Оруэлл Дж.

Мыслепреступление, или Что нового на Скотном дворе

© ООО «Издательство Родина», 2024

© Перевод с английского

* * *

Вместо предисловия

Если оставить в стороне необходимость зарабатывать на жизнь, я думаю, что есть четыре великих мотива для писательства. Они существуют в разной степени у каждого писателя, и пропорции каждого писателя будут время от времени меняться в зависимости от атмосферы, в которой он живет. Они есть:

1. Явный эгоизм. Желание показаться умным, чтобы о нем говорили, чтобы его помнили после смерти, чтобы отомстить взрослым, обижавшим вас в детстве, и т. д. и т. п. Большая масса людей не очень эгоистична. После тридцати лет они отказываются от личных амбиций – во многих случаях они почти вообще отказываются от чувства индивидуальности – и живут главным образом для других или просто задыхаются от тяжелой работы. Но есть и меньшинство одаренных, волевых людей, которые полны решимости прожить свою жизнь до конца, и писатели принадлежат к этому классу.

2. Эстетический энтузиазм. Восприятие красоты во внешнем мире или, наоборот, в словах и правильном их расположении. Удовольствие от воздействия или одного звука на другой, от твердости хорошей прозы или от ритма хорошей истории. Желание поделиться опытом, который, по вашему мнению, ценен и не должен быть упущен. Эстетический мотив очень слаб у многих писателей, но даже у памфлетиста или составителя учебников найдутся любимые слова и фразы, которые импонируют ему по неутилитарным причинам; или он может серьезно относиться к типографике, ширине полей и т. д. Выше уровня путеводителя ни одна книга не свободна от эстетических соображений.

3. Исторический импульс. Желание видеть вещи такими, какие они есть, узнавать истинные факты и сохранять их для использования потомками.

4. Политическая цель – используя слово «политический» в самом широком смысле. Желание подтолкнуть мир в определенном направлении, изменить представления других людей о том обществе, к которому они должны стремиться. Еще раз повторюсь, ни одна книга не свободна от политической предвзятости. Мнение, что искусство не должно иметь ничего общего с политикой, само по себе является политической позицией.

Можно видеть, как эти различные импульсы должны воевать друг с другом и как они должны колебаться от человека к человеку и время от времени. По своей природе – принимая вашу «природу» за состояние, которого вы достигли, когда впервые взрослеете, – я человек, у которого первые три мотива перевешивают четвертый. В мирное время я мог бы писать витиеватые или просто описательные книги и мог бы почти не подозревать о своих политических пристрастиях. А так я был вынужден стать своего рода памфлетистом. Каждая строка серьезной работы, которую я написал с 1936 года, была написана прямо или косвенно против тоталитаризма и за демократический социализм, как я его понимаю.

Мне кажется абсурдом в такое время, как наше, думать, что можно не писать на такие темы. Все пишут о них в той или иной форме. Это просто вопрос того, какую сторону принять и какой подход выбрать. И чем больше человек осознает свою политическую предвзятость, тем больше у него шансов действовать политически, не жертвуя своей эстетической и интеллектуальной целостностью.

Что я больше всего хотел сделать, так это превратить политическое письмо в искусство. Моей отправной точкой всегда является чувство партийности, чувство несправедливости. Когда я сажусь писать книгу, я не говорю себе: «Я собираюсь создать произведение искусства». Я пишу это, потому что есть какая-то ложь, которую я хочу разоблачить, какой-то факт, к которому я хочу привлечь внимание, и моя первоначальная забота – добиться того, чтобы меня услышали. Но я не смог бы написать книгу или даже длинную журнальную статью, если бы это не было еще и эстетическим опытом. Любой, кто пожелает ознакомиться с моей работой, увидит, что даже если это откровенная пропаганда, в ней содержится много того, что политик, работающий полный рабочий день, счел бы неуместным.

«Скотный двор» был первой книгой, в которой я попытался с полным осознанием того, что делаю, соединить политическую цель и художественную цель в одно целое. И, оглядываясь на свою работу, я вижу, что неизменно именно там, где мне не хватало политической цели, я писал безжизненные книги и предавался пурпурным отрывкам, бессмысленным предложениям, декоративным прилагательным и вообще вздору.

Дж. Оруэлл

Мир, каким я его видел

Особенности воспитания

(из автобиографического очерка «Такие были радости»)

Вскоре после того, как я прибыл в школу Святого Киприана (не сразу, а через неделю или две, как раз, когда я, казалось, привыкал к рутине школьной жизни), я начал мочиться в постель. Мне было теперь восемь лет, так что это было возвращением к привычке, из которой я, должно быть, вырос по крайней мере четыре года назад.

В настоящее время, я считаю, ночное недержание мочи в таких обстоятельствах считается само собой разумеющимся. Это нормальная реакция детей, которых забрали из дома в незнакомое место. В то время, однако, на это смотрели как на отвратительное преступление, которое ребенок совершал умышленно и от которого правильным лекарством было избиение. Со своей стороны мне не нужно было говорить, что это преступление. Ночь за ночью я молился с жаром, которого прежде не было в моих молитвах. «Боже, не дай мне намочить постель! О, пожалуйста, Боже, не дай мне намочить постель!», но это мало что изменило. В некоторые ночи это происходило, в другие нет. В этом не было ни воли, ни сознания. Вы, собственно говоря, не совершили поступка: вы просто проснулись утром и обнаружили, что простыни мокрые.

После второго или третьего нарушения меня предупредили, что в следующий раз меня будут бить, но предупреждение я получил странным окольным путем. Однажды днем, когда мы расходились после чая, миссис В., жена директора, сидела во главе одного из столов и болтала с дамой, о которой я ничего не знал, за исключением того, что она приехала после обеда в школу. Она была устрашающей, мужеподобной женщиной, одетой в амазонку или что-то, что я принял за амазонку.

Миссис В. звали Флип, и я буду называть ее этим именем, потому что редко думаю о ней под каким-либо другим именем. Хотя большую часть времени она была полна фальшивой сердечности, подбадривая человека мужским сленгом («Встряхнись, старина!» и т. д.) и даже называя чьи-то имена, глаза ее никогда не теряли тревожного, обвиняющего взгляда. Было очень трудно смотреть ей в лицо без чувства вины, даже в минуты, когда ты ни в чем особенно не виноват.

– Вот маленький мальчик, – сказала Флип, указывая на меня странной даме, – который каждую ночь мочится в постель. Ты знаешь, что я собираюсь сделать, если ты снова намочишься в постели? – добавила она, обращаясь ко мне. – Я заставлю шестой класс проучить тебя.

Шестой класс представлял собой группу мальчиков старшего возраста, которые были выбраны как обладающие «характером» и имели право бить мальчиков поменьше. Я еще не знал об их существовании и неправильно расслышал фразу «шестой класс» как «миссис Класс». Я понял, что это относится к странной даме – то есть я подумал, что ее зовут миссис Класс. Это было невероятное имя, но у ребенка нет здравого смысла в таких вещах. Я вообразил поэтому, что это она должна быть послана, чтобы бить меня. Мне не показалось странным, что эта работа должна быть передана случайному посетителю, никак не связанному со школой. Я просто предположил, что «миссис Класс» была строгим сторонником дисциплины и любила бить людей (каким-то образом ее внешний вид, казалось, подтверждал это), и я сразу же увидел ужасающую картину, что она прибыла по этому случаю в полном снаряжении для верховой езды, вооруженная хлыстом.

Я чувствовал, что должен умереть, если «миссис Класс» побьет меня. Но моим преобладающим чувством был не страх и даже не обида: это был просто стыд за то, что о моем отвратительном проступке рассказали еще одному человеку, и притом женщине.

Ночью я снова намочил постель, и не было никакой возможности скрыть то, что я сделал. Мрачная надзирательница по имени Маргарет прибыла в спальню специально, чтобы осмотреть мою постель. Она откинула одеяло, затем выпрямилась, и страшные слова вырвались у нее, как раскат грома:

– СООБЩИТЕ ДИРЕКТОРУ ПОСЛЕ ЗАВТРАКА!

Я написал это сообщение заглавными буквами, потому что именно так оно возникло у меня в голове. Не знаю, сколько раз я слышал эту фразу в первые годы своего пребывания в школе Святого Киприана. Лишь очень редко это не означало побоев. Эти слова всегда звучали в моих ушах зловеще, как приглушенные барабаны или слова смертного приговора.

Когда я пришел, чтобы доложить о себе, Флип что-то делала за длинным столом в прихожей кабинета. Ее беспокойные глаза искали меня, когда я проходил мимо. В кабинете ждал директор по прозвищу Самбо. Самбо был сутулый, туповатый человек небольшого роста, с пухлым, как у младенца-переростка, лицом. Он, конечно, знал, почему меня привели к нему, и уже достал из шкафа хлыст с костяной ручкой.

Самбо прочитал мне короткую, но напыщенную лекцию, потом схватил меня за шкирку, скрутил и стал бить хлыстом. У него была привычка продолжать свою лекцию, пока он стегал вас, и я помню, как слова «ты, грязный мальчишка» отсчитывали число ударов.

Избиение не причинило мне боли (возможно, так как это было в первый раз, он бил меня не очень сильно), и я вышел, чувствуя себя намного лучше. Тот факт, что побои не причинили боли, был своего рода победой и частично смыл позор ночного недержания мочи. Я даже был достаточно неосторожен, чтобы изобразить ухмылку на лице.

Несколько мальчиков околачивались в коридоре за дверью передней.

– Было не больно, – гордо сказал я.

Флип все слышала. Она крикнула мне вдогонку:

– Иди сюда! Иди сюда сию же секунду! Что ты сказал?

– Я сказал, что не больно, – пробормотал я.

– Как ты смеешь говорить такое? Заходи еще раз!

На этот раз Самбо бил не на шутку. Он продолжал так долго, что это пугало и удивляло меня, – минут пять, кажется, – кончив тем, что сломал хлыст. Костяная ручка полетела через всю комнату.

– Посмотри, что ты заставил меня сделать! – яростно сказал он, поднимая сломанный хлыст.

Я упал на стул, слабо всхлипывая. Это был единственный раз за все мое отрочество, когда побои действительно довели меня до слез. Я плакал отчасти потому, что чувствовал, что этого от меня ждут, отчасти от искреннего раскаяния, а отчасти и от более глубокой печали, свойственной детству и не поддающейся передаче: чувства глухого одиночества и беспомощности, запертости не только во враждебном мире, но и в мире добра и зла, где правила были таковы, что я фактически не мог их соблюдать.

Я знал, что ночное недержание мочи было (а) порочным и (б) вне моего контроля. Второй факт я знал лично, а первый не подвергал сомнению. Следовательно, можно было совершить грех, не зная, что ты его совершил, не желая его совершить и не будучи в состоянии избежать его. Грех не обязательно был чем-то, что вы сделали: это могло быть что-то, что случилось с вами.

Я не хочу утверждать, что эта мысль мелькнула у меня в голове именно под ударами трости Самбо, ибо мое раннее детство было не совсем счастливым. Но в любом случае это был великий, непреложный урок: я был в мире, где я не мог быть хорошим. И двойное избиение стало поворотным моментом, потому что оно впервые заставило меня осознать суровость среды, в которую меня поместили. Жизнь оказалась страшнее, а я злее, чем я себе представлял. Во всяком случае, когда я сидел, хныкая, на краешке стула в кабинете Самбо, у меня было убеждение в грехе, глупости и слабости.

Вообще, память о любом периоде обязательно должна ослабевать по мере удаления от него. Человек постоянно узнает новые факты, и старые должны отпасть, чтобы освободить место для них. В двадцать лет я мог бы написать историю своих школьных дней с точностью, что сейчас совсем невозможно. Но может случиться и так, что память по прошествии длительного времени обостряется, потому что человек смотрит на прошлое свежим взглядом и может вычленять и как бы замечать факты, ранее существовавшие среди массы других.

Вот две вещи, которые я в известном смысле помнил, но которые до недавнего времени не казались мне странными или интересными. Во-первых, второе избиение показалось мне справедливым и разумным наказанием за то, что я проявил такую неосмотрительность – показал, что первое не причинило вреда. Это было вполне естественно. Боги завистливы, и если у вас есть удача, вы должны скрывать ее. Во-вторых, я расценил поломку хлыста как собственное преступление. Я до сих пор помню свое чувство, когда я увидел ручку, лежащую на ковре, – чувство, что испортил дорогую вещь. Это я сломал его: так сказал мне Самбо, и я поверил.

Вот вам и эпизод ночного недержания мочи. Но есть еще одно замечание. Это то, что я не намочил свою постель снова. Так что, возможно, это варварское средство действительно работает, хотя, я не сомневаюсь, дорогой ценой.

* * *

Школа Святого Киприана была дорогой и снобистской школой, которая постепенно становилась все более снобистской и, как мне кажется, еще более дорогой. Государственной школой, с которой она имела особые отношения, была Харроу, но в мое время все больше мальчиков переходило в Итон. Большинство из них были детьми богатых родителей, но в целом это были неаристократические богачи, люди, живущие в огромных домах, где есть машины и дворецкие, но нет загородных поместий. Среди них было несколько экзотов – несколько южноамериканских мальчиков, сыновья аргентинских мясных баронов, один или два русских и даже сиамский принц или кто-то, кого описывали как принца.

У Самбо было две большие амбиции. Одна заключалась в привлечении в школу титулованных мальчиков, а другая – в подготовке учеников к получению стипендий в государственных школах, прежде всего в Итоне. К концу моего срока ему удалось заполучить двух мальчиков с настоящими английскими титулами. Один из них, помнится, был жалким пустышкой, почти альбиносом, глядевшим вверх слабыми глазами, с длинным носом, на конце которого, казалось, всегда дрожала капелька росы.

Самбо всегда произносил титулы этих мальчиков при упоминании их третьему лицу, и в течение первых нескольких дней он действительно обращался к ним в лицо как «господин такой-то». Само собой разумеется, он находил способы привлечь к ним внимание, когда какого-нибудь посетителя водили по школе. Однажды, я помню, у маленького белобрысого мальчика за обедом случился приступ удушья, и из носа на тарелку хлынула струйка соплей, что было страшно видеть. Любого менее значимого человека назвали бы грязным зверьком и тут же выгнали бы из комнаты, но Самбо и Флип посмеялись над этим в духе «мальчишки есть мальчишки».

Все очень богатые мальчики пользовались более или менее неприкрытым фаворитизмом. Богатые мальчики ели молоко и печенье посреди утра, им давали уроки верховой езды один или два раза в неделю, Флип заботилась о них и называла их по именам, и, самое главное, их никогда не били палкой. Я сомневаюсь, что Самбо когда-либо наказывал палкой мальчика, доход отца которого превышал 2000 фунтов стерлингов в год. Но иногда он был готов пожертвовать финансовой прибылью ради академического престижа. Иногда, по особому соглашению, он брал по значительно сниженной цене какого-нибудь мальчика, который, казалось, мог выиграть стипендию и, таким образом, принести пользу школе. Именно на таких условиях я и сам учился здесь, иначе мои родители не могли бы позволить себе отправить меня в такую дорогую школу.

Я сначала не понял, что меня берут по сниженной цене; и только когда мне было около одиннадцати, Флип и Самбо начали попрекать меня этим фактом. Первые два или три года я прошел через обычную образовательную мельницу: затем, вскоре после того, как я начал учить греческий (я начал учить латынь в восемь, греческий в десять), я перешел в стипендиальный класс.

В школе Святого Киприана ваша задача состояла в том, чтобы выучить именно то, что могло бы создать у экзаменатора впечатление, будто вы знаете больше, чем знаете на самом деле, и по возможности не перегружать свой мозг чем-либо еще. Предметы, не имеющие экзаменационной ценности, такие как география, почти полностью игнорировались, математика также игнорировалась, если вы были «классиком»; науки не преподавались ни в какой форме – более того, они были настолько презираемы, что даже интерес к естественной истории не поощрялся.

Латынь и греческий язык, основные учебные предметы, были тем, что считалось важным, но даже они преподавались неразумным образом. Мы, например, никогда не читали до конца даже одну книгу какого-нибудь греческого или латинского автора: мы просто читали короткие отрывки, которые были выбраны потому, что их можно было принять за настоящий перевод.

В течение последнего года или около того, прежде чем мы начали получать стипендии, большую часть времени мы проводили, просто прорабатывая стипендиальные работы предыдущих лет. В распоряжении Самбо были такие образцы из каждой крупной государственной школы.

Но самым большим возмущением было преподавание истории. В те дни существовала чепуха под названием «Премия истории Харроу», ежегодный конкурс, на который претендовали многие подготовительные школы. Для школы Святого Киприана было традицией выигрывать его каждый год, как должны были и мы, потому что мы проработали все возможные вопросы, которые задавались с момента учреждения конкурса. Это были глупые вопросы, на которые можно ответить, выкрикивая имя или цитату. «Кого обезглавили в открытой лодке?.. Кто поймал купающихся вигов и убежал с их одеждой?..» Почти все наше историческое учение находилось на этом уровне. История представляла собой череду не связанных между собой, непонятных, но – каким-то непостижимым для нас образом – важных фактов с привязанными к ним звучными фразами. Я вспоминаю, как наиболее проницательные мальчики подпрыгивали на своих местах, выкрикивая правильные ответы и в то же время не испытывая ни малейшего интереса к смыслу событий.

* * *

Но история и подобные второстепенные предметы были все же неплохим развлечением. Между тем именно в «классике» у меня возникло настоящее перенапряжение. Оглядываясь назад, я понимаю, что тогда я работал усерднее, чем когда-либо с тех пор, и все же никогда не казалось возможным приложить те усилия, которых от меня требовали.

Мы сидели вокруг длинного блестящего стола, сделанного из какого-то очень бледного твердого дерева, а Самбо подстрекал, угрожал, увещевал, иногда шутил, очень редко хвалил, но всегда подталкивал: «Давай, ты, маленький бездельник! Продолжай, праздный бесполезный мальчишка! Вся беда в том, что ты бездельничаешь. Ты слишком много ешь, вот почему! Вы поглощаете огромное количество еды, а затем, когда вы приходите сюда, вы уже в полусне. Вы не думаете. Твой мозг не потеет».

Он постукивал по твоей голове своим серебряным карандашом, который, насколько мне помнится, был размером с банан и уж точно был достаточно тяжелым, чтобы набить шишку, или протягивал руку под столом, чтобы ударить тебя по голени.

Когда казалось, что ничего не получается, было: «Хорошо, тогда я знаю, чего ты хочешь. Ты просил об этом все утро. Пошли, бесполезный маленький бездельник. Проходи в кабинет». А потом бац, бац, бац, бац, – и возвращаешься весь в красных рубцах. В более поздние годы Самбо отказался от своего хлыста в пользу тонкой трости из ротанга, которая причиняла гораздо больше боли.

Это случалось нечасто, но я помню, что не раз меня выводили из комнаты на середине латинской фразы, били, а потом продолжали обучение с той же фразы. Ошибочно думать, что такие методы не работают. Они очень хорошо работают по своему специальному назначению. В самом деле, я сомневаюсь, что классическое образование когда-либо было или может быть успешно продолжено без телесных наказаний. Сами мальчики верили в эффективность таких наказаний. Был мальчик по имени Бичем, у которого совсем не было мозгов, но который явно нуждался в стипендии. Он отправился за стипендией в Аппингем, вернулся без нее и через день или два был жестоко избит. «Хотел бы я получить эту порку до того, как пойду на экзамен», – печально сказал он – замечание, которое я счел презренным, но которое прекрасно понял.

Впрочем, не со всеми мальчиками из стипендиального класса обращались одинаково. Если мальчик был сыном богатых родителей, для которых экономия на обучении не имела первостепенного значения, Самбо понуждал его к учебе сравнительно по-отечески, шутками и тычками в ребра и, возможно, случайным постукиванием карандашом, но не выдергиванием волос и палкой.

Страдали бедные, но «умные» мальчики. Наши мозги были золотым прииском, в который он вложил деньги, и дивиденды должны были быть выжаты из нас. Задолго до того, как я понял природу своих финансовых отношений с Самбо, мне дали понять, что я не в том же положении, как большинство других мальчиков. Фактически в школе было три касты. Было меньшинство с аристократическим или миллионерским прошлым, были дети обычных богатых людей, которые составляли основную часть школы, и было несколько таких, как я, сыновей священнослужителей, государственных служащих, бедствующих вдов и тому подобное. Нам не рекомендовалось заниматься «дополнительными услугами», такими как стрельба, и нас унижали из-за одежды и разных мелких вещей. Мне, например, никогда не удавалось приобрести собственную биту для крикета, потому что «твои родители не могли бы себе этого позволить». Эта фраза преследовала меня все мои школьные годы.

В школе Святого Киприана нам не разрешалось оставлять привезенные деньги с собой, а приходилось сдавать их в первый день семестра, а затем время от времени разрешалось тратить их под надзором. Я и мальчики с таким же положением всегда были лишены возможности покупать дорогие игрушки, такие как модели самолетов, даже если необходимые деньги были на нашем счету. Флип, в частности, казалось, сознательно стремилась привить скромное мировоззрение более бедным мальчикам:

– Думаешь, такой мальчик, как ты, должен покупать такие вещи?

Я помню, как она сказала кому-то – и она сказала это перед всей школой: «Ты же знаешь, что ты не вырастешь при деньгах, не так ли? Вы не богаты. Вы должны научиться быть благоразумными. Не превозмогай себя!»

Трата у миллионеров было шесть пенсов в неделю, но нормальная сумма была три пенса. Мне и еще одному или двум другим давали только два пенса. Мои родители не давали указаний на этот счет, и экономия пенса в неделю, по-видимому, не могла иметь для них никакого значения: это было признаком статуса.

Еще хуже обстояло дело с праздничными тортами. У каждого мальчика было обыкновение в свой день рождения есть большой торт, который делили за чаем между всей школой. Он покупался на счет его родителей. У меня никогда не было такого торта, хотя мои родители с готовностью заплатили бы за него. Год за годом, никогда не решаясь спросить, я надеялся, что в этом году появится торт.

* * *

Очень рано мне внушили, что у меня нет шансов на достойное будущее, если я не выиграю стипендию в государственной школе. Либо я выиграю стипендию, либо мне придется бросить школу в четырнадцать и стать, по любимому выражению Самбо, «маленьким рассыльным за сорок фунтов в год». В моих обстоятельствах было естественным поверить в это. В самом деле, в Святом Киприане считалось само собой разумеющимся, что если вы не пойдете в «хорошую» государственную школу (а только около пятнадцати школ подпадали под эту категорию), вы будете бедствовать всю жизнь.

Нелегко передать взрослому человеку чувство напряжения и нервозности по мере приближения даты экзамена. В течение примерно двух лет я не думаю, что когда-либо был день, когда «экзамен», как я его называл, не занимал мои мысли. И все же, как ни странно, меня также мучило почти непреодолимое желание не работать. В праздники я тоже не мог работать. Некоторые из стипендиатов получали дополнительное обучение у некоего мистера Бэтчелора, симпатичного, очень волосатого человека, который носил лохматые костюмы и жил в типичной холостяцкой «берлоге» – заставленные книгами стены, невыносимая вонь табака. Во время каникул мистер Бэтчелор присылал нам для перевода выдержки из латинских авторов, и мы должны были отсылать свои работы раз в неделю.

У меня это как-то не получалось; к концу каникул я послал мистеру Бэтчелору только пятьдесят или сто строк. Несомненно, отчасти причина заключалась в том, что Самбо и его трость были далеко. Но и в триместре у меня бывали периоды праздности и глупости, когда я был не в силах или не желал сделать лучше. Тогда Самбо или Флип посылали за мной, и на этот раз это была даже не порка.

Флип искала меня своими злобными глазами. (Интересно, какого цвета были эти глаза? Я помню, что они были зелеными, но на самом деле ни у кого из людей нет зеленых глаз. Возможно, они были карими.) Она начинала в своем своеобразном, заискивающем, запугивающем стиле, который никогда не подводил.

– Я не думаю, что прилично с твоей стороны так себя вести, не так ли? Ты хочешь лишиться всех своих шансов? Ты знаешь, что твои родители небогаты, не так ли? Ты знаешь, что они не могут позволить себе то же, что и родители других мальчиков. Как они могут отправить тебя в государственную школу, если ты не выиграешь стипендию? Я знаю, как твоя мать гордится тобой. Ты хочешь подвести ее?

– Я не думаю, что он хочет ходить в государственную школу, – говорил Самбо, обращаясь к Флип, и делая вид, что меня там нет. – Я думаю, он отказался от этой идеи. Он хочет быть маленьким служащим за сорок фунтов в год.

Ужасное ощущение слез – припухлость в груди, щекотание в носу – уже настигло меня. Флип достала свой козырный туз:

– И ты думаешь, это справедливо по отношению к нам, как ты себя ведешь? После всего, что мы для тебя сделали? Ты ведь знаешь, что мы для тебя сделали, не так ли. Мы не хотим отсылать тебя, но мы не можем держать мальчика здесь только для того, чтобы он ел нашу еду, семестр за семестром.

И в этот момент нежелательная слеза вырывалась из уголка моего глаза и катилась по носу.

Флип никогда не говорила простыми словами, что я был бесплатным учеником, потому что расплывчатые фразы вроде «все, что мы сделали для тебя» имели более глубокое эмоциональное воздействие. Самбо, не стремившийся к тому, чтобы его любили воспитанники, выразился, впрочем, более грубо: «Ты живешь за счет моей щедрости».

Должен сказать, что эти сцены были нечасты и, за исключением одного случая, не происходили в присутствии других мальчиков. На публике мне напоминали, что я беден и что мои родители «не смогут себе позволить» то или иное, но мне не напоминали о моем зависимом положении. Это был последний неопровержимый аргумент, который должен был быть выдвинут как орудие пытки, когда моя учеба стала исключительно плохой.

Чтобы понять эффект такого рода при воздействии на ребенка десяти или двенадцати лет, нужно помнить, что ребенок может быть сосредоточием эгоизма и бунтарства, но у него нет накопленного опыта, который придал бы ему уверенности в собственных суждениях. В целом он примет то, что ему говорят, и самым фантастическим образом поверит в знания и силы окружающих его взрослых. Вот пример.

Я уже говорил, что в Святом Киприане нам не разрешалось держать собственные деньги. Однако можно было утаить шиллинг или два, и иногда я украдкой покупал сладости, которые прятал в плюще на стене игрового стадиона. Однажды, когда меня послали с поручением, я зашел в кондитерскую в миле или больше от школы и купил шоколадных конфет. Выходя из магазина, я увидел на противоположной стороне тротуара маленького человека с острым лицом, который, казалось, пристально смотрел на мою школьную кепку. Мгновенно меня пронзил страх. Сомнений в том, кем был этот человек, быть не могло. Он был шпионом, засланным туда Самбо!

Я отвернулся, а потом, как будто мои ноги делали это сами по себе, побежал. Но когда я свернул за угол, я снова заставил себя идти, потому что бежать было признаком вины, а очевидно, что тут и там будут расставлены другие шпионы по всему городу.

Весь этот день и следующий я ждал вызова в кабинет и удивился, что он не пришел. Мне не казалось странным, что директор частной школы распоряжается армией осведомителей, и я даже не предполагал, что ему пришлось бы им платить. Я предполагал, что любой взрослый, в школе или за ее пределами, будет добровольно сотрудничать, чтобы не дать нам нарушить правила. Самбо был всемогущим; было естественно, что его агенты должны быть повсюду. Когда случился этот эпизод, я не думаю, что мне было меньше двенадцати лет.

Я ненавидел Самбо и Флип какой-то стыдливо-раскаянной ненавистью, но мне не приходило в голову сомневаться в их суждениях. Когда мне сказали, что я должен либо выиграть стипендию в государственной школе, либо стать рассыльным в четырнадцать лет, я решил, что передо мной стояли неизбежные альтернативы. И прежде всего я поверил Самбо и Флип, когда они сказали мне, что являются моими благотворителями. Теперь я, конечно, вижу, что с точки зрения Самбо я был хорошей инвестицией. Он вложил в меня деньги и надеялся вернуть их в виде престижа.

Как бы то ни было, когда пришло время, я выиграл для него две стипендии, и, без сомнения, он в полной мере использовал их в своих проектах. Но ребенку трудно осознать, что школа – это прежде всего коммерческое предприятие. Ребенок верит, что школа существует для того, чтобы воспитывать и что учитель дисциплинирует его либо для его же блага, либо из нелюбви к хулиганству. Но я не был благодарен Флип и Самбо, наоборот, я ненавидел их обоих. Я не мог контролировать свои субъективные ощущения и не мог скрыть их от себя. Но можно ли ненавидеть своих благодетелей? Так меня учили, и так я верил. Ребенок принимает кодексы поведения, которые ему предъявляют, даже если он их нарушает.

С восьмилетнего возраста, а то и раньше, сознание греховности никогда не покидало меня. Если я ухитрялся казаться черствым и дерзким, то это было лишь тонким прикрытием стыда и смятения. Я был глубоко убежден, что никуда не годен, что трачу время зря, гублю свои таланты, поступаю с чудовищной глупостью, злобой и неблагодарностью, – и все это было неизбежным, потому что я жил среди законов, которые были абсолютными, как закон тяготения, но которые я не мог соблюдать.

* * *

Однако никто не может сказать, что его школьные годы были совершенно несчастными. Когда я оглядываюсь назад, кажется, что все мои хорошие воспоминания о школе Святого Киприана связаны с летом, когда нас время от времени вывозили в походы. Зимой же постоянно текло из носа, пальцы немели, так что трудно было застегнуть рубашку (это было особенно мучительно по воскресеньям, когда мы носили итонские воротнички), был ежедневный футбольный кошмар – холод, грязь, отвратительный скользкий мяч.

Отчасти беда заключалась в том, что зимой я редко был в добром здравии, по крайней мере во время семестра. У меня были дефекты бронхов и поражение одного легкого, которое было обнаружено только много лет спустя. Поэтому у меня был хронический кашель, а бег был для меня мучением. В то время, однако, «хрипота» или «грудность», как ее называли, либо диагностировали как воображение, либо рассматривали как моральное расстройство, вызванное перееданием. «Ты хрипишь, как гармошка, – неодобрительно говорил Самбо, стоя за моим стулом. – Ты постоянно объедаешься, вот почему». Мой кашель называли «желудочным кашлем», что звучало одновременно отвратительно и предосудительно. Лекарством от этого был бег, который, если вы продолжали его достаточно долго, в конечном итоге «очищал вашу грудь».

Любопытно, что степень – не скажу реальных лишений, а нищеты и запущенности – считалась само собой разумеющейся в высших школах тот период. Почти как во времена Теккерея, казалось естественным, что маленький мальчик восьми или десяти лет должен быть жалким, сопливым созданием, с постоянно грязным лицом, потрескавшимися руками и обкусанными ногтями.

Отчасти именно перспектива реального физического дискомфорта более всего пугала в последние дни каникул. Так как это была дорогая школа, я сделал шаг вверх по социальной лестнице, посещая эту школу, и все же уровень комфорта был во всех отношениях намного ниже, чем в моем собственном доме или даже чем он был бы в зажиточном рабочем доме. Горячую ванну, например, принимали только раз в неделю. Еда была не только плохой, но и скудной. Никогда ни до, ни после я не видел, чтобы масло или варенье были так тонко намазаны на хлеб. Помню, как я несколько раз спускался в два или три часа ночи по темным лестницам и переходам, – босиком, останавливаясь, чтобы прислушаться после каждого шага, парализованный страхом перед Самбо и призраками, – чтобы украсть черствый хлеб из кладовой. Помощники хозяев обедали вместе с нами, но у них была еда несколько лучше, и когда убирали их тарелки, мы обычно воровали остатки шкурки от грудинки или жареного картофеля.

Как обычно, я не видел разумной коммерческой причины для этого недоедания. В целом я был согласен с мнением Самбо о том, что аппетит мальчика – это своего рода болезненный рост, который следует держать под контролем, насколько это возможно. В Святом Киприане нам часто повторяли изречение, что полезно вставать после еды с таким же чувством голода, как когда вы садились. Всего за поколение до этого школьные обеды обычно начинались с куска несладкого пудинга из сала, который, как откровенно говорили, «сломал аппетит мальчиков».

Но недоедание, вероятно, было менее вопиющим в подготовительных школах, где мальчик полностью зависел от официальной диеты, чем в государственных школах, где ему разрешалось – более того, ожидалось – покупать дополнительную еду для себя. В некоторых школах ему буквально не хватило бы еды, если бы он не покупал регулярные запасы яиц, сосисок, сардин и т. д.; и его родители должны были давать ему деньги для этой цели. В Итоне, например, по крайней мере в колледже, мальчику не давали полноценной еды после полудня. На полдник ему давали только чай да хлеб с маслом, а в восемь часов давали скудный ужин из супа или жареной рыбы, а чаще хлеба с сыром, с водой для питья. Самбо отправился навестить своего старшего сына в Итон и вернулся в снобском восторге от роскоши, в которой жили мальчики.

– Дают им на ужин жареную рыбу! – воскликнул он, сияя всем своим пухлым лицом. – В мире нет такой школы.

Жареная рыба! Обычный ужин беднейшего рабочего класса! В очень дешевых интернатах было, несомненно, еще хуже.

* * *

Тот, кто пишет о своем детстве, должен остерегаться преувеличения и жалости к себе. Я не утверждаю, что я был мучеником, но я бы фальсифицировал свои воспоминания, если бы не зафиксировал, что в основном это воспоминания отвращения. Напряженная, недокормленная, недомытая жизнь, которую мы вели, была, насколько я помню, отвратительной.

Если я закрою глаза и скажу «школа», то мне вспомнится игровое поле с павильоном для игры в крикет и сарай у стрелкового тира, сквозняки в общежитиях, пыльные переходы, асфальтированная площадь перед спортзалом, сосновая часовня сзади. И почти в каждом месте была какая-нибудь грязная деталь. Например, оловянные миски, из которых мы ели кашу, – у них были нависающие края, а под краями были скопления кислой каши, которая могла отслаиваться длинными полосками. В самой каше тоже было больше комочков, волосков и необъяснимых черных вещей, чем можно было бы предположить, если бы кто-то не подложил их туда нарочно. А еще была мутная вода в глубокой ванне – она была двенадцати или пятнадцати футов в длину, и я сомневаюсь, что воду вообще часто меняли, – и всегда влажные полотенца с их сырным запахом: и мутную морскую воду местных бань, которая поступала прямо с пляжа и на которой я однажды видел плавающую человеческую какашку. И запах пота раздевалки с ее засаленными тазами, и ряд грязных, ветхих уборных, не имевших на дверях никаких запоров, так что, когда бы ты там ни сидел, кто-нибудь непременно пытался войти.

Мне всегда вспоминаются школьные годы как что-то холодное и зловонное – этакая смесь запаха потных чулок, грязных полотенец и фекалий, а еще вспоминаются хлопающие двери уборных и гулкие ночные горшки в спальнях.

Неприглядная сторона жизни с туалетом и грязным носовым платком неизбежно становится более навязчивой, когда большое количество людей теснится вместе в небольшом пространстве. В армии так же плохо, а в тюрьме, без сомнения, еще хуже.

Кроме того, отрочество – это возраст отвращения. После того как человек научился различать и прежде чем он стал закаленным – скажем, в возрасте от семи до восемнадцати лет, – кажется, что он всегда идет по натянутой веревке над выгребной ямой. И все же я не думаю, что преувеличиваю убожество школьной жизни, когда вспоминаю, как пренебрегали здоровьем и чистотой, несмотря на лекции о свежем воздухе и холодной воде и упорных тренировках. Было, например, обычным делом страдать запорами в течение нескольких дней, поскольку единственными допустимыми слабительными средствами были касторовое масло или другой почти столь же ужасный напиток, называемый порошком лакрицы. В купальню полагалось ходить каждое утро, но некоторые мальчишки не посещали ее целыми днями, просто скрываясь при звонке колокольчика, или же проскальзывая вдоль края ванны среди толпы, а затем смачивая волосы водой.

Маленький мальчик восьми или девяти лет не обязательно будет содержать себя в чистоте, если кто-то не увидит, что он это делает. Незадолго до моего отъезда появился новый мальчик по имени Хейзел, симпатичный мамин любимец. Первое, что я заметил в нем, была прекрасная жемчужная белизна его зубов. К концу этого срока его зубы приобрели необыкновенный оттенок зеленого. За все это время, по-видимому, никто не проявил к нему достаточного интереса, чтобы увидеть, что он их чистит.

Но, конечно, различия между домом и школой были не только физическими. Ваш дом может быть далек от совершенства, но по крайней мере это место, где правит любовь, а не страх, где вам не нужно постоянно быть начеку против окружающих вас людей. В восемь лет тебя внезапно вырвали из этого теплого гнездышка и бросили в мир силы и обмана, как золотую рыбку в аквариум, полный щук.

Против любой степени издевательств у вас не было защиты. Писать домой и просить родителей забрать тебя было бы неразумно, поскольку сделать это значило бы признать себя несчастным и непопулярным, чего мальчик никогда не сделает. Мальчики думают, что несчастье – это позор и его нужно скрыть во что бы то ни стало.

Возможно, считалось допустимым жаловаться родителям на плохую еду, или на необоснованную порку, или на какое-либо другое жестокое обращение, причиняемое хозяевами. Тот факт, что Самбо никогда не бил мальчиков побогаче, говорит о том, что подобные жалобы поступали время от времени. Но в моих особых обстоятельствах я никогда бы не попросил родителей вмешаться. Еще до того, как я понял про сниженные гонорары, я понял, что мои родители чем-то обязаны Самбо и поэтому не могут защитить меня от него.

Насколько трудно ребенку иметь хоть какую-то реальную независимость отношения, видно из нашего поведения по отношению к Флип. Я думаю, было бы правильно сказать, что все мальчики в школе ненавидели и боялись ее. И все же мы все подлизывались к ней самым подлым образом. Флип, хотя дисциплина школы зависела от нее больше, чем от Самбо, вряд ли претендовала на то, чтобы вершить строгое правосудие. Были дни, когда все съеживались перед ее глубоко посаженными, обвиняющими глазами, а были дни, когда она была похожа на кокетливую королеву, окруженную придворными любовниками, смеясь и шутя, разбрасывая щедрость или обещание щедрости. Флип неразрывно смешалась в моем сознании с королевой Елизаветой, чьи отношения с Лестером, Эссексом и Рэйли были понятны мне с самого раннего возраста. Слово, которое мы все постоянно использовали, говоря о Флип, было «одолжение». Я в хорошем фаворе, говорили мы, или в плохом фаворе.

Таким образом, хотя мои воспоминания о Флип в основном враждебны, я также помню значительные периоды, когда я наслаждался ее улыбками, когда она называла меня «старичок» и использовала мое христианское имя, и позволяла мне часто посещать ее личную библиотеку. Вершиной благосклонности было приглашение к столу по воскресеньям, когда Флип и Самбо приглашали гостей на ужин. Убирая еду после ужина, можно было забрать объедки, но было и рабское наслаждение в том, чтобы стоять позади сидящих гостей и почтительно бросаться вперед, когда чего-то требовалось. Всякий раз, когда можно было подлизываться, я подлизывался, и при первой же улыбке ненависть превращалась в своего рода раболепную любовь. Я всегда очень гордился, когда мне удавалось рассмешить Флип. Я даже по ее приказу написал vers d’occasion, шуточные стихи, посвященные памятным событиям из жизни школы.

Я стремлюсь дать понять, что я не был мятежником, кроме как в силу обстоятельств. Я принял коды, которые нашел в бытии.

* * *

В начале своей карьеры я узнал, что человек может поступать неправильно против своей воли, а вскоре я также узнал, что можно поступить неправильно, так и не обнаружив, что он сделал или почему это было неправильным. Были грехи, которые были слишком тонкие, чтобы их можно было объяснить, и были другие, которые были слишком ужасные, чтобы их можно было ясно упомянуть. Например, был секс, который всегда тлел прямо под поверхностью и внезапно разразился ужасным скандалом, когда мне было около двенадцати.

В некоторых подготовительных школах гомосексуальность не является проблемой, но я думаю, что школа Святого Киприана, возможно, приобрела «плохой тон» благодаря присутствию южноамериканских мальчиков, которые созревают на год или два раньше, чем английский мальчик. В том возрасте мне это было неинтересно, поэтому я не знаю, что там происходило, но думаю, что это была групповая мастурбация. Во всяком случае, однажды буря внезапно разразилась над нашими головами. Были вызовы, допросы, признания, порки, покаяния, торжественные лекции, из которых ничего не понималось, кроме того что совершен какой-то неисправимый грех, известный как «свинство».

Одного из главарей, мальчика по имени Хоум, перед изгнанием, по словам очевидцев, пороли в течение четверти часа непрерывно. Его крики разносились по всему дому. Но все мы были замешаны, более или менее, или чувствовали себя замешанными. Чувство вины, казалось, повисло в воздухе, как пелена дыма. Торжественный, черноволосый слабоумный помощник мастера, впоследствии ставший членом парламента, отвел старших мальчиков в уединенную комнату и произнес речь о Храме Тела.

– Разве ты не понимаешь, какая замечательная вещь – твое тело? – серьезно сказал он. – Вы говорите об автомобильных двигателях, о своих «роллс-ройсах», «даймлерах» и так далее. Разве вы не понимаете, что ни один из когда-либо созданных двигателей не может сравниться с вашим телом? А ты идешь и ломаешь, губишь – на всю жизнь!

Он обратил на меня свои пещеристые черные глаза и довольно грустно добавил:

– А вы, которого я всегда считал вполне приличным человеком, – вы, я слышал, один из самых скверных.

На меня снизошло чувство обреченности. Значит, я тоже был виноват. Я тоже совершил ужасную вещь, что бы это ни было, что разрушило вас на всю жизнь, тело и душу, и заканчивалось самоубийством или сумасшедшим домом. До тех пор я надеялся, что я невиновен, и осознание греха, которое теперь овладело мной, было тем сильнее, что я не знал, что я сделал. Меня не было среди тех, кого допрашивали и пороли, и только когда скандал затих, я узнал о ничтожном происшествии, связавшем с ним мое имя. Даже тогда я ничего не понял.

В это время я был в почти бесполом состоянии, что нормально или, во всяком случае, обычно для мальчиков этого возраста. Таким образом, я находился в положении одновременно и знания, и незнания того, что раньше называлось «факты из жизни». В пять или шесть лет, как и многие дети, я прошел через фазу сексуальности. Моими друзьями были дети сантехника, жившего дальше по дороге, и мы иногда играли в игры смутно эротического толка. Один из них назывался «игра в докторов», и я помню, как испытал слабое, но определенно приятное волнение, когда держал игрушечную трубу, которая должна была быть стетоскопом, у живота маленькой девочки.

Примерно в то же время я глубоко влюбился, гораздо более благоговейной любовью, чем я когда-либо испытывал к кому-либо с тех пор, в девушку по имени Элси из монастырской школы, которую я посещал. Она казалась мне взрослой, так что ей должно быть лет пятнадцать. После этого, как это часто бывает, из меня на долгие годы как будто вышли все сексуальные чувства. В двенадцать лет я знал больше, чем знал в детстве, но понимал меньше, потому что больше не знал того существенного факта, что в сексуальной активности есть что-то приятное. Примерно между семью и четырнадцатью вся эта тема казалась мне неинтересной, а когда я почему-то был вынужден об этом думать – отвратительной.

Мое знание так называемых «фактов жизни» было получено от животных и, следовательно, было искажено. Я знал, что животные совокупляются и что люди имеют тела, похожие на тела животных; но что люди также совокупляются, я знал это как бы с неохотой и только тогда, когда что-то, может быть, фраза из Библии, заставляло меня вспомнить об этом. Не имея ни желания, ни любопытства, я был готов оставить многие вопросы без ответа.

Таким образом, я в принципе знал, как ребенок попадает в женщину, но я не знал, как он снова выходит наружу, потому что никогда не занимался этим вопросом. Я знал все грязные слова и в плохие минуты повторял их про себя, но что означают худшие из них, я не знал и знать не хотел. Они были абстрактно злы, своего рода словесное обаяние.

Пока я оставался в этом состоянии, мне было легко оставаться в неведении о любых сексуальных проступках, которые происходили вокруг меня. Однако через завуалированные и страшные предостережения Флип, Самбо и всех остальных я понял, что преступление, в котором мы все были повинны, как-то связано с половыми органами. Я заметил, не испытывая особого интереса, что половой член иногда встает сам по себе (это начинает происходить с мальчиком задолго до того, как у него появляются какие-либо осознанные сексуальные желания), и я был склонен верить или полуверить, что это должно быть преступлением. Во всяком случае, это было как-то связано с пенисом – так я понял. Я не сомневаюсь, что многие другие мальчики также были в неведении.

После беседы о Храме Тела мы, с десяток человек, сидели под взглядом Флип за длинным сверкающим столом, который Самбо использовал для занятий по стипендии. Где-то наверху раздался долгий отчаянный вой. Очень маленького мальчика по имени Рональдс, не старше десяти лет, который был в чем-то замешан, пороли или он оправлялся от порки. Глаза Флип остановились на мне.

– Видишь ли, – сказала она.

