – вот и все их родственные связи. Сейчас он уже заместитель политкомиссара дивизии, семья Цзялиня очень гордилась этим, но никакого серьезного влияния он на их жизнь не оказывал.

Держа в руках гимнастерку, Цзялинь подумал, что надо бы написать дяде письмо и рассказать о своих злоключениях: может быть, он подыщет ему какую-нибудь работу в Синьцзяне. Конечно, он у родителей единственный ребенок, они его будут удерживать, но написать дяде все-таки надо.

Родителей он надеялся уломать, поэтому тут же уселся за стол и, употребив все свои литературные способности, сочинил трогательное письмо. Завтра в городе будет базарный день, можно отослать письмо с кем-нибудь из тех, кто поедет на базар.

Этот неожиданно возникший вариант несколько успокоил его, даже обрадовал. Юноша натянул на себя гимнастерку, выскочил из дома и быстро пошел вверх по реке, к пестреющим вдали огородам. Августовские поля, да и горы, поднимавшиеся друг за другом уступами, все зеленели. Кукуруза в долине вымахала в человеческий рост, на каждом ее стебле красовались початки, из макушек которых высовывались розовые кисточки. На горных склонах цвели фасоль, соя, горох, картошка, и их красные, белые, желтые, голубые цветы как будто вспыхивали среди безбрежного зеленого моря. Крестьяне уже дважды пропололи свои посевы, недавно прошел благодатный дождь, поэтому никаких признаков засухи не было видно: напротив, вся зелень выглядела влажной, сочной, крепкой и вселяла в людей чувство радости и покоя.

Цзялинь шел легко, отбросив свои печали, молодая кровь играла. Он сорвал розовый цветок ветреницы и, крутя его в руках, миновал капустное поле, подошел к заводи. Здесь он быстро разделся, забрался на скалу, выглядывавшую из воды, и присел на корточки. Его тело было стройным, крепким, натренированным физкультурой. Кожа немного смуглая, нос крупный, глаза большие, карие, брови слегка изогнутые, как две сабли, волосы пышные, будто специально взбитые. Особенно хорош был Цзялинь, когда задумывался и хмурился – в эти минуты он становился настоящим образчиком притягательной мужской красоты.

Классическим спортивным прыжком он прыгнул со скалы, описал в воздухе красивую дугу и без малейшего плеска ушел в воду. Он долго плавал разными стилями, потом вылез на мелководье, вымылся с мылом и голым улегся на скале под персиковым деревом. Это дерево посадил старый холостяк Дэшунь, который частенько срывал с него персики и раздавал их деревенским ребятишкам.

Цзялинь лежал на гимнастерке, положив руки под голову и расслабившись. Сквозь просветы между листьями он смотрел на голубое небо, которое казалось ему таким же чистым, как вода. Был уже полдень, но юноша не думал о времени. Он слышал лишь далекое, нежное журчание реки, похожее на звуки скрипки.

Вдруг с кукурузного поля раздольно донесся женский голос:

Уточки в речке сзади,

Гусоньки – впереди,

И всякая рада,

Коль милого углядит.

Голос был красив, звонок, хотя и грубоват. Хорошенько вслушавшись, Цзялинь понял, что это поет Цяочжэнь, вторая дочь Лю Либэня. Он сразу вспомнил нелепый вид Ма Шуаня, ездившего к ней свататься, и невольно рассмеялся: «Твой милый специально приезжал к тебе, так ты спряталась, а теперь ходишь и поешь про милого!»

Тут он услышал шорох в кукурузе совсем недалеко от себя и почувствовал, что Цяочжэнь идет прямо сюда. Он кое-как натянул на себя одежду и еще не успел застегнуть последнюю пуговицу, когда девушка уже стояла перед ним, держа в руках корзину нарезанной травы. Она была мало похожа на деревенскую – и своей красотой, и полным отсутствием вульгарности. Это сказывалось даже в ее одежде: зеленых синтетических брюках под цвет травы и розовой рубашке, воротник которой был завернут на застиранную синюю куртку.

Цяочжэнь смущенно скользнула взглядом по Цзялиню, отвела свои большие влажные глаза и, достав из-под травы в корзине спелую дыньку, протянула ее юноше:

– Ешь! Страсть какая сладкая! Это с нашего участка, я сама сажала…

Она попыталась вытереть дыньку чистым цветастым платком, но Цзялинь остановил ее:

– Я сейчас не хочу есть, потом…

Девушка собиралась что-то сказать, однако заколебалась, опустила голову и пошла по тропинке к берегу. Цзялинь положил дыньку рядом с собой, машинально глядя вслед девушке. Внезапно Цяочжэнь обернулась, их взгляды встретились. Юноша рассерженно отвел глаза и снова лег: да, она была красавица, но одновременно и родственница Гао Минлоу!

Цзялинь действительно хотел сейчас вовсе не есть, а курить. Он прекрасно знал, что у него нет ни сигарет, ни самосада, и тем не менее стал шарить по карманам в поисках табака.

– Сынок, идем скорее обедать! Чего ты там лежишь! – раздался с берега голос отца.

Юноша встал, засунул дыньку в карман и лениво пошел на зов. Взобравшись на берег, он первым делом взял у отца трубку, глубоко затянулся и тут же согнулся в кашле.

– Никогда не кури самосада, он слишком крепкий! – заворчал отец, отбирая у него трубку. – Я сейчас работал в горах и вот что надумал: завтра в городе базарный день, так пусть твоя мать напечет пампушек, а ты их продашь. У нас ведь ни денег, ни керосину, ни соли почти не осталось… Заодно и сигарет себе купишь!

Цзялинь утер слезы, выступившие от кашля, и распрямился. Отец глядел на него, ожидая ответа, но юноша не торопился, а размышлял. Он сразу вспомнил про письмо, которое написал дяде, и подумал, что в городе сможет сам его отправить. Поэтому он согласился пойти на базар.

Глава третья

Вскоре после завтрака Цзялинь вышел на дорогу, которая вела из их долины в уездный город, и увидел множество крестьян, спешащих на базар. За последние два года политика в отношении деревни изменилась, индивидуальную деятельность уже не прижимали, поэтому базары, торговля вновь обрели свой смысл в жизни крестьян.

Некоторые парни ехали на велосипедах, увитых разноцветными лентами, в новой одежде, явно предназначенной для свиданий или смотрин. На загрубевших ногах красовались нейлоновые носки и туфли из искусственной кожи, головы были гладко причесаны, на чисто вымытых лицах читалась нескрываемая радость. Ведь парням предстояло повидаться с невестами, друзьями, сходить в кино, магазины, купить модные вещи… Но основная масса крестьян что-нибудь несла: хворост, овощи, яйца, кудахтающих кур, визжащих поросят. Другие толкали перед собой тележки, тащили на веревках баранов или ослов. Среди толпы шли сапожники, жестянщики, столяры, каменщики, штукатуры, валяльщики, бондари, корзинщики, бродячие лекари, гадальщицы, игроки в кости, воры, мошенники… От их многочисленных ног над дорогой поднимались клубы пыли.

Когда Цзялинь со своей корзиной пампушек влился в этот поток, он сразу пожалел, что послушался отца. Ему казалось, что все прохожие смотрят на него и думают: как он, уважаемый учитель, вдруг идет торговать на базар, точно старая бабка! Испытывать это было мучительнее, чем тысячи укусов, но поделать ничего нельзя. Сама жестокая судьба загнала его на эту пыльную дорогу, иначе он не способен начать новую жизнь. В доме действительно нет ни денег, ни керосина, ни соли, родители уже стары. Как же он, молодой, сильный парень, может сидеть без дела и даром есть их рис?

Цзялинь еще крепче сжал ручку корзины, опустил голову и, стараясь смотреть только под ноги, быстро зашагал в город. Тут он вспомнил, что перед уходом отец советовал ему не просто стоять с пампушками, а зазывать покупателей. Ведь если он не будет кричать, кто поймет, для чего он стоит?

Дойдя до небольшого перекрестка, от которого отходила в стороны канава, Цзялинь решил пойти по этой канаве и где-нибудь потренироваться в зазываниях. Он осторожно оглянулся, словно делая постыдное дело, прошел по канаве так далеко, что уже потерял из виду дорогу, и здесь, в совершенно безлюдном месте, остановился. Но сил кричать не было. Юноша раза два открыл рот – все без толку, его даже пот прошиб. Вокруг стояла полная тишина, лишь из куста с какими-то голубыми цветами выпорхнула стайка снежно-белых бабочек, да из зарослей на склонах доносился пряный запах полыни. Было такое впечатление, что весь мир замер и ждет его крика: «Паровые пампушки!..»

О, как это мучительно и позорно – все равно что в огромном зале при скоплении народа учиться лаять по-собачьи! Но Цзялинь решил не отступать. Тыльной стороной ладони смахнув со лба пот, он яростно глотнул слюну, закрыл глаза и закричал:

– Паровые пампушки!

Эхо в горах тут же разнесло его натужный крик. Долго Цзялинь стоял возле пустынной канавы, потом с трудом вернулся к дороге и продолжил путь в город. От их деревни до города было всего пять-шесть километров, но Цзялиню этот путь показался бесконечным.

Когда он дошел до места, где их речка Лошадиная сливалась с Уездной, город был уже на виду. Весь противоположный склон усеяли дома – высокие, низкие, одноэтажные, многоэтажные, почти одинаково серые, но хранящие для него ту же притягательную силу, что и прежде. Он никогда не видел других городов, поэтому уездный центр казался ему большим городом, даже иным миром. Все это было для него знакомым, родным. Тут он учился в средней школе, впервые познал жизнь; тут зародились его мечты о будущем. Школа, стадион, бассейн, улицы, кинотеатры, магазины – всем этим он мог наслаждаться еще три года назад.

Сейчас он снова оказался здесь, но уже не веселым юношей в чистой одежде, пахнущей мылом, с гордо выпяченной грудью, на которой красовался значок лучшей школы города, а обыкновенным крестьянином, спешащим на базар с корзиной пампушек. Цзялинь помрачнел. Он облокотился о каменные перила моста через Лошадиную и почувствовал, что у него кружится голова. Люди непрерывным потоком шли мимо него и вливались в улицы. Вдалеке, над самым центром города, стояло огромное облако пыли, слышался разноголосый гомон, напоминающий жужжание пчел.

И тут у Цзялиня мелькнула еще более страшная мысль: а что, если он встретит кого-нибудь из своих соучеников? Он беспокойно вскинул голову и огляделся. Может быть, вернуться? Нет, это немыслимо, в доме не осталось ни монеты. Если он вернется с полпути, родители вряд ли что-нибудь скажут, но в душе наверняка расстроятся – не столько из-за непроданных пампушек, сколько из-за того, что у них такой никчемный сын. Раз уж он пришел сюда, то непременно должен добраться до рынка.

Перейдя мост, Цзялинь направился в южную часть города, где продавали главным образом свиней, рис и овощи. Народу здесь было меньше, чем на центральном рынке, в основном крестьяне, так что однокашников он вряд ли встретит. Но когда Цзялинь проходил мимо автостанции, вся кровь вдруг бросилась ему в голову: у дверей станции он увидел Хуан Япин и Чжан Кэнаня, с которыми прежде учился в одном классе. Скрываться было уже поздно: они заметили его и пошли навстречу.

Цзялинь в ярости был готов отшвырнуть от себя корзину с пампушками, однако бывшие одноклассники уже приблизились, и ему пришлось пожать Чжан Кэнаню руку. На вопрос, что он делает здесь с корзиной, Цзялинь тут же соврал, будто идет к родственнику.

Хуан Япин горячо воскликнула:

– А ты здорово шагнул вперед! Я читала в районной газете твои очерки и, признаюсь, позавидовала! Главное – стиль превосходен, я даже выписала себе несколько отрывков…

– Ты все еще преподаешь в деревенской школе? – спросил Чжан Кэнань.

Цзялинь мотнул головой и горько усмехнулся:

– Нет, меня заменили бригадирским сынком, так что я сейчас превратился в рядового коммунара!

– Выходит, для учебы и творчества у тебя совсем мало времени? – обеспокоилась Хуан Япин.

– Чего-чего, а времени у меня хватает! – все с той же горькой усмешкой продолжал Цзялинь. – Ведь сказал же один поэт: «Мы заступами пишем стихи на безбрежном теле земли!»

Одноклассники прыснули, оценив его юмор.

– А вы в командировку? – спросил Цзялинь, чувствуя, что в их отношениях, прежде чисто товарищеских, появилось что-то особенное.

– Я – нет. Это Кэнань едет в Пекин, чтобы купить для своей организации цветной телевизор. А я просто гуляю… – ответила Хуан Япин, несколько смущенная.

– Ты все еще работаешь в отделе продовольствия? – обратился Цзялинь к Чжан Кэнаню.

– Нет, недавно меня перевели в продмаг.

– Не просто перевели, а повысили, сделали начальником, точнее – заместителем директора! – вмешалась Хуан Япин, насмешливо скривив губы.

– Да, – как ни в чем не бывало подхватил Чжан Кэнань. – Так что если тебе понадобятся редкие сигареты или вино, я постараюсь организовать. Других способностей у меня нет, а организовывать кое-что умею. Ведь в деревне сейчас трудно достать что-нибудь приличное.

И хотя сказал он это достаточно дружелюбно, Цзялинь, уязвленный своим нынешним положением, усмотрел в его словах подвох, желание подчеркнуть собственное превосходство. Он мигом вспыхнул, ответив довольно высокомерно:

– Если мне что-нибудь понадобится, достану сам, а не буду утруждать однокашников!

Чжан Кэнань нахмурился. Хуан Япин, чувствуя, что разговор не клеится, поспешила перевести его на другую тему:

– Цзялинь, если сегодня после обеда у тебя будет время, заходи к нам на радиостанцию, поболтаем! С тех пор, как мы закончили школу, ты ни разу даже не заглянул к нам. Я вижу, ты все такой же гордый!

– Вы сейчас возвысились, а я стал простым крестьянином, мне до вас не дотянуться! – снова понесло Цзялиня. Когда он чувствовал себя униженным, он говорил очень резко и язвительно. Чжан Кэнань уже не мог выдержать этого. На счастье, по радио как раз объявили, что началась продажа билетов на его рейс, он мигом пожал Цзялиню руку и скрылся. А Хуан Япин немного замешкалась:

– Я в самом деле хочу с тобой поговорить… Ты ведь знаешь, я тоже люблю литературу, но сейчас работаю дикторшей и упражняюсь в языке только устно. За эти годы ни одной вещицы не написала… Итак, обязательно приходи!

Ее приглашение звучало вполне искренне, однако Цзялинь неизвестно почему продолжал дуться.

– Если будет время, зайду. Ну, тебе пора провожать Кэнаня, я пошел!

Девушка мгновенно покраснела, как будто ее вымазали краской:

– Я вовсе не провожаю его. Я пришла встречать одного родственника…

Она явно лгала. Цзялинь больше ничего не сказал, а только кивнул головой и пошел. Ему было смешно, что и он, и Хуан Япин выдумали почти одинаковую ложь. «Ну что ж, иди к своему родственнику, а я к своему!» – говорил он себе, но под влиянием этой встречи погрузился в воспоминания о школьных годах.

Хуан Япин была старостой их класса, а он – ответственным за учебу, поэтому общались они довольно часто. К тому же они оба хорошо учились, любили литературу и уважали друг друга. А с Чжан Кэнанем он не был так близок, только играл с ним в одной баскетбольной команде.

Хуан Япин родилась в южной провинции Цзянсу, ее отец был большим человеком – начальником уездного ополчения и членом укома[6]. Когда его перевели сюда, дочь переехала вместе с ним и попала в один класс с Цзялинем. Она была типичной южанкой: подвижной, сообразительной, контактной и в то же время не вульгарной, так что вся школа засматривалась на нее. А Цзялинь, хоть и не ездил никуда, но очень много и жадно читал. От природы мечтательный, устремленный во внеземной мир, он был любознательнее и свободнее своих одноклассников. Хуан Япин быстро заметила это и, естественно, сдружилась с ним. Ему тоже нравилось разговаривать с ней, потому что до сих пор он не встречал таких девочек. Большинство его одноклассниц были слишком скованны и серы, говорили только о еде и одежде, да и учились хуже мальчишек, так что его мало интересовали. А с Хуан Япин можно было поговорить и о только что прочитанном романе, и о музыке, и о живописи, и о международных проблемах. Ребята время от времени болтали об их отношениях, но на самом деле Цзялинь вовсе не выходил ни за какие рамки. Единственное, чего он не мог преодолеть в общении с Хуан Япин – сознания своей неполноценности, потому что он не обладал достатком и общественным положением, в отличие, например, от Чжан Кэнаня. Родители Чжана были видными людьми в уезде: отец – заведующий уездным отделом торговли, мать – заместителем начальника аптекоуправления. Чжан Кэнаню тоже нравилась Хуан Япин, но он чувствовал, что надежд у него мало.

Вскоре все они закончили школу, однако в вуз никто из их класса не прошел: ребята, приписанные к деревне, вернулись в свои родные места, а городские постепенно устроились на работу в уездном центре. Чжан Кэнань поступил в отдел продовольствия, Хуан Япин, хорошо говорившая на литературном языке[7], стала дикторшей на радиостанции. Перемены в судьбе развели Цзялиня и Хуан Япин далеко друг от друга. Хотя от деревни до уездного центра рукой подать, практически это были два разных мира.

Начав работать в деревенской школе, Цзялинь каждый раз, когда слышал по радио звонкий голос Хуан Япин, испытывал грустное чувство. Постепенно это чувство ослабло, но однажды кто-то из бывших однокашников сказал ему, что Япин, наверное, крутит любовь с Кэнанем, и Цзялиня снова охватила безотчетная грусть.

Сейчас, встретив их у автостанции, он особенно расстроился: шел с корзиной в руках и лихорадочно шарил глазами по сторонам, чтобы не наткнуться еще на кого-нибудь из прежних друзей. Дойдя до перекрестка и влившись в людской водоворот, он все-таки встретил знакомого, но на этот раз не всполошился. Когда Ма Чжаньшэн, ответственный за образование в их коммуне, неловко пожал ему руку, Цзялинь даже подумал: ну и плевать, что Ма видит его с этой позорной ношей, – пусть поглядит, до чего они его довели!

На вопрос, что он здесь делает, Цзялинь четко ответил: иду торговать пампушками. Более того, достал из корзины одну пампушку и сунул в руки Ма Чжаньшэну с таким удовлетворением, как будто это была граната, которая сейчас взорвется и отомстит за него. Ма принял пампушку обеими руками, но тут же затолкал ее назад в корзину и растерянно поскреб подбородок, уже начавший обрастать щетиной:

– Цзялинь, ты, наверное, презираешь меня! Я и сам чувствую себя так, будто мне в душу помоев набухали, а вылить их некуда. Давно хочу сказать тебе одну вещь, да все не решаюсь, а сейчас скажу! – Он отвел юношу в сторонку, к велосипедной мастерской, снова поскреб подбородок и тихо продолжал: – Эх, Цзялинь, ты, наверное, не знаешь, что начальник нашей коммуны Чжао и ваш Гао Минлоу – старые друзья. Хотя один и подчиняется другому, а все равно не разлей вода. Несколько лет назад Минлоу некого было пристраивать в учителя, поэтому тебя и взяли, а теперь у него сын школу закончил, вот Минлоу и повадился к нам бегать. Чжао, ясное дело, постарался для друга. Сам знаешь, в последние годы идет урегулирование экономики, государство старается из деревни кадров не брать, поэтому каждое учительское место на счету. Минлоу, ясное дело, должен был своего сына пристроить, а в соседнюю деревню его никто бы не взял, оставалось только тебя уволить. Объявлял об этом на совещании я, но ведь решение-то не мое – я человек маленький. Так что ты на меня не сердись!

Цзялинь с нарочитым равнодушием пригладил волосы:

– Ладно, Ма, не переживай, я и без твоего объяснения все понимал. Но и ты должен понять меня – мы же с тобой несколько лет вместе работали!

– А я тебя понимаю и знаю, что из всех учителей коммуны ты самый лучший! К тому же ты человек боевой, упорный, я таких люблю. В общем, не бойся!.. Кстати, знай, недавно меня перевели в уездный отдел трудовых ресурсов, заместителем начальника отдела, так что, можно сказать, повысили. Несколько дней назад я уже говорил Чжао, чтобы он при случае восстановил тебя в учителях. Он полностью согласился… В общем, не бойся и жди! Ну ладно, иди по своим делам, а то у меня тут небольшой прием. Когда чиновник получает должность, он пылает от усердия, как три факела. Я хоть и не пылаю, однако угощение для своих благодетелей должен устроить…

Ма Чжаныпэн помахал юноше рукой и мигом скрылся в толпе, как будто убегая от него. Цзялинь не питал никаких добрых чувств к этому пролазе, известному всей коммуне, и не воспринял всерьез его слова. Он уловил только, что тот повысился и перешел в уездное руководство. Но какое отношение это имеет к нему, Цзялиню? Для него сейчас самое главное – продать целую корзину пампушек, оттягивающих руку! Протискиваясь сквозь толпу, он направился к южному рынку.

Глава четвертая

Южный рынок хоть и был меньше центрального, но на нем тоже рябило в глазах. На большой площади толпилось множество людей, которые что-то продавали, покупали, шумели, сновали туда-сюда. Здесь было четыре главных торговых ряда: в одном продавали овощи, в другом – свиней, в третьем – остальной скот, в четвертом – готовую еду. Многих привлекал бродячий зверинец из провинции Хэнань. Здесь можно было увидеть медведей, играющих в баскетбол, собачек, прыгающих через обруч, и над всем этим стояли тучи пыли, смешанной с запахом табака и пота.

Цзялинь, тоже весь потный, пробивался со своей корзиной через море людей, сам не зная, куда он идет. Он плотно закрыл пампушки белым полотенцем, чтобы уберечь их от пыли, и в результате люди понятия не имели, что у него в корзине. Он несколько раз порывался начать свои зазывания, но слова застревали в горле. Все другие торговцы окликали покупателей, некоторые просто мастерски играли голосом, не хуже актеров. Раньше он смеялся над такими импровизированными представлениями, однако теперь зауважал их исполнителей, умевших кричать легко и весело, не обращая внимания ни на что. Он чувствовал, что они – свои в этом мире, а он просто ни к чему не способный человек.

Бесцельно бродя в толпе, он вдруг услышал за спиной женский голос:

– Сегодня этот чертов старик решил выпить, назвал кучу гостей, а мне неохота готовить в такую страшную жару. Как назло, пампушки в столовых грязные и из серой муки, и на базаре никто пампушки не продает – уже полдня мотаюсь!

Цзялинь обернулся, хотел скинуть со своей корзины полотенце, но тут же поспешно спрятался за спину старика, торговавшего деревянными лопатами: женщина, говорившая о пампушках, оказалась матерью Чжан Кэнаня. Когда Цзялинь учился в школе, он раза два ходил в их семью. Не исключена возможность, что мать Кэнаня давно забыла о нем, но Цзялинь не хотел рисковать.

В это время на всем рынке заговорили громкоговорители: раздался голос Хуан Япин, начавшей программу. По радио ее голос звучал еще лучше, чем в жизни: нежнее и вместе с тем строже – совсем как у столичных дикторш.

Юноша устало прислонился к бетонному столбу с громкоговорителем, прикрыл глаза и закусил губы. Его красивые брови, похожие на слегка изогнутые сабли, нервно подрагивали. Он представил себе, как Кэнань теперь едет в междугородном автобусе, беззаботно любуясь пейзажами за окном: как Хуан Япин сидит в красивой радиостанции и читает приготовленный для нее текст… А тем временем он унижается – слоняется по пыльному базару, стараясь выручить хотя бы несколько монет!

Ему уже не хотелось ничего продавать, он решил забиться в какой-нибудь тихий уголок. Куда же пойти? Может быть, в читальню уездного дома культуры? Раньше, как любитель литературы и политики, он часто бывал здесь.

Зайдя в читальню, он поставил корзину на край лавки и взял со стеллажа целую пачку изданий: «Жэньминь жибао», «Гуан-мин жибао», «Чжунго циннянь бао», «Цанькао сяоси», уселся за стол и начал их перелистывать. Кроме него, в читальне никого не оказалось – это действительно был тихий уголок, просто удивительный после бурлящего людского моря.

Из-за своих неприятностей он давно уже не читал ни газет, ни журналов. Прежде, чуть ли не с начальной школы, он читал их постоянно и чувствовал, будто ему чего-то не хватает, если хотя бы один день не видел газеты. Теперь он снова погрузился в тот волшебный мир и моментально забыл обо всем остальном.

Первым делом он начал читать международные новости в «Жэньминь жибао». Цзялинь очень интересовался внешней политикой и даже мечтал поступить в Институт международных отношений. В школе он завел себе толстую общую тетрадь и важно выделил в ней такие разделы: «Проблемы Ближнего Востока», «Взаимоотношения стран Европейского экономического сообщества», «Отношения государств АСЕАН со странами Индокитая», «Американский фактор в китайско-американо-советских отношениях» и другие. Он всерьез был уверен, что занимается изучением политики, хотя на самом деле всего лишь наклеивал в тетрадь газетные вырезки. Сейчас он уже посмеивался над этим, но тогда одноклассники обалдели.

Углубившись во взятые газеты, он уже ощущал во всем теле приятную усталость, как вдруг работники читальни начали собираться на обед. Оказывается, он просидел здесь несколько часов! Цзялинь забрал свою корзину и вышел из читальни. Солнце уже начало клониться к западу, по улицам брели лишь редкие прохожие, шума от базара почти не было слышно.

Да, он засиделся в читальне! Что же теперь делать? Базар наверняка опустел, а если бродить по улицам, тем более можно нарваться на знакомых. Цзялинь потоптался немного у дверей читальни и решил возвращаться домой.

С печальным сердцем и поникшей головой вышел он из города: ни одной пампушки в его корзине не убавилось, а в кармане не появилось ни монеты. И тут, у моста через Лошадиную, он заметил Цяочжэнь из их деревни. Она стояла и обмахивалась косынкой, а другой рукой придерживала новенький велосипед «Летящий голубь», который недавно купила ее богатая семья.

Увидев Цзялиня, девушка сама двинулась ему навстречу.

– Ты что, пампушки ходил продавать? – спросила она и почему-то покраснела, будто ее с трудом держали ноги.

– А ты тоже на базар ходила?

– Ага, – Цяочжэнь снова взмахнула косынкой, вытирая со лба бусинки пота, и покосилась на велосипед, но на самом деле не спускала глаз с Цзялиня, – на базар, только ничего там не… – Она вдруг подняла голову и взглянула прямо на него. – Я чувствую, ты ни одной пампушки не продал! Чувствую! Ты боялся осрамиться… Дай их мне, я продам, а ты пока постереги мой велосипед!

Она быстро выхватила у него из рук корзину и пошла – Цзялинь даже сообразить ничего не успел, только смотрел на ее стройную, как росточек, фигуру. Потом оперся руками о перила моста и задумался: как, почему все это получилось?

А Цяочжэнь давно это замыслила. Не день, не два, а уже много лет жило в ее душе чувство, которое она не могла больше сдерживать, поэтому оно и прорвалось. Иначе она, наверное, просто умерла бы.

Эта красивая дочка Лю Либэня, хотя никогда и не училась, но чувствовала и понимала многое. Односельчане видели только ее внешнюю красоту, даже не подозревая, что ее внутренний мир не менее красив. К сожалению, из-за своей необразованности она не могла дружить с людьми, которых считала по-настоящему интересными: более того, испытывала перед ними неловкость. Она часто горевала, что отец не пустил ее учиться. Сверстники ушли далеко вперед, догнать их все равно не догонишь, остается лишь плакать тайком.

Но она решила во что бы то ни стало выбрать себе в спутники жизни культурного, духовно богатого парня. Благодаря своей красоте Цяочжэнь вполне могла выйти замуж за кадрового работника коммуны или за городского рабочего – уроженца деревни. Свахи уже не раз предлагали ей таких женихов, весь порог истоптали, однако она отказывалась: эти женихи на поверку хуже крестьян, к тому же такой муж будет жить далеко от нее[8], наезжать лишь несколько раз в году, а с детьми и хозяйством ей придется мучиться одной. В деревне полно подобных случаев! Но еще важнее было то, что ей не приглянулись эти женихи. Если бы она по-настоящему полюбила человека, она пожертвовала бы ради него всем – такой она была.

Отец любил ее, холил, но совершенно не понимал. Видя, что кадровые работники и городские рабочие ее не устраивают, он начал искать ей деревенского жениха и в конце концов нашел Ма Шуаня из Лошадиной. За последние годы, когда в коммуне занялись совместной культивацией полей, Ма Шуань часто сталкивался с Цяочжэнь. Он был человеком честным, неглупым, трудолюбивым, семья его жила в достатке, так что по деревенским понятиям он считался завидным женихом. Однако девушка не могла заставить себя полюбить его. Он несколько раз приходил к ним в дом, а она пряталась и не желала его видеть. Рассерженный отец постоянно ругал ее за это.

Нет, не Ма Шуань был ее суженым. Уже много лет она дерзко мечтала о совсем другом человеке – Цзялине!

Ей нравились его независимый характер, его строгая красота и вообще то, что он был типичным мужчиной. Вот если выйти за такого человека, как Цзялинь, то ради него можно и со скалы прыгнуть! Особенно ей нравилось то, что он многое умел, даже писать для газет. Кроме того, был чистоплотным, аккуратно одетым – неважно, в старое или новое, и пахло от него туалетным мылом.

Она бесконечное число раз представляла себя вместе с этим человеком: как они, взявшись за руки, идут или бегут по весенним полям, по летним цветам, по осенним садам, по зимним заснеженным равнинам. И он, словно в кино, обнимает, целует ее…

Но в реальной жизни она боялась даже заговорить с Цзялинем. Девушка постоянно думала о нем и в то же время сторонилась его, боялась каким-нибудь неловким словом или жестом задеть человека, которого любила, вызвать его презрительный смех. И вместе с тем она не могла оторваться от него ни мыслями, ни взором.

Когда Цзялинь учился в последних классах школы, она думала, что он наверняка не достанется ей, улетит далеко-далеко, и все-таки продолжала любить с той же силой. По воскресеньям он возвращался домой, и девушка каждый раз под каким-нибудь предлогом сидела в своем дворе и смотрела на его двор. Если Цзялинь купался в заводи за деревней, Цяочжэнь брала корзину и шла туда же резать траву для свиней. А вечером она провожала юношу в город – разумеется, только взглядом, и ее глаза невольно наполнялись слезами, потому что ей казалось, что он больше не вернется в деревню.

Однажды он возвратился домой очень печальный – не поступил в университет, но Цяочжэнь чуть не обезумела от радости: у нее наконец появилась надежда – теперь Цзялинь станет крестьянином и, наверное, в жены выберет крестьянку. Хотя сама она и не образованна, но зато красива и сумеет влюбить в себя Цзялиня.

Однако вскоре эта надежда померкла: Цзялинь стал учителем, а эта должность давала ему большие привилегии перед другими деревенскими. Правда, работа была временной, но с его способностями он наверняка займет и постоянный пост.

Для Цяочжэнь снова начались муки. Она часто пряталась за старой акацией на их дворе и молча смотрела оттуда на школу, на тропинку, истоптанную учениками, видела, как Цзялинь идет по тропинке на уроки и возвращается с них… Никто в деревне не замечал ее мук и не мог замечать – ведь она была умной девушкой. Только ее младшая сестра Цяолин кое о чем догадывалась и иногда посмеивалась над страдальческим видом Цяочжэнь, а иногда, напротив, жалостливо вздыхала, глядя, как та застывает под своей акацией.

Сейчас Цзялинь опять превратился в крестьянина, и надежды девушки возродились с новой силой.

Всем сердцем она стремилась к Цзялиню. Вчера, увидев, что он идет купаться, она снова взяла корзину и пошла резать траву для свиней, а заодно прихватила дыньку со своего приусадебного участка. Сегодня она заметила, что он идет в город и последовала за ним на велосипеде. Ей действительно нечего было делать на базаре: поехала она только ради того, чтобы при случае поговорить с Цзялинем. Протискиваясь вслед за ним через толпу, она видела, как он прячется от людей, как стыдливо таскает свою корзину, ничего из нее не продав. А когда парень бессильно прислонился к бетонному столбу и закрыл глаза, у нее хлынули слезы, которые невозможно было вытереть никаким платком.

Потом Цзялинь зашел в читальню, и она поняла, что он окончательно отчаялся. Девушка хотела войти вслед за ним, но подумала, что это будет слишком неестественно – ведь она неграмотна; к тому же там люди, спокойно поговорить все равно не удастся. Тогда она поехала к мосту через Лошадиную ждать его, целых два часа ждала…

Теперь, с корзиной пампушек в руках, Цяочжэнь радостно шла по городским улицам и чувствовала, будто весь мир разом переменился, просветлел. Все прохожие, казалось, улыбались ей.

Навстречу попалась стайка ребятишек, возвращавшихся из детского сада; она схватила одного из них и поцеловала.