Я не клянусь, что она сказала: «Ты видишь, что ты сделал», но в этом и был смысл. Мы все склонились от стыда. Это была наша вина. Так или иначе мы сбили бедного Рональдса с пути: мы были ответственны за его гибель. Затем Флип обратилась к другому мальчику по имени Хит. Это было тридцать лет назад, и я не могу точно вспомнить, то ли она просто процитировала стих из Библии, то ли она действительно достала Библию и заставила Хита прочитать ее; но, во всяком случае, указанный текст был таким: «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы ему повесили мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

Это тоже было ужасно. Рональдс был одним из этих малышей, мы его обидели; лучше бы нам на шею повесили мельничный жернов и утопили бы в глубине морской.

– Ты думал об этом, Хит, ты думал, что это значит?

Хит расплакался.

Другой мальчик, Бичем, о котором я уже упоминал, точно так же был переполнен стыда из-за обвинений в том, что у него «черные круги вокруг глаз».

– Ты в последнее время смотрел в зеркало, Бичем? – сказал Флип. – Тебе не стыдно ходить с таким лицом? Думаешь, все не знают, что значит, когда у мальчика черные круги вокруг глаз?

Снова груз вины и страха, казалось, опустился на меня. Были ли у меня черные круги вокруг глаз? Пару лет спустя я понял, что это должны были быть симптомы, по которым можно было распознать мастурбаторов. Но уже, сам того не зная, я принял черные круги за верный признак разврата. И много раз, еще до того, как я уловил предполагаемый смысл, я с тревогой вглядывался в зеркало, ища первый намек на то страшное клеймо, на исповедь, которую тайный грешник пишет на своем лице…

Эти ужасы вскоре сошли на нет, не затрагивая того, что можно было бы назвать моими убеждениями. Рассказы о сумасшедшем доме и могиле самоубийцы уже не пугали. Спустя несколько месяцев случилось так, что я снова увидел Хоума, которого избили и изгнали. Хоум был одним из изгоев, сыном бедных родителей из среднего класса, что, без сомнения, было одной из причин, почему Самбо так грубо с ним обращался. В течение семестра после исключения он поступил в Истборн-колледж, небольшую местную государственную школу, которую в Святом Киприане ужасно презирали и считали «на самом деле» вовсе не государственной школой. Туда ходили очень немногие мальчики из Святого Киприана, и Самбо всегда говорил о них с какой-то презрительной жалостью. У тебя не было никаких шансов, если ты ходил в такую школу: в лучшем случае твоя судьба была бы писарем. Я думал о Хоуме как о человеке, который в тринадцать лет уже потерял всякую надежду на достойное будущее. Физически, морально и социально с ним было покончено. Более того, я предположил, что его родители отправили его в Истборн-колледж только потому, что после его позора ни одна «хорошая» школа не приняла бы его.

В течение следующего семестра, когда мы гуляли, мы проходили мимо Хоума по улице. Он выглядел совершенно нормально. Это был крепко сложенный, довольно симпатичный мальчик с черными волосами. Я сразу заметил, что он выглядит лучше, чем когда я видел его в последний раз; его цвет лица, прежде довольно бледный, стал более розовым, и он, похоже, не смутился при встрече с нами. По-видимому, он не стыдился ни своего исключения, ни того, что учился в Истборн-колледже. Если и можно было что-то понять по тому, как он смотрел на нас, когда мы проходили мимо, так это то, что он был рад сбежать из школы Святого Киприана.

Но встреча произвела на меня очень мало впечатления. Я не делал никаких выводов из того, что Хоум, разрушенный телом и душой, казался счастливым и здоровым. Я все еще верил в сексуальную мифологию, которой меня научили Самбо и Флип. Таинственные, страшные опасности все еще были там. Каждое утро вокруг твоих глаз могут появиться черные круги, и ты поймешь, что ты тоже среди пропавших людей. Только это, казалось, уже не имело большого значения. Эти противоречия легко могут существовать в сознании ребенка в силу его собственной жизненной силы. Он принимает – как он может поступить иначе? – вздор, который рассказывают ему старшие, но его юное тело и сладость физического мира рассказывают ему другую историю.

* * *

Очень рано, лет в десять-одиннадцать, я пришел к выводу – мне этого никто не говорил, но, с другой стороны, я не просто выдумывал это из головы: это было в воздухе, которым я дышал, – что вы были бесполезны, если у вас не было 100 000 фунтов стерлингов. Возможно, я остановился на этой конкретной сумме в результате чтения Теккерея. Проценты на 100 000 фунтов стерлингов составят 4000 фунтов стерлингов в год (я был за безопасные 4 процента), и это казалось мне минимальным доходом, которым вы должны обладать, если хотите принадлежать к настоящей верхушке общества. Но было ясно, что я никогда не смогу найти дорогу в тот рай, к которому ты на самом деле не принадлежишь, если не родишься в нем. Для таких людей, как я, из честолюбивого среднего класса, сдавших экзамены, был возможен лишь блеклый вид успеха. Вы поднялись по лестнице стипендий на государственную службу или на индийскую государственную службу, или, возможно, вы стали адвокатом. И если в какой-то момент вы «расслаблялись» или «сбивались с пути», вы становились «маленьким рассыльным, получающим сорок фунтов в год». Но даже если бы ты забрался в самую высокую нишу, которая была открыта для тебя, ты все равно мог бы быть только подчиненным, прихлебателем людей, которые действительно имели значение.

Даже если бы я не научился этому у Самбо и Флип, я бы научился этому у других мальчишек. Я помню допросы, которым подвергались новые мальчики сомнительного социального происхождения, – допросы, весьма удивительные в своей подлой особенности, если учесть, что инквизиторам было всего двенадцать или тринадцать лет!

«Сколько в год получает твой отец? В какой части Лондона ты живешь? Сколько ванных комнат в вашем доме? Сколько слуг у вас? У тебя есть дворецкий? У тебя есть повар? Где вы шьете одежду? На скольких концертах вы побывали в каникулы? Сколько денег ты привез с собой?» и т. д.

По этим социальным стандартам я был никудышным и не мог быть добрым. Все различные виды добродетели, казалось, были таинственно взаимосвязаны и принадлежали почти одним и тем же людям. Имели значение не только деньги: были также сила, красота, обаяние, атлетизм и что-то, что называлось «мужеством» или «характером», что на самом деле означало способность навязывать свою волю другим.

Я не обладал ни одним из этих качеств. Например, в играх я был безнадежен. Я был неплохим пловцом и не совсем плохим игроком в крикет, но это не имело никакой престижной ценности, потому что мальчики придают значение игре только в том случае, если она требует силы и мужества. Учитывался футбол, в котором я был никем. Я ненавидел эту игру, а так как не видел в ней ни удовольствия, ни пользы, то мне было очень трудно проявлять в ней мужество. Мне казалось, что в футбол на самом деле играют не ради удовольствия погонять мяч, а это просто разновидность драки. Любители футбола – крупные, шумные мальчики, умеющие сбивать с ног и топтать мальчишек поменьше.

Таков был образец школьной жизни – непрерывный триумф сильных над слабыми. Добродетель заключалась в том, чтобы побеждать: она заключалась в том, чтобы быть больше, сильнее, красивее, богаче, популярнее, элегантнее, беспринципнее, чем другие люди, – в том, чтобы доминировать над ними, запугивать их, заставлять их страдать, выставлять их глупыми, брать верх над другими людьми во всех отношениях.

Жизнь была иерархической, и все, что происходило, было правильным. Были сильные, которые заслуживали победы и всегда побеждали, и были слабые, которые заслуживали поражения и всегда проигрывали.

Я не подвергал сомнению господствующие стандарты, потому что, насколько я мог видеть, других не существовало. Как могут быть неправы богатые, сильные, элегантные, модные, влиятельные? Это был их мир, и правила, которые они для него установили, должны быть истинными. И все же с очень раннего возраста я осознавал невозможность любого субъективного соответствия. Так было во всех делах, мирских или потусторонних. Возьмем, к примеру, религию. Все должны были любить Бога, и я не сомневался в этом. Примерно до четырнадцати лет я верил в Бога и верил, что рассказы о нем верны. Но я прекрасно понимал, что не люблю его. Наоборот, я ненавидел его так же, как ненавидел Иисуса и еврейских патриархов. Если я и испытывал сочувствие к какому-либо персонажу Ветхого Завета, то только к таким людям, как Каин, Иезавель, Аман, Агаг, Сисара; в Новом Завете моими друзьями, если и были, были Анания, Каиафа, Иуда и Понтий Пилат.

Вся религия, казалось, состояла из психологических невозможностей. Молитвенник предписывал вам, например, любить Бога и бояться его: но как вы можете любить того, кого боитесь?

С личными привязанностями было то же самое. Очевидно, я должен был быть благодарен Флип и Самбо; но я не был благодарен. Было также ясно, что нужно любить своего отца, но я очень хорошо знал, что не любил своего отца, которого я едва видел до восьми лет и который представлялся мне просто пожилым человеком с хриплым голосом, вечно говорящим: «Нет!» Дело было не в том, что он не хотел испытывать правильные эмоции, а в том, что он не мог.

Была строчка стихов, на которую я наткнулся не тогда, когда учился в Святом Киприане, а год или два спустя, и она, казалось, зазвучала в моем сердце каким-то свинцовым эхом. Это было: «Армии незыблемого закона». Я в совершенстве понял, что значит быть Люцифером, побежденным и справедливо побежденным, без возможности отомстить. Учителя с тростями, миллионеры с замками, спортсмены с кудрявыми волосами – это были армии незыблемого закона. И по этому закону я был проклят. У меня не было денег, я был слаб, я был некрасив, я был непопулярен, у меня был хронический кашель, я был труслив, я дурно пахнул.

Эта картина, должен добавить, не была совсем фантастической. Я был непривлекательным мальчиком, таким меня сделал Святой Киприан, хотя прежде я не был таким. Но на веру ребенка в собственные недостатки факты мало влияют. Общеизвестно, что неприятные люди дурно пахнут, и поэтому, по-видимому, я тоже. Опять же, пока я не бросил школу навсегда, я продолжал считать, что я был неестественно уродливым. Об этом мне рассказали мои школьные товарищи, и у меня не было другого авторитета, на который можно было бы сослаться.

Убежденность в том, что я не могу добиться успеха, проникла достаточно глубоко, чтобы влиять на мои действия вплоть до взрослой жизни. До тридцати лет я всегда планировал свою жизнь, исходя не только из того, что любое крупное предприятие обречено на провал, но и из того, что я мог рассчитывать прожить лишь несколько лет дольше.

Но это чувство вины и неминуемой неудачи уравновешивалось чем-то другим: инстинктом выживания. Даже существо слабое, уродливое, трусливое, вонючее все равно хочет остаться в живых и быть счастливым по-своему. Я не мог изменить существующую шкалу ценностей или добиться успеха, но я мог принять свою неудачу и извлечь из нее максимум пользы. Я мог бы смириться с тем, чем я был, а затем попытаться выжить на этих условиях.

* * *

Пришло время, когда я навсегда покинул школу Святого Киприана. Это был конец зимнего семестра. С чувством выхода из тьмы на солнечный свет я надел новый галстук, когда мы одевались в дорогу. Я хорошо помню ощущение этого новенького шелкового галстука на шее, чувство раскрепощения, как будто галстук был одновременно знаком мужественности и амулетом против голоса Флип и трости Самбо. Я бежал из рабства. Не то чтобы я ожидал или даже намеревался добиться большего успеха в государственной школе, чем в школе Святого Киприана. Но все же я убегал. Я знал, что в государственной школе будет больше уединения, больше шансов быть праздным. В течение многих лет я твердо решил – сначала бессознательно, а потом сознательно, – что как только моя стипендия будет выиграна, я «расслаблюсь» и больше не буду зубрить. Эта решимость, между прочим, была настолько велика, что в возрасте от тринадцати до двадцати двух или трех лет я почти никогда не выполнял работу, которую можно было бы избежать.

Флип пожала мне руку на прощание. Она даже произнесла мое христианское имя по этому случаю. Но в ее лице и в голосе было какое-то покровительство, почти насмешка. Я выиграл две стипендии, но потерпел неудачу, потому что успех измерялся не тем, что ты сделал, а тем, кем ты был. Я был «нехорошим мальчиком» и не мог принести пользу школе. Я не обладал ни характером, ни мужеством, ни здоровьем, ни силой, ни деньгами, ни даже хорошими манерами, способностью выглядеть джентльменом.

«До свидания, – казалось, говорила прощальная улыбка Флип. – Не стоит сейчас ссориться. Я не думаю, что ты будешь хорошо учиться в государственной школе. На самом деле мы совершили ошибку, потратив на тебя время и деньги. О, не думай, что мы тебя не понимаем! Мы знаем все о тех идеях, которые у тебя есть в голове, мы знаем, что ты не веришь во все, чему мы тебя учили, и мы знаем, что ты ни в малейшей степени не благодарен за все, что мы для тебя сделали. Но нет смысла говорить об этом сейчас. Мы больше не несем за тебя ответственности. Давай просто признаем, что ты один из наших неудачников, и расстанемся без обид. Итак, до свидания».

По крайней мере это то, что я прочитал на ее лице. И все же как я был счастлив в то зимнее утро, когда поезд увозил меня с блестящим новым шелковым галстуком (темно-зеленым, бледно-голубым и черным, если я правильно помню) на шее! Мир открывался передо мной, совсем чуть-чуть, как серое небо, в котором виднеется узкая голубая полоска…

Как я и думал, в государственной школе было веселее, чем в школе Святого Киприана, но в основе своей она была бы такой же чуждой. В мире, где главными потребностями были деньги, титулованные родственники, атлетизм, сшитая на заказ одежда, аккуратно причесанные волосы, очаровательная улыбка, я был никуда не годен. Все, что я получил, – это передышка. Немного тишины, немного самодовольства, небольшая передышка от зубрежки. Я твердо верил в свою злую судьбу, и все же я был счастлив. Преимущество тринадцатилетнего возраста в том, что вы можете не только жить настоящим моментом, но и делать это с полным сознанием, предвидя будущее и не заботясь о нем.

В Итоне у вас была отдельная комната – комната, в которой мог даже быть камин. Частная жизнь, взрослость! И были библиотеки, в которых можно было бродить, выбирая книги, и летние дни, когда можно было бы отлынивать от игр и бездельничать в сельской местности в одиночестве.

Там была винтовка 22-го калибра, которую я купил в праздники (она называлась Crackshot). Были и удовольствия от еды: чашки кофе и пары пирожных где-нибудь в пути хватало, чтобы наполнить меня блаженством.

Было время немного порадоваться, перед тем как будущее накроет меня. Я знал, что будущее темно. Неудача, неудача, неудача – неудача позади, неудача впереди – это было самое глубокое убеждение, которое я унес с собой.

* * *

Все это было лет тридцать назад и даже больше. Конечно, нынешнее отношение к воспитанию неизмеримо гуманнее и разумнее, чем в прошлом. Ясно, что произошло огромное изменение мировоззрения, общий рост «просвещения» даже среди обычных, не думающих людей из среднего класса. Я полагаю, что очень немногие люди в наше время сказали бы ребенку, что если он будет мастурбировать, то попадет в сумасшедший дом. Избиение также было дискредитировано, и во многих школах от него отказались. Недокармливание детей также не считается нормальным. Теперь никто не стал бы давать своим ученикам как можно меньше еды, или говорить им, что полезно вставать после еды таким же голодным, как вы садились.

Общее положение детей улучшилось, отчасти потому, что их стало относительно меньше. А из-за распространения даже небольшого количества психологических знаний родителям и школьным учителям стало труднее потакать своим заблуждениям во имя дисциплины. Впрочем, бывают рецидивы. Вот случай, неизвестный мне лично, но известный кому-то, за кого я могу поручиться. Маленькая девочка, дочь священнослужителя, продолжала мочиться в постель в том возрасте, когда ей уже пора было сдерживать себя. Чтобы наказать ее за этот ужасный поступок, отец отвел ее на большую городскую площадку и там представил всему обществу как девочку, которая обмочилась в постель: а чтобы подчеркнуть ее преступление, он предварительно выкрасил ей лицо в черный цвет. Я не утверждаю, что Флип и Самбо поступили бы так, но сомневаюсь, что это их сильно удивило бы.

Вопрос не в том, застегивают ли мальчиков по воскресеньям в итонские ошейники или говорят, что младенцев выкапывают под кустами крыжовника. Такие вещи, по общему признанию, заканчиваются. Настоящий вопрос заключается в том, нормально ли для школьника годами жить среди иррациональных страхов и безумных непониманий. Ребенок, который кажется достаточно счастливым, на самом деле может страдать от ужасов, которые он не может или не хочет раскрывать. Он живет в каком-то инопланетном мире, в который мы можем проникнуть только гаданием. Наша главная подсказка заключается в том, что когда-то мы сами были детьми, но многие люди, кажется, почти полностью забыли атмосферу своего собственного детства. Подумайте, например, о ненужных муках, которые причинят люди, отправляя ребенка в школу в одежде не того фасона и отказываясь видеть, что это имеет значение! По поводу вещей такого рода ребенок иногда протестует, но большую часть времени его отношение – простое сокрытие.

Даже привязанность, которую испытываешь к ребенку, желание защитить и лелеять его являются причинами непонимания. Можно любить ребенка, пожалуй, сильнее, чем другого взрослого, но было бы опрометчиво предполагать, что ребенок чувствует ответную любовь. Оглядываясь назад на собственное детство, после того как младенческие годы миновали, я не верю, что когда-либо испытывал любовь к какому-либо зрелому человеку, кроме моей матери, да и ей я не доверял, в том смысле, что застенчивость заставляла меня скрывать большую часть своих чувств. Любовь, спонтанное, безоговорочное чувство любви, было тем, что я мог чувствовать только к молодым людям. К людям старым – а помните, что «старым» для ребенка значит старше тридцати или даже старше двадцати пяти, – я мог испытывать благоговение, уважение, восхищение или угрызения совести, но я как будто был отрезан от них пеленой страха и застенчивости, смешанной с физическим отвращением. Люди часто готовы забыть физическое отвращение ребенка ко взрослому. Огромные размеры взрослых, их неуклюжие, застывшие тела, их грубая морщинистая кожа, их большие расслабленные веки, их желтые зубы и запахи заплесневелой одежды, пива, пота и табака, исходящие от них при каждом движении! Отчасти причина уродства взрослых в глазах ребенка заключается в том, что ребенок обычно смотрит снизу вверх, а немногие лица выглядят хорошо, если смотреть на них снизу. Кроме того, будучи свежим и незапятнанным, ребенок предъявляет невероятно высокие требования к коже, зубам и цвету лица.

Но самым большим препятствием является неправильное представление ребенка о возрасте. Ребенок вряд ли может представить себе жизнь после тридцати, и в оценке возраста людей он будет делать фантастические ошибки. Он будет думать, что двадцатипятилетнему человеку сорок, сорокалетнему шестьдесят пять и так далее. Таким образом, когда я влюбился в Элси, я принял ее за взрослую. Я встретил ее снова, когда мне было тринадцать, а ей, кажется, двадцать три; теперь она казалась мне женщиной средних лет, несколько вышедшей из лучших своих лет.

Ребенок думает о старении как о почти непристойном бедствии, которое никогда не случится с ним самим. Только детская жизнь и есть настоящая жизнь. Школьный учитель, который воображает, что мальчики его любят и ему доверяют, на самом деле не знает, что за его спиной они смеются над ним. Взрослый, который не кажется опасным, почти всегда кажется смешным.

* * *

Я основываю эти обобщения на том, что могу вспомнить о своих детских взглядах. Как ни коварна память, мне кажется, что это главное средство, которым мы располагаем, чтобы узнать, как работает детский ум. Только воскресив собственные воспоминания, мы можем осознать, насколько невероятно искажено детское видение мира.

Какой бы показалась мне сейчас школа Святого Киприана, если бы я мог увидеть ее такой, какой она была в 1915 году? Что я должен думать о Самбо и Флип, этих страшных, всемогущих монстрах? Я бы видел в них пару глупых, поверхностных, неэффективных людей, жадно карабкающихся по социальной лестнице, которая любому мыслящему человеку могла бы показаться находящейся на грани краха. Я бы боялся их не больше, чем боялся бы морской свинки. Кроме того, в те дни они казались мне фантастически старыми, тогда как – хотя в этом я не уверен – я полагаю, что они должны были быть несколько моложе, чем я теперь…

Ребенок и взрослый живут в разных мирах. Если это так, то мы не можем быть уверены, что школа, по крайней мере школа-интернат, уже не является для многих детей таким ужасным испытанием, как раньше. Уберите Бога, латынь, трость, классовые различия и сексуальные табу, но страх, ненависть, снобизм и непонимание все еще могут остаться. Понятно, что моей собственной главной проблемой было полное отсутствие чувства меры. Это заставляло меня мириться с безобразиями, верить нелепостям и терпеть мучения из-за того, что на самом деле не имело никакого значения.

Недостаточно сказать, что я был «глупым» и «должен был знать лучше». Оглянитесь в свое детство и подумайте о чепухе, в которую вы привыкли верить, и о пустяках, из-за которых вы могли страдать. Конечно, у моего собственного случая были свои индивидуальные вариации, но в основном это был случай бесчисленного множества других мальчиков. Слабость ребенка в том, что он начинает с чистого листа. Он не понимает и не ставит под сомнение общество, в котором живет, и благодаря его доверчивости другие люди могут воздействовать на него, заражая его чувством неполноценности и боязнью нарушить таинственные, страшные законы.

Может быть, все, что случилось со мной в Святом Киприане, могло произойти и в самой «просвещенной» школе, хотя, вероятно, и в более тонких формах. Однако в одном я совершенно уверен, а именно в том, что школы-интернаты хуже дневных школ. У ребенка больше шансов, когда святилище его дома находится рядом. И я думаю, что характерные недостатки английских высших и средних классов могут быть отчасти связаны с общепринятой до недавнего времени практикой отправлять детей из дома в возрасте девяти, восьми или даже семи лет…

Я никогда не возвращался в Святой Киприан. Встречи, обеды выпускников и тому подобное оставляют меня холодным, даже когда мои воспоминания дружеские. Я даже никогда не был в Итоне, где я был относительно счастлив, хотя однажды я проезжал через него в 1933 году и с интересом отметил, что, похоже, ничего не изменилось, за исключением того, что в магазинах теперь продаются радиоприемники.

Что касается школы Святого Киприана, то в течение многих лет я так глубоко ненавидел само ее название, что не мог смотреть на нее с достаточной отстраненностью, чтобы понять значение того, что со мной там произошло. В каком-то смысле только в последнее десятилетие я по-настоящему задумался о своих школьных годах, хотя память о них всегда преследовала меня. В наши дни, я думаю, на меня вряд ли произведет впечатление это место, если оно все еще существует. (Я помню, как несколько лет назад до меня дошел слух, что она сгорела.)

Если я войду внутрь и снова почувствую чернильно-пыльный запах большой классной комнаты, канифольный запах часовни, застойный запах купальни и холодный смрад уборных, я думаю, что я должен чувствовать только то, что неизменно чувствует человек при повторном посещении мест своего детства: какое все маленькое стало! Но в течение многих лет я едва ли смог бы смотреть на это снова. Теперь, однако, мое место вне этой школы навсегда. Ее магия больше не работает, и у меня не осталось даже достаточно враждебности, чтобы надеяться, что Флип и Самбо мертвы или что история о сожжении школы была правдой.

Больничный режим

(из очерка «Как умирают бедные»)

В 1929 году я несколько недель пролежал в больнице Х, в Пятнадцатом округе Парижа. Для начала меня, как водится, подвергли допросу третьей степени в регистратуре, где я, право, минут двадцать отвечал на разные вопросы, и лишь потом позволили пройти внутрь. Если вам приходилось когда-либо заполнять формуляры в любой из латинских стран, вы представляете себе, что это были за вопросы. В течение нескольких дней до того я пребывал в таком состоянии, что никак не мог соотнести показатели градусника по Реомюру с градусником по Фаренгейту, однако же знал, что температура у меня колеблется в районе ста трех градусов, так что к концу допроса на ногах мне стало держаться трудновато.

За моей спиной в ожидании таких же вопросов выстроилась небольшая очередь унылых пациентов с цветными узелками из платков в руках.

За допросом последовала помывка – обязательная процедура для вновь прибывших, точно так же, как в тюрьме или в работном доме. Одежду у меня забрали, и после того как я, весь дрожа, просидел несколько минут в ванне с теплой водой, едва доходившей мне до колен, выдали льняную ночную рубашку, короткий синий фланелевый халат – тапочек не было, не нашлось, как мне объяснили, моего размера – и вывели на свежий воздух. Дело происходило в феврале, вечером, а у меня была пневмония. Палата, куда мы направлялись, находилась в двухстах ярдах, и чтобы дойти до нее, предстояло пересечь весь больничный двор. Кто-то шедший впереди меня с фонарем оступился. Гравиевая дорожка была покрыта наледью, ветер наматывал полы рубахи на голые икры.

Войдя внутрь, я испытал странное ощущение, будто все здесь мне знакомо; откуда оно взялось, стало ясно позднее, ночью. Палата представляла собой вытянутое, с довольно низким потолком, скудно освещенное, наполненное гулом голосов помещение с кроватями в три ряда, на удивление близко расположенными друг к другу. Гнилостный, отдающий смрадом человеческих экскрементов воздух был в то же время слегка сладковат.

Ложась, я увидел почти напротив себя невысокого, с покатыми плечами шатена, сидевшего полуобнаженным на кровати, в то время как доктор и студент-практикант производили над ним какие-то непонятные манипуляции. Сначала доктор извлек из своего черного чемоданчика с десяток стаканчиков, похожих на винные бокалы, затем практикант, чтобы вытеснить воздух, последовательно совал в каждый горящую спичку, далее стаканчик приставляли к спине или к груди мужчины, и благодаря образовавшемуся внутри вакууму стаканчик присасывался, оставляя на коже огромные желтые волдыри.

Лишь какое-то время спустя я сообразил, что происходит: больному ставят банки; про такой способ лечения можно прочесть в старых учебниках по медицине, но я-то доныне смутно полагал, что он применяется только по отношению к лошадям.

На холоде температура у меня, наверное, снизилась, и я наблюдал за этой варварской процедурой несколько отрешенно и даже с известной долей зрительского интереса. Но уже в следующий момент доктор и студент подошли ко мне, рывком посадили и, не говоря ни слова, принялась лепить те же самые банки – даже не подумав их стерилизовать – на меня. Несколько жалких попыток сопротивления встретили такой же отклик, как если бы протест исходил от животного. Совершенно бесстрастная манера, с какой эти двое обрабатывали меня, производила сильное впечатление. В общей больничной палате я оказался впервые, как и не имел прежде опыта общения с врачами, которые работают молча, или, иначе говоря, не обращают на тебя как на человека ни малейшего внимания. В данном случае они просто поставили шесть банок, после чего сделали насечки на образовавшихся пузырях и повторили процедуру. Каждая банка высасывала чайную ложку черной крови.

Вновь ложась на койку, униженный, испытывающий омерзение, напуганный тем, что со мной сделали, я рассчитывал, что хотя бы теперь меня оставят в покое. Но нет. Предстояла очередная процедура – горчичники – судя по всему, такая же рутинная, как горячая ванна. Две подошедшие к моей кровати медсестры в несвежих халатах уже держали горчичники наготове и облепили ими мою спину плотно, словно смирительной рубашкой; тем временем несколько человек, расхаживавших по палате в рубашках и брюках, начали собираться вокруг моей койки, улыбаясь то ли насмешливо, то ли сочувственно.

Потом я узнал, что созерцание процедуры постановки горчичников является любимым времяпрепровождением пациентов. Обычно этими штуковинами больного обклеивают на четверть часа, и, конечно же, зрелище это довольно забавное, если ты сам не находишься внутри горчичной корки. Первые пять минут испытываешь свирепую боль, но тебе кажется, что стерпишь. На протяжении следующих пяти минут ощущение того, что вытерпеть это можно, покидает тебя, но сделать ты ничего не можешь, потому что горчичники прилеплены к спине. Для зрителей это самый захватывающий момент. А в последние пять минут наступает нечто вроде оцепенения. Сняв горчичники, сестры сунули мне под голову водонепроницаемую подушку, набитую льдом, после чего меня оставили-таки в покое. Спать я не спал, и, насколько мне помнится, это была единственная ночь в моей жизни – я имею в виду ночь, проведенную в постели, – когда мне вообще не удалось заснуть ни на минуту.

* * *

В первый час своего пребывания в больнице Х, как видим, я прошел через целый ряд разнообразных и противоречивых процедур, но первоначальная интенсивность лечения была заблуждением, потому что в целом тебя здесь практически вообще не лечат – хорошо ли, дурно ли, – за исключением тех случаев, когда болезнь в том или ином роде представляет врачебный интерес. В пять утра появились медсестры, разбудили пациентов и измерили им температуру, однако помыться не помогли. Если тебе хватит сил, помоешься сам, если нет – будешь зависеть от благорасположения кого-нибудь из ходячих больных. И утки, и жуткие на вид судна тоже приносили сами больные. В восемь раздали завтрак, именуемый на армейский манер la soupe. И это действительно был суп, жидкий овощной суп с плавающими в нем комками хлеба.

Ближе к полудню пришел высокорослый, вальяжный чернобородый врач в сопровождении ассистента и следовавшей за ними по пятам стайки студентов, но нас в палате было около шестидесяти, а врачу явно предстояло обойти еще и другие палаты. У иных кроватей он не останавливался ни разу за все дни моего пребывания, хотя порой вслед ему неслись умоляющие крики. В то же время, если у тебя была болезнь из тех, с которыми студентам хотелось познакомиться поближе, тебе обеспечивалось самое пристальное, хотя и специфическое внимание.

Скажем, я лично, представляя собой превосходный экземпляр человека, страдающего бронхиальной астмой, собирал порой у своей койки целую очередь молодых людей, жаждущих послушать мои легкие. Странное возникало при этом чувство – в том смысле странное, что при всем своем настойчивом стремлении овладеть профессией они, судя по всему, совершенно не воспринимали пациента как человеческую особь. Нелепое, быть может, сравнение, но, случалось, молодой студент, дождавшись своей очереди, подходил к тебе и, дрожа от возбуждения, начинал обращаться с тобой точно мальчик, получивший наконец в руки дорогую заводную игрушку. А затем – ухо за ухом, уши молодых людей, девушек, негров, прижимающиеся к твоей спине, эстафета пальцев, сосредоточенно, но неловко выстукивающих тебя, и никто, буквально никто не перекинется с тобой ни словом и не посмотрит в лицо. Как дармовой пациент в стандартной больничной одежде ты представляешь собой прежде всего наглядное пособие – я не противился, но так к этому и не привык.

По прошествии нескольких дней я оправился достаточно для того, чтобы принимать сидячее положение и рассматривать других пациентов. В палате со спертым воздухом и узкими кроватями, примыкающими одна к другой так тесно, что можно было без труда прикоснуться к руке соседа, лежали больные, страдающие от самых различных недугов, за исключением, думаю, особенно заразных. Моим соседом справа оказался маленького роста рыжеволосый сапожник, у которого одна нога была короче другой, привыкший возвещать о смерти кого-либо из пациентов (а это случалось не раз, и мой сосед всегда узнавал об очередной смерти первым) посвистыванием в мою сторону, объявлением: «Numero 43» (или какой там это был номер) и закидыванием рук за голову.

Сапожник тяжелыми хворями не мучился, но на других кроватях, во всяком случае в поле моего зрения, разыгрывались серьезные трагедии, и люди испытывали чудовищные боли. На кровати, изножье которой упиралось в изножье моей, лежал, пока не умер (как это произошло, я не видел – его переложили на другую кровать), маленький, весь иссохший мужчина, страдавший не знаю уж какой именно болезнью, но вся его кожа была настолько чувствительна, что любое прикосновение, будь это даже простыня или одеяло, заставляло его кричать от боли. Хуже всего ему было, когда он мочился, что давалось ему с огромным трудом. Сестра приносила ему утку и долго стояла у кровати, посвистывая, как грумы свистят лошадям, пока наконец, мучительно выдохнув: «Je pisse», он не принимался за дело.

На соседней с ним кровати лежал тот самый шатен, которому на моих глазах ставили банки, – он постоянно харкал кровавой слизью. Моим соседом слева был высокий, вялый на вид молодой человек, которому через определенные промежутки времени вводили в спину трубку и через нее из какого-то внутреннего органа выкачивали невероятное количество пенящейся жидкости.

На следующей койке умирал ветеран войны 1870 года, благообразный седобородый старик, вокруг кровати которого на протяжении всего разрешенного для посещений времени сидели, точно вороны на ветках, четверо пожилых родственниц, явно деливших в уме скудное наследство.

На кровати напротив, во втором от прохода ряду, лежал пожилой лысый мужчина с обвисшими усами и сильно распухшими лицом и телом, мучившийся каким-то заболеванием, вынуждавшим его почти непрерывно мочиться. Рядом с его кроватью постоянно стоял стеклянный мочеприемник. Однажды его пришли навестить жена и дочь. При их появлении обрюзгшее лицо больного вдруг осветилось радостной улыбкой, и когда дочь, миловидная девушка лет двадцати, подошла к постели, я заметил, как его ладонь медленно выползает из-под одеяла. Мне показалось, что я уже вижу последующие телодвижения: девушка опускается у кровати на колени, и старик кладет ей ладонь на голову – благословение умирающего. Но нет – он просто передал ей утку, которую она тут же опорожнила, вылив содержимое в мочеприемник.

Кроватях в десяти от меня лежал с циррозом печени Numero 57 – именно таким, кажется, был его номер. Все в палате знали его в лицо, потому что время от времени он становился наглядным пособием для занятий по медицине. Дважды в неделю, во второй половине дня, рослый, мрачного вида врач читал лекции студентам здесь, в больнице, и не раз и не два Numero 57 вывозили на чем-то вроде каталки на середину палаты, и врач задирал на нем ночную рубашку, начинал пальпировать большую мягкую опухоль на животе больного – надо полагать, в этой зоне и находилась его пораженная печень – и важно пояснял, что этот недуг – последствие алкоголизма, более всего распространенный в странах, где пьют много вина.

Как правило, пациенту он не говорил ни слова, не улыбался, не кивал и вообще вел себя так, словно его здесь не было. Излагая свои мысли в манере чрезвычайно строгой и четкой, он водил ладонями по его истощенному телу, иногда переворачивая его на живот и обратно, примерно так, как женщины орудуют скалкой. Нельзя сказать, что Numero 57 имел что-то против. Он явно был больничным старожилом, привычно участвовал в лекциях в качестве наглядного пособия, а его печень давно уже ждала своего места среди экспонатов какой-нибудь кунсткамеры. Полностью равнодушный к тому, что о нем говорят, он лежал, тупо уставившись в потолок бесцветными глазами и позволяя врачу демонстрировать себя, как образец старинного фарфора. Это был мужчина лет шестидесяти, чудовищно скукожившийся. Пергаментно-бледное лицо сморщилось настолько, что размерами не превосходило кукольное.

* * *

Однажды утром мой сосед-сапожник, выдернув из-под головы подушку, разбудил меня еще до прихода медсестер. «Numero 57!» – и он воздел руки над головой. В палате было достаточно светло, чтобы различать предметы вокруг, и я увидел, что старый Numero 57 лежит, съежившись, на боку, а голова его, повернутая в мою сторону, свешивается с кровати. Он умер ночью, когда в точности, не знал никто. Подошедшие вскоре медсестры восприняли известие о его смерти безучастно и занялись своим делом. По прошествии долгого времени, часа или более, по палате, тяжело стуча деревянными башмаками, промаршировали, плечом к плечу, как солдаты, еще две сестры и накрыли тело простыней с четырьмя узлами по краям, но унесли его еще позже. При более ярком освещении я успел получше разглядеть Numero 57. Для этого даже специально повернулся на бок.

Как ни странно, это был первый увиденный мной покойник-европеец. Мертвых мне видеть доводилось, но это всегда были азиаты и, как правило, жертвы насилия. Глаза Numero 57 были открыты, рот тоже, лицо искажено гримасой боли. Что произвело на меня наибольшее впечатление, так это белизна его лица. Оно и при жизни было бледным, но сейчас мало чем отличалось по цвету от простыни. Чем пристальнее я вглядывался в это крохотное сморщенное личико, тем сильнее меня поражало то, что эти отталкивающие останки, ожидающие, чтобы их увезли на каталке и бросили на холодную плиту в анатомичке, являли собой результат «естественной» смерти – того, о чем мы просим бога в молитвах. Ну вот, подумалось мне, вот что ждет и тебя через двадцать, тридцать, сорок лет: вот как умирают те, кому повезло, те, кто дожил до старости.

Разумеется, жить каждому хочется, на самом деле и живешь-то только из страха смерти, но сейчас мне кажется – как казалось и тогда, – что лучше умереть насильственной смертью и не слишком старым. Толкуют об ужасах войны, но какое оружие, придуманное человеком, по жестокости своей хотя бы приближается к обычным болезням? «Естественная» смерть, почти по определению, предполагает нечто медленное, дурно пахнущее и болезненное. Но и при этом имеет значение, где умираешь – у себя дома или в общественном заведении. Взять хоть эту старую развалину, этого несчастного, который только что угас, как мигнувшая напоследок догоревшая свеча: он был настолько безразличен всем, что никто даже не подошел к его смертному одру. Это всего лишь номер, а теперь еще «объект» для скальпелей в руках студентов-медиков. Какая мерзость – смерть у всех на глазах, в таком месте, как это!

В больнице Х, как я уже говорил, кровати примыкали друг к другу вплотную, не разделенные ширмами. Представьте себе, например, что значит умереть, как тот человечек, что лежал в футе от меня, тот самый, что кричал от боли при прикосновении постельного белья. Рискну предположить, что его последними услышанными словами были «Je pisse!». Возможно, умирающих такие вещи не волнуют – по крайней мере таков будет стандартный комментарий; и тем не менее они часто пребывают в более или менее здравом уме до последнего или почти последнего дня своей жизни.

В общих палатах больниц видишь ужасы, какие вряд ли увидишь в кругу людей, которым удается умереть у себя дома, – словно определенные болезни поражают только неимущих. Однако же остается фактом то, что ни в какой английской больнице не столкнешься с тем, чему я стал свидетелем в больнице Х. К примеру, люди, умирающие, будто животные, когда никто к тебе не подойдет, не встанет рядом, никого ты не интересуешь, когда твою смерть даже никто не заметит до самого утра, – а такое случилось на моих глазах не раз и не два.

В Англии с подобным, конечно, не столкнешься и уж точно не увидишь труп, лежащий на глазах у других больных. Вспоминаю, как однажды в одной сельской больнице в Англии во время полдника скончался пациент, и хотя было нас в палате всего шестеро, сестры так умело справились со своим делом, что узнали мы о смерти соседа лишь после окончания чаепития – к нашему возвращению в палату его тело уже унесли. Благо, которое есть у нас в Англии и которое мы, возможно, недооцениваем, – большой штат хорошо обученных и по-армейски дисциплинированных медсестер. Да, конечно, наши медсестры не слишком умны, они могут гадать на кофейной гуще, носить значки с изображением флага Британской империи и выставлять на каминной доске фотографии королевы, но они хотя бы не позволят тебе лежать неумытым и мучающимся от запора просто потому, что им лень пошевелиться.

Потом, в военных госпиталях республиканской Испании, мне приходилось встречаться с медсестрами, настолько невежественными, что они и температуру-то толком не умели измерить. Не увидишь в английских больницах и такой грязи, как в больнице Х. По прошествии некоторого времени, когда я оправился настолько, что сам мог дойти до ванной, я обнаружил там огромный мусорный ящик, в который выбрасывали остатки еды и грязное больничное белье, а деревянные стенные панели там кишели сверчками.

* * *

Достаточно окрепнув, чтобы держаться на ногах и получив назад свою одежду, я не стал ожидать окончания назначенного мне срока лечения и официальной выписки и бежал из больницы. Бежал не столько от варварского лечения, сколько от мрачности и наготы самой больницы, от ее тошнотворных запахов и главным образом от всей ее атмосферы, которая до сих пор хранится в моей памяти как нечто уникальное. Меня положили туда, потому что больница находилась в округе, где я жил, и, только оказавшись в ней, я узнал, что она пользуется весьма дурной репутацией.

Год или два спустя известная мошенница мадам Ано, заболевшая во время следствия, попала в больницу Х и, проведя там несколько дней, сумела обвести вокруг пальца охрану, бежала, взяла такси и вернулась в тюрьму, объяснив, что там условия содержания лучше. Не сомневаюсь, что даже в то время больница Х была не типична для Франции. Но пациенты – почти все рабочие – на удивление легко мирились с теми условиями. Иные вроде бы даже находили их вполне сносными, например те двое, что оказались бродягами-симулянтами, которым больница представлялась удобным местом, где можно провести зиму. Медсестры смотрели на это сквозь пальцы, потому что симулянтов можно было использовать как подсобную рабочую силу. Но преобладало все же иное отношение: конечно, это мерзкое место, но чего, собственно, можно ожидать?

Никто не считал удивительным то, что людей будят в пять утра, а затем в течение трех часов заставляют ждать жидкого супа на завтрак, или что больные умирают, никого не имея рядом, или даже то, что обратят на тебя внимание или нет, зависит от того, попадешься ли ты на глаза совершающему обход врачу. Они привыкли, что больницы именно таковы. Если ты серьезно заболел и у тебя не хватает денег, чтобы лечиться дома, остается лишь лечь в больницу, а уж попав туда, мириться с грубостью и неудобствами, как миришься с ними на военной службе. Но больше всего меня поразила устойчивая вера в правдивость старых историй, которые в Англии в наше время почти выветрились из памяти, например рассказов о врачах, кромсающих человеческое тело из чистого любопытства либо находящих занятным начинать операцию, не дожидаясь, пока ты до конца «вырубишься». Рассказывали мрачные истории про операционные, находившиеся будто бы сразу за ванной комнатой. Говорили, что оттуда доносились душераздирающие вопли.

Я лично не видел и не слышал ничего, что подтверждало бы правдивость подобных историй, и не сомневаюсь, что все это выдумки, хотя лично наблюдал, как двое студентов-медиков убили или почти убили шестнадцатилетнего подростка (когда я выписывался из больницы, он казался умирающим, но не исключаю, что потом все же встал на ноги) в результате чрезвычайно рискованного эксперимента, который они, скорее всего, не отважились бы поставить на платном пациенте.

Старожилы еще помнят, что в Лондоне верили, будто пациентов иных крупных лондонских больниц убивали ради извлечения органов, необходимых для научных исследований. В больнице Х я таких историй не слышал, но, думаю, кое-кто из ее пациентов нашел бы их вполне правдоподобными. Ибо это была одна из тех больниц, в которых каким-то образом удалось сохранить если не методы лечения, то атмосферу ХIХ века, и именно в этом заключена их особенность.

На протяжении последних пятидесяти или около того лет в отношениях между врачом и пациентом произошел крупный сдвиг. Перелистайте любую книгу, появившуюся в первой половине ХIХ столетия, и вы убедитесь, что в ту пору больница повсеместно считалась чем-то вроде тюрьмы, более того, тюрьмы старого типа – темницы. Больница – средоточие мерзости, мучений, смерти, нечто вроде преддверия могилы. Никто из более или менее здравомыслящих людей даже не подумал бы пойти туда лечиться. А если говорить о самом начале минувшего века, когда медицинская наука, не достигнув особых успехов, стала более агрессивной, чем прежде, то обыватели смотрели и на сам процесс лечения с ужасом и отвращением. Хирургия же в особенности воспринималась не более чем особо изощренной формой садизма, а занятия анатомией, которые, как считалось, были возможны только при содействии похитителей трупов, даже путали с некромантией. На основе литературы ХIХ века можно составить целую библиотеку книг ужасов, связанных с врачами и больницами. Вспомните хоть беднягу Георга Третьего, этого слабоумного, взывавшего к милосердию, стоило ему увидеть хирургов, намеревавшихся «пустить ему кровь и ждать, пока он не испустит дух»! Вспомните полевые госпитали в «Войне и мире» или, допустим, устрашающее описание ампутации конечностей в «Белом бушлате» Мелвилла.

Быть может, наиболее красноречиво антихирургическая традиция выражена в поэме Теннисона «Детская больница», являющей собой по существу документ дохлороформовой эпохи, хоть и написана она была уже в 1880 году. Более того, в подтверждение картины, нарисованной в этой поэме, можно сказать многое. Стоит представить себе, какой должна была быть операция без анестезии, какой она в действительности была, недаром завоевав самую дурную славу, и трудно не заподозрить в низменных мотивах людей, которые занимались этим ремеслом. Ибо все эти кровавые ужасы, которые столь жадно предвкушали студенты-медики, были, по правде говоря, более или менее бесполезны: пациент, сумевший пережить болевой шок, как правило, все равно умирал от гангрены, и такой исход считался вполне закономерным. Даже в наше время можно встретить врачей, чьи мотивы представляются весьма сомнительными. Любой, кому случалось часто болеть или слышать, как разговаривают между собой студенты-медики, поймет, что я имею в виду. Но так или иначе, появление анестезирующих средств стало одним поворотным пунктом в медицине, а средств дезинфекции – другим. Сейчас, наверное, во всем мире не увидишь сцены, подобной той, что описана в «Легенде о Сан-Микеле», где зловещего вида хирург в цилиндре, сюртуке и накрахмаленной рубашке, забрызганной кровью и гноем, режет подряд несколько пациентов одним и тем же ножом и сваливает удаленные части тела в кучу возле стола. Больше того, национальное страховое агентство по здравоохранению отказалось, хоть и не до конца, от представления о рабочем как о нищем, практически не заслуживающем медицинского ухода. Еще в первые десятилетия нынешнего века в крупных больницах удаляли зубы без анестезии. Человек не платит, так с какой стати давать ему обезболивающее – таков был подход. Сейчас он тоже изменился.

И все же любой институт сохраняет и всегда будет сохранять некую живучую память о собственном прошлом. Казарму до сих пор преследует призрак Киплинга, а в работный дом трудно войти, не вспомнив об «Оливере Твисте». Поначалу больницы возникали как некое подобие импровизированных помещений, где кончают свои дни прокаженные и другие больные; затем они превратились в места, где студенты-медики осваивали профессию, используя в качестве учебного материала тела бедняков. Даже в наши дни, глядя на характерные в своей унылости архитектурные формы больниц, смутно улавливаешь отголоски их истории.

Я далек от того, чтобы жаловаться на уход в больницах Англии, где мне доводилось лежать, но твердо знаю, что живет в людях укорененный инстинкт, заставляющий по возможности держаться от них подальше, особенно если это больницы бесплатные. Независимо от того, законно это или нет, представляется несомненным, что в ситуации, когда выбор у тебя лишь один: «следовать правилам или убираться вон», ты в большой степени утрачиваешь контроль за своим лечением, не говоря уж об уверенности, что над тобой не будут проделывать всякого рода смелые опыты. И это большое везение – умереть в собственной постели, хотя еще лучше умереть на ходу.

Пусть к тебе относятся со всевозможным вниманием, пусть врачи – мастера своего дела, смерть в больнице всегда будет отягощена какими-нибудь дурными, отталкивающими обстоятельствами, какими-нибудь деталями, пусть даже настолько мелкими, что о них говорить не стоит, однако же оставляющими по себе исключительно тяжелые воспоминания, – всем тем, что возникает из-за спешки, тесноты и полной безликости того места, где каждый день люди умирают в окружении незнакомцев.

Воспоминания о войне

(из очерка «Оглядываясь на испанскую войну»)

Прежде всего физические воспоминания, звуки, запахи и поверхности вещей.

Одно из важнейших переживаний войны – никогда не убежать от отвратительных запахов человеческого происхождения. Уборные – заезженная тема в военной литературе, и я бы не упоминал о них, если бы уборная в наших казармах не внесла свой вклад в разрушение моих собственных иллюзий относительно гражданской войны в Испании. Уборная латинского типа, в которой нужно сидеть на корточках, и в лучшем случае достаточно плоха, но она еще была сделана из какого-то полированного камня, такого скользкого, что трудно было удержаться на ногах.

Теперь у меня в памяти много других отвратительных вещей, но я думаю, что именно эти уборные впервые натолкнули меня на мысль, которая так часто повторяется: «Вот мы, солдаты революционной армии, защищаем демократию от фашизма, и подробности нашей жизни столь же грязны и унизительны, как и в тюрьме, не говоря уже о буржуазной армии». Позднее это впечатление усилилось и многими другими вещами, например скука и животный голод окопной жизни, жалкие интриги из-за объедков, подлые, ноющие ссоры, которым предаются измученные недосыпанием люди.

Неотъемлемый ужас армейской жизни (кто был солдатом, тот знает, что я имею в виду под ужасом армейской жизни), почти не зависит от характера войны, в которой вам довелось сражаться. Дисциплина, например, в конечном счете одинакова во всех армиях. Приказы должны выполняться, отношения между офицером и солдатом должны быть отношениями вышестоящего и нижестоящего.

Картины войны, показанные в таких книгах, как «На Западном фронте без перемен», по существу верны. Пули, больно, трупы воняют, мужчины под обстрелом часто так пугаются, что мочат штаны. Это правда, что социальный фон, из которого рождается армия, будет определять ее подготовку, тактику и общую эффективность, а также то, что осознание своей правоты может поддерживать моральный дух, хотя это больше влияет на гражданское население, чем на войска. (Люди забывают, что солдат где-нибудь вблизи линии фронта обычно слишком голоден, или напуган, или замерз, или, главное, слишком устал, чтобы беспокоиться о политических причинах войны.) Но законы природы не останавливаются на время. Вошь есть вошь, а бомба есть бомба, даже если дело, за которое ты борешься, оказывается справедливым.

Что касается народной массы, то необычайные перепады мнений, которые происходят в наши дни, эмоции, которые можно включать и выключать, как кран, являются результатом газетного и радиогипноза. В интеллигенции они проистекают скорее из-за денег и простой физической безопасности. В данный момент они могут быть «за войну» или «против войны», но в любом случае в их сознании нет реалистичной картины войны.

Мы стали слишком цивилизованными, чтобы понять очевидное. Ибо правда очень проста. Чтобы выжить, часто приходится драться, а чтобы драться, приходится пачкать себя. Война – это зло, и часто это меньшее из зол. Взявшие меч погибнут от меча, а не взявшие меч погибнут от зловонных болезней. Тот факт, что такую банальность стоит записать, показывает, что сделали с нами годы рантье-капитализма.

* * *

В связи с тем, что я только что сказал, сноска о зверствах.

У меня мало прямых свидетельств о зверствах гражданской войны в Испании. Я знаю, что некоторые из них были совершены республиканцами, а гораздо больше (они продолжаются до сих пор) – фашистами. Но что поразило меня тогда и поражает до сих пор, так это то, что в зверства верят или не верят исключительно на основании политических пристрастий. Каждый верит в зверства врага и не верит в зверства своей стороны, даже не удосужившись изучить доказательства. Недавно я составил таблицу зверств за период с 1918 года по настоящее время; не было года, чтобы где-нибудь не происходили зверства, и едва ли был хоть один случай, когда левые и правые верили в одни и те же истории одновременно. И что еще более странно, в любой момент ситуация может внезапно измениться, и вчерашняя история о зверствах может стать нелепой ложью только потому, что политический ландшафт изменился.

Но, к сожалению, правда о зверствах намного хуже того, что о них лгут и превращают в пропаганду. Правда в том, что зверства случаются. Тот факт, который часто приводится как повод для скептицизма, – что одни и те же ужасные истории появляются на одной войне за другой, – делает более вероятным, что эти истории правдивы. Очевидно, это широко распространенные фантазии, и война дает возможность претворить их в жизнь.

Когда думаешь о жестокости, убожестве и тщетности войны, всегда возникает соблазн сказать: «Одна сторона хуже другой. Я нейтрален». На практике, однако, нельзя быть нейтральным, и вряд ли найдется такая вещь, как война, в которой не имеет значения, кто победит. Почти всегда одна сторона более или менее выступает за прогресс, другая – более или менее за реакцию.

* * *

Я никогда не думаю об испанской войне без двух воспоминаний. На одной – больничная палата в Лериде и довольно грустные голоса раненых милиционеров, поющих какую-то песню с припевом, заканчивающимся:

«Una resolucion,

Luchar hast’ al fin!»

Ну, они боролись до конца, все в порядке. В течение последних восемнадцати месяцев войны республиканские армии, должно быть, сражались почти без сигарет и с очень небольшим количеством продовольствия. Даже когда я покинул Испанию в середине 1937 года, мяса и хлеба было мало, табак был редкостью, кофе и сахар были почти недоступны.

Другое воспоминание связано с итальянским ополченцем, который пожал мне руку в караульном помещении в тот день, когда я присоединился к ополчению. Когда вспомню – о, как живо! – его ветхий мундир и свирепое, жалкое, невинное лицо, сложные побочные вопросы войны как бы меркнут, и я ясно вижу, что сомнений в том, кто прав, по крайней мере не было. Несмотря на журналистскую ложь, центральным вопросом войны была попытка таких людей завоевать достойную жизнь, которая, как они знали, была их неотъемлемым правом.

Трудно думать о вероятном конце этого человека без горечи. Он был, вероятно, троцкистом или анархистом, а в специфических условиях нашего времени, когда таких людей не убивает гестапо, их обычно убивает ГПУ.

Лицо этого человека, которое я видел всего минуту или две, остается передо мной как своего рода визуальное напоминание о том, чем на самом деле была война. Он символизирует для меня цвет европейского рабочего класса, затравленного полицией всех стран, людей, которые заполняют братские могилы на полях сражений в Испании и сейчас, в количестве нескольких миллионов, гниют в каторжных лагерях.

Все, что требует рабочий человек, – это то, без чего человеческая жизнь вообще невозможна. Достаточно еды, свобода от навязчивого ужаса безработицы, знание того, что у ваших детей будут хорошие шансы, купание раз в день, стирание белья достаточно часто, крыша, которая не протекает, и достаточно короткий рабочий день, чтобы оставить вас с небольшим количеством энергии, когда день будет окончен.

Я не утверждаю, и я не знаю, кто утверждает, что это что-то решит само по себе. Просто лишения и грубый труд должны быть упразднены, прежде чем можно будет заняться реальными проблемами человечества. Главной проблемой нашего времени является упадок веры в личное бессмертие, и с ней нельзя справиться, пока средний человек либо трудится, как вол, либо дрожит от страха перед тайной полицией.

Как правы рабочие классы в своем «материализме»! Как правильно они понимают, что живот предшествует душе не по шкале ценностей, а по времени! Поймите это, и тот долгий ужас, который мы переживаем, станет по крайней мере внятным. Все соображения, которые могут заставить человека колебаться, – все это меркнет, и остается только борьба постепенно пробуждающегося простого народа против господ имущества и их наемных лжецов и бездельников.

Вопрос очень простой. Должны ли люди, подобные этому итальянскому солдату, жить достойной, вполне человеческой жизнью, которая теперь технически достижима, или нет? Будет ли простой человек брошен обратно в грязь или нет? Я сам верю, – может быть, без достаточных оснований, – что простой человек рано или поздно выиграет свою борьбу, но я хочу, чтобы это произошло раньше, а не позже – где-то в ближайшие сто лет, скажем, а не где-то в ближайшие десять тысяч лет…

Я никогда больше не видел итальянского милиционера и не узнал его имени. Можно считать вполне определенным, что он мертв.

Мы и они

(из очерка «Марракеш»)

Когда труп проносят мимо, мухи облаком покидают ресторанный столик и устремляются за ним, но через несколько минут возвращаются.

Что действительно привлекает мух, так это то, что трупы здесь никогда не кладут в гробы, их просто заворачивают в кусок тряпки и несут на грубых деревянных носилках на плечах четырех друзей. Когда друзья добираются до места захоронения, они вырубают продолговатую яму фута или двух глубиной, сбрасывают в нее тело и набрасывают немного высохшей комковатой земли, похожей на битый кирпич. Ни надгробия, ни имени, ни какого-либо опознавательного знака. Могильник – это всего лишь огромная пустошь бугристой земли, похожая на заброшенную строительную площадку. Через месяц-два уже никто не может точно сказать, где похоронены его собственные родственники.

Когда ты идешь по такому городу – двести тысяч жителей, из которых не менее двадцати тысяч не имеют буквально ничего, кроме лохмотьев, в которых они стоят, – когда видишь, как люди живут, а еще больше, как легко они умирают, всегда трудно поверить, что ты ходишь среди людей. Все колониальные империи в действительности основаны на этом факте. У людей смуглые лица – к тому же их так много! Действительно ли они такой же плоти, как и мы? У них вообще есть имена? Или они просто разновидность недифференцированного коричневого вещества?..

Когда вы проходите через еврейские кварталы, вы получаете некоторое представление о том, какими, вероятно, были средневековые гетто. При мавританских правителях евреям разрешалось владеть землей только в определенных ограниченных районах, и после столетий такого обращения они перестали беспокоиться о перенаселенности. Ширина многих улиц значительно меньше шести футов, в домах совершенно нет окон, а дети с больными глазами толпятся повсюду в невероятных количествах, словно тучи мух. По центру улицы обычно течет небольшая речка мочи.

На базаре огромные семьи евреев, все одетые в длинные черные халаты и маленькие черные тюбетейки, работают в темных, кишащих мухами будках, похожих на пещеры. Плотник сидит, скрестив ноги, за доисторическим токарным станком, молниеносно поворачивая ножки стула. Он направляет долото левой ногой, и из-за того, что он всю жизнь сидит в этом положении, его левая нога деформирована. Рядом с ним его шестилетний внук уже приступает к более простым задачам.

Я как раз проходил мимо лавок медников, когда кто-то заметил, что я закуриваю сигарету. Мгновенно из темных нор со всех сторон хлынули евреи, многие из них старые деды с развевающимися седыми бородами, все требовали папиросы. Даже слепой где-то в глубине одной из будок услышал шорох сигарет и вылез наружу, шаря рукой в воздухе. Примерно за минуту я израсходовал всю пачку. Никто из этих людей, я полагаю, не работает меньше двенадцати часов в день, и каждый из них смотрит на сигарету как на более или менее невозможную роскошь.

Поскольку евреи живут автономными общинами, они занимаются теми же ремеслами, что и арабы, за исключением сельского хозяйства. Продавцы фруктов, гончары, серебряных дел мастера, кузнецы, мясники, кожевники, портные, водоносы, нищие, носильщики – куда ни глянь, никого, кроме евреев, не увидишь. На самом деле их тринадцать тысяч, и все они живут на площади в несколько акров.

Вы слышите обычные темные слухи о евреях не только от арабов, но и от европейцев.

– Да, mon vieux, у меня отняли работу и отдали ее еврею. Евреи! Они настоящие правители этой страны, знаете ли. У них все деньги. Они контролируют банки, финансы – все.

– Но, – сказал я, – разве это не факт, что средний еврей – чернорабочий, работающий примерно за пенни в час?

– Ах, это только для вида! Они все ростовщики на самом деле. Они хитрые, евреи…

Все люди, работающие руками, отчасти невидимы, и чем важнее работа, которую они выполняют, тем менее они заметны. Тем не менее белая кожа всегда довольно бросается в глаза. В Северной Европе, когда вы видите рабочего, вспахивающего поле, вы, вероятно, бросаете на него второй взгляд. В жаркой стране, где-нибудь к югу от Гибралтара или к востоку от Суэца, ты рабочего даже не видишь. В тропическом пейзаже бросается в глаза все, кроме людей. Крестьянин того же цвета, что и земля, и на него гораздо менее интересно смотреть.

Только из-за этого голодающие страны Азии и Африки считаются туристическими курортами. Никому и в голову не придет устраивать дешевые поездки в бедствующие районы. Но там, где люди имеют коричневую кожу, их бедности просто не замечают. Что значит Марокко для француза? Апельсиновая роща или работа на государственной службе. Или англичанина? Верблюды, замки, пальмы, иностранные легионеры, медные подносы и бандиты. Наверное, можно было бы жить здесь годами, не замечая, что для девяти десятых людей реальность жизни – это бесконечная, непосильная борьба за то, чтобы выжать немного еды из эродированной почвы…

Но вот я вижу, как идут негры – длинная, пыльная колонна, пехота, винтовочные батареи, потом еще пехота, всего четыре или пять тысяч человек, петляя по дороге, с топотом сапог и лязгом железных колес.

Это сенегальцы, самые черные негры в Африке, такие черные, что иногда трудно разглядеть, откуда у них на шее начинаются волосы. Их роскошные тела были спрятаны в просторную форму цвета хаки, ноги втиснуты в сапоги, похожие на деревянные бруски. Было очень жарко, и люди прошли долгий путь. Они согнулись под тяжестью своих рюкзаков, а их удивительно чувствительные черные лица блестели от пота.

Когда мимо проходил высокий, очень молодой негр, он обернулся и поймал мой взгляд. Но взгляд, который он бросил на меня, был совсем не таким, каким можно было ожидать. Не враждебный, не презрительный, не угрюмый, даже не любознательный. Это был застенчивый негритянский взгляд с широко открытыми глазами, который на самом деле выражал глубокое уважение. Этот несчастный мальчишка, гражданин Франции, которого вытащили из леса, чтобы мыть полы и болеть сифилисом в гарнизонных городках, на самом деле испытывает чувство благоговения перед белой кожей. Его учили, что белая раса – его хозяева, и он до сих пор в это верит.

Но есть одна мысль, которая посещает каждого белого человека, когда он видит марширующую черную армию. «Сколько еще мы можем шутить над этими людьми? Сколько времени пройдет, прежде чем они повернут свои пушки в другом направлении?»

У каждого белого человека где-то в голове засела эта мысль. Это было и у меня, и у других зрителей, и у офицеров на своих потных конях, и у белых унтер-офицеров, марширующих в строю. Это был своего рода секрет, который мы все знали, но были слишком умны, чтобы рассказать; только негры этого не знали.

Повешение

Это было в Бирме, промозглым утром из-за дождей. Болезненный свет косо скользил по высоким стенам во двор тюрьмы. Мы ждали снаружи камер для смертников – ряда сараев с двойными решетками, похожими на маленькие клетки для животных. Каждая камера имела размеры примерно десять на десять футов и была совершенно пустой внутри, если не считать нары и кувшин с питьевой водой. В некоторых из них у внутренних решеток сидели на корточках темнокожие молчаливые мужчины. Это были осужденные, которых должны были повесить в ближайшие неделю или две.

Одного заключенного вывели из камеры. Это был индус, тщедушный человечек с бритой головой и туманными влажными глазами. У него были густые, торчащие усы, нелепо большие для его тела, как у комического человека в фильмах. Шесть высоких индейских надзирателей охраняли его и готовили к виселице. Двое из них стояли рядом с винтовками и примкнутыми штыками, в то время как другие надели на него наручники, пропустили через наручники цепь и прикрепили ее к своим ремням. Они столпились вокруг него очень близко, всегда держась за него руками в осторожной, ласковой хватке, как будто все время ощупывая его, чтобы убедиться, что он здесь. Это было похоже на то, как если бы человек держал рыбу, которая еще жива и может прыгнуть обратно в воду. Но он стоял, совершенно не сопротивляясь, безвольно поддавая руки веревкам, как будто едва замечая, что происходит.

Пробило восемь часов, и из дальней казармы донесся звон горна, уныло тонкий во влажном воздухе. Начальник тюрьмы, стоявший в стороне от нас, угрюмо тыкая палкой в гравий, на звук поднял голову. Это был армейский врач с седыми усами и грубым голосом.

– Ради бога, поторопись, Фрэнсис, – раздраженно сказал он. – К этому времени этот человек должен был быть уже мертв. Вы еще не готовы?

Франциск, главный тюремщик, толстый дравидец в белом тренировочном костюме и золотых очках, махнул черной рукой.

– Да, сэр, да, сэр, – пробормотал он. – Все подготовлено. Палач ждет.

– Ну, тогда марш. Заключенные не смогут позавтракать, пока эта работа не будет окончена.

Мы отправились к виселице. Два надзирателя шли по обе стороны от заключенного, держа винтовки наизготовку; двое других шли впритык к нему, хватая его за руку и за плечо, как бы одновременно толкая и поддерживая его. Остальные, магистраты и им подобные, последовали за ними.

До виселицы оставалось метров сорок. Я смотрел на голую смуглую спину заключенного, марширующего передо мной. Он шел неуклюже со связанными руками, но довольно уверенно, той подпрыгивающей походкой индийца, который никогда не распрямляет колени. При каждом шаге его мускулы аккуратно вставали на место, прядь волос на голове прыгала вверх и вниз, ноги отпечатывались на мокром гравии. А однажды, несмотря на мужчин, схвативших его за каждое плечо, он слегка отступил в сторону, чтобы не попасть в лужу на тропе.

Любопытно, но до этого момента я никогда не понимал, что значит уничтожить здорового, сознательного человека. Когда я увидел, как узник отступил в сторону, чтобы избежать лужи, я увидел тайну, невыразимую неправильность обрыва жизни, когда она в самом разгаре. Этот человек не умирал, он был жив, как и мы. Все органы его тела работали – кишечник переваривал пищу, обновлялась кожа, росли ногти, формировались ткани – все трудилось в торжественном дурачестве. Его глаза видели желтый гравий и серые стены, а мозг все еще помнил, предвидел, рассуждал – рассуждал даже о лужах. Он и мы были группой людей, идущих вместе, видящих, слышащих, чувствующих, понимающих один и тот же мир; и через две минуты один из нас исчезнет – одним разумом меньше, одним миром меньше.

Виселица стояла в маленьком дворике, отделенном от основной территории тюрьмы и заросшем высокой колючей травой. Возле ждал палач, седовласый каторжник в белом тюремном мундире. Когда мы вошли, он приветствовал нас, раболепно пригнувшись. По слову Франциска двое надзирателей, сжав заключенного крепче, чем когда-либо, наполовину повели, наполовину подтолкнули его к виселице и неуклюже помогли взобраться по лестнице. Затем взобрался палач и закрепил веревку на шее заключенного.

Мы стояли и ждали в пяти ярдах от него. Надзиратели образовали круг вокруг виселицы. А потом, когда петлю закрепили, узник стал взывать к своему богу. Это был высокий, повторяющийся крик, не настойчиво и боязливо, как молитва или крик о помощи, а ровно, ритмично, почти как звон колокола. Палач достал небольшой хлопчатобумажный мешочек, похожий на мешок для муки, и натянул его на лицо заключенного.

Затем палач спустился и встал наготове, держа рычаг. Казалось, прошли минуты. Равномерный приглушенный плач заключенного продолжался и продолжался, не колеблясь ни на мгновение. Управляющий, положив голову на грудь, медленно тыкал палкой в землю; может быть, он считал крики, давая арестанту определенное число – может быть, пятьдесят или сто.

Внезапно суперинтендант решился. Вскинув голову, он сделал быстрое движение палкой. «Чало!» – крикнул он почти яростно.

Послышался лязг, а затем мертвая тишина. Пленник исчез; мы обошли виселицу, чтобы осмотреть его тело. Он болтался с пальцами ног, направленными прямо вниз, очень медленно вращаясь, мертвый, как камень.

Суперинтендант протянул свою палку и ткнул голое тело; он слегка колебался.

– С ним все в порядке, – сказал суперинтендант.

Он глубоко вздохнул. Угрюмое выражение исчезло с его лица. Он взглянул на свои наручные часы: «Восемь минут восьмого. Ну, слава богу, на сегодня все».

Надзиратели отстегнули штыки и ушли. Мы вышли со двора виселицы, мимо камер смертников с ожидающими заключенными, в большой центральный двор тюрьмы. Осужденные под командованием надзирателей уже принимали завтрак. Они сидели на корточках длинными рядами, каждый держал жестяную сковороду, а два надзирателя с ведрами маршировали вокруг, раздавая рис; после повешения это казалось довольно домашней, веселой сценой. Теперь, когда работа была сделана, мы испытали огромное облегчение. Появилось желание запеть, броситься бежать, хихикать. Вдруг все начали весело болтать.

Евразийский мальчик, идущий рядом со мной, кивнул в сторону дороги, по которой мы пришли, с понимающей улыбкой: «Вы знаете, сэр, наш друг (он имел в виду покойника), когда услышал, что его апелляция была отклонена, помочился на пол своей камеры. От испуга.

Фрэнсис проходил мимо суперинтенданта и болтливо говорил:

– Что ж, сэр, все прошло весьма удовлетворительно. Это не всегда так – о, нет! Я знаю случаи, когда врач был вынужден пройти под виселицей и дергать заключенного за ноги, чтобы убедиться в его смерти. Очень неприятно!

– Извивался, а? Это плохо, – сказал суперинтендант.

– Ах, сэр, еще хуже, когда они становятся невосприимчивыми! Один человек, я помню, вцепился в прутья клетки, когда мы пошли его выводить. Вы вряд ли поверите, сэр, что потребовалось шесть надзирателей, чтобы сдвинуть его с места, по три дергая за каждую ногу. Мы рассуждали с ним. «Мой дорогой друг, – сказали мы, – подумай о той боли и неприятностях, которые ты причиняешь нам!» Но нет, он не послушался! Ах, он был очень беспокойным!

Я обнаружил, что смеюсь довольно громко. Все смеялись. Даже суперинтендант снисходительно ухмыльнулся.

– Выходите лучше все и выпейте, – сказал он весьма добродушно. – У меня есть бутылка виски в машине.

Мы прошли через большие ворота тюрьмы на дорогу. «Тянуть его за ноги!» – внезапно воскликнул бирманский судья и громко захихикал. Мы все снова начали смеяться. В этот момент анекдот Франциска показался ему необычайно забавным. Мы выпили все вместе, и туземцы, и европейцы, вполне дружно. Мертвец был в сотне ярдов.

Пока мир не встряхнется

Моя страна справа или слева

Вопреки распространенному мнению, прошлое было не более насыщенным событиями, чем настоящее. Если вам так кажется, то это потому, что, когда вы оглядываетесь назад, вещи, которые произошли с разницей в годы, складываются вместе, и потому что очень немногие из ваших воспоминаний приходят к вам по-настоящему девственными. Во многом благодаря книгам, фильмам и воспоминаниям война 1914–1918 годов, как теперь полагают, имела какой-то грандиозный, эпический характер, которого нет в нынешней войне.

Но если вы были живы во время той войны, и если вы отделите свои настоящие воспоминания от их более поздних наслоений, вы обнаружите, что обычно вас волновали не крупные события того времени. Я не думаю, что битва на Марне, например, имела для широкой публики тот мелодраматический оттенок, который ей придали впоследствии. Я даже не помню, чтобы слышал фразу «Битва на Марне». Просто немцы были в двадцати двух милях от Парижа – и это, конечно, было достаточно страшно после рассказов о зверствах в отношении бельгийцев, – а потом почему-то повернули назад.

Мне было одиннадцать, когда началась война. Если я честно разберусь со своими воспоминаниями, я должен признать, что ничто не тронуло меня так глубоко, как гибель «Титаника» несколькими годами ранее. Это сравнительно мелкое бедствие потрясло весь мир, и потрясение еще не совсем утихло. Помню страшные, подробные отчеты, прочитанные за завтраком (в те дни было обычным делом читать газету вслух), и помню, что из всего длинного списка ужасов больше всего поразил меня тот, что «Титаник» внезапно перевернулся и затонул носом вперед, так что люди, цеплявшиеся за корму, были подняты в воздух не менее чем на триста футов, прежде чем рухнуть в бездну. Это вызвало у меня ощущение тяжести в животе; ничто на войне никогда не вызывало у меня такого ощущения.

О начале войны у меня сохранились три ярких воспоминания, которые, будучи мелкими и не относящимися к делу, не затронуты ничем из того, что произошло позже. Одна из карикатур на «германского императора» (думаю, ненавистное имя «кайзер» было популяризировано лишь немногим позже), появившаяся в последние дни июля. Людей слегка шокировало такое отношение к королевской семье («Но ведь он такой красивый мужчина, правда!»), хотя мы были на грани войны.

Другое воспоминание – о том времени, когда армия конфисковала всех лошадей в нашем маленьком провинциальном городке, и извозчик расплакался на рыночной площади, когда у него отняли лошадь, которая работала на него годами.

Еще одно воспоминание – толпа молодых людей на вокзале, хватающихся за вечерние газеты, только что прибывшие лондонским поездом. И я помню стопку зелено-зеленых бумаг (некоторые из них были еще зелеными в те дни), высокие воротнички, узкие брюки и котелки гораздо лучше, чем названия страшных сражений, которые уже бушевали на полях Франции.

Из средних лет войны я помню главным образом квадратные плечи, выпирающие икры и звенящие шпоры артиллеристов, чью форму я предпочитал пехотной.

Что же касается последнего периода, то если вы спросите меня, какое у меня главное воспоминание, я отвечу просто – маргарин. Это пример ужасного эгоизма детей, что к 1917 году война почти перестала влиять на нас, кроме как через наши желудки. В школьной библиотеке на мольберте была приколота огромная карта Западного фронта, по которой зигзагом канцелярских кнопок перебегала красная шелковая нить. Время от времени нить перемещалась на полдюйма в ту или иную сторону, каждое движение означало пирамиду из трупов. Я не обращал внимания. Я учился в школе среди мальчиков, которые были выше среднего уровня интеллекта, и тем не менее я не помню, чтобы хоть одно крупное событие того времени предстало перед нами в своем истинном значении. Русская революция, например, не произвела на нас никакого впечатления, за исключением тех немногих, чьи родители случайно вложили деньги в Россию.

Среди самой молодежи пацифистская реакция началась задолго до окончания войны. Не интересоваться войной считалось признаком просвещения. Вернувшиеся молодые офицеры, закаленные своим страшным опытом и возмущенные отношением молодого поколения, для которого этот опыт ничего не значил, ругали нас за нашу мягкотелость. Конечно, они не могли привести никаких аргументов, которые мы были бы способны понять. Они могли только наседать на нас, что война – это «хорошее дело», она «делала нас крутыми», «поддерживает в форме» и т. д. и т. п. Мы только посмеивались над ними.

У нас был одноглазый пацифизм, свойственный защищенным странам с сильным флотом. В течение многих лет после войны иметь какие-либо знания или интерес к военным вопросам, даже знать, из какого конца ружья вылетает пуля, вызывало подозрение в «просвещенных» кругах. 1914–1918 годы были списаны как бессмысленная бойня, и в какой-то мере были признаны виновными даже сами убитые. Я часто смеялся, когда думал о вербовочном плакате: «Что ты делал на Великой войне, папа?» (ребенок задает этот вопрос своему пристыженному отцу), – но на самом деле он задает этот вопрос всем мужчинам, которые, должно быть, были заманены в армию именно этим плакатом и впоследствии презираемы своими детьми за то, что они не были отказниками от военной службы.

Но мертвецы все-таки отомстили. Когда война отошла в прошлое, мое поколение, те, кто был «просто слишком молод», осознали необъятность опыта, который они упустили. 1922–1927 годы я провел в основном среди мужчин немного старше меня, прошедших войну. Об этом говорили без умолку, с ужасом, конечно, но и с неуклонно растущей ностальгией.

* * *

Не знаю, в каком году я впервые узнал наверняка, что близится нынешняя война. После 1936 года, конечно, это было очевидно всякому, кроме идиота.

В течение нескольких лет грядущая война была для меня кошмаром, и иногда я даже выступал против нее и писал памфлеты. Но в ночь перед объявлением русско-германского пакта мне приснилось, что началась война. Это был один из тех снов, которые, какое бы фрейдовское внутреннее значение они ни имели, иногда раскрывают вам истинное состояние ваших чувств. Это научило меня двум вещам: во-первых, что я должен просто почувствовать облегчение, когда начнется долгожданная война, во-вторых, что я патриот в душе, не буду саботировать и действовать против своей стороны, буду поддерживать войну, буду в ней участвовать, если возможно. Я спустился вниз и нашел газету, в которой сообщалось о полете Риббентропа в Москву.

Итак, приближалась война, и правительство, даже правительство Чемберлена, было уверено в моей лояльности. Излишне говорить, что эта верность была и остается всего лишь жестом. Как и почти всех, кого я знаю, правительство категорически отказалось нанять меня в какой бы то ни было должности, даже в качестве клерка или рядового. Но это не меняет чувства; рано или поздно они будут вынуждены использовать нас.

В ту ночь во сне я знал, что долгая тренировка патриотизма, через которую проходит средний класс, сделала свое дело, и что как только Англия окажется в серьезном затруднительном положении, я не смогу ее саботировать. Но пусть никто не ошибается в значении этого. Патриотизм не имеет ничего общего с консерватизмом. Это преданность чему-то меняющемуся, но мистически ощущаемому таким же, как преданность большевика России.

Быть верным как чемберленовской Англии, так и Англии завтрашнего дня может показаться невозможным, если не знать, что это повседневное явление. Только революция может спасти Англию, это было очевидно в течение многих лет, но теперь революция началась, и она может развиваться довольно быстро, если только мы сможем не допустить Гитлера. Через два года, может быть, через год, если только мы продержимся, мы увидим изменения, которые удивят недальновидных идиотов.

Осмелюсь сказать, что лондонские сточные канавы должны быть залиты кровью. Ладно, пусть, если надо. Но когда в «Ритце» расквартируются красные ополченцы, я все равно буду чувствовать, что Англия, которую меня учили любить так давно и по таким разным причинам, каким-то образом сохраняется.

Мысль маньяка

(рецензия на «Майн кампф» Адольфа Гитлера)

Символичной для нынешнего бурного развития событий стала осуществленная год назад публикация издательством «Херст энд Блэкетт» полного текста «Майн кампф» в явно прогитлеровском духе. Предисловие переводчика и примечания написаны с очевидной целью приглушить яростный тон книги и представить Гитлера в наиболее благоприятном свете. Ибо в то время Гитлер еще считался порядочным человеком. Он разгромил немецкое рабочее движение, и за это имущие классы были готовы простить ему почти все. Как левые, так и правые свыклись с весьма убогой мыслью, будто национал-социализм – лишь разновидность консерватизма.

Потом вдруг выяснилось, что Гитлер – вовсе и не порядочный человек. В результате «Херст энд Блэкетт» переиздало книгу в новой обложке, объяснив это тем, что доходы пойдут в пользу Красного Креста. Однако, зная содержание книги «Майн кампф», трудно поверить, что взгляды и цели Гитлера серьезно изменились. Когда сравниваешь его высказывания, сделанные год назад и пятнадцатью годами раньше, поражает косность интеллекта, статика взгляда на мир.

Это – застывшая мысль маньяка, которая почти не реагирует на те или иные изменения в расстановке политических сил. Возможно, в сознании Гитлера советско-германский пакт – не более чем отсрочка. По плану, изложенному в «Майн кампф», сначала должна быть разгромлена Россия, а потом уже, видимо, Англия. Теперь, как выясняется, Англия будет первой, ибо из двух стран Россия оказалась сговорчивей. Но когда с Англией будет покончено, придет черед России – так, без сомнения, представляется Гитлеру. Произойдет ли это на самом деле – уже, конечно, другой вопрос.

Предположим, что программа Гитлера будет осуществлена. Он намечает, спустя сто лет, создание нерушимого государства, где двести пятьдесят миллионов немцев будут иметь достаточно «жизненного пространства» (то есть простирающегося до Афганистана или соседних земель); это будет чудовищная, безмозглая империя, роль которой, в сущности, сведется лишь к подготовке молодых парней к войне и бесперебойной поставке свежего пушечного мяса. Как же случилось, что он сумел сделать всеобщим достоянием свой жуткий замысел?

Легче всего сказать, что на каком-то этапе своей карьеры он получил финансовую поддержку крупных промышленников, видевших в нем фигуру, способную сокрушить социалистов и коммунистов. Они, однако, не поддержали бы его, если бы к тому моменту своими идеями он не заразил многих и не вызвал к жизни целое движение. Правда, ситуация в Германии с ее семью миллионами безработных была явно благоприятной для демагогов. Но Гитлер не победил бы своих многочисленных соперников, если бы не обладал магнетизмом, что чувствуется даже в грубом слоге «Майн кампф» и что явно ошеломляет, когда слышишь его речи.

* * *

Я готов публично заявить, что никогда не был способен испытывать неприязнь к Гитлеру. С тех пор как он пришел к власти, – до этого я, как и почти все, заблуждался, не принимая его всерьез, – я понял, что, конечно, убил бы его, если бы получил такую возможность, но лично к нему вражды не испытываю. В нем явно есть нечто глубоко привлекательное. Это заметно и при взгляде на его фотографии, и я особенно рекомендую фотографию, открывающую издание «Херста энд Блэкетта», на которой Гитлер запечатлен в более ранние годы чернорубашечником. У него трагическое, несчастное, как у собаки, выражение лица, лицо человека, страдающего от невыносимых несправедливостей. Это, лишь более мужественное, выражение лица распятого Христа, столь часто встречающееся на картинах, и почти наверняка Гитлер таким себя и видит. Об исконной, сугубо личной причине его обиды на мир можно лишь гадать, но в любом случае обида налицо. Он мученик, жертва, Прометей, прикованный к скале, идущий на смерть герой, который бьется одной рукой в последнем неравном бою. Если бы ему надо было убить мышь, он сумел бы создать впечатление, что это дракон. Чувствуется, что, подобно Наполеону, он бросает вызов судьбе, обречен на поражение и все же почему-то достоин победы. Притягательность такого образа, конечно, велика, об этом свидетельствует добрая половина фильмов на подобную тему.

Он также постиг лживость гедонистического отношения к жизни. Со времен последней войны почти все западные интеллектуалы и, конечно, все «прогрессивные» основывались на молчаливом признании того, что люди только об одном и мечтают – жить спокойно, безопасно и не знать боли. При таком взгляде на жизнь нет места, например, для патриотизма и военных доблестей. Социалист огорчается, застав своих детей за игрой в солдатики, но он никогда не сможет придумать, чем же заменить оловянных солдатиков; оловянные пацифисты явно не подойдут.

Гитлер, лучше других постигший это своим мрачным умом, знает, что людям нужны не только комфорт, безопасность, короткий рабочий день, гигиена, контроль рождаемости и вообще здравый смысл; они также хотят, иногда по крайней мере, борьбы и самопожертвования, не говоря уже о барабанах, флагах и парадных изъявлениях преданности.

Фашизм и нацизм, какими бы они ни были в экономическом плане, психологически гораздо более действенны, чем любая гедонистическая концепция жизни. То же самое, видимо, относится и к сталинскому казарменному варианту социализма. Все три великих диктатора упрочили свою власть, возложив непомерные тяготы на свои народы. В то время как социализм и даже капитализм, хотя и не так щедро, сулят людям: «У вас будет хорошая жизнь», Гитлер сказал им: «Я предлагаю вам борьбу, опасность и смерть»; и в результате вся нация бросилась к его ногам. Возможно, потом они устанут от всего этого, и их настроение изменится, как случилось в конце прошлой войны.

После нескольких лет бойни и голода «Наибольшее счастье для наибольшего числа людей» – подходящий лозунг, но сейчас популярнее «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца».

Уэллс, Гитлер и Всемирное государство

«В марте или апреле, утверждают любители пророчеств, по Англии будет нанесен сокрушительный удар… Трудно сказать, каким способом Гитлер намерен его нанести. Его ослабленные и распыленные военные части в настоящее время, по-видимому, не намного превосходят силы итальянцев, перед тем как их проверили делом в Греции и в Африке».

«Воздушное могущество немцев почти иссякло. Их авиация не отвечает современному уровню, а лучшие летчики либо погибли, либо вымотались и утратили боевой дух».

«В 1914 году за Гогенцоллернами была лучшая армия в мире. А за этим крикливым берлинским пигмеем нет ничего, с нею сопоставимого… И все равно наши военные “эксперты” твердят об ожидаемом наступлении, хотя это только фантом. Им грезится, будто немецкие войска великолепно оснащены и безупречно выучены. То нам говорят, что будет осуществлен решающий “удар” через Испанию и Северную Африку, то рассуждают о броске через Балканы, о наступлении от Дуная к Анкаре и дальше – на Персию, на Индию, – то об “уничтожении” России, то о “лавине”, которая обрушится на Италию через перевал Бреннер. Проходит неделя за неделей, а фантом все остается фантомом, и ни одно из этих предсказаний не сбывается – по очень простой причине. А причина та, что ничего этого немцы осуществить не могут. Их пушки, их снаряжение слишком несовершенны, да и то, что у них было, большей частью бессмысленно потеряно из-за глупых попыток Гитлера вторгнуться на Британские острова. А вся их примитивная выучка наспех идет прахом, едва появилось понимание, что блицкриг провалился и что война – дело долгое».

Приведенные цитаты заимствованы не из кавалерийского журнала, а из серии газетных статей Герберта Уэллса, написанных в начале этого года, а теперь изданных книгой под заглавием «Путеводитель по новому миру». С тех пор как они были напечатаны, немецкая армия оккупировала Балканы и снова заняла Киренаику, она может, как только сочтет это целесообразным, двинуться и через Турцию, и через Испанию, она вторглась в Россию. Чем закончится эта последняя ее кампания, сказать не берусь, но все-таки замечу, что германский Генеральный штаб, чьи расчеты следует принимать всерьез, не начал бы операцию без твердой уверенности, что ее можно успешно завершить месяца за три. Вот так обстоит дело с немецкой армией, которой всего лишь пугают, не сообразив, как плохо она оснащена, как ослабела боевым духом и пр.

А что может Уэллс противопоставить «крикливому берлинскому пигмею»? Лишь обычное пустословие насчет Всемирного государства да еще декларацию Сэнки, которая представляет собой попытку определить основные права человека, сопровождаясь антивоенными высказываниями. За вычетом того, что Уэллса ныне особенно заботит, чтобы мир договорился о контроле над военными операциями в воздухе, это все те же самые мысли, которые он вот уже лет сорок непрерывно преподносит с видом проповедника, возмущенного глупостью слушателей, – подумать только, они неспособны усвоить столь очевидные истины!

Но много ли проку утверждать, что необходим международный контроль над военными действиями в воздухе? Весь вопрос в том, как его добиться. Какой смысл разъяснять, до чего желательно было бы Всемирное государство? Главное, что ни одна из пяти крупнейших военных держав не допускает и мысли о подобном единении. Всякий разумный человек и прежде в основном соглашался с идеями Уэллса; но, на беду, власть не принадлежит разумным людям, и сами они слишком часто не выказывают готовности приносить себя в жертву.

Гитлер – сумасшедший и преступник, однако же у Гитлера армия в миллионы солдат, у него тысячи самолетов и десятки тысяч танков. Ради его целей великий народ охотно пошел на то, чтобы пять лет работать с превышением сил, а вслед за тем еще два года воевать, тогда как ради разумных и в общем-то гедонистических взглядов, излагаемых Уэллсом, вряд ли кто-то согласится пролить хоть каплю крови.

* * *

Подобно Диккенсу, Уэллс происходит из среднего класса, которому чуждо все военное. Его оставляют абсолютно бесстрастным гром пушек, звяканье шпор и проносимое по улицам боевое знамя, при виде которого у других перехватывает дыхание. Сражения, преследования, схватки – эта сторона жизни внушает ему глубочайшее отвращение, что выразилось во всех его ранних книгах яростными выпадами против любителей лошадей. Главный злодей в его «Историческом очерке» – Наполеон, искатель приключений на поле брани.

Полистайте любую книгу Уэллса из написанных за последние сорок лет, и вы в ней обнаружите одну и ту же, бесконечно повторяющуюся мысль: человек науки, который, как предполагается, творит во имя разумного Всемирного государства, и реакционер, стремящийся реставрировать прошлое во всем его хаосе, – антиподы.

Это противопоставление – постоянная линия в его романах, утопиях, эссе, сценариях, памфлетах. С одной стороны, наука, порядок, прогресс, интернационализм, аэропланы, сталь, бетон, гигиена; с другой – война, националистические страсти, религия, монархия, крестьяне, профессора древнегреческого, поэты, лошади. История в понимании Уэллса – это победа за победой, которые ученый одерживает над романтиком. Что же, Уэллс, вероятно, прав, полагая, что «разумное», плановое общество, где у руля будут ученые, а не шарлатаны, рано или поздно станет реальностью, но допускать это как перспективу – вовсе не то же самое, что думать, будто такое общество возникнет со дня на день.

Где-то должны отыскаться следы полемики Уэллса с Черчиллем, происходившей во время русской революции. Уэллс упрекает Черчилля в том, что тот сам не верит собственным пропагандистским заявлениям, будто большевики – это чудовища, утопающие в пролитой ими крови, и т. д.; просто Черчилля страшит, что большевики возвещают наступление эры здравого смысла и научного контроля, когда для охотников помахать жупелами – таких как Черчилль – не останется места.

Но в действительности Черчилль судил о большевиках вернее, чем Уэллс. Возможно, первые большевики были чистыми ангелами или сущими дьяволами – это не так уж важно, – но разумными людьми их никак не назовешь. И тот порядок, который они вводили, был не утопией уэллсовского образца, а правлением избранных, представлявшим собой, подобно английскому правлению избранных, военную деспотию, подкрепленную процессами в духе «охоты на ведьм».

То же непонимание сути дела сказалось в иной форме, когда Уэллс взялся судить о нацистах. Гитлер – это соединившиеся в одном лице агрессоры и шарлатаны, какие только известны из истории. А стало быть, рассуждает Уэллс, это абсурд, тень давнего прошлого, выродок, которому суждено стремительно исчезнуть. Увы, нельзя поставить знак равенства между наукой и здравым смыслом. Наглядным подтверждением этого служит аэроплан, которого так нетерпеливо ждали, видя в нем символ цивилизации; на деле он почти и не используется, кроме как для сбрасывания бомб. Современная Германия продвинулась по пути науки куда дальше, чем Англия, но стала куда более варварской страной.

Многое из того, во что верил и ради чего трудился Уэллс, материально осуществлено в нацистской Германии. Там порядок, планирование, наука, поощряемая государством, сталь, бетон, аэропланы – и все это поставлено на службу идеям, подобающим каменному веку. Наука сражается на стороне предрассудка. Но Уэллс, само собой, не может этого принять. Ведь это противоречит мировоззрению, изложенному в его собственных книгах. Агрессоры и шарлатаны должны быть обречены, а идея Всемирного государства, каким его мыслит либерал прошлого столетья, чье сердце не забьется при звуке боевой трубы, должна восторжествовать. Если не принимать во внимание изменников и малодушных, Гитлер ни для кого не должен выглядеть как опасность. Его конечная победа означала бы невозможное возвращение истории вспять – вроде реставрации Якова II.