Только дойдя до южного рынка, девушка остановилась и рассмеялась над собственной глупостью: ведь она собиралась вовсе не продавать эти пампушки, а отдать тетке, живущей в городе. Дом тетки отсюда гораздо севернее, так зачем она забрела сюда? Что же касается денег за пампушки, то Цяочжэнь давно приготовила их для Цзялиня, и тетку грабить не надо. Заодно она купила ему хороших сигарет, упрятав их в сумку на багажнике.

Девушка быстро повернулась и пошла к тетке. Там она поставила корзину с пампушками и объявила, что должна уходить. Тетка и ее муж старались оставить ее на обед, но она категорически отказалась, боясь, что Цзялинь заждался ее на мосту.

Вырвавшись наконец из дома тетки, Цяочжэнь с пустой корзиной заспешила к реке.

Глава пятая

Цзялинь, стоя на мосту, в конце концов объяснил все очень просто: Цяочжэнь – душевная девушка и к тому же его односельчанка. Увидела, что он не продал пампушек, и решила помочь. Крестьянские девушки часто ходят торговать на базар, для них это отнюдь не мучительное дело, как для него.

Солнце опускалось за бескрайние горы за рекой, на долину ложились серые тени, зелень в долине стала как будто темнее. На дороге, тихо вьющейся среди посевов, почти не осталось людей. Город был к юго-востоку отсюда, его тоже окутала голубая дымка, а с севера текла река Уездная, покрытая сверкающими вечерними бликами. На одной из ее отмелей с веселым смехом гонялись друг за другом голозадые ребятишки; городские женщины собирали с травы на лугу разноцветное выстиранное белье, сушившееся на солнце.

Цзялинь поглядывал на ближайшие улицы города и думал, что Цяочжэнь вряд ли удастся продать пампушки. Когда он наконец увидел ее почти бегущей, то еще больше утвердился в своей мысли – ведь после ухода девушки прошло совсем мало времени. Но Цяочжэнь, приблизившись, сунула ему в руку пачку денег со словами:

– Я продавала по полтора мао за штуку. Посчитай, правильно?

Парень удивленно взглянул на пустую корзину в ее руке, положил деньги в карман и, весь переполненный благодарностью, долго не знал, что сказать. Потом проговорил:

– Цяочжэнь, ты просто молодчина!

Девушка буквально расцвела от этой незамысловатой похвалы, даже глаза увлажнились.

– Дай мне корзину, – протянул руку Цзялинь, – и поезжай скорее домой, а то солнце вот-вот зайдет…

Но Цяочжэнь не отдала ему корзины, а повесила ее на руль велосипеда:

– Поедем вместе.

Цзялинь смутился. Ехать на велосипеде вместе с девушкой на глазах у всей деревни значило вызвать массу пересудов, но придумать удачный предлог, чтобы отказать Цяочжэнь, он тоже не мог. Наконец он соврал:

– Я не умею ездить вдвоем, боюсь уронить тебя!

– Тогда давай я тебя повезу, – Цяочжэнь решительно взялась за руль, ласково взглянула на Цзялиня и тут же стыдливо опустила голову.

– Нет, это уж совсем не годится… – еще больше растерялся парень, ероша себе волосы.

– Ну тогда пойдем пешком, а велосипед поведем!

Цзялинь был вынужден согласиться:

– Ладно, но велосипед поведу я.

– Нет, я! – Цяочжэнь легонько оттолкнула его руку. – Ты сегодня целый день ходил, устал, а я приехала на велосипеде, так что нисколечки не устала.

Они отправились к своей деревне. На западном краю неба, как огромный красный цветок, полыхала заря. Горные вершины окрасились в бледно-оранжевый цвет, на долину опустилась густая черная тень, заметно похолодало. По берегам реки колосились кукуруза и гаолян – уже выше человеческого роста; цвели бобы, и в воздухе плыл их чистый тонкий аромат. Со склонов дальних гор спускались в долину овечьи стада, белеющие среди темной зелени. Летний вечер казался сегодня особенно спокойным.

Цзялинь и Цяочжэнь шли среди кукурузы и гаоляна, точно по таинственному зеленому коридору, который начисто отделил их от всего остального мира. Они шли друг за другом – красивые, молодые, и их сердца громко стучали.

Сначала они не разговаривали. Цяочжэнь вела велосипед, стараясь идти как можно медленнее, а Цзялинь шел еще медленнее, чтобы не оказаться совсем рядом с ней. Он испытывал какое-то необычное душевное напряжение, потому что еще никогда не ходил наедине с девушкой по такой безлюдной дороге. А со стороны могло показаться, будто они спокойно гуляют.

Цзялинь смотрел на идущую впереди Цяочжэнь и с изумлением думал, что она даже красивее, чем он себе представлял. Ее высокая, стройная фигура с удивительно завершенными линиями напоминала белый тополек; одежда, хоть и не новая, была подобрана с большим вкусом: выцветшие голубые брюки, бледно-желтая кофточка с короткими рукавами, бежевые босоножки и такого же цвета носки. Казалось, она глядела только вперед, но на самом деле ничего там не замечала, а лишь безотчетно улыбалась и время от времени поглядывала назад, как будто желая что-то сказать ему. Потом снова стыдливо отворачивалась. Цзялинь внезапно вспомнил, что вроде бы видел похожую на нее девушку – на картине одного русского художника. Там тоже было зеленое поле, через него тропинка, а по тропинке шла стройная, словно росток, девушка в красной косынке и глядела вдаль…

Пока Цзялинь предавался этим мыслям, в душе Цзяочжэнь все клокотало от радости, как во время весеннего половодья. Она впервые шла вместе с любимым, и это буквально опьяняло ее, погружало в невыразимое счастье. Именно о таком дне она мечтала много лет. Ее сердце бешено колотилось, руки сжимавшие велосипед, дрожали, все слова, которые она собиралась сказать, застряли в горле. А она хотела высказать сегодня решительно все, только ужасно стеснялась. Она нарочно замедляла шаг, чтобы совсем стемнело, и в то же время думала: нехорошо идти так молча, надо хоть о чем-нибудь заговорить. Снова обернувшись и не глядя на Цзялиня, она промолвила:

– Подлый все-таки человек Гао Минлоу, на любую пакость способен!

– Как ты можешь ругать его? – удивился юноша. – Он же твой родственник.

– Какой он мне родственник? – Девушка смело взглянула на Цзялиня. – Он свекор моей старшей сестры, а ко мне отношения не имеет!

– Ты и при сестре его ругаешь?

– Конечно! И в глаза ему то же самое сказала бы! – Цяочжэнь еще больше замедлила шаг, чтобы юноша поравнялся с ней. – Он же тебя из учителей выгнал, собственного сынка на твое место поставил, а ты его защищаешь! – И гневно остановилась.

Цзялиню тоже пришлось остановиться. Он видел, что Цяочжэнь сочувствует ему, и ее красивое лицо становилось от этого еще милее. Ничего не ответив, он вздохнул и двинулся вперед. Девушка догнала его, пошла с ним рядом.

– Ничего, небо знает, какие он дела творит, и отплатит ему! Ты не очень расстраивайся, а то за последнее время ты даже похудел… Ну, будешь крестьянином, и что? Крестьяне тоже люди! Не хуже этих кадровых работников. У нас тут и горы, и реки, и воздух чистый – семью хорошую создашь, и можно жить припеваючи…

Чем-то родным повеяло от этих слов. Цзялинь сейчас нуждался в сочувствии, ему было очень приятно говорить с ней о самом простом, и он пошутил:

– Я сейчас ни на гражданские, ни на военные подвиги не способен. Что толку от моего образования? Даже хорошим крестьянином быть не могу. Если заведу жену и детей, они, чего доброго, с голоду помрут!

Он невесело усмехнулся. Цяочжэнь вдруг снова остановилась и, вскинув голову, посмотрела прямо на юношу:

– Цзялинь, коли я тебе не противна, давай жить вместе! Ты будешь работать дома, а я в горах. Не пожалеешь, правда… – Она стыдливо отвернулась.

Цзялиню показалось, что вся кровь с гулом бросилась ему в лицо. Он изумленно глядел на Цяочжэнь и не знал, куда девать руки. В груди жгло, все тело напряглось.

Любовь? Неужели она приходит так внезапно? Юноша совсем не был готов к этому, он еще никого не любил. Сейчас он испытывал страх, смешанный с любопытством, и именно так глядел на девушку, стоявшую перед ним. Она стояла, по-прежнему опустив голову, как маленький барашек, и почти прильнула к нему, он даже ощутил ее теплое дыхание. Ее фигурка, напоминавшая то росток, то белый тополек, и лицо в полутьме казались еще красивее. С трудом сдержав себя, он шепнул:

– Нехорошо так стоять на дороге. Уже стемнело, пойдем скорей!

Она кивнула и пошла. Юноша отобрал у нее велосипед и повел, на этот раз она не противилась. Оба долго молчали, потом Цзялинь спросил:

– Почему ты так неожиданно заговорила об этом?

– Неожиданно? – переспросила Цяочжэнь, подняв залитое слезами лицо. И она начала рассказывать – все, что пережила за эти годы, все без утайки…

Цзялинь слушал ее и чувствовал, что сам не может сдержать слез. Он был достаточно сильным мужчиной, но чувство Цяочжэнь уже захватило его, даже потрясло. Безотчетно начал он шарить по своей одежде. Цяочжэнь, видя это, засмеялась, утерла слезы и, достав из сумки на багажнике пачку сигарет, протянула ему. Юноша изумленно раскрыл рот:

– Как ты догадалась, что я ищу курево?

Она игриво улыбнулась:

– Догадалась, и все. Бери скорее! Я еще целый блок купила…

Цзялинь мгновенно забыл про сигареты и сделал шаг вперед, ласково глядя на девушку. Она тоже смотрела на него, потом быстро положила руки ему на грудь. Он прислонился своим разгоряченным лбом к ее горячему лбу и закрыл глаза, потеряв всякое представление о том, что происходит вокруг…

Когда они снова пошли рядышком по дороге, уже взошла луна. Под ее светом зеленая долина превратилась в сказочный мир: среди тихой ночи особенно отчетливо слышалось журчание реки. Впереди, в излучине, лежала их деревня, где им предстояло расстаться.

На развилке Цяочжэнь вытащила из сумки блок сигарет и положила в корзину Цзялиня. Потом, опустив голову, прошептала:

– Милый, поцелуй меня еще раз!

Парень снова обнял ее, поцеловал и промолвил:

– Не говори своим. Запомни, об этом вообще никто не должен знать… И прошу тебя, чисти зубы…

Она кивнула в темноте:

– Хорошо, я всегда буду тебя слушаться…

– Тогда иди скорей домой. А если твои спросят, почему так поздно вернулась, что скажешь?

– Скажу, что к тетке ходила.

Цзялинь тоже кивнул и, забрав корзину, пошел к себе. Цяочжэнь с велосипедом отправилась по другой тропинке.

Когда юноша вошел в деревню, его вдруг охватило чувство раскаяния. Он жалел, что поддался страсти и вел себя так неосмотрительно, можно сказать, глупо. Если это будет продолжаться, то он наверняка превратится в крестьянина. Даже не подумав ни о чем, целовал девушку – это было крайне безответственно и по отношению к себе, и по отношению к Цяочжэнь. Сегодня он точно провел в своей двадцатичетырехлетней жизни какую-то роковую черту, навсегда распростился со своим непорочным прошлым. К радости это или к горю?

Родители, конечно, ждали его, сидя на кане. Ужин был готов, но они явно не притрагивались к палочкам для еды. Когда Цзялинь перешагнул порог, отец взволнованно сказал:

– Что ж ты так поздно? Уже давно стемнело, мы чуть не померли со страху!

Мать недовольно взглянула на отца:

– Парень в первый раз торговать ходил, сраму, поди, натерпелся, а ты его ругаешь! – И спросила сына: – Ну как, продал пампушки?

– Продал, – ответил Цзялинь и, достав деньги Цяочжэнь, протянул отцу.

Тот, попыхивая трубкой, поднес их к лампе, пересчитал худыми пальцами и сказал:

– Все точно. Завтра мать снова напечет пампушек, и снова понесешь. Это лучше, чем в горах вкалывать!

– Нет, я больше не стану заниматься торговлей! – замотал головой Цзялинь. – В горах буду работать…

Мать полезла в корзину с шитьем, стоявшую в глубине кана, и достала оттуда письмо:

– Вот, дядя прислал. Почитай нам скорей!

Цзялинь вспомнил, что из-за этих проклятых пампушек забыл отослать письмо дяде – оно так и лежало у него в кармане. Взяв из рук матери дядино письмо, он придвинулся к лампе и начал читать вслух:

Здравствуйте, брат и невестка! Сегодня я пишу вам главным образом для того, чтобы сообщить одну новость: начальство решило направить меня на гражданскую работу.

Я в строю уже несколько десятков лет, армию очень люблю, но раз партия посылает, то я подчиняюсь. Куда именно меня направят, пока еще неизвестно. Когда решится, напишу вам снова.

Как у вас в этом году с урожаем? Есть ли какие трудности в жизни? Если что нужно, напишите.

У моего племянника Цзялиня, наверное, уже начался учебный год. Пусть он хорошенько служит партии в деле воспитания, работает на совесть.

Желаю вам всего доброго, ваш младший брат Юйчжи.

Дочитав письмо, Цзялинь вернул его матери и подумал: раз так, то теперь уже не имеет особого значения, что он забыл отправить письмо дяде.

Глава шестая

Цяочжэнь начала чистить зубы. Вся деревня судачила об этом. Крестьяне считали, что чистят зубы только грамотные люди и кадровые работники, а простому народу это ни к чему.

– Смотрите, средняя дочка Лю Либэня не иначе, как на самое небо метит! Хорошая девка была, а теперь во что превратилась?

– Да света не видала, ни одного иероглифа не знает, а все туда же, гигиене учится!

– А что толку от этой гигиены? Вон свинья целую жизнь не моется, а поросят одного за другим мечет, да все здоровехоньких!

– Ха-ха! Видали, как она спозаранку по берегу елозит? Вся рожа в зубной пасте, кровью плюется, чисто иностранка!..

Но Цяочжэнь не обращала внимания на эти пересуды и продолжала чистить зубы, потому что так хотел ее милый Цзялинь, а ради милого девушка готова подвергнуться любым насмешкам, стерпеть любые издевательства.

В это утро она тоже вышла с кружкой на берег и принялась за обычное занятие. Не успела она несколько раз провести жесткой щеткой по деснам, как они снова не выдержали и начали кровоточить – поэтому односельчане и говорили, что она «плюется кровью». Но Цяочжэнь решила не сдаваться: младшая сестра рассказывала ей, что с непривычки десны всегда кровоточат, а потом привыкают.

Женщины, проходившие мимо, остановились и стали потешаться над ней. На шум прибежали детишки, готовые глазеть на что угодно, подошли и несколько стариков, подбиравших на дорогах навоз. Они уселись вокруг Цяочжэнь на корточки, как вокруг больной телки, и, указывая пальцами на ее рот, стали обмениваться замечаниями. Один старик, подошедший последним, увидел красную пену, решил, что Цяочжэнь в самом деле чем-то больна, и обеспокоенно спросил: «Может, доктора позвать?» Все захохотали.

Девушка тоже улыбнулась, хотела сказать несколько слов, хоть что-нибудь объяснить, но ее рот был полон пасты. Вообще-то она уже собиралась заканчивать свой туалет, однако из упрямства решила продолжать: пусть глядят и учатся. Потом стала полоскать рот и выплевывать воду на землю. Зеваки как завороженные переводили взгляд с ее губ на кружку, затем на землю, затем снова на кружку или губы.

В это время с реки на берег поднимался отец Цяочжэнь, гнавший двух коров. Он купил их несколько дней назад, чтобы перепродать, но еще не успел сбыть с рук и сейчас гонял на водопой. Этот прижимистый, ловкий мужик выглядел довольно молодо: лицо белое, с румянцем, почти без морщин. Чистая синяя куртка и белый колпак на голове делали его похожим не столько на крестьянина, сколько на повара городской столовой.

Увидев дочь, чистящую зубы, а вокруг – толпу народа, Лю Либэнь мигом вскипел. За последнее время Цяочжэнь переодевалась раза три на дню, постоянно причесывалась, а потом еще зубы начала чистить. Лю Либэню давно хотелось ее проучить, но он боялся, что она уже большая и не стерпит этого. Однако теперь она выставляла его на позор перед всем народом – этого снести нельзя! Бросив своих коров, побагровев, он растолкал толпу и заорал:

– Бессовестная тварь! Сейчас же убирайся отсюда! Ты чего тут отца позоришь?

Крик Лю Либэня сразу разогнал всех зевак. Первыми убежали дети и женщины, а за ними, подобрав свои корзины, поплелись и старики.

Цяочжэнь застыла с кружкой и щеткой в руках, на глаза навернулись слезы:

– Папа, зачем ты ругаешься? Ведь чистить зубы гигиенично, что в этом плохого?

– К чертям собачьим твою гигиену! Ты простая деревенская девка, от земли, а сама полный рот пены набираешь, предков позоришь. Вся деревня над тобой хохочет, срамница.

– И все-таки чем плохо чистить зубы? – попыталась возразить Цяочжэнь. – Погляди на себя, тебе чуть больше пятидесяти, а многих зубов уже недостает, наверное, от того, что не…

– Глупости! Зубы у человека от природы, чисть не чисть – один черт. Твой дед за всю жизнь зубов не чистил, а дожил до восьмидесяти, да перед смертью еще орехи зубами колол. Лучше выбрось эту щетку, пока не поздно!

– А почему ты Цяолин не мешаешь чистить?

– Цяолин – это Цяолин, а ты – это ты. Она школьница, а ты – крестьянка!

– Выходит, крестьяне даже о чистоте не могут позаботиться? – Цяочжэнь заплакала от унижения, но продолжала спорить с отцом. – Почему ты не пустил меня учиться! Ты только о деньгах и думаешь, больше ни о чем! Всю жизнь мою загубил: хожу с открытыми глазами, а прочитать ничего не могу, как слепая! Теперь даже зубы чистить не дает, до того уже дошел… – Она отвернулась и, закрыв лицо руками, зарыдала еще сильнее.

Лю Либэнь оторопел. Он уже много лет не разговаривал так с дочерью и сейчас чувствовал, что погорячился.

– Ну ладно, я неправ, не плачь! – начал уговаривать он. – Можешь чистить, если тебе неймется, только в доме, а не на берегу, чтоб люди не смеялись….

– Пусть смеются, я их не боюсь! И буду чистить на берегу! – зло возразила Цяочжэнь.

Лю Либэнь вздохнул, поглядел на двор и вдруг, испуганно вскрикнув, побежал: коровы уже дожевывали капусту, которую он с таким трудом вырастил на своих грядках. Его дочь, вытерев слезы, понуро вернулась в дом, умылась и стала причесываться перед зеркалом. Свои толстые черные косы она перевила цветной косынкой и уложила узлом на затылке, как было модно среди городских девушек. Но что надеть, она не знала.

С того самого вечера Цяочжэнь непрерывно думала о Цзялине, мечтала поговорить с ним, снова почувствовать его близость, но он как будто сторонился ее и почему-то не искал с ней встреч. Она вспоминала, как нежно он тогда целовал ее. Почему же теперь так холоден?

Девушка видела, что в эти дни он уже вышел на работу в горы, одетый во что попало и подпоясанный соломенной веревкой, как нищий. Каждое утро он с мотыгой на плече шел перекапывать пшеничные поля и даже обедать не возвращался – ел вместе с бригадой в поле. У него же есть приличная одежда, почему он надевает такие лохмотья? На плечах и на спине дыры, а сквозь них видно покрасневшее от загара тело. Стоя на берегу у своего дома, Цяочжэнь готова была плакать, хотела тут же бежать к нему, но он не обращал на нее внимания, даже не обернулся ни разу, хотя явно видел ее.

Одну ночь она совсем не спала и все думала: почему Цзялинь так изменился к ней? Может, ему не нравится ее новая одежда? Конечно, дело в этом! За последние дни она непрестанно переодевается, все свои наряды перепробовала, как типичная влюбленная крестьянка, а он ведь человек образованный и, наверное, решил, что она вульгарна или ветрена. Сам он натягивает на себя всякое тряпье, но выглядит в нем даже мужественнее и независимее, чем в новом платье, а она только и знает, что наряжаться, вот и вызвала у него неприязнь. Но ведь она наряжалась как раз для него!

Подумав, Цяочжэнь спрятала свою бледно-желтую кофточку с короткими рукавами и голубые брюки и надела то, в чем обычно ходила в поле: поношенные зеленые брюки и синюю рабочую куртку, застиранную почти добела. Единственное, что она решилась оставить – это розовую кофточку с отложным воротником. Потом взвалила на плечо мотыгу и отправилась в другой конец деревни. Сегодня их звено окучивало кукурузу, а кукурузное поле было как раз напротив пшеничного поля, которое мотыжил Цзялинь, и девушка надеялась увидеть его.

Цзялинь пошел на работу на следующий же день после базара. Всякую рвань он нацепил на себя потому, что хотел даже внешне походить на крестьянина, хотя на самом деле никто в их деревне не ходил в таких лохмотьях. Его выход в поле вызвал толки среди односельчан. Многие считали, что он не выдержит тяжелой работы и через день-два наверняка свалится. Но все очень сочувствовали ему. Особенно жалели его молодые женщины, с болью смотревшие на то, как их красивый учитель вдруг превратился в какого-то побирушку.

Деревня Гао была некрупной – всего сорок с небольшим дворов, раскинувшихся на южном берегу Лошадиной. Деревню разделял надвое овраг, который спускался к реке, а по оврагу тек ручей, не замерзавший даже зимой. В долине реки сеяли главным образом рис, а на горных склонах по обоим берегам – пшеницу: здесь было гораздо больше земли, чем в долине, но сухой и тощей.

Раньше все сорок с лишним дворов входили в одну объединенную бригаду, что создавало уравниловку в распределении доходов; за последние годы политика изменилась, и деревню разделили на два хозрасчетных звена. Многие коммунары требовали еще более мелкого деления, вплоть до подворного подряда, но партийный секретарь Гао Минлоу противился этому. Правда, чувствовал он себя довольно неуютно. С одной стороны, он не желал принять новую политику, считая, что она начисто противоречит социализму, а с другой понимал, что препятствовать ей бесполезно. Он часто с холодной усмешкой говорил: «Подобно тому, как мы не заметим благ кооперации, мы не посмеем противиться и хозрасчетной системе, вплоть до введения подворного подряда». Фактически же он всячески затягивал дело и разделил объединенную бригаду на два хозрасчетных звена (по сути – две производственные бригады) только для того, чтобы легче было отчитываться перед коммуной, доказывать, будто в деревне Гао тоже проводят новую политику.

Семья Цзялиня входила в первое звено, которое сейчас окучивало кукурузу, но он не очень-то умел окучивать, поэтому его послали мотыжить пшеничное поле и поправлять бровки террас.

В первый же день он потряс всех крестьян тем, что разделся до пояса и, ни с кем не разговаривая, начал отчаянно работать мотыгой. Не прошло и получаса, как на руках у него появились волдыри, но он продолжал работать как бешеный. Волдыри лопнули, ручка мотыги окрасилась в алый цвет, однако Цзялинь не остановился. Крестьяне уговаривали его работать помедленнее или отдохнуть хоть немного, а он, никого не слушая, продолжал размахивать мотыгой…

Сегодня все повторилось, и ручка мотыги снова стала красной от крови.

Старик Дэшунь, пахавший на воле, видя такое, остановился, вырвал у Цзялиня мотыгу и отшвырнул ее в сторону. Его раздвоенная седая бородка тряслась от ярости. Зачерпнув две горсти лесса, он высыпал их на руки Цзялиня, потом насильно отвел его в тень. Дэшунь был старым холостяком, но очень добрым и совестливым. Он любил всех деревенских ребятишек и, раздобыв какое-нибудь лакомство, никогда не ел его сам, а совал им в руки. К Цзялиню он относился с особой симпатией. Когда тот еще учился в начальной школе и от бедности не мог купить даже карандаша, Дэшунь давал ему то три, то пять мао. Позднее, уже в средней школе, Цзялинь не раз лакомился дынями, арбузами и всякими фруктами, которые старик привозил в город на базар. Иногда Дэшунь оставлял ему целых полкорзины. Разве мог он стерпеть, увидев, во что парень превратил свои руки?

Отведя Цзялиня в тень, старик велел ему сесть, снова высыпал на его руки две горсти лёсса и сказал:

– Лёсс кровь останавливает… Ты не смей больше работать как оглашенный. Начинать всегда нужно тихонько, не спеша. Жизнь у тебя еще длинная.

Тут Цзялинь почувствовал, что руки ему будто режут ножом. Опустив голову, он ответил:

– Дедушка Дэшунь, я хотел с самого начала хлебнуть горя, чтоб потом никакой работы не бояться. Ты не беспокойся обо мне, дай испробовать! Честно говоря, мне сейчас очень тошно, и чем больше я вкалываю, чем сильнее устаю, тем легче мне забыть о своих неприятностях… А руки пусть себе болят.

Он поднял всклокоченную голову, стиснул зубы, и на лице его появилось беспощадное выражение – беспощадности к себе самому.

Дэшунь раскурил свою трубку, сел рядом, смахнул с его волос пыль и, неодобрительно покачав седой головой, промолвил:

– Завтра ты не занимайся террасами, поучишься у меня пахать! Тебе сейчас нельзя брать мотыгу, пусть сперва руки заживут…

– Нет, я хочу, чтобы они сами привыкли к мотыге! – крикнул юноша. Он вскочил, поплевал на руки и, схватив мотыгу, снова бросился к террасе. Вскоре по его покрасневшей спине, опаленной жарким солнцем, потекли струйки пота. Дэшунь поглядел на него, вздохнул, принес из-за большого камня банку с водой и поставил рядом с Цзялинем:

– Это тебе. Ты к жаре-то не привык, так что пей почаще… – Он опять вздохнул и отправился пахать.

Цзялинь прошел в одиночку всю террасу, вернулся к своей воде и одним духом выпил полбанки. Ему очень хотелось еще, но, взяглнув на Дэшуня, запорошенного пылью, он отнес оставшуюся воду туда, где старик разворачивал вола. Потом сел, чувствуя себя так, будто у него из всего тела вынули кости. Руки саднило, точно в них впились тысячи колючек или стрел. И в то же время он испытывал какую-то неизъяснимую радость: он показал односельчанам, что у него есть качество, совершенно необходимое для крестьян – умение страдать и терпеть.

Он достал израненной рукой сигарету и жадно затянулся. Еще никогда курево не казалось ему таким приятным. Внезапно он увидел, что напротив, на краю кукурузного поля, стоит Цяочжэнь и смотрит на него. Он не мог различить выражения ее лица, но точно знал, что она всей душой стремится к нему, жалеет, что не в силах прилететь. И его сердце тотчас заныло, как будто в него воткнули булавку…

Глава седьмая

Цзялинь устал до того, что лег на кан и даже не мог притронуться к ужину. Мать со скорбным лицом поставила миску прямо рядом с подушкой и уговаривала его, как ребенка:

– Ты все-таки заставь себя съесть немного! Железный человек и то должен есть, если хочет превратиться в стального…

Отец убеждал его не ходить завтра в горы, а отдохнуть денек, тогда легче будет привыкнуть. Но юноша почти не слышал, о чем они говорили, – все его мысли сейчас сосредоточились на Цяочжэнь.

С того базарного дня Цзялинь постоянно раскаивался в том, как он вел себя с девушкой. Ему казалось, что в его нынешнем положении не время думать о любви. То, что он позволил себе по отношению к этому красивому, но неотесанному существу, свидетельствует лишь о его дальнейшем падении, о покорной готовности всю жизнь оставаться крестьянином. На самом же деле в нем все еще не угасли мечты об ином будущем. Сейчас он с головы до ног покрыт пылью, но отнюдь не собирается быть таким вечно. Ему всего двадцать четыре года, он достаточно молод, и в его жизни еще будет перелом. Вот если он женится на Цяочжэнь, то наверняка свяжет себя с землей.

Но еще сильнее его мучило то, что он уже не мог вырвать Цяочжэнь из своего сердца. В последнее время он сторонился ее, бегал от нее, а фактически тосковал по ней. Красивое, живое, дышащее горячим чувством лицо девушки, ее стройная фигура непрестанно стояли перед его взором. Особенно трудно было отогнать их от себя вечерами, когда он усталый возвращался с поля и как сноп валился на кан. Он представлял себе, что если бы Цяочжэнь была рядом, она сразу превратила бы прибой, клокотавший в его душе, в тихую озерную гладь.

Она любила его, любила так сильно! За последнее время он видел, как она по два-три раза на дню меняет одежду, и знал, что это только ради него. Сегодня, когда все уже уходили с поля, она стояла на другом берегу реки и глядела на него, но он сделал вид, будто не заметил. Он представлял, как она идет по тропинке среди кукурузы и страдает. Нет, он слишком жесток! Если она так хочет быть с ним вместе, то почему он должен ее отталкивать? Разве он сам не мечтает быть рядом с ней?

Цзялинь не мог больше лежать, чувство уже прорвало плотину, которую он пытался создать своим рассудком. Сейчас он был готов отбросить все, лишь бы поскорее увидеть ее, побыть вместе с ней.

Он слез с кана, сказал родителям, что у него дело в деревне, и быстро вышел из дома.

Ночь была тихой, звездной. Луна неясным светом озаряла землю, всюду прочерчивая тени и делая окружающий мир каким-то таинственным.

Дойдя до оврага, Цзялинь остановился напротив дома Лю Либэня. Он не представлял себе, как вызвать девушку. Но в этот момент от старой акации, росшей возле ворот, отделилась чья-то фигура и быстро заскользила вниз, к нему. Это была Цяочжэнь, его любимая! Оказывается, она без всякой надежды стояла здесь и ждала – не появится ли он.

Цзялинь, не говоря ни слова, тоже спустился в овраг и пошел в сторону, по ручью. Время от времени он оборачивался и видел, что Цяочжэнь идет за ним. Когда они вышли за околицу, в пшеничное поле, Цзялинь упал на траву под дикой грушей и возбужденно слушал, как к нему приближаются легкие шаги.

Девушка подошла. Он тотчас сел. Она, чуть поколебавшись, робко и в то же время решительно села рядом с ним. Ничего не сказала, лишь поцеловала его в загоревшее плечо – там, где терновник выдрал большой клок рубахи. Потом обняла его за плечи и прильнула лицом к тому месту, которое только что поцеловала.

Цзялинь тоже обнял ее, прижался лицом к ее черным, словно лак, волосам. Только сейчас он понял, как она ему дорога и близка. Цяочжэнь, не поднимая голову, тихо спросила:

– Почему ты в эти дни сторонился меня?

Юноша погладил ее по волосам:

– Тебе, наверное, было тяжело…

Цяочжэнь обиженно взглянула на него:

– Хорошо хоть, что ты понимаешь мое состояние…

– Прости, милая, я больше не буду так делать! – промолвил Цзялинь, целуя ее в лоб.

Девушки дрожащими руками обвила его шею:

– Поклянись перед Небесным нефритовым владыкой!

Цзялинь прыснул:

– Ты еще веришь в эти глупости? Поверь лучше мне!.. Кстати, почему ты не носишь свою бледно-желтую кофточку с короткими рукавами? Она тебе особенно идет…

– Я испугалась, что она тебе не нравится, поэтому и сняла, – надула губы Цяочжэнь.

– Завтра надень снова!

– Ладно, раз тебе нравится, я ее хоть каждый день буду носить, – ответила Цяочжэнь. Она порылась в своей пестрой сумке, вытащила оттуда четыре вареных яйца, кулек печенья и положила их перед Цзялинем. Тот очень удивился, потому что в этот момент думал только о девушке, но никак не о съестном.

Цяочжэнь облупила для него яйцо и продолжала:

– Я знаю, ты сегодня не ужинал. Мы к труду привыкшие – и то устаем так, что вечером есть неохота, а уж о тебе и говорить нечего! – Она протянула ему яйцо и печенье. – У меня мать недавно болела, моя старшая сестра принесла ей печенья, а мать не ест. Вот я сегодня и стащила его из шкафа! – Она стыдливо засмеялась. – Если б ты сегодня не пришел, я б его тебе домой принесла!

Цзялинь чуть не подавился печеньем:

– Смотри, ни в коем случае не делай такого! Если твой отец дознается, он тебе все кости переломает!

Девушка очистила еще одно яйцо и с любовью смотрела, как он глотает еду, точно волк или тигр. Потом снова прильнула к его плечу и ласково сказала:

– По-моему, ты для меня сейчас роднее отца и матери…

– Глупости! Вот дурочка! – Цзялинь легонько шлепнул ее по голове, но попал израненной рукой на заколку и невольно застонал.

Цяочжэнь встрепенулась, будто ее ударили током. Сначала она не поняла, что произошло, а потом, поняв, снова зашарила в своей сумке:

– Ой, совсем забыла…

Она вытащила йод и пачку ваты, положила руки Цзялиня себе на колени и стала прижигать их йодом. Юноша снова удивился:

– Ты откуда знаешь, что у меня руки поранены?

– Небесный нефритовый владыка мне сказал! – усмехнулась Цяочжэнь, продолжая орудовать ватой, смоченной йодом. – Кто в деревне не знает про твои руки? Вы же, интеллигенты, такие нежные! – Она подняла голову и в улыбке сверкнула зубами, словно выточенными из белой яшмы.