* * *

Впрочем, не становится ли отцеубийцей человек моего возраста (а мне тридцать восемь), посягнувший на авторитет Уэллса? Интеллигенты, родившиеся примерно в начале века, – в каком-то смысле уэллсовское творение. Можно спорить о степени влияния любого писателя, в особенности «популярного», чьи книги находят быстрый отзвук, но, на мой взгляд, из писавших, во всяком случае по-английски, между 1900 и 1920 годами никто не повлиял на молодежь так сильно, как Уэллс. Все мы думали бы совсем иначе, если бы его не существовало, а значит, иным был бы и мир вокруг нас. Но дело в том, что как раз целенаправленная сосредоточенность и одностороннее воображение, которые придавали ему вид вдохновенного пророка в эдвардианский век, превращают его теперь в мелкого мыслителя, отставшего от времени.

Когда Уэллс был молод, антитеза науки и реакции не выглядела ложной. Обществом управляли недалекие, редкостно банальные люди – алчные бизнесмены, тупые сквайры, епископы, политики, способные цитировать Горация, но слыхом не слыхавшие об алгебре. Наука почиталась несколько безнравственной, а религия была незыблемой. Казалось, что все это вещи одного ряда – страсть к традициям, скудоумие, снобизм, патриотические восторги, предрассудки, поклонение войне; требовался кто-то, способный выразить противоположный взгляд.

На заре столетия подросток впадал в экстаз, открывая для себя Уэллса. Этот подросток жил среди педантов, святош, игроков в гольф, будущие его работодатели помыкали им: «Не смей! Нельзя!» – родители изо всех сил старались уродовать его половое развитие, безмозглые учителя издевались, вдалбливая в него мертвую латынь, – и вдруг являлся этот чудесный человек, который мог рассказать о жизни на других планетах или на дне морей и твердо знал, что будущее предстанет вовсе не таким, как полагали респектабельные господа. Лет за десять или даже больше до того, как инженеры сумели построить аэроплан, Уэллс знал, что человек вскоре сможет летать. А знал он это, оттого что сам хотел научиться летать и верил: исследования в данной области будут продолжаться.

Но с другой стороны, в годы, когда я был мальчишкой и братья Райт все-таки подняли с земли машину, продержавшуюся в воздухе пятьдесят девять секунд, общественным мнением было: если бы Всевышнему угодно было, чтобы мы летали, Он бы снабдил нас крыльями. До 1914 года Уэллс был истинным пророком. Что касается материальных подробностей, его предвидение сбылось с удивительной точностью.

Однако он принадлежал девятнадцатому веку, а также народу и сословию, не любящим воевать, и поэтому для него осталась тайной огромная сила старого мира, олицетворением которого он видел тори, занятых лисьей охотой. Он не смог, да и сейчас не в состоянии понять, что национализм, религиозное исступление и феодальная верность знамени – факторы, куда более могущественные, чем то, что сам он называл ясным умом. Детища темных столетий чеканным шагом двинулись в нашу эпоху, и если это призраки, то такие, которые требуют очень сильной магии, чтобы совладать с ними.

Фашизм лучше всего поняли либо те, кто пострадал от него, либо сами наделенные чем-то родственным фашизму. Незатейливая книга вроде «Железной пяты», написанная тридцать с небольшим лет назад, содержит куда более верное пророчество будущего, чем «О дивный новый мир» или «Образ надвигающегося мира».

Если искать среди современников Уэллса писателя, который мог бы явиться в отношении него необходимым коррективом, следует упомянуть Киплинга, отнюдь не безразличного к понятиям силы и воинской «славы». Киплинг понял бы, чем притягивает Гитлер или, раз на то пошло, Сталин, хотя трудно сказать, как бы он к ним отнесся. А Уэллс слишком благоразумен, чтобы постичь современный мир.

Подавляющая сила патриотизма

(из очерка «Социализм и английский гений»)

Пока я пишу, высокоцивилизованные люди летают над головой, пытаясь убить меня. Они не испытывают никакой вражды ко мне как к личности, как и я к ним. Как говорится, они «всего лишь выполняют свой долг». Большинство из них, я не сомневаюсь, добросердечные законопослушные люди, которые никогда не помышляли бы об убийстве в частной жизни. С другой стороны, если одному из них удастся разнести меня на куски удачно заложенной бомбой, он никогда не будет от этого хуже спать.

Нельзя увидеть современный мир таким, какой он есть, если не признать подавляющей силы патриотизма, национальной верности. В определенных условиях она может разрушаться, на определенных уровнях цивилизации ее не существует, но как положительную силу с ней нечего противопоставить. Христианство и интернациональный социализм слабы по сравнению с ним. Гитлер и Муссолини пришли к власти в своих странах во многом потому, что они могли понять этот факт, а их противники – нет.

До недавнего времени считалось уместным делать вид, что все люди очень похожи друг на друга, но на самом деле любой, кто может пользоваться своим зрением, знает, что среднее человеческое поведение сильно отличается от страны к стране. То, что могло произойти в одной стране, не могло произойти в другой. Прежде всего это ваша цивилизация, это вы. Как бы вы ни ненавидели это или как бы ни смеялись над ним, вы никогда не будете счастливы вдали от него на какое-то время. Добро это или зло, оно твое, ты принадлежишь ему, и по эту сторону могилы ты никогда не уйдешь от меток, которые твоя страна тебе нанесла. В моменты величайшего кризиса вся нация может внезапно сплотиться и действовать в соответствии со своего рода инстинктом, на самом деле кодексом поведения, который понятен почти всем, хотя и никогда не формулируется.

Выражение, которое Гитлер придумал для немцев, «люди, ходящие во сне», было бы лучше применить к англичанам. Но гордиться тем, что тебя называют лунатиком, нельзя.

До определенного момента чувство национального единства заменяет «мировоззрение». Именно потому, что патриотизм почти универсален, и даже богатые не остаются без его влияния, могут быть моменты, когда вся нация внезапно качается вместе и делает то же самое, как стадо коров против волка. Нация связана невидимой цепью. В любое нормальное время правящий класс будет грабить, плохо управлять, саботировать, загонять нас в грязь.

* * *

Эта война продемонстрировала, что частный капитализм, то есть экономическая система, в которой земля, фабрики, шахты и транспорт находятся в частной собственности и используются исключительно для получения прибыли, не работает. Он не может доставить товар. Этот факт был известен миллионам людей в течение многих лет, но из этого ничего не вышло, потому что не было реального побуждения снизу изменить систему, а наверху приучили себя быть непроницаемо глупыми как раз в этом вопросе. Аргументы и пропаганда ни к чему не привели. Хозяева собственности просто сидели на своих задницах и провозглашали, что все к лучшему. Однако завоевание Гитлером Европы было физическим развенчанием капитализма. Война, при всем ее зле, – во всяком случае беспроигрышный тест на силу, и нет возможности подделать результат.

Когда впервые был изобретен морской винт, в течение многих лет велись споры о том, что лучше – винтовой или гребной пароход. У колесных пароходов, как и у всех устаревших вещей, были свои защитники, которые поддерживали их остроумными аргументами. В конце концов, однако, выдающийся адмирал привязал к корме винтовой и колесный пароход одинаковой мощности и запустил их двигатели. Это решило вопрос раз и навсегда. И нечто подобное происходило на полях Норвегии и Фландрии. Раз и навсегда доказано, что плановая экономика сильнее бесплановой. Но здесь необходимо дать какое-то определение этим ругаемым словам – социализм и фашизм.

Социализм обычно определяется как «общая собственность на средства производства». Грубо: государству, представляющему всю нацию, принадлежит все, и каждый является государственным служащим. Это не значит, что люди лишены частной собственности, такой как одежда и мебель, но это означает, что все производительные блага, такие как земля, рудники, корабли и машины, являются собственностью государства. Государство является единственным крупным производителем.

Не факт, что социализм во всех отношениях превосходит капитализм, но несомненно, что, в отличие от капитализма, он может решить проблемы производства и потребления. В обычное время капиталистическая экономика никогда не может потребить всего, что она производит, поэтому всегда есть излишки впустую (пшеница сжигается в печах, селедка выбрасывается обратно в море и т. д. и т. д.) и всегда безработица. С другой стороны, во время войны ему трудно производить все, что ему нужно, потому что ничего не производится, пока кто-нибудь не найдет способ извлечь из этого прибыль.

В социалистической экономике этих проблем не существует. Государство просто рассчитывает, какие товары потребуются, и делает все возможное для их производства. Производство ограничено только количеством труда и сырья. Деньги для внутренних целей перестают быть таинственной всемогущей вещью и становятся чем-то вроде талона или талона, выдаваемого в количестве, достаточном для скупки тех предметов потребления, которые могут быть доступны в данный момент.

Однако в последние годы стало ясно, что «общая собственность на средства производства» сама по себе не является достаточным определением социализма. К этому надо добавить еще следующее: приблизительное равенство доходов (оно должно быть не более чем приблизительное), политическая демократия и отмена всех наследственных привилегий, особенно в образовании. Это просто необходимые меры предосторожности против повторного появления классовой системы. Централизованная собственность имеет очень мало значения, если только массы людей не живут примерно на равном уровне и не имеют какого-то контроля над правительством. «Государство» может означать не более чем самоизбранную политическую партию, и олигархия и привилегии могут вернуться, основанные на власти, а не на деньгах.

Стоит рассмотреть любую проблему этой войны – и не важно, будет ли это широчайший аспект стратегии или мельчайшая деталь внутренней организации, – и станет ясно, что необходимые шаги не могут быть предприняты, пока социальная структура остается такой, какой она была, является. Неизбежно, в силу своего положения и воспитания правящий класс борется за свои привилегии, которые никак не могут быть согласованы с общественными интересами.

Было бы ошибкой думать, что цели войны, стратегия, пропаганда и промышленная организация существуют в непроницаемых отсеках. Все взаимосвязано. Каждый стратегический план, каждый тактический прием, даже каждое оружие будут нести на себе печать той социальной системы, которая их произвела.

* * *

Но что же тогда такое фашизм?

Фашизм, во всяком случае его немецкая версия, есть форма капитализма, заимствующая у социализма именно те черты, которые делают его эффективным в военных целях. Внутренне Германия имеет много общего с социалистическим государством. Собственность никогда не отменялась, есть еще капиталисты и рабочие, и – это важный момент и истинная причина, по которой богатые люди во всем мире склонны сочувствовать фашизму, – вообще говоря, одни и те же люди – капиталисты и одни и те же люди – рабочие, как до нацистской революции.

Но в то же время государство, которое представляет собой просто нацистскую партию, контролирует все. Оно контролирует инвестиции, сырье, процентные ставки, рабочее время, заработную плату. Фабрикант по-прежнему владеет своей фабрикой, но для практических целей он низведен до положения управляющего. Фактически все являются государственными служащими, хотя зарплаты очень сильно различаются. Сама эффективность такой системы, устранение потерь и препятствий очевидны. За семь лет она создала самую мощную военную машину, которую когда-либо видел мир.

Но идея, лежащая в основе фашизма, непримиримо отличается от идеи, лежащей в основе социализма. Социализм нацелен в конечном счете на мировое государство свободных и равных людей. Он считает равенство прав человека само собой разумеющимся. Нацизм предполагает как раз обратное. Движущей силой нацистского движения является вера в человеческое неравенство, превосходство немцев над всеми другими расами, право Германии править миром. За пределами германского рейха он не признает никаких обязательств. Выдающиеся нацистские профессора снова и снова «доказывали», что только нордический человек является полностью человеком, даже обсуждали идею о том, что ненордические народы (такие как мы) могут скрещиваться с гориллами! Поэтому хотя в немецком государстве существует своего рода военный социализм, его отношение к покоренным нациям является откровенно эксплуататорским. Функция чехов, поляков, французов и т. д. состоит просто в том, чтобы производить такие товары, которые могут понадобиться Германии, и получать взамен ровно столько, чтобы удержать их от открытого восстания. Если мы будем побеждены, наша работа, вероятно, будет заключаться в производстве оружия для грядущих войн Гитлера с Россией и Америкой.

Нацисты, по сути, стремятся установить своего рода кастовую систему с четырьмя основными кастами, довольно близкими к кастам индуистской религии. Наверху идет нацистская партия, на втором месте – масса немецкого народа, в-третьих, завоеванное европейское население. Четвертыми и последними должны стать цветные народы, «полуобезьяны», как их называет Гитлер, которые должны быть обращены в рабство.

Какой бы ужасной ни казалась нам эта система, она работает. Она работает, потому что это планомерная система, направленная на достижение определенной цели, завоевание мира и не позволяющая никакому частному интересу, будь то капиталиста или рабочего, встать на ее пути. Капитализм не работает, потому что это конкурентная система, в которой частная прибыль есть и должна быть главной целью. Это система, в которой все силы движутся в противоположных направлениях, а интересы личности зачастую, если не полностью, противоречат интересам государства.

* * *

Разница между социализмом и капитализмом состоит не только в разнице техники. Нельзя просто перейти от одной системы к другой, как можно было бы установить часть оборудования на заводе, а затем продолжать работать, как раньше, с теми же людьми на руководящих должностях. Очевидно, что также необходима полная смена власти. Новая кровь, новые люди, новые идеи – в прямом смысле слова революция.

Революция не означает красные флаги и уличные бои, это означает фундаментальную смену власти. Произойдет ли это с кровопролитием или без него, во многом зависит от времени и места. Это также не означает диктатуру одного класса. Требуется сознательное открытое восстание простых людей против неэффективности, классовых привилегий и господства старых.

В краткосрочной перспективе равенство жертв, «военный коммунизм» важнее радикальных экономических изменений. Крайне необходимо, чтобы промышленность была национализирована, но еще более необходимо, чтобы такие чудовища, как «частные доходы», немедленно исчезли. Почти наверняка главная причина, по которой Испанская республика могла продолжать борьбу в течение двух с половиной лет с непреодолимым препятствием, заключалась в том, что не было грубых контрастов в богатстве. Люди ужасно страдали, но все они страдали одинаково. Когда у рядового не было сигареты, не было и у генерала.

При равенстве жертв моральный дух такой страны, как Англия, вероятно, был бы непоколебим. Но пока нам не к чему апеллировать, кроме традиционного патриотизма, который здесь глубже, чем где бы то ни было, но не обязательно бездонен. В какой-то момент вам придется иметь дело с человеком, который говорит: «Мне не должно было быть хуже при Гитлере». Но какой ответ вы можете дать ему, то есть какой ответ вы можете ожидать от него, когда простые солдаты рискуют своей жизнью за два шестипенсовика в день, а толстые женщины разъезжают в автомобилях «роллс-ройс», ухаживая за пекинесами?

Вполне вероятно, что эта война продлится три года. Это будет означать жестокое переутомление, холодные унылые зимы, неинтересную пищу, отсутствие развлечений, затяжные бомбежки. Она не может не снижать общий уровень жизни, потому что существенным актом войны является производство вооружений, а не предметов потребления.

Рабочий класс должен будет терпеть ужасные вещи. И они будут терпеть их, почти бесконечно, при условии что знают, за что борются. Они не трусы и не мыслят интернационально. Они могут выдержать все, что выдержали испанские рабочие, и даже больше. Но они захотят получить какое-то доказательство того, что их и их детей ждет лучшая жизнь. Одна верная причина этого состоит в том, что когда они облагаются налогами и переутомляются, они увидят, что богатые страдают еще сильнее. И если богатые громко визжат, тем лучше.

Тот факт, что мы находимся в состоянии войны, превратил социализм из хрестоматийного слова в осуществимую политику. Война – величайший из всех агентов перемен. Она ускоряет все процессы, стирает мелкие различия. Но необходимо, чтобы недовольство, несомненно существующее, приняло целенаправленную, а не только обструктивную форму. Пришло время людям определить свои цели войны. Нужна простая, конкретная программа действий, которую можно было бы предать всей возможной огласке и вокруг которой могло бы группироваться общественное мнение.

Я полагаю, что следующая программа – это то, что нам нужно:

1. Национализация. Можно «национализировать» промышленность одним росчерком пера, но в действительности процесс идет медленно и сложно. Что необходимо, так это то, чтобы собственность на всю крупную промышленность была официально закреплена за государством, представляющим простой народ. Как только это будет сделано, станет возможным устранить класс собственников, которые живут не за счет чего-либо, что они производят, а за счет владения документами о праве собственности и сертификатами на акции. Следовательно, государственная собственность подразумевает, что никто не может жить без работы. Неизбежно, что большинство промышленных концернов будут продолжать работать с тем же персоналом, что и раньше, с бывшими владельцами или управляющими директорами, продолжающими свою работу в качестве государственных служащих.

С того момента, как все производительные блага будут объявлены собственностью государства, простые люди почувствуют, чего они теперь не могут чувствовать, что государство есть они сами. Тогда они будут готовы нести жертвы, которые ждут нас впереди, будь то война или ее отсутствие.

Вполне возможно, что государственная собственность сама по себе вызовет меньше социальных изменений, чем те, к которым нас принуждают обычные тяготы войны. Но это необходимый первый шаг, без которого невозможна реальная реконструкция.

2. Доходы. Ограничение доходов подразумевает установление минимальной заработной платы, что подразумевает управляемую внутреннюю валюту, основанную просто на количестве доступных потребительских товаров. На данном этапе мировой истории бесполезно предполагать, что все люди должны иметь абсолютно равные доходы. Снова и снова было показано, что без какого-либо денежного вознаграждения нет стимула заниматься определенной работой. С другой стороны, денежное вознаграждение не обязательно должно быть очень большим.

На практике невозможно, чтобы заработок ограничивался столь же жестко, как я предложил. Всегда будут аномалии и отклонения. Но нет никаких причин, по которым десять к одному не должны быть максимальным нормальным отклонением. И в этих пределах возможно некоторое чувство равенства.

3. Образование. В настоящее время государственное школьное образование является отчасти воспитанием классовых предрассудков, а отчасти своего рода налогом, который средние классы платят высшему классу в обмен на право заниматься определенными профессиями. Что касается 10 000 «частных» школ, которыми владеет Англия, то подавляющее большинство из них не заслуживает ничего, кроме подавления. Это просто коммерческие предприятия, и во многих случаях их образовательный уровень фактически ниже, чем в начальных школах. Они просто существуют из-за широко распространенного представления о том, что есть что-то постыдное в том, чтобы быть образованным государственной властью.

Слишком очевидно, что наши разговоры о «защите демократии» – чепуха, в то время как просто случайность рождения решает, получит или не получит одаренный ребенок то образование, которого он заслуживает.

* * *

Реализуема ли такая политика? Это полностью зависит от нас самих.

Некоторые из пунктов, которые я предложил, относятся к тому типу, которые можно выполнить немедленно, для других потребуются годы или десятилетия, и даже тогда они не будут достигнуты в полной мере. Ни одна политическая программа никогда не выполняется полностью. Но важно то, что это или что-то подобное должно быть нашей провозглашенной политикой. Всегда важно направление.

Конечно, совершенно безнадежно ожидать, что нынешнее правительство согласится на какую-либо политику, которая подразумевает превращение этой войны в войну революционную. Прежде чем такие меры, как ограничение доходов, станут мыслимыми, должен произойти полный переход власти от старого правящего класса. Если война снова перейдет в застойный период, мы, по моему мнению, должны агитировать за всеобщие выборы. Но и без выборов мы можем получить то правительство, которое хотим. Реальный толчок снизу сделает это.

Что касается того, кто будет в этом правительстве, когда оно придет, я не могу предположить. Я только знаю, что достойные лидеры будут тогда, когда люди действительно захотят их, потому что движения делают лидеров, а не лидеры – движения.

Пока мир не встряхнется

(из очерка «Внутри кита»)

…Между 1935 и 1939 годами коммунистическая партия обладала почти непреодолимым очарованием для любого писателя моложе сорока лет. Слышать, что такой-то «присоединился», стало таким же нормальным, как несколько лет назад, когда в моде был римский католицизм, слышать, что такой-то был «принят». На самом деле в течение примерно трех лет центральный поток английской литературы находился более или менее под непосредственным контролем коммунистов. Как такое могло случиться? И в то же время, что понимается под «коммунизмом»? Сначала лучше ответить на второй вопрос.

Коммунистическое движение в Западной Европе зародилось как движение за насильственное свержение капитализма и за несколько лет выродилось в инструмент российской внешней политики. Вероятно, это было неизбежно, когда революционное брожение, последовавшее за Великой войной, улеглось. Насколько я знаю, единственной всеобъемлющей историей этого предмета на английском языке является книга Франца Боркенау «Коммунистический Интернационал». Факты Боркенау даже больше, чем его выводы, ясно показывают, что коммунизм никогда не смог бы развиться в его нынешнем виде, если бы в промышленно развитых странах существовало настоящее революционное чувство. В Англии, например, очевидно, что такого чувства не было уже много лет. Жалкие цифры членства во всех экстремистских партиях показывают это ясно. Поэтому вполне естественно, что английским коммунистическим движением должны управлять люди, которые умственно подчинены России и не имеют никакой реальной цели, кроме как манипулировать британской внешней политикой в интересах России.

Конечно, такую цель нельзя признать открыто, и именно этот факт придает коммунистической партии ее весьма своеобразный характер. Коммунист более громкоголосого типа фактически является русским рекламным агентом, выдающим себя за интернационального социалиста. Это поза, которую легко поддерживать в обычное время, но которая становится трудной в моменты кризиса из-за того, что СССР не более щепетилен в своей внешней политике, чем остальные великие державы. Союзы, смена фронта и т. д., которые имеют смысл только как часть игры силовой политики, должны быть объяснены и оправданы в терминах международного социализма. Каждый раз, когда Сталин меняет партнеров, «марксизму» приходится придавать новую форму. Это влечет за собой внезапную и насильственную смену «линии», чистки, доносы, систематическое уничтожение партийной литературы и т. д. и т. п. Фактически каждый коммунист может в любой момент изменить свои самые основные убеждения или выйти из партии. Бесспорная догма понедельника может стать проклятой ересью вторника и так далее. Так было не менее трех раз за последние десять лет.

Отсюда следует, что в любой западной стране коммунистическая партия всегда нестабильна и обычно очень малочисленна. Его долгосрочное членство на самом деле состоит из внутреннего круга интеллектуалов, которые идентифицировали себя с российской бюрократией, и немного большей группы людей из рабочего класса, которые испытывают лояльность к Советской России, не обязательно понимая ее политику. В противном случае существует только смена членства, приходящая одна партия и другая уходящая с каждым изменением «линии».

В 1930 году английская коммунистическая партия была крошечной, едва легальной организацией, основной деятельностью которой была клевета на лейбористскую партию. Но к 1935 году лицо Европы изменилось, и вместе с ним изменилась левая политика. Гитлер пришел к власти и начал перевооружаться, русские пятилетние планы увенчались успехом, Россия снова стала великой военной державой. Поскольку тремя целями нападения Гитлера, судя по всему, были Великобритания, Франция и СССР, эти три страны были вынуждены вступить в своего рода непростое сближение. Это означало, что английский или французский коммунист был обязан стать хорошим патриотом и империалистом, то есть защищать то, на что он нападал последние пятнадцать лет. Лозунги Коминтерна внезапно поблекли с красного на розовый. «Мировая революция» и «социал-фашизм» уступили место «Защите демократии» и «Остановить Гитлера!» 1935–1939 годы были периодом антифашизма и Народного фронта, расцветом Левого книжного клуба, когда красные герцогини и «широко мыслящие» деканы объезжали поля сражений испанской войны, а Уинстон Черчилль был голубоглазым мальчиком из Daily Worker. С тех пор, конечно, произошло еще одно изменение «линии». Но для меня важно то, что именно в период «антифашизма» молодые английские писатели тяготели к коммунизму.

Воздушная схватка между фашизмом и демократией, без сомнения, была привлекательной сама по себе, но в любом случае их обращение должно было произойти примерно в этот день. Было очевидно, что с капитализмом laissez-faire покончено и что должна быть какая-то реконструкция; в мире 1935 года вряд ли можно было оставаться политически равнодушным. Но почему эти молодые люди повернулись к чему-то столь чуждому, как русский коммунизм? Почему писателей должна привлекать форма социализма, которая делает невозможной мысленную честность? Объяснение на самом деле кроется в том, что уже давало о себе знать до кризиса и до Гитлера: безработица среди среднего класса.

Безработица – это не просто отсутствие работы. Большинство людей могут найти работу, даже в самые тяжелые времена. Беда была в том, что к 1930 году не было никакой деятельности, за исключением разве что научных исследований, искусства и левой политики, во что мог бы поверить мыслящий человек. Развенчание западной цивилизации достигло своего апогея, и «разочарование» было чрезвычайно широко распространено. Кто теперь мог считать само собой разумеющимся прожить жизнь обычным образом среднего класса, будь то солдат, священник, биржевой маклер, индийский государственный служащий или кто-то еще? И сколько из тех ценностей, которыми жили наши деды, теперь можно было воспринимать всерьез? Патриотизм, религия, империя, семья, святость брака, галстук старой школы, рождение, воспитание, честь, дисциплина – любой человек с обычным образованием мог бы вывернуть все это наизнанку за три минуты. Но чего же вы добьетесь, избавившись от таких первобытных вещей, как патриотизм и религия? Вы не обязательно избавились от потребности во что-то верить. Несколько лет назад наступил своего рода ложный рассвет, когда ряд молодых интеллектуалов, в том числе несколько весьма одаренных писателей (Эвелин Во, Кристофер Холлис и другие), бежали в католическую церковь. Показательно, что эти люди почти всегда шли в Римскую церковь, а не, например, в Ц. Э., Греческую церковь или протестантские секты. Они шли, то есть в Церковь, со всемирной организацией, с жесткой дисциплиной, со властью и престижем за ней. Возможно, стоит даже заметить, что единственный новообращенный с действительно первоклассными способностями, Элиот, принял не католицизм, а англо-католицизм, церковный эквивалент троцкизма.

Но я не думаю, что нужно смотреть дальше этого по причине того, что молодые писатели тридцатых годов стекались в или в сторону Коммунистической партии. Просто было во что верить. Здесь была церковь, армия, православие, дисциплина. Здесь было Отечество и – во всяком случае, с 1935 года или около того – фюрер. Все привязанности и суеверия, которые, казалось бы, были изгнаны интеллектом, могли вернуться обратно под самой тонкой маскировкой. Патриотизм, религия, империя, воинская слава – все одним словом, Россия. Отец, царь, вождь, герой, спаситель – одним словом: Сталин. Бог – Сталин. Дьявол – Гитлер. Небо – Москва. Ад – Берлин. Все пробелы были заполнены. Так что, в конце концов, «коммунизм» английского интеллигента есть нечто достаточно объяснимое. Это патриотизм обездоленных.

Но есть одна вещь, которая несомненно способствовала культу России среди английской интеллигенции в эти годы, а именно мягкость и безопасность жизни в самой Англии. При всей своей несправедливости Англия по-прежнему остается страной habeas corpus, и подавляющее большинство англичан не имеют опыта насилия или беззакония. Если вы выросли в такой атмосфере, то совсем не легко представить себе, что такое деспотический режим. Почти все ведущие писатели тридцатых годов принадлежали к мягкому эмансипированному среднему классу и были слишком молоды, чтобы хорошо помнить о Великой войне. Людям подобного рода такие вещи, как чистки, тайная полиция, суммарные казни, тюремное заключение без суда и т. д. и т. п., слишком далеки, чтобы быть ужасными. Они могут проглотить тоталитаризм, потому что у них нет опыта ни в чем, кроме либерализма. Взгляните, например, на этот отрывок из стихотворения мистера Одена «Испания» (кстати, это стихотворение – одно из немногих приличных произведений, написанных об испанской войне):

Завтра для молодых, поэтов, взрывающихся, как бомбы,

Прогулки у озера, недели совершенного общения;

Завтра велогонки

По пригородам летними вечерами. Но сегодня борьба.

Сегодня преднамеренное увеличение шансов на смерть,

Сознательное признание вины в необходимом убийстве;

Сегодня трата сил

На плоский эфемерный памфлет и скучный митинг.

Вторая строфа задумана как своего рода эскиз одного дня из жизни «хорошего тусовщика». Утром пара политических убийств, десятиминутная пауза, чтобы заглушить «буржуазное» раскаяние, а потом торопливый завтрак, хлопотный день и вечер с мелением стен и раздачей листовок. Все очень поучительно. Но обратите внимание на фразу «необходимое убийство». Это мог написать только человек, для которого убийство – самое большее слово. Лично я бы не стал так легкомысленно говорить об убийстве. Случилось так, что я видел тела многих убитых мужчин – я не имею в виду убитых в бою, я имею в виду убитых. Поэтому я имею некоторое представление о том, что такое убийство – ужас, ненависть, воющие родственники, вскрытие, кровь, запахи. Для меня убийство – это то, чего следует избегать. Так и с любым обычным человеком.

Гитлеры и Сталины считают убийство необходимым, но они не афишируют свою черствость и не говорят об этом как об убийстве; это «ликвидация», «ликвидация» или какое-то другое успокаивающее словосочетание. Аморализм мистера Одена возможен только в том случае, если вы относитесь к тому типу людей, которые всегда находятся где-то в другом месте, когда нажимают на курок.

Голод, лишения, одиночество, ссылка, война, тюрьма, гонения, физический труд – это просто слова для этих людей. Неудивительно, что огромное племя, известное как «правые левые», с такой легкостью мирилось с чистками и ОГПУ в русском режиме и с ужасами первой пятилетки. Они были неспособны понять, что все это означало.

К 1937 году вся интеллигенция находилась в состоянии психологической войны. Левая мысль сузилась до «антифашизма», т. е. до негатива, и из прессы хлынул поток ненавистнической литературы, направленной против Германии и якобы дружественных Германии политиков. Что меня действительно пугало в войне в Испании, так это не насилие, свидетелем которого я был, и даже не партийные распри в тылу, а немедленное появление в левых кругах ментальной атмосферы Великой войны. Те самые люди, которые двадцать лет хихикали над своим превосходством над военной истерией, и ринулись обратно в ментальные трущобы 1915 года. Все знакомые военные идиотизмы, охота на шпионов, ортодоксальное нюхание (Нюх, нюх. Вы хороший антифашист?), распространение историй о невероятных зверствах вернулось в моду, как будто прошедших лет и не было.

С тех пор произошли перемены в чувствах и много беспокойства и замешательства, потому что фактический ход событий превратил левацкую ортодоксию последних нескольких лет в бессмыслицу. Но тогда не нужно было очень большой проницательности, чтобы увидеть, что многое из этого с самого начала было чепухой. Поэтому нет уверенности в том, что следующая появившаяся ортодоксия будет лучше предыдущей.

В целом литературная история тридцатых годов, кажется, оправдывает мнение, что писателю лучше держаться подальше от политики. Ибо любой писатель, который принимает или частично принимает дисциплину политической партии, рано или поздно сталкивается с альтернативой: следовать линии или заткнуться. Любой марксист может с легкостью продемонстрировать вместе со мной, что «буржуазная» свобода мысли есть иллюзия. Но когда он закончит свою демонстрацию, останется психологический факт, что без этой «буржуазной» свободы творческие силы увядают.

В будущем может возникнуть тоталитарная литература, но она будет совершенно отличной от всего, что мы можем себе представить сейчас. Литература, какой мы ее знаем, – вещь индивидуальная, требующая честности ума и минимума цензуры. И это еще более верно для прозы, чем стих. Вероятно, не случайно лучшие писатели тридцатых годов были поэтами. Атмосфера ортодоксальности всегда губительна для прозы и, главное, совершенно губительна для романа, самой анархической из всех форм литературы. Сколько католиков были хорошими романистами? Даже те немногие, кого можно было назвать, обычно были плохими католиками. Роман – практически протестантский вид искусства; это продукт свободного ума, автономного индивидуума.

Ни одно десятилетие за последние сто пятьдесят лет не было столь бедным на творческую прозу, как тридцатые годы. Были хорошие стихи, хорошие социологические работы, блестящие брошюры, но практически не было никакой художественной литературы. Начиная с 1933 года ментальный климат все более и более становился против этого. Любой, кто был достаточно чувствителен, чтобы быть тронутым духом времени, также был вовлечен в политику. Не все, конечно, были вовлечены в политический рэкет, но практически все находились на его периферии и в большей или меньшей степени были замешаны в пропагандистских кампаниях и грязных полемиках.

Коммунисты и околокоммунисты имели непропорционально большое влияние в литературных обзорах. Это было время ярлыков, лозунгов и отговорок. Ожидалось, что в худшие минуты ты запрешься в маленькой клетке лжи; в лучшем случае своего рода добровольная цензура («Должен ли я это говорить? Это профашистское?») действовала почти у всех.

* * *

Пока я писал все это, разразилась еще одна европейская война. Либо она продлится несколько лет и разорвет западную цивилизацию на куски, либо завершится безрезультатно и подготовит почву для еще одной войны, которая сделает свое дело раз и навсегда. Но война есть только «усиление мира». Совершенно очевидно, что происходит распад либерально-честного капитализма и либерально-христианской культуры. До недавнего времени последствия этого не предвиделись, потому что предполагалось, что социализм может сохранить и даже расширить атмосферу либерализма. Сейчас начинает осознаваться, насколько ложной была эта идея. Почти наверняка мы вступаем в эпоху тоталитарных диктатур – эпоху, в которой свобода мысли будет сначала смертным грехом, а затем бессмысленной абстракцией. Автономный индивидуум будет стерт с лица земли.

Это значит, что литература в том виде, в каком мы ее знаем, должна претерпеть хотя бы временную смерть. Литература либерализма подходит к концу, а литература тоталитаризма еще не появилась и едва ли вообразима. Что касается писателя, то он сидит на тающем айсберге; он всего лишь анахронизм, пережиток буржуазного века, обреченный, как бегемот. И прогресс, и реакция оказались мошенничеством. Казалось бы, не осталось ничего, кроме квиетизма – лишить реальность ее ужасов, просто подчинившись ей.

Заберитесь внутрь кита – вернее, признайтесь, что вы внутри кита. Отдайтесь мировому процессу, перестаньте бороться с ним или делать вид, что вы его контролируете; просто примите это, выдержите это, запишите это. Кажется, это формула, которую теперь может принять любой чувствительный романист. Роман с более положительными, «конструктивными» линиями, а не с эмоциональной ложностью, в настоящее время очень трудно себе представить.

Симптоматично, что в Англии ежегодно издается пять тысяч романов, и четыре тысячи девятьсот из них – рубцы. Это демонстрация невозможности какой-либо серьезной литературы, пока мир не встряхнется и не примет свою новую форму.

Как становятся шизофрениками

Политическое мышление, или Шизофрения

(из статьи «У вас перед носом»)

Бернард Шоу в предисловии к пьесе «Андрокл и лев» цитирует первую главу Евангелия от Матфея, которая начинается с утверждения, что Иосиф, отец Иисуса, ведет происхождение от Авраама. В первом стихе Иисус описывается как «Сын Давидов, Сын Авраамов», и на протяжении последующих пятнадцати стихов разворачивается генеалогия рода, а потом, через один стих, объясняется, что на самом деле Иисус не происходит от Авраама, поскольку не является сыном Иосифа. В этом нет никакой трудности для человека верующего, говорит Шоу.

В медицине такой способ мышления, кажется, называется шизофренией; в любом случае это способность одновременно придерживаться двух взаимоисключающих убеждений. Близко примыкает к этому способность игнорировать факты очевидные и непреложные, которым рано или поздно придется посмотреть в лицо. Этот порок особенно пышно процветает в нашем политическом мышлении.

Позвольте мне достать из шляпы несколько образцов. По сути своей, они никак между собой не связаны: это примеры, выбранные почти наугад и демонстрирующие простые безошибочные факты, от которых пытаются откреститься люди, другой частью мозга отлично отдающие себе отчет в их существовании.

Гонконг. За много лет до начала войны все, кто знал положение дел на Дальнем Востоке, понимали: наши позиции в Гонконге шатки, и как только начнется большая война, мы их утратим вовсе. Это знание, однако, было настолько невыносимым, что одно правительство за другим продолжало цепляться за Гонконг, вместо того чтобы отдать его китайцам. За несколько недель до нападения Японии туда были даже переброшены свежие войска, которые были неминуемо и бессмысленно обречены попасть в плен. Потом разразилась война, и Гонконг сразу же пал – как и должно было произойти, о чем знали все.

Воинская повинность. В течение нескольких довоенных лет почти все осведомленные люди выступали за противостояние Германии; при этом большинство из них одновременно были против роста вооружений, которое позволило бы сделать это противостояние эффективным. Мне хорошо известны аргументы, которые выдвигаются в защиту этого парадокса; некоторые из них небезосновательны, но главным образом это просто юридические отговорки. Даже когда шел уже 1939 год, лейбористская партия голосовала против обязательной воинской повинности; вероятно, это сыграло свою роль в заключении русско-германского пакта и, безусловно, оказало катастрофическое воздействие на моральное состояние общества во Франции. Потом настал 1940 год, и мы чуть не погибли из-за отсутствия большой эффективно действующей армии, которая могла бы у нас быть, только если бы мы ввели воинскую повинность по меньшей мере тремя годами раньше.

Уровень рождаемости. Лет двадцать – двадцать пять назад понятия «использование противозачаточных средств» и «просвещенность» считались почти синонимами. До сего дня большинство людей стараются доказать – доказательства бывают по-разному выражены, но всегда горячо сводятся к более-менее одному и тому же тезису, – что большие семьи невозможно содержать по экономическим причинам. В то же время широко известно, что уровень рождаемости в слаборазвитых странах самый высокий, а среди нашего населения он выше всего в самых низкооплачиваемых слоях.

Утверждается также, что менее многочисленное население означает меньшую безработицу и большее благополучие для каждого, между тем как, с другой стороны, хорошо известно: сокращающееся и стареющее население оказывается перед лицом бедственных и, вероятно, неразрешимых экономических проблем.

Разумеется, цифры приблизительны, но вполне правдоподобны: всего через семьдесят лет численность населения в нашей стране достигнет около одиннадцати миллионов, и более половины его составят престарелые пенсионеры. Поскольку – по разным причинам – большинство людей не хотят иметь большие семьи, эти грозные факты существуют где-то на периферии их сознания, известные и как бы неизвестные им одновременно.

ООН. Чтобы деятельность международной организации была хоть сколько-нибудь эффективна, эта организация должна обладать свободой игнорировать мнение крупных держав и малых стран. Она должна иметь право контроля за ограничением вооружений, а это означает, что ее официальные представители должны иметь доступ к каждому квадратному дюйму территории любой страны. Она должна также иметь в своем распоряжении вооруженные силы, численностью превосходящие любые другие и подчиняющиеся только самой этой организации. Две или три великие державы, имеющие реальный вес в мире, никогда и вида не делали, будто согласны хоть с одним из этих условий, и составили устав ООН так, что их собственные действия не являются даже предметом обсуждения.

Иными словами, полезность ООН как инструмента установления мира на земле – нулевая. Это было так же очевидно до начала ее деятельности, как и сейчас. Тем не менее еще несколько месяцев тому назад миллионы хорошо информированных людей верили, что работа ООН будет успешной.

* * *

Нет смысла множить примеры. Суть в том, что все мы способны верить в нечто ложное, даже зная, что оно ложно, а потом, когда это становится очевидным и доказанным, бесстыдно передергиваем факты, чтобы показать, будто мы были правы. Интеллектуально продолжать мыслить подобным образом можно неопределенно долго; единственным препятствием на этом пути служит то, что рано или поздно ложная убежденность наталкивается на суровую реальность, и случается это обычно «после драки».

Глядя на всепроникающую шизофрению демократических обществ – ложь, к которой приходится прибегать в охоте за голосами избирателей, заговор молчания о главных проблемах, искажение фактов в прессе, – возникает искушение поверить, что в тоталитарных странах меньше притворства и больше способности смотреть фактам в лицо. По крайней мере там власти не зависят от благосклонности населения и потому могут жестко говорить ему голую правду. Геринг мог позволить себе сказать: «Сначала пушки, потом – масло», между тем как его демократический «коллега» вынужден ту же самую сентенцию обкладывать сотнями лицемерных слов.

Однако, по сути, увиливание от реальности везде одинаково и имеет в общем одинаковые последствия. Русский народ годами приучали к мысли, что он живет лучше всех, и пропагандистские плакаты изображали, как русские семьи сидят за изобильными столами, в то время как пролетариат прочих стран умирает от голода. Между тем рабочие в западных странах жили настолько лучше, чем рабочие в СССР, что недопущение контактов между советскими гражданами и иностранцами стало ведущим принципом внутренней политики страны. Потом, в результате войны, миллионы простых русских оказались в Европе, и по их возвращении домой за былое уклонение от реальности неизбежно придется расплачиваться разного рода трениями. Немцы и японцы проиграли войну в большой степени потому, что их власти были не способны признать факты, очевидные любому непредвзятому взгляду.

Чтобы разглядеть то, что находится прямо перед носом, требуется постоянная борьба. Одно из средств, способствующих «прозрению», – ведение дневников или по крайней мере каких-то записей, касающихся собственного видения важных событий. Иначе, когда какое-нибудь особенно нелепое убеждение окажется взорванным ходом событий, человек может просто забыть о том, что когда-то его придерживался. Политические предсказания обычно оказываются неверными, но даже если кому-то когда-то удалось сделать правильный прогноз, понимание того, почему он был правильным, может стать настоящим озарением.

В принципе, человек бывает прав, когда либо его желание, либо его опасение совпадает с реальностью. Поняв это, он, разумеется, не избавится от субъективных ощущений, но до какой-то степени сможет отделять их от собственных текущих взглядов и делать заключения хладнокровно, по правилам арифметики. В частной жизни большинство людей ведут себя как реалисты. Когда они составляют свой недельный бюджет, два и два у них безоговорочно равняется четырем.

Политика же являет собой некий не-эвклидов мир, в котором часть легко становится больше целого или два разных объекта занимают одно и то же место в один и тот же момент времени. Поэтому противоречия и нелепости, которые я отметил выше, в конце концов сводятся к тайному убеждению, что в отличие от недельного бюджета политические воззрения не требуется проверять серьезной реальностью.

О правительственной пропаганде

(из статьи «Пропаганда и демотическая речь»)

Года два назад один мой друг, читавший в A.B.C.A. лекцию, провел эксперимент, задав аудитории несколько вопросов из области общих знаний. Среди полученных им ответов были такие: (а) парламент состоит всего из семи членов и (б) Сингапур – столица Индии. Я мог бы добавить множество других примеров подобного рода, если бы в этом была необходимость, но упоминаю только эти два просто в качестве предварительного напоминания о невежестве, которое каждый выступающий перед широкой аудиторией или пишущий для нее должен иметь в виду.

Тем не менее, когда изучаешь правительственные брошюры, информационные документы, газетные передовицы, речи и выступления по радио политиков, программы и манифесты любой политической партии, почти всегда поражает их чужеродность рядовому гражданину. И дело не только в том, что они предполагают существование у аудитории знаний, которых на самом деле нет: зачастую это бывает правильно и необходимо. Но иногда создается впечатление, будто их авторы инстинктивно избегают ясного, общедоступного повседневного языка.

Невыразительный жаргон правительственных ораторов (например, характерные обороты типа: должным образом, не оставить неперевернутым ни одного камня, при первой возможности, ответ утвердительный) хорошо известен, чтобы на нем задерживаться. Газетные передовицы пишутся либо на том же самом жаргоне, либо в напыщенном высокопарном стиле, тяготеющем к архаическим словам и выражениям (подвергаться искушению, доблесть, могущество, недруг, вспомоществование, вопиять об отмщении, презренно малодушный, вздыбленный, оплот, бастион), которые ни одному нормальному человеку не придет в голову употребить.

И даже плакаты, листовки и радиопередачи, предназначенные для того, чтобы инструктировать людей, говорить им, что делать в тех или иных обстоятельствах, зачастую не достигают цели. Например, во время первых авианалетов на Лондон обнаружилось, что огромное количество людей не знало, какая сирена означает «воздушную тревогу», а какая «отбой». И это после того, как они в течение нескольких месяцев, а то и лет, глазели на плакаты, призванные объяснять меры пассивной противовоздушной обороны. На этих плакатах сигнал воздушной тревоги описывался как «предупреждающая трель», каковое выражение не давало ни малейшего представления о настоящем сигнале, поскольку сирена ничуть не напоминает трель, к тому же мало кто вообще соотносит с этим словом определенный звук.

Когда сэр Ричард Экланд в первые месяцы войны работал над манифестом, который должен был быть представлен правительству, он привлек к работе команду сотрудников службы общественного мнения, чтобы те выяснили, какой смысл вкладывает обычный человек в высокопарные абстрактные слова, которые то и дело употребляются в политической практике. Обнаружилось чудовищно неверное их толкование. Например, большинство людей не знали, что слово «аморальность» может означать что-либо, кроме половой распущенности. Один человек считал, что «движение» – это нечто, имеющее отношение к запорам. Стоит просидеть вечер в любом пабе, чтобы убедиться, что выступления радиокомментаторов и выпуски новостей не производят на среднего слушателя никакого впечатления, потому что составлены на ходульном книжном языке и, следовательно, говорят с «акцентом», свойственным высшим классам.