Огромное, как прибой, чувство переполнило Цзялиня. Это любовь, долгожданная любовь! Она пролилась на его иссохшую душу, подобно весеннему дождю. Раньше он знал о колдовской силе любви только из романов и лишь теперь сам впервые испытал ее. Особенно драгоценным было то, что она пришла к нему в печальное время его жизни.

Сладко потянувшись, он откинулся на траву. Девушка опять прильнула к любимому, положила голову ему на грудь и, казалось, слушала, как стучит его сердце. Она обвивала его, точно вьюнок, обвивающий подсолнух. А в темно-голубом небе жемчужинами мерцали звезды, на западе высилась гора Старого быка, словно нарисованная углем, вдалеке звенела река Лошадиная, как будто кто-то искусно играл на китайской скрипке[9]. Больше не слышалось ничего; ни ветерка, все вокруг замерло. В темно-зеленой листве груши над их головами колыхались блики лунного света. Влюбленные тихо лежали под звездами в объятиях земли.

* * *

Когда к молодому человеку впервые приходит любовь, она удесятеряет его силы. Даже если он полностью утратил веру в будущее, она может вдохнуть в него новую энергию. Конечно, это относится к людям типа Обломова, давно превратившимся в мертвецов.

Опьяненный своей первой любовью, Цзялинь сразу вырвался из пут отчаяния и вновь обрел интерес к жизни. Тепло любви растопило лед, сковывавший его сердце, вызвало в его душе новые ростки. Он начал испытывать небывалое дотоле чувство к земле. Ведь он был сыном крестьянина, родился в деревне и именно здесь, среди гор и рек, провел свое детство. Потом он вырос, пошел учиться в город и его связь с землей заметно ослабла. Но сейчас благодаря простодушной любви Цяочжэнь он понял, что не должен бояться земли, своей родной желтой земли – она еще принесет ему замечательные плоды!

Постепенно он научился работать по-настоящему, не так, как в первые дни, когда он пытался изнурительным трудом умертвить свою плоть, подавить тоскливое настроение. Руки его стали гораздо крепче, ноги уже почти не саднило ни по утрам, ни по вечерам. Он научился пахать, полоть, высаживать рассаду – словом, делать любую работу. Сигареты уже казались ему слабыми, и он начал курить цигарки из самосада. Отбросил свою учительскую привычку говорить, взвешивая каждое слово, и научился типичному крестьянскому языку – шутливому, грубоватому, в том числе по отношению к женщинам. Перестал картинно наряжаться во всякие лохмотья, а каждый раз надевал такую одежду (кстати, чистую), какую принято.

Возвращаясь домой, он без всяких просьб присоединялся к отцу, возившемуся на приусадебном участке, или помогал матери раздувать мехи для плиты. Он даже занялся подсобным промыслом – развел кроликов. В общем, крутился целыми днями, как заправский крестьянин.

Днем в поле работать было нелегко, но его ждали приятные вечера, и эта перспектива делала его ношу не такой тяжелой.

Вечерами, когда темнело, он встречался с Цяочжэнь в полях за околицей. Взявшись за руки, словно дети, они молча шли по тропинкам, как по шелковым темно-зеленым коридорам – шли, сами не зная куда. Иногда останавливались, целовались, ласково глядели друг на друга, смеялись. Или выбирали укромное местечко, где Цзялинь ложился на спину, радостно изгоняя из себя накопившуюся за день усталость, а Цяочжэнь садилась рядом и гребнем вычесывала из его взлохмаченных волос пыль. Порою она наклонялась к его уху и тихонько пела какую-нибудь старинную песню, дошедшую до нее от предков. Он задремывал под эту колыбельную, начинал сладко сопеть, и она тормошила его, говоря: «Смотри, как ты устал! Не ходи завтра в поле! Когда мы поженимся, ты обязательно будешь раз в неделю отдыхать. У тебя будет настоящее воскресенье, как в школе…»

Погруженный в сладостное чувство, Цзялинь уже отбросил свои былые сомнения. Лишь иногда, видя кадровых работников уезда или коммуны, в чистых белых рубашках проезжающих на велосипеде вдоль реки, под легким ветерком, он вдруг спохватывался и ощущал безотчетную тоску, даже горечь, словно проглотил противное лекарство. И успокаивался, только увидев Цяочжэнь: она действовала на него точно мед после горького снадобья.

Теперь ему постоянно хотелось быть вместе с ней. К сожалению, они входили в разные звенья, днем не могли видеться и очень страдали от этого. Когда оба звена работали близко друг от друга, Цзялинь во время обеденного перерыва под каким-нибудь предлогом бежал в соседнее звено, хоть в таких условиях он и не мог много разговаривать с девушкой, в основном смотрел на нее издали.

Если он не находил подходящего предлога и долго не появлялся, Цяочжэнь своим сильным, немного грубоватым голосом запевала народную песню:

Уточки в реке сзади,

Гусоньки – впереди,

И всякая рада,

Коль милого углядит.

Цзялинь, заслышав эту песню, невольно улыбался. А девушки из звена Цяочжэнь, едва она запевала, подсмеивались над ней:

– Твой Ма Шуань уже едет сюда на велосипеде, скоро будет ласково глядеть на тебя!

Цяочжэнь сердилась на подруг, бросала в них комочками земли, но в душе с гордостью думала: «Мой милый в десять раз лучше Ма Шуаня. Если бы вы знали, кто он, вы б лопнули от зависти!»

Цзялинь и Цяочжэнь решили пока скрывать свои отношения. Иначе не оберешься пересудов, грубых шуток, а они не хотели ни с кем делиться своим покоем и счастьем.

Однажды, когда Цзялинь пахал с дедушкой Дэшунем, тот спросил его:

– Ты жениться-то собираешься?

– Собираюсь, да невесты подходящей нет, – улыбнулся юноша.

– А что ты думаешь о Цяочжэнь? – вдруг спросил старик.

Цзялинь покраснел и не сразу сообразил, что ответить. Старик засмеялся:

– Думай, не думай, а лучше никого не придумаешь! Она и собой хороша, и добра, так что ты все верно присмотрел! Вы просто отличная пара, созданная самим небом.

– Дедушка Дэшунь, я и думать об этом не думал! – заволновался юноша.

– Не обманывай меня, парень, я давно все вижу!

Цзялинь даже вспылил:

– Дедушка, не болтайте глупостей!

Старик морщинистыми руками схватил его за руку:

– Не бойся, мой рот как железный, ломом не откроешь! Я ведь радуюсь за вас, чертенят! Молодцы! Как в старой песне поется, вы «в самом деле предназначены друг другу небом»…

Во время обеда, когда Цзялинь и Дэшунь возвращались с пахоты, у околицы им встретился Ма Шуань. Как и в прошлый раз, он был одет с иголочки и вел перевитый цветными лентами велосипед. Цзялинь с некоторой грустью подумал, что он наверняка ездил к Цяочжэнь.

Ма Шуань приветливо остановил Цзялиня, но сначала не сказал ничего особенного. Лишь дождавшись, когда Дэшунь отойдет, он промолвил:

– Учитель Гао, я уже все ноги обломал, ездя в дом Лю Либэня, а его дочка так и не обращает на меня внимания. Как говорится, «увидел храм – зажигай свечу», вот и я скажу прямо: ты человек местный, к тому же учитель, с дочкой Либэня, наверное, знаком… Ты не мог бы поговорить с ней обо мне?

Цзялиню стало не по себе, но он постарался не показывать этого и лишь натянуто усмехнулся:

– Не езди к ней попусту, она любит другого.

– Кого же? – изумился Ма Шуань.

– Со временем узнаешь… – проговорил Цзялинь и, обогнув расстроенного жениха, пошел домой.

Глава восьмая

Слухи о Цзялине и Цяочжэнь поползли по всей деревне. Первыми разнесли худую славу мальчишки, воровавшие ночью арбузы. Они говорили, что однажды вечером за околицей видели, как Цяочжэнь с бывшим учителем Гао Цзялинем лежали под скирдой и целовались. Один взрослый подтвердил, что тоже видел их лежащими в обнимку на гаоляновом поле…

Переходя от одного человека к другому, слухи обрастали новыми подробностями и становились все зловещее. Одни говорили, что Цяочжэнь уже брюхата, а другие утверждали, что она избавилась от плода, и даже описывали, где и как именно она это сделала.

Когда слухи достигли ушей Лю Либэня, его голова в поварском колпаке затряслась от бешенства, а изо рта и носа чуть дым не повалил. Недолго рассуждая, он первым делом бросился домой, изловил на кухне свою непутевую дочь и поколотил ее. Затем, продолжая пылать от ярости, ринулся к дому Цзялиня. Только сейчас «второй человек в деревне» понял, ради кого Цяочжэнь в последнее время чистила зубы, переодевалась по три раза на дню и вечерами убегала из дома – все ради этого учителя-неудачника!

Добравшись до изгороди Цзялиня, Лю Либэнь прямо со двора крикнул, дома ли Гао Юйдэ. Мать Цзялиня ответила, что нет.

– Уже полдень, все добрые люди дома обедают! А он куда девался? – прорычал Лю Либэнь.

– Наверное, на нашем участке копается!

Женщина выскочила из дома, пригласила столь уважаемого человека зайти, но Лю Либэнь сослался на дела и тут же отправился к участку Юйдэ, зло бурча:

– На участке копается! Во дворе ни одной приличной вещи нет, вместо зеркала в собственные лужи смотрятся, а туда же, захотели мою дочь утащить в свою берлогу! Только не видать вам этого вовек!

Еще издалека он заметил сгорбленную фигуру Юйдэ, мотыжащего поле, и ускорил шаг. Когда он подошел, его ярость ничуть не остыла, но он, по старому обычаю, все-таки довольно вежливо обратился к человеку, который был на десять с лишним лет старше его:

– Брат Гао, отдохни немного, у меня к тебе разговор есть!

Увидев, что к нему в такую жару прибежал один из хозяев деревни, Юйдэ всполошился и, воткнув мотыгу в землю, поспешил навстречу. Они присели на корточки в тени. Юйдэ протянул гостю трубку, но тот помахал рукой:

– Сам кури, а у меня от нее кашель!

Он достал из кармана сычуаньскую сигару, сунул ее в рот, чиркнул зажигалкой и, мрачно пыхнув дымом, скосил глаза на Гао Юйдэ:

– Брат Гао, ты почему сыном своим не занимаешься? Он, пакостник, всю нашу деревню позорит!

– А что такое?! – Юйдэ изумленно вынул изо рта трубку, его седые усы задрожали.

– Что такое? – Либэнь привстал и, брызжа слюной, начал: – Твой непутевый сын по ночам мою Цяочжэнь за собой таскает, они всюду бегают, как сумасшедшие, а деревная судачит об этом позоре. Я от стыда уже не знаю, куда голову спрятать, хоть в штаны засунь. И тебе нечего дурака валять, притворяться, будто ничего не слыхал!

– Но я действительно ничего не слыхал! – возопил Юйдэ.

– Тогда слушай, что я тебе говорю! Если не проучишь его, если он не уймется, пащенок, то я ему ноги переломаю!

Гао Юйдэ всю жизнь был человеком смирным, даже робким, но, услыхав, как поносят его единственного любимого сына, да еще грозят ему, тоже привстал и, замахнувшись латунным чубуком на белый поварской колпак Лю Либэня, прорычал:

– Только попробуй тронуть его хоть пальцем, щенок! Я тебе башку разобью!

Он был похож на неожиданно разъярившегося вола. Смирные люди нечасто выходят из себя, но в гневе бывают неудержимы. Увидев, как рассвирепел этот старик, которого он считал бестолковым, Лю Либэнь испугался и отступил. Он гордо сцепил руки за спиной, повернулся и пошел, время от времени выкрикивая:

– Это мы еще посмотрим! Я тебе покажу, найду на вас с сынком управу, будь покоен! Во что только мир превратился!

Пройдя через картофельное поле, уже белевшее цветами, Лю Либэнь спустился к излучине реки и долго стоял там, не в силах побороть ярость, не зная, куда идти дальше. Он был самым решительным поборником морали во всей деревне. Правда, в торговле шел на любые жульничества, но лишь до тех пор, пока они не затрагивали его авторитета. Лю Либэнь считал, что человек живет только ради двух вещей: денег и славы. Деньги в итоге тоже нужны для завоевания славы. А сейчас бессовестная дочь лишала его авторитета, спуталась с жалким голодранцем, который не умеет быть ни учителем, ни крестьянином, ославила своего отца на всю деревню. Он стоял в излучине и скрежетал зубами от бешенства: «Проклятая дрянь! Как я теперь буду людям в глаза смотреть после твоего бесстыдства?»

Потоптавшись еще немного на месте, он вспомнил о своем влиятельном свате Гао Минлоу. Правильно, пусть-ка он проучит этого пачкуна Цзялиня! Может, его, Либэня, они не боятся, но уж начальника объединенной бригады и партийного секретаря испугаются.

Лю Либэнь свернул на тропинку, поднялся в гору и пошел к дому свата. Этот дом, как и его собственный, был значительно больше остальных домов в деревне. Недавно Гао Минлоу обнес его крепким забором, поставил новые ворота, но невысокие и грубые, а у Лю Либэня ворота гораздо выше и красивее; по обеим их сторонам даже висят вертикальные надписи, высеченные на камне. К тому же Гао Минлоу выложил свою крышу шифером, который выделялся только на фоне крестьянских домов, а Лю Либэнь – синей фигурной черепицей, совсем как у государственных учреждений в уездном центре. Каменная облицовка дома Гао Минлоу тоже была грубой, а у Лю Либэня каждая плиточка точно пригнана к другой, все щели замазаны цементом – залюбуешься!

Но сейчас у него не было настроения сравнивать, чей дом лучше, он шел к свату за административной поддержкой. В таких делах он явно уступал Гао Минлоу – это не то, что зарабатывать деньги или строить дом.

Дочь Цяоин и сватья проводили его в горницу, которую Гао Минлоу называл гостиной. В ней обычно никто не жил, а вместо кана у стены красовалась кровать, застланная почти по-городскому, как в гостинице народной коммуны. Если из коммуны или уезда в деревню приезжали кадровые работники, Минлоу всегда селил их здесь – никто из остальных деревенских не мог даже помыслить пригласить их к себе. У окна стояли два новеньких, страшно безвкусных дивана. Хозяин еще не успел сделать для них чехлы и временно прикрыл мешковиной.

Когда Лю Либэнь сел, сватья поспешно принесла чайник и поставила перед ним. Но Либэню не хотелось пить.

– А где Минлоу? – спросил он, затягиваясь сигарой.

– Разве ты не знаешь? Он уже много дней заседает в коммуне, – ответила сватья. – Говорил, что сегодня вернется, а до сих пор нет: наверное, задержали.

– Я тут во Внутреннюю Монголию ездил, коня покупать, всего несколько дней как вернулся, поэтому ничего не знал… – разочарованно протянул Либэнь.

– У тебя дело к нему?

– Да нет, ничего особенного. Так, маленькое дельце… Ну ладно, раз свата нет, я пошел!

Лю Либэнь встал и пошел к выходу, но дочь, вся перепачканная мукой, загородила ему путь:

– Папа, ты должен пообедать с нами, я уже лапшу приготовила!

Сватья энергично присоединилась к ней. Лю Либэнь вспомнил, что у себя дома он недавно устроил скандал, жена и средняя дочь наверняка еще ревут, так что возвращаться к ним неинтересно – все равно никто еды не приготовит. А он уже немного проголодался. Поэтому он снова сел на один из прикрытых мешковиной диванов, отхлебнул чаю и подумал: «Ладно, пообедаю, а потом подожду Минлоу за околицей!»

В этот самый момент старик Гао Юйдэ растерянно стоял на своем участке, опершись подбородком на мотыгу. Он был недоволен тем, что Лю Либэнь заставил его выйти из себя и в то же время не знал, что делать с сыном, который-де соблазнил девушку.

Вообще-то в последние месяцы настроение у Юйдэ было неплохим. Он видел, что сын вышел из своего подавленного состояния, а это уже большое дело. Сам он – всего лишь вечернее солнце, заходящее за горы, а сын в самом расцвете сил. Если он женится, заведет детей, то отцу можно и глаза спокойно закрыть, лечь в желтую землю. Цзялинь сильнее характером, чем он: обязательно превзойдет своего отца.

И тут на Гао Юйдэ вдруг свалилась эта история. Кто из деревенских не мечтает женить своих детей по-честному, как полагается? Не думал он, что его сын будет вести себя так воровски, позорить своих родителей. Может, на самом деле и не очень позорит, но уж соседи постараются все это разукрасить!

В то же время Цяочжэнь действительно хорошая девка, такие в окрестных деревнях наперечет. Если бы Цзялинь женился на ней, можно было считать, что ему счастье привалило. Но женился б по-хорошему, согласно деревенским обычаям, а не таскаясь ночами по полям! Неужто все, что сказал Лю Либэнь, правда? Тогда односельчане будут просто презирать и ненавидеть Цзялиня, а это страшно! Стоит парню однажды осрамиться, и он даже слепой и колченогой невесты не найдет. Все будут считать его злодеем, знаться с ним не захотят. Вот дурак! Как он мог до этого докатиться?

Гао Юйдэ уже не хотелось мотыжить свой участок. И есть не хотелось, хотя он сегодня так и не пообедал. Ковыляя на изуродованных ревматизмом ногах, он спустился по тропинке в излучину, сел на берегу под старой ивой и попытался размышлять с точки зрения Цяочжэнь. Может, этой красивой девочке действительно нравится мой Цзялинь? И тогда стоит, как положено, послать к ней сватов?

Но когда он вспомнил о Лю Либэне, сердце похолодело. Разве мне, голодранцу, доползти до такого человека! И не только мне, но и людям побогаче меня.

* * *

Солнце уже прошло зенит, тень от западных гор упала в овраг, наступила вторая половина дня, а Гао Юйдэ все сидел под ивой и не мог ничего придумать.

– Эй, ты чего тут сидишь в одиночку? – раздался голос за его спиной.

Юйдэ обернулся и увидел старика Дэшуня. Хотя разница в возрасте у них была солидной, они любили поболтать друг с другом, а в давние времена даже батрачили на одного хозяина, поэтому Юйдэ призывно махнул рукой и промолвил:

– Посиди со мной. Мне страсть как тошно!

Дэшунь снял с плеча мотыгу и уселся:

– Ладно, посижу, хотя дел у меня невпроворот. Сегодня я до вечера должен прополоть свой участок, а то он весь сорняками зарос! – Он взял трубку, которую протянул ему Юйдэ. – А у тебя что стряслось? Сын твой красив и силен как тигренок, через год-два все у него наладится. И вообще он хороший парень! Не смотри, что Гао Минлоу и Лю Либэнь сейчас в чести. Цзялинь их со временем переплюнет…

Юйдэ тяжело вздохнул:

– Ты еще хвалишь его! Как раз этот балбес и несет мне горе!

– Какое горе? – нахмурился Дэшунь. Все его морщинки, казалось, собрались в уголках глаз.

Юйдэ немного поколебался и сказал:

– Говорят, он спутался со средней дочкой Лю Либэня! Сейчас вся деревня судачит об этом, точно ветер шумит. Правда, я не очень верю. Ты что-нибудь знаешь?

– Давным-давно! Только почему «спутался»? Парень и девка полюбили друг друга, что тут плохого?

– А, так ты давно знал? – Юйдэ сердито зыркнул на друга. – Тогда почему мне ничего не сказал?

– Я думал, ты и сам все знаешь. А согласись: отличная пара! Хорошо все-таки, когда молодые любятся!

– Хорошо-то хорошо, но надо все путем делать, а не шататься ночами по полям!

– Эх ты, старый чурбан! Забыл, что ли, когда молодым был? Я за свою жизнь так и не женился, но и то погулял немного, а о нынешней молодежи и говорить нечего!

– Ладно тебе, Либэнь уже приходил только что, наорал на меня, да еще сулил Цзялиню ноги переломать. Боюсь, это не пустые слова.

– А ты не слушай его угроз, их разве что лисенок какой испугается! Он хоть и упрямый, но свою дочь не переупрямит. Раз Цзялинь ей приглянулся, ее никто не удержит! Если не веришь, погоди, посмотрим… Так что не печалься, а то ты больно любишь нос вешать. Иди лучше обедать, да и у меня еще дела!

Он вернул другу трубку, закинул на плечо мотыгу и пошел, напевая. Юйдэ смотрел ему вслед и думал, что хотя тот и старше его, а на ногах стоит крепче. Потом решил, что это от одиночества. У холостяка ни семьи, ни забот: сам сыт, вот и вся семья сыта. А если б у тебя был сын, я б посмотрел на тебя, он бы тебе мигом хлопот прибавил! Когда сын маленький, беспокоишься, как вырастить его; когда вырос, душа болит за его неудачи, а тут он еще сам создает неприятности родителям!

Гао Юйдэ поднялся и заковылял домой.

Едва он перешагнул порог, как увидел сына, который без рубашки лежал на кане и читал книгу. Жены не было: наверное, она спала в другой комнате. Юйдэ повесил мотыгу у притолоки и мрачно сказал:

– Все читаешь? Эти книги тебя и испортили! Такой большой парень, а простых вещей не понимаешь. Когда ты только перестанешь нас волновать!..

Цзялинь привстал и недоуменно взглянул на отца:

– А что я сделал?

– Что?! Много чего! Сегодня Лю Либэнь прибежал ко мне на участок и говорит, что ты с Цяочжэнь любовь крутишь и что вся деревня судачит о вашем бесстыдстве!

В голове Цзялиня как будто что-то зажужжало. Он положил книгу на кан:

– Ты не вмешивайся в наши дела! Мало ли что люди говорят…

Отец вскинул свою седую голову:

– Смотри, парень, будь осторожней! Либэнь грозился тебе ноги переломать!

Цзялинь закусил губу и холодно усмехнулся:

– Ну раз так, я ему еще похуже сделаю!

Юйдэ возбужденно встал и приблизился к сыну:

– Ни в коем случае не связывайся с ним! Забудь и думать про это! Нам до него никогда не доползти. В нашем положении лучше помалкивать, а он знаменит на всю долину!

Цзялинь скрестил руки на груди и с жалостью поглядел на отца:

– Еще неизвестно, кому до кого ползти надо! Ты всю жизнь робеешь, папа, а ты не бойся. Я сам с этим делом справлюсь!

– Ох, сынок, споткнешься! – протянул Гао Юйдэ.

Глава девятая

После многодневного совещания в коммуне Гао Минлоу возвращался в деревню пешком – велосипед он сам отдал сыну: тот ведь теперь преподавал в школе, а учителю без велосипеда неудобно.

Хозяину деревни Гао Минлоу уже перевалило за пятьдесят, но шагал он очень бодро. Правда, сегодня он был не в духе. На совещании в коммуне шла речь о том, как осуществляется система производственной ответственности, поэтому его теснили со всех сторон. Во многих деревнях уже ввели хозрасчетные звенья, а секретарь парткома коммуны Чжао призывал секретарей объединенных бригад вести себя смелее и дойти до подворной ответственности. «Это же фактически единоличное хозяйство, только название другое!» – недовольно думал Гао Минлоу.

По существу, он понимал, что новая политика поможет больше выращивать зерна и больше зарабатывать, особенно в горных районах, где поля маленькие, – недаром абсолютное большинство крестьян поддерживало эту политику. Недовольство Гао Минлоу было вызвано главным образом личными соображениями. Раньше вся деревня трудилась скопом, а он даже в поле не выходил, «работал дома», начисляя трудодни, совсем как освобожденный кадровый работник. Он распоряжался не только провиантом, но и всеми делами деревни. И взрослые, и дети уважали, боялись его. А если они разделятся на дворы и семьи, каждый пойдет своей дорогой, и плевать им будет на Гао Минлоу!

Гао так много лет руководил людьми, что ему совсем не улыбалось вдруг потерять власть. Еще больше беспокоило его то, что при новой системе ему тоже выделят участок земли для обработки и придется целый день вкалывать, как остальным. А он давно отвык от этого. За что же ему такое наказание?

Перед лицом крупных социальных перемен Гао Минлоу чувствовал себя крохотным, ничтожным. Он не мог помешать этим переменам, но мог затормозить их, а там видно будет. По крайней мере, в этом году он не станет делить бригаду на дворы!

Размышляя так, он уже почти подошел к деревне.

– Минлоу, это ты? – послышался крик с горного склона над дорогой.

Гао Минлоу поднял голову и увидел старика Дэшуня. Тот был лет на шесть или семь младше его покойного отца, но дружил с ним в молодости, поэтому Гао называл Дэшуня дядюшкой. Конечно, он мог этого и не делать, так как воплощал собой руководство деревни, однако был очень ловок в поддержании человеческих связей и всегда демонстрировал свое почтение к Дэшуню.

– Дядюшка, у тебя в этом году неплохие хлеба уродились! – сказал он, глядя на Дэшуня снизу вверх. – Наверное, изрядный урожай соберешь.

– Если б мне побольше земли дали, я б еще больше собрал! В соседних деревнях уже по дворам делятся, а у нас почему-то все тихо. Столько лет одной кучей живем, друг друга понукаем да бездельников плодим. Недавно разделились на два звена, да как будто не делились!

– Не торопись, дядюшка! Мы действительно столько лет работаем вместе, что если сразу разделимся, то никому ни хрена не достанется! – ответил Гао Минлоу и тут же сменил тему разговора: – За эти дни все пшеничные поля перепахали?

Дэшунь кивнул, отложил в сторону мотыгу и достал трубку, явно собираясь произнести какое-то нравоучение. Этот старик вечно лез не в свои дела и досаждал начальству разными прожектами. Гао Минлоу даже принимал кое-какие из них, потому что Дэшунь всю жизнь возился с землей и знал в ней толк. Видя, что старик спускается со склона, он покорно приготовился к очередной порции брюзжания, протянул Дэшуню сигарету, и они оба уселись на корточках на обочине дороги.

– Да, пшеничные поля все перепахали, – промолвил Дэшунь, прикуривая от зажигалки Гао Минлоу, – но скоро пойдут белые росы[10], а разве можно сеять озимые только на химических удобрениях? В прошлом году в это время все уже ездили в город за фекалием, а сейчас почему никто об этом не заботится?

Гао Минлоу недовольно покачал головой:

– В прошлом году у нас была настоящая объединенная бригада, что говорилось, то сразу и делалось, а в этом году разделились на два звена, одно тянет в одну сторону, другое в другую… К тому же оба они еще не провели второй вспашки, так что, боюсь, рук не хватит.

– А какие тут руки нужны? Первым делом достаточно послать хотя бы двух человек. Каждое звено выделит по одному, зато потом все будут пользоваться.

– Ладно, – подумав, сказал Гао Минлоу. – Это ты хорошо сообразил, лучше, чем в прошлом году. Сперва снарядим две телеги, пошлем тебя и кого-нибудь еще, а потом добавим Цяочжэнь. У нее в городе тетка живет, так пусть она у тетки вам еду готовит. А через несколько дней полевые работы кончатся, тогда еще пяток телег с людьми пошлем. Как думаешь, годится?

– Годится! А с собой я возьму Цзялиня. В поле работа тяжелая, он к ней еще не очень привык, пусть передохнет несколько дней. Таскать дерьмо все легче!

При упоминании о Цзялине секретарь слегка покраснел, но сразу согласился с Дэшунем. Видя, что его предложение принято, старик гордо поднялся и пошел снова мотыжить участок. Гао Минлоу тоже отправился своей дорогой. И размышлял о Цзялине, которого недавно уволил из учителей.

Цзялинь вырос на глазах Минлоу. С детства этот паренек отличался умом и очень упорным характером, гораздо более сильным, чем у всех сверстников. Потом, когда он учился в городе и на субботу и воскресенье возвращался, Минлоу даже захаживал к нему, потому что интересовался международными делами, а Цзялинь их неплохо знал. Юноша часто рассказывал ему о разных государствах, да так увлекательно, что Минлоу засиживался у него до полуночи. Иногда он украдкой вздыхал: повезло этому старику Юйдэ! Всю жизнь прожил бестолково, а сына вырастил отличного! Собственные сыновья Минлоу были слишком заурядны. Старший от тупости проучился всего два года, да и то оба в первом классе, а потом был вынужден работать в поле. Если б не авторитет отца, то Лю Либэнь никогда не отдал бы за него свою Цяоин. Младший, Сань-син, тоже не дотянул бы и до неполной средней школы, если б отец не подольстился к кадровым работникам коммуны и уезда. Учился мальчишка ужасно, но его все-таки переводили из класса в класс.

Когда Саньсин со скрипом закончил среднюю школу, у отца начались новые страдания. Поступить на государственную службу было очень трудно, а о другой работе сынок думать не желал. Впрочем, Минлоу и сам не хотел, чтобы сын был крестьянином, решил определить его в деревенские учителя, потому что быть отцом учителя почетно. К тому же Саньсин не привык к тяжелой работе, крестьянского труда не выдержит и, чего доброго, превратится в вечного бездельника!

Сначала Гао Минлоу пытался все сделать по-хорошему и спросил Ма Чжаньшэна, ответственного в коммуне за образование, нельзя ли послать Саньсина учителем в другую деревню, чтобы он не перебежал дорогу Цзялиню. Минлоу был человеком дальновидным и рассудил так: сам он никого не боится, Цзялинь не бог весть какая фигура, но парень упрямый и, если навредить ему, станет врагом на всю жизнь. Он, Минлоу, стареет, а Цзялинь еще молодой. Сейчас не может защитить себя, однако потом наверняка укрепится и задаст перцу его сыновьям и внукам! А оба его сына, ясное дело, перед ним не устоят. Вот почему Минлоу не хотел задевать этого парня, пытался не выгонять его из учителей.

Ма Чжаньшэн тут же посмеялся над его наивностью. Какая другая деревня согласится отдавать свое учительское место их деревне? Гао Минлоу пришлось скрепя сердце согласиться на увольнение Цзялиня, но потом он очень переживал все это. Хотя Юйдэ и его жена продолжали заискивать перед ним, их сын явно возненавидел его. Затем Цзялинь начал работать в поле, сразу истер себе руки в кровь, однако не желал бросить мотыгу и даже твердил, что хочет страдать еще больше. Услышав об этом, Минлоу невольно вздрогнул и снова подумал, что Цзялинь – непростой парень, с ним шутки плохи.

Гао Минлоу потому так много лет и заправлял деревней, что был человеком отнюдь не примитивным. Он умел рассчитывать, лавировать и строить разные планы гораздо лучше, чем обычные крестьяне.

Сейчас он шел, опустив голову, и думал: как же все-таки уладить это дело, как облегчить свою жизнь и душу?

На развилке дорог, над излучиной Лошадиной, он увидел, что под старым жужубом сидит на корточках и курит его сват Лю Либэнь. Минлоу решил, что тот хочет показать ему коня, которого по дешевке купил во Внутренней Монголии, но мы помним, что сват поджидал его совсем для другого. Он хотел с помощью Минлоу проучить Цзялиня, а затем сразу выдать Цяочжэнь замуж. Либо в нынешнем году, либо самое позднее в следующем. Если девка выросла, а замуж не пошла, с ней обязательно что-нибудь случится! И еще он надеялся, что сват уговорит Цяочжэнь выйти именно за Ма Шуаня. Все-таки сват – партийный секретарь, человек влиятельный.

Подойдя к жужубу, Гао Минлоу удобно устроился напротив Лю Либэня, протянул ему сигарету, тот протянул в ответ сигару, но первый считал, что сигары слишком крепки, а второй – что сигареты слишком слабы, поэтому каждый стал курить свое.

– Ну как, купил коня? Сколько думаешь заработать на нем? – спросил Минлоу, немного завидуя торговым способностям свата.

– Что толку от этих заработков! – буркнул Либэнь и понуро опустил голову.

– Впервые слышу от тебя, что в заработках нет толку! – На лице Минлоу появилось насмешливое выражение, и в то же время он не понимал, чем недоволен сват. Потом, видя, что тот совсем расстроен, спросил: – Что тебя печалит? Денег ты в этом году загреб столько, что мошна скоро лопнет, неужто еще мало? А нынешняя политика как будто специально для тебя создана!

– Ладно, не издевайся надо мной! Сейчас мое сердце точно в кипящем масле жарят! – плачущим голосом произнес Лю Либэнь и жалобно воздел руки.

Гао Минлоу посерьезнел, но все-таки сказал довольно грубо:

– Скулишь, скулишь, а о чем – так и не понятно. Что же у тебя стряслось?

Лю Либэнь бросил на траву недокуренную сигару и с трудом выдавил:

– Цяочжэнь меня опозорила!

– Такая хорошая девка… Что она могла сделать? – удивился Минлоу.

– Ох, даже язык не поворачивается… Спуталась с этим никчемным щенком Гао Юйдэ, бегает с ним ночами по полям, а вся деревня судачит… Скажи, как мне теперь жить? – Либэнь сглотнул слюну и опять поник головой.

Минлоу засмеялся:

– Ха, а я думал, действительно серьезное дело! Они что, любовь крутят?

– Любовь-то любовь, только не человечью, а собачью! Темной ночью крутятся где попало, как черти, всех предков позорят! Даже свахи и то никто не прислал! – в ярости взревел Лю Либэнь.

Гао Минлоу вытер с лица слюну, которой его обрызгал сват, и сказал:

– Либэнь, ты вот торгуешь по всяким округам и уездам, а ума так и не набрался. Если ты, как говорится, не пробовал свинины, то хотя бы хрюканье-то слышал? Разве сейчас молодежь такая, какие мы с тобой были? Я в последние годы ездил по образцовым коммунам, бывал в Сиани, Тайюани и других городах, так там парни и девки при всем честном народе по улицам под ручку ходят! Сначала я решил, что это некультурно, а потом привык и понял, что в этом и есть настоящая культура.

Лю Либэнь смотрел на свата разочарованно и вместе с тем рассерженно. Он надеялся, что тот приструнит Цзялиня, а вместо этого был вынужден слушать какие-то нравоучения.

– Чего ты испугался Цзялиня? – У него дрожали губы. – Из него ни учителя не получится, ни крестьянина, загубит он мою дочь!

Гао Минлоу недовольно зыркнул на него:

– Я боюсь не Цзялиня, а того, что он недостаточно любит Цяочжэнь. А коли действительно полюбил, ты с этим все равно не сладишь, сам собственную дочь загубишь!

– Что особенного в этом сопляке? Ни работать не умеет, ни торговать, и будущего у него никакого!

– У него все-таки среднее образование, а твоя дочь ни одного иероглифа прочитать не может!

– Что толку от этого дурацкого образования? Все равно он ходит за бычьим хвостом! – Лю Либэнь презрительно сплюнул и добавил: – Да и за бычьим хвостом-то ходить не умеет!

Минлоу придвинулся к свату и начал терпеливо урезонивать его:

– Послушай, Либэнь, больно уж ты недалеко смотришь! Ты не плюй на Цзялиня… Не один я, а кто хочешь тебе скажет, что в нашей долине таких парней немного. Он умеет и читать, и писать, и рисовать, и петь… Голова у него светлая, характер твердый – настоящий мужик! Сейчас мы с тобой хозяева деревни, а потом он станет! Он чему хочешь научится. Скажем, если торговать начнет, так ты его на коне не догонишь! Из учителей мне его пришлось уволить только ради Саньсина. Тут я явно переборщил, а в дальнейшем, когда представится случай, сам подыщу ему хорошую работенку. Если он женится на Цяочжэнь, мы ведь все породнимся, не так ли?

Лю Либэню очень не понравилась такая перспектива.

– Что это за семья?! – хмыкнул он. – Двор пустой, забор поломан, в доме ни одной приличной вещи! Если уж Гао Юйдэ такой никчемный, то и его сын не дальше пойдет!

– Ха! А откуда берутся приличные вещи? Разве не людьми добываются? Как только Цзялинь встанет на ноги, все у него появится! Никчемный Гао Юйдэ или не никчемный – это делу не помеха. Ведь для твоей дочери главное – муж, а не свекор. Ты не гляди, что у них дом бедный, Цзялинь его еще подымет! Помнишь, какими мы были в его годы? А наши отцы даже на помещика батрачили!

Но Лю Либэня все это не убедило. Вскочив, он раздраженно бросил:

– У меня и свои глаза есть, ты мне в них рисового отвару не заливай! Думаешь, я сам не вижу, что за человек Гао Юйдэ? А его жалкий сынок мне еще противнее, так что нечего меня успокаивать! Цяочжэнь – моя дочь, не твоя, я ее не собираюсь в омут бросать!

– Тебе Цзялинь противен, зато твоей дочери не противен! Посмотрим, что ты с этим сделаешь! – Гао Минлоу тоже поднялся, чувствуя, что сват просто смешон в своем упрямстве.

– Сделаю, что надо! Я этому черепашьему отродью все ноги переломаю!

– Вот как? Тебе, я вижу, дорогой сватушка, моча в голову ударила, мне тебя не переубедить, но ты не больно храбрись! Сейчас люди свободны и в любви, и в браке, их закон охраняет! Если молодые согласны пожениться, то родители в счет не идут, будь они хоть с самого неба. А если ты начнешь руки распускать, то смотри, как бы угрозыск тебе их не укоротил!

Напоминание об угрозыске испугало Лю Либэня. Он долго молчал, потом в сердцах плюнул, повернулся и пошел. Сегодня он впервые так разругался со сватом.

Гао Минлоу тоже отправился домой. Он медленно шел и думал, что Лю Либэнь ловок в торговле, но в остальных делах дурак дураком. Гао действительно считал, что Цяочжэнь стоит выйти за Цзялиня: во-первых, потому, что лучше жениха ей не сыскать, а во-вторых, он надеялся, что Цзялинь поможет тащить за уши его сыновей. Если они все породнятся, то их сила в деревне возрастет еще больше, да и Цзялиню будет уже неудобно обижаться на него за то, что он вышиб его из учителей. Когда Лю Либэнь рассказал, что Цзялинь волочится за его дочерью, Гао Минлоу даже обрадовался: он давно размышлял, как бы погасить ненависть Цзялиня к себе. Но сейчас, увидев, что сват решительно против брака, он снова не знал, как уладить это злополучное дело.

Глава десятая

Солнце уже светило вовсю, когда Цзялинь встал и отправился в овраг к колодцу за водой. Полночи он проворочался без сна, поэтому проснулся поздно.

Колодец, обложенный камнями, был грязен, словно выгребная яма. В нем плавали комья глины, сучья, травинки, лягушачья икра, комариные личинки, и отсюда набирала воду целая деревня.

Цзялинь долго стоял с ковшом в руках, но так и не решился зачерпнуть воды. Потом присел рядом с ведрами. Он был раздражен и подавлен: вся деревня судачила о его «преступных» отношения с Цяочжэнь, говорили, что Лю Либэнь даже поколотил ее, а тут колодец невесть на что похож, но до этого никому дела нет. Когда же веяния цивилизации дойдут до их жалкого, заброшенного богом места?

Он чувствовал, что ему трудно будет ужиться в деревне. Но где же другой выход, куда податься?

Цзялинь поднял голову, взглянул вокруг, и взгляд его тотчас уперся в гору над оврагом. Как мал и узок этот мир! Юноша закрыл глаза, представил себе бескрайние равнины, оживленные города, мощные локомотивы, ревущие самолеты, стрелой пронзающие небо… Он часто предавался таким мечтам, чтобы хоть немного успокоить себя. Но когда он снова открыл глаза, перед ним был все тот же реальный мирок и грязный колодец с мутной водой. Вздохнув, он подумал: если насыпать сюда негашеной извести, вода, наверное, станет получше, но где взять известку? Ее можно достать только в уездном центре.

Ноги затекли от сидения на корточках, он встал и машинально поглядел на дом Цяочжэнь. Девушки не было видно: может быть, она пошла на работу в горы, а может, лежит избитая на кане, не в силах шевельнуться? Или просто испугалась и не смеет больше стоять в своем дворе под старой акацией и смотреть на него? Раньше, когда он ходил за водой, она почти каждый раз поджидала его; они молча улыбались или строили друг другу смешные рожи.

Внезапно в глазах Цзялиня как будто посветлело: он заметил Цяочжэнь, выходящую из-за акации. Девушка шла, тихо опустив руки и стыдливо, радостно глядя на него. Вот отчаянная девчонка! Потом она указала головой вверх, как бы приглашая любимого взглянуть туда. Цзялинь перевел взгляд и увидел Лю Либэня, который, выпятив зад, копался на приусадебном участке. Юношу охватила ярость: этот кулак потому избил Цяочжэнь и нагло поучал его отца, что презирает его самого, Цзялиня! Научился заколачивать деньги и воображает, будто ему никто не компания!

Но сегодня Цзялинь решил отомстить ему. Он открыто заговорит с Цяочжэнь, а тот пусть послушает, пусть хоть лопнет от злости! И он крикнул что было сил:

– Цяочжэнь, иди сюда, мне нужно поговорить с тобой!

Сначала девушка обомлела. Она невольно взглянула вверх, на отца, но тот продолжал пропалывать участок, как будто ничего не слышал. Тогда она решилась спуститься в овраг и побежала, не разбирая дороги, прямо по траве, через рытвины. Ее носки и штанины сразу промокли от росы, сердце лихорадочно стучало. Добравшись до колодца, она тихо спросила:

– Цзялинь, милый, что случилось?.. Из деревни нас видят, и отец…

– Не бойся! – промолвил юноша, поправляя у нее на лбу выбившуюся прядь. – Наоборот, пусть смотрят, мы не делаем ничего плохого… Отец побил тебя?

Он озабоченно глядел на ее нежное белое лицо и стройную фигурку, будто выточенную из нефрита.

Цяочжэнь закусила губу, улыбнулась и смущенно сказала:

– Немного, но в основном ругал…

– Если он еще раз прикоснется к тебе, я с ним не буду церемониться!

– Ни в коем случае не сталкивайся с ним! У моего отца только язык как нож, а сердце – как соевый творог, он со мной ничего не сделает. Не беспокойся обо мне, я сама с ним справлюсь. – Цяочжэнь блеснула глазами и, заметив рядом с любимым два пустых ведра, спросила: – А почему ты воду не набираешь?

Цзялинь мотнул головой в сторону колодца:

– Потому что тут грязно, как в выгребной яме!

Девушка вздохнула:

– Ничего не поделаешь. Грязь не грязь, а пить надо! – Она невольно прыснула. – Недаром у нас есть поговорка: «Грязи на весь свет, а болезней нет».

Но Цзялинь не засмеялся. Он решительно переставил ведра с края колодца на большой камень и сказал:

– Давай лучше добудем в городе негашеной извести! Присыпем сперва эту пакость, а потом соберем ребят и как следует почистим колодец…

– Я тоже поеду с тобой? Вместе? – изумилась Цяочжэнь.

– Вместе! Возьми наш велосипед, я повезу тебя. И ни на что не будем обращать внимания. А деревенские пусть смеются, если хотят. – Цзялинь испытующе поглядел на девушку. – Не побоишься?

– Не побоюсь! Ты отнеси ведра, а я переоденусь и выведу велосипед. Ты тоже переоденься! О колодце беспокоишься, а одежда твоя на что похожа? Ты отдай ее мне, я завтра постираю!

Цзялинь весело вскинул голову и с крестьянской грубоватостью поддел свою возлюбленную:

– А из тебя прекрасная баба выйдет!

Девушка шаловливо надула губки:

– Слушать тебя тошно!..

И они, радостно возбужденные, разошлись по своим домам.

Для Цяочжэнь сесть на велосипед вместе с парнем и отправиться в уездный центр на глазах у всей деревни было, без сомнения, смелым шагом, можно сказать, вызовом. Она не испугалась ни побоев отца, ни пересудов односельчан только потому, что безумно любила Цзялиня. Если бы он предложил ей прыгнуть со скалы, она бы прыгнула, даже глаз не закрыла бы. А Цзялинь решил проехаться с ней в город потому, что ненавидел старую мораль и досужие сплетни. Кроме того, он собирался таким способом отомстить «хозяевам деревни».

Принеся домой пустые ведра, Цзялинь достал из сундука свою парадную одежду, которую давно не надевал, вымыл голову туалетным мылом и сразу почувствовал себя посвежевшим. Молодой дух так и играл в нем. Юноша причесался перед зеркалом и нашел, что выглядит весьма красивым и сильным.

Его отец работал в горах, мать – на приусадебном участке, так что дома никого не было. Цзялинь взял из деревянной шкатулки несколько юаней, положил их в карман и стал поджидать Цяочжэнь на каменистом берегу – тропинка из ее конца деревни шла как раз мимо их дома.

Цяочжэнь появилась в своем любимом наряде: бледно-желтая кофточка с короткими рукавами и голубые брюки. Блестящие черные волосы были перевиты цветной косынкой и уложены на затылке в пышный пучок. Лицо своей белизной и нежностью напоминало грушевый цветок, распускающийся ранней весной.

Они пошли рядышком по тропинке, которая вела в долину. Это было так необычно, что они от возбуждения не могли вымолвить ни слова, даже не решались глядеть друг на друга. Жизнь переполняла их. Раньше они ходили вдвоем только по ночным полям, а теперь показывали свою любовь всему свету, и это было еще большим счастьем, вселявшим в них ощущение гордости и чего-то очень серьезного.

Цяочжэнь гордилась тем, что она, неграмотная деревенская девка, отправляется в город со статным, умным и сильным «господином», а Цзялинь – тем, что самая красивая девушка долины, дочь знаменитого богача Лю Либэня идет за ним покорно, как маленькая овечка.

Увидев их, деревня сразу забурлила. Женщины, старики и дети, сидевшие дома, мгновенно высыпали на улицу. Крестьяне, работавшие в долине и в ближних горах, тоже побросали свои мотыги, чтобы поглядеть на «иностранцев», неожиданно появившихся в их деревне. Одни от зависти разинули рты и глотали слюни, другие злословили, третьи холодно посмеивались, четвертые втянули голову в плечи от ужаса. Но для всех это было ново и интересно, особенно для молодежи, которая в основном завидовала. Парень и девушка, работавшие в долине и втайне любившие друг друга, даже тихонько взялись за руки за спинами остальных зевак.

Цзялинь и Цяочжэнь, конечно, видели эту реакцию, но не обращали на нее внимания и смело шли вперед. Стайка шаловливых мальчишек, хихикая, следовала за ними, бросала в них комочками земли и напевала:

Цяочжэнь и Цзялинь,

Жена и муж,

Отправились в город

Наесться груш…

* * *

Старик Гао Юйдэ вместе с другими мотыжил землю на горном склоне. Сначала он не понял, чем это все так заинтересовались на каменистом берегу, и подошел поближе, но, когда увидел, тут же под градом насмешек вернулся на кукурузное поле. Лицо побагровело, худые руки дрожали. Присев на рукоятку мотыги, он нервно гладил свои голые ноги и думал: «Беда, беда! Где сейчас Лю Либэнь? Если он увидит это, тут же прикончит безумцев!»

«Второй человек деревни» в это время работал на своем приусадебном участке и все видел, но, вопреки опасениям Гао Юйдэ, ничего не предпринял. Цяочжэнь верно говорила о своем отце: у него только язык как нож, а сердце – как соевый творог. Он, конечно, возмущался и злился, но в присутствии людей не решился ни на какие смелые поступки. Он лишь, как Гао Юйдэ, сел на рукоятку мотыги, обхватил голову руками и два или три раза тяжело вздохнул…

На следующий день поднялся не меньший шум у колодца. Крестьяне, пришедшие поутру за водой, обнаружили, что весь колодец присыпан каким-то белым порошком. Никто не знал, что это за диво, но воду на всякий случай пить не стали. Людей у колодца собралось видимо-невидимо, и один из них сказал, что порошок насыпали Цзялинь, Цяочжэнь и другие ребята. Кто-то напомнил, что Цзялинь любит чистоту, наверное, решил, что колодец грязный, вот и шарахнул в него стирального порошка. Другие утверждали, что это не стиральный порошок, а какая-то кислота.

О небо! Что бы это ни было, но как можно сыпать такую пакость в колодец? Все ругались на чем свет стоит и считали, что изнеженный сынок Гао Юйдэ решил погубить всю деревню.

Нашлись люди, которые побежали за Гао Минлоу – пусть партийный секретарь посмотрит! Несколько ребят, помогавших Цзялиню посыпать «отравой» колодец, попытались было объяснить, что это вовсе не отрава, а негашеная известь, убивающая микробов, но смельчаков тут же изругали вдрызг:

– Вы бы, хулиганы, еще навозу туда насыпали вместе с вашим сумасшедшим!

– Ваши матери не гонялись за чистотой, а небось родили вас с руками и ногами!

– Болваны! Разгневаете царя-дракона, он воду от колодца отведет, тогда что пить будете? Собственную мочу?

Борцы за чистоту, не обращая внимания на ругань, все-таки набрали воды и принесли ее домой, но их родители немедленно выплеснули ее во двор. А в доме Цяочжэнь шла настоящая драка: отец набросился на дочь, мать вступилась на нее и сцепилась с отцом… Хорошо еще, что у них гостили старшая дочь с мужем, они и разняли стариков. Лю Либэнь от злобы не захотел даже завтракать и ушел по своим торговым делам – ушел задами, боясь, что его увидят односельчане…

Цзялинь, услышавший, что возле колодца творится что-то невообразимое, хотел собрать деревенских коммунистов, чтобы они все объяснили народу, но отец и мать вцепились в руки Цзялиня и не позволили ему выйти из дома. Они так боялись, что его изобьют за колодец, что даже забыли поругать сына.

В это время в овраге появилась Цяолин – младшая дочь Лю Либэня, которая недавно сдавала экзамены в институт и сейчас ждала дома результатов. Сегодня она встала очень рано и пошла с книгой в горы учить английский, поэтому не знала, что происходит в деревне. Увидев у колодца толпу, она, естественно, заинтересовалась и спросила, в чем дело. Кто-то тут же съязвил:

– Твоя средняя сестра и ее хахаль решили, что колодец грязный, и насыпали туда стирального порошка! Видно, у вас дома всегда мыльную воду пьют? То-то у вас лица такие белые!

Цяолин мгновенно покраснела до самых ушей. Ей еще не было двадцати, но она сравнялась ростом с Цяочжэнь, а красотой даже превзошла ее. Она давно заподозрила, что сестра любит Цзялиня, потом окончательно убедилась в этом. Цяолин тоже испытывала к нему симпатию, но другую, граничившую с уважением, и была очень рада, что у сестры появился такой жених. О негашеной извести, которой собирались посыпать колодец, она слышала и сейчас использовала все свои школьные познания в химии, чтобы объяснить односельчанам, насколько правильно это было сделано.

Но не успела она договорить, как ее грубо оборвали:

– Чем врать, лучше б наклонилась и выпила глоток. Говоришь-то ты красиво, да больно похоже на сестрицу и ее хахаля! Может, вы втроем уже одни штаны носите?

Все дружно захохотали. Цяолин чуть не заплакала от позора, повернулась и побежала – невежество все-таки победило науку!

Тем временем Гао Минлоу, которого обо всем известили, пришел к ней домой. Собственно, вначале он хотел пойти к Цзялиню, но подумал и предпочел отправиться к свату.

Едва он вошел во двор, как увидел четырех плачущих женщин. Лю Либэнь уже исчез, а его зять – старший сын Гао Минлоу – неловко и безуспешно пытался успокоить тещу, жену и двух своячениц.

Гао Минлоу велел прекратить рев и объяснить дело по порядку. Цяочжэнь и Цяолин рассказали, что произошло. Гао пообещал все уладить и, выйдя из массивных ворот Лю Либэня, поспешно зашагал к колодцу.

Когда он спустился в овраг, толпа сразу притихла: всем было интересно поглядеть, что будет делать самый могущественный человек деревни. А он медленно расстегнул свой старый китель, подбоченился и, сверкая глазами, продолжал идти вперед. Толпа расступилась. Гао Минлоу многозначительно наклонился над колодцем, поглядел и сказал народу:

– Эх вы, тыквенные головы! Цзялинь для нашей деревни доброе дело сделал, а вы его ругаете, обидели понапрасну парня!

Колодец давно было пора почистить, это моя вина, что раньше не сделали! Чего воду-то не черпаете? После негашеной извести она только чище стала. Ну-ка, дядюшка, дай мне ковш!

Он взял у старика, стоявшего рядом, медный ковш, зачерпнул немного воды и, запрокинув голову, одним духом выпил. Потом стер воду с усов и засмеялся:

– Видите, я первым попробовал, а истина проверяется в деле! Неужто и вы теперь побоитесь брать воду?

Люди рассмеялись вслед за ним. Этот ловкий и влиятельный человек сразу всех усмирил, и крестьяне начали черпать воду. Пора было нести ее домой да возвращаться в горы – солнце стояло уже высоко.

Глава одиннадцатая

После того как Цзялинь провел свою «гигиеническую революцию», он снова погрузился в тоску. Вечерами он иногда не шел к Цяочжэнь, а одиноко стоял под старой цедрелой, которая росла на околице возле древней кумирни, и смотрел на бесконечные горы, озаренные только неясным светом звезд. В гнетущей тишине ему порою слышались какие-то мощные глухие звуки, словно доносящиеся из-за горизонта. Он поднимал голову: небо было ясным – значит, это не гром. Тогда что же это? Машина, поезд, самолет? Ему казалось, что шум приближается к деревне, и это заставляло его на время забывать про усталость и печаль; он напрягал слух, зрение, даже невольно раскрывал рот и пытался уловить, откуда же идут эти далекие звуки. Но чем дольше он слушал, тем больше начинал понимать, что никаких звуков нет, что это только плод его воображения. Тогда он легонько вздыхал, закрывал глаза и прислонился к дереву.

Именно в такие минуты к нему приходила Цяочжэнь. Ему очень нравились эти беззвучные, неожиданные появления, он клал ей руки на плечи и думал, что она любит его все так же горячо, только она дает ему настоящее успокоение. Но на самом деле он уже не мог полностью избавиться от вновь нахлынувшей на него тоски.

Все, к чему он стремился раньше, постепенно ожило в его сердце. Ему снова хотелось покинуть деревню, стать кадровым работником или городским рабочим и забрать с собой Цяочжэнь.

Это были прекрасные мечты, однако он почему-то не говорил о них девушке. Она сама, с присущей ей чуткостью, уловила его настроение. Конечно, ей не хотелось, чтобы Цзялинь уехал из деревни, она боялась потерять его: ведь он образован, может пойти далеко, а она неграмотна и на всю жизнь привязана к земле. Если милый найдет себе работу в городе, будет ли он любить ее так же, как сейчас?

Но, видя, как он страдает, она тут же начинала мечтать, чтобы он все-таки уехал. Тогда он будет счастлив, а значит, и ей станет легче. Цяочжэнь хотела, чтобы он нашел себе подходящее место и в тоже время не забыл ее: она будет старательно трудиться на земле, воспитывать детей, а когда они подрастут, их никто не посмеет обижать, зная, что их отец работает в городе. Да и ей будет приятно сознавать, что у нее такой деловой муж.

Итак, она была готова отпустить Цзялиня в город, но по здравом размышлении поняла, что надежды на это нет. Сейчас все такие дела устраиваются по протекции. Цзялинь даже в деревенских учителях не удержался, жестокий Гао Минлоу уволил его, где уж ему работу в городе получить!

И все-таки однажды вечером, встретившись с Цзялинем под старой цедрелой и вновь заметив, как он печален, она сама заговорила об этом:

– Милый, может, тебе поехать куда-нибудь и другую работу поискать? Я ведь знаю, о чем ты думаешь. Когда вижу, как ты страдаешь, я даже хочу, чтоб ты уехал!

Цзялинь обнял ее за плечи и долго смотрел ей в лицо. Родная! Она всегда улавливала и понимала его мысли.

– Выходит, ты меня гонишь? – пошутил он. – А не боишься, что я тебя брошу?

– Нет, не боюсь. Главное, чтоб ты был счастлив, А я… – она вдруг заплакала и прильнула к нему, будто зайчишка к траве. – Никогда не бросай меня!

Юноша потерся подбородком о ее волосы и весело произнес:

– Ну и ну! Ты так говоришь, будто я уже нашел работу…

Цяочжэнь вскинула голову и, засмеявшись, вытерла слезы:

– Цзялинь, правда, если ты найдешь себе место, я не буду против твоего отъезда! Здесь тебе не развернуть своих способностей. А к крестьянскому труду ты сызмала не приучен и долго не выдержишь. Если ты уедешь, я буду работать и в поле, и на приусадебном участке, растить детей, а ты сможешь иногда навещать нас. И я, когда страда кончится, могу к тебе приехать с детьми…

Цзялинь печально замотал головой:

– Не надо предаваться пустым мечтам, сейчас в городе ни за что не найти работу! Давай лучше думать о деревне… Смотри, у тебя руки точно ледышки, как бы не простудилась! Уже поздно, пойдем лучше…

Они, как всегда, поцеловались и разошлись по домам.

Когда Цзялинь перешагнул порог, он увидел, что на кане сидит Гао Минлоу и беседует с его отцом. Тот, заметив сына, сразу воскликнул:

– Ты где пропадал?! Дядюшка Минлоу давно тебя ждет!

– Да нет, пустяки, – приветливо улыбнулся Гао Минлоу, – просто я хотел сказать, Цзялинь, что у нас в деревне народ больно отсталый. Ты им доброе дело сделал, насыпал в колодец известки, а они решили, что это отрава! Вот тыквенные головы!

Отец Цзялиня угодливо хихикнул:

– Хорошо еще, что ты подоспел, Минлоу. Если бы не ты, они бы обязательно что-нибудь натворили!

– Верно, – подхватила мать, – в нашей деревне только Минлоу все и решает!

Цзялинь присел на скамью и, не глядя на гостя, сказал:

– Это я виноват, надо было заранее им объяснить.

Гао Минлоу выпустил изо рта клуб дыма:

– Дело уже прошлое, так что не будем вспоминать его. Дня через два оба звена выделят по несколько человек и перестроим колодец, края подымем. Без этого нельзя. Месяц назад я видел, как в нем даже свинья плескалась! – Он погасил сигарету шершавыми пальцами и бросил окурок на пол. – Сейчас я пришел, чтоб с тобой посоветоваться. Дело вот какое: мы готовимся набрать в городе фекалия, под озимые. Второе звено как раз пашет, у него людей не вытянуть, а из вашего первого звена можно послать двоих. Подумай, может, тебе со стариком Дэшунем поехать, согласишься?

Цзялинь молчал.

– Поезжай! – поспешно вставил отец. – Дядюшка Минлоу тебе выгодное дело предлагает. Вечером съездишь, часа два-три поработаешь, а потом целый день свободен. В прошлом году все дрались за эту работу!

Гао Минлоу вытащил еще одну сигарету, прикурил от керосиновой лампы и поглядел на молчащего Цзялиня:

– Ты, наверное, боишься, что в городе знакомых встретишь, неудобно будет? Молодежь всегда гордая! Но вечером освещение плохое, так что тебя никто не увидит!

Цзялинь поднял голову и произнес только два слова:

– Ладно, поеду.

Довольный Гао Минлоу встал и собрался уходить. Отец Цзялиня, как был босиком, тоже слез с кана; из кухни поспешно вышла мать, чтобы проводить редкого гостя. В дверях Минлоу остановился и сказал сидевшему Цзялиню:

– Ты, возможно, не знаешь, что сборщиков фекалия по старому обычаю полагается кормить в городе, за счет объединенной бригады. Стряпухой будет Цяочжэнь, у нее там тетка живет, так что свободная комната найдется.

Цзялинь кивнул, но его отец, услышав, что с ними поедет Цяочжэнь, разинул рот и, заикаясь, промолвил:

– Минлоу, стряпать ведь легко, так что можно и старуху послать! А Цяочжэнь молодая, ей лучше в поле поработать. К тому же ее звено еще не все перепахало…

Гао Минлоу с трудом удержался от смеха.

– Нет, пусть уж едет Цяочжэнь. Тетка ведь ее, к ней чужого человека посылать неудобно!

С этими словами он повернулся и вышел.

* * *

Уже почти в сумерках Дэшунь, Цзялинь и Цяочжэнь снарядили две телеги и выехали на дорогу, ведущую к городу. Из деревни на противоположном берегу доносились голоса ребятишек и вернувшихся с работы взрослых, к этим звукам примешивалось блеяние овец и коз, которых загоняли в загоны, – словом, деревня жила своей привычной, немного суматошной жизнью.

Дэшунь прихлопнул ладонью овода на крупе осла, положил на передок первой телеги подушку, набитую травой, и сказал своим спутникам:

– Вы вони не бойтесь! Без вони и аромата не бывает! Сначала вам, конечно, будет противно, а потом привыкнете, и ничего… – Он вытащил из-за пазухи плоскую фляжку с вином, отхлебнул глоток и подмигнул Цзялиню и Цяочжэнь. – Садитесь на вторую телегу, а я впереди поеду. Меня скотина хорошо слушается, вам даже погонять не придется. Поехали скорей, пока еще не стемнело!

Он блаженно поморгал глазами и уселся на передок. Юноша и девушка, смущенные тем, что он угадал их мечты, сели на вторую телегу, но в отдалении друг от друга. Дэшунь крикнул: «Пошел!», и оба осла плавным шагом послушно двинулись вперед.

Старик снова пригубил вина, видимо, немного захмелел и, раскрыв свой беззубый рот, затянул:

Эх да на молоденького и глядеть девчонке!

А с седою бородой знай сиди в сторонке…

Цзялинь и Цяочжэнь прыснули. Дэшунь услыхал и, погладив седую бороденку, спросил:

– Вы чего смеетесь? В самом деле, хорошо вам, молодым! Оба красивые, кровь горячая… Я уже стар, но, когда гляжу на вас, сердце радуется!

– Дедушка Дэшунь, – крикнул Цзялинь, – а ты почему так и не женился? Ты в молодости любил кого-нибудь?

– Я?! Хе! Да я в молодые годы любил посильнее вашего! – Старик повернул к ним раскрасневшееся от вина морщинистое лицо, зажмурился, глядя на встающий месяц, и умолк.

Ослы шумно дышали и цокали копытами по дороге. Неясный лунный свет озарял посевы, словно нарисованные тушью. Вся земля затихла, и в этой тишине особенно отчетливо слышалось журчание воды. Лошадиная река притаилась среди полей, и ее блеск был виден лишь тогда, когда дорога приближалась к каменистому берегу.

– Дедушка Дэшунь, а расскажи нам свою любовную историю! А то я не верю, что ты когда-нибудь любил! – снова крикнул юноша и подмигнул сидевшей рядом Цяочжэнь, как бы говоря, что он нарочно задирает старика.

Дэшунь не выдержал:

– Не веришь? Напрасно! Вот твой отец действительно не мастер по этой части. Я в молодости с ним да еще папашами Гао Минлоу и Лю Либэня батрачил на помещика. Юйдэ был тогда совсем сопливым и к тому же робким, только я и свел его с твоей матерью! А мне в то время было уже двадцать с лишком, помещик увидел, что я парень сообразительный, и не стал посылать меня в поле, а велел возить на мулах соль да кожу. Вот приехал я однажды на постоялый двор, гляжу, а у хозяина дочка – ее Лин-чжуань звали – красивее, чем актерки в нашем уездном театре. Полюбили мы с ней друг друга. Каждый раз, как приезжаю к ним, она меня уже встречает у околицы и песню поет. А голос у нее был звонкий, будто серебряные колокольчики звенят…

– Что же она пела? – вмешалась Цяочжэнь.

– А вы послушайте, я вам спою! – Старик мотнул головой и увлеченно запел:

Три фонарика мелькнули,

Близок мулов караван,

И звенит на первом муле

Колокольчик, как буян.

Если едешь ты, мой милый,

Мне рукою помаши!

Если кто чужой, постылый,

Не тревожь моей души!

Допев, старик глубоко вздохнул и сказал:

– В общем, поселился я на этом постоялом дворе, и уезжать неохота. Линчжуань тайком от отца кормила меня то бараниной, то лепешками, то гречневой лапшой, а вечером выскальзывала из своей спальни и пробиралась ко мне в комнату… Живу я так день, другой, чувствую, время проходит, надо дальше мулов гнать. А Линчжуань плачет, будто вся из слез сделана… Но потом все-таки проводила меня на дорогу и снова песню спела…

– Наверное, «К западной околице»? Точно? – спросил Цзялинь.

– Точно! – ответил старик и тут же снова запел. Голос у него был сиплый, даже с придыханиями, и было непонятно, поет он или всхлипывает:

Милый едет за околицу села

Трудно девушке его остановить

За руку она его взяла —

До ворот в дорогу проводить.

До разлучницы – околицы села

Провожаю я тебя. Так в добрый путь!

Все заветные слова произнесла,

В сердце их своем не позабудь.

Ты широкою дорогою езжай,

А на узкую сворачивать не смей:

На широкой – добрый люд из края в край,

А вдоль узкой – жди лишь злых людей.

В лодку сядешь – непременно на корму,

На носу сидеть опаснее куда:

Волны бьют и ветер по нему,

Вдруг да унесет тебя вода.

На закате – обязательно привал,

А на зорьке путь свой продолжай.

Если холод в час ночной пробрал,

Сам себя как можешь согревай.

Лишь минуешь ты околицу села,

Дружбу не води нигде ни с кем —

До того она б не довела,

Что меня забудешь насовсем.

Ты богат пока, так все тебе друзья,

Обеднеешь – отвернутся они враз.

Их со мной сравнить? Любовь моя,

Жду тебя я каждый божий час.

Старик пел неровно, задыхаясь, а в конце концов вообще перестал петь, только слова выговаривал. Потом горько заплакал, через некоторое время вдруг засмеялся:

– Ладно, оставим все это! К чему вспоминать? Я уже давно состарился и неизвестно на кого похож. Расплакался тут вам, молодым, на потеху!

Во время пения лицо Цяочжэнь с блестящими бусинками слез неизвестно как оказалось на груди Цзялиня, а он неизвестно когда обнял любимую и прижал к себе. Луна уже поднялась высоко, окутав черные силуэты гор таинственным сиянием. Кукуруза и гаолян по обе стороны дороги стояли как две темно-зеленых стены. Под колесами телег тихо шуршал щебень. Густые заросли полыни издавали сильный, пряный запах, бьющий прямо в ноздри. Это была настоящая летняя ночь!