Во время Дюнкерка я наблюдал группу чернорабочих, которые поглощали свой хлеб с сыром в пабе, когда передавали тринадцатичасовые новости. Ничто не отражалось на их лицах: они просто флегматично продолжали есть. А потом, на какой-то миг, передавая слова солдата, которого втащили из воды в лодку, диктор перешел на разговорный язык и произнес фразу: «Ну, пришлось, конечно, туго, зато по крайней мере я научился плавать!» И моментально все навострили уши: зазвучал обычный язык, и он сразу дошел до них.

Несколько недель спустя, в день, когда Италия вступила в войну, Дафф-Купер заявил, что безрассудный поступок Муссолини лишь «добавит руин к тем, что всегда составляли славу Италии». Сказано было остроумно, и предсказание было верным, но произвело ли это высказывание хоть какое-то впечатление на девять из десяти человек? На разговорном языке следовало бы сказать: «Италия всегда славилась своими древними развалинами. Что ж, теперь количество этих достопримечательностей там чертовски увеличится». Но кабинет министров так не выражается, по крайней мере публично.

* * *

Устная пропаганда, однако, располагает большими возможностями совершенствования. И именно здесь по-настоящему встает проблема приближения письменного языка к разговорному.

Речи, радиокомментарии, лекции и даже проповеди обычно предварительно пишутся. Ораторы, наиболее умело владеющие аудиторией, такие как Гитлер или Ллойд Джордж, говорят экспромтом, но это большая редкость. Как правило – можете проверить это, послушав выступления в Гайд-парке, – так называемый оратор-импровизатор лишь бесконечно нанизывает одно клише на другое. В любом случае он, вероятно, произносит речь, которую произносил уже десятки раз прежде. Только немногие исключительно искусные ораторы умеют достичь простоты и ясности, какой в повседневной речи достигает даже самый косноязычный человек.

В эфире попытки импровизировать предпринимаются редко. Если не считать нескольких программ вроде «Мозгового треста», которые, впрочем, тоже тщательно репетируются, все, что транслируют по Би-би-си, пишется заранее и воспроизводится строго по писаному. Делается это не только по соображениям цензуры, а также и потому, что многие выступающие тушуются перед микрофоном, если у них перед глазами нет записанного на бумаге текста. В результате появляется тот тяжеловесный, скучный книжный язык, который у большинства слушателей вызывает желание выключить приемник, как только объявляют какую-нибудь беседу.

Кто-то подумает, что к разговорной речи можно приблизиться, если заранее не писать, а диктовать свое выступление, на самом деле все наоборот. Диктовка, по крайней мере если диктуешь другому человеку, всегда немного смущает. Человек инстинктивно старается не делать долгих пауз, но неизбежно делает их и цепляется за готовые обороты и мертвые протухшие метафоры (исчерпать все возможности, попирать чьи-то чувства, скрестить мечи, выступить в защиту чего-либо), коими изобилует английский язык. Надиктованный текст обычно бывает еще менее живым, чем написанный. Что очевидно требуется, так это найти способ переносить на бумагу повседневный небрежный разговорный язык.

Но возможно ли это? Думаю, возможно, причем очень простым способом, который, насколько мне известно, пока не был испробован. Состоит он вот в чем: посадите будущего участника передачи перед микрофоном, и пусть он просто говорит, либо непрерывно, либо с паузами, на любую тему по его собственному выбору. Проделайте это с дюжиной разных ораторов, каждый раз записывая их речь. Перемежайте это диалогами или разговорами между тремя-четырьмя выступающими. Затем воспроизведите запись, и пусть стенографистка переведет ее на бумагу: не стенографическими значками, как обычно это делают стенографисты, а слово за словом, обозначая интонацию знаками препинания.

Вы получите – уверен, впервые – записанный на бумаге подлинный образец разговорного английского языка. Вероятнее всего, он не будет читабелен как книга или газетная статья, но, в конце концов, разговорный язык и не предназначен для чтения, он предназначен для восприятия на слух. Изучая эти образцы, вы, не сомневаюсь, сможете вывести правила устной английской речи и выяснить, чем она отличается от письменного языка. А когда писание на разговорном языке станет практически осуществимым, средний оратор или лектор, который не может обойтись без предварительно написанного текста, научится писать в стиле, наиболее близком к собственной естественной речи, и сделает этот стиль более разговорным, нежели теперь.

Конечно, демотическая речь – это не просто разговорная речь, освобожденная от малопонятных слов. Есть еще проблема «акцента», то есть стиля. Несомненно, что в современном английском языке «культурный» стиль высших классов убийственен для любого оратора, обращающегося к широкой аудитории. В последнее время все умелые ораторы используют либо кокни, либо провинциальный акцент. Пристли в 1940 году успехом своих радиопередач был в большой степени обязан йоркширскому акценту, который он, вероятно, иногда даже немного утрировал. Единственное, кажется, исключение из этого правила – Черчилль. Слишком старый для того, чтобы овладевать современным «культурным» акцентом, он говорит с эдвардианской гнусавостью, которая была свойственна высшим классам и которая на слух среднего человека звучит как кокни. «Культурный» акцент, который в исполнении дикторов Би-би-си производит впечатление некой пародии, имеет единственное преимущество – он понятен англоговорящим иностранцам. В Англии даже и меньшинство, для которого он естествен, не особенно любит его, а в остальных трех четвертях населения он мгновенно вызывает классовое неприятие.

Примечательно также, что если есть сомнения в произношении какого-нибудь имени или названия, опытный оратор всегда выберет произношение, принятое в рабочей среде, даже зная, что оно неправильное. Черчилль, например, произносит слова «наци» и «гестапо» неправильно, зато так, как это делает большинство обывателей. Ллойд Джордж во время прошлой войны называл «кайзера» «кейзером», используя просторечное произношение этого слова.

В первые дни войны правительству пришлось приложить огромные усилия, чтобы заставить людей получать свои продовольственные книжки. На парламентских выборах, даже при наличии обновленных списков, бывало, что меньше половины электората пользовались своим правом голоса. Подобные вещи свидетельствуют о том, что существует интеллектуальная пропасть между теми, кто правит, и теми, кем правят. Но такая же пропасть лежит между интеллигенцией и обывателем. Журналисты, как видно из их предвыборных прогнозов, никогда не знают, что на самом деле думает публика. Революционная пропаганда фантастически неэффективна. Церкви пустуют по всей стране. Сама идея выяснить, что думает средний человек, вместо того чтобы считать, что он думает то, что должен думать, кажется необычной и не приветствуется. Социологические исследования подвергаются яростным нападкам как слева, так и справа.

Между тем какой-то механизм изучения общественного мнения, безусловно, необходим для любой современной формы правления, причем в демократической стране даже больше, чем в тоталитарной. Правительство обязано уметь разговаривать с обычным человеком теми словами, которые тот понимает и которые вызывают в нем отклик.

* * *

В настоящее время пропаганда, похоже, бывает успешной лишь тогда, когда она совпадает с тем, к чему люди склоняются сами. В ходе нынешней войны, например, правительство сделало исключительно мало для поддержания морали: оно просто следовало в русле существующих запасов доброй воли. И ни одной политической партии не удалось заинтересовать публику жизненно важными вопросами. Но когда-нибудь у нас будет истинно демократическое правительство, правительство, которое захочет и будет объяснять людям, что происходит и что нужно делать дальше, и каких жертв это потребует, и почему. Для этого будут необходимы определенные механизмы, и первый из них – правильные слова и правильная интонация. Тот факт, что, когда вы предлагаете выяснить, что представляет собой обычный человек, и с этой целью пытаетесь сблизиться с ним, вас либо обвиняют в интеллектуальном снобизме, в том, что вы разговариваете с массами «свысока», либо подозревают в желании создать английское гестапо, свидетельствует о том, насколько неповоротливым, застывшим в девятнадцатом веке остается еще наше понятие демократии.

Заметки о национализме

(из одноименного очерка)

Я использую слово «национализм», но вскоре будет видно, что я использую его не совсем в обычном смысле, хотя бы потому, что эмоция, о которой я говорю, не всегда связана с тем, что называется нацией, то есть отдельной расой или географической областью. Он может быть применен к церкви или классу, или он может работать в чисто отрицательном смысле, против чего-то, без потребности в каком-либо положительном объекте лояльности.

Под «национализмом» я подразумеваю прежде всего привычку предполагать, что людей можно классифицировать как насекомых и что целые блоки из миллионов или десятков миллионов людей можно с уверенностью назвать «хорошими» или «плохими». Но, во-вторых, и это гораздо важнее, я имею в виду привычку отождествлять себя с одной нацией, ставить ее по ту сторону добра и зла и не признавать никакой иной обязанности, кроме обязанности отстаивать ее интересы. Он видит историю, особенно современную историю, как бесконечный взлет и падение великих держав, и каждое происходящее событие кажется ему демонстрацией того, что его собственная сторона находится на подъеме, а ненавистный соперник – на падении.

Национализм не следует путать с патриотизмом. Оба слова обычно используются настолько расплывчато, что любое определение может быть оспорено, но между ними необходимо проводить различие, поскольку речь идет о двух разных и даже противоположных идеях. Под «патриотизмом» я подразумеваю преданность определенному месту и определенному образу жизни, который человек считает лучшим в мире, но не желает навязывать другим людям. Патриотизм по своей природе носит оборонительный характер как в военном, так и в культурном отношении.

Наконец, важно не путать национализм с простым преклонением перед успехом. Националист, выбрав свою сторону, убеждает себя, что она самая сильная, и способен придерживаться своей веры, даже когда факты в подавляющем большинстве случаев против него.

Национализм – это жажда власти, сдерживаемая самообманом. Каждый националист способен на самую вопиющую нечестность, но он также – поскольку он осознает, что служит чему-то большему, чем он сам, – непоколебимо уверен в своей правоте.

* * *

Ниже приведены основные характеристики националистической мысли.

Одержимость. Насколько это возможно, ни один националист никогда не думает, не говорит и не пишет ни о чем, кроме превосходства своей нации. Малейшее оскорбление ее или любая похвала соперничающей нации наполняет его беспокойством, которое он может облегчить, лишь резко отреагировав. Националистическая мысль часто производит впечатление веры в симпатическую магию – веры, которая, вероятно, проистекает из широко распространенного обычая сжигать чучела политических врагов или использовать их изображения в качестве мишеней в тирах.

Название. Оно играет очень важную роль в националистической мысли. Страны, завоевавшие независимость или пережившие националистическую революцию, обычно меняют свои названия, и любая страна или другая единица, вокруг которой вращаются сильные чувства, скорее всего, будет иметь несколько названий, каждое из которых несет в себе различный смысл.

Нестабильность. Страна или другая единица, которой поклонялись в течение многих лет, может внезапно стать ненавистной, и какой-то другой объект привязанности может занять ее место почти без перерыва. Что остается постоянным у националиста, так это его собственное душевное состояние: объект его чувств изменчив и может быть воображаемым.

Безразличие к реальности. Действия считаются хорошими или плохими не по их собственным достоинствам, а в зависимости от того, кто их совершает, и почти нет никаких нарушений – пыток, использования заложников, принудительного труда, массовых депортаций, лишения свободы без суда, подлога, убийства, бомбардировок мирного населения, – которые не меняют своей моральной окраски, когда совершаются «нашей» стороной.

То же самое и с историческими событиями. История мыслится в основном в националистических терминах. Каждому националисту не дает покоя вера в то, что прошлое можно изменить. Часть своего времени он проводит в фантастическом мире, в котором все происходит так, как должно. Существенные факты замалчиваются, даты изменяются, цитаты вырываются из контекста и подтасовываются, чтобы изменить их значение. События, которые, как считается, не должны были произойти, остаются неупомянутыми и в конечном счете отрицаются.

Общая неуверенность в том, что происходит на самом деле, облегчает цепляние за безумные убеждения. Поскольку ничто никогда полностью не доказано и не опровергнуто, самый безошибочный факт можно нагло отрицать. Более того, несмотря на бесконечные размышления о власти, победе, поражении, мести, националист часто нисколько не интересуется тем, что происходит в реальном мире. Чего он хочет, так это чувствовать, что его собственное подразделение берет верх над каким-то другим подразделением, и ему легче добиться этого, забив противника, чем исследуя факты.

Некоторые националисты недалеки от шизофрении, вполне счастливо живя среди мечтаний о власти и завоеваниях, не имеющих никакого отношения к физическому миру.

* * *

Причина возникновения и распространения национализма – слишком большой вопрос, чтобы поднимать его здесь. Достаточно сказать, что это искаженное отражение ужасных битв, действительно происходящих во внешнем мире.

Можно возразить, что в связи с этим беспристрастный взгляд невозможен, что все вероучения и причины заключают в себе одну и ту же ложь, безумие и варварство; и это часто выдвигается как причина вообще не вмешиваться в политику. Я не принимаю этот аргумент хотя бы потому, что в современном мире никто из тех, кого можно назвать интеллектуалом, не может оставаться вне политики в том смысле, чтобы не заботиться о ней. Я думаю, что нужно заниматься политикой, используя это слово в широком смысле, и что у человека должны быть предпочтения: то есть нужно признать, что одни дела объективно лучше других, даже если они продвигаются столь же плохими средствами.

Что же касается националистической любви и ненависти, о которых я говорил, то они являются частью характера большинства из нас, нравится нам это или нет. Можно ли избавиться от них, я не знаю, но я верю, что с ними можно бороться и что это, по существу, нравственное усилие. Вопрос прежде всего в том, чтобы понять, что ты есть на самом деле, каковы на самом деле твои собственные чувства, а затем в том, чтобы сделать поправку на неизбежную предвзятость.

Эмоциональные побуждения, которые неизбежны и, возможно, даже необходимы для политического действия, должны существовать бок о бок с принятием реальности. Но это, повторяю, требует морального усилия, и наше время показывает, как мало из нас готовы это сделать.

Антисемитизм

(из статьи «Антисемитизм в Британии»)

В Британии насчитывается около 400 000 евреев и, кроме того, несколько тысяч или, самое большее, несколько десятков тысяч еврейских беженцев, прибывших в страну с 1934 года. Еврейское население почти полностью сосредоточено в полудюжине крупных городов и в основном занято в торговле продуктами питания, одеждой и мебелью. Несколько крупных монополий, одна или две ведущие газеты и по крайней мере одна крупная сеть универмагов принадлежат евреям или частично принадлежат евреям, но было бы очень далеко от истины утверждать, что британский бизнес принадлежит евреям. Напротив, евреи, по-видимому, не поспевают за современной тенденцией к крупным объединениям и закрепились в тех ремеслах, которые по необходимости осуществляются в небольших масштабах и старомодными методами.

Я начну с этих фактов, которые уже известны любому хорошо осведомленному человеку, чтобы подчеркнуть, что в Англии нет настоящей еврейской «проблемы». Евреи недостаточно многочисленны и могущественны, и только в так называемых «интеллектуальных кругах» они имеют сколько-нибудь заметное влияние. Тем не менее общепризнано, что антисемитизм растет, что он сильно обострился войной и что гуманные и просвещенные люди не застрахованы от него. Он не принимает насильственных форм (англичане почти всегда мягки и законопослушны), но достаточно злобен и при благоприятных обстоятельствах может иметь политические результаты. Вот несколько примеров антисемитских замечаний, сделанных мне за последние год или два.

Офисный работник средних лет: «Я обычно приезжаю на работу на автобусе. Это занимает больше времени, но в настоящее время я не пользуюсь метро из Голдерс-Грин. Слишком много представителей Избранной Расы путешествуют по этой линии».

Женщина из среднего класса: «Ну, никто не мог бы назвать меня антисемиткой, но я думаю, что то, как ведут себя евреи, – это плохо. То, как они пробиваются в начало очереди, и так далее. Они ужасно эгоистичны. Я думаю, что они несут ответственность за многое из того, что с ними происходит».

Дипломированный бухгалтер: «Эти чертовы жиды все прогерманские. Завтра они перейдут на другую сторону, если сюда придут нацисты. Я часто вижу их в своем деле. Они восхищаются Гитлером в глубине души. Они всегда будут подлизываться к любому, кто их пинает».

Интеллигентная женщина, когда ей предложили книгу об антисемитизме и немецких зверствах: «Не показывайте ее мне, пожалуйста, не показывайте мне ее. Это только заставит меня ненавидеть евреев больше, чем когда-либо».

Я мог бы заполнить страницы подобными замечаниями, но и этих хватит. Отсюда два факта. Один – это то, что люди выше определенного интеллектуального уровня стыдятся быть антисемитами и тщательно проводят различие между «антисемитизмом» и «нелюбовью к евреям». Во-вторых, антисемитизм – вещь иррациональная. Евреев обвиняют в конкретных правонарушениях (например, плохом поведении в очередях за едой), но очевидно, что эти обвинения просто рационализируют какое-то глубоко укоренившееся предубеждение. Попытка противопоставить им факты и статистику бесполезна, а иногда может быть даже хуже, чем бесполезна. Как показывает последнее из приведенных выше замечаний, люди могут оставаться антисемитами или, по крайней мере, антиевреями, полностью осознавая, что их взгляды не имеют оправдания.

Я считаю антисемитизм по существу неврозом, но, конечно, он имеет свои обоснования, в которые искренне верят, и они отчасти верны. Обоснование, выдвигаемое простым человеком, состоит в том, что еврей – эксплуататор. Частично это оправдывается тем, что еврей в Англии, как правило, является мелким бизнесменом, то есть человеком, чьи хищения более очевидны и понятны, чем, скажем, действия банка или страховой компании.

На более высоких интеллектуальных уровнях антисемитизм рационализируют, говоря, что еврей – это человек, который сеет недовольство и ослабляет национальную мораль. Среди недовольной интеллигенции было большое количество евреев. С некоторым правдоподобием можно сказать, что евреи – враги нашей родной культуры и нашей национальной морали. При внимательном рассмотрении это утверждение оказывается абсурдным, но всегда найдется несколько выдающихся личностей, на которых можно сослаться в его поддержку.

* * *

У меня нет твердой теории о происхождении антисемитизма. Два общепринятых объяснения, что это связано с экономическими причинами или, с другой стороны, что это наследие средневековья, кажутся мне неудовлетворительными. Все, что я мог бы сказать с уверенностью, – это то, что антисемитизм является частью более крупной проблемы национализма, которая еще не была серьезно исследована, и что еврей, очевидно, является козлом отпущения, хотя для чего он является козлом отпущения, мы еще не знаем. В этой статье я почти полностью полагался на свой собственный ограниченный опыт, и, возможно, все мои выводы были бы отвергнуты другими наблюдателями. Дело в том, что данных на этот счет почти нет.

Для научного изучения любого предмета требуется беспристрастное отношение, что, очевидно, труднее, когда речь идет о собственных интересах или эмоциях. Многие люди, вполне способные быть объективными в отношении, скажем, морских ежей или квадратного корня из 2, становятся шизофрениками, если им приходится думать об источниках собственного дохода. Что портит почти все, что написано об антисемитизме, так это предположение автора, что он сам невосприимчив к нему. «Поскольку я знаю, что антисемитизм иррационален, – утверждает он, – из этого следует, что я его не разделяю». Таким образом, он не может начать свое расследование в единственном месте, где он мог бы получить какие-то надежные доказательства, то есть в своем собственном уме.

Мне кажется, что болезнь, называемая национализмом, теперь почти повсеместна. Антисемитизм – это лишь одно из проявлений национализма, и не у всех будет болезнь именно в такой форме. Еврей, например, не может вроде бы быть антисемитом, но многие сионистские евреи кажутся мне просто антисемитами, перевернутыми с ног на голову, точно так же, как многие индийцы и негры демонстрируют расовые предрассудки в перевернутой форме.

Дело в том, что современной цивилизации не хватает чего-то, какого-то психологического витамина, и в результате мы все в большей или меньшей степени подвержены этому безумию веры в то, что целые расы или нации таинственно добры или таинственно злы. Я уверен, что любой современный интеллектуал находит у себя националистическую лояльность и ненависть того или иного рода. Именно тот факт, что он может чувствовать эмоциональную тягу таких вещей и все же беспристрастно видеть их такими, какие они есть, придает ему статус интеллектуала.

Таким образом, отправной точкой для любого исследования антисемитизма не должен быть вопрос: «Почему это явно иррациональное убеждение нравится другим людям?», но «Почему меня привлекает антисемитизм? Что в этом есть такого, что я считаю правдой?». Если кто-то задает этот вопрос, становится возможным выяснить, что скрывается за этим вопросом, и, вероятно, было бы лучше начать не с развенчания антисемитизма, а с выстраивания всех его оправданий, которые можно найти в собственном уме. Таким образом можно было бы получить некоторые подсказки, которые привели бы к его психологическим корням.

Но в то, что антисемитизм будет окончательно излечен, если останется не излечена болезнь национализма, я не верю.

Месть обманывает ожидания

(из одноименной статьи)

Когда я слышу выражения вроде «суд над виновными в развязывании войны», «наказание военных преступников» и тому подобные, мне на память приходит то, что я видел в лагере военнопленных на юге Германии в этом году.

Нас с еще одним корреспондентом водил по лагерю маленький венский еврей, служивший в подразделении американской армии, занимавшемся допросами пленных. Это был смышленый светловолосый молодой – лет двадцати пяти – человек довольно приятной наружности, настолько более грамотный политически, чем средний американский офицер, что с ним было интересно иметь дело. Лагерь располагался на аэродроме, и, обойдя его весь вдоль колючей проволоки, наш сопровождающий подвел нас к ангару, где за решеткой были собраны разного рода военнопленные, относившиеся к особой категории.

В глубине ангара у боковой стены около дюжины мужчин лежали в ряд на цементном полу. Как нам объяснили, это были офицеры СС, изолированные от других пленных. Среди них был человек в грязной штатской одежде, который лежал, закрыв лицо руками, – видимо, спал. У него были странным, каким-то ужасающим образом деформированы ступни. Они были перебиты и строго симметрично вывернуты невероятными полукругами, из-за чего больше напоминали лошадиные копыта, чем какую бы то ни было часть человеческого тела. Когда мы подошли к решетке, стало видно, как маленький еврей взвинчивает себя до состояния крайнего возбуждения.

– А вот это – настоящая свинья! – сказал он и вдруг, выкинув вперед ногу в тяжелом армейском ботинке, нанес чудовищный удар прямо по деформированной стопе лежавшего человека.

– Вставай, свинья! – крикнул он, когда человек встрепенулся, и повторил то же самое на некоем подобии немецкого. Пленный кое-как взгромоздился на ноги и неуклюже встал по стойке смирно. Продолжая распалять в себе гнев – в процессе речи он почти подпрыгивал, – еврей рассказал нам историю этого пленного. Тот был «настоящим» нацистом – номер его партийного билета указывал, что он являлся членом партии с самых первых ее дней, – и занимал пост, соответствовавший генеральскому в политической иерархии СС. Было установлено, что он ведал концентрационными лагерями и руководил пытками и казнями. Одним словом, он воплощал собой все то, против чего мы сражались последние пять лет.

Тем временем я изучал его внешность. Даже если не принимать во внимание небритое, густо заросшее щетиной лицо и изголодавшийся вид, какой бывает у всех недавно попавших в плен, это был омерзительный субъект. Но он не казался жестоким или свирепым: просто неврастеник и не слишком высокий интеллектуал. Толстые линзы очков искажали его бесцветные бегающие глаза. Он мог быть священником в мирской одежде, спившимся актером или медиумом-спиритуалистом. Людей, очень напоминающих его, я видел и в лондонских ночлежках, и в читальном зале Британского музея. Совершенно очевидно, что он был психически неуравновешен – возможно, даже безумен, хотя в тот момент пребывал в достаточно твердом рассудке, чтобы бояться получить новый удар. Тем не менее все, что рассказывал о нем еврей, могло быть правдой и, скорее всего, являлось правдой! Таким образом, привычно воображаемая монструозная фигура нацистского палача, воплощающая то, против чего столько лет шла борьба, съежилась до этого жалкого типа, нуждавшегося не в наказании, а в психиатрическом лечении.

Потом мы стали свидетелями и других сцен унижения. Еще одному офицеру СС, огромному мускулистому мужчине, было приказано обнажиться по пояс, чтобы продемонстрировать номер группы крови, вытатуированный у него под мышкой; еще одного заставили рассказать, как он пытался скрыть свою принадлежность к СС и сойти за обычного солдата вермахта.

Мне было интересно, получает ли еврей удовольствие от своей новообретенной власти, которую он всячески демонстрировал, и я пришел к заключению, что истинной радости она ему не доставляет и что он просто – как посетитель борделя или мальчишка, первый раз в жизни затягивающийся сигарой, или турист, бесцельно слоняющийся по залам картинной галереи, – убеждает себя, что ему это нравится, и заставляет себя делать то, что мечтал сделать в дни своего бессилия.

* * *

Абсурдно винить немецкого или австрийского еврея за то, что он отыгрывается на пленных нацистах. Одному б огу известно, какой счет этот конкретный человек мог предъявить к оплате: очень возможно, что вся его семья была убита, и, в конце концов, даже беспричинный удар, нанесенный пленному, – поступок очень незначительный по сравнению с бесчинствами, которые творил гитлеровский режим. Но что эта сцена, а также многие другие, которые я наблюдал в Германии, заставила меня понять, так это то, что идея мести и наказания как таковая – это лишь детская греза. Строго говоря, мести вообще не существует. Месть – это то, что вы хотите совершить, когда у вас для этого нет никакой возможности, и именно потому, что такой возможности у вас нет; но как только ощущение бессилия проходит, желание тоже испаряется.

Кто бы не скакал от радости в 1940-м при виде того, как бьют и унижают офицеров СС? Но как только это становится возможным, оно предстает просто жалким и отвратительным. Говорят, когда тело Муссолини вывесили на всеобщее обозрение, какая-то старая женщина достала револьвер и выстрелила в него пять раз, крикнув: «Это тебе за пятерых моих сыновей!» Похоже на журналистскую выдумку, но могло быть и правдой. Интересно, большое ли удовлетворение принесли ей эти пять выстрелов, о которых она едва ли мечтала до того момента. Ведь и подойти-то к Муссолини на расстояние выстрела она смогла только потому, что он был трупом.

Уродливость мирного соглашения, навязываемого сейчас Германии, настолько, насколько за него ответственна широкая публика в нашей стране, проистекает из неспособности этой публики заранее понять, что наказание врага не принесет удовлетворения. Мы молча смирились с такими преступлениями, как изгнание всех немцев из Восточной Пруссии, – преступлениями, которые порой мы были не в состоянии предотвратить, но против которых могли хотя бы протестовать, – потому что немцы разозлили и напугали нас и мы были уверены: когда мы их одолеем, мы не станем испытывать к ним жалости.

Мы настойчиво проводим такую политику или позволяем другим проводить ее от нашего имени из-за неопределенного чувства, что, решив наказать Германию, мы должны делать это, не отступая.

На самом деле в нашей стране острой ненависти к Германии осталось не много, и я бы не удивился, узнав, что еще меньше ее осталось в оккупационных войсках. Лишь садистское меньшинство, чья жестокость подпитывается из тех или иных источников, проявляет обостренный интерес к травле военных преступников и предателей. Если вы спросите среднего обывателя, какие обвинения следует предъявить в суде Герингу, Риббентропу и прочим, он не сможет ответить вам.

Каким-то образом наказание этих монстров перестает быть привлекательным, когда становится возможным: более того, пойманные и посаженные под замок, они почти перестают быть монстрами.

* * *

К сожалению, зачастую требуется какое-то конкретное событие, чтобы человек осознал свои истинные чувства. Вот еще одно воспоминание из Германии. Всего через несколько часов после взятия Штутгарта французской армией мы с одним бельгийским журналистом вошли в город, в котором еще царила суматоха. Всю войну бельгиец вел репортажи для европейской службы Би-би-си и, как почти все французы и бельгийцы, более жестко относился к «бошам», чем англичане и американцы. Все главные мосты в городе были взорваны, и нам пришлось идти по маленькому пешеходному мостику, который немцы, судя по всему, изо всех сил старались защищать до последнего. У подножия лесенки, ведущей на мост, на спине лежал мертвый немецкий солдат. Лицо у него было желтым, как воск. Кто-то положил ему на грудь букетик сирени, которая пышно цвела повсюду.

Когда мы проходили мимо, бельгиец отвернулся, а когда отошли на приличное расстояние от моста, признался мне, что первый раз видел вблизи мертвого человека. Думаю, ему было лет тридцать пять, и уже четыре года он занимался военной пропагандой на радио.

Через несколько дней после этого его отношение к происходящему уже сильно отличалось от прежнего. Он с отвращением смотрел на разбомбленный город и унижения, которым подвергали немцев, и однажды даже вмешался, чтобы предотвратить особенно отвратительный акт мародерства. Когда мы уходили, он отдал остатки кофе, имевшегося у нас с собой, немцам, у которых мы квартировали. Еще за неделю до того его, наверное, шокировала бы сама мысль о том, чтобы поделиться кофе с «бошем». Но его отношение, по его собственным словам, изменилось: до него вдруг дошло, что значит война на самом деле. Тем не менее, войди мы в город каким-нибудь другим путем, ему, возможно, так и не довелось бы увидеть ни одного трупа из, вероятно, двадцати миллионов, которые оставила эта война.

Контроль над мыслями, или Что надлежит думать

Литература и тоталитаризм

Наше время не назовешь веком критики. Это эпоха причастности, а не отстраненности, и поэтому стало так трудно признать литературные достоинства за книгой, содержащей мысли, с которыми вы не согласны. В литературу хлынула политика в самом широком смысле этого слова, она захватила литературу так, как при нормальных условиях не бывает, – вот отчего мы теперь столь обостренно чувствуем разлад между индивидуальным и общим, хотя он наблюдался всегда. Стоит только задуматься, до чего сложно сегодняшнему критику сохранить честную беспристрастность, и станет понятно, какие именно опасности ожидают литературу в самом близком будущем.

Время, в которое мы живем, угрожает покончить с независимой личностью, или, вернее, с иллюзиями, будто она независима. Меж тем, толкуя о литературе, а уж тем паче о критике, мы, не задумываясь, исходим из того, что личность вполне независима. Вся современная европейская литература – то есть та, которая создавалась последние четыре века, – стоит на принципах честности, или, если хотите, на шекспировской максиме: «Своей природе верен будь». Первое наше требование к писателю – не лгать, писать то, что он действительно думает и чувствует. Худшее, что можно сказать о произведении искусства, – оно фальшиво. К критике это относится даже больше, чем непосредственно к литературе, где не так уж досаждает некое позерство, манерничанье, даже откровенное лукавство, если только писатель не лжет в самом главном. Современная литература по самому своему существу – творение личности. Либо она правдиво передает мысли и чувства личности, либо же ничего не стоит.

Как я уже сказал, это для нас само собой разумеется, но едва стоит нам это произнести, как осознаешь, какая над литературой нависла угроза. Ведь мы живем в эпоху тоталитарных государств, которые не предоставляют, а возможно, и не способны предоставить личности никакой свободы.

Упомянув о тоталитаризме, сразу вспоминают Германию, Россию, Италию, но, думаю, надо быть готовым к тому, что это явление сделается всемирным. Очевидно, что времена свободного капитализма идут к концу, и то в одной стране, то в другой он сменяется централизованной экономикой, которую можно характеризовать как социализм или как государственный капитализм – выбор за вами. А значит, иссякает и экономическая свобода личности, то есть в большой степени подрывается ее свобода поступать как ей хочется, свободно выбирая себе профессию, свободно передвигаясь в любом направлении по всей планете.

До недавней поры мы еще не предвидели последствий подобных перемен. Никто не понимал как следует, что исчезновение экономической свободы скажется на свободе интеллектуальной. Социализм обычно представляли себе как некую либеральную систему, одухотворенную высокой моралью. Государство возьмет на себя заботы о вашем экономическом благоденствии, освободив от страха перед нищетой, безработицей и т. д., но ему не будет никакой необходимости вмешиваться в вашу частную интеллектуальную жизнь. Искусство будет процветать точно так же, как в эпоху либерального капитализма, и даже еще нагляднее, поскольку художник более не будет испытывать экономического принуждения.

Опыт заставляет нас признать, что эти представления пошли прахом. Тоталитаризм посягнул на свободу мысли так, как никогда прежде не могли и вообразить. Важно отдавать себе отчет в том, что его контроль над мыслью преследует цели не только запретительные, но и конструктивные. Не просто возбраняется выражать – даже допускать – определенные мысли, но диктуется, что именно надлежит думать; создается идеология, которая должна быть принята личностью, норовят управлять ее эмоциями и навязывать ей образ поведения. Она изолируется, насколько возможно, от внешнего мира, чтобы замкнуть ее в искусственной среде, лишив возможности сопоставлений. Тоталитарное государство обязательно старается контролировать мысли и чувства своих подданных по меньшей мере столь же действенно, как контролирует их поступки.

* * *

Вопрос, приобретающий для нас важность, состоит в том, способна ли выжить литература в такой атмосфере. Думаю, ответ должен быть краток и точен: нет. Если тоталитаризм станет явлением всемирным и перманентным, литература, какой мы ее знали, перестанет существовать. И не надо (хотя поначалу это кажется допустимым) утверждать, будто кончится всего лишь литература определенного рода, та, что создана Европой после Ренессанса.

Есть несколько коренных различий между тоталитаризмом и всеми ортодоксальными системами прошлого, европейскими, равно как восточными. Главное из них то, что эти системы не менялись, а если менялись, то медленно. В средневековой Европе церковь указывала, во что веровать, но хотя бы позволяла держаться одних и тех же верований от рождения до смерти. Она не требовала, чтобы сегодня верили в одно, завтра в другое. И сегодня дело обстоит так же для приверженца любой ортодоксальной церкви: христианской, индуистской, буддистской, магометанской. В каком-то отношении круг его мыслей заведомо ограничен, но этого круга он держится всю свою жизнь. А на его чувства никто не посягает.

Тоталитаризм означает прямо противоположное. Особенность тоталитарного государства та, что, контролируя мысль, оно не фиксирует ее на чем-то одном. Выдвигаются догмы, не подлежащие обсуждению, однако изменяемые со дня на день. Догмы нужны, поскольку нужно абсолютное повиновение подданных, однако невозможно обойтись без коррективов, диктуемых потребностями политики власть предержащих. Объявив себя непогрешимым, тоталитарное государство вместе с тем отбрасывает само понятие объективной истины.

Вот очевидный, самый простой пример: до сентября 1939 года каждому немцу вменялось в обязанность испытывать к русскому большевизму отвращение и ужас, после сентября 1939 года – восторг и страстное сочувствие. Если между Россией и Германией начнется война, а это весьма вероятно в ближайшие несколько лет, с неизбежностью вновь произойдет крутая перемена. Чувства немца, его любовь, его ненависть при необходимости должны моментально обращаться в свою противоположность. Вряд ли есть надобность указывать, чем это чревато для литературы. Ведь творчество – прежде всего чувство, а чувства нельзя вечно контролировать извне.

Легко определять отвечающие данному моменту установки, однако литература, имеющая хоть какую-то ценность, возможна лишь при условии, что пишущий ощущает истинность того, что он пишет; если этого нет, исчезнет творческий инстинкт. Весь накопленный опыт свидетельствует, что резкие эмоциональные переоценки, каких тоталитаризм требует от своих приверженцев, психологически невозможны, и вот прежде всего по этой причине я полагаю, что конец литературы, какой мы ее знали, неизбежен, если тоталитаризм установится повсюду в мире.

Так ведь до сих пор и происходило там, где он возобладал. В Италии литература изуродована, а в Германии ее почти нет. Основное литературное занятие нацистов состоит в сжигании книг. Даже в России так и не свершилось одно время ожидавшееся нами возрождение литературы, видные русские писатели кончают с собой, исчезают в тюрьмах – обозначилась эта тенденция весьма определенно.

* * *

Я сказал, что либеральный капитализм с очевидностью идет к своему концу, а отсюда могут сделать вывод, что, на мой взгляд, обреченной оказывается и свобода мысли. Но я не думаю, что это действительно так, и в заключение просто хочу выразить свою веру в способность литературы устоять там, где корни либерального мышления особенно прочны, – в немилитаристских государствах, в Западной Европе, Северной и Южной Америке, Индии, Китае. Я верю – пусть это слепая вера, не больше, – что такие государства, тоже с неизбежностью придя к обобществленной экономике, сумеют создать социализм в нетоталитарной форме, позволяющей личности и с исчезновением экономической свободы сохранить свободу мысли.

Как ни поворачивай, это единственная надежда, оставшаяся тем, кому дороги судьбы литературы. Каждый, кто понимает ее значение, каждый, кто ясно видит главенствующую роль, которая принадлежит ей в истории человечества, должен сознавать и жизненную необходимость противодействия тоталитаризму, навязывают ли его нам извне или изнутри.

Предотвращение литературы

Около года назад я присутствовал на собрании ПЕН-клуба по случаю трехсотлетия «Ареопагитики» Мильтона – памфлета, если не ошибаюсь, в защиту свободы печати. Знаменитая фраза Мильтона о грехе «убийства» книги была напечатана на заранее разосланных листовках, рекламирующих встречу.

На трибуне было четыре спикера. Один из них произнес речь о свободе печати, но только в отношении Индии; другой нерешительно и в общих чертах сказал, что свобода – это хорошо; третий выступил с нападками на законы, касающиеся непристойности в литературе. Четвертый посвятил большую часть своего выступления защите русских чисток. Из речей основного зала одни возвращались к вопросу о непристойности и связанных с ней законах, другие были просто панегириками Советской России. Моральная свобода – свобода откровенно обсуждать сексуальные вопросы в печати – казалась общепризнанной, но политическая свобода не упоминалась.

Из этого скопления нескольких сотен человек, из которых, быть может, половина имела непосредственное отношение к писательскому ремеслу, не нашлось ни одного, кто мог бы указать, что свобода печати, если она вообще что-то значит, означает свободу критиковать и противодействовать. Примечательно, что ни один оратор не процитировал брошюру, якобы посвященную памяти. По своему эффекту митинг был демонстрацией в пользу цензуры.

Ничего особо удивительного в этом не было. В наше время идея интеллектуальной свободы подвергается нападкам с двух сторон. С одной стороны, его теоретические враги, апологеты тоталитаризма, а с другой – непосредственные практические враги – монополия и бюрократия. Все в наше время стремится превратить писателя, да и всякого другого художника, в мелкого чиновника, работающего на данные ему сверху темы и никогда не говорящего того, что ему кажется всей правдой.

В прошлом, по крайней мере на протяжении протестантских столетий, идея бунта и идея интеллектуальной честности смешивались. Еретик – политический, нравственный, религиозный или эстетический – это тот, кто отказывается оскорблять свою совесть. Его мировоззрение было резюмировано словами гимна возрожденцев:

Осмельтесь быть Даниэлем,

Осмельтесь остаться в одиночестве;

Осмельтесь иметь твердую цель,

Осмельтесь заявить о ней.

Чтобы обновить этот гимн, нужно было бы добавить «нельзя» в начале каждой строки. Ибо особенность нашего века состоит в том, что восставшие против существующего порядка, по крайней мере самые многочисленные и характерные из них, бунтуют также и против идеи индивидуальной целостности. «Осмелиться остаться в одиночестве» идеологически преступно, так же как и практически опасно.

Враги интеллектуальной свободы всегда пытаются представить свою позицию как призыв к дисциплине против индивидуализма. Вопрос «правда против неправды» остается на заднем плане. Хотя акцент может быть разным, писатель, который отказывается продавать свое мнение, всегда заклеймен как простой эгоист. Его обвиняют либо в желании запереться в башне из слоновой кости, либо в эксгибиционистской демонстрации собственной личности, либо в сопротивлении неизбежному течению истории в попытке цепляться за неоправданные привилегии.

* * *

Организованная ложь, практикуемая тоталитарными государствами, не является, как иногда утверждают, временным средством того же рода, что и военный обман. Это неотъемлемая часть тоталитаризма, что-то, что продолжалось бы, даже если бы концлагеря и силы тайной полиции перестали быть необходимыми. Среди интеллигентных коммунистов бытует легенда о том, что хотя русское правительство вынуждено теперь заниматься лживой пропагандой, подтасовкой процессов и т. д., оно тайно фиксирует истинные факты и опубликует их когда-нибудь в будущем. Я думаю, мы можем быть совершенно уверены, что это не так, потому что менталитет, подразумеваемый таким действием, – это менталитет либерального историка, который верит, что прошлое нельзя изменить и что правильное знание истории ценно как материя.

С тоталитарной точки зрения историю нужно создавать, а не изучать. Тоталитарное государство на самом деле является теократией, и его правящая каста, чтобы сохранить свое положение, должна считаться непогрешимой. Но поскольку на практике никто не безошибочен, часто приходится перестраивать прошлые события, чтобы показать, что та или иная ошибка не была допущена или что тот или иной мнимый триумф действительно имел место. Опять же, каждое серьезное изменение в политике требует соответствующего изменения доктрины и переоценки выдающихся исторических деятелей. Такого рода вещи случаются повсюду, но более вероятно, что они приведут к прямой фальсификации в обществах, где в любой момент допустимо только одно мнение.

Тоталитаризм фактически требует постоянного изменения прошлого и в конечном счете вероятно, требует неверия в само существование объективной истины. Друзья тоталитаризма склонны утверждать, что, поскольку абсолютная истина недостижима, большая ложь не хуже маленькой. Указывается, что все исторические записи необъективны и неточны, или, с другой стороны, что современная физика доказала, что то, что кажется нам реальным миром, есть иллюзия, так что верить показаниям своих органов чувств просто вульгарно.

Тоталитарное общество, которому удалось увековечить себя, вероятно, создало бы для нас шизофреническую систему мышления, в которой законы здравого смысла имели силу в повседневной жизни и в некоторых точных науках, но могли бы игнорироваться политиками, историками и социологами. Уже есть бесчисленное множество людей, которые считали бы возмутительным фальсификацию научного учебника, но не видели бы ничего зазорного в фальсификации исторического факта. Именно там, где пересекаются литература и политика, тоталитаризм оказывает наибольшее давление на интеллектуалов. В настоящее время точные науки не находятся под такой угрозой. Отчасти это объясняет тот факт, что во всех странах ученым легче, чем писателям, поддерживать свои правительства.

Является ли каждый писатель политиком и обязательно ли каждая книга является произведением прямого «репортажа»? Даже в самых тесных диктатурах не может ли отдельный писатель оставаться свободным в своем уме и излагать или маскировать свои неортодоксальные идеи так, чтобы власти были слишком глупы, чтобы их признать? Разве литература или любое другое искусство не может процветать в обществах, в которых нет крупных конфликтов мнений и резких различий между художником и его аудиторией? Нужно ли считать, что всякий писатель – бунтарь или даже что писатель как таковой – исключительная личность?

Всякий раз, когда кто-либо пытается защитить интеллектуальную свободу от требований тоталитаризма, он сталкивается с этими аргументами в той или иной форме. Они основаны на полном непонимании того, что такое литература и как – скорее, лучше сказать, почему – она возникает. Они предполагают, что писатель – это либо простой артист, либо продажный поденщик, который может переключаться с одного направления пропаганды на другое так же легко, как шарманщик меняет мелодию. Но, в конце концов, как вообще книги пишутся?

Литература есть попытка воздействовать на точку зрения современников путем записи опыта. А что касается свободы слова, то нет большой разницы между простым журналистом и самым «аполитичным» писателем с богатым воображением. Журналист несвободен и сознает несвободу, когда он вынужден писать ложь или скрывать то, что кажется ему важной новостью: писатель с воображением несвободен, когда ему приходится фальсифицировать свои субъективные ощущения, которые, с его точки зрения, являются фактами. Он может искажать и изображать реальность в карикатурном виде, чтобы прояснить свой смысл, но он не может искажать картину своего собственного разума: он не может с какой-либо убежденностью сказать, что ему нравится то, что ему не нравится, или что он верит в то, во что не верит. Если его принуждают к этому, единственным результатом будет то, что его творческие способности иссякнут.

Он также не может решить проблему, избегая спорных тем. Не существует такой вещи, как подлинно неполитическая литература, и менее всего в такое время, как наше, когда страхи и ненависть становятся частью сознания каждого. Даже одно-единственное табу может оказать всестороннее калечащее воздействие на ум, потому что всегда существует опасность, что любая мысль, которой свободно следуют, может привести к запретной мысли.

Отсюда следует, что атмосфера тоталитаризма смертельна для любого прозаика. И в любом тоталитарном обществе, которое просуществует более двух поколений, вполне вероятно, что прозаическая литература в том виде, в каком она существовала в течение последних четырехсот лет, действительно должна прийти к концу.