Цяочжэнь, не отрываясь от груди Цзялиня, спросила старика, печально ехавшего на передней телеге:

– Ну а потом что сталось с Линчжуань?

Старик вздохнул:

– Потом я услыхал, что она вышла замуж за какого-то торговца и уехала с ним в Тяньцзинь. Сама она не хотела – ее отец заставил. А Тяньцзинь – это ж на краю света! С тех пор я больше не видал мою любимую, потому и не женился… Эх, взять жену не по сердцу – все равно что в холод пить холодную воду, никакого удовольствия!

– А Линчжуань еще жива? – продолжала Цяочжэнь.

– Пока я не помру, и она не умрет. Она ведь в моем сердце на всю жизнь…

Телеги обогнали горный отрог, и перед путниками вдруг вспыхнуло море огней. Оно сливалось с лунным светом и озаряло множество домов, отчетливо выделявшихся на фоне ночного неба. Это был уездный город.

Дэшунь снова отхлебнул из фляжки. Он не взял с собой кнута, однако, как заправский возчик, взмахнул в воздухе рукой и крикнул. Ослы ускорили шаг, их копыта еще энергичнее застучали по дороге, и обе телеги, переехав Лошадиную, устремились в уездный центр.

Глава двенадцатая

Когда Цзялинь с Дэшунем загрузили одну телегу, старик уже чувствовал себя уставшим. К тому же он немало выпил и с трудом держался на ногах. Юноша чуть не насильно отправил его к тетке Цяочжэнь, чтобы он там отдохнул, а вторую телегу решил загрузить в одиночку.

Хотя уже стемнело и на улицах почти не было прохожих, Цзялинь избегал больших улиц и освещенных мест, так как по-прежнему боялся встретить знакомых. Он покатил в северную часть города, где было немало учреждений, но в эти дни многие крестьяне приезжали в город за фекалием, и в некоторых уборных вообще ничего не осталось. Цзялинь объехал несколько мест, однако бадью, стоявшую на телеге, не смог наполнить и наполовину.

Перед ним была уездная радиостанция. Юноша вспомнил о своей однокашнице Хуан Япин, которая там работала, в нерешительности постоял с телегой в темном уголке улицы, но потом все-таки предпочел оставить радиостанцию в покое. Дальше шла автостанция, где всегда было много народу, стало быть, там есть чем поживиться.

Цзялинь ехал по улице, попадая то в свет, то в тень, и невольно вздыхал: как быстро меняется жизнь, совсем как времена года!

Еще несколько лет назад в такой летний вечер он, наверное, сидел бы в светлой комнате и тихо читал или, разговаривая и смеясь, выходил бы с ребятами из кинотеатра, а может, беззаботно шел бы в своем красном спортивном костюме на уездный стадион, чтобы участвовать в баскетбольных соревнованиях и наслаждаться громом аплодисментов… А сейчас он, как жалкий бродяга, таскает по улицам бадью с дерьмом, скрываясь от прохожих.

Он машинально оглянулся на залитую огнями радиостанцию. Интересно, что сейчас делает Хуан Япин? Читает, смотрит телевизор или пьет чай? Юноша почувствовал, что уже становится смешным. Зачем думать обо всем этом, когда он так опустился? Сейчас ему нужно заполнить бадью. Человек должен беспокоиться прежде всего о собственных делах, а у него дело вполне определенное. Чем меньше дерьма, тем хуже; чем больше – тем лучше. Так рассуждает старик Дэшунь, и нужно постепенно научиться так рассуждать.

Цзялинь подогнал телегу к воротам автостанции и пошел посмотреть, где там туалет. Когда он заглянул туда, то обрадовался, будто нашел золотую россыпь: на несколько телег хватит. Но едва он подъехал к туалету сзади, как радость испарилась – выгребная яма оказалась запертой на замок. Юноша рассердился: даже дерьмо кто-то монополизировал. Черт возьми, сегодня ему придется повоевать с этой монополией! Он нашел камень, сбил замок и открыл дверцу. Потом снял с телеги два ведра, коромысло, черпак и начал черпать драгоценную жидкость.

Внезапно перед ним появились два крепких парня в одинаковых штанах и красных майках с надписью «Авангард». Он понял, что это крестьяне из знаменитой на весь уезд овощеводческой бригады. Бросив телегу, которую они привезли с собой, парни грозно подступили к нему:

– Ты чего воруешь наш фекалий? – спросил один, загораживая Цзялиню путь.

– А он ваш?

– Конечно, наш! – вскричал другой.

– Как ваш? Это общественная уборная, вряд ли вы в нее из деревни бегаете!

– Мать твоя бегает, а не мы! – взревел первый.

Все мышцы Цзялиня напряглись:

– Полегче на поворотах! Ты кого ругаешь?!

– Тебя! – У одного из парней даже брови встали дыбом. – Ты что, не знаешь, что мы за этот фекалий круглый год бесплатно снабжаем овощами руководство автостанции? А ты воровать?!

– Плати два юаня за замок, который ты сломал! – добавил другой, уперев руки в бока.

– Два юаня? Как бы не так! И не мешайте мне таскать, навозные короли! – вскричал Цзялинь, снова берясь за ведра.

Парни сжали кулаки, и один из них ударил юношу в грудь. Тот вскипел, отбросил ведра и, схватив черпак, замахнулся на обидчика. Парень отскочил, другой тоже схватил черпак, и началась драка. Грязные черпаки мелькали в воздухе, обрызгивая всех троих, а бледная луна спокойно взирала на всю эту картину. Цзялинь попал одному парню по ноге, тот скорчился, зато другой заехал Цзялиню в спину.

Из автостанции выскочили люди, начали разнимать их. Начальник станции долго урезонивал дерущихся, потом сказал, что Цзялиню здесь делать нечего, так как автостанция давно заключила договор с бригадой «Авангард».

«Меняет говно на овощи, да еще имеет совесть болтать о каком-то договоре!» – с возмущением думал Цзялинь, но в то же время чувствовал, что если упорствовать, драка начнется снова, а парней двое против одного. К тому же их деревня совсем близко: стоит им вызвать подкрепление, как его могут просто забить до смерти.

Короче говоря, ему пришлось забрать свои вещички и уехать с автостанции. Из ближайших учреждений остался только уездный отдел продовольствия. Спина, по которой ударили черпаком, страшно болела, но Цзялинь старался думать лишь о том, чтоб поскорее загрузить телегу и приехать к Дэшуню с Цяочжэнь – они, наверное, уже заждались его.

Он никогда не был в отделе продовольствия и долго искал, где там уборная. Фекалия в ней оказалось немного, но все-таки достаточно, чтобы наполнить бадью. Одна неудача: дорога от ворот была плохой, в нескольких местах слишком узкой, так что на телеге не подъехать. Пришлось оставить телегу на улице и носить добро коромыслом.

Когда юноша повез первую пару ведер, он увидел, что группа людей, сидевшая в углу двора под деревом, ворчит, явно недовольная тем, что он мешает им наслаждаться вечерней прохладой. Цзялинь и сам чувствовал себя неловко, но поделать ничего не мог и надеялся, что эти люди – видимо, кадровые работники отдела – извинят его. При второй паре ведер все повторилось, а при третьей одна женщина заговорила громко, чтобы и он услышал:

– Нашел время носить! Когда раннее утро, так их тут нет! Ишь, вонищу развел!

Цзялинь смущенно остановился, но потом подумал, что еще раза два и бадья будет полной, и двинулся дальше.

– Эй, ты! – встав, крикнула женщина. – Ты что, нас уморить решил? Отправляйся куда-нибудь в другое место, нечего над людьми издеваться!

Юноша снова остановился, на этот раз уже рассерженный, и стиснул зубы. Руки его дрожали: сама издевается над ним, а еще его обвиняет! Но он все-таки сдержал себя. Сегодня он уже дрался, так что хватит, нечего себе новых хлопот добавлять. Еще четыре ведра, и можно будет считать, что вечер проведен недаром.

– Ты что, оглох? – грубо заорала женщина. – Не слышишь, что тебе говорят? Убирайся отсюда, осточертел всем!

Сидевший с ней рядом мужчина постарше попробовал остановить ее:

– Не кричи, пусть носит, он скоро кончит!

– Ну да, кончит! Эта деревенщина вся на один лад! – не унималась женщина.

Тут Цзялинь уже не выдержал. Ах ты, стерва, деревенских оскорблять? Они круглый год от зари до зари вкалывают, растят хлеб, сушат его, молотят, самый лучший в город везут… Весь пылая от ненависти, он поставил ведра в середине двора и двинулся к сидящим. Женщина снова вскочила, не понимая, что он собирается делать. Мужчины тоже встали.

И вдруг Цзялинь остановился: о небо, это мать Чжан Кэнаня! Его отделяло от нее всего десять с небольшим шагов, но теперь и двигаться вперед нельзя, и отступать поздно. Пререкаться с матерью своего соученика? Извиниться перед ней? Но он ее ничем не оскорблял, это она оскорбила его.

Пока он колебался, мать Чжан Кэнаня пошла в новое наступление.

– Ты из какой организации? Почему не вовремя уборные чистишь, людям отдыхать мешаешь? Ты чего сюда идешь? Убить меня хочешь?!

Она явно не узнала его. Конечно, он ведь одет во всякое рванье, воняет дерьмом, да и лицо у него уже не такое белое, как в школе, загрубело давно, стало типично крестьянским. Он бывал у Кэнаня всего два или три раза, откуда ей его помнить? Стало быть, он может не церемониться с ней. Но Цзялинь все-таки постарался говорить вежливо.

– Не сердитесь, я скоро закончу. У меня нет другого выхода. Мы специально приехали вечером, потому что знаем, что днем все учреждения работают. Я не подумал, что вечером вы отдыхаете здесь…

– Ладно, ладно, заканчивай скорее и уходи! – разом заговорили мужчины, однако мать Кэнаня оказалось упрямой:

– Уходи сейчас же. Провонял весь!

Цзялинь снова вспылил:

– Я, может, и провонял, но от тебя воняет похлеще! – сказал он жестко.

Мать Кэнаня затряслась от бешенства, хотела вцепиться в юношу, однако мужчины удержали ее и посоветовали Цзялиню не скандалить, а поскорее делать свое дело.

Юноша подхватил коромысло и зашагал к воротам. В бадье не хватало еще примерно четырех ведер, но носить больше не хотелось. Он сел на телегу и снова поехал по улице. В горле стоял комок. Огней в окнах становилось все меньше, дома погружались во мрак. Только гидрологическая станция на берегу реки еще светилась, отбрасывая на воду длинные оранжевые блики, колеблющиеся в волнах, будто языки пламени.

В сердце Цзялиня тоже бушевало пламя. Он остановил телегу на обочине и долго смотрел на погруженный в тишину город, думая: я просто обязан остаться здесь! Я образован, культурен – чем я хуже этих городских? Почему я должен вечно страдать?

Его взгляд упал на реку, в которой отражались огни. Она была так красива! Юноша снова двинулся вперед, доехал до больших огородов, принадлежавших, как он знал, бригаде «Авангард». Вспомнив про свою недавнюю драку и словно желая отомстить, он спрыгнул с телеги и сорвал несколько помидоров. Потом подъехал к ярко освещенной реке, швырнул помидоры на мелководье и, как был в одежде, полез в воду.

Вода немного охладила его. Он плавал, выловил свои помидоры, сел в мокрой одежде на берег и впился зубами в помидор…

В деревню все они вернулись уже за полночь. Цяочжэнь сразу пошла домой, а Цзялинь с Дэшунем вывалили свою добычу в выгребную яму, присыпали ее землей и отправились каждый к себе.

Отец уже вовсю храпел. Мать приподнялась на кане и спросила, почему он так поздно. Цзялинь не ответил, его интересовала только чистая и сухая одежда. Мать поворочалась и достала из корзины с шитьем какое-то письмо:

– Это твой дядя прислал. Ты сперва сам почитай, а я спать очень хочу, завтра послушаю!..

Цзялинь, еще не успевший переодеться, придвинулся к керосиновой лампе и распечатал конверт:

Здравствуйте, брат и невестка!

У меня для вас хорошая новость: начальство удовлетворило мою просьбу и посылает меня на работу в наш округ. Из него пришло письмо, что меня вроде бы назначают начальником окружного отдела трудовых ресурсов.

Я очень рад всему этому. Хоть я несколько десятков лет был оторван от дома, но мечтал вернуться. Даже опавшие листья, говорят, возвращаются к корням, а мне уже за пятьдесят, так что остаток жизни хочется провести на родине.

Мои старшие дети давно работают в Синьцзяне, и я не буду снимать их с места. Переберусь только с женой и младшим сыном.

Когда обоснуюсь на новой должности, обязательно приеду в нашу деревню, повидаю вас.

Остальное доскажу при встрече.

Ваш младший брат Юйчжи

Цзялинь возбужденно хлопнул ладонью по кану и воскликнул:

– Папа, мама, проснитесь!..

Глава тринадцатая

Однажды утром в деревню Гао въехал зеленый джип. Вернулся младший брат Гао Юйдэ, отсутствовавший десятки лет! Эта весть мигом облетела всю деревню. Люди в то время завтракали, но тут же побросали свои миски и все – от мала до велика – устремились на двор Юйдэ. Шли старики, опираясь на палки, женщины с грудными младенцами, мужчины, которые еще не успели уйти в горы, школьники с ранцами за спиной. Деревенские собаки тоже увязались за людьми. В общем, деревня бурлила так, будто в ней играли свадьбу.

Хижина Гао Юйдэ наполнилась народом. Еще больше людей собралось во дворе и на каменистом берегу. Все хотели попасть в дом и поглядеть на самого заметного человека, который когда-либо выдвинулся из их деревни.

Мать Цзялиня стряпала на кухне. Ей помогало множество женщин: одни раздували мехи, другие резали овощи, третьи раскатывали тесто. В таких исключительных случаях все соседи рады помочь.

Цзялинь доставал из дядиного портфеля конфеты и горстями раздавал ребятишкам. Он изо всех сил старался напустить на себя спокойный вид, но не мог скрыть счастья, которым так и светилось его лицо.

Юйдэ и его брат сидели на кане, окруженные старшими односельчанами. На Юйчжи уже была форма гражданского кадрового работника, в которой он выглядел не на десять, а на целых двадцать лет моложе своего брата. Он был невысок, но крепок и румян, почти без морщин. Волосы еще черные, лишь немного тронутые сединой. Он узнавал своих друзей детства и все время смеялся. Когда входили старики, вроде дедушки Дэшуня, Юйчжи приглашал их на кан и расспрашивал о здоровье. Старики хлопали его по плечу и, разевая беззубые рты, восклицали:

– Ого, какой крепкий!

– Говорят, у тебя много наград?

– Слыхать, ты большим человеком стал?..

Юйчжи с улыбкой отвечал, а его старший брат в сторонке посасывал свою трубку, утирал слезы радости.

Начальник уездного отдела трудовых ресурсов Ма Чжань-шэн, сопровождавший Гао Юйчжи, вышел по делам и уже больше не мог протиснуться во двор Юйдэ. Увидев это, Цзялинь хотел ввести его, но Ма Чжаньшэн сказал:

– Погоди! Твой дядя вернулся домой, вся деревня хочет поглядеть на него, так что не будем им мешать… Если не спешишь, давай посидим в джипе.

Цзялинь ответил, что спешить ему некуда, и направился с Ма Чжаньшэном к джипу.

Вся машина была уже до отказа набита ребятишками. Чжаньшэн хотел согнать их, но Цзялинь удержал его:

– Ладно, ладно, ребята никогда не видели этой штуки, пусть посидят, а мы постоим под деревом!

Ма Чжаньшэн панибратски обнял Цзялиня за плечи:

– Я сейчас не собираюсь говорить ничего лишнего, скажу только одно: вопрос о твоей работе мы скоро решим…

Сердце Цзялиня екнуло. Но он еще не успел ответить, как перед ним неожиданно появился улыбающийся Гао Минлоу:

– Цзялинь, что же ты не идешь в дом к дяде? Твои родители уже старые, одни не управятся, а кроме тебя, у них никого нет. – С этими словами он приветливо пожал руку Ма Чжаньшэну.

– Почтенный Ма не может пробиться в наш дом, поэтому я и стою здесь вместе с ним! – попробовал оправдаться Цзялинь.

– Иди, иди, – повторил Гао Минлоу, – а начальник отдела Ма пойдет ко мне. И скажи своим родителям, чтоб ужина не готовили: ужинать всех прошу ко мне. Да, нечасто такое бывает! Твой дядя много лет делал революцию, сейчас впервые вернулся, так что его надо как следует угостить. – Он повернулся к Ма Чжаньшэну: – Юйчжи – самый большой человек, вышедший из нашей деревни, можно сказать, наша слава и гордость!

– Да, недавно он назначен заведующим окружным отделом трудовых ресурсов, моим непосредственным начальником! – сказал Ма Чжаньшэн.

– Знаю, знаю! – откликнулся Гао Минлоу, увлекая его за собой и делая знак Цзялиню, чтобы он возвращался домой.

После обеда Цзялинь вместе с отцом и дядей отправился на могилу деда и бабки. Она находилась на солнечном склоне среди густой и высокой травы. Могиле уже больше десяти лет. Гао Юйдэ вынул из бамбуковой корзинки специально прихваченные пампушки, хворост и положил их на каменный столик перед могилой, потом зажег жертвенную бумагу и опустился на колени.

Юйчжи поколебался немного, но, глядя на потемневшее от волнения лицо брата, тоже встал на колени. В таких случаях и убежденному коммунисту надо было вести себя по деревенским обычаям.

Отвесив три земных поклона, Цзялинь с дядей встали, а Гао Юйдэ простерся в желтой пыли и надрывно заплакал. Юйчжи тоже не выдержал и вытащил из кармана платок. Еще юношей он расстался с родителями, даже не смог похоронить их, но знал, как много они выстрадали. Его глубоко мучило то, что в самое трудное время его не было рядом с ними.

Наконец он помог брату подняться. Тот продолжал рыдать и бормотать о страданиях стариков. Тогда Юйчжи сказал:

– Я не смог позаботиться о родителях и уже не сумею восполнить этого, но постараюсь изо всех сил помочь твоей семье. Если что будет нужно, говори мне, брат! Я перенесу на вас всю любовь, которую недодал отцу с матерью!

Юйдэ оторопел:

– Мне с женой тоже пора в землю ложиться, нам ничего не надо. Сейчас жизнь в деревне стала лучше, одежда и еда есть, так что не беспокойся. Самое большое беспокойство теперь – с твоим племянником! – Он взглянул на Цзялиня. – Вот, окончил среднюю школу, а работает в поле. Другие, со связями, устроились, а он…

– Разве ты не преподаешь в школе? – удивленно спросил Юйчжи у племянника.

– Сейчас учеников мало стало, – вмешался Гао Юйдэ, не дожидаясь, пока сын ответит, – поэтому и учителей сократили.

Он боялся, что Цзялинь пожалуется дяде на партийного секретаря. Как бы там ни было, Гао Минлоу – хозяин деревни, его лучше не трогать! Брат скоро уедет, а им с Минлоу всю оставшуюся жизнь коротать!

Юйчжи помолчал немного, потом произнес:

– Вот что, братец, я все для тебя готов сделать, но о таких вещах не проси! Когда меня назначали, со мной разговаривали в окружкоме и сказали, что прежнего начальника окружного отдела трудовых ресурсов пришлось снять, потому что он слишком многих принимал на работу незаконно и вызвал гнев народа. Мне напомнили, что я всю жизнь был политработником в армии, поэтому меня сюда и назначили. Да, мне верят, но и требовать с меня будут! Как же я могу обмануть доверие партии и заниматься противозаконными делами? Чего хочешь проси, только не этого! Ты должен понять меня, брат…

– Ну раз так, то я не буду тебя обременять, – подумав, молвил Юйдэ и тяжело вздохнул. Он отряхнул с колен пыль и побрел назад в деревню, сказав брату, что вечером его ждет к себе в гости Гао Минлоу.

Тем временем Минлоу сидел в своей «гостиной» и беседовал с Ма Чжаныпэном. Он очень волновался, что Цзялинь расскажет дяде о том, как его прогнали из учителей. Это дело Минлоу обстряпал вместе с Чжаныпэном, поэтому сейчас и спросил:

– А что, если начальник отдела Гао узнает об этой истории?

Ма Чжаньшэн усмехнулся:

– А мы дадим Цзялиню работу получше, чем деревенский учитель. Тогда он не будет иметь к нам никаких претензий!

– Получше, чем учитель? – вытаращил глаза Минлоу. – Но откуда мы возьмем такую работу, если государство не разрешает никуда переводить деревенских?

– А округ только что дал нашему уезду несколько мест на угольной шахте. Конечно, эти места предназначаются вовсе не для нашей коммуны, потому что из нее и так уже слишком много людей удрало, – промолвил Ма Чжаньшэн, закуривая протянутую хозяином сигарету.

– Но Цзялинь вряд ли согласится рубить уголь!

– А кто его пошлет уголь рубить? У нас в укоме как раз освободилось место корреспондента в группе информации, заменим одну должность на другую, вот и все! Цзялинь писать умеет, так что наверняка будет доволен…

– Но тут надо преодолеть массу препятствий!

– Ему достаточно заполнить анкету, ты шлепнешь на нее печать, а коммуну и уезд я беру на себя. Все будет сделано по закону, сам черт не подкопается.

Ма Чжаньшэн засмеялся собственной ловкости. Минлоу тоже улыбнулся:

– А начальник отдела Гао поминал о работе для своего племянника?

Чжаньшэн иронически взглянул на него:

– Такой умный человек, а не понимаешь! Какой дурак будет просить об этом? Тут все зависит от сообразительности подчиненных! Они сами должны помочь начальнику, тот их внешне может даже поругать, а в душе будет страшно доволен…

Гао Минлоу от удивления разинул рот и долго не мог закрыть его. Он думал: недаром Ма Чжаньшэн из кадровых работников коммуны поднялся до заведующего уездным отделом, хотя ему едва тридцать исполнилось! Это просто невероятный человек, с большим будущим!

В это время Саньсин, сын Гао Минлоу, уже вводил во двор дорогого гостя. Минлоу и Ма Чжаньшэн поспешили ему навстречу. Хозяин проводил обоих начальников в свою «гостиную» и стал потчевать их чаем и сигаретами, которые подавали его жена и невестка.

Вообще-то Гао Юйчжи не хотел идти сюда, но брат настоял: сказал, что Гао Минлоу – руководитель деревни, его обходить нельзя. К тому же у них общие предки, раз фамилия одна! Короче говоря, Юйчжи пришлось принять приглашение на ужин.

Пока гости пили чай и курили, Минлоу сходил на кухню и шепнул жене, чтобы она не торопилась подавать еду. Потом нашел во дворе сына и так же тихо спросил:

– А почему ты не привел Гао Юйдэ и Цзялиня?

– Ты не говорил, что их надо звать, – растерялся сын, глядя на его недовольное лицо.

– Эх ты, дурачина! Воистину дурачина! Наверное, не головой, а задом учился… Сейчас же иди за ними!

Вскоре Саньсин буквально за руку привел Гао Юйдэ. Минлоу радушно взял гостя за другую руку и поинтересовался:

– А где же Цзялинь?

– Не захотел! Ну что возьмешь с этого упрямца… – ответил Юйдэ.

Его ввели комнату и посадили на самое почетное место, а по обе стороны от него – Гао Юйчжи и Ма Чжаньшэна. Минлоу скромно сел у входа, и пир начался. Большой стол, покрытый красным лаком, был весь уставлен тарелками, мисками и блюдами с дарами гор и моря, даже щедрее, чем во время банкетов в уездном ресторане. Совершенно непонятно, откуда этот ловкач достал столько яств!

Минлоу разливал по чаркам вино и первую чарку, почтительно подняв на уровень бровей, поднес Гао Юйдэ. Тот дрожащими руками принял чарку, выпил, и ему показалось, будто все его внутренности пылают. Он глядел на улыбающегося Гао Минлоу, на сидящего рядом брата и таял от умиления…

* * *

Через полмесяца после этого Цзялинь официально получил звание государственного рабочего, был приписан к уездной угольной шахте, да еще направлен на работу в уком. Как это произошло, он и сам не знал – он лишь заполнил анкету, а все остальное проделал Ма Чжаньшэн.

Жизнь в одно мгновение резко переменилась. Односельчане, уже привыкшие к таким делам, ничему не удивлялись. Их не удивило, когда Цзялинь из учителя превратился в крестьянина, чтобы освободить место для сынка Гао Минлоу. Сейчас Цзялинь получил работу в уезде, но это тоже было естественно, потому что его дядя – начальник окружного отдела трудовых ресурсов. Работая в полях и горах, они порой сетовали на социальную несправедливость, однако сетованиями и ограничивались.

Когда Цзялинь покидал деревню, его отец лежал больной. Мать должна была ухаживать за ним и не смогла проводить сына, но верная Цяочжэнь довела его до самой развилки дорог у излучины реки. Свой сундук и постель юноша отправил в уезд заранее, поэтому сейчас нес только сумку, и Цяочжэнь, как городская девушка, смело шла рядом с ним и держала сумку за одну из ручек.

На развилке они молча остановились. Тут он не раз целовал Цяочжэнь, но сейчас был день, и юноша не решился приблизиться к ней. Она закусила губу, слезы брызнули из ее глаз:

– Цзялинь, приходи почаще…

Он кивнул.

– И люби одну меня! – Она подняла мокрое от слез лицо, взглянула прямо на него.

Он снова кивнул, посмотрел на нее в растерянности, медленно повернулся и пошел. У шоссе оглянулся: она по-прежнему стояла на развилке. Цзялинь долго вглядывался в ее трогательную фигурку, в разношерстные дома родной деревни, в речную долину, укутанную зеленью, и его сердце защемило. Да, он мечтал уйти отсюда, но в то же время был привязан к этой земле, на которой родился и вырос!

Юноша решительно повернулся и зашагал к уездному городу. Что ждет его там, впереди, на длинном жизненном пути?

Глава четырнадцатая

Когда Цзялинь оказался в городе, он долго не мог успокоиться: испытывал восторг и в то же время был встревожен.

Как не радоваться: на этот раз он прибыл в уездный город не на время, а навсегда. Вернее, не навсегда, а прочно, потому что со временем он, может быть, окажется в еще более привлекательном месте. Но пока ему хорошо и здесь, даже очень хорошо! Работник укомовского отдела информации – это же фактически корреспондент, который имеет право всюду брать интервью, фотографировать, писать статьи да к тому же публиковать их. Он может присутствовать на уездных конференциях и важно расхаживать с фотоаппаратом мимо самого стола президиума!

Цзялинь, зная, что его назначение – дело рук Ма Чжаньшэна (дядя не собирался этим заниматься, но за него все обстряпали), в процессе своих удивительных превращений вполне конкретно испытал, что такое блат. Оказывается, черный ход лучше парадного! Было несколько тревожно, что он воспользовался черным ходом, сейчас за такое не гладят по головке, но и ловят ведь далеко не всех. Ма Чжаньшэн прямо говорил, что многие кошки любят воровать мясо, а ловят немногих. Он успокаивал Цзялиня, заявлял, что в случае чего все уладит, и юноша старался не думать об этом. Уже чувствуя себя кадровым работником, он даже видел в своем возвышении заботу партии. Он должен отплатить добром, а на следующий год надо непременно заявление в партию подать!

Его начальника звали Цзин Жохун. Он был на десять с лишним лет старше Цзялиня, худой, высокий, в очках с белой оправой. В тот год, когда началась «культурная революция», он успел окончить факультет китайской филологии пединститута и до прихода Цзялиня в одиночку представлял собой укомовскую группу информации. Эрудированный, гуманный Цзин стал настоящим руководителем юноши, хотя и не отличался высоким рангом.

Первые два дня Цзин не разрешал Цзялиню работать: пусть приведет в порядок свои вещи и кабинет, а в оставшееся время погуляет по городу.

Их кабинеты находились в укомовской гостинице, которая представляла собой окруженный стеной дворик с семью отдельными комнатами. Две из них были рабочими кабинетами, а в пяти остальных время от времени селили высоких гостей из провинции или округа. То, что группе информации отвели такие роскошные кабинеты, свидетельствовало о внимании укома к общественному мнению и пропаганде. Обстановка здесь была тихая, спокойная, будто созданная для творчества.

Когда Цзялинь распаковал свои вещи и просушил их на солнышке, Цзин провел его к укомовскому завхозу, чтобы получить разные канцелярские принадлежности. Мебель в кабинете, сводившаяся к столу, стульям, кровати и шкафу для бумаг, была уже приготовлена.

Разложив вещи по местам, Цзялинь начал прохаживаться по кабинету, вновь все оглядывая, ощупывая и мурлыча советскую песню про Днепр широкий, которую он любил. Иногда юноша останавливался перед зеркалом и любовался своим одухотворенным лицом. Его радовало решительно все, в том числе лучи закатного солнца, падавшие на бледно-желтый стол и ослепительным блеском так гармонировавшие с его приподнятым настроением.

Он поел в укомовской столовой и безмятежно отправился гулять – первым делом в свою альма-матер, уездную среднюю школу.

Было время каникул, поэтому в школе почти никого не оказалось. Цзялинь побродил по всем уголкам, которые были ему так дороги и до сих пор сохраняли обаяние. В его ушах снова зазвучали пьянящие звуки губной гармошки, гомон спортивных состязаний, перед глазами всплывали лица однокашников. Каждая травинка, каждое деревце, которое он видел тогда, возрождались в его сознании, да так сладко, что даже в носу щекотало.

Он вышел на улицу и отправился по городу, точно совершая паломничество по святым местам. Самым святым был, конечно, Восточный холм с рощей, некоторые ее деревья они посадили сами в день поминовения усопших. На вершине холма стоял памятник героям революции – сотне с лишним бойцов, погибших при освобождении уездного центра. Памятник уже потемнел от времени, как бы подтверждая, что с тех пор прошло добрых тридцать лет.

Это было самое красивое место в городе. Правда, обычные горожане интересовались в основном стадионом да кино, а сюда приходили преимущественно учителя, врачи и другие интеллигенты. Вот почему здесь было немноголюдно и тихо.

Цзялинь присел под большой акацией.

Солнце только что зашло, алая заря коснулась синих черепичных крыш, и все дома будто вспыхнули. Бескрайние горы с пятнами желтой земли выглядели словно застывшие волны, устремляющиеся к далекому горизонту.

Лишь когда на улицах зажглись огни, напоминающие звезды на ночном небе, Цзялинь встал и пошел с холма. Раскинув руки, точно обнимая светящийся город, он бормотал: «Я больше никогда не покину тебя!»

* * *

Первую работу Цзялиню задала буря, пронесшаяся к югу от города.

Она началась утром. В самом городе тоже лил дождь, но сильнее всего он свирепствовал в коммуне «Южная», где несколько деревень было просто затоплено. Больше тридцати человек унесло наводнением, их так и не нашли, а сколько домов рухнуло – не сосчитать! Множество людей осталось без крова.

Цзин Жохун грипповал, но решил в тот же день отправиться в «Южную», чтобы вести оттуда репортаж о бедствии. Цзялинь ни за что не хотел отпускать его: дождь по-прежнему лил, а состояние Цзина было весьма неважным. Юноша вызвался идти сам, намереваясь испытать себя в настоящем, серьезном деле. Даже если он пишет плохо, по крайней мере материал привезет, а Цзин потом обработает. Начальнику пришлось согласиться.

Цзялинь не поехал на велосипеде, так как знал, что почти все дороги, ведущие к «Южной», затоплены. Он просто надел казенный плащ и, подвернув брюки, отправился пешком. Кровь играла в нем.

Вышел он в сумерках и едва прошагал несколько ли, как стемнело. Вытянутую руку – и то не видать, сверху дождь хлещет, а тут еще дорога незнакомая. Тем не менее он почти бежал к «Южной», даже запыхался, ноги обо что-то разбил. Но все это, как ни странно, лишь прибавляло в нем оптимизма. Он чувствовал себя настоящим корреспондентом, хотя еще не был им ни дня, ощущал всю прелесть и благородство этой профессии. В свое время он читал, как многие корреспонденты сражаются на поле боя, точно солдаты или партизаны, и пишут свои материалы прямо на земле. Как это прекрасно!

Он был самым первым работником уезда, добравшимся до бедствующей коммуны. Спасательный отряд, который возглавил заместитель секретаря укома, поспел туда на пять часов позже – уже почти к рассвету.

В «Южной» Цзялиня никто не знал, ему пришлось самому объяснять, что он новый сотрудник группы информации, которому поручено посылать сообщения с фронта спасательных работ. Вид этого молодого парня – с разбитыми ногами, забрызганного глиной – всех растрогал, и его поспешно начали кормить – вместе с кадровыми работниками коммуны, которые только что вернулись ненадолго из разных бригад, тоже мокрые и грязные. Председатель коммуны Лю Юйхай даже был ранен и перебинтован – совсем как боец с передовой.

Крестьяне заставили Цзялиня переодеться, забинтовали ему ноги и хотели оставить его в правлении, чтобы о новостях ему докладывал секретарь коммуны, однако юноша решительно воспротивился. Достав из своего портфеля пластиковый пакет с блокнотом и авторучкой, он объявил, что пойдет вместе со всеми. Секретарь коммуны пошутил, что тогда первое сообщение придется писать ему самому – о героизме корреспондента.