* * *

Литература иногда процветала при деспотических режимах, но деспотии прошлого не были тоталитарными. Их репрессивный аппарат всегда был неэффективен, их правящие классы обычно были либо коррумпированы, либо апатичны, либо полулиберальны во взглядах, а господствующие религиозные доктрины обычно работали против перфекционизма и представления о человеческой непогрешимости. Тем не менее в целом верно, что прозаическая литература достигла своего наивысшего уровня в периоды демократии. Что нового в тоталитаризме, так это то, что его доктрины не только неоспоримы, но и неустойчивы. Их приходится принимать под страхом проклятия, но, с другой стороны, они всегда могут быть изменены в любой момент. Но если писатель хочет изменить свою лояльность в нужный момент, он должен либо солгать о своих субъективных чувствах, либо вообще подавить их. Тогда мало того, что идеи отказываются приходить к нему, даже слова, которые он использует, будут казаться штампом.

Политическая литература в наше время почти полностью состоит из готовых фраз, соединенных вместе, как детали детского конструктора. Это неизбежный результат самоцензуры. Чтобы писать простым, энергичным языком, нужно думать бесстрашно, а если думать бесстрашно, нельзя быть политически ортодоксальным. Иначе могло бы быть в «век веры», когда господствующая ортодоксальность давно утвердилась и не воспринимается слишком серьезно. В этом случае было бы возможно или могло бы быть возможно, чтобы обширные области человеческого разума оставались незатронутыми тем, во что общество официально верило. Тем не менее стоит отметить, что на протяжении всего Средневековья почти не было художественной прозы и очень мало историописания, и интеллектуальные вожди общества выражали свои мысли на мертвом языке, почти не изменившемся за тысячу лет.

Однако тоталитаризм обещает не столько век веры, сколько век шизофрении. Общество становится тоталитарным, когда его структура становится вопиюще искусственной: то есть когда его правящий класс утратил свою функцию, но сумел удержаться у власти силой или обманом.

Такое общество, как бы долго оно ни просуществовало, никогда не сможет позволить себе стать ни толерантным, ни интеллектуально стабильным. Оно никогда не может допустить ни правдивого изложения фактов, ни эмоциональной искренности, которых требует литературное творчество.

Но чтобы быть развращенным тоталитаризмом, не обязательно жить в тоталитарной стране. Простое преобладание определенных идей может распространять своего рода яд, который делает один предмет за другим невозможными для литературных целей. Везде, где есть навязанная ортодоксия – или даже две ортодоксальности, как это часто бывает, – хорошее письмо прекращается.

Неизвестно, должны ли последствия тоталитаризма для стихов быть столь же губительными, как его последствия для прозы. Существует целый ряд причин, по которым поэту несколько легче, чем прозаику, чувствовать себя в авторитарном обществе. Начнем с того, что бюрократы и другие «практичные» люди обычно слишком презирают поэта, чтобы интересоваться тем, что он говорит. Во-вторых, то, что говорит поэт, то есть что «означает» его стихотворение, если его перевести в прозу, относительно неважно даже для него самого. Мысль, содержащаяся в стихотворении, всегда проста и является не более основной целью стихотворения, чем анекдот является основной целью картины. Стихотворение – это сочетание звуков и ассоциаций, как картина – это сочетание следов кисти. В самом деле, для коротких отрывков, как в припеве песни, поэзия может вообще обойтись без смысла. Поэтому поэту довольно легко избегать опасных сюжетов и избегать произнесения ересей, а если и произносит, то они могут остаться незамеченными.

Но прежде всего хороший стих, в отличие от хорошей прозы, не обязательно является индивидуальным продуктом. Определенные виды стихов, такие как баллады или, с другой стороны, искусственные стихотворные формы, могут быть сочинены совместно группами людей. Вопрос о том, были ли древние английские и шотландские баллады первоначально созданы отдельными людьми или народом в целом, остается спорным, но в любом случае они неиндивидуальны в том смысле, что постоянно изменяются, переходя из уст в уста. Даже в печатных изданиях нет двух одинаковых версий баллады. Многие первобытные народы сочиняют стихи сообща. Кто-то начинает импровизировать, аккомпанируя себе на музыкальном инструменте, кто-то вмешивается со строкой или рифмой, и так процесс продолжается до тех пор, пока не появится целая песня или баллада, у которой нет идентифицируемого автора.

В прозе такое сотрудничество совершенно невозможно. Серьезная проза в любом случае должна быть сочинена в одиночестве, тогда как возбуждение от принадлежности к группе на самом деле помогает некоторым видам стихосложения. Стихи – и, может быть, хорошие стихи в своем роде, – могли бы выжить даже при самом инквизиционном режиме. Даже в обществе, где свобода и индивидуальность угасли, по-прежнему были бы нужны либо патриотические песни и героические баллады, прославляющие победы, либо сложные упражнения в лести: а это те виды стихов, которые могут быть написаны на заказ или сочинены коллективно, и не обязательно лишенные художественной ценности.

* * *

Поэзия могла бы выжить в тоталитарную эпоху, а некоторые искусства или полуискусства, такие как архитектура, могли бы даже найти выгоду в тирании, но у прозаика нет выбора между молчанием и смертью. Прозаическая литература в том виде, в каком мы ее знаем, – это продукт рационализма протестантских веков, автономной личности. И разрушение интеллектуальной свободы калечит журналиста, социолога, историка, романиста, критика и поэта, именно в таком порядке. Возможно, в будущем появится новый вид литературы, не связанный с индивидуальным чувством или правдивым наблюдением, но в настоящее время это невозможно вообразить. Кажется гораздо более вероятным, что если либеральной культуре, в которой мы жили со времен Ренессанса, действительно придет конец, литературное искусство погибнет вместе с ней.

Конечно, печатные издания будут использоваться и впредь, и интересно поразмышлять над тем, какие материалы для чтения выживут в жестко тоталитарном обществе. Газеты, по-видимому, будут существовать до тех пор, пока телевизионная техника не поднимется на более высокий уровень, но даже сейчас сомнительно, испытывает ли огромная масса людей в промышленно развитых странах потребность в какой-либо литературе. Во всяком случае, они не желают тратить на чтение столько же, сколько тратят на некоторые другие развлечения. Вероятно, романы и рассказы будут полностью вытеснены кино- и радиопостановками. Или, возможно, уцелеет какая-то низкопробная сенсационная фантастика, произведенная своего рода конвейерным процессом, сводящим человеческую инициативу к минимуму.

Вероятно, человеческая изобретательность создаст возможности писать книги с помощью машин. Своего рода механизированный процесс уже можно увидеть в кино и на радио, в рекламе и пропаганде, а также в низших сферах журналистики. Диснеевские фильмы, например, производятся по существу фабричным способом, работа выполняется частично механически, частично командами художников. Радиорепортажи обычно пишут усталые халтурщики, которым заранее диктуют тему и манеру трактовки: даже в этом случае то, что они пишут, – всего лишь своего рода сырой материал, который продюсеры и цензоры должны измельчить до нужной формы. То же самое и с бесчисленными книгами и брошюрами, заказанными государственными ведомствами.

Еще более машинным является производство сериалов. Такие газеты, как «Писатель», изобилуют объявлениями о литературных школах, и все они предлагают вам готовые сюжеты по нескольку шиллингов за каждый. Другие предлагают что-то вроде колод карт, отмеченных персонажами и ситуациями, которые нужно только перетасовать и раздать, чтобы автоматически создавать новые истории.

Вероятно, таким же образом и производилась бы литература тоталитарного общества, если бы литература все еще считалась необходимой. Воображение – и даже сознание, насколько это возможно, – будет исключено из процесса письма. Книги будут планироваться бюрократами в общих чертах и проходить через такое количество рук, что, когда они будут окончены, они станут не более индивидуальным продуктом, чем автомобиль «Форд» в конце конвейера. Что же касается уцелевшей литературы прошлого, то ее следовало бы скрыть или, по крайней мере, тщательно переписать.

* * *

Как я уже сказал, литература обречена, если погибнет свобода мысли. Любой писатель, придерживающийся тоталитарного мировоззрения, находящий оправдания преследованиям и фальсификации действительности, тем самым уничтожает себя как писателя. Из этого нет выхода. Никакие тирады против «индивидуализма» и «башни из слоновой кости», никакие благочестивые банальности в том смысле, что «истинная индивидуальность достигается только через отождествление с сообществом», не могут преодолеть тот факт, что купленный ум – это испорченный ум.

Когда-нибудь в будущем, если человеческий разум станет чем-то совершенно отличным от того, чем он является сейчас, мы, возможно, научимся отделять литературное творчество от интеллектуальной честности. В настоящее время мы знаем только, что воображение, подобно некоторым диким животным, не размножается в неволе. Любой писатель или журналист, отрицающий этот факт, на самом деле требует собственного уничтожения.

Писатели и Левиафан

Положение писателя в эпоху государственного контроля – тема, которая уже довольно широко обсуждалась. Здесь я не хочу высказать мнение ни за, ни против государственного покровительства искусствам, а просто укажу, что то, какое государство будет господствовать над нами, должно зависеть отчасти от преобладающей интеллектуальной атмосферы: в данном контексте имеется в виду от отношения самих писателей и художников, а также их готовности или желания поддерживать дух либерализма. Если мы через десять лет обнаружим, что раболепствуем перед кем-то вроде Жданова, то, вероятно, это будет потому, что мы это заслужили. Очевидно, что в английской литературной интеллигенции уже проявляются сильные тенденции к тоталитаризму. Но здесь меня не интересует какое-либо организованное и сознательное движение, такое как коммунизм, а просто влияние на людей доброй воли необходимости принимать чью-либо сторону в политическом плане.

Конечно, вторжение политики в литературу должно было произойти. Это должно было случиться, даже если бы проблемы тоталитаризма никогда не возникало, потому что у нас развилось какое-то угрызение совести, которого не было у наших дедов, осознание огромной несправедливости и нищеты мира и чувство вины. Но, к сожалению, взять на себя политическую ответственность сейчас – значит отдаться ортодоксиям и «партийным линиям» со всей вытекающей из этого робостью и нечестностью. Современный литературный интеллектуал живет и пишет в постоянном страхе – правда, не перед общественным мнением в широком смысле, а перед общественным мнением внутри своей собственной группы. Также есть господствующая ортодоксия, чтобы оскорбить которую, нужна толстая кожа, а иногда и сокращение дохода вдвое на годы вперед.

Принять ортодоксию – значит унаследовать неразрешенные противоречия. Возьмем, к примеру, тот факт, что некоторые работы абсолютно необходимы, но никогда не выполняются, кроме как под каким-то принуждением. Или взять тот факт, что позитивная внешняя политика невозможна без мощных вооруженных сил. Можно было бы умножить примеры. В каждом таком случае есть вывод, который совершенно очевиден, но который может быть сделан только в том случае, если кто-то не лоялен официальной идеологии.

Однако принятие какой-либо политической дисциплины несовместимо с литературной честностью. Групповая лояльность необходима, и все же она ядовита для литературы, пока литература еще является продуктом отдельных личностей. Как только им позволяют оказывать какое-либо влияние на творческое письмо, результатом является не только фальсификация, но часто и фактическое иссякание изобретательских способностей.

* * *

Ну, тогда что? Должны ли мы заключить, что долг каждого писателя – «держаться подальше от политики»? Конечно нет! Во всяком случае, ни один мыслящий человек не может действительно оставаться вне политики в такое время, как нынешнее. Я лишь предлагаю провести более резкое различие, чем мы делаем сейчас, между нашей политической и литературной лояльностью. Когда писатель занимается политикой, он должен делать это как гражданин, как человек, но не как писатель. Я не думаю, что он имеет право, только в силу своей чувствительности, уклоняться от обычной грязной политической работы. Как и всякий другой, он должен быть готов читать лекции в продуваемых сквозняками залах, агитировать избирателей, распространять листовки, даже воевать в гражданских войнах, если потребуется.

Но что бы он ни делал на службе своей партии, он никогда не должен писать для нее. Он должен дать понять, что его письмо – это нечто особенное. И он должен иметь возможность, если захочет, полностью отвергнуть официальную идеологию. Он не должен сильно возражать, если его неортодоксальность будет разоблачена, что, вероятно, и произойдет.

Но значит ли все это, что писатель должен не только не подчиняться диктату политических боссов, но и не писать о политике? Еще раз, конечно, нет! Нет причин, по которым он не мог бы писать самым грубым политическим языком, если бы захотел. Только он должен делать это как аутсайдер, в лучшем случае нежелательный партизан на фланге регулярной армии. Такое отношение вполне совместимо с обычной политической полезностью. Разумно, например, быть готовым сражаться на войне и в то же время отказываться писать военную пропаганду. Иногда, если писатель честен, его сочинения и его политическая деятельность могут фактически противоречить друг другу. Бывают случаи, когда это явно нежелательно: но тогда лекарство не в том, чтобы фальсифицировать свои импульсы, а в том, чтобы хранить молчание.

Предположение, что творческий писатель во время конфликта должен разделить свою жизнь на две части, может показаться пораженческим или легкомысленным, но на практике я не вижу, что еще он может сделать. Запираться в башне из слоновой кости невозможно и нежелательно. Поддаться не только партийной машине, но даже и групповой идеологии – значит погубить себя как писателя. Мы чувствуем эту дилемму болезненной, потому что видим необходимость заниматься политикой, но в то же время видим, какое это грязное, унизительное дело. И у большинства из нас все еще есть давняя вера в то, что любой выбор, даже любой политический выбор, находится между добром и злом, и что если что-то необходимо, то оно также правильно.

Мы должны, я думаю, избавиться от этой веры. В политике есть некоторые ситуации, из которых можно выйти, только действуя как дьявол или сумасшедший. Война, например, может быть необходима, но она определенно неправильна и неразумна. Даже всеобщие выборы – не совсем приятное или поучительное зрелище. Если вам приходится принимать участие в таких вещах, тогда вы также должны сохранять неприкосновенность части себя.

Для большинства людей проблема не возникает в такой форме, потому что их жизнь уже разделена. Они по-настоящему живы только в часы досуга, и между их работой и политической деятельностью нет эмоциональной связи. Как правило, их не просят во имя политической лояльности унижать себя. Художника, а тем более писателя, спрашивают именно об этом – ведь это единственное, что политики когда-либо спрашивают его. Если он отказывается, это не значит, что он обречен на бездействие. Его сочинения, поскольку они имеют какую-либо ценность, всегда будут продуктом более разумного «я», которое стоит в стороне, записывает совершаемые вещи и признает их необходимость, но отказывается быть обманутым относительно их истинной природы.

Политический язык

(из очерка «Политика и английский язык»)

Наша цивилизация находится в упадке, и наш язык неизбежно должен разделить общий крах.

Теперь ясно, что упадок языка в конечном счете вызван политическими и экономическими причинами, а не просто дурным влиянием того или иного отдельного писателя. Но следствие может стать причиной, усиливая первоначальную причину и производя то же следствие в усиленной форме, и так до бесконечности. Человек может напиться, потому что чувствует себя неудачником, а потом еще больше потерпит неудачу, потому что он пьет. Примерно то же самое происходит и с языком. Он становится уродливым и неточным, потому что наши мысли глупы, но неряшливость нашего языка облегчает нам глупые мысли.

Смесь расплывчатости и полнейшей некомпетентности – наиболее заметная характеристика современной прозы и особенно любого рода политических текстов. Как только поднимаются определенные темы, конкретное растворяется в абстрактном, и никто, кажется, не в состоянии придумать обороты речи, которые не были бы избиты: проза все меньше и меньше состоит из слов, выбранных ради их значения, и все больше из фраз, собранных вместе, как секции сборного курятника.

Когда смотришь, как какой-нибудь уставший халтурщик машинально повторяет знакомые фразы: железная пята, кровавая тирания, стоять плечом к плечу, – часто возникает любопытное ощущение, что ты смотришь не в прямом эфире на человека, а на какой-то манекен. И это совсем не фантастика. Говорящий, использующий подобную фразеологию, проделал некоторый путь к превращению себя в машину. Соответствующие звуки исходят из его гортани, но его мозг не задействован, как если бы он сам подбирал слова. Если речь, которую он произносит, является той, которую он привык повторять снова и снова, он может почти не осознавать, что он говорит. И это пониженное состояние сознания, если и не является обязательным, то, во всяком случае, способствует политическому конформизму.

В наше время политическая речь и письмо в значительной степени являются защитой того, что не может быть оправдано. Таким образом, политический язык должен состоять в основном из эвфемизмов, вопросов и полнейшей туманной расплывчатости. Беззащитные деревни бомбят с воздуха, жителей выгоняют, скот расстреливают из автоматов, избы поджигают зажигательными пулями: это называется умиротворением. Миллионы крестьян лишаются своих ферм и отправляются тащиться по дорогам с тем, что они могут унести: это называется перемещением населения или исправлением границ.

Людей сажают в тюрьму на годы без суда, или расстреливают в затылок, или отправляют умирать от цинги на арктических лесозаготовках: это называется устранением ненадежных элементов.

Великий враг ясного языка – неискренность. Когда существует разрыв между реальными и провозглашенными целями, человек как бы инстинктивно обращается к длинным словам и исчерпанным идиомам, подобно каракатице, выбрасывающей чернила. В наш век не существует такого понятия, как «быть вне политики». Все вопросы являются политическими вопросами, а сама политика представляет собой массу лжи, уклончивости, глупости, ненависти и шизофрении. Когда общая атмосфера плохая, и язык должен страдать.

Испорченный язык, о котором я говорил, в некотором смысле очень удобен. Такие фразы, как «небезосновательное предположение», «оставляют желать лучшего», «не послужат никакой хорошей цели», «соображение, которое нам следует иметь в виду», являются постоянным искушением, пачкой аспирина, который всегда под рукой.

Политический язык – и это с некоторыми вариациями относится ко всем политическим партиям, от консерваторов до анархистов, – предназначен для того, чтобы ложь звучала правдиво, а убийство – респектабельно. Все это нельзя изменить в один миг, но можно хотя бы изменить собственные привычки, и время от времени можно даже отправить какую-нибудь заезженную и бесполезную фразу на помойку, где ей и место.

Новояз против мыслепреступления

(Новояз, или новоречь (англ. Newspeak) – вымышленный язык из романа-антиутопии Джорджа Оруэлла «1984». В романе новоязом называется язык тоталитарной Океании, в котором слова теряют свой изначальный смысл и означают нечто противоположное, например «Война – это мир».)

Новояз должен был сделать невозможными любые иные течения мысли. Предполагалось, что когда новояз утвердится навеки, а старояз будет забыт, то неортодоксальная мысль, постольку поскольку она выражается в словах, станет буквально немыслимой. Лексика была сконструирована так, чтобы точно, а зачастую и весьма тонко выразить любое дозволенное значение, нужное члену партии, а кроме того, отсечь все остальные значения, равно как и возможности прийти к ним окольными путями. Это достигалось изобретением новых слов, но в основном исключением слов нежелательных и очищением оставшихся от неортодоксальных значений – по возможности от всех побочных значений.

Приведем только один пример. Слово «свободный» в новоязе осталось, но его можно было использовать лишь в таких высказываниях, как «свободные сапоги», «туалет свободен». Оно не употреблялось в старом значении «политически свободный», «интеллектуально свободный», поскольку свобода мысли и политическая свобода не существовали даже как понятия, а следовательно, не требовали обозначений. Помимо отмены неортодоксальных смыслов, сокращение словаря рассматривалось как самоцель, и все слова, без которых можно обойтись, подлежали изъятию. Новояз был призван не расширить, а сузить горизонты мысли, и косвенно этой цели служило то, что выбор слов сводили к минимуму.

Новояз был основан на сегодняшнем литературном языке, но многие новоязовские предложения, даже без новоизобретенных слов, показались бы нашему современнику непонятными. Лексика подразделялась на три класса: словарь А, словарь В (составные слова) и словарь С. Проще всего рассмотреть каждый из них отдельно; грамматические же особенности языка можно проследить в разделе, посвященном словарю А, поскольку правила для всех трех категорий – одни и те же.

Словарь А заключал в себе слова, необходимые в повседневной жизни, – связанные с едой, работой, одеванием, хождением по лестнице, ездой, садоводством, кухней и т. п. Он почти целиком состоял из слов, которыми мы пользуемся сегодня, таких как «бить», «дать», «дом», «хвост», «лес», «сахар», но по сравнению с сегодняшним языком число их было крайне мало, а значения определены гораздо строже. Все неясности, оттенки смысла были вычищены. Насколько возможно, слово этой категории представляло собой отрывистый звук или звуки и выражало лишь одно четкое понятие. Словарь А был совершенно непригоден для литературных целей и философских рассуждений. Он предназначался для того, чтобы выражать только простейшие целенаправленные мысли, касавшиеся в основном конкретных объектов и физических действий.

Грамматика новояза отличалась двумя особенностями. Первая – чисто гнездовое строение словаря. Любое слово в языке могло породить гнездо, и в принципе это относилось даже к самым отвлеченным, как, например, «если»: «еслить», «есленно» и т. д. Никакой этимологический принцип тут не соблюдался; словом-производителем могли стать и глагол, и существительное, и даже союз; суффиксами пользовались свободнее, что позволяло расширить гнездо до немыслимых прежде размеров. Таким способом были образованы, например, слова: «едка», «рычовка», «хвостист», «настроенческий», «убежденец». Если существительное и родственный по смыслу глагол были этимологически не связаны, один из двух корней аннулировался: так, слово «писатель» означало «карандаш», поскольку с изобретением версификатора писание стало означать чисто физический процесс.

Понятно, что при этом соответствующие эпитеты сохранялись, и писатель мог быть химическим, простым и т. д. Прилагательное можно было произвести от любого существительного, как, например: «пальтовый», «жабный», от них – соответствующие наречия и т. д.

Кроме того, для любого слова – в принципе это опять-таки относилось к каждому слову – могло быть построено отрицание при помощи «не». Так, например, образованы слова «нелицо» и «недонос». Система единообразного усиления слов приставками «плюс» и «плюсплюс», однако, не привилась ввиду неблагозвучия многих новообразований (см. ниже). Сохранились прежние способы усиления, несколько обновленные. Так, у прилагательных появились две сравнительные степени: «лучше» и «более лучше». Косвенно аналогичный процесс применялся и к существительным (чаще отглагольным) путем сцепления близких слов в родительном падеже: «наращивание ускорения темпов развития».

Как и в современном языке, можно было изменить значение слова приставками, но принцип этот проводился гораздо последовательнее и допускал гораздо большее разнообразие форм, таких, например, как «подустать», «надвязать», «отоварить», «беспреступность» (коэффициент), «зарыбление», «обескоровить», «довыполнить» и «недодать». Расширение гнезд позволило радикально уменьшить их общее число, то есть свести разнообразие живых корней в языке к минимуму.

* * *

Второй отличительной чертой грамматики новояза была ее регулярность. Всякого рода особенности в образовании множественного числа существительных, в их склонении, в спряжении глаголов были по возможности устранены. Например, глагол «пахать» имел деепричастие «пахая», «махать» спрягался единственным образом – «махаю» и т. д.

Слова «цыпленок», «крысенок» во множественном числе имели форму «цыпленки», «крысенки» и соответственно склонялись, «молоко» имело множественное число – «молоки», «побои» употреблялось в единственном числе, а у некоторых существительных единственное число было произведено от множественного: «займ». Степенями сравнения обладали все без исключения прилагательные, как, например, «бесконечный», «невозможный», «равный», «тракторный» и «двухвесельный».

В соответствии с принципом покорения действительности все глаголы считались переходными: завозразить (проект), задействовать (человека), растаять (льды), умалчивать (правду), взмыть (пилот взмыл свой вертолет над вражескими позициями).

Местоимения с их особой нерегулярностью сохранились, за исключением «кто» и «чей». Последние были упразднены, и во всех случаях их заменило местоимение «который» («которого»). Отдельные неправильности словообразования пришлось сохранить ради быстроты и плавности речи. Труднопроизносимое слово или такое, которое может быть неверно услышано, считалось плохим словом, поэтому в целях благозвучия вставлялись лишние буквы или возрождались архаические формы. Но по преимуществу это касалось словаря В. Почему придавалось такое значение удобопроизносимости, будет объяснено в этом очерке несколько позже.

Словарь В состоял из слов, специально сконструированных для политических нужд, иначе говоря, слов, которые не только обладали политическим смыслом, но и навязывали человеку, их употребляющему, определенную позицию. Не усвоив полностью основ ангсоца, правильно употреблять эти слова было нельзя. В некоторых случаях их смысл можно было передать староязовским словом или даже словами из словаря А, но это требовало длинного описательного перевода и всегда было сопряжено с потерей подразумеваемых смыслов.

Слова В представляли собой своего рода стенограмму: в несколько слогов они вмещали целый круг идей, в то же время выражая их точнее и убедительнее, чем в обыкновенном языке.

Все слова В были составными. Они состояли из двух или более слов или частей слов, соединенных так, чтобы их удобно было произносить. От каждого из них по обычным образцам производилось гнездо. Для примера: от «благомыслия», означавшего приблизительно «ортодоксию», «правоверность», происходили глагол «благомыслить», причастие «благомыслящий», прилагательное «благомысленный», наречие «благомысленно» и т. д.

Слова В создавались без какого-либо этимологического плана. Они могли состоять из любых частей речи, соединенных в любом порядке и как угодно препарированных – лишь бы их было удобно произносить и оставалось понятным их происхождение.

В слове «мыслепреступление», например, мысль стояла первой, а в слове «благомыслие» – второй. Поскольку в словаре В удобопроизносимость достигалась с большим трудом, слова здесь образовывались не по такой жесткой схеме, как в словаре А. Например, прилагательные от «минилюба» и «миниправа» были соответственно «минилюбный» и «миниправный» просто потому, что «любовный» и «праведный» было не совсем удобно произносить. В принципе же их склоняли и спрягали, как обычно.

* * *

Сложнее всего для составителей Словаря новояза было не изобрести новое слово, но, изобретя его, определить, что оно значит, то есть определить, какую совокупность слов оно аннулирует.

Как мы уже видели на примере слова «свободный», некоторые слова, прежде имевшие вредный смысл, иногда сохранялись ради удобства – но очищенными от нежелательных значений. Бесчисленное множество слов, таких как «честь», «справедливость», «мораль», «интернационализм», «демократия», «религия», «наука», просто перестали существовать. Их покрывали и тем самым отменяли несколько обобщающих слов. Например, все слова, группировавшиеся вокруг понятий свободы и равенства, содержались в одном слове «мыслепреступление», а слова, группировавшиеся вокруг понятий рационализма и объективности, – в слове «старомыслие».

Большая точность была бы опасна. По своим воззрениям член партии должен был напоминать древнего еврея, который знал, не вникая в подробности, что все остальные народы поклоняются «ложным богам». Ему не надо было знать, что имена этих богов – Ваал, Осирис, Молох, Астарта и т. д.; чем меньше он о них знает, тем полезнее для его правоверности. Он знал Иегову и заветы Иеговы, а поэтому знал, что все боги с другими именами и другими атрибутами – ложные боги.

Подобным образом член партии знал, что такое правильное поведение, и до крайности смутно, лишь в общих чертах представлял себе, какие отклонения от него возможны. Его половая жизнь, например, полностью регулировалась двумя новоязовскими словами: «злосекс» (половая аморальность) и «добросекс» (целомудрие). «Злосекс» покрывал все нарушения в этой области. Им обозначались блуд, прелюбодеяние, гомосексуализм и другие извращения, а кроме того, нормальное совокупление, рассматриваемое как самоцель. Не было нужды называть их по отдельности, все были преступлениями и в принципе карались смертью.

В словаре С, состоявшем из научных и технических слов, для некоторых сексуальных отклонений могли понадобиться отдельные термины, но рядовой гражданин в них не нуждался. Он знал, что такое «добросекс», то есть нормальное сожительство мужчины и женщины с целью зачатия и без физического удовольствия для женщины. Все остальное – «злосекс». Новояз почти не давал возможности проследить за вредной мыслью дальше того пункта, что она вредна; дальше не было нужных слов.

В словаре В не было ни одного идеологически нейтрального слова. Многие являлись эвфемизмами. Такие слова, например, как «радлаг» (лагерь радости, т. е. каторжный лагерь) или «минимир» (министерство мира, то есть министерство войны), обозначали нечто противоположное тому, что они говорили. Другие слова, напротив, демонстрировали откровенное и презрительное понимание подлинной природы строя, например «нарпит», означавший низкосортные развлечения и лживые новости, которые партия скармливала массам. Были и двусмысленные слова – с «хорошим» оттенком, когда их применяли к партии, и с «плохим», когда их применяли к врагам. Кроме того, существовало множество слов, которые на первый взгляд казались просто сокращениями, – идеологическую окраску им придавало не значение, а их структура.

Настолько, насколько позволяла человеческая изобретательность, все, что имело или могло иметь политический смысл, было сведено в словарь В. Названия всех организаций, групп, доктрин, стран, институтов, общественных зданий кроились по привычной схеме: одно удобопроизносимое слово с наименьшим числом слогов, позволяющим понять его происхождение.

В Министерстве правды отдел документации назывался доко, отдел литературы – лито, отдел телепрограмм – телео и т. д. Делалось это не только для экономии времени. Слова-цепи стали одной из характерных особенностей политического языка еще в первой четверти XX века; особенная тяга к таким сокращениям была отмечена в тоталитарных странах и тоталитарных организациях. Примерами могут служить такие слова, как «наци», «гестапо», «коминтерн», «агитпроп». Сначала к этому методу прибегали, так сказать, инстинктивно, в новоязе же он практиковался с осознанной целью. Стало ясно, что, сократив таким образом имя, ты сузил и незаметно изменил его смысл, ибо отрезал большинство вызываемых им ассоциаций. Слова «Коммунистический Интернационал» приводят на ум сложную картину: всемирное человеческое братство, красные флаги, баррикады, Карл Маркс, Парижская коммуна. Слово же «Коминтерн» напоминает всего лишь о крепко спаянной организации и жесткой системе доктрин. Оно относится к предмету, столь же ограниченному в своем назначении, как стол или стул. «Коминтерн» – это слово, которое можно произнести, почти не размышляя, в то время как «Коммунистический Интернационал» заставляет пусть на миг, но задуматься.

Подобным же образом «миниправ» вызывает гораздо меньше ассоциаций (и их легче предусмотреть), чем «Министерство правды». Этим объяснялось не только стремление сокращать все, что можно, но и на первый взгляд преувеличенная забота о том, чтобы слово легко было выговорить.

* * *

Благозвучие перевешивало все остальные соображения, кроме ясности смысла. Когда надо было, регулярность грамматики неизменно приносилась ему в жертву. И справедливо – ибо для политических целей прежде всего требовались четкие стриженые слова, которые имели ясный смысл, произносились быстро и рождали минимальное количество отзвуков в сознании слушателя. А от того, что все они были скроены на один лад, слова В только прибавляли в весе.

Многие из них были двух- и трехсложными, причем ударения падали и на первый, и на последний слог. Они побуждали человека тараторить, речь его становилась отрывистой и монотонной.

Это как раз и требовалось. Задача состояла в том, чтобы сделать речь – в особенности такую, которая касалась идеологических тем, – по возможности независимой от сознания. В повседневной жизни, разумеется, необходимо – по крайней мере иногда необходимо – подумать, перед тем как заговоришь; партиец же, которому предстояло высказаться по политическому или этическому вопросу, должен был выпускать правильные суждения автоматически, как выпускает очередь пулемет.

Обучением он подготовлен к этому, новояз – его орудие – предохранит его от ошибок, фактура слов с их жестким звучанием и преднамеренным уродством еще больше облегчит ему дело.

Облегчалось оно еще и тем, что выбор слов был крайне скудный. По сравнению с нашим языком лексикон новояза был ничтожен, и все время изобретались новые способы его сокращения. От других языков новояз отличался тем, что словарь его с каждым годом не увеличивался, а уменьшался. Каждое сокращение было успехом, ибо чем меньше выбор слов, тем меньше искушение задуматься. Предполагалось, что в конце концов членораздельная речь будет рождаться непосредственно в гортани, без участия высших нервных центров. На эту цель прямо указывало новоязовское слово «речекряк», то есть «крякающий по-утиному». Как и некоторые другие слова В, «речекряк» имел двойственное значение. Если крякали в ортодоксальном смысле, это слово было не чем иным, как похвалой, и когда «Таймс» писала об одном из партийных ораторов: «идейно крепкий речекряк», – это был весьма теплый и лестный отзыв.

Словарь С был вспомогательным и состоял исключительно из научных и технических терминов. Они напоминали сегодняшние термины, строились на тех же корнях, но, как и в остальных случаях, были определены строже и очищены от нежелательных значений. Они подчинялись тем же грамматическим правилам, что и остальные слова. Лишь немногие из них имели хождение в бытовой речи и в политической речи.

Любое нужное слово научный или инженерный работник мог найти в особом списке, куда были включены слова, встречающиеся в других списках. Слов, общих для всех списков, было очень мало, а таких, которые обозначали бы науку как область сознания и метод мышления независимо от конкретного ее раздела, не существовало вовсе.

* * *

Из вышесказанного явствует, что выразить неортодоксальное мнение сколько-нибудь общего порядка новояз практически не позволял. Еретическое высказывание, разумеется, было возможно – но лишь самое примитивное, в таком примерно роде, как богохульство. Можно было, например, сказать: «Старший Брат плохой». Но это высказывание, очевидно нелепое для ортодокса, нельзя было подтвердить никакими доводами, ибо отсутствовали нужные слова. Враждебные идеи могли посетить сознание лишь в смутном, бессловесном виде, и обозначить их можно было не по отдельности, а только общим термином, разные ереси свалив в одну кучу и заклеймив совокупно.

В сущности, использовать новояз для неортодоксальных целей можно было не иначе, как с помощью преступного перевода некоторых слов обратно на старояз. Например, новояз позволял сказать: «Все люди равны», – но лишь в том смысле, в каком старояз позволял сказать: «Все люди рыжие». Фраза не содержала грамматических ошибок, но утверждала явную неправду, а именно что все люди равны по росту, весу и силе. Понятие гражданского равенства больше не существовало, и это второе значение слова «равный», разумеется, отмерло.

В 1984 году, когда старояз еще был обычным средством общения, теоретически существовала опасность того, что, употребляя новоязовские слова, человек может вспомнить их первоначальные значения. На практике любому воспитанному в двоемыслии избежать этого было нетрудно, а через поколение-другое должна была исчезнуть даже возможность такой ошибки.

Человеку, с рождения не знавшему другого языка, кроме новояза, в голову не могло прийти, что «равенство» когда-то имело второй смысл – «гражданское равенство», а свобода когда-то означала «свободу мысли», точно так же, как человек, в жизни своей не слыхавший о шахматах, не подозревал бы о другом значении слов «слон» и «конь». Он был бы не в силах совершить многие преступления и ошибки – просто потому, что они безымянны, а следовательно, немыслимы.

Ожидалось, что со временем отличительные особенности новояза будут проявляться все отчетливей и отчетливей – все меньше и меньше будет оставаться слов, все уже и уже становиться их значение, все меньше и меньше будет возможностей употребить их не должным образом.

Когда старояз окончательно отомрет, порвется последняя связь с прошлым. История уже была переписана, но фрагменты старой литературы, не вполне подчищенные, там и сям сохранились, и, покуда люди помнили старояз, их можно было прочесть. В будущем такие фрагменты, если бы даже они сохранились, стали бы непонятны и непереводимы. Перевести текст со старояза на новояз было невозможно, если только он не описывал какой-либо технический процесс или простейшее бытовое действие либо не был в оригинале идейно выдержанным (выражаясь на новоязе – благомысленным). Практически это означало, что ни одна книга, написанная до 1960 года, не может быть переведена целиком. Дореволюционную литературу можно было подвергнуть только идеологическому переводу, то есть с заменой не только языка, но и смысла. Возьмем, например, хорошо известный отрывок из Декларации Независимости.

«Мы полагаем самоочевидными следующие истины: все люди сотворены равными, всех их создатель наделил определенными неотъемлемыми правами, к числу которых принадлежат жизнь, свобода и стремление к счастью. Дабы обеспечить эти права, учреждены среди людей правительства, берущие на себя справедливую власть с согласия подданных. Всякий раз, когда какая-либо форма правления становится губительной для этих целей, народ имеет право изменить или уничтожить ее и учредить новое правительство…»

Перевести это на новояз с сохранением смысла нет никакой возможности. Самое большее, что тут можно сделать, – это вогнать весь отрывок в одно слово: мыслепреступление. Полным переводом мог стать бы только идеологический перевод, в котором слова Джефферсона превратились бы в панегирик абсолютной власти.

Именно таким образом и переделывалась, кстати, значительная часть литературы прошлого. Из престижных соображений было желательно сохранить память о некоторых исторических лицах, в то же время приведя их труды в согласие с учением ангсоца. Уже шла работа над переводом таких писателей, как Шекспир, Мильтон, Свифт, Байрон, Диккенс, и некоторых других; по завершении этих работ первоначальные тексты, а также все остальное, что сохранилось от литературы прошлого, предстояло уничтожить. Эти переводы были делом трудным и кропотливым; ожидалось, что завершатся они не раньше первого или второго десятилетия XXI века. Существовало, кроме того, множество чисто утилитарных текстов – технических руководств и т. п., – их надо было подвергнуть такой же переработке.

Окончательный переход на новояз был отложен до 2050 года именно с той целью, чтобы оставить время для предварительных работ по переводу.

«Прекрасный новый мир». Утопии и антиутопии

Никаких орхидей

(из очерка «Раффлз и мисс Блэндиш»)

Книга Джеймса Хэдли Чейза «Никаких орхидей для мисс Блэндиш» была опубликована в 1939 году, но, похоже, наибольшей популярностью пользовалась в 1940 году, во время битвы за Британию и блицкрига. В основных чертах ее история такова.

Мисс Блэндиш, дочь миллионера, похищена гангстерами, которые почти сразу же застигнуты врасплох и убиты более крупной и лучше организованной бандой. Они держат ее с целью выкупа и вымогают у отца полмиллиона долларов. Их первоначальный план состоял в том, чтобы убить ее, как только будет получен выкуп, но случай сохранил ей жизнь. Одним из членов банды является молодой человек по имени Слим, единственное удовольствие в жизни которого состоит в том, чтобы вонзать ножи в животы других людей. В детстве он разрезал живых животных парой ржавых ножниц.

Слим – сексуально импотент, но мисс Блэндиш ему нравится. Мать Слима, которая является настоящим мозгом банды, видит в этом шанс вылечить импотенцию Слима и решает держать мисс Блэндиш под стражей до тех пор, пока Слиму не удастся ее изнасиловать. После многих усилий и долгих уговоров, включая порку мисс Блэндиш куском резинового шланга, изнасилование было совершено.

Тем временем отец мисс Блэндиш нанял частного сыщика, и с помощью подкупа и пыток сыщику и полиции удается поймать и уничтожить всю банду. Слим сбегает с мисс Блэндиш и погибает после очередного ее изнасилования, а детектив готовится вернуть мисс Блэндиш ее семье. Однако к этому времени у нее появился такой вкус к ласкам Слима, что она чувствует себя не в состоянии жить без него и выпрыгивает из окна небоскреба.

Прежде чем понять все значение этой книги, необходимо обратить внимание на несколько других моментов. Начнем с того, во-первых, что его центральная история имеет заметное сходство с романом Уильяма Фолкнера «Святилище». Во-вторых, это не продукт безграмотного писаки, как можно было бы ожидать, а блестящее произведение, в котором почти нет ни одного лишнего слова. В-третьих, вся книга, как рассказ, так и диалоги, написана на американском языке; автор, англичанин, который (как мне кажется) никогда не был в Соединенных Штатах, похоже, совершил мысленный перенос в американский преступный мир. В-четвертых, книга разошлась, по словам ее издателей, тиражом не менее полумиллиона экземпляров.

Я уже обрисовал сюжет, грязный и жестокий. Книга содержит восемь запланированных убийств, неисчислимое количество случайных убийств и ранений, эксгумацию (с тщательным напоминанием о зловонии), порку мисс Блэндиш, пытку другой женщины раскаленными окурками, стриптиз и многое другое в том же роде. Автор предполагает большую сексуальную изощренность своих читателей (есть, например, сцена, в которой гангстер, предположительно мазохистского толка, испытывает оргазм в момент удара ножом) и считает полнейшую испорченность и своекорыстие нормами человеческого поведения. Детектив, например, почти такой же мошенник, как и гангстеры, и руководствуется почти теми же мотивами. Как и они, он гонится за «пятьюстами тысячами». По замыслу повествования необходимо, чтобы мистер Блэндиш стремился вернуть свою дочь, а такие вещи, как привязанность, дружба, добродушие или даже обычная вежливость, просто не имеют значения. Так же, как и нормальная сексуальность. В конце концов, на протяжении всей истории действует только один мотив: стремление к власти.

Следует заметить, что книга не является порнографией в обычном понимании. В отличие от большинства книг, посвященных сексуальному садизму, акцент в ней делается на жестокости, а не на удовольствии. У Слима, похитителя мисс Блэндиш, «влажные, слюнявые губы»: это отвратительно, и это должно быть отвратительно. Но сцены, описывающие жестокость по отношению к женщинам, сравнительно поверхностны. Настоящие кульминационные моменты книги – жестокости, совершаемые мужчинами по отношению к другим мужчинам: например, гангстера Эдди Шульца привязывают к стулу и бьют дубинками по горлу, а его руки уже переломаны ударами.

В другой книге мистера Чейза, «Сейчас ему это не понадобится», герой, который должен быть благородным персонажем, описывается как топчущий чье-то лицо, а затем раздавливает человеку рот, раздирая его своей пяткой.

Даже когда подобных инцидентов не происходит, ментальная атмосфера этих книг всегда одинакова. Вся их тема – борьба за власть и торжество сильного над слабым. Крупные гангстеры истребляют маленьких так же безжалостно, как щука, пожирающая мелкую рыбешку в пруду; полиция убивает преступников так же жестоко, как рыболов убивает щуку. Если в конечном счете кто-то встанет на сторону полиции против гангстеров, то только потому, что они лучше организованы и сильнее, потому что на самом деле закон – это больший рэкет, чем преступление. Сила права: vae victis.

* * *

Как я уже упоминал, «Никаких орхидей» пользовалась наибольшей популярностью в 1940 году, хотя и некоторое время спустя она успешно шла как пьеса. На самом деле это была одна из вещей, которые помогали утешать людей от скуки бомбардировок. В начале войны в «Нью-Йоркере» была фотография маленького человека, приближающегося к киоску, заваленному газетами с такими заголовками, как «Великие танковые сражения в Северной Франции», «Большое морское сражение в Северном море», «Огромные воздушные сражения над “Канал”» и т. д. и т. д. Маленький человечек говорит: «Пожалуйста, боевики». Этот человечек представлял собой все одурманенные миллионы, для которых мир гангстеров и призового ринга более «настоящий», более «жесткий», чем такие вещи, как войны, революции, землетрясения, голод и эпидемии.

Эта привычка ума в настоящее время чрезвычайно широко распространена. Солдат валяется в грязном окопе, под треск автоматных пуль в футе-двух над головой, и коротает нестерпимую скуку за чтением американского гангстерского рассказа. И что же делает эту историю такой захватывающей? Именно то, что люди стреляют друг в друга из автоматов! Ни солдат, ни кто-либо другой не видят в этом ничего любопытного. Считается само собой разумеющимся, что воображаемая пуля более захватывающая, чем реальная.

Очевидное объяснение состоит в том, что в реальной жизни человек обычно является пассивной жертвой, тогда как в приключенческой истории он может думать о себе как о центре событий. Но это еще не все. Здесь необходимо еще раз сослаться на любопытный факт, что «Никаких орхидей» написана – может быть, с техническими ошибками, но определенно с большим мастерством – на американском языке.

В Америке существует огромное количество литературы более или менее того же качества, что и «Никаких орхидей». Помимо книг, существует огромное количество «бумажных журналов», отсортированных таким образом, чтобы удовлетворить различные виды фантазии, но почти все они имеют примерно одинаковую ментальную атмосферу. Некоторые из них занимаются откровенной порнографией, но подавляющее большинство явно нацелено на садистов и мазохистов.

Раньше эти вещи пользовались большой популярностью в Англии, но когда из-за войны запасы иссякли, удовлетворительной замены не нашлось. Английские подражания «бумажному журналу» сейчас существуют, но они жалкие вещи по сравнению с оригиналом. Английские фильмы о жуликах, опять же, никогда не приближаются по жестокости к американским фильмам о жуликах.

И все же карьера мистера Чейза показывает, насколько глубоко уже зашло американское влияние. Мало того, что он сам ведет непрерывную фантастическую жизнь в преступном мире Чикаго, он также может рассчитывать на сотни тысяч читателей, которые знают, что подразумевается под «клипшопом» или «хотскватом».

Очевидно, есть большое количество англичан, которые частично американизированы в языке и, следует добавить, в моральном мировоззрении. Судя по случайным разговорам, рядовые читатели получали легкий трепет от непристойностей «Никаких орхидей», но ничего нежелательного в книге в целом не видели. У многих, кстати, сложилось впечатление, что это американская книга, переизданная в Англии.

То, против чего рядовой читатель должен был бы возразить и почти наверняка возразил бы несколькими десятилетиями ранее, – так это двусмысленное отношение к преступлению. В «Никаких орхидей» подразумевается, что быть преступником предосудительно только в том смысле, что за это не платят. Полицейским лучше платят, но моральной разницы нет, так как полиция использует по сути преступные методы.