По дороге они разделились на несколько групп и отправились в разные бригады, чтобы организовать там спасательные работы. Цзялинь вместе с председателем и секретарем коммуны пошел в деревню Храмовую, где было особенно тяжело. Они шли цепочкой, буквально ощупью, а дождь поливал их, точно из ковша: совсем рядом, в долине, ревел паводок. Секретарь по дороге еще умудрялся рассказывать Цзялиню, как они борются с бедствием, тот старался запоминать все это, а председатель шел, не произнося ни слова.

Когда они добрались до Храмовой, их сразу окружило множество людей, которые с плачем принялись рассказывать, сколько домов рухнуло, сколько скотины унесло, сколько полей погибло. Председатель с потемневшим лицом спросил:

– А люди как?

– Люди в порядке, – ответили ему.

Председатель рубанул воздух здоровой рукой:

– Раз люди в порядке, нам ничего не страшно!

Он собрал кадровых работников в правлении объединенной бригады, уселся с ними в кружок около печки и обсудил первоочередные меры. Цзялинь смотрел на Лю Юйхая, толковавшего с крестьянами, и тот напоминал ему старых революционеров, о которых он читал во многих книгах. Весь изранен, а заботится не о себе – о народе!

Почувствовав, что в нем поднимается вдохновение, Цзялинь тут же достал блокнот, ручку и вывел заголовок своей первой корреспонденции: «Раз люди в порядке, нам ничего не страшно!» Он увлеченно писал ее при слабом свете лампы, ручка стремительно скользила по бумаге.

В тот день он работал вместе с Лю Юйхаем и другими людьми, забрызганными водой и грязью, а утром отдал свою корреспонденцию почтальону коммуны и попросил передать ее прямо в руки Цзина. Вечером он снова наблюдал летучку, на которой кадровые работники коммуны докладывали об обстановке в разных бригадах. Юноша впервые участвовал в таких совещаниях, но, ничуть не смущаясь, расспрашивал выступавших о деталях, особо интересуясь проявлениями героизма. Потом Лю Юйхай дал всем, кроме дежурных, три часа на сон, а к ночи надлежало снова разойтись по бригадам.

Цзялинь не мог спать. При свете керосиновой лампы он настрочил несколько информаций и вышел на улицу немного передохнуть.

В этот самый момент заговорила уездная радиостанция. Звонкий голос Хуан Япин произнес: «Товарищи коммунары! Слушайте сообщение нашего корреспондента Гао Цзялиня “Раз люди в порядке, нам ничего не страшно!”…» Парень стоял под стрехой, и сердце его колотилось. Он впервые слышал по радио собственный текст – миляга Цзин не изменил в нем ни слова! На радостях он даже не удержался и присвистнул.

На следующий день Цзялинь получил от Цзина записку, в которой было всего несколько слов: «Ты просто молодец! Жду следующих корреспонденций, так что сам решай, когда возвращаться…»

Послушавшись Цзина, юноша слал из «Южной» один материал за другим. И утром и вечером уездная радиостанция говорила голосом Хуан Япин: «Слушайте сообщение нашего корреспондента Гао Цзялиня с фронта борьбы против стихийного бедствия…» Лишь на пятый день он вернулся в город вместе с комиссией укома.

Глава пятнадцатая

Возвратившись из «Южной», Цзялинь без сил повалился на постель. Он проспал целый вечер, ночь и даже не встал к завтраку. Сквозь сон слышал, как кто-то стучит в дверь. Сначала решил, что стучат Цзину, но потом понял, что это к нему. Наверное, Цзин и стучит! Цзялинь приподнялся, взял в руки одежду и крикнул:

– Входите, учитель!

За дверью послышался чей-то смех, явно женский.

– Погоди минутку! – возопил Цзялинь. Он торопливо оделся, открыл дверь и попятился в изумлении: это оказалась Хуан Япин. Девушка стояла, опершись на косяк, и с улыбкой смотрела на него. Она уже не была такой тоненькой, как в школе, слегка округлилась, и ее южная красота стала еще более яркой.

Хуан Япин вошла в комнату:

– Оказывается, ты перешел на работу в уезд? Почему же ты у нас не появляешься? Стал известным корреспондентом и со старыми друзьями знаться не хочешь?

Цзялинь сбивчиво залепетал, что перебрался сюда совсем недавно, поначалу был страшно занят, потом пропадал в «Южной», а вообще-то в ближайшие дни собирался навестить ее и Чжан Кэнаня.

– Кстати, как у него дела? – спросил он, наливая гостье чаю.

– Он сейчас предпринимателем заделался, ему не до дружеских визитов, – ответила Хуан Япин.

Цзялинь подвинул к девушке чашку и присел на постель:

– Да, Кэнань действительно предприниматель. Я всегда считал, что он далеко пойдет.

– Не надо о нем, пусть занимается своим предпринимательством, – улыбнулась Япин, – поговорим лучше о тебе! Ты, наверное, дико устал? Корреспонденции из «Южной» ты присылал великолепные, я несколько раз чуть не плакала, когда передавала их в эфир…

– Это не они хороши, а ты их здорово произносила. И почтенный Цзин здорово правил. Я ведь впервые писал такие вещи, – скромно промолвил Цзялинь, хотя в душе был страшно доволен.

– А ты похудел, стал даже тоньше, чем в школе, но, похоже, еще крепче. И подрос вроде бы, – проговорила Япин, прихлебывая чай.

Цзялинь смутился от того, что его так пристально изучают, и уклончиво сказал:

– Когда поработаешь как следует, поневоле крепче станешь…

Хуан Япин почувствовала его смущение и отвела взгляд. Потом снова заговорила:

– Я очень рада, что ты перебрался в город, по крайней мере теперь будет с кем поболтать. Знаешь, я за эти годы чуть со скуки не померла. Все живут так суматошно, ничем, кроме своих делишек, не интересуются. Очень хотелось поговорить о чем-нибудь возвышенном, так во всем городе никого найти не могла!

– Ну, не надо преувеличивать. Такие люди, безусловно, есть, только ты их не знаешь. Гордая больно, вот они и не смеют приблизиться к тебе! – со смехом сказал Цзялинь.

Девушка тоже засмеялась.

– Может, ты и прав, но мне и в самом деле живется тоскливо. Хочется чего-нибудь романтического.

– А для этого есть Кэнань! – вдруг сорвалось с языка Цзялиня.

– Ты что, не знаешь его? Человек он неплохой, но не очень-то интересный. Правда, за эти годы он немало для меня сделал… Ты, наверное, слышал про наши… планы? – Япин покраснела.

– Да, слыхал кое-что.

– Приходи сегодня обедать! – вдруг с жаром произнесла девушка.

– Нет, нет, – испугался Цзялинь, – я не привык обедать в чужих домах.

– Разве я тебе чужая? – обиженно протянула Япин.

– Я хотел сказать, что незнаком с твоими родителями.

– Вот как раз и познакомишься!

– Спасибо, но я…

– Стесняешься, что ли?

– Ага.

– Вот деревенщина! – засмеялась девушка.

На сей раз это слово не рассердило Цзялиня, он чувствовал, что Япин произнесла его совсем беззлобно.

– Деревенщина так деревенщина, я и есть деревенский! – Он вызывающе поглядел на девушку.

Япин тоже взглянула ему в лицо:

– Да, но ты совсем не похож на деревенского. Лишь иногда в тебе проглядывает какая-то простоватость, ужасно смешная… Ну ладно, раз не хочешь пообедать у нас, тогда хоть приходи почаще на радиостанцию, будем разговаривать с тобой, как раньше в школе. Хорошо?

Цзялинь ответил не сразу. Ему очень хотелось восстановить дружбу с Япин, у них столько общего, однако и препятствий появилось немало. Оба они теперь кадровые работники, находятся на виду, возраст у них опасный. К тому же Япин помолвлена с Кэнанем.

– Ладно, если будет время, я обязательно навещу тебя.

– Ты выражаешься просто как в министерстве иностранных дел! Сказал бы хоть: «загляну». Впрочем, ты всегда питал слабость к иностранным делам и дипломатическим выражениям…

Цзялинь не выдержал и захохотал:

– И ты, как прежде, никого не милуешь! Ладно, я непременно загляну на радиостанцию…

– А если обманешь, я сама к тебе буду заглядывать!

Это уже встревожило юношу:

– Прошу тебя, не ходи сюда! Я только что поступил на работу и не хочу, чтобы… Ты уж извини!

Япин и сама почувствовала, что немного переборщила:

– Я просто пошутила! Отдыхай спокойно, я пойду… Правда, заходи на радиостанцию, а то мы с тобой уже больше трех лет не разговаривали!

Цзялинь как можно приветливее кивнул.

Появление Цзялиня в городе мигом разрушило покой Хуан Япин. Первый год после расставания она часто вспоминала его, иногда даже скучала по нему. Вообще-то к деревенским она относилась свысока, но в Цзялине ей нравились и ум, и знания, и характер, и устремления.

Когда они расставались, ни один из них не посмел заговорить о будущих встречах. За три года она увидела его единственный раз – на автобусной остановке, провожая Чжан Кэнаня. С Кэнанем они сдружились уже после окончания школы. Он постоянно заходил на радиостанцию, приносил всякие лакомства, покупал модные вещи. Хуан Япин тогда только что поступила на работу, все вокруг были ей незнакомы, гордый характер мешал сходиться с людьми. А Кэнань хотя бы более или менее понимал ее. К тому же она убедилась, что он очень практичен, добр, заботлив. Если ей что-нибудь в нем не нравилось, он это замечал и тотчас старался исправиться. Заболевая, она никогда не говорила о том родителям и молча отлеживалась в общежитии. Но обмануть Кэнаня было невозможно: он тут же являлся и хлопотал вокруг нее, как отменная сиделка. Он прекрасно готовил, кормил ее несколько раз в день и каждый раз новыми блюдами.

Постепенно девушка приняла его любовь. Их родители также были очень довольны. Можно сказать, что Кэнань начал нравиться Япин. Он не отличался особой красотой, однако и уродлив не был. Правда, за последние годы, работая в продовольственном отделе, пополнел, но не до безобразия. И когда он вместе с Япин ходил в кино, они представляли собой заметную пару.

Вскоре военный округ удовлетворил просьбу отца Хуан Япин о переводе на работу в родную провинцию Цзянсу. Его определили в Нанкин, и поскольку Япин была его единственной дочерью, он имел право захватить с собой не только жену, но и ее. Один его боевой друг, работавший в Чжаньсу большим начальником, как-то слышал Хуан Япин по радио и взялся устроить ее дикторшей в Нанкинский радиокомитет. Оставалась проблема с Кэнанем, но его отец тоже мобилизовал своих боевых друзей, так что и жениха можно было с собой увезти…

Итак, жизнь складывалась спокойно, нормально, даже великолепно, и тут вдруг вторгся Цзялинь!

Только передав в эфир его первую корреспонденцию из «Южной», Хуан Япин узнала от Цзина, что это не случайная заметка, что Цзялинь стал штатным сотрудником укома. Она читала его пылкие сообщения и ощущала, как прошлое разом всплывает перед глазами. Девушка смотрела на крутящиеся катушки магнитофона и почти плакала: лишь сейчас она поняла, что любила Цзялиня и он до сих пор – ее единственный возлюбленный. Вот почему сегодня утром, услыхав, что Цзялинь уже вернулся из «Южной», она не вытерпела и примчалась к нему.

Он оказался еще красивее, чем прежде: мужественным, исхудавшим, с решительным лицом, на котором горели глаза, совсем как у Павки Корчагина в иллюстрациях к роману «Как закалялась сталь» или у Жюльена Сореля из фильма «Красное и черное». «Как хорошо было бы всю жизнь прожить вместе с ним!» – думала она, но тут же помрачнела, потому что вспомнила о Чжан Кэнане.

– Надо под ноги смотреть, а то споткнешься! – вдруг сказал ей кто-то. Япин испуганно вскинула голову: перед ней, по удивительному стечению обстоятельств, стояла мать Кэнаня. В этой даме, заправлявшей аптекоуправлением, чиновничье начало выпирало вместе с мещанским, и девушка не любила ее.

Мать Кэнаня потрясла связкой жирных рыбин, которых несла в руке, и сказала:

– Во время перерыва приходи к нам обедать! Южанам здесь просто наказание, годами рыбы не поешь… Это в коммуне за горой выловили, специально для продовольственного отдела!

– Спасибо, тетушка, не надо, я и так вас объедаю, – натянуто улыбнулась Япин.

– Что ты говоришь, девочка! Мы же свои люди!

– Нет, спасибо, – упрямо повторила Япин. – У меня желудок болит, есть не хочется, я лучше прилягу.

– А лекарство принимала?! К нам в аптекоуправление только что завезли прекрасные желудочные таблетки…

– У меня есть, не беспокойтесь! – торопливо проговорила Япин и, обогнув назойливую благодетельницу, побежала на радиостанцию.

Едва оказавшись в своей комнате, она действительно легла на постель и закрыла голову полотенцем. Тут в дверь постучали.

– Кто там? – недовольно спросила девушка.

– Это я, – донесся голос Кэнаня.

Она раздраженно встала и открыла дверь. Кэнань весь сиял от радости:

– Сегодня мы ждем тебя на обед! Я только что достал свежей рыбы и уже отдал маме…

– Вы с маменькой только и знаете, что есть! Погляди, на кого ты стал похож – чистый боров! – Она бросилась на постель и снова закрыла лицо полотенцем.

Кэнань дрогнул, точно колос, побитый градом. Он в растерянности топтался на месте, не понимая, что произошло с его любимой. Наконец решился осторожно снять с ее лица полотенце, но Япин тут же выхватила его из рук и крикнула:

– Уходи!

– Что сегодня с тобой? – проговорил, чуть не плача, Кэнань. Япин, одумавшись, привстала и как можно спокойнее сказала: – Не сердись, я сегодня неважно себя чувствую…

– А в кино вечером сможешь пойти? – заискивающе спросил юноша, доставая из кармана билеты. – Говорят, очень хороший фильм. Пакистанский, двухсерийный, называется «Вечная любовь».

Хуан Япин вздохнула:

– Ладно, пойдем…

Глава шестнадцатая

Только в городе смогли проявиться способности Цзялиня. Окружные и провинциальные газеты опубликовали немало его корреспонденций, да еще в приложении к провинциальной газете был напечатан его очерк о людях и нравах здешних мест. Он довольно быстро научился у Цзина фотографировать, печатать и каждый раз, когда в уезде устравивалось какое-нибудь совещание, он с фотоаппаратом на груди независимо пробирался сквозь ряды и делал снимки со вспышкой. Вскоре люди наперебой начали спрашивать: что это за новый парень появился в нашем городе? Откуда он?.. Многие девушки строили ему глазки и мечтали познакомиться.

А вечерами он блистал на стадионе, когда устраивались баскетбольные матчи. Цзялинь стал опорой уездной команды, завоевал сердца всех болельщиков. Если он заходил в столовую, официантки за те же самые деньги и карточки кормили его лучше, чем других. Когда он появлялся в магазинах, продавщицы сами спрашивали его, что он хочет купить. Едва он выходил на улицу, как кто-нибудь за спиной говорил: «Гляди, это наш уездный корреспондент».

Цзялинь стал настоящей звездой города. Излишне пояснять, что он теперь весь дышал жизнью и энергией, работать мог сколько угодно и ничуть не уставал. Куда бы его ни направили собирать материал, он садился на велосипед и ехал, а вернувшись в город, до поздней ночи строчил корреспонденции. Денег у него теперь прибавилось: кроме зарплаты, еще и гонорары – и в газетах, и на радио.

Иногда он чувствовал себя так, будто парит в вышине, и разговаривал с людьми довольно важно и резко. Потом, опомнившись, ругал себя за это, думал, что еще немного, и всю карьеру испортишь – тем более что многие ему явно завидуют. Чтобы утихомирить себя, он шел в рощу на Восточном холме и там размышлял или одиноко бродил по городу.

На радиостанцию к Хуан Япин заглянул всего один раз, но девушка, как и грозилась, приходила к нему постоянно. Сначала он разговаривал с ней очень сухо, однако Япин как будто не замечала его сдержанности. За эти годы она прочитала немало книг, узнала много нового и рассуждала обо всем очень здраво. К тому же она показала ему несколько своих стихотворений. Все это постепенно заинтересовало Цзялиня. Вел он себя осмотрительно, говорил только на нейтральные темы, и все же у него иногда мелькала мысль: если бы жениться на Япин, наша жизнь была бы очень приятной. Так хорошо понимаем друг друга, так легко находим общий язык…

Он гнал от себя эту мысль, вспоминал милое лицо Цяочжэнь. После своего приезда в город он не видел ее. Говорят, она несколько раз приходила, но не заставала его. Цзялинь хотел непременно улучить время и съездить к ней.

Однажды Цзялинь отправился в библиотеку полистать свежие журналы и встретил там Япин – она как раз брала книги. Они сели на диван. На этот раз беседа пошла о международной политике, в которой Цзялинь чувствовал себя знатоком: о польском профсоюзе «Солидарность», об аятолле Хомейни и бывшем иранском президенте Банисадре, укрывшемся во Франции, об американском президенте Рейгане, который решился производить нейтронные бомбы, и реакции Европы и СССР на это решение, о забастовке американских авиадиспетчеров, расправе над забастовщиками и откликах во всем мире на эти события.

Хуан Япин внимательно слушала Цзялиня, и ее красивое лицо светилось восхищением. Не пожелав остаться в долгу, она тоже начала рассуждать – о мировых источниках энергии. Она знала, что значительная часть стран перешла от угольного топлива к нефтяному, но начиная с семидесятых годов энергия стала тратиться слишком быстро, многие нефтяные месторождения иссякли, и в мире наступил энергетический кризис. По данным ООН, в 1950 году леса занимали четверть поверхности суши, а сейчас они все больше отступают под натиском топоров, пил, бульдозеров и пожаров. Особенно много леса сжигается в Африке. К счастью, в мире, кроме нефти, существует еще немало источников энергии: солнечная, внутриземная, энергия ветра, воды, биологическая, энергия морских приливов и так далее…

Девушка говорила так горячо и свободно, что Цзялинь рот раскрыл. Он и не подозревал в ней всех этих познаний. Потом они заговорили о литературе. Хуан вынула листок бумаги и сказала:

– Сегодня я написала стихотворение, погляди!

Юноша взял листок и прочел:

ЦЗЯЛИНЮ

Я хочу, чтоб, словно дикий лебедь,

Ты летал привольно в синем небе,

И любой чтоб уголок, по душе где тебе,

Домом становился в твоей судьбе.

Лицо Цзялиня запылало. Он протянул листок девушке:

– Стихи очень хорошие, только я не понимаю, почему я должен стать похожим на дикого лебедя.

Хуан Япин не взяла листок:

– Оставь себе, это я для тебя написала. Постепенно ты поймешь, что я хотела сказать…

Япин ушла первой. Цзялинь спрятал стихотворение в карман и решил отправиться за материалом на цементный завод. Вдруг у крыльца читальни с ревом затормозил трактор. Юноша с удивлением увидел, что из кабины спрыгнул Саньсин – сын Гао Минлоу.

– Как ты оказался на тракторе? – спросил Цзялинь.

– Осточертело быть учителем! Вскоре после твоего отъезда Ма Чжаньшэн пристроил меня в уездную бригаду механизаторов. Теперь культивирую поля в долине Лошадиной.

– Кто же заменил тебя в школе?

– Цяолин! Она уже учительница.

– Ей не удалось поступить в вуз?!

– Нет, – Саньсин помялся. – Кстати, тут Цяочжэнь. На моем тракторе приехала. Когда я выезжал из деревни, она работала в поле, вот и попросила прихватить ее с собой. Она сошла у почты, сказала, что пойдет к тебе в уком!

У Цзялиня захолонуло сердце. Он попрощался с Саньсином и помчался к укому.

Подбежав к воротам, Цзялинь увидел, что Цяочжэнь бродит взад-вперед и смотрит на укомовские окна. При появлении Цзялиня ее глаза сразу просветлели.

– Я пошла к тебе, а вахтер не пускает, говорит, тебя нет…

– Как видишь, я уже здесь! Пойдем ко мне!

Едва они вошли в комнату Цзялиня, как Цяочжэнь бросилась ему на грудь. Юноша испуганно оттолкнул ее:

– Ты что, мы ведь не в поле! За стенкой мой начальник живет. Садись лучше, я тебе чаю налью!

Цяочжэнь не села, а пылким взором продолжая смотреть на любимого, обиженно произнесла:

– Что ж ты ни разу не навестил меня? Я к тебе несколько раз приезжала, а мне говорят, что ты в отъезде…

– Я действительно очень занят, по деревням часто езжу, – сказал Цзялинь, наливая Цяочжэнь чаю.

Девушка потрогала его одеяло, матрац и пробормотала:

– Какие тонкие! Я тебе новое одеяло сошью, ватное. А под тюфяк собачью шкуру привезу.

– Ты что! – воскликнул Цзялинь. – Только собачьей шкуры здесь и не хватает! Меня просто засмеют!

– Она теплая…

– А я не мерзну! Ни в коем случае не привози!

Видя, что Цзялинь недоволен, девушка не стала больше поминать про собачью шкуру, но не знала, о чем еще говорить. Наконец она произнесла:

– Саньсин теперь трактор водит, а Цяолин вместо него преподает – она не прошла в вуз.

– Я уже знаю об этом, Саньсин сказал.

– Колодец в нашей деревне починили и края подняли.

– Понятно…

– Ваша свинья принесла двенадцать поросят, но одного задавила, осталось…

– Ясно, что одиннадцать осталось! Зачем говорить об этом? Ты лучше пей чай!

– Да, осталось одиннадцать, но на следующий день еще один подох.

– Ну что ты говоришь о всякой ерунде! – Цзялинь раздраженно схватил со стола газету, потом бросил ее. После возвышенных разговоров с Хуан Япин слова Цяочжэнь казались ему особенно неуместными и бессмысленными.

Цяочжэнь не понимала, чем он так раздражен, что она плохого сказала, но чувствовала, что он вроде бы любит ее уже не так, как раньше. О чем же говорить? Кроме обычных деревенских забот, она ни с чем не сталкивалась и не могла рассуждать о разных высоких материях. Она только потерянно села на край кровати и молча смотрела на Цзялиня. Ему стало жалко ее: явно хочет понравиться и не знает, как это сделать!

Он встал:

– Сейчас в нашей столовой начинается обед. Ты подожди меня здесь, а я принесу обед, и мы вместе поедим.

– Я совсем не голодная. Да и пора мне уже, – поспешно сказала Цяочжэнь. – Когда на трактор садилась, даже мотыгу в поле бросила и никого не попросила забрать…

Она тоже поднялась, вынула из-за пазухи какой-то сверток и протянула Цзялиню:

– У тебя в городе расходов много, а зарплата небольшая. Вот тебе пятьдесят юаней. Если в вашей столовой плохо кормят, ты в городе ешь. Еще я купила тебе кеды, а то Саньсин говорит, что ты много играешь в баскетбол, а кеды старые… У нас тут премии выдавали, я девяносто два юаня получила…

Цзялинь схватил ее за руку:

– Не надо, у меня сейчас есть деньги, и кормят в нашей столовой хорошо. Ты лучше купи себе какую-нибудь обновку!

– Нет, это для тебя! – Цяочжэнь совала ему деньги в руки.

Ему пришлось сказать:

– Если ты не заберешь их, я рассержусь!

Увидев, что он не шутит, девушка была вынуждена спрятать деньги.

– Все равно я их для тебя оставлю. Когда тебе будут нужны, возьмешь. Ну, мне пора!

Цзялинь проводил ее за ворота и сказал:

– Ты подожди меня у моста через Лошадиную. У меня тут еще одно дело, я догоню тебя.

Девушка кивнула и пошла. Цзялинь быстро сбегал в универмаг и на гонорар, который получил сегодня с радиостанции, купил ярко-красную косынку. Положив ее в карман, он поспешил к Лошадиной.

Ему давно хотелось купить Цяочжэнь красную косынку, потому что когда он впервые почувствовал, что любит ее, он вспомнил одну русскую картину, на которой была красивая девушка, похожая на Цяочжэнь, в красной косынке. И сейчас ему нужно было непременно повязать косынку на голову любимой.

Девушка ждала его у моста, на том самом месте, откуда однажды отправилась продавать за него пампушки. Теперь Цзялинь оглянулся, и не увидев никого вокруг, вынул из кармана косынку, стал повязывать на голову девушке. Цяочжэнь, ни слова ни говоря, крепко обняла его, и слезы счастья потекли по его щекам.

А Цзялинь, когда проводил девушку, вдруг осознал, что чувство к Цяочжэнь совсем не так уже опьяняет его, как тогда в полях. И тяжело вздохнул.

Глава семнадцатая

Хуан Япин была в большом возбуждении. Она чувствовала, что не может больше встречаться с Кэнанем. Она лишь помолвлена с ним, но даже будь она его женой, то, полюбив другого, обязательно бы с ним рассталась.

Итак, решение принято. Однако любит ли ее Цзялинь? Вот что мучило ее.

В последнее время ей даже есть не хотелось, бессонница одолела, да и на работе она совершала какие-то нелепые ошибки. Позавчера долго не могла заснуть, потом забылась сном, не услышала будильника и опоздала на целых пятнадцать минут. Начальник радиостанции сам вынужден был колотить в дверь, чтобы разбудить ее. В результате она, естественно, схлопотала выговор.

Только собралась она идти к Цзялиню для решительного объяснения, как явился Чжан Кэнань. Девушка чуть не заплакала с досады.

– Что это ты снова невесела? – огорчился Кэнань. – Может, ты больна. Если так, давай я тебя в поликлинику отведу!

– Не надо никакой поликлиники, у меня сердечная болезнь! – проворчала Япин, ложась в постель и не глядя на него.

– Сердечная болезнь? – всполошился Кэнань. – С каких пор?

– Эх ты, шуток не понимаешь! Нет у меня никакой сердечной болезни! – снова обозлилась Япин.

– Не похоже, чтоб ты шутила, у тебя что-то серьезное! – промолвил Кэнань, но все-таки улыбнулся. Он налил сам себе воды, присел за стол и продолжил: – У меня вот какая идея: Цзялинь уже давно работает в нашем городе, надо бы отметить это, пригласить его в ресторан. В школе я ведь дружил с ним, ты тоже, других одноклассников с нами почти не осталось… Давай пригласим его в государственный ресторан, у меня там знакомые есть, так что все будет на высшем уровне.

Япин молчала.

– Ну так как?

Девушка обернулась и умоляюще сказала:

– Кэнань, прошу, не надо об этом! Я безумно устала и хочу спать, не мучай меня!

Юноша в недоумении встал. Собрался на прощание поцеловать ее, но она зарылась в одеяло.

– Не надо этого! Иди скорее!

Кэнань, разочарованный и взволнованный, вышел.

Япин еще долго лежала в постели и думала: он слишком наивен. Не видит, что я люблю Цзялиня, сам же хочет его в ресторан пригласить! Она решила повременить с походом к Цзялиню и отправилась домой, к родителям.

Ее отец, надев очки от дальнозоркости, в это время читал газету, отчеркивая наиболее важные места красным карандашом. Мать, завидев Япин, достала из шкафа новое платье и сказала:

– Это тебе отец Кэнаня прислал. Привез из Шанхая, когда был в командировке. Примерь!

Япин отвела руку матери:

– Убери! Я себя неважно чувствую…

Отец повернулся и взглянул на нее поверх очков:

– Я вижу, ты в последнее время что-то в дурном настроении. Случилось что-нибудь?

Девушка спрятала глаза и, причесываясь перед зеркалом, промолвила:

– Скоро я приму одно важное решение, но сегодня ничего вам не скажу.

– Ты хочешь выйти за Кэнаня? – спросила мать.

– Нет, разойтись с ним!

– Вот шалунья! Еще замуж не вышла, а уже разводиться собралась!

Старики не восприняли всерьез слова дочери, а Япин еще больше уверилась в том, что она должна как можно быстрее поговорить с Цзялинем. Тянуть немыслимо! Чем скорее все прояснится, тем лучше. Она не может больше мучить себя и обманывать Кэнаня.

Япин надела красивую синюю форму, которую носила еще в школе, и отправилась в уком.

Цзялиня в его комнате не было, на двери висел замок. Уж не уехал ли он снова по деревням? Девушка зашла к Цзин Жохуну, и тот сказал, что Цзялинь никуда не уехал. Целый день писал у себя, а сейчас пошел прогуляться.

– Наверное, на Восточный холм, он любит туда ходить!

– Спасибо! – кивнула Япин.

Цзялинь действительно гулял на Восточном холме. Голова была тяжелая от целого дня писания, но свежий воздух овевал ее, и становилось легче.

Он думал о Япин. Она явно оказывала ему знаки внимания, намекала на свою любовь к нему – и не только словами, но и выражением лица, взглядом… Собственно, ничего не скрывала.

Редкий туман поднимался из лощины, в воздухе веяло сыростью. Цзялинь смотрел на город, загорающийся огнями, и думал, что теперь на улицах уже куда меньше народу, чем прежде. Раньше люди выходили вечерами из домов, спасаясь от жары, а сейчас, с приходом осени, улицы были тихи и пустынны. Только на перекрестках стояли кучки людей да время от времени раздавались безнадежные крики торговцев съестным.

Спускаясь с холма, Цзялинь вскоре остановился в изумлении: перед ним была Хуан Япин.

– Как ты здесь оказалась? – спросил он.

Девушка засунула руки в карманы и улыбнулась:

– А почему я не могу прийти сюда? Это же не твое родовое кладбище.

– Уже темно, а ты одна…

Цзялинь оглянулся по сторонам.

– А где же Кэнань? Почему его не видно?

– Он не хвост мой, чтобы вечно за мной тащиться.

– Тогда кто же с тобой?

– А ты разве не человек?

– Я?!

– Вот именно!

Цзялиню показалось, что сердце готово выпрыгнуть у него из груди. А Япин вдруг мягко продолжила:

– Ты не бойся, давай лучше посидим немного!

Они сели в жиденькой рощице абрикосовых деревьев, сорвали по листку, стали мять в руках, но долго ничего не говорили. Первой нарушила молчание Япин:

– Я скоро уеду…

– В командировку? – повернулся к ней Цзялинь.

– Нет, не в командировку, а насовсем. Моего отца переводят в Нанкин, я тоже поеду с ним.

– А ты хочешь уехать? – испытующе смотрел на нее Цзялинь.

Япин отвела глаза:

– Конечно, хочу. Юг – моя родина, я там провела детство. Хотя потом отца перевели на север, я всегда мечтала вернуться в те прекрасные места… – И она продекламировала:

– О, как прекрасна юга сторона!

Ее природы лик я помню издавна.

Откроет солнце неба пелена —

Пылают над рекой цветы сильней огня.

И в той реке вода, когда придет весна,

Становится голубовато-зелена.

Как памяти о юге вдруг лишить меня!

Цзялинь подхватил:

– Вспоминать о юге лишь начну,

Ханчжоу вспомнится, подобно сну,

Из храма горного я на луну,

Плоды корицы чтоб найти, глядел давно,

В жилье чиновника к подушке я прильнул

И долго созерцал приливную волну.

Когда же вновь мне быть там суждено[11]?

Япин опять взглянула на юношу:

– Ты ведь знаешь поговорку: «На небе есть рай, а на земле – Сучжоу и Ханчжоу»? Эти города, между прочим, недалеко от Нанкина!

– Эх, – вздохнул Цзялинь. – Мне, наверное, никогда не увидеть их.

– А ты хочешь их увидеть? – подняла голову девушка. На ее лице играла загадочная улыбка.

– Я и в ООН хочу поехать! – ответил Цзялинь.

– Я спрашиваю тебя: хочешь ли ты увидеть Нанкин, Сучжоу, Ханчжоу да еще Шанхай?

– В них меня ни за что не пошлют.

– И мне одной будет там скучно, – сказала Япин.

– Почему одной? С тобой будет Кэнань…

– А я хочу, чтоб это был не он, а ты!

У Цзялиня перехватило дыхание. А девушка продолжала:

– С тех пор как ты перебрался в город, я ни одного дня не живу спокойно. В школе ты мне очень нравился, но мы тогда были маленькими и не разбирались в таких вещах. Потом ты вернулся в деревню… Только сейчас, увидев тебя снова, я поняла, что моя единственная любовь – это ты! Кэнань мне не противен, но я не могу заставить себя полюбить его. Это мои родители его любят… Давай лучше жить вместе, с тобой и в Нанкин поедем! Ты человек с размахом, в большом городе развернешься по-настоящему. Мне сулят работу в Нанкинском радиокомитете, да и тебе мой отец наверняка раздобудет место либо на том же радио, либо в газете…

Цзялинь опустил голову и нервно рвал листок. Потом поднялся, Япин поднялась вслед за ним. Он потер свои похолодевшие руки и сказал:

– Я ужасно замерз, пойдем отсюда! Не торопи меня, дай как следует подумать…

Глава восемнадцатая

Цзялиню предстояло сделать выбор. Разумеется, когда он сравнивал Япин с Цяочжэнь, ему сразу становилось ясно, кто перевешивает, кому стоит отдать предпочтение. Он хотел быть с Хуан Япин – она умна, культурна, из хорошей семьи. А Цяочжэнь – обычная местная девушка, к тому же деревенская, она не несет в себе никакой тайны.

Но она любит его не менее сильно, чем Кэнань любит Япин. Главное отличие в том, что Япин не отвечает Кэнаню настоящей взаимностью, а он, Цзялинь, в глубине души все-таки любит Цяочжэнь. Она так добра, бескорыстна, она первая разбудила в нем весенние чувства, и за это он ей не может не быть благодарен. Без нее, без ее любви, ему было бы гораздо тяжелее в трудную пору…

Только сейчас, когда Хуан Япин призналась ему в любви и позвала с собой в Нанкин, Цзялинь по-настоящему задумался о будущем. Он знал, что Цяочжэнь – прирожденная хозяйка, и если бы он стал крестьянствовать, ему бы не найти лучшей жены. Но сейчас он служащий, такой брак лишь затормозит его продвижение, да и общего языка с женой не найти: он будет думать о статьях, а она примется пересказывать сплетни деревенских кумушек. Он уже ощутил это, когда она недавно приезжала к нему. Кроме того, брак с Цяочжэнь намертво привяжет его к уезду, а он не собирается оставаться здесь навечно, его ждет большое будущее – сейчас все зависит только от его решения!

Размышляя так и эдак, он пришел к выводу, что не должен из-за любви к Цяочжэнь упускать шанс, лучший в жизни. Конечно, совесть мучила его: он ведь не был каким-то злодеем. О Кэнане он думал мало, в основном о Цяочжэнь, и, словно безумный, бродил по своей комнате, стуча кулаками по столу или стенам, потешаясь над самим собой: «Ты – обыкновенный мерзавец, потерявший представление о совести, а еще мнишь себя благородным!» И тут же, стиснув зубы, убеждал себя: «Только не передумай, не расслабься! Будущее требует жертв!»

Он начал размышлять о том, как именно порвать с Цяочжэнь. Жаль, что она неграмотна, а то бы послал письмо – и дело с концом, никаких терзаний!

Однажды, когда Цзялинь лежал в этих думах на кровати, к нему пришла Хуан Япин и спросила, что он решил. Юноша честно рассказал ей о своих отношениях с Цяочжэнь. Япин удивленно произнесла:

– Ты что, собирался жениться на неграмотной деревенской девушке? Но ведь это просто самоуничтожение! Ты культурный талантливый парень и вдруг – муж какой-то неотесанной бабы.

– Замолчи! – Цзялинь в ярости вскочил с кровати. – Я тогда тоже был неотесан и грязен, разве вы, городские, могли бы полюбить меня!

Хуан Япин испугалась его гнева:

– Какой ты злой! Кэнань никогда на меня так не кричит!

– Ну и иди к нему! – Цзялинь бросился на кровать и закрыл глаза. Ему пришло в голову, что Цяочжэнь тоже никогда с ним так не говорила.

Но Япин не ушла, а, напротив, приблизилась и легонько тронула его за плечо:

– Ладно, не сердись! Впрочем, я даже рада, что ты на меня обозлился! Кэнаня хоть ножом по шее режь – не рассердится. Иногда я даже хочу разозлить его, чтобы он показал свой характер, но у меня ничего не получается. Он только хихикает да поддакивает, хоть плачь! А твой характер мне нравится! Настоящий твердый мужчина…

Цзялинь не понимал: искренне она говорит или просто хочет подлизаться к нему, но, глядя на слезы под ее тонкими бровями, смягчился:

– У меня плохой характер… Если будем вместе жить, ты, пожалуй, не стерпишь…

Япин схватила его за плечи:

– Так значит, ты согласен жить со мной?

Он нерешительно кивнул.

Девушка села на край кровати и обняла его. Цзялинь тут же освободился из ее объятий. Неизвестно почему, но в этот момент он снова вспомнил о Цяочжэнь и не мог принимать от Япин знаков любви:

– Я должен все как следует объяснить Цяочжэнь… Не буду обманывать, мне это очень тяжело… Извини меня, но я не хочу тебе врать.

– Да, я понимаю, ты должен покончить с этой историей!

– Или она покончит со мной, – обреченно откликнулся он.

– Мне с Кэнанем гораздо проще: напишу ему письмо – и все. Сама я не буду очень страдать, только его жаль. Он ведь искренне меня любит.

– Да, его жаль, – вздохнул Цзялинь.

– И все-таки я думаю не столько о нем, сколько о своих родителях. Они очень привязаны к Кэнаню и к тому же люди старого закала, наверняка сочтут мой поступок безнравственным…

– Прежде всего они не примут меня! Они ведь хотели найти тебе ровню, а я – крестьянский сын и уроню их престиж! – снова вспылил Цзялинь.

– Не злись, – мягко остановила его Япин. – Мои родители вовсе не такие. Главная загвоздка в том, что мы с Кэнанем обручены уже давно, об этом весь город знает, да и отношения между нашими семьями самые лучшие…

– Тогда и затевать ничего не надо! – оборвал ее Цзялинь.

Девушка заплакала и встала:

– Неужели ты не можешь сдержаться? Я сама решаю свои проблемы, и мои родители постепенно одобрят мой выбор… Сейчас я хочу знать только одно: любишь ли ты меня и хочешь ли взять в жены? – Она решительно села на постель и прижалась к Цзялиню.

* * *

Когда Хуан Япин вернулась домой, ее родители, привыкшие укладываться рано, уже спали. Она вошла в свою комнату, включила свет и бесцельно села у окна. Сердце ее стучало от радости. Девушка постояла у зеркала, потом легла на постель, снова встала. Ее наверняка ждала бессонная ночь. Ну что ж, бессонница так бессонница! Раз ей не спится, пусть и родители не спят. Она постучала к ним в комнату:

– Папа, мама, проснитесь, придите ко мне, я должна сказать вам нечто важное!

В спальне зажегся свет, послышались зевки. Девушка, нервно посмеиваясь, отправилась в свою комнату.

Первой вошла мать. За ней приковылял отец, накинув на плечи шинель. Оба беспокойно спрашивали: что случилось? Япин продолжала смеяться, но вскоре посерьезнела:

– Не волнуйтесь, ничего трагического, хотя вначале может показаться, что трагично!

Отец недоумевал, ради чего своенравная дочка разбудила их среди ночи. Мать терла глаза:

– Ну, говори же, что случилось, а то совсем перепугала нас!

– Суть в том, что я полюбила другого и уже обо всем с ним договорилась, так что с Кэнанем я порываю…

– Что, что?! – в ужасе вскричали родители.

– Для меня это дело уже решенное, ничего изменить нельзя. Я знаю, что вы привязаны к Кэнаню, но я не люблю его…

Первым очнулся отец:

– Разве ты не сама ввела к нам в дом Кэнаня? Уже больше двух лет, об этом весь город знает! Мы и с его родителями подружились… Боже, какая капризная девчонка! Мы тебя так холили, а ты нам чем отвечаешь? – Он топнул ногой, и его губы задрожали, словно пчелиные крылья. Мать, повалившись на кровать, заплакала.

Отец любил Япин больше жизни, но сегодня он был вне себя:

– Типичная буржуазная дамочка! У вашего жалкого поколения нет ни стыда, ни совести, вам на всех наплевать!

Никогда еще отец так не ругал Япин. Мать попыталась урезонить его:

– Даже если она неправа, ты не должен поносить собственного ребенка!

– Это ты избаловала ее! – проревел старый военный.

– А ты что, не баловал? – закричала мать.

Отец выскочил из комнаты, но не пошел в свою спальню, а остановился посреди дворика и стучал сигаретой о портсигар, даже забыв закурить. Япин в отчаянии вытолкала мать, вытерла слезы полотенцем и, сев за стол, принялась писать письмо бывшему жениху:

Кэнань!

Мы всегда хорошо относились друг к другу, поэтому я должна честно сказать тебе, что я полюбила Цзялиня и расстаюсь с тобой. Естественно, мы можем оставаться товарищами и друзьями.

Я знаю, тебе это может быть тяжело, но не надо страдать из-за девушки, которая тебя не любит. Ты наверняка найдешь человека, которому ты действительно будешь по сердцу. Я верю, что найдешь, и желаю тебе счастья.

Ты помнишь, я еще в школе была неравнодушна к Цзялиню. Сейчас я поняла, что люблю именно его, а не тебя. До сих пор наши с тобой отношения развивались только потому, что ты заботился обо мне, а меня это трогало. Но это вовсе не любовь.

Ты хороший человек, даже замечательный. Я не хотела бы вызвать в тебе ненависть к Цзялиню. Если я причинила тебе боль, то в этом виновата только я одна. Можешь презирать меня, но не его.

Я всегда буду благодарна тебе и хочу сказать, что в моем сознании ты все равно останешься первым другом. Если ты способен простить меня, то пожелай мне счастья!

Хуан Япин

Глава девятнадцатая

Цзялинь прислонил свой велосипед к перилам моста через Лошадиную. Он ждал здесь Цяочжэнь. Вчера передал через Сань-сина, чтоб она пришла к мосту. Пора завершить их отношения. Он не хотел делать это ни в деревне, ни в укоме, а то Цяочжэнь, может, еще разволнуется, шуму не оберешься.

Начальство как раз велело ему отправиться в одну из близлежащих коммун, чтобы собрать материал об осенней вспашке. Путь к коммуне лежал через мост, поэтому он и решил назначить встречу здесь: поговорят и разойдутся каждый своей дорогой.

Облокотясь о перила, он обдумывал, что именно скажет Цяочжэнь. Перебрал множество зачинов, но ни один не подходил. Лучше сказать все прямо: сколько ни вертись, а расставаться надо.

Вдруг сзади раздался возглас:

– Цзялинь, милый…

Этот возглас резанул его по сердцу, точно острый нож. Юноша повернулся и увидел Цяочжэнь. Как она быстро пришла! Да, все, что ему было нужно, она всегда делала с наслаждением.

– Что-нибудь случилось, милый? Вчера Саньсин передал, что ты будешь ждать меня, так я целую ночь не спала, все волновалась. Я сразу спросила Саньсина, не болен ли ты, но он сказал, что нет!

Цяочжэнь подвела свой велосипед к велосипеду Цзялиня и тоже прислонила его к перилам. Одета она была во все новое и так красива, что у юноши сердце защемило. Боясь размякнуть, передумать, он тут же приступил к разговору:

– Цяочжэнь!

– Что, милый? – с тревогой спросила она, видя его печальное лицо.

– Я должен сказать тебе одну вещь, но не решаюсь…

– Говори, – подбодрила девушка, продолжая ласково глядеть на него. – Раз хочешь что-то сказать, говори, не держи в себе!

– Я боюсь, что ты заплачешь.

Цяочжэнь оторопела.

– Нет, я не заплачу…

– Цяочжэнь, меня, наверное, переведут на работу далекодалеко, и мы…

Девушка прикрыла рот рукой и с силой укусила ее. Потом, помедлив, сказала:

– Ну что ж, поезжай!

– А как же ты? Меня это очень беспокоит!

Цяочжэнь молчала, только струйки слез, как нитки жемчуга, побежали по ее щекам. Она вцепилась обеими руками в перила и сказала задыхаясь:

– Цзялинь, милый, не надо больше об этом. Я все поняла… Ты поезжай! Я ни за что не стану тебя обременять. С тех пор как ты переехал в город, я много об этом думала. Я все-таки тебе не пара, хоть и люблю тебя безумно. Ни одного иероглифа не знаю, помочь тебе по работе не могу, только обузой буду… Ты иди своим путем, может, найдешь девушку получше. Только будь осторожен в чужом месте, там ведь все незнакомое – не то, что у нас здесь. Ты не знаешь, милый, как я тебя люблю…

Она не могла больше говорить и закрыла лицо косынкой. Цзялинь не решался смотреть на нее, только сказал:

– Ты все-таки плачешь…

Цяочжэнь мотнула головой, и слезы ее брызнули прямо в реку. Весь мир, казалось, погрузился в молчание. Наконец она повернулась и крикнула:

– Я пойду!

Цзялинь стоял с опущенной головой – не только перед Цяочжэнь, но и перед всем миром. Девушка отошла неверными шагами, с трудом села на велосипед и, не оборачиваясь, поехала по долине.

Когда Цзялинь поднял голову, он увидел лишь оседающую желтую пыль на дороге. Он и сам сел на велосипед и, яростно нажимая на педали, поехал в коммуну, в которую его послали. Ветер свистел в ушах, дорога перед глазами казалась сплошной желтой лентой. Потом он остановился, бросил велосипед и упал ничком на лужайку. Закрыв лицо руками, он рыдал как ребенок, и ненавидел себя…

Прошел почти час, прежде чем он вымыл лицо в протоке и поехал дальше. Теперь он немного успокоился. Зеленые горы блестели под солнцем, на голубом небе не было ни облачка – только парящий коршун вдруг стрелой ринулся к горизонту.

* * *

Через пять дней, когда Цзялинь вернулся из командировки, он начал свою новую жизнь с Хуан Япин. Эта жизнь была вполне современной. Днем после дежурств они в модных купальных костюмах плавали в пригородной заводи, а потом, надев темные очки, загорали на песчаном берегу. Вечерами шли на Восточный холм, разговаривали друг с другом или тихо пели. Япин быстро одела Цзялиня на свой вкус: куртка кофейного цвета с большим отложным воротником, узкие небесно-голубые брюки, плащ цвета желтеющего риса. Сама она, с завитыми волосами, перетянутыми красной лентой, тоже выглядела очень романтично. Оба они как будто вышли из шанхайского магазина готовой одежды.

Иногда они гуляли за городом, нарочно ездя на одном велосипеде, чтобы привлечь побольше внимания. Япин, довольная, сама везла Цзялиня через весь город. И они действительно привлекали к себе внимание. Многие горожане осуждали их, называя «сверхштатными эмигрантами». Но Цзялинь и Япин презирали эти пересуды и вовсю наслаждались своей романтической любовью.

Вначале Цзялинь стеснялся, однако Япин говорила, что скоро они покинут этот городишко и пусть о них думают все, что угодно. Она хотела, чтоб ее милый вел себя еще более раскованно, тогда позднее ему будет легче привыкнуть к жизни в большом городе. И Цзялинь с головой ушел в эту «практику».

Конечно, кое-что его тревожило. При ближайшем рассмотрении он обнаружил, что Япин своенравна, что с ней не так легко, как с Цяочжэнь, которая во всем слушалась его, напротив, Япин старалась все делать по-своему и подчинить его себе.

Порою он вспоминал о Цяочжэнь в моменты наилучших отношений с Хуан Япин, и тогда его будто кидало из кипящей воды в ледяную. Япин тоже чувствовала это и сникала. Чтобы взбодрить любимого, она шла на все новые выдумки, но это лишь раздражало Цзялиня и в конце концов отражалось на ней самой. Их любовь порой оказывалась воистину горькой!

Однажды дождливым утром, когда весь отдел пропаганды укома заседал, Цзялиня вызвали к телефону в соседнюю комнату. Это звонила Япин. Взволнованным голосом она сказала, что вчера, гуляя с ним, потеряла импортный фруктовый ножик, и попросила срочно съездить за ним. Цзялинь ответил, что у него сейчас заседание, да и дождь хлещет, обещал съездить во время обеденного перерыва, но Япин начала капризничать, заявила, что он даже такой малости сделать для нее не может, и в конце концов расплакалась. Пришлось Цзялиню соврать начальству, будто с одним его знакомым случилось на улице несчастье. Он отпросился с заседания, заскочил домой за плащом и поехал на велосипеде сквозь дождь.

Вскоре его плащ насквозь промок, но Цзялинь все-таки добрался до лужайки, где они гуляли, долго искал – все тщетно, ножика не было. На обратном пути юноша заехал на радиостанцию и сказал Япин, что поиски оказались напрасными. Неожиданно девушка засмеялась и вынула из кармана ножик.

– Где же ты нашла его? – пораженный, спросил Цзялинь.

– А я его и не теряла! Просто решила подшутить над тобой, проверить, до какой степени ты меня слушаешься…

– Мерзавка! Как ты смела?! – дрожащими губами выкрикнул Цзялинь. Он круто повернулся и пошел, оставив ее одну.

Возвратившись в свою комнату, Цзялинь сбросил с себя мокрую одежду и повалился на постель. Он вновь представил себе Цяочжэнь, ее мягкую улыбку и, зарывшись в подушку, разразился слезами.

На следующее утро Япин явилась с ворохом консервов и прочих лакомств, просила у него прощения, обещала больше не сердить его. И Цзялинь помирился с ней. Она действовала на него как крепкое вино: и пьянит, и голова болит. Но он понимал, что все эти безумства идут у нее от любви. К тому же она была очень щедра и тратила на него чуть ли не всю свою зарплату: накупила ему модной одежды на все сезоны, выписала из Пекина какие-то особые туфли, которые он даже не решался надеть, буквально забрасывала его пирожными, консервами, дорогими конфетами, кофе, какао – в общем, всем, что и секретарь укома не каждый день ест. Она подарила ему свои иностранные самозаводящиеся часы с календарем, а сама носила его дешевенькие шанхайские. В таких делах Япин умела идти на жертвы…

В самый разгар их романтической любви к Цзялиню неожиданно явились его отец и дедушка Дэшунь. Юноша торопливо расставил перед ними сласти, фрукты, налил им чаю, но они ни к чему не притронулись. Он понял, что его ждет тяжелое объяснение, и покорно сел перед ними, вытирая с лица пот.

– Продал ты свою совесть! – заговорил Дэшунь. – Цяочжэнь такая хорошая девка, а ты ее бросил! Злодей ты! Я тебя с детства любил, ты у меня на глазах вырос, так я тебе всю правду скажу. Ты всего лишь росток от нашей земли, должен за нее держаться руками и ногами, а ты, видать, вообразил, что и без корней проживешь, по небу порхать будешь! Нет, я тебе все скажу как есть: коли Цяочжэнь навредишь, так и самого себя погубишь! – не в силах больше говорить, он закрыл глаза и тяжело задышал.

Тут в разговор вступил отец:

– Сначала я сам тебе наказывал, чтоб ты не связывался с дочкой Лю Либэня, но уж раз связался, так веди себя порядочно! Ты сейчас высоко вознесся и не должен поступать против совести. К тому же Цяочжэнь действительно хорошая девка, часто нам воду носит, твоей матери стряпать помогает, рис молоть, свиней кормить… А о твоем бессовестном поведении вся долина толкует! Мы с матерью не можем людям на глаза показаться! Все тебя подлецом обзывают, говорят, что ты присмотрел себе какую-то иностранку, а нас, бедняков, уже презираешь. Брось ее, пока не поздно!

– Люди говорят: чем выше подымешься, тем больнее падать! – подхватил Дэшунь. – Куда бы тебя ни занесло, а корней нельзя терять…

– Я редко бываю в городе, но сегодня специально взял с собой брата Дэшуня, чтоб тебе уши раскрыть! Ты молод, жизни не понимаешь, а жить тебе еще долго! Мне уже почти сорок было, когда ты родился, и я не хочу, чтоб мой единственный сын оступался! – отец поморгал своими старческими глазами.

Цзялинь долго сидел опустив голову, как преступник в суде, но потом все-таки заговорил:

– Может быть, все, что вы сказали, и правда, но я уже попался на крючок и слезть с него не могу. К тому же у вас свои доводы, а у меня свои. Я не хочу, как вы, как вся наша деревня, вечно копаться в земле… Впрочем, хватит об этом, угощайтесь лучше!

Старики возмущенно встали и заспешили к выходу. Они пришли для того, чтобы урезонить парня, а не есть его лакомства. Цзялинь проводил их до моста через Лошадиную, и старики с тяжелым сердцем пошли восвояси.

Вскоре достигла Цзялиня весть: в центре провинции организовали краткосрочные курсы для корреспондентов, каждый уезд мог направить одного человека на месяц, и отдел пропаганды укома рекомендовал его! Узнав об этом, Цзялинь сразу забыл все неприятное, что наговорили ему его отец с Дэшунем. Он даже спал плохо от радостного возбуждения – ведь это будет его первый в жизни далекий выезд, он побывает в главном городе провинции!

В день отъезда Япин проводила Цзялиня на автобусную станцию. Все, что было на нем или уложено в чемодан, покупала она, в том числе и те роскошные импортные туфли, которые он до сих пор не решался надевать, да и теперь чувствовал в них себя неловко.

Автобус тронулся. Япин, улыбаясь, замахала Цзялиню рукой, и его сердце тут же понеслось вперед – к далеким просторам и к сияющему разноцветными огнями большому городу.

Глава двадцатая

Жители деревни рода Гао уже много дней не видели Цяочжэнь в поле и очень удивлялись, потому что эта трудолюбивая девушка никогда не отлынивала от работы. Напротив, за год вырабатывала даже больше трудодней, чем ее отец, увлекавшийся торговлей. Наконец узнали, что с ней произошло серьезное несчастье.

Крестьяне сразу начали обсуждать это событие – совсем как тогда, когда она полюбила Цзялиня. Большинство жалело бедную девушку, но нашлись и такие, кто злорадствовал. Все сходились на одном – она может либо покончить с собой, либо сойти с ума. Известно ведь, что такое для девки любовь, а она втрескалась в Цзялиня без памяти!

Однако не прошло и недели, как Цяочжэнь, похожая на загнанную, больную лошадь, снова появилась на люди. Сначала работала на приусадебном участке, потом починила изгородь и, наконец, стала выходить в поле вместе с другими – такая же безотказная, как всегда, только говорила мало.

Редкой твердости девушка! Она ни рук на себя не пыталась наложить, ни умом не сдвинулась. Ее свалили, а она все-таки поднялась… Прежде злорадствовавшие и те зауважали ее. Конечно, к ней продолжали присматриваться, заметили, что похудела. Но как она могла не похудеть, если почти ничего не ела и не спала?

Каждую ночь она тайком оплакивала свою печальную судьбу, свою похороненную любовь.

Да, она думала о смерти, но когда глядела на родную землю, на горы, долину, на зеленые ростки, политые ее потом, эти мысли куда-то исчезали. Только пережив страшное потрясение, она поняла, как наивна была ее любовь. Это не удар судьбы, а закономерная трагедия, возникшая из-за слишком большой разницы между ней и ее любимым Цзялинем. Ей остается лишь принять приговор и безропотно жить в своей среде.

Но в душе она не могла отрезать от себя Цзялиня. Она никогда его не возненавидит. Она будет вечно любить его, как бы горька ни была эта любовь!

Домашние пытались не пускать ее в поле, но она не слушалась. Грудь земли так широка, она может вместить и успокоить любую скорбь.

Вечерами Цяочжэнь одиноко возвращалась в свою комнату и, не умывшись, не причесавшись, не поев, садилась на постель и тихо плакала. Мать и сестры по очереди дежурили рядом с ней, боясь, что она все-таки наложит на себя руки. Лю Либэнь в соседней комнате тяжело вздыхал. От этой истории он даже заболел и ставил себе банки на голову. Люди, не любившие их семью, говорили, что его дочка высоко полезла, вот и свалилась… Пусть говорят, злыдни! Он, отец, не может пилить своего упавшего ребенка. Но он до скрежета зубовного возненавидел Цзялиня, который погубил его дочь.

Мирские дела часто неисповедимы. Как раз в это время Ма Шуань из соседней деревни снова заслал к Цяочжэнь сватов. Те увидели, какое настроение в доме, посидели немного и ушли ни с чем, но через несколько дней в семью Лю Либэня явился сам Ма Шуань. Либэня подкупила и тронула эта настойчивость. Конечно, сейчас Цяочжэнь ни к чему понуждать нельзя, она уже достаточно настрадалась, но почему не рассказать о том, что происходит?

Велев жене накормить Ма Шуаня, он с трудом встал и потащился к Цяочжэнь. Там он сел на кан, машинально закурил сигарету, потом загасил ее и сказал лежащей дочери:

– Не печалься, этот молодой подонок еще получит свое! – При каждом воспоминании о Цзялине он приходил в ярость, вот и сейчас вскочил с кана. – Мерзавец, черепаший выродок!.. Не будет ему хорошей смерти! Чтоб его пятью громами поразило, чтоб он в горелый пень превратился!

– Папа, не ругай, не проклинай его, не надо!

Лю Либэнь тяжело вздохнул:

– Ладно, не буду поминать прошлое, но и ты не поминай. Забудь этого Цзялиня! Не мучайся и не хорони себя заживо – ведь ты еще не замужем. Раньше я присмотрел тебе одного человека, но сейчас не хочу тебя неволить, ты уж сама себе суженого выбирай. Только не ищи слишком высоко: я виноват, не дал тебе образования, так что выходи за обыкновенного крестьянина… Кстати, Ма Шуань снова сватается к тебе. Повторяю, я тебя не неволю: если не хочешь за него выходить, я ему так и скажу. Сегодня он сам пришел…

– Он еще здесь? – вдруг спросила Цяочжэнь.

– Здесь.

– Тогда позови его сюда.

Отец удивленно взглянул на нее и вышел. Через несколько минут появился Ма Шуань, один. Он смущенно сел на край кана и не знал, куда девать руки.

– Ты действительно хочешь жениться на мне? – спросила девушка.

– Я давно тебя присмотрел! – ответил Ма Шуань, не решаясь глядеть на нее. – В сердце у меня точно кошки скребли, но потом ты сговорилась с учителем Гао, вот мое сердце и остыло. Он же человек культурный, а мы простые крестьяне, с ним сравниться не можем… Но несколько дней назад мне сказали, что он полюбил городскую, тебя бросил, вот мое сердце снова и загорелось…

– Обо мне в деревне худая слава идет. Не боишься?

– Не боюсь! – вскричал Ма Шуань. – Что из того? У молодой девки чего не бывает! На учителя Гао зла не таи, он сейчас кадровым работником стал, а ты неграмотна, вы друг другу не пара. У нас в деревне так говорят: золотые цветы липнут к серебряным, а западная тыква к южной. Вот мы с тобой оба неграмотны – значит, пара! Я тебя всю жизнь беречь буду. Сил у меня хватает, сметки тоже. Да я как бык или конь готов работать – лишь бы не дать тебя в обиду, лишь бы счастлива была!

Он вытащил коробок, чиркнул спичкой и только тогда обнаружил, что забыл достать из кармана сигареты.

Слезы хлынули из опухших глаз Цяочжэнь.

– Не надо больше слов, я… согласна. Давай поскорее устроим свадьбу, прямо на этих днях!

Парень уже достал сигареты, но тут же засунул их назад и, покраснев, соскочил с кана. Губы его дрожали.

– Позови моего отца, – продолжала Цяочжэнь, – а сам больше не входи…

Ма Шуань рванулся так поспешно, что задел о порог и чуть не упал.

Вскоре появился Лю Либэнь.

– Папа, – сказала ему Цяочжэнь, – я согласна выйти за Ма Шуаня. Только поскорее, в ближайшие же дни!

Либэнь замер от неожиданности:

– Больно уж быстро, надо ведь подготовиться!

– А вы не мудрите, сделайте свадьбу по нашему деревенскому обычаю. Как вы с мамой в свое время женились, так и я хочу.

– Мы женились по-старому…

– По-старому, так по-старому! – с отчаянием выкрикнула девушка.

Либэнь вышел и рассказал об этом Ма Шуаню. Тот ответил, что все берет на себя. Главное – нанять музыкантов и устроить свадебный стол, а остальное он еще два года назад приготовил.

Проводив жениха, Лю Либэнь поспешно отправился к Гао Минлоу, тот сначала поразился, что Цяочжэнь согласилась выйти за Ма Шуаня, но потом сказал:

– Оно и лучше. Цзялинь сейчас поднялся слишком высоко, нашим невестам не дотянуться, а Ма Шуань – заметный парень в округе…

– Сейчас меня тревожит главным образом то, что Цяочжэнь всем назло решила играть свадьбу по старому обряду. Это же…

– Не бойся! – решительно оборвал его Минлоу. – Делай как она хочет. Сейчас политика партии стала свободнее, никто нас в суевериях не обвинит! Так что действуй. А мои сыновья и невестка тебе помогут…

* * *

В день свадьбы в деревнях жениха и невесты – Лошадиной и Гао – царило веселье. Почти никто в поле не пошел: на пир были приглашены не только ближайшие родственники и друзья, но и многие односельчане. Как взрослые, так и дети щеголяли во всем новом; даже люди, не участвовавшие в празднике, надели новые наряды, потому что собирались смотреть на торжество и хотели выглядеть при этом как можно лучше.

Исключением были родители Цзялиня. Гао Юйдэ с утра скрылся в горы, а его жена ушла в другую деревню к родственникам, чтобы не нарываться на неприятности. Еще один человек – старый холостяк Дэшунь – сидел безвылазно у себя дома. Вернее, не сидел, а лежал на голой циновке и переживал несчастье Цяочжэнь и вину Цзялиня.

Церемония началась в Лошадиной, главную роль здесь играли дядья и тетки Ма Шуаня, потому что дядья жениха и невесты считаются самыми почетными гостями на свадьбах. Впереди процессии шли пятеро музыкантов, за ними двигалась разукрашенная лошадь, на которой восседал жених. Эта часть обряда называлась «давить лошадь», причем «давить» полагалось до конца деревни, после чего жених слезал с лошади, отправлял ее дальше за невестой, а сам возвращался домой.

За женихом ехали его тетки на ослах. Ослов вели под уздцы дядья, а рядом с дядьями шли сваты, тоже считавшиеся на свадьбах почетными гостями. Едва эта процессия, но уже без жениха, вступила в деревню Гао, как музыканты задули в трубы, забили в барабаны. Двое играли на длинных трубах – сонах, изо всех сил раздувая щеки. Со двора Лю Либэня им ответили приветственные взрывы хлопушек.

Когда родственники жениха вошли во двор невесты, им подали первую еду, по традиции это была лапша. Музыканты сгрудились в углу двора и затянули протяжную мелодию. Весь двор Лю Либэня, каменистый берег, даже крыша дома были усеяны людьми. Дети, женщины, мужчины, наслаждаясь нечастым зрелищем, кричали, разговаривали, смеялись. За первой сменой блюд последовала вторая, она называлась «восемь мисок» и включала в себя четыре мясные и четыре постные закуски, причем половина из них, как положено, была горячей, а половина холодной. На столе, покрытом красным лаком, стояли кувшин с подогретым вином и восемь чарок из белого фаянса. Первыми ели дядья, за ними – все остальные родственники и друзья, последними – те, кто помогал в приготовлениях, а самыми последними – музыканты, которым до того полагалось без передышки играть.

Во время всего этого веселья Цяочжэнь одиноко, не двигаясь, сидела в своей комнате и тупо глядела на стену. Доносившиеся звуки музыки, людской гомон, звон посуды были где-то далеко-далеко и словно не касались ее. Она не ожидала, что ее девичество завершится так печально. Конечно, она мечтала соединить свою судьбу с мужчиной, но вовсе не с Ма Шуанем, а с любимым Цзялинем. Именно из-за этого она плакала, смеялась, видела бесчисленные сны, а сейчас все эти сны исчезли…

Скрипнула дверь. Это пришла мать со стопкой одежды в руках. – Переоденься, умойся, причешись! Скоро ехать… Цяочжэнь медленно сползла с кана. Музыка во дворе вдруг заиграла особенно оживленно – это означало, что за стол села последняя партия гостей, а за ними сядут музыканты.

Мать усадила Цяочжэнь на стул, помогла ей переодеться, принесла таз горячей воды, чтобы дочка смыла слезы с лица, и начала ее причесывать. Тут вошла Цяолин. У нее только что кончились уроки в школе, и она поспешила к сестре.

Цяочжэнь схватила ее за руку и возбужденно промолвила:

– Сестричка, ты не забывай меня, приходи почаще. Я хоть и не училась, а образованных людей люблю. Вот как увижу тебя, так сразу на сердце приятно…

У Цяолин слезы навернулись на глаза:

– Я понимаю, как тебе сейчас тяжело!

– Ты не беспокойся, – продолжала Цяочжэнь, – я буду жить, несмотря ни на что. Проживу с Ма Шуанем всю жизнь, буду работать вместе с ним, детей рожать…

Цяолин присела перед сестрой на корточки:

– Ты правильно говоришь. Я обязательно буду приходить к тебе. Ведь я тебя с детства люблю. Что из того, что ты не получила образования? Я, например, получила, но все равно у тебя училась, иначе до сих пор была бы нелюдимой… Не надо постоянно думать о прошлом! На свете много достойного любви, не надо замыкаться на чем-то одном и падать духом. Скажем, я мечтала поступить в вуз, но не прошла, так что ж мне теперь – умирать? Глаза Цяочжэнь просветлели:

– Почаще приходи ко мне и говори такие вещи!

Цяолин кивнула, но потом все-таки не удержалась:

– А Цзялинь бессовестный!

Цяочжэнь замотала головой и страдальчески закрыла глаза.

Вошла старшая сестра, Цяоин, и сказала матери, что надо торопиться: скоро пора выезжать. Мать еще раз окинула взглядом комнату (все ли вещи собрали?), вынула из сундука кусок красного шелка, накинула Цяочжэнь на голову и укрепила заколками – это была свадебная фата.