* * *

В «Никаких орхидей» человек не просто убегает от унылой реальности в воображаемый мир действия, как в старомодном криминальном романе. Бегство, по сути, заключается в жестокости и сексуальных извращениях.

Взаимосвязь между садизмом, мазохизмом, поклонением успеху, поклонением силе, национализмом и тоталитаризмом – это огромная тема, края которой едва затронуты, и даже упоминание о ней считается несколько неделикатным. Если взять только первый пример, который приходит на ум, я полагаю, что никто никогда не указывал на садистский элемент в творчестве Бернарда Шоу, и тем более не предполагал, что это, вероятно, имеет некоторую связь с преклонением Шоу перед диктаторами. Фашизм часто отождествляют с садизмом, но почти всегда это делают люди, которые не видят ничего плохого в самом рабском преклонении перед Сталиным. Истина, конечно же, в том, что бесчисленное множество английских интеллектуалов, целующих Сталину зад, ничем не отличаются от меньшинства, присягающего на верность Гитлеру или Муссолини, или от экспертов по эффективности, которые проповедовали «удар», «драйв», «индивидуальность» и «учись быть человеком-тигром» в 1920-х годах. Все они поклоняются силе и успешной жестокости.

Важно отметить, что культ силы обычно смешивается с любовью к жестокости и злобе ради них самих. Тиран вызывает большее восхищение, если он оказывается еще и кровавым бандитом, а «цель оправдывает средства» часто фактически становится «средства оправдывают себя, если они достаточно грязны». Эта идея характерна для мировоззрения всех сочувствующих тоталитаризму и объясняет, например, позитивный восторг, с которым многие английские интеллектуалы приветствовали нацистско-советский пакт. Это был шаг, сомнительно полезный для СССР и при этом совершенно аморальный, отчего и достойный восхищения…

Несколько человек, прочитав «Никаких орхидей», заметили мне: «Это чистый фашизм». Это верное описание, хотя книга не имеет ни малейшего отношения к политике и очень мало к социальным или экономическим проблемам. Это мечта, соответствующая тоталитарной эпохе. В своем воображаемом гангстерском мире Чейз представляет собой, так сказать, дистиллированную версию современной политической сцены, в которой такие вещи, как массовые бомбардировки мирных жителей, использование заложников, пытки для получения признаний, тайные тюрьмы, казни без суда, порки резиновыми дубинками, утопления в выгребных ямах, систематическая фальсификация учетно-статистических данных, предательство, взяточничество, нормальны и нравственно нейтральны, даже достойны восхищения, когда они совершаются широко и дерзко.

Средний человек не интересуется политикой напрямую, и когда он читает, он хочет, чтобы текущая мировая борьба была переведена в простой рассказ о людях. Он может интересоваться Слимом так, как не могли интересоваться ГПУ и гестапо. Люди поклоняются власти в том виде, в каком они способны ее понять.

Не следует делать слишком много выводов из успеха книг мистера Чейза. Возможно, что это изолированное явление, вызванное скукой и жестокостью войны. Но если такие книги определенно приживутся в Англии, а не будут просто полупонятным импортом из Америки, то есть веские основания для беспокойства.

В книгах мистера Чейза нет ни джентльменов, ни табу. Эмансипация завершена. Фрейд и Макиавелли достигли отдаленных пригородов.

Тьма в полдень

(из очерка «Артур Кестлер»)

…В Англии не хватает того, что можно было бы назвать литературой о концлагерях. Особый мир, созданный силами тайной полиции, цензурой мнений, пытками и сфабрикованными судебными процессами, конечно, известен и в какой-то мере не одобряется, но он произвел очень мало эмоционального воздействия.

Одним из результатов этого является то, что в Англии почти нет литературы разочарования в Советском Союзе. Мнения о московских процессах, например, были разделены, но разделены главным образом по вопросу о том, виновны ли обвиняемые. Опубликованная работа Кестлера сосредоточена как раз на московских процессах. «Тьма в полдень» описывает тюремное заключение и смерть старого большевика Рубашова, который сначала отрицает, а в конце концов признается в преступлениях, которых он не совершал.

Естественно, вся книга сосредоточена вокруг одного вопроса: почему Рубашов признался? Он не виновен, то есть не виновен ни в чем, кроме основного преступления – нелюбви к сталинскому режиму. Все конкретные акты измены, в которых он якобы участвовал, являются воображаемыми. Его даже не пытали, или пытали не очень сильно. Он утомлен одиночеством, зубной болью, отсутствием табака, яркими огоньками в глазах и постоянными допросами, но одного этого недостаточно, чтобы одолеть закоренелого революционера.

Признания, полученные на российских государственных процессах, допускают три объяснения.

1. Что обвиняемые виновны.

2. Что их пытали, а возможно, и шантажировали угрозами родственникам и друзьям.

3. Что ими двигали отчаяние, умственная несостоятельность и привычка к лояльности к партии.

Хотя здесь не место обсуждать чистки в России, я должен добавить, что то небольшое количество поддающихся проверке свидетельств предполагает, что процессы над большевиками были сфабрикованы. Если предположить, что обвиняемые невиновны – во всяком случае, невиновны в тех конкретных вещах, в которых они сознались, – это будет объяснением, основанным на здравом смысле.

Кестлер пишет, что Рубашов в конце концов признается, потому что не может найти никаких причин, чтобы этого не делать. Справедливость и объективная истина давно перестали иметь для него какое-либо значение. В течение десятилетий он был просто креатурой партии, и теперь партия требует, чтобы он признался в несуществующих преступлениях. Он даже несколько горд своим решением признаться. Он чувствует себя выше бедного царского офицера, который обитает в соседней камере и разговаривает с Рубашовым, постукивая по стене. Царский офицер потрясен, когда узнает, что Рубашов намерен капитулировать. «Честь, – говорит офицер, – состоит в том, чтобы делать то, что ты считаешь правильным». – «Честь – это быть полезным без суеты», – отбивается Рубашов.

Подобно Бухарину, Рубашов «высматривает черную тьму». Что здесь, какой кодекс, какая верность, какое понятие о добре и зле, ради чего он может бросить вызов партии и терпеть дальнейшие мучения? Он сам совершил более тяжкие преступления, чем то, что сейчас совершается против него. Например, будучи тайным посланником партии в нацистской Германии, он избавлялся от своих непослушных последователей, предав их гестапо.

Любопытно, что если у него и есть какая-то внутренняя сила, на которую можно опереться, так это на воспоминания о детстве, когда он был сыном помещика. Последнее, что промелькнуло у него в голове, когда ему выстрелили в затылок, – это листья тополей в отцовском поместье.

Рубашов принадлежит к старшему поколению большевиков, которое в значительной степени было уничтожено в ходе чисток. Он знает и искусство, и литературу, и мир за пределами России. Он резко контрастирует с Глеткиным, молодым сотрудником ГПУ, ведущим его допрос, типичным «хорошим партийным человеком», совершенно без совести, думающим патефоном.

* * *

Если писать о московских процессах, то надо отвечать на вопрос: «Почему подсудимый дал признательные показания?» Кестлер, по сути, отвечает: «Потому что эти люди были сгноены революцией, которой они служили», – и тем самым он приближается к утверждению, что революции по своей природе плохи.

Если предположить, что подсудимые на московских процессах были принуждены к признанию, то это означает только то, что одна группа революционных вождей сбилась с пути. Виноваты люди, а не ситуация. Смысл книги Кестлера, однако, в том, что Рубашов у власти был бы не лучше Глеткина, вернее только лучше тем, что его мировоззрение все еще отчасти дореволюционное.

Революция, говорит Кестлер, – это разлагающий процесс. Действительно вступите в революцию – и вы должны закончить либо Рубашовым, либо Глеткиным. Дело не только в том, что «власть развращает», но и в способах достижения власти. Поэтому все попытки возродить общество насильственными средствами ведут в подвалы ОГПУ, Ленин ведет к Сталину и стал бы похож на Сталина, если бы выжил.

Чтобы принять рациональное политическое решение, нужно иметь представление о будущем. В настоящее время у Кестлера, по-видимому, нет ни одного, или, скорее, их два, которые компенсируют друг друга. В качестве конечной цели он верит в Земной Рай, Солнечное Государство, которое на протяжении сотен лет преследовало воображение социалистов, анархистов и религиозных еретиков. Но его разум подсказывает ему, что Земной Рай отступает в далекую даль и что на самом деле впереди нас ждут кровопролитие, тирания и лишения. Недавно он назвал себя «кратковременным пессимистом».

Это воззрение, вероятно, получает распространение среди мыслящих людей: оно проистекает из очень большой трудности, когда человек отказывается от ортодоксальной религиозной веры, принять жизнь на земле как несчастную по своей природе, а с другой стороны, из осознания того, что сделать жизнь пригодной для жизни – гораздо более серьезная проблема, чем казалось недавно. Ничего не предвидится, кроме сумбура лжи, ненависти, жестокости и невежества, а за нашими нынешними бедами вырисовываются более обширные. Вполне возможно, что основные проблемы человека никогда не будут решены. Но это тоже немыслимо! Кто осмеливается взглянуть на сегодняшний мир и сказать себе: «Так будет всегда: даже через миллион лет он не может стать заметно лучше?» Таким образом, вы получаете квазимистическую веру в то, что в настоящее время нет лекарства, все политические действия бесполезны, но что где-то в пространстве и времени человеческая жизнь перестанет быть жалкой звериной вещью, которой она является сейчас.

Единственный легкий выход – это путь верующего, который рассматривает эту жизнь только как подготовку к следующей. Но сейчас мало мыслящих людей верят в жизнь после смерти, а число тех, кто верит, вероятно, уменьшается. Христианские церкви, возможно, не выжили бы сами по себе, если бы их экономическая база была разрушена. Настоящая проблема заключается в том, как восстановить религиозное отношение, принимая смерть как окончательный вариант. Люди могут быть счастливы только тогда, когда они не считают целью жизни счастье. Однако маловероятно, что Кестлер согласится с этим. В его произведениях хорошо заметна гедонистическая направленность, результатом которой является его неспособность найти политическую позицию после разрыва со сталинизмом.

Русская революция, центральное событие в жизни Кестлера, началась с больших надежд. Сейчас мы забываем об этом, но четверть века назад с уверенностью ожидали, что русская революция приведет к утопии. Очевидно, этого не произошло. Кестлер слишком проницателен, чтобы не видеть этого, и слишком чувствителен, чтобы не помнить первоначальную цель. Более того, со своей европейской точки зрения он может видеть такие вещи, как чистки и массовые депортации, такими, какие они есть; он не смотрит на них, как Шоу или Ласки, не с того конца телескопа. Поэтому он делает вывод: вот к чему ведут революции. Для этого надо быть «краткосрочным» пессимистом, т. е. держаться подальше от политики, создать своего рода оазис, внутри которого вы и ваши друзья можете оставаться в здравом уме и надеяться, что через сто лет все как-нибудь улучшится. В основе этого лежит его гедонизм, который заставляет его думать о земном рае как о желательном.

Однако, желательно это или нет, это невозможно. Может быть, какая-то степень страдания неизбывна из человеческой жизни, может быть, выбор, стоящий перед человеком, всегда есть выбор зла, может быть, даже цель социализма не в том, чтобы сделать мир совершенным, а в том, чтобы сделать его лучше. Все революции не достигают своих целей, но не все они неудачные.

Политика против литературы

(исследование «Путешествий Гулливера»)

…Величайшим вкладом Свифта в политическую мысль является его нападение, особенно в части III «Путешествий Гулливера», на то, что сейчас назвали бы тоталитаризмом. У него необычайно ясное представление о «полицейском государстве» с бесконечными охотами на ересь и судебными процессами по делам об измене, и все это на самом деле предназначено для нейтрализации народного недовольства, превращения его в военную истерию.

Вот, например, профессор «Школы политических прожекторов», который, как рассказывает Гулливер, «показал мне большой документ с инструкциями по раскрытию заговоров» и утверждал, что тайные мысли людей можно узнать, исследуя их экскременты, потому что люди никогда не бывают так серьезны, задумчивы и сосредоточены, как когда они сидят на стульчаке, и в таких случаях, когда некто думает, как лучше всего убить короля, его Ordure будет иметь зеленый цвет; но совсем другое дело, когда он думал только о том, чтобы поднять восстание или сжечь столицу.

Говорят, что профессор и его теория были подсказаны Свифту тем фактом, что на одном государственном процессе некоторые письма, найденные в чьем-то туалете, были приобщены к доказательствам.

Позже в той же главе мы, кажется, находимся прямо посреди чисток в России:

«В Королевстве Трибния, которое туземцы называют Лэнгдоном, основная часть населения состоит из первооткрывателей, свидетелей, информаторов и обвинителей. Сначала между ними согласовывается и устанавливается, что подозреваемые лица должны быть обвинены в заговоре: затем принимаются эффективные меры для обеспечения сохранности всех их писем и бумаг и заключения владельцев в цепи. Эти документы доставляются группе художников, очень ловко разгадывающих таинственные значения слов, слогов и букв…

Там, где этот метод не работает, у них есть два других, более эффективных, которые ученые называют акростихами и анаграммами. Во-первых, они могут расшифровать все первоначальные буквы в политические значения: так, N будет означать заговор, B – конный полк, L – морской флот; или, во-вторых, переставив буквы алфавита в любой подозрительной бумаге, они могут раскрыть самые сокровенные замыслы недовольной партии. Так, например, если я скажу в письме к другу, что наш брат Том только что получил сваи, искусный расшифровщик обнаружит, что те же самые буквы, из которых состоит это предложение, могут быть проанализированы в следующих словах: “Сопротивляйся – известие получено”».

Другие профессора той же школы изобретают упрощенные языки, пишут книги с помощью машин, обучают своих учеников, записывая уроки на облатке и заставляя их ее проглатывать, или предлагают полностью уничтожить индивидуальность, отрезав часть мозга одного человека и пересадив на голову другого.

В атмосфере этих глав есть что-то, до странности знакомое, потому что одна из целей тоталитаризма состоит не только в том, чтобы убедиться, что все люди думают как надо, но и в том, чтобы заставить их думать как надо.

С другой стороны, рассказ Свифта о вожде, который правит племенем йеху, и о «фаворите», который сначала выступает в роли работника, а затем в роли козла отпущения, удивительно хорошо вписывается в модель нашей теории.

Но следует ли из всего этого сделать вывод, что Свифт был прежде всего врагом тирании и поборником свободного разума? Нет: его взгляды, насколько можно их различить, не отличаются ярко выраженной либеральностью. Несомненно, он ненавидит лордов, королей, епископов, генералов, светских дам, ордена, титулы и всякую чепуху вообще, но он, кажется, думает о простом народе не лучше, чем о правителях, и не выступает за социальное равенство, или с энтузиазмом относится к представительным учреждениям.

Гуигнгнмы организованы на основе своего рода кастовой системы, которая носит расовый характер: лошади, выполняющие черную работу, имеют окрас, отличный от окраса своих хозяев, и не скрещиваются с ними. Образовательная система, которой Свифт восхищается у лилипутов, принимает наследственные классовые различия как нечто само собой разумеющееся, и дети беднейшего класса не ходят в школу, потому что «их дело состоит только в том, чтобы возделывать и возделывать землю… поэтому их образование не имеет большого значения».

Не похоже, чтобы он сильно поддерживал свободу слова и печати, несмотря на терпимость, которой пользовались его собственные сочинения. Король Бробдингнега поражен многочисленностью религиозных и политических сект в Англии и считает, что те, кто придерживается «мнений, наносящих ущерб обществу» (в данном контексте это, по-видимому, означает просто еретические взгляды), хотя они и не обязаны их менять, должны быть обязаны скрывать их: «расценивая как тиранию любого правительства требовать первого, так и слабость не применять второе».

По крайней мере время от времени Свифт был чем-то вроде анархиста, а часть IV «Путешествий Гулливера» представляет собой картину анархического общества, управляемого не законом в обычном смысле, а велениями «Разума», которые добровольно принимаются всеми. Генеральная ассамблея гуигнгнмов «увещевает» хозяина Гулливера избавиться от него, и соседи оказывают давление, чтобы заставить его подчиниться. Приводятся две причины. Во-первых, присутствие этого необычного йеху может расстроить остальную часть племени, а во-вторых, что дружеские отношения между гуигнгнмами и йеху «несовместимы ни с разумом, ни с природой, ни с тем, о чем они когда-либо слышали».

Хозяин Гулливера не желает подчиняться, но «увещевание» (гуигнгнма, как нам говорят, никогда не принуждают, его просто «увещевают» или «советуют») нельзя игнорировать. Это очень хорошо иллюстрирует тоталитарную тенденцию, скрытую в анархистском или пацифистском видении общества. В обществе, в котором нет закона, а теоретически и принуждения, единственным арбитром поведения является общественное мнение. Но общественное мнение из-за огромного стремления к конформизму у стадных животных менее терпимо, чем любая система закона. Когда люди руководствуются принципом «не должен», индивидуум может практиковать некоторую эксцентричность: когда им якобы руководит «разум», он находится под постоянным давлением, чтобы заставить его вести себя и думать точно так, как следует, то есть так же, как и все остальные.

Нам говорят, что гуигнгнмы были единодушны почти по всем вопросам. Единственный вопрос, который они когда-либо обсуждали, был связан с йеху. В противном случае между ними не было бы места для разногласий, потому что истина всегда либо самоочевидна, либо неуловима и неважна. В их языке, по-видимому, не было слова «мнение», и в их разговорах не было «различия чувств». Фактически они достигли высшей стадии тоталитарной организации, стадии, когда конформизм стал настолько всеобщим, что в полиции отпала необходимость.

Свифт одобряет такие вещи, потому что несогласие всегда казалось ему чистой извращенностью. «Разум, – говорит он, – у гуигнгнмов не является проблемой, как у нас, где люди могут спорить с правдоподобием с противоположных точек зрения; разумные доводы действуют с немедленным убеждением, как и должно быть, если они не смешаны, затемнены или обесцвечены страстью и интересом». Другими словами, мы уже все знаем, так почему же нужно терпеть инакомыслие? Из этого естественно вытекает тоталитарное общество гуигнгнмов, где не может быть ни свободы, ни развития.

* * *

Мы правы, думая о Свифте как о мятежнике и иконоборце, но, за исключением некоторых второстепенных вопросов, таких как его настойчивое требование о том, чтобы женщины получали такое же образование, как и мужчины, его нельзя назвать «левым». Он анархист-тори, презирающий власть, но не верящий в свободу и сохраняющий аристократическое мировоззрение, хотя и ясно видящий, что существующая аристократия выродилась и презренна.

Но самое существенное в Свифте – это его неспособность поверить, что жизнь – обычная жизнь на земле, а не какая-то ее рационализированная версия – может быть достойной. Конечно, ни один честный человек не утверждает, что счастье теперь является нормальным состоянием взрослых людей; но, возможно, его можно было бы сделать нормальным, и именно по этому вопросу ведутся все серьезные политические споры.

У Свифта много общего – думаю, больше, чем замечено, – с Толстым, еще одним неверующим в возможность счастья. У обоих один и тот же анархический взгляд, скрывающий авторитарный склад ума; в обоих одинаковая неприязнь к науке, одно и то же нетерпение к противникам, одно и то же неумение видеть важность какого-либо вопроса, не интересующего их самих; и в том, и в другом случае какой-то ужас перед действительным ходом жизни.

Сексуальная неудовлетворенность обоих была неодинаковой, но было нечто общее: искреннее отвращение смешалось с болезненным очарованием. Толстой был повесой, который закончил проповедью полного безбрачия, продолжая практиковать противоположное до глубокой старости. Свифт был предположительно импотентом и преувеличенно боялся человеческого счастья, но он также постоянно думал о нем, что видно из его произведений. Такие люди вряд ли будут наслаждаться даже тем небольшим счастьем, которое выпадает большинству людей, и, по очевидным причинам, вряд ли признают, что земная жизнь способна значительно улучшиться. Их равнодушие и, следовательно, их нетерпимость происходят из одного и того же корня.

Отвращение, злопамятность и пессимизм Свифта имели бы смысл на фоне «иного мира», прелюдией к которому является этот. Так как он, по-видимому, не верит всерьез ни во что подобное, возникает необходимость построить рай, якобы существующий на земле, но нечто совершенно отличное от всего, что мы знаем. Все, что он не одобряет, – ложь, глупость, измену, энтузиазм, удовольствие, любовь и грязь – исключены из него. В качестве идеального существа он выбирает лошадь, животное, экскременты которого не оскорбительны. Гуигнгнмы – унылые звери – это настолько общеизвестно, что не стоит и углубляться. Гениальность Свифта может сделать их правдоподобными, но в очень немногих читателях они могли возбудить какое-либо чувство, кроме неприязни.

В то же время ужас Гулливера перед йеху вместе с его признанием того, что они такие же существа, как и он сам, заключает в себе логическую нелепость. Этот ужас охватывает его при первом же взгляде на них. «Я никогда не видел, – говорит он, – во всех моих путешествиях столь неприятного животного». Но по сравнению с чем отвратительны йеху? Не с гуигнгнмами, потому что в это время Гулливер не видел гуигнгнмов. Йеху может быть отвратительным только в сравнении с самим собой, т. е. с человеком. Люди и человеческое общество становятся невыносимыми для Гулливера, потому что все люди – йеху. В таком случае почему он раньше не понял своего отвращения к человечеству?

По сути, нам говорят, что йеху отличаются от людей, и в то же время они такие же. Свифт в ярости кричит на своих собратьев: «Вы грязнее, чем вы есть!»

Однако и гуигнгнмы непривлекательны. Они непривлекательны, потому что «разум», по которому они управляются, – это жажда смерти. Они свободны от любви, дружбы, любопытства, страха, печали и – за исключением их чувств к йеху, которые занимают в этом сообществе почти такое же место, как евреи в нацистской Германии, – гнева и ненависти. «Они не испытывают любви к своим жеребятам, но забота, которую они проявляют при их воспитании, полностью исходит из велений разума». Они ценят «дружбу» и «доброжелательность», но «они не ограничиваются отдельными объектами, а универсальны для всей расы». Они также ценят беседу, но в их беседах нет разногласий, и «не проходит ничего, кроме того, что полезно, выражено в наименьшем количестве наиболее значимых слов».

Они практикуют строгий контроль над рождаемостью, каждая пара производит двух детей и после этого воздерживается от половых контактов. Их браки устраиваются для них старшими по евгеническим принципам, и в их языке нет слова «любовь» в сексуальном смысле. Когда кто-то умирает, они ведут себя точно так же, как прежде, не чувствуя никакой печали.

Их цель состоит в том, чтобы быть как можно более похожими на труп, сохраняя при этом физическую жизнь. Правда, одна или две их характеристики не кажутся строго «разумными» в их собственном использовании этого слова. Так, они придают большое значение не только физической выносливости, но и атлетизму, и они преданы поэзии. Свифт, вероятно, подчеркивает физическую силу гуигнгнмов для того, чтобы показать, что они никогда не смогут быть покорены ненавистной человеческой расой, в то время как вкус к поэзии может фигурировать среди их качеств, потому что поэзия представлялась Свифту антитезой науке. В части III он называет «воображение, фантазию и изобретательность» желаемыми способностями, которых у лапутанских математиков (несмотря на их любовь к музыке) совершенно не было. Следует помнить, что хотя Свифт был замечательным автором комических стихов, тот вид поэзии, который он считал ценным, вероятно, был дидактической поэзией. Поэзия гуигнгнмов, говорит он, должна превзойти всех других смертных; при этом справедливость их сравнений, а также точность их описаний поистине неподражаемы.

Увы, даже гений Свифта не был способен произвести образец, по которому мы могли бы судить о поэзии гуигнгнмов!

Счастье, как известно, трудно описать, а картины справедливого и благоустроенного общества редко бывают привлекательными или убедительными. Однако большинство создателей «благоприятных» утопий стремятся показать, какой могла бы быть жизнь, если бы ее проживали более полно. Свифт выступает за простой отказ от жизни, оправдывая это тем, что «разум» состоит в подавлении ваших инстинктов. Гуигнгнмы, существа без истории, продолжают из поколения в поколение жить благоразумно, поддерживая свою популяцию на одном и том же уровне, избегая всякой страсти, не страдая от болезней, равнодушно встречая смерть, воспитывая своих детенышей в тех же принципах – и все для чего? Для того, чтобы один и тот же процесс мог продолжаться бесконечно. Представления о том, что жизнь здесь и сейчас стоит того, чтобы жить, или что ее можно сделать достойной жизни, или что ею нужно пожертвовать ради какого-то будущего блага, отсутствуют.

Унылый мир гуигнгнмов был едва ли не лучшей утопией, которую мог построить Свифт, при условии что он не верил в «следующий мир» и не мог получать никакого удовольствия от некоторых обычных занятий. Но на самом деле он создан не как что-то желательное само по себе, а как оправдание для очередной атаки на человечество. Цель, как обычно, – унизить человека, напомнив ему, что он слаб и нелеп, а главное, что он вонючий; а окончательный мотив, вероятно, – своего рода зависть, зависть призрака к живому, человека, который знает, что не может быть счастлив, к другим, которые – как он опасается – могут быть немного счастливее, чем он сам.

Политическое выражение такого мировоззрения должно быть либо реакционным, либо нигилистическим, потому что человек, который его придерживается, захочет помешать обществу развиваться в каком-то направлении, в котором его пессимизм может быть обманут. Это можно сделать, либо разнеся все на куски, либо предотвратив социальные изменения. Свифт в конце концов разнес все в пух и прах единственным возможным до атомной бомбы способом, т. е. сошел с ума, но, как я пытался показать, его политические цели были в основном реакционными.

* * *

Из того, что я написал, может показаться, что я против Свифта и что моя цель – опровергнуть его и даже принизить. В политическом и моральном смысле я против него, насколько я его понимаю. Тем не менее, как ни странно, он является одним из писателей, которыми я восхищаюсь с наименьшими оговорками, и в частности «Путешествия Гулливера» – это книга, от которой я, кажется, не могу устать. Впервые я прочитал ее, когда мне было восемь лет, а точнее, за один день до восьми, потому что я украл и украдкой прочитал экземпляр, который должен был быть подарен мне на следующий день, на мой восьмой день рождения, и я определенно прочитал эту книгу дюжину раз с тех пор. Ее очарование кажется неисчерпаемым. Если бы мне пришлось составить список из шести книг, которые должны были быть сохранены, когда все остальные будут уничтожены, я бы непременно включил в их число «Путешествия Гулливера».

Отсюда возникает вопрос: какова связь между согласием с мнением писателя и удовольствием от его произведения? Если человек способен к интеллектуальной отстраненности, он может увидеть достоинства в писателе, с которым глубоко не согласен, но удовольствие – это другое дело. Если предположить, что существует такая вещь, как хорошее или плохое искусство, то хорошее или плохое должно заключаться в самом произведении искусства – правда, не независимо от наблюдателя, а независимо от настроения наблюдателя. Поэтому в каком-то смысле не может быть правдой, что стихотворение хорошо в понедельник, а плохо во вторник. Но если судить о стихотворении по той оценке, которую оно вызывает, то это, безусловно, может быть правдой, потому что оценка или наслаждение – это субъективное состояние, которым нельзя управлять.

На протяжении большей части своей жизни даже самый культурный человек не имеет никаких эстетических чувств, и способность иметь эстетические чувства очень легко разрушается. Когда вы напуганы, или голодны, или страдаете от зубной боли или морской болезни, «Король Лир» с вашей точки зрения ничем не лучше «Питера Пэна». Вы можете знать в интеллектуальном смысле, что это лучше, но это просто факт, который вы помните; вы не оцените достоинств «Короля Лира», пока снова не станете нормальным.

Эстетическое суждение может быть нарушено столь же катастрофически – еще более катастрофически, потому что причина этого менее очевидна – из-за политического или морального несогласия. Если книга вас злит, ранит или тревожит, то вы не получите от нее удовольствия, каковы бы ни были ее достоинства. Если она покажется вам действительно пагубной книгой, способной каким-то нежелательным образом повлиять на других людей, то вы, вероятно, создадите эстетическую теорию, чтобы показать, что у нее нет достоинств. Нынешняя литературная критика в значительной степени состоит из такого рода метаний туда-сюда между двумя наборами стандартов. И все же может происходить и обратный процесс: удовольствие может пересилить неодобрение, даже если человек ясно осознает, что наслаждается чем-то враждебным. Свифт, чье мировоззрение столь неприемлемо, но который тем не менее является чрезвычайно популярным писателем, является хорошим примером этого. Почему мы не возражаем против того, чтобы нас называли йеху, хотя твердо убеждены, что мы не йеху?

Недостаточно дать ответ, что, конечно, Свифт был неправ, – он был сумасшедшим, но он был «хорошим писателем». Верно, что литературное качество книги до некоторой степени отделимо от ее содержания. У некоторых людей есть врожденный дар использовать слова, так же как у некоторых людей от природы «хороший глаз» в играх. Но ни вся мощь и простота прозы Свифта – ничто не позволило бы нам насладиться Свифтом, если бы его мировоззрения были поистине ранящими или шокирующими. Миллионы людей во многих странах, должно быть, наслаждались «Путешествиями Гулливера», в то же время более или менее видя его античеловеческие последствия: и даже ребенок, который принимает части I и II как простую историю, испытывает чувство абсурда, думая о человеческих существах в шесть дюймов высотой.

Объяснение должно заключаться в том, что мировоззрение Свифта воспринимается не совсем ложным – или, вероятно, было бы точнее сказать, не всегда ложным. Свифт – больной писатель. Он постоянно пребывает в подавленном настроении, которое у большинства людей носит временный характер. Все мы знаем это настроение, и что-то в нас отзывается на его проявления.

Свифт фальсифицирует картину всего мира, отказываясь видеть в человеческой жизни что-либо, кроме грязи, глупости и порока, но та часть, которую он абстрагирует от целого, существует, и это то, о чем мы все знаем. Часть нашего разума – у любого нормального человека она является доминирующей частью – считает, что человек – благородное животное и что жизнь стоит того, чтобы жить; но есть также своего рода внутреннее «я», которое, по крайней мере, время от времени приходит в ужас от кошмара существования.

Причудливым образом удовольствие и отвращение связаны друг с другом. Человеческое тело прекрасно: оно также отталкивающе и смешно, в чем можно убедиться в любом бассейне. Половые органы являются объектами вожделения, а также отвращения настолько, что во многих языках, если не во всех, их названия используются как бранные слова. Мясо восхитительно, но мясная лавка вызывает тошноту: и действительно, вся наша пища в конечном счете происходит из навоза и трупов, двух вещей, которые из всех других кажутся нам самыми важными.

Ребенок, миновавший младенческую стадию, но еще смотрящий на мир свежим взглядом, почти так же часто охвачен ужасом, как и удивлением, – ужасом перед соплями и слюной, перед собачьими экскрементами на мостовой, перед дохлой жабой, запахом пота взрослых, безобразием стариков с их лысыми головами и выпуклыми носами. В своих бесконечных разглагольствованиях о болезнях, грязи и уродствах Свифт на самом деле ничего не изобретает, он просто что-то упускает.

Человеческое поведение, особенно в политике, тоже таково, как он его описывает, хотя оно содержит и другие более важные факторы, которые он отказывается признать.

Насколько мы можем видеть, и ужас, и боль необходимы для продолжения жизни на этой планете, и поэтому такие пессимисты, как Свифт, могут сказать: «Если ужас и боль всегда должны быть с нами, то как может жизнь быть значимой?» Его позиция – по сути, христианская позиция, за вычетом «грядущего мира», который, однако, вероятно, имеет меньше власти над умами верующих, чем убежденность в том, что земной мир – юдоль слез, а могила – место отдыха. Я уверен, что это неправильное отношение, которое может иметь вредные последствия для поведения; но что-то в нас отзывается на него, как отзывается на мрачные слова отпевания и сладковатый трупный запах в деревенской церкви.

Часто утверждают, по крайней мере люди, которые признают важность предмета, что книга не может быть «хорошей», если она выражает явно ложный взгляд на жизнь. Нам говорят, что в наше время, например, любая книга, имеющая подлинные литературные достоинства, также будет иметь более или менее «прогрессивную» направленность. При этом игнорируется тот факт, что на протяжении всей истории бушевала борьба между прогрессом и реакцией и что лучшие книги любой эпохи всегда были написаны с нескольких разных точек зрения, некоторые из которых явно более ложны, чем другие. Поскольку писатель – пропагандист, самое большее, о чем можно просить его, – это искренне верить в то, что он говорит, и чтобы это не было чем-то запредельно глупым.

Взгляды, которых придерживается писатель, должны быть совместимы со здравомыслием в медицинском смысле и с силой непрерывного мышления: помимо этого, мы требуем от него таланта, который, вероятно, является другим названием убеждения.

Свифт не обладал обычной мудростью, но он обладал остротой зрения, способного выделить скрытую истину, а затем увеличить и исказить ее. Долговечность «Путешествий Гулливера» доказывает, что если за этим стоит мировоззрение, которое прошло тест на здравомыслие, этого достаточно, чтобы создать великое произведение искусства.

Эпоха Большого бизнеса

(из очерка «Присяжный забавник»)

Наконец-то Марк Твен распахнул тяжелые ворота и вошел в «Библиотеку для всех», правда, только с двумя романами – «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна», – которые достаточно хорошо известны под маркой «книг для детей» (каковыми они, конечно же, не являются). Его лучшие, наиболее характерные книги: «Налегке» (или «Простаки – дома») и даже «Жизнь на Миссисипи» – плохо знают у нас, хотя в Америке их читают и перечитывают благодаря чувству патриотизма, повсеместно вторгающемуся в литературные оценки.

Марк Твен создавал поразительно многообразные сочинения – от слащавой «биографии» Жанны д’Арк до такого шокирующего трактата, который был напечатан только для приватного пользования, однако лучшее из написанного им вертится вокруг Миссисипи и глухих приисковых поселков на Дальнем Западе.

Родился Твен в 1835 году в семье южанина средней руки, владевшего одним-двумя рабами. Его юность и молодые годы пришлись на «золотой век» в Америке, на ту пору, когда шло покорение огромных равнинных просторов, перед людьми открывались безграничные возможности, маячили неслыханные богатства и человеческое племя чувствовало себя свободным – оно на самом деле было свободным, каким никогда не было и, вероятно, не будет еще несколько столетий.

«Налегке» и «Жизнь на Миссисипи» – это собрания всякой всячины: забавных историй, жанровых зарисовок, описаний быта и нравов. То серьезные, то смешные картины тогдашнего житья-бытья связаны одной темой, которую лучше всего, пожалуй, выразить так: «Смотрите, вот как ведут себя люди, которые не боятся, что завтра их уволят».

Сочиняя эти книги, Марк Твен отнюдь не думал слагать гимн свободе. Его интересует прежде всего многообразие человеческой природы, оригинальные, чудные, едва ли не безумные типы, которые она способна производить, если не испытывает экономического принуждения и груза традиций. Описывая миссисипских лоцманов, плотовщиков, старателей, бандитов, он вряд ли впадает в преувеличения, хотя они так же непохожи на современного человека, как химеры, украшающие готические соборы, да и друг на друга тоже. Благодаря отсутствию внешнего давления в них развилось сильное индивидуальное начало, странное, а иногда и страшное. Государственная власть сюда практически не простиралась, церковь была слаба, проповедовала разными голосами, а земли было вдоволь – только грабастай. Если тебе разонравилась работа, ты мог двинуть хозяину в зубы и податься дальше на Запад. И главное, деньги были полноценны, самая мелкая монета ходила как добрый шиллинг.

Американские пионеры вовсе не были какими-то сверхчеловеками, им даже мужество изменяло. Целые поселки загрубелых золотоискателей позволяли бандитам терроризировать себя: им не хватало согласия, гражданского духа дать тем отпор. Они даже знали классовые различия. По старательской деревне прохаживался некий господин в сюртуке и цилиндре, но в жилетном кармане у него лежал крупнокалиберный револьвер; хотя на его счету было двадцать трупов, он упорно называл себя джентльменом и за столом держался безупречно. Как бы то ни было, судьба человека не была предопределена от рождения. Пока оставались свободные земли, выражение «Из бревенчатой хижины в Белый дом» еще не сделалось мифом. В известном смысле именно ради этого парижские толпы штурмовали Бастилию, и, читая Твена, Брет Гарта, Уитмена, чувствуешь, что их старания были не напрасны.

Сам же Марк Твен не хотел быть только хроникером Миссисипи и эпохи Золотой лихорадки – он метил выше. Его знали во всем мире как юмориста и лектора-балагура. Многочисленные аудитории в Нью-Йорке, Лондоне, Берлине, Вене, Мельбурне, Калькутте буквально покатывались со смеху, слушая его шутки и остроты, однако сейчас почти все они выдохлись и больше не смешны. (Стоит заметить, что выступления Марка Твена имели успех только у англосаксов и немцев. Что до более развитой и искушенной публики романских стран, где, как он сам сетовал, юмор вертится вокруг пола и политики, то она оставалась равнодушной к нему.)

* * *

Помимо всего прочего, Марк Твен претендовал на роль критика общества, а то и своего рода философа. У него действительно были задатки бунтаря, даже революционера, и он, очевидно, хотел развить их, но почему-то так и не развил. Он мог бы стать обличителем притворщиков и пустозвонов, глашатаем демократии, причем более значительным, чем Уитмен, благодаря духовному здоровью и врожденному чувству юмора. Вместо этого он заделался «общественным деятелем» – той самой сомнительной фигурой, перед которой угодничают дипломаты и которую жалуют венценосные особы. Возвышение Марка Твена отражает вырождение американской жизни, начавшееся после Гражданской войны.

Твена часто сравнивают с его современником, Анатолем Франсом, и это сравнение отнюдь не беспочвенно, как может показаться с первого взгляда. Оба были духовными сыновьями Вольтера, природа наделила их ироничностью и пессимизмом по отношению к жизни. Оба знали, что существующий социальный порядок – это сплошной обман, а так называемые заветные чаяния народа – по большей части глубокие заблуждения. Отъявленные безбожники, оба были убеждены в том, что вселенная слепа и жестока (Твен – под влиянием Дарвина). Но здесь сходство кончается. Французский писатель гораздо более образован и начитан, более чуток в эстетическом отношении, и, главное, он обладал большим мужеством. Он действительно обличал мифы и мошенничества, а не прятался, как Марк Твен, за добродушной маской «общественного деятеля» и присяжного забавника. Он не боялся вызвать гнев у Церкви, не боялся занять непопулярную позицию в общественных делах – возьмите, например, дело Дрейфуса. Что до Твена, то, за исключением небольшого эссе «Что есть человек», он никогда не критиковал заветные чаяния, если это могло навлечь на него беду. Он сам так и не сумел отделаться от специфически американского представления, будто успех и добродетель – это одно и то же.

Есть одно странное место в «Жизни на Миссисипи», которое выдает сокровенную слабость Марка Твена. В одной из первых глав этой преимущественно автобиографической книги он просто взял и поменял время событий. Свои приключения на лоцманской службе он описывает так, словно был семнадцатилетним парнишкой – на самом же деле ему тогда было уже под тридцать. Ниже в той же книге упоминается о его славном участии в Гражданской войне. Марк Твен начал сражаться – если он вообще сражался – на стороне южан, но скоро перешел на другую сторону. Такое поведение простительно мальчишке, а не взрослому человеку – отсюда и подмена в хронологии. Суть, однако же, в том, что он примкнул к северянам, как только понял, что они победят. Это обыкновение брать где удастся сторону сильного, убежденность, что сила всегда права, прослеживается на протяжении всей жизни Марка Твена.

В книге «Налегке» у него есть любопытный рассказ о бандите по имени Слейд, который убил двадцать восемь человек – не говоря уже о других бесчисленных злодеяниях. Совершенно очевидно, что автор восхищается этим отпетым негодяем. Слейд необыкновенно удачлив – следовательно, он заслуживает восхищения. Такой взгляд на вещи, общепринятый и сегодня, закреплен в сугубо американском выражении to make good, то есть добиться успеха, преуспеть.

* * *

В тот период откровенного, бесстыдного стяжательства, который последовал за Гражданской войной, вообще трудно было не поддаться стремлению к успеху, а человеку с таким темпераментом, как у Марка Твена, и подавно. Уходила в прошлое прежняя простая, жующая табак и строгающая от нечего делать щепочки демократия, воплотившаяся в Аврааме Линкольне. Наступал век дешевого иммигрантского труда и господства Большого бизнеса. Мягкими сатирическими штрихами Твен изобразил своих современников в «Позолоченном веке» и сам же заразился распространяющейся лихорадкой накопительства, вкладывая в разные предприятия значительные суммы денег и теряя их.

На несколько лет он вообще бросил писать и целиком отдался бизнесу. Сколько же времени потрачено им даром на шутовство и паясничанье, на лекционные турне и званые обеды, на книжки вроде «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», где он безудержно превозносил самое низкое и вульгарное в американском национальном характере! Человек, который мог бы вырасти в провинциального самородка-Вольтера, превратился в записного застольного оратора, известного всему миру способностью сыпать анекдотами и ублажать богатых дельцов, выставляя их благодетелями общества.

Марк Твен так и не написал книг, которые должен был бы написать, и вину за это принято возлагать на его жену. Известно, что она изрядно тиранила мужа. Твен имел обыкновение каждое утро показывать жене то, что он написал накануне, а миссис Клеменс (настоящее имя Марка Твена – Сэмюел Клеменс), вооружившись синим карандашом, начинала вычеркивать все, что казалось ей неприличным. Судя по всему, она была строгим цензором даже по меркам прошлого века. В своей книге «Мой Марк Твен» Уильям Д. Хоуэлс рассказывает, какой поднялся переполох, когда в тексте «Приключений Гекльберри Финна» обнаружилось ужасное выражение. Твен воззвал к Хоуэлсу, и тот признал, что «Гек выразился бы именно так», но одновременно согласился с миссис Клеменс, что печатать это вряд ли нужно. «Черт побери» – вот это ужасное выражение.

Ни один стоящий писатель не попадет в интеллектуальное рабство к собственной жене. Если бы Твен на самом деле захотел написать что-нибудь смелое, миссис Клеменс ни за что не удержала бы его от этого. Словом, Марк Твен сдался на милость света. Очевидно, миссис Клеменс облегчила мужу капитуляцию, однако он сам пошел на капитуляцию из-за коренного изъяна в своем характере – неспособности встать выше Успеха.

Некоторые книги Марка Твена читают и будут читать, ибо в них запечатлена бесценная история быта и нравов. Его долгая жизнь пришлась на великую эпоху возвышения Америки. Когда он был ребенком, его, конечно, брали на обыкновенные пикники, и он мог увидеть, как вешают аболициониста, а умер он в ту пору, когда уже не были в новинку аэропланы. Та великая эпоха оставила небогатую литературу, так что, не будь Марка Твена, мы имели бы гораздо более смутное представление о колесных пароходах на Миссисипи или о почтовых дилижансах, пересекающих прерии. И тем не менее большинство исследователей его творчества сходятся во мнении, что он мог создать нечто более серьезное. Читая Твена, испытываешь удивительное ощущение, что он готов сказать что-то еще, но не решается. По страницам «Жизни на Миссисипи» и других его вещей будто движется тень какой-то значительной, глубокой и гармоничной книги.

Марк Твен начинает свою автобиографию замечанием, что внутренняя жизнь человека не поддается описанию. Мы не знаем, что именно ему хотелось сказать людям, не исключено, что недоступный пока трактат «1601 год» даст какой-то ключ к тайне, однако нетрудно догадаться: это сильно повредило бы его репутации и убавило бы его гонорары до разумных размеров.

Под «железной пятой»

В своей книжке «Воспоминания о Ленине» Надежда Крупская рассказывает, как читала ему вслух во время его последней болезни.

«За два дня до его смерти читала я ему вечером рассказ Джека Лондона – он и сейчас лежит на столе в его комнате – “Любовь к жизни”. Сильная очень вещь. Через снежную пустыню, в которой нога человеческая не ступала, пробирается к пристани большой реки умирающий с голоду больной человек. Слабеют у него силы, он не идет, а ползет, а рядом с ним ползет тоже умирающий от голода волк, между ними идет борьба, человек побеждает – полумертвый, полубезумный добирается до цели. Ильичу рассказ этот понравился чрезвычайно. На другой день просил читать рассказы Лондона дальше…»

Следующий рассказ, вспоминает Крупская, оказался, однако, совершенно другой, «пропитанный буржуазной моралью». «Засмеялся Ильич и махнул рукой»…

«Любовь к жизни» – даже более мрачная вещь, чем это явствует из короткого пересказа Крупской, потому что заканчивается она тем, что человек пожирает волка, точнее, прокусывает ему шею и пьет кровь. Именно такие темы неудержимо влекли Лондона, и то, что поведала Крупская о чтении Ленину перед его смертью, само по себе является довольно проницательным разбором творчества этого писателя. Лондону нет равных в описании жестокости, собственно говоря, жестокость Природы или же современной жизни и есть его главная тема. Лондон – чрезвычайно переменчивый автор, многие его произведения написаны кое-как, наспех, и в нем есть такая черточка, которую Крупская, пожалуй, правильно определила как «буржуазную», – во всяком случае, эта черточка плохо согласуется с его демократическими и социалистическими убеждениями.

За последние двадцать лет рассказы Джека Лондона по непонятным причинам оказались забыты, причем забыты основательно, как о том свидетельствует полное отсутствие переизданий. В памяти читающей публики жили его многочисленные книги о животных, особенно «Белый Клык» и «Зов предков», близкие сердцу англосакса, который приходит в умиление от животных, а после 1933 года его репутация скакнула вверх благодаря «Железной пяте», написанной еще в 1907-м и в определенном смысле предсказывающей фашизм.

* * *

«Железная пята» – неважная книга, и содержащиеся в ней мрачные пророчества в целом не сбылись. Место и время действия романа попросту смехотворны; полагая, что революция разразится прежде всего в высокоразвитых странах, Лондон впал в обычную для того времени ошибку. Однако же в некоторых отношениях он был гораздо более прав, чем все другие прорицатели, прав в силу той самой черты характера, благодаря которой он был хорошим рассказчиком и не особенно последовательным социалистом.

Лондон описывает вымышленную пролетарскую революцию, которая вспыхивает в Соединенных Штатах и терпит поражение, если не полный разгром, в результате отпора класса капиталистов. Затем наступает длительный период тиранического правления Олигархов, опиравшихся на армию Наемников – своего рода эсэсовцев. Проницательность Лондона проявилась в описании подпольной борьбы против диктатуры, причем некоторые подробности он предвидел прямо-таки с поразительной точностью – таково, например, его предвидение особого ужаса тоталитарного государства, заключающееся в том, что подозреваемые враги режима просто-напросто исчезают.

Главное же достоинство книги – в мысли, что капиталистическое общество отнюдь не погибнет из-за собственных «противоречий», что, напротив, господствующий класс, поступаясь многими привилегиями ради сохранения своего положения, будет способен объединиться в гигантскую корпорацию и даже создать некую извращенную форму социализма. Места, где Лондон анализирует умонастроение Олигархов, представляют огромный интерес.

«Они считали себя как класс единственным носителем цивилизации. Они верили, что стоит им ослабить узду, как их поглотит разверстая слюнявая пасть первобытного зверя, а вместе с ними погибнет вся красота, и радость, и благо жизни. Без них водворится анархия и человек вернется в первобытную ночь, из которой он с таким трудом выбрался… Только они, по их представлениям, ценой неустанных трудов и жертв способны были защитить род людской от всепожирающего зверя; и они верили этому, верили непоколебимо.

О присущей классу Олигархов уверенности в своей правоте надо очень и очень помнить. В этом-то и сила Железной пяты, чего некоторые наши товарищи не пожелали или не сумели увидеть. Многие усматривали силу Железной пяты в ее системе подкупа и наказаний. Но это ошибка. Небо и ад могут быть решающими стимулами в религиозном рвении фанатиков; для огромного же большинства верующих небо и ад – лишь производные их представлений о добре и зле. Любовь к добру, стремление к добру, неприятие лжи и зла – короче говоря, служение добру и правде всеми делами и помыслами – вот движущий стимул всякой религии. Нечто подобное мы видим и на примере олигархии… Основная сила Олигархов – уверенность в своей правоте».

Из этого и других подобных отрывков видно, как глубоко проник Лондон в природу и психологию правящего класса, точнее, в те его характеристики, которыми он должен обладать, чтобы удержать власть. Левые придерживаются стереотипного представления о «капиталисте» как о цинике, негодяе и трусе, который думает только о том, как бы набить карман. Лондон понимал, что такое представление ошибочно. И тут может возникнуть законный вопрос: почему же этот торопливый, бьющий на эффект, в каких-то отношениях по-детски наивный писатель понял это гораздо лучше, чем большинство его товарищей-социалистов?

Ответ напрашивается сам собой: Лондон предсказал фашизм, потому что в нем самом была фашистская жилка или, во всяком случае, ярко выраженная склонность к жестокости и почти непреодолимая симпатия к сильной личности. Он инстинктивно понимал, что американский делец вступит в борьбу, если его собственности будет угрожать опасность, потому что на его месте он поступил бы точно так же. Лондон был искателем приключений, человеком действия – среди писателей таких мало.

Он родился в очень бедной семье, однако благодаря твердому характеру и крепкому здоровью в шестнадцать лет выбился из нищеты. Юношеские годы он провел среди устричных пиратов, золотоискателей, бродяг, боксеров, и ему нравилась в этих людях их грубая сила. С другой стороны, из его памяти не изглаживалось безотрадное детство, и он до конца сохранял верность эксплуатируемым классам. Много сил положено им на организацию социалистического движения и пропаганду его идей, и позже, уже будучи знаменитым и преуспевающим литератором, он посчитал своим долгом, выдав себя за американского матроса, изучить ужасающие, нищенские условия жизни в лондонских трущобах и написал книгу «Люди бездны», которая и сейчас не утратила социологической ценности.

Взгляды Лондона были демократическими в том смысле, что он ненавидел наследственные привилегии, ненавидел эксплуатацию и лучше всего чувствовал себя среди людей физического труда, однако инстинктивно тянулся к «естественной аристократии» силы, красоты и таланта. Как это видно из многочисленных высказываний в «Железной пяте», разумом он понимал: социализм означает, что кроткие наследуют землю, но вот его темперамент противился этому. Во многих его произведениях одна сторона его натуры совсем заслоняет другую или наоборот; наилучших же художественных результатов он достигает тогда, когда они взаимодействуют, как это происходит в некоторых его рассказах.

* * *

Главная тема Джека Лондона – жестокость Природы. Жизнь – это яростная непрекращающаяся борьба, и победа в этой борьбе не имеет ничего общего со справедливостью. Невольно поражаешься тому, что во многих хороших рассказах автор ничего не комментирует, отказывается от оценки, и это проистекает из того факта, что он упоен зрелищем борьбы, хотя и сознает всю ее жестокость. В его лучшей, может быть, вещи, «Просто мясо», двое грабителей разжились богатой добычей – бриллиантами. И тот, и другой хотят обмануть соучастника, завладеть его долей украденного. В результате они травят друг друга стрихнином, и рассказ кончается тем, что оба грабителя лежат мертвые на полу.

Писатель ничего не объясняет и уж, конечно, не подводит ни к какой «морали». По мнению Лондона, описанное им – всего-навсего кусок жизни, то, что обычно случается в современном обществе, однако я сомневаюсь, чтобы такой сюжет пришел в голову писателю, который не заворожен жестокостью. Или возьмем такой рассказ, как «Френсис Спейт». Чтобы спастись от голода, члены команды полузатопленного, дрейфующего в океане судна решают прибегнуть к людоедству. Набравшись мужества, они приступают к делу и не замечают, что к ним под всеми парусами идет другой корабль. Это очень показательно для Лондона, что второе судно появляется уже после того, как бедному юнге перерезали горло, а не раньше. Еще более типичный рассказ – «Кусок мяса». В нем выражено все: и любовь Лондона к боксу, и его восхищение грубой физической силой, и его понимание, насколько жестоко и низко общество, основанное на конкуренции, и в то же время его бессознательная склонность считать vae victis законом Природы. В рассказе стареющий боксер-профессионал ведет свой последний бой против молодого, полного сил, но неопытного соперника.

Герой вот-вот победит противника, но в самом конце матча его боксерское искусство отступает перед выносливостью молодости. Даже когда его соперник оказывается на волоске от поражения, у него не хватает сил для решающего удара, потому что последние недели он постоянно недоедал и усталые мускулы уже не повинуются ему. Мы расстаемся со старым боксером, когда он с горечью думает о том, что если бы он с утра подкрепился хорошим куском мяса, то наверняка выиграл бы бой.

Мысли старика вертятся вокруг одной темы: «Молодость свое возьмет!» Сначала ты молод, полон сил и побеждаешь старых, зарабатываешь деньги и соришь ими. Потом силы угасают, и тебя в свою очередь побеждают молодые, а ты впадаешь в нищету.

Такова на самом деле обычная доля рядового боксера, и было бы чудовищным преувеличением утверждать, будто Лондон оправдывал порядки, при которых общество использует людей в качестве гладиаторов, не позаботившись даже накормить их как следует. Строго говоря, играющая деталь – бифштекс – не столь уж необходима, так как основная идея рассказа заключается в том, что молодой боксер одерживает победу именно благодаря своей молодости; зато эта деталь обнажает экономическую подоплеку истории.

И все-таки есть в Лондоне что-то такое, что охотно отзывается на эту бесчеловечность. Не то чтобы он оправдывал безжалостную Природу, нет – он просто мистически уверовал, что она действительно безжалостна. Природа «кроваво-клыкастая и когтистая». Наверное, быть свирепым плохо, но такова цена, которую надо платить за то, чтобы выжить. Молодые убивают старых, а сильные убивают слабых – таков некий неумолимый закон. Человек сражается против стихий или против себе подобных, и в этой борьбе ему не на что и не на кого положиться, кроме самого себя. Лондон, конечно, возразил бы, что описывает реальную жизнь, что он и делает в лучших рассказах, и все же постоянное обращение к одной и той же теме – к теме схватки, насилия, жажде выжить – показывает, что его влечет.

* * *

Лондон испытал сильное влияние эволюционистской теории выживания более приспособленных. Попыткой популяризации идей Дарвина является его повесть «До Адама», неточный, хотя и увлекательный рассказ о доисторических временах, в котором одновременно фигурируют обезьяноподобные люди, а также люди раннего и позднего палеолита. Последние двадцать-тридцать лет просвещенная публика несколько иначе воспринимает теорию Дарвина, однако главная его идея не ставится под сомнение. В конце девятнадцатого века дарвинизм использовался для оправдания laissez-faire капитализма, политики силы и эксплуатации зависимых народов. Жизнь – это открытая площадка для всеобщего кулачного боя, и наилучшим доказательством способности выжить является способность выиграть в этом соревновании. Эта мысль ободряла удачливых дельцов, и она же естественно, хотя и вопреки стройной логике, подводила к представлению о «высших» и «низших» расах.

В наше время мы не очень склонны прилагать биологию к политике, частью – оттого, что мы имели возможность наблюдать, с какой методичностью это делали нацисты и к каким ужасающим результатам это привело. Однако в ту пору, когда жил Лондон, вульгарный дарвинизм был распространенным явлением и, очевидно, избежать его влияния было чрезвычайно трудно.

Впрочем, он и сам иногда поддавался расистским мифам и даже одно время заигрывал с расовой теорией, похожей на нацистские доктрины. На многих его сочинениях лежит печать культа «белокурой бестии». С одной стороны, это связано с его восхищением грубой силой, которой обладают, например, боксеры-профессионалы, с другой – перенесением им на животных свойств, присущих только человеку. Есть все основания предполагать, что чрезмерная любовь к животным идет рука об руку с жестокостью по отношению к человеку.

Лондон был социалистом с пиратскими задатками и образованием материалиста прошлого века. Фон его рассказов – как правило, не индустриальный, даже не цивилизованный ландшафт. Действие большинства из них происходит в таких местах, где ему самому довелось жить: на дальних ранчо, на жарких островах Тихого океана, в арктическом безлюдье, на кораблях и в тюрьмах – там, где человек один и может рассчитывать только на свои силы и изворотливость или же где господствуют примитивные человеческие отношения.

И все-таки Лондон иногда писал о современном индустриальном обществе. Помимо рассказов, у него есть «Люди бездны», «Дорога» – замечательные очерки, воссоздающие его бродяжничество в молодости, многие страницы «Лунной долины» – романа, фон которого составляют бурные эпизоды американского профсоюзного движения. Хотя Лондона тянуло прочь от цивилизации, он был хорошо начитан в социалистической литературе и с детских лет узнал, что такое городская нищета. Одиннадцатилетним мальчишкой Лондон работал на фабрике, и без этого горького опыта ему вряд ли бы удалось создать такой рассказ, как «Отступник». Как и в других лучших своих произведениях, он ничего не объясняет, зато, несомненно, стремится вызвать у читателя сострадание и возмущение.

Свое отношение к происходящему Лондон наиболее четко выражает там, где речь идет о жизни и смерти. Возьмем, например, рассказ «Держи на Запад». Кто ему ближе – капитан Каллен или пассажир Джордж Дорти? Создается впечатление, что если бы Лондона поставили перед выбором, он бы взял сторону капитана, по чьей вине погибли два человека, зато ему удалось вывести свой корабль из шторма и обогнуть мыс Горн. В то же время «мораль» такого рассказа, как «А Чо», совершенно очевидна для всякого непредвзятого человека, хотя написан он в обычном безжалостном ключе.

Добрый гений Лондона – его социалистические взгляды, которые лучше всего проявляются, когда он обращается к эксплуатации цветных, детскому труду, к жестокому обращению с заключенными и другим подобным темам, но отходят на второй план, когда он пишет о путешественниках и животных. Вероятно, поэтому ему лучше удаются сцены городской жизни. «Отступник», «Просто мясо», «Кусок мяса», «Semper Idem» – мрачные, беспросветные вещи, но именно в таких рассказах что-то сдерживает внутреннюю тягу Лондона к прославлению жестокости, и он не сбивается с пути. Это «что-то» – почерпнутое им из книг и из жизни понимание того, какие страдания несет человеку промышленный капитализм.

«Мы» Е.И. Замятина

В мои руки наконец-то попала книга Замятина «Мы», о существовании которой я слышал еще несколько лет тому назад и которая представляет собой любопытный литературный феномен нашего книгосжигательского века. Из книги Глеба Струве «Двадцать пять лет советской русской литературы» я узнал следующее.

Замятин, умерший в Париже в 1937 году, был русский писатель и критик, он опубликовал ряд книг как до, так и после революции. «Мы» написаны около 1923 года, и хотя речь там вовсе не о России и нет прямой связи с современной политикой – это фантастическая картина жизни в двадцать шестом веке нашей эры, – сочинение было запрещено к публикации по причинам идеологического характера. Копия рукописи попала за рубеж, и роман был издан в переводах на английский, французский и чешский, но так и не появился на русском. Английский перевод был издан в США, но я не сумел достать его; но французский перевод (под названием «Nous Autres») мне наконец удалось заполучить. Насколько я могу судить, это не первоклассная книга, но, конечно, весьма необычная, и удивительно, что ни один английский издатель не проявил достаточно предприимчивости, чтобы перепечатать ее.

Первое, что бросается в глаза при чтении «Мы», – факт, я думаю, до сих пор не замеченный, – что роман Олдоса Хаксли «О дивный новый мир», видимо, отчасти обязан своим появлением этой книге. Оба произведения рассказывают о бунте природного человеческого духа против рационального, механизированного, бесчувственного мира, в обоих произведениях действие перенесено на шестьсот лет вперед. Атмосфера обеих книг схожа, и изображается, грубо говоря, один и тот же тип общества, хотя у Хаксли не так явно ощущается политический подтекст и заметнее влияние новейших биологических и психологических теорий.

В романе Замятина в двадцать шестом веке жители Утопии настолько утратили свою индивидуальность, что различаются по номерам. Живут они в стеклянных домах (это написано еще до изобретения телевидения), что позволяет политической полиции, именуемой «Хранители», без труда надзирать за ними. Все носят одинаковую униформу и обычно друг к другу обращаются либо как «нумер такой-то», либо «юнифа» (униформа). Питаются искусственной пищей и в час отдыха маршируют по четверо в ряд под звуки гимна Единого Государства, льющиеся из репродукторов. В положенный перерыв им позволено на час (известный как «сексуальный час») опустить шторы своих стеклянных жилищ. Брак, конечно, упразднен, но сексуальная жизнь не представляется вовсе уж беспорядочной. Для любовных утех каждый имеет нечто вроде чековой книжки с розовыми билетами, и партнер, с которым проведен один из назначенных секс-часов, подписывает корешок талона.

Во главе Единого Государства стоит некто, именуемый Благодетелем, которого ежегодно переизбирают всем населением, как правило, единогласно. Руководящий принцип Государства состоит в том, что счастье и свобода несовместимы. Человек был счастлив в саду Эдема, но в безрассудстве своем потребовал свободы и был изгнан в пустыню. Ныне Единое Государство вновь даровало ему счастье, лишив свободы.

* * *

Итак, сходство с романом «О дивный новый мир» разительное. И хотя книга Замятина не так удачно построена – у нее довольно вялый и отрывочный сюжет, слишком сложный, чтобы изложить его кратко, – она заключает в себе политический смысл, отсутствующий в романе Хаксли. У Хаксли проблема «человеческой природы» отчасти решена, ибо считается, что с помощью дородового лечения, наркотиков и гипнотического внушения развитию человеческого организма можно придать любую желаемую форму физического и умственного развития. Первоклассный научный работник выводится так же легко, как и полуидиот касты Эпсилон, и в обоих случаях остатки примитивных инстинктов вроде материнского чувства или жажды свободы легко устраняются.

Однако остается непонятной причина столь изощренного разделения изображаемого общества на касты. Это не экономическая эксплуатация, но и не стремление запугать и подавить. Тут не существует ни голода, ни жестокости, ни каких-либо лишений. У верхов нет серьезных причин оставаться на вершине власти, и хотя в бессмысленности каждый обрел счастье, жизнь стала настолько пустой, что трудно поверить, будто такое общество могло бы существовать.

Книга Замятина в целом по духу ближе нашему сегодняшнему дню. Вопреки воспитанию и бдительности Хранителей многие древние человеческие инстинкты продолжают действовать. Рассказчик, Д-503, талантливый инженер, но, в сущности, заурядная личность вроде утопического Билли Брауна из города Лондона, живет в постоянном страхе, ощущая себя в плену атавистических желаний. Он влюбляется (а это, конечно, преступление) в некую I-330, члена подпольного движения сопротивления, которой удается на время втянуть его в подготовку мятежа. Вспыхивает мятеж, и выясняется, что у Благодетеля много противников; эти люди не только замышляют государственный переворот, но и за спущенными шторами предаются таким чудовищным грехам, как сигареты и алкоголь. В конечном счете Д-503 удается избежать последствий своего безрассудного шага. Власти объявляют, что причина недавних беспорядков установлена: оказывается, ряд людей страдают от болезни, именуемой фантазия. Организован специальный нервный центр по борьбе с фантазией, и болезнь излечивается рентгеновским облучением. Д-503 подвергается операции, после чего ему легко совершить то, что он всегда считал своим долгом, то есть выдать сообщников полиции. В полном спокойствии наблюдает он, как пытают I-330 под стеклянным колпаком, откачивая из-под него воздух.

«Она смотрела на меня, крепко вцепившись в ручки кресла, смотрела, пока глаза совсем не закрылись. Тогда ее вытащили, с помощью электродов быстро привели в себя и снова посадили под Колокол. Так повторялось три раза – и она все-таки не сказала ни слова. Другие, приведенные вместе с этой женщиной, оказались честнее: многие из них стали говорить с первого же раза. Завтра они все взойдут по ступеням Машины Благодетеля».

Машина Благодетеля – это гильотина. В замятинской Утопии казни – дело привычное. Они совершаются публично, в присутствии Благодетеля, и сопровождаются чтением хвалебных од в исполнении официальных поэтов. Гильотина – конечно, уже не грубая махина былых времен, а усовершенствованный аппарат, буквально в мгновение уничтожающий жертву, от которой остается облако пара и лужа чистой воды. Казнь, по сути, является принесением в жертву человека, и этот ритуал пронизан мрачным духом рабовладельческих цивилизаций Древнего мира. Именно это интуитивное раскрытие иррациональной стороны тоталитаризма – жертвенности, жестокости как самоцели, обожания Вождя, наделенного божественными чертами, – ставит книгу Замятина выше книги Хаксли.

Легко понять, почему она была запрещена. Следующий разговор (я даю его в сокращении) между Д-503 и I-330 был бы вполне достаточным поводом для цензора схватиться за синий карандаш:

– Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете, – это революция?

– Да, революция! Почему же это нелепо?

– Нелепо – потому что революции не может быть. Потому что наша революция была последней. И больше никаких революций не может быть. Это известно всякому…

– Милый мой, ты – математик. Так вот, назови мне последнее число.

– То есть?.. Какое последнее?

– Ну, последнее, верхнее, самое большое.

– Но, I, это же нелепо. Раз число чисел бесконечно, какое же ты хочешь последнее?

– А какую же ты хочешь последнюю революцию?

* * *

Встречаются и другие пассажи в том же духе. Вполне вероятно, однако, что Замятин вовсе и не думал избрать советский режим главной мишенью своей сатиры. Он писал еще при жизни Ленина и не мог иметь в виду сталинскую диктатуру, а условия в России в 1923 году были явно не такие, чтобы кто-то взбунтовался, считая, что жизнь становится слишком спокойной и благоустроенной. Цель Замятина, видимо, – не изобразить конкретную страну, а показать, чем нам грозит машинная цивилизация.

Я не читал других его книг, но знаю от Глеба Струве, что он прожил несколько лет в Англии и создал острые сатиры на английскую жизнь. Роман «Мы» явно свидетельствует, что автор определенно тяготел к примитивизму. Арестованный царским правительством в 1906 году, он и в 1922-м, при большевиках, оказался в том же тюремном коридоре той же тюрьмы, поэтому у него не было оснований восхищаться современными ему политическими режимами, но его книга – не просто результат озлобления. Это исследование сущности Машины – джина, которого человек бездумно выпустил из бутылки и не может загнать назад.

Размышления о Ганди

(из одноименного очерка)

Святых всегда следует считать виновными, пока не будет доказана их невиновность, но тесты, которые должны применяться к ним, конечно, не одинаковы во всех случаях.

В случае с Ганди хочется задать следующие вопросы: в какой степени Ганди был движим тщеславием – сознанием себя скромным, нагим стариком, сидящим на молитвенном коврике и сотрясающим империи одной лишь духовной силой, – и насколько он скомпрометировал свои собственные принципы, вступив в политику, которая по своей природе неотделима от принуждения и мошенничества?

Чтобы дать определенный ответ, нужно было бы очень подробно изучить деяния и сочинения Ганди, поскольку вся его жизнь была своего рода паломничеством, в котором каждое действие имело значение. Но его неполная автобиография, оканчивающаяся в двадцатых годах прошлого века, является веским доказательством в его пользу, тем более что она охватывает то, что он назвал бы невозрожденной частью свой жизни, и напоминает, что под личиной святого или почти святого был очень проницательный, способный человек, который мог бы, если бы захотел, иметь блестящий успех в качестве адвоката, администратора или, возможно, даже бизнесмена.

Я помню, как читал первые главы автобиографии Ганди на плохо отпечатанных страницах какой-то индийской газеты. Они произвели на меня хорошее впечатление, но сам Ганди в то время не произвел. То, что с ним ассоциировалось, – домотканое полотно, «душевные силы» и вегетарианство – было непривлекательным, и его средневековая программа была явно нежизнеспособна в отсталой, голодающей, перенаселенной стране. Также было очевидно, что британцы использовали его или думали, что используют. Строго говоря, как националист, он был врагом, но поскольку в каждом кризисе он прилагал все усилия, чтобы предотвратить насилие – что, с британской точки зрения, означало предотвращение любых эффективных действий, – его можно было считать «нашим человеком». Позиция индийских миллионеров была аналогичной. Ганди призвал их к покаянию, и, естественно, они предпочли его социалистам и коммунистам, которые, будь у них шанс, действительно отобрали бы у них деньги.

Насколько надежны такие расчеты в долгосрочной перспективе, сомнительно; как говорит сам Ганди, «в конце концов обманщики обманывают только самих себя»; но во всяком случае мягкость, с которой с ним почти всегда обращались, отчасти объяснялась ощущением, что он полезен.

Никто никогда не предполагал, что он был коррумпирован или амбициозен каким-либо вульгарным образом или что все, что он делал, было вызвано страхом или злым умыслом. Некоторые из его достоинств остались почти незамеченными. Например, даже из автобиографии видно, что его природная храбрость была весьма выдающейся: сама его смерть была позднейшей иллюстрацией этого, ибо общественный человек, придавший хоть какое-то значение собственной жизни, был бы лучше защищен.

Кроме того, он, по-видимому, был совершенно свободен от той маниакальной подозрительности, которая, как справедливо говорит Э.М. Форстер в «Поездке в Индию», является индийским пороком, как лицемерие – британским пороком. Хотя он, без сомнения, был достаточно проницателен в обнаружении нечестности, он, кажется, везде, где это было возможно, верил, что другие люди действуют добросовестно и имеют лучший характер, благодаря чему к ним можно приблизиться. И хотя он происходил из бедной мещанской семьи, довольно неблагополучно начал жизнь и, вероятно, имел невзрачную наружность, он не страдал ни завистью, ни чувством неполноценности. Ощущение неполноценности от цвета кожи, когда он впервые столкнулся с этим в наихудшей форме в Южной Африке, кажется, скорее изумило его. Даже когда он вел то, что фактически было войной цветных, он не думал о людях с точки зрения расы или статуса. Губернатор провинции, хлопковый миллионер, полуголодный дравидийский кули, британский рядовой – все они были в равной степени людьми, и к ним нужно было относиться одинаково.

* * *

В последние годы стало модным говорить о Ганди так, как будто он не только симпатизировал западному левому движению, но даже был его неотъемлемой частью. Анархисты и пацифисты, в частности, объявили его своим, заметив только, что он был противником централизма и государственного насилия, и игнорируя потустороннюю, антигуманистическую направленность его доктрин. Но, я думаю, следует понимать, что учение Ганди нельзя согласовывать с верой в то, что человек есть мера всех вещей, и что наша задача состоит в том, чтобы сделать жизнь достойной на этой земле, единственной земле, которая у нас есть. Они имеют смысл только в предположении, что Бог существует и что мир твердых объектов – это иллюзия, от которой нужно убежать.

Стоит рассмотреть ограничения, которые Ганди наложил на себя и которые – хотя он мог не настаивать на том, чтобы каждый из его последователей соблюдал каждую деталь, – он считал необходимыми, если кто-то хотел служить Богу или человечеству. Прежде всего не есть мяса и, по возможности, никакой животной пищи в любой форме. (Сам Ганди ради своего здоровья был вынужден пойти на компромисс в отношении молока, но, кажется, чувствовал, что это отступничество.) Никакого алкоголя или табака, никаких специй или приправ, даже растительного происхождения, поскольку пища должна быть не самоцелью, а исключительно средством, чтобы сохранить свои силы.

Во-вторых, по возможности, никаких половых контактов. Если половой акт должен иметь место, то он должен быть с единственной целью зачатия детей и, по-видимому, через большие промежутки времени. Сам Ганди дал обет брамахчарьи, что означает не только полное целомудрие, но и устранение полового влечения. Этого состояния, по-видимому, трудно достичь без специальной диеты и частого голодания. Одна из опасностей употребления молока как раз и заключается в том, что оно может вызвать сексуальное желание.

И наконец, – это главное – для искателя добра не должно быть ни близких дружеских отношений, ни какой бы то ни было исключительной любви. Близкая дружба, говорит Ганди, опасна, потому что «друзья реагируют друг на друга», и из-за верности другу можно совершить дурной проступок. Это бесспорно верно. Более того, если кто-то хочет любить Бога или человечество в целом, он не может отдавать предпочтение какому-либо отдельному человеку. Это снова верно, и это отмечает точку, в которой гуманистическая и религиозная установки перестают быть совместимыми. Для обычного человека любовь ничего не значит, если она не означает любить одних людей больше, чем других. Автобиография оставляет неясным, вел ли себя Ганди невнимательно по отношению к своей жене и детям, но, во всяком случае, становится ясно, что в трех случаях он был готов позволить своей жене или ребенку умереть, но не давать животную пищу, прописанную врачом. Это правда, что Ганди всегда давал больному выбор остаться в живых ценой совершения греха: тем не менее если решение было исключительно его собственным, он запретил бы животную пищу, каковы бы ни были риски. Должен быть, говорит он, какой-то предел тому, что мы будем делать, чтобы остаться в живых, и этот предел находится по эту сторону куриного бульона.

Такое отношение, возможно, благородно, но в том смысле, который, как мне кажется, придало бы этому слову большинство людей, оно бесчеловечно. Суть человека в том, чтобы не стремиться к совершенству, в том, чтобы ради верности иногда идти на грехи, в том, чтобы не доводить аскетизм до такой степени, что это делает невозможным дружеское общение, и в том, чтобы быть готовым в конец быть побежденным и разбитым жизнью, что является неизбежной ценой привязанности к другим человеческим индивидуумам.

Несомненно, святой должен избегать алкоголя, табака и т. д., но святости также должны избегать и люди. В наш век йогов слишком легко принять, что «непривязанность» не только лучше, чем полное принятие земной жизни, но и что обычный человек отвергает ее только потому, что она слишком трудна: другими словами, что средний человек – неудавшийся святой. Сомнительно, правда ли это. Многие люди искренне не желают быть святыми, и вполне вероятно, что некоторые из тех, кто достигает или стремится стать святыми, никогда не испытывали большого искушения стать людьми.

Если бы можно было проследить «непривязанность» до психологических корней, то, я полагаю, можно было бы обнаружить, что основным мотивом «непривязанности» является желание убежать от боли жизни и прежде всего, от любви которая, сексуальная или непривязанная, – это тяжелая работа.

Но здесь нет необходимости спорить о том, что «выше» – потусторонний или гуманистический идеал. Дело в том, что они несовместимы. Нужно выбирать между Богом и Человеком, и все «радикалы» и «прогрессисты», от самого мягкого либерала до самого крайнего анархиста, фактически выбрали человека.

* * *

Однако пацифизм Ганди можно до некоторой степени отделить от других его учений. Его мотив был религиозным, но он также утверждал, что это была определенная техника, метод, способный дать желаемые политические результаты. Позиция Ганди отличалась от позиции большинства западных пацифистов. Сатьяграха, впервые возникшая в Южной Африке, была своего рода ненасильственной войной, способом победить врага, не причиняя ему вреда, не чувствуя и не вызывая ненависти. Это влекло за собой такие вещи, как гражданское неповиновение, забастовки, лежание под железнодорожными поездами, вынесение полицейских обвинений, не убегая и не нанося ответных ударов, и тому подобное. Ганди возражал против «пассивного сопротивления» как перевода Сатьярграхи: на гуджарати, кажется, это слово означает «твердость в истине».

В первые годы своей жизни Ганди служил носильщиком на британской стороне во время англо-бурской войны и был готов сделать то же самое снова в войне 1914–1918 годов. Даже после того, как он полностью отказался от насилия, он был достаточно честен, чтобы понять, что на войне обычно необходимо принимать чью-либо сторону. Он не стал – да и не мог, поскольку вся его политическая жизнь была сосредоточена вокруг борьбы за национальную независимость, – вести бесплодную и нечестную линию, притворяясь, что во всякой войне обе стороны совершенно одинаковы и не имеет значения, кто победит.

Он также не специализировался, как большинство западных пацифистов, на уклонении от неудобных вопросов. В связи со Второй мировой войной был один вопрос, на который каждый пацифист был обязан ответить: «А как же евреи? Готовы ли вы увидеть их истребление? Если нет, то как вы предлагаете спасти их, не прибегая к войне?» Должен сказать, что я никогда не слышал ни от одного западного пацифиста честного ответа на этот вопрос, хотя слышал много отговорок, обычно типа «ты другой». Но так случилось, что Ганди задали в чем-то похожий вопрос в 1938 году, и его ответ записан в книге Луи Фишера «Ганди и Сталин». По мнению Ганди, немецкие евреи должны были совершить коллективное самоубийство, которое «пробудило бы мир и народ Германии против насилия Гитлера». После войны он оправдывался: евреев и так убивали, а можно было бы умереть со смыслом. Создается впечатление, что такое отношение ошеломило даже такого горячего поклонника, как г-н Фишер, но Ганди просто был честен. Если вы не готовы отнять жизнь, вы часто должны быть готовы к тому, что жизни будут потеряны каким-то другим образом. Когда в 1942 году он призывал к ненасильственному сопротивлению японскому вторжению, он был готов признать, что это может стоить нескольких миллионов жизней.

В то же время есть основания думать, что Ганди, родившийся все-таки в 1869 г., не понимал природы тоталитаризма. Он верил в «пробуждение мира», что возможно только в том случае, если мир получит возможность услышать, что вы делаете. Трудно понять, как методы Ганди могут быть применены в стране, где противники режима исчезают посреди ночи и о них больше ничего не слышно. Без свободы печати и права собраний невозможно не только апеллировать к постороннему мнению, но и вызвать массовое движение или даже сообщить противнику о своих намерениях. Есть ли сейчас Ганди в России? И если есть, как узнать, чего он добивается? Русские массы могли бы заниматься гражданским неповиновением только в том случае, если бы одна и та же мысль пришла в голову всем им одновременно.

Но допустим, что ненасильственное сопротивление может быть эффективным против собственного правительства или против оккупирующей державы: даже в этом случае как можно применить его на практике на международном уровне? Различные противоречивые заявления Ганди о войне, кажется, показывают, что он чувствовал трудности этого. Применительно к внешней политике пацифизм либо перестает быть пацифизмом, либо становится умиротворением.

Кроме того, необходимо серьезно подвергнуть сомнению предположение, которое так хорошо служило Ганди в общении с отдельными людьми, что все люди в здравом уме более или менее доступны и ответят на щедрый жест. Тогда возникает вопрос: кто в здравом уме? Был ли Гитлер в здравом уме? И разве не может одна культура быть безумной по меркам другой? И насколько можно судить о чувствах целых народов, есть ли явная связь между щедрым поступком и дружеским ответом? Является ли благодарность фактором международной политики?

Эти и родственные им вопросы требуют обсуждения, и требуют срочного обсуждения, в те немногие годы, что, возможно, остались нам до того, как кто-нибудь нажмет на кнопку и ракеты полетят.

* * *

Ганди многого не понимал, но не боялся сказать или подумать. Я никогда не испытывал особой симпатии к Ганди, но я не уверен, что как политический мыслитель он был в основном неправ, и не верю, что его жизнь была неудачной.

Можно испытывать, как и я, своего рода эстетическое отвращение к Ганди, можно отвергать заявления о святости, сделанные от его имени (кстати, сам он никогда не делал таких заявлений), можно также отвергать святость как идеал; но если рассматривать его просто как политика по сравнению с другими ведущими политическими деятелями нашего времени, какую чистую память он сумел оставить о себе!

Утопии счастья

(из очерка «Могут ли социалисты быть счастливыми?»)

Все попытки – с незапамятных времен и до наших дней – описать непреходящее счастье оканчивались неудачей. Утопии (между прочим, придуманное слово «утопия» вовсе не означает «хорошее место», оно означает просто «несуществующее место») были широко распространены в литературе на протяжении последних трех или четырех столетий, но и самые «удачные» из них неизменно скучны, и им обычно недостает жизненности.

Гораздо лучше известны современные утопии Г.Д. Уэллса. Его видение будущего, уже проглядывавшее во всем его раннем творчестве и отчасти проявленное в «Прозрениях» и «Современной утопии», наиболее полно выражено в двух книгах, написанных в начале двадцатых годов, – «Сон» и «Люди как боги». Здесь картина мира представлена такой, какой Уэллс хотел бы ее видеть – или думает, что хотел бы видеть ее именно такой. Это мир, лейтмотивами которого являются просвещенный гедонизм и научная любознательность. Все зло и все несчастья, от которых мы страдаем сейчас, в нем исчезли. Невежество, войны, нищета, грязь, болезни, разочарования, голод, страх, непосильный труд, предрассудки – все исчезло.

Было бы глупо отрицать, что именно о таком мире мы мечтаем. Все мы хотим упразднить те явления, которые упраздняет Уэллс. Но есть ли среди нас такие, кто хотел бы жить в уэллсовой Утопии? Наоборот, осознанным политическим мотивом стало – не жить в таком мире, не просыпаться в гигиеническом саду предместья, наводненного обнаженными школьными наставницами.

Такие книги, как «Прекрасный новый мир», являются выражением реального страха современного человека перед рационализированным гедонистическим обществом, которое он в состоянии построить. Один католический писатель недавно сказал, что утопии стали технически осуществимы и что поиск возможности уберечься от утопии превратился в серьезную проблему. Имея перед глазами фашистское движение, мы не можем отмахнуться от этого как от всего лишь глупого высказывания. Потому что одним из источников фашистского движения является желание избежать чрезмерно рационального и чрезмерно комфортабельного мира.

Все «удачные» утопии похожи друг на друга в том, что постулируют совершенство, будучи неспособны предложить счастье. «Вести ниоткуда» – это своего рода прекраснодушная версия уэллсовой Утопии. Здесь все добры и благоразумны, и вся роскошь произрастает из Свободы, но по прочтении остается ощущение какой-то разжиженной меланхолии. Недавняя попытка, предпринятая в том же направлении лордом Сэмюэлем, его книга «Неизвестная страна», производит даже еще более гнетущее впечатление. Жители Бенсалема (название позаимствовано у Фрэнсиса Бэкона) больше всего похожи на людей, относящихся к жизни как к злу, через которое просто нужно пройти по возможности невозмутимо. Единственная мудрость, которую они постигли, – это необходимость в любой ситуации сохранять бесстрастность.

Попытки описать счастье не от мира сего не более успешны. Небеса оказываются таким же мыльным пузырем, как и утопия, – между тем как ад, и это следует подчеркнуть особо, занимает в литературе весьма почетное место и множество раз был описан в ней исключительно скрупулезно и убедительно.

То, что христианский рай, как его обычно изображают, никого не привлекает, – общее место. Почти все христианские писатели, когда дело доходит до описания царствия небесного, либо откровенно признаются, что оно неописуемо, либо придумывают расплывчатую картину из золота, драгоценных камней и бесконечного пения гимнов. Да, нужно признать: некоторые прекраснейшие в мире стихи были вдохновлены именно этим:

«Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу… А двенадцать ворот – двенадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины».

Но чего и они не могли сделать, так это описать место или среду, в которых действительно хотел бы оказаться обычный человек. Многие священники-«возрожденцы» и иезуитские пастыри запугали свою паству до умопомрачения описаниями ада. Но как только речь заходит о небесах, они прибегают к обычному ограниченному запасу слов вроде «экстаз» и «блаженство», даже не пытаясь расшифровать их содержание. Быть может, самый жизненный литературный пассаж на эту тему – тот, в котором Тертуллиан объясняет, что одной из главных радостей на небесах является созерцание мук проклятых.

Всевозможные языческие версии рая не многим лучше, если слово «лучше» вообще здесь уместно. Такое ощущение, что на полях блаженства всегда царят сумерки. Олимп, на котором обитают боги со своими нектаром и амброзией, нимфами и Гебами, «бессмертными шлюхами», как называл их Д.Г. Лоуренс, быть может, чуточку более домашний, чем христианский рай, но и там вам не захотелось бы задержаться надолго.

Что же касается мусульманского рая с его семьюдесятью семью гуриями на каждого мужчину, предположительно требующими внимания одновременно, то это и вовсе кошмар. Спиритуалисты тоже, несмотря на постоянные потуги уверить нас, будто «все вокруг яркое и красивое», не способны нарисовать какую бы то ни было картину загробной жизни, которая человеку мыслящему показалась бы хотя бы сносной, не говоря уж о привлекательности.

То же самое с попытками описания идеального счастья, не утопического и не потустороннего, а просто чувственного. Эти описания всегда производят впечатление пустоты или вульгарности или того и другого вместе. В начале «Орлеанской девственницы» Вольтер описывает жизнь Карла IX со своей любовницей Аньес Сорель и говорит: они были «постоянно счастливы». А в чем состояло их счастье? Видимо, в бесконечных празднествах, питии, охоте и любовных утехах. Кому не опостылеет подобное времяпрепровождение уже через несколько недель?

Рабле описывает счастливых духов, которым дано весело проводить время в потустороннем мире в утешение за тяжелые времена, выпавшие на их долю в этом мире. Они распевают песню, которую можно приблизительно перевести так: «Скакать, танцевать, разыгрывать друг друга, пить вино, белое и красное, и весь день ничего не делать, кроме как считать золотые монеты». Как же это скучно! Пустота самого понятия вечной «сладкой праздности» показана в картине Брейгеля «Страна лентяев», на которой голова к голове валяются три спящих толстых болвана, а на столе их дожидаются вареные яйца и жареные свиные окорока.

Похоже, что человек не в состоянии ни описать, ни даже вообразить себе счастье, кроме как в сопоставлении. Вот почему концепция рая или утопии меняется от века к веку. В доиндустриальном обществе рай описывали как место бесконечной праздности, вымощенное золотом, потому что в жизненном опыте среднего человеческого существа главенствовали непосильный труд и нищета. Гурии мусульманского рая были отражением полигамного общества, где большая часть женщин исчезала в гаремах богачей. Но картина «вечного блаженства» не удавалась никому, потому что, как только блаженство становилось вечным (если представлять вечность как нескончаемость времени), сравнивать было уже не с чем.

Некоторые приемы, укоренившиеся в нашей литературе, изначально проистекали из физических условий, которые теперь перестали существовать. Например, культ весны. В Средние века весна не означала в первую очередь ласточек и дикие цветы. Она означала зелень, овощи, молоко и свежее мясо после нескольких месяцев жизни на одной солонине в прокопченных хижинах без окон. Весенние песни были веселыми:

Будем пить и гулять,

Добрый год прославлять,

Благо, есть что поесть.

В поле хлеба не счесть.

Будем пить! Нет, ей-ей,

Ничего веселей!

Потому что было отчего веселиться. Зима закончилась, и это замечательно. Само Рождество, этот, в сущности, дохристианский праздник, вероятно, возникло потому, что время от времени требовалось обильно поесть и выпить, чтобы хоть на короткий миг прервать невыносимую северную зиму.

* * *

Неспособность человечества представить себе счастье кроме как в форме облегчения либо от тяжкого труда, либо от боли поставила перед социалистами серьезную проблему. Диккенс может изобразить уплетающую жареного гуся бедную семью так, что она выглядит счастливой; с другой стороны, обитатели идеальных миров, похоже, вообще не способны на спонтанное веселье и в придачу обычно не слишком сговорчивы. Но мы, ясное дело, ведем речь не о таком мире, какой описывал Диккенс, и даже не о таком, какой он, вероятно, был в состоянии себе представить. Целью социалистов не является общество, где рано или поздно все кончается хорошо, потому что добрый старый джентльмен раздает индеек. А о каком же обществе мы ведем речь, если не о таком, в котором «благотворительность» станет ненужной? Но значит ли это, что мы стремимся к некоей Утопии, где нет болезней и изнурительного труда?

Рискуя сказать нечто, чего редакторы «Трибюн», скорее всего, не одобрят, предположу, что счастье не является целью социализма. Счастье до настоящего времени было побочным продуктом и, судя по всему, таковым останется впредь. Истинной целью социализма является человеческое братство. Это ощущается очень многими, хотя обычно об этом не говорят или по крайней мере не говорят достаточно внятно. Люди тратят свою жизнь на душераздирающие политические баталии, или гибнут в гражданских войнах, или подвергаются пыткам в тайных тюрьмах гестапо не для того, чтобы утвердить на земле некий рай с центральным отоплением, кондиционированием воздуха и люминесцентным освещением, а для того, чтобы создать общество, в котором люди любили бы друг друга, вместо того чтобы обманывать и убивать. Но это лишь первый шаг. Куда идти дальше, не очень понятно, и попытки делать конкретные прогнозы только запутывают.

Социалистическая мысль вынуждена заниматься предсказаниями, но лишь в самых общих терминах. Часто приходится апеллировать к целям, которые можно представить себе очень смутно. Например, сейчас идет война, и люди стремятся к миру. Однако у человечества – если не считать легендарного «благородного дикаря» – нет опыта мирной жизни и никогда не было. Мир жаждет чего-то, что, по его туманным представлениям, может существовать, но чего он не в состоянии ясно описать.

Почти все создатели утопий напоминали человека, у которого болит зуб и который поэтому считает, будто счастье – это когда не болят зубы. Они хотели создать идеальное общество путем бесконечного продления того, что имеет свою ценность только потому, что оно временно. Мудрее было бы признать, что существуют лишь некие направления, по которым человечество должно двигаться, что разработана лишь общая стратегия, а детальные предвидения – не наше дело.

Любой, кто пытается представить совершенство, просто выдает собственную несостоятельность сделать это.

Content

Оруэлл Дж.
Мыслепреступление, или Что нового на Скотном дворе

Вместо предисловия

Мир, каким я его видел

Особенности воспитания

Больничный режим

Воспоминания о войне

Мы и они

Повешение

Пока мир не встряхнется

Моя страна справа или слева

Мысль маньяка

Уэллс, Гитлер и Всемирное государство

Подавляющая сила патриотизма

Пока мир не встряхнется

Как становятся шизофрениками

Политическое мышление, или Шизофрения

О правительственной пропаганде

Заметки о национализме

Антисемитизм

Месть обманывает ожидания

Контроль над мыслями, или Что надлежит думать

Литература и тоталитаризм

Предотвращение литературы

Писатели и Левиафан

Политический язык

Новояз против мыслепреступления

«Прекрасный новый мир». Утопии и антиутопии

Никаких орхидей

Тьма в полдень

Политика против литературы

Эпоха Большого бизнеса

Под «железной пятой»

«Мы» Е.И. Замятина

Размышления о Ганди

Утопии счастья