Солнце уже клонилось к западу, когда кортеж с невестой начал спускаться от дома Лю Либэня в долину. Звуки труб, удары барабанов, взрывы хлопушек – все слилось воедино. По обе стороны дороги и на высоком берегу толпились зрители, среди них сновали дети и собаки. Музыканты по-прежнему шли впереди кортежа, за ними следовали родственники и друзья жениха, в середине – невеста в красной фате, сидящая на разукрашенной лошади, сзади – родственники и друзья невесты. Лю Либэнь согласно обычаю проводил кортеж до конца деревни.

Процессия шла очень медленно, как будто специально давая возможность людям подольше насладиться невиданным зрелищем. Цяочжэнь изо всех сил крепилась, чтобы не вывалиться из седла, ее лицо под красной шелковой фатой передергивалось от боли. Примерно в конце деревни она приподняла край фаты и взглянула на двор Цзялиня, куда прежде столько раз смотрела, на дикую грушу среди зеленого поля, под которой они лежали и целовались… Прощай, все прошлое!

Девушка опустила фату.

Глава двадцать первая

Чжан Кэнань выместил всю свою злобу на вязовой колоде, которая лежала во дворе, среди дров и угля. Дров у них было много, на всю зиму хватит, да если б и не хватило, всегда можно купить несколько вязанок, благо денег в семье достаточно. Кэнаню вовсе не было необходимости самому рубить дрова, но он все-таки ополчился на эту колоду. Никто не знал, когда она появилась во дворе, кто ее приволок, – ее просто использовали для подпирания поленницы, чтобы дрова не свалились.

Получив от Хуан Япин письмо о разрыве, Кэнань принес из своего продмага увесистый топор с длинным топорищем и молча начал им работать. Из всех деревьев, растущих в тех местах, самое крепкое – вяз, его часто даже рубить не решаются, но Чжан Кэнань решился, хотя давно уже не колол дров. Ему было все равно: откалывается от колоды что-нибудь или нет, главное – рубить. Он покрылся потом, грудь его раздувалась, как кузнечные мехи, а он все размахивал топором. Затем, выбившись из сил, пошел и так же молча свалился на кровать.

Мать время от времени подходила к нему, печально вздыхала и ничего не говорила. Наконец не выдержала:

– Кэнань, вставай!

Тот не шевельнулся, будто ничего не слышал.

– Вставай, мне нужно кое-что рассказать тебе! Я вижу, ты такой же растяпа, как твой отец: уже двадцать пять лет, а от первого удара раскисаешь!

Кэнань приоткрыл глаза, взглянул на мрачную физиономию матери.

– Я тебе говорю или нет? Я выяснила важную вещь: оказывается, этот милейший Цзялинь получил свою работу незаконно, по блату! Ему это пролаза Ма Чжаньшэн организовал! Весь материал у меня в руках! – Ее лицо засветилось невыразимым счастьем.

– Законно или незаконно – что за разница? – пробурчал Кэнань, не понимая, какое отношение все это имеет к его разбитой любви.

– Ну, растяпа! Так знай, что я уже пожаловалась в окружную комиссию по проверке дисциплины. Сегодня твой дядя Цзян из укома сказал, что комиссия очень серьезно отнеслась к этому делу и прислала человека для расследования. Можешь считать, что Цзялиню крышка!

Чжан Кэнань мигом вскочил и вытаращил глаза:

– Мама, зачем ты это сделала? Пусть другие занимаются такими делами, если хотят, а я не собираюсь становиться подлецом!

– Дурак ты, дурак! Настоящее ничтожество! У тебя невесту увели, а ты такую чепуху мелешь! Почему я не имею права разоблачить этого сукиного сына? Какая-то деревенщина будет оскорблять нас, а я ему еще спускать должна? К тому же он нарушил закон, а я – кадровый работник и обязана блюсти государственную дисциплину.

– Пускай в принципе ты права, но это негуманно, даже позорно для нас! Люди же все видят, они объяснят это не твоей высокой партийностью, а своекорыстием и местью!

Мать надавала ему пощечин, потом зарыдала:

– О моя судьба! Такого тюфяка родила…

Кэнань погладил свое избитое лицо:

– Мама, ты знаешь, что я безумно люблю Япин и очень страдаю без нее! Цзялиня я ненавижу, но все больше чувствую, что разрыв неизбежен. Раз Япин меня не любит, а любит Цзялиня, я должен признать этот факт – как бы горек для меня он ни был. Ты знаешь, я человек добрый, с детства не мог смотреть, как режут курицу или свинью. Самым страшным местом для меня была бойня: едва услышу поросячий визг, как волосы дыбом встают. Поэтому я и не хочу, чтобы люди уничтожали друг друга – ни физически, ни морально. Ты меня и понимаешь, и не понимаешь… Да, я немного тюфяк, но у меня есть свои принципы, свои представления о жизни, хоть я и прожил всего двадцать пять лет. Именно потому, что я добр к людям, они и любят со мной общаться, даже дружить. Конечно, у меня есть свои недостатки: слабый характер, не хватает напористости, узкий кругозор – все это Япин и не нравилось.

Юноша вышел во двор, долго бродил вдоль забора, набросав больше десятка окурков, и, наконец, решившись, отправился на радиостанцию. Там он сразу сказал Хуан Япин, что его мать нажаловалась в окружную комиссию по проверке дисциплины, и смущенно спросил, нельзя ли как-нибудь спасти положение.

– Ну и подлая у тебя мать! – не удержалась Япин. Потом взглянула на Кэнаня и добавила: – А ты все-таки хороший человек!

* * *

И окружная комиссия по проверке дисциплины, и уком быстро убедились, что Цзялинь действительно занял свою должность незаконно. Дядя Цзялиня тоже узнал об этом деле и дважды звонил секретарю укома, требуя, чтобы племянника немедленно отослали назад в деревню. Подобные истории всегда привлекают к себе внимание, поэтому весть об очередном жульничестве сразу облетела все улицы и переулки. Вопрос специально обсуждался на бюро укома, представитель округа подробно доложил о результатах проверки, и бюро вынесло решение: уволить Цзялиня с работы, лишить его городской прописки и отправить назад в деревню; заведующего уездным отделом трудовых ресурсов Ма Чжаньшэна за неоднократные нарушения партийной дисциплины и прием людей по блату снять с должности и направить на другую работу.

Ма Чжаньшэн бегал по начальству, точно муравей, попавший на горячую сковородку, просил заступничества, клялся, что раскаивается, умолял не налагать на него такого сурового наказания, но тщетно.

Хуан Япин тоже всюду бегала – в основном по друзьям отца, пытаясь выведать обстановку и узнать, нельзя ли все-таки не отправлять Цзялиня в деревню. Но, когда она увидела письменные решения, ей стало ясно, что спасти ничего невозможно: «Кончено, кончено, все кончено!» – восклицала про себя девушка. Не думала она, что жизнь способна меняться с быстротой молнии: только что было счастье – и вот уже вдруг страдание! Что же ее больше всего мучило? То, что Цзялинь снова превратился в крестьянина. Она любила его, но выходить замуж за крестьянина все-таки не желала.

Цзялинь пока отсутствовал, а иных близких друзей, с которыми стоило бы посоветоваться, у Япин не было. Вернее, был Кэнань, но он как раз не годился – имел слишком непосредственное отношение к этому делу. Девушка вспомнила о собственном отце, с ним можно поговорить, но как именно? Ведь он против ее разрыва с Кэнанем и соединения с Цзялинем.

Как бы там ни было, а другого выхода нет. Япин отправилась к отцу, который сидел в своем кабинете и читал военную газету. Увидев дочь, он снял очки и положил их на газету.

– Папа, ты знаешь, что приключилось с Цзялинем?

– Как не знать! Я ведь член бюро укома…

– Ну и что же теперь делать?

– Кому?

– Мне.

– А!

Отец взглянул в окно и надолго умолк. Потом зажег сигарету и, продолжая смотреть в окно, сказал:

– Вас, современную молодежь, очень трудно понять. Ни революционной, ни жизненной закалки не прошли, в головах полно всякой мелкобуржуазной чепухи. Вот эта самая чепуха и доводит вас…

– Папа, не надо проводить со мной политучебу! Ты не представляешь, как я сейчас мучаюсь…

– Нечего на других пенять, пеняй лучше на себя! – громко сказал старый солдат, сверкнув глазами из-под мохнатых бровей.

Хуан Япин топнула ногой и плачущим голосом произнесла:

– Ну почему ты такой противный! Не думала, что ты будешь говорить со мной так жестоко!

Отец смягчился, грубой рукой погладил ее по волосам, потом налил ей ячменного кофе, щедро добавив туда сахара:

– Пей, а то охрипла совсем!

Он вернулся в свое кресло и, постукивая пальцами по столу, смотрел, как дочь прихлебывает кофе. Затем тяжело вздохнул:

– Я не сомневаюсь в твоих чувствах к этому парню. Хоть я и ни разу не видел его, но думаю, что он по крайней мере способный, раз ты его полюбила. Когда ты неожиданно бросила Кэнаня, мы с матерью очень переживали, однако ведь не стали переламывать тебя. Я свою жизнь провел под градом пуль и осколков, еле уцелел, мотался по всей стране и уже в солидном возрасте стал отцом, так что ты знаешь, как я тобою дорожу… – Он вдруг безнадежно махнул рукой. – И зачем я это болтаю? Все равно уже поздно! Я уже думал о твоих проблемах, послушайся меня хоть на сей раз. Мы скоро поедем в Нанкин, а этот парень – крестьянин, как мы можем взять его с собой?! Даже если определить его в пригородную коммуну, у тебя будет не жизнь, а мука. Чувства чувствами, но реальность реальностью, и ты должна…

– Ты хочешь сказать, что я должна расстаться с ним? – вскинув голову, пробормотала Япин дрожащими губами.

– Да. Говорят, он сейчас на курсах в центре провинции, скоро вернется, вот тогда и…

– Нет, папа, не говори об этом! Как я могу расстаться с ним?! Я люблю его, мы только что обручились! Он и так уже получил страшный удар, я не могу добавлять, я…

– Я понимаю, что для тебя страдания внове, поэтому твое мучение кажется тебе самым страшным. Но ты должна понять и Кэнаня, к которому ты всегда хорошо относилась… Кстати, вчера мой боевой друг написал мне, что вопрос с работой для Кэнаня уже решился.

– Не говори о Кэнане, не упоминай его имени! – вскричала девушка. Она уселась в отцовское кресло и взяла со стола чистый лист бумаги.

– Ты что собираешься делать? – спросил отец.

– Написать письмо Цзялиню и рассказать ему все!

– Ни в коем случае ничего не пиши! Если парень узнает обо всем в чужом городе, может случиться несчастье. Он ведь скоро возвращается?

Япин подумала и отложила бумагу:

– Да, через неделю, как было написано в направлении.

Она принялась листать отрывной календарь.

Глава двадцать вторая

Повидав большой город и степные просторы, Цзялинь весело возвращался в свой горный район. Он еще больше уверовал в будущее, потому что хоть и мельком, но повидал мир и смог сравнить его со своим прежним мирком. Ему совершенно необязательно жить, втянув голову; напротив, он может расправить плечи. Станет ли человек, побывавший на море, бояться какого-то пруда?

Не сделав и нескольких шагов от автостанции, он столкнулся с Саньсином в замасленной робе.

– А, ты вернулся? – завистливо протянул Саньсин.

– Как видишь, – ответил Цзялинь. – А ты что тут делаешь?

– Да вот, трактор сломался. Приехал чинить его, а вечером опять в деревню.

– Что там нового у вас?

– Ничего особенного… Вот только Цяочжэнь недавно замуж вышла.

В голове Цзялиня загудело.

– За кого?!

– За Ма Шуаня… Ну, счастливо оставаться, мне пора! – воскликнул Саньсин и улизнул, видя, что Цзялинь изменился в лице.

А Цзялинь замер на дороге, будто потерял что-то. Не думал он, что Цяочжэнь так быстро утешится… Наверное, каждый парень, услышав, что его бывшая любимая вышла замуж, подсознательно испытывает неприятное чувство.

Впрочем, стоять посреди улицы явно неудобно. Он поднял чемодан и направился в уком, но походка его потяжелела. Ему казалось, что прохожие смотрят на него как-то по-особенному, будто знают, что у него тяжесть на душе. На самом же деле если люди и смотрели на него так, то совсем по другой причине, о которой ему предстояло узнать в укоме.

Едва он вошел в свою комнату, как появился Цзин. Он расспросил вкратце о поездке, а потом замолк. По напряженному его лицу Цзялинь понял, что начальник хочет что-то сказать, но не решается. Наконец Цзин выложил все: как Цзялиня поймали на незаконном поступлении на работу и постановили отослать назад в деревню. Донесла на него мать Кэнаня, но ее сын, говорят, не хотел этого и поругался с ней…

Цзялинь, совершенно убитый, тупо стоял посреди комнаты. Цзин рассказывал, что ходил к секретарю укома, дал Цзялиню прекрасную характеристику, просил разрешить ему продолжить работу – хотя бы временно или по договору, но секретарь заявил, что это дело получило слишком широкую огласку: дядя Цзялиня и тот звонил, требуя немедленного удаления племянника…

Когда юноша очнулся, Цзина уже не было. Он не знал ни того, как тот ушел, ни того, что делать дальше. Вынул сигарету, но не закурил, а выбросил ее за дверь, потом так же машинально достал коробок спичек, открыл, и все спички высыпались на пол. Начал собирать их по штучке, затем снова высыпал… По-настоящему он пришел в себя не меньше чем через час. «Да, злую шутку сыграла надо мной жизнь!»

А в действительности он не знал: жизнь пошутила над ним или он над собственной жизнью. Его отношения с Япин казались ему каким-то сном – точно так же, как Цяочжэнь – ее отношения с Цзялинем. Теперь нет никаких сомнений: он снова стал крестьянином, между ним и Япин пролег непроходимый ров. Женитьба на ней, переезд в Нанкин – обо всем этом и думать смешно. Даже если она продолжает любить его, он не может принять ее жертву. Надо по собственной инициативе порвать с ней!

Он скинул свои модные туфли, забросил их под кровать и достал матерчатые туфли, которые ему давно сшила Цяочжэнь. В каждом стежке этих залатанных и покрытых палью туфель таилось столько любви, что юноша прижал их к груди… Был полдень, Япин, наверное, пошла обедать домой, и он сходит туда – в первый и последний раз.

Но едва он собрался выйти, как пришел Кэнань.

– Ты наверняка ненавидишь меня… – не глядя на него, промолвил Кэнань.

– Нет, это ты должен ненавидеть меня!

– Ну, значит, презираешь, считаешь подлецом…

– Ничего подобного. Я понимаю тебя и знаю, что к моему изгнанию ты не имеешь отношения. Но даже если б ты сам нажаловался на меня, я бы тебя тоже понял, потому что я тебе первый напакостил… Ты имел полное право на месть!

Кэнань вскинул голову:

– А ты благородный человек. Я всегда тебя уважал и сейчас уважаю. Прошлое уже не вернешь, сейчас я пришел спросить: чем помочь тебе? Знаю, и тебе, и Япин очень плохо, а я не хочу, чтобы вам было плохо…

– Тебе еще хуже! Надо покончить с этой печальной историей. Вы с Япин должны восстановить свои отношения, а я прошу только об одном: прости меня за зло, которое я тебе причинил.

– Нет, это не выход, – возразил Кэнань. – Хоть я и люблю Япин, но она любит тебя! Я уже больше не страдаю, я все обдумал, да и Япин тебя не оставит…

– Зато я ее оставлю, по собственной инициативе! Я тоже все обдумал.

– Она любит тебя!

– А я по-настоящему люблю другую! – отрезал Цзялинь.

Кэнань удивленно воззрился на него и промолвил:

– Давай больше не будем об этом. Сейчас меня беспокоит, что тебе придется вернуться в деревню, а жизнь там трудная, к тому же семья у тебя совсем не богата. А мы живем получше, и если тебе…

Цзялинь, не дав ему договорить, закричал:

– Не смей унижать меня! Сейчас же убирайся вон!

Кэнань опешил, повернулся к двери. Тут Цзялинь одумался и, схватив его за руку, пробормотал:

– Прости, Кэнань! Как ты мог выговорить такое? Если бы я не понимал, что ты из добрых побуждений, то я бы тебе по физиономии съездил… Прости меня и иди!

Они молча пожали друг другу руки и расстались.

Япин, услышав, что Цзялинь уже вернулся с учебы, собралась сходить к нему, но он ее опередил. Девушка никак не ожидала, что он решится прийти в ее семью.

– Ты все знаешь? – взволнованно спросила она.

– Все, – спокойно ответил Цзялинь.

Девушка уронила голову на стол.

Цзялинь смотрел на ее вздымающиеся круглые плечи, на красиво завитые волосы, и в сердце его поднималась тупая боль. Он вспомнил, как на улицах или в парках главного города провинции прохаживались под руку молодые парочки, как думал, что скоро и они с Япин будут так же бродить по Нанкину, любоваться окрашенными зарей волнами Янцзы, собирать разноцветные камешки на Террасе дождевых брызг… Цзялиню стало так больно, что он даже стукнул себя в грудь.

Япин подняла заплаканное лицо:

– Поезжай завтра в округ! Найди своего дядю и попроси определить тебя на какую-нибудь другую работу!

– Он категорически против таких вещей. На этот раз даже сам звонил и требовал, чтобы меня уволили. Сейчас все очень просто: я могу только вернуться в деревню.

– Нет, не можешь! – убежденно воскликнула девушка.

Он горько усмехнулся:

– Вопрос не в том, могу или не могу, а в том что должен!

– Ну и тогда? – с тоской глядя в потолок и нервно ероша волосы, спросила Япин.

– Что тогда? Ничего, снова стану работать в поле!

– А как же мы с тобой? – Девушка спрашивала не то Цзялиня, не то себя.

– Об этом я уже подумал, для того и пришел сюда! – Юноша встал и прислонился к стене. – Мы должны закруглить наши отношения. Выходи замуж за Кэнаня, он тебя очень любит…

– Нет, я хочу быть с тобой! – вскочила Япин.

– Это невозможно. Я возвращаюсь в свое крестьянство, и мы не можем жить вместе. К тому же ты скоро уедешь в Нанкин.

– Не поеду я в Нанкин! И вообще не хочу работать в городе! Стану крестьянкой, как и ты… – она сама не ожидала, что произнесет такие слова.

– Япин, ну зачем это? Я вовсе не стою таких жертв. Если бы ты поехала со мной в деревню, я бы себе этого всю жизнь не простил. Ты нежна, избалованна и крестьянского труда не выдержишь… Знаю, твои чувства ко мне искренни. Ты мне тоже очень нравишься, но только сейчас я по-настоящему понял, что еще сильнее я люблю Цяочжэнь, хоть она и не знает ни одного иероглифа. Не имею права обманывать тебя на этот счет…

Девушка взглянула на него изумленно и разочарованно. И сделала шаг к Цзялиню:

– Если так, то… я желаю вам… счастья!

Она протянула ему руку. Цзялинь пожал ее:

– У меня счастья не будет, потому что Цяочжэнь уже вышла за другого… А вот тебе с Кэнанем я действительно желаю счастья!

Он вынул свою ладонь из ее руки. Пора уходить. Япин схватила его за плечи:

– Поцелуй меня в последний раз!

Цзялинь поцеловал ее заплаканное лицо и вышел за порог, ощущая на губах соленый вкус слез. Он пошел сначала не в уком, а на уездную базу сельхозтехники и договорился с Саньсином, что тот отвезет сегодня вечером все его вещи. Потом проделал с Цзи-ном формальности, необходимые для увольнения, и лег спать на голую койку.

Глава двадцать третья

(Совсем не заключительная)

В тот же вечер, когда Саньсин перевез вещи Цзялиня, почти вся деревня узнала, какая история приключилась с их бывшим учителем. Не ожидали тут, что парень снова свалится!

Гао Юйдэ и его жена покорно приняли вещи сына и так же покорно стали ждать его самого. Они всю жизнь были фаталистами, верили в судьбу и считали, что против нее человек ничего не может сделать.

Обрадовался падению Цзялиня главным образом Лю Либэнь. Все-таки есть у неба глаза, раз отплатило этому паскуднику! Он весело побежал к Саньсину и подробно расспросил его обо всем. Однако Гао Минлоу, отец Саньсина, сидел мрачный: он был недоволен таким поворотом дела. И не потому, что сочувствовал Цзялиню, а потому, что ощущал все большее давление общества на себе подобных. Если уж такие пройдохи, как Ма Чжаньшэн, летят вверх тормашками, то что же ожидает его, неграмотного кадрового работника? Настанет время, и за все придется рассчитываться! Снова заныла его старая рана: боязнь того, что он слишком насолил Цзялиню, что тот его ненавидит и рано или поздно отомстит. Гао Минлоу совсем не хотел, чтобы юноша возвращался в деревню – уж лучше порхал бы на стороне!

Многие в тот вечер обсуждали историю Цзялиня, но пуще всех – жена Либэня и его старшая дочь Цяоин, они даже устроили какой-то бабий заговор. Наутро Цяоин взяла корзину и отправилась на излучину Лошадиной, к развилке дорог, резать траву для свиней. Травы там уже почти не осталось, так что Цяоин с трудом дно покрыла. Ее цель состояла совсем не в том, а в осуществлении вчерашнего заговора. Глупые бабы решили, что Цяоин подстережет у развилки Цзялиня и вдрызг изругает его. Рядом работает множество народа, так что место для скандала самое подходящее. Люди сбегутся на шум, слухи мигом разнесутся по всей долине, и от этого пащенка даже вони не останется!

Когда мать с дочерью шептались, их разговор услыхала младшая дочь, Цяолин, стала уговаривать не устраивать скандала, однако мать с сестрой не послушались, даже обругали ее.

У Цяоин уже был ребенок, она несколько огрубела в сравнении с девичеством. Когда незнакомые парни заигрывали с ней, думая, что она еще девка, им тут же доставалась порция отборной ругани. В отличие от младших сестер она многое заимствовала у родителей, в том числе узость кругозора и хитроватость, но в глубине души была доброй бабой, хотя и с перцем.

Сейчас она специально себя накачивала: резала траву и поглядывала на дорогу: не идет ли Цзялинь? Лицо у нее было мрачным, надутым, как у актрисы, входящей в роль злодейки.

Внезапно за спиной послышался звук шагов. Это оказалась ее несчастная средняя сестра! Она давно превратилась в типичную бабенку, но по-прежнему была очень милой и красивой. На ее лице не светилось того счастья, какое бывает у многих новобрачных, но и следов прошлого горя не видно.

– Зачем ты сюда явилась? – спросила ее старшая сестра.

– Это я должна тебя спросить! Уходи скорей, не занимайся глупостями, а то нас люди осудят! – ответила Цяочжэнь, ухватив ее за рукав.

Та сделала вид, что не понимает:

– За что они нас осудят?

– Вчера вечером Цяолин прибежала ко мне и все рассказала. Я из-за этого целую ночь заснуть не могла, а сегодня примчалась к матери и все ей объяснила, она сейчас тоже считает, что не надо…

– Эх ты, миротворица! Этот Цзялинь опозорил тебя, всю нашу семью, как боров, обмочил, до сих пор воняем! Если хочешь терпеть – терпи, а мы не собираемся! Я ему сейчас устрою бледный вид!

– Сестрица, ему и так досталось! Если упавшего еще и ногами топтать, как же он жить будет?

Цяоин упрямо мотнула головой:

– Это мое дело, а ты не лезь! – Она отбросила корзину, села на камень и с силой, как мужчина, обхватила руками ноги.

Цяочжэнь упала на колени и спрятала голову у нее на груди.

– Умоляю, не надо осуждать Цзялиня! – сквозь слезы проговорила она. – Несмотря ни на что, он все-таки дорог мне. Когда ты так к нему относишься, ты мне нож в сердце вонзаешь…

Цяоин пришлось смягчиться. Ласково гладя сестру по голове, она сказала:

– Не плачь, я понимаю тебя и не буду… Знаю, любишь ты его. Эх, кабы этого паршивца раньше из города выгнали, тогда еще ничего, а сейчас что делать? Думаю, и он тебя в душе любит, снова начнет за тобой ухлестывать…

– Нет! – Цяочжэнь подняла заплаканное лицо. – Это невозможно, я уже замужем и поклялась Ма Шуаню прожить с ним всю жизнь! Ма Шуань хороший человек и ко мне хорошо относится… Я знаю, что такое страдание, и не хочу, чтобы он страдал!

– Тогда пойдем по домам! – Цяоин встала и подняла корзину.

– Твой свекор сейчас дома?

– Дома. А чего?

– Вот что. Вчера Цяолин сказала, что в их школе, возможно, потребуется еще один учитель. Ты знаешь, Цзялинь не больно привык работать в поле, ему лучше всего снова преподавать. Мой муж ведь член школьного комитета, он уже обещал походатайствовать перед правлением коммуны от Лошадиной, а от вашей деревни стоит попросить дядюшку Минлоу. Пойдем прямо к нему, ты меня поддержишь – ты же его невестка, тебя он скорее послушает…

Цяоин раскрыла рот. Обняла сестру за плечи:

– Ну что ж, пойдем! У тебя и впрямь сердце бодисатвы[12]…

* * *

Еще не рассвело, когда Цзялинь с пустыми руками тихо покинул укомовский двор. Его потухшие глаза глубоко запали в глазницы, спутанные волосы напоминали заросли тростника, лицо было словно покрыто серой пылью. Он чувствовал себя неприкаянным, одиноким, никому не нужным нищим.

Дойдя до моста через Лошадиную, он бессильно прислонился к перилам. Под мостом текла чистая река, таинственно поблескивающая в предрассветной мгле и вливающаяся в реку Уездную, набухшую от осеннего разлива.

Незаметно пришел рассвет. Огни на улицах города один за другим гасли, все предметы мягко сбрасывали с себя черную одежду ночи и обнаруживали каждый свое лицо. Уже наступила осень: зелень в горах и в долине кое-где начала желтеть. Улицы потихоньку зашумели, жизнь на них постепенно обрела свой обычный ритм. Цзялинь в последний раз взглянул на город, окутанный голубой дымкой, и отправился дальше.

Он шел по той самой дороге, по которой ходил множество раз. Эта недлинная, всего в пять-шесть километров дорога была особенно тяжела для него, как бы символизировала его короткий, но извилистый жизненный путь. Как-то примут его в деревне, как начнет он свою новую жизнь? Ведь Цяочжэнь там уже нет… Если бы она была, ее пылкая любовь сняла бы с него все тяготы, а сейчас… Хотелось застонать, но стона не получилось. Он обеими руками рванул куртку на груди, и пуговицы посыпались на дорогу.

А утреннее солнце светило на осенние поля, на листьях и траве блестела хрустальная роса. Дорога под ногами была чуть влажной, ни пылинки.

Уже недалеко от деревни, на горном склоне за рекой, он увидел стайку мальчишек. Это наверняка его бывшие ученики, посланные за хворостом. Один из них крикнул: «Учитель Гао вернулся!», а другой вдруг пропел строки из народной песни:

Никуда ты не годишься, милый мой!

Продал совесть по пути домой.

Мальчишки захохотали и, продолжая переговариваться, ушли за склон.

Эта древняя песня была сложена, конечно, не о нем, но пропета недаром, она уязвила Цзялиня в самое сердце. Если уже дети так презирают его, то о взрослых и говорить нечего!

Еще через некоторое время показалась его деревня. Цзялинь невольно остановился и с грустью посмотрел на родные места. Все в них было как прежде, но для него – совсем не как прежде. Люди, только что вышедшие на работу, вдруг с разных сторон устремились к нему. Он не мог понять, зачем они бегут, а они уже окружили его и начали расспрашивать. В их словах, взглядах, выражении лиц совсем не было неприязни или насмешки, напротив, они в один голос принялись утешать его:

– Ну вернулся и вернулся, не расстраивайся!

– Крестьяне во всем мире одна семья! Нас поболе, чем этих бродяг или кадровых работников!

– В деревне хоть и трудно, однако и польза своя есть. Кругом простор, едим все свеженькое…

Милые, родные земляки! Когда ему везло, никто не лез к нему с просьбами, но едва он споткнулся, как все протянули ему свои грубые руки. Главное – поистине великое сочувствие – они всегда дарили несчастным.

Цзялинь почувствовал такое облегчение, будто на него повеяло свежим ветром. Он умиленно смотрел на наливающиеся хлеба, на утопающую в зелени деревню, на всю эту щедрую землю. Тут он дошел до развилки дорог, и ноги снова обмякли. Именно здесь он впервые расстался с Цяочжэнь, отсюда она провожала его, когда он получил работу в городе, но встретить его уже не может…

Он сел на камень, уронил голову в ладони. Как жить без любимой? Он долго не поднимал головы, а когда поднял, то увидел, что перед ним на корточках сидит старик Дэшунь и сосет свою трубку.

– А, у тебя еще слезы есть? – улыбнулся Дэшунь, и все его морщины разом собрались в уголках глаз. – Крестьянской работы не бойся, сынок, она никогда не позорна. Но кусок золота ты потерял, Цяочжэнь то есть!

– Дедушка, не говори об этом, мне так тяжело! Я тоже понял, что у меня был слиток золота, а я его выбросил, как комок глины. Мне сейчас жить не хочется, только умереть…

– Глупости! – поднялся Дэшунь. – Тебе всего двадцать четыре года, как ты можешь такую чушь нести? Коли тебя послушать, так я уже давно должен был в гроб лечь! Мне скоро семьдесят, но я хоть и бобыль, а жизнью в общем доволен. Я любил, страдал, работал вот этими самыми руками, растил хлеб, сажал деревья, чинил дороги… Разве не в этом смысл жизни? Или, как вы, молодые, выражаетесь – счастье? Ты ли не знаешь, парень, как я счастлив, когда угощаю наших ребятишек персиками со своего дерева? Ты ведь и сам в детстве их немало перепробовал.

Старик говорил взволнованно, наставляя Цзялиня и в то же время подводя итог своей жизни. Трубка в его руках дрожала. Цзялинь, гордый юноша, много лет учившийся и умевший рассуждать о Хомейни, Банисадре и ядерной политике Рейгана, никак не думал, что простой крестьянин способен преподать ему жизненный урок.

Дэшунь залатанным рукавом вытер с лица пот и продолжал: – Услыхал я, что ты сегодня возвращаешься, и решил подождать тебя здесь, сказать несколько слов. Смотри, ни в коем случае не отчаивайся, не презирай наши реки и горы! – Он повел жилистой рукой. – Эти горы, эта долина, кормили нас из поколения в поколение. Без земли на свете ничего не было бы! Да, не было! Лишь бы мы любили работать, и тогда все будет в порядке. К тому же партийная политика сейчас выправилась. Нашу деревню большое будущее ждет, так что не пропадут твои способности! В общем, не кисни! Настоящий мужик не боится упасть, а боится не подняться! Вот уж если не поднялся, так хуже дохлой собаки…

– Дедушка, я запомню твои слова, начну жить заново! Только что и другие односельчане меня успокаивали, спасибо им. Но я волнуюсь насчет Гао Минлоу и Лю Либэня – как они отнесутся ко мне, не сживут ли со свету?

– Об этом как раз не волнуйся! Я давно ходил к Минлоу – специально ради тебя. Мы ведь с его отцом были названными братьями, так что он меня слушает. Я ему все разобъяснил и велел больше тебя не трогать… Да, чуть не забыл сказать: у него в доме я встретил Цяочжэнь, так она просила его сходить в коммуну и вернуть тебя на место учителя. Со слезами просила! Минлоу сразу согласился. Не знаю уж почему, но его невестка тоже поддерживала сестру. Будешь ты снова преподавать или нет – это неважно, главное, чтоб человеком стал. А Цяочжэнь какая хорошая девка! Ну золото, чистое золото…

Цзялинь как подкошенный упал в ноги Дэшуню и, вцепившись руками в желтую землю, со стоном выговорил:

– Родная моя!

Примечания

1

Невысокая лежанка, обогреваемая изнутри и занимающая б льшую часть традиционного китайского дома. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

2

В традиционном китайском доме вместо стекла использовалась бумага. – Примеч. ред.

3

Он же в китайских условиях нередко являлся административным руководителем.

4

Имеется в виду китайский финик (жужуб, юйуб, называется также унаби).

5

Начальная школа по китайской системе образования.

6

Уездный комитет (партии). – Примеч. ред.

7

Имеется в виду путунхуа – стандартизированный официальный язык КНР, произносительная норма которого основана на пекинском диалекте. Помимо него в Китае существует множество диалектов со многими фонетическими различиями. – Примеч. ред.

8

В Китае один супруг часто не может прописать у себя другого, особенно в городе. – Примеч. пер.

В 1998 году был принят закон, по которому супруг (или супруга) могут получить городскую прописку по истечении определенного срока (2—10 лет). – Примеч. ред.

9

Эрху. – Примеч. ред.

10

Один из сезонов китайского сельскохозяйственного года, начинающийся 8–9 сентября.

11

Эти отрывки взяты из стихотворения «Вспоминаю о юге» знаменитого поэта VII–IX веков Бо Цзюйи. Согласно китайскому преданию, на луне растет коричное дерево.

12

Буддийский святой, который отказывается от собственного спасения ради спасения других.

Content

Лу Яо
Судьба

Слово автора к русскому изданию 1988 года

От переводчика

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья (Совсем не заключительная)

Примечания