Яльмар Сёдерберг

Доктор Глас. Новеллеттки

Корректор Ирина Чернышова

Дизайнер-верстальщик Николай Кормер

Оформление обложки Татьяны Кормер

Выпускающий редактор Екатерина Чевкина

Главный редактор Ксения Коваленко

Директор издательства Татьяна Кормер

Black Sheep Books – проект ООО «Издательство Альбус корвус»

blacksheepbooks.ru

© Валентина Мамонова, наследники. Перевод со шведского, 1964, 1971

© Юлиана Яхнина, наследники. Перевод со шведского, 1964

© Ксения Коваленко, перевод со шведского, 2024

© Екатерина Чевкина, перевод со шведского, 2024

© Полина Лисовская, послесловие, 2024

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2024

* * *

Доктор Глас

Роман

12 июня

Я не помню такого лета. Адова жара с середины мая. Весь день над улицами и площадями недвижно висит густая пыльная мгла.

Лишь к вечеру понемногу оживаешь. Я ходил сейчас гулять, как делаю теперь почти всякий вечер после визитов к больным, а их у меня летом немного. С востока начинает тянуть равномерной прохладой, пыльная мгла подымается ввысь и медленно уплывает прочь, к западу, оставляя за собой длинную дымно-красную вуаль. Нет уже уличного грохота, лишь проедет изредка извозчик да прозвенит трамвай. Я бреду себе потихоньку по улице, встречаю время от времени кого-нибудь из знакомых, постоим, поболтаем на углу. Но почему, спрашивается, я должен постоянно натыкаться на пастора Грегориуса? При взгляде на этого человека я всегда вспоминаю один случай, происшедший якобы с Шопенгауэром. Мрачный философ сидел как-то вечером в уголке кафе, по обыкновению, в одиночестве; отворяется дверь, и входит человек весьма непривлекательной наружности. Шопенгауэр рассматривает его некоторое время с гримасой отвращения и ужаса, затем встает и принимается лупить тростью по голове. Исключительно из-за его наружности.

Увы, я не Шопенгауэр; стоило мне еще издалека заметить шедшего навстречу пастора, – это было на мосту Васабрун, – как я тотчас же остановился, повернулся и, опершись ладонями на парапет, стал любоваться видом. Серые дома острова Хельгеандсхольм, изъеденная временем деревянная готика старинных бань[1], дробно отражающаяся в текучей воде, большие старые ветлы, окунувшие листья в поток. Я надеялся, что пастор меня не приметил и не узнает со спины, и успел уже забыть про него, как вдруг увидел, что он стоит рядом, опершись, как и я, ладонями на парапет, склонив голову набок – точь-в-точь в той же позе, что и двадцать лет назад в церкви Святого Иакова, когда я, сидя, как обычно, подле покойной ныне матушки, впервые увидал сию гнусную физиономию, выросшую над кафедрой наподобие поганого гриба и возопившую свое «Авва Отче!». Все та же жирная, мертвенная рожа, все те же грязно-желтые бачки, только, пожалуй, чуть поседевшие, все тот же невыразимо подлый взгляд за стеклами очков. И никуда ведь не денешься, я ведь теперь его врач, как и многих прочих, и он является ко мне время от времени со своими недугами.

– А, это вы, господин пастор, как поживаете?

– Неважно, очень даже неважно, сердце пошаливает, одышка, а ночью так иной раз кажется, будто вот-вот остановится.

«Очень приятно, – подумал я, – хоть бы ты издох, старый негодяй, видеть я тебя больше не могу. У тебя, кстати, молодая и красивая жена, и ты ей, надо полагать, житья не даешь, а если издохнешь, она выйдет замуж, найдет себе кого получше». Но вслух было сказано:

– Так-так, ага, угу, хорошо бы вам заглянуть ко мне как-нибудь на днях, постараемся разобраться, что с вами такое.

Но ему еще многое надо было сообщить мне, все очень важное:

– Жара прямо-таки противоестественная, и нелепо строить большое здание риксдага на таком маленьком островке, и супруге, к слову сказать, тоже нездоровится…

Наконец он ушел, и я двинулся дальше. Я вступил в Старый город, поднялся по Стурчюркабринкен и побрел по улочкам. Душный сумрак в узких щелях между домами, причудливые тени на стенах. Тени, которых не увидишь в наших кварталах.

…Фру Грегориус. Странный визит нанесла она мне этими днями. Она пришла ко мне на прием; я очень хорошо заметил, в котором часу она пришла, точно к началу, но она сидела и ждала до самого конца, пропустив вперед себя всех, кто пришел позже. И только тогда вошла. Она краснела и запиналась. Наконец пробормотала что-то насчет того, что у нее-де болит горло. Теперь, впрочем, уже полегчало. «Лучше я зайду завтра, – сказала она. – Нынче мне некогда…»

Пока она не приходила.

Я вышел из лабиринта улочек у самой набережной Шеппсбрун. Луна висела над островом Шеппсхольм, лимонно-желтая на синем. Но все мое безмятежное, покойное настроение улетучилось, испорчено было встречей с пастором. И существуют же на свете такие люди! Кто не помнит старого, как мир, вопроса, столь часто и горячо обсуждавшегося в кабачке за кружкой пива, стоило только сойтись вместе нашей нищей братии: если б ты мог убить китайского мандарина, нажав кнопку в стене либо просто усилием мысли, и завладеть его сокровищами – сделал бы ты это? На этот вопрос я никогда не старался ответить, быть может, оттого, что никогда в общем-то не знал горького унижения бедности. Но мне кажется, если б я мог убить пастора Грегориуса, нажав кнопку в стене, я бы это сделал.

Когда я шел обратно домой, в бледных, неестественных ночных сумерках, зной казался мне удушающим, как в самый жаркий миг полдня, словно насыщенным тревогою, красные тучи пыли, скопившиеся за фабричными трубами Кунгсхольма[2], померкли и напоминали теперь спящую погибель. Я шел домой большими шагами, спускаясь к церкви Святой Клары, и нес шляпу в руке, потому что лоб у меня был мокрый от пота. Даже старые развесистые дубы в церковной ограде не дарили прохладой, и однако чуть не на каждой скамейке шептались парочки, а иные целовались, обнявшись, и глаза у них были пьяные.

* * *

Я сижу у раскрытого окна и пишу это – для кого? Не для друга и не для подруги, да едва ли и для самого себя, поскольку никогда не перечитываю сегодня того, что написал вчера, и уж, наверное, не стану перечитывать завтра. Я пишу, чтоб занять чем-то руки, мысль моя работает сама по себе; пишу, чтобы убить бессонный час. Отчего мне не спится? Ведь я не совершил никакого преступления.

* * *

То, что я записываю на этих листках, отнюдь не исповедь; кому бы я стал исповедоваться? Я рассказываю о себе далеко не все. Рассказываю лишь то, что мне заблагорассудится рассказать; но я нигде не отступаю от истины. Посредством лжи не скроешь неприкаянности души своей, уж коли она неприкаянна.

* * *

За окном над кладбищенскими дубами – величественная синяя ночь. В городе в этот час тихо, так тихо, что до меня доносятся вздохи и шепот теней под дубами да изредка прорежет тишину наглый хохот. И такое у меня чувство, словно нет сейчас в целом мире человека более одинокого, чем я. Я, лиценциат медицины Тюко Габриель Глас, помогающий время от времени другим, но никогда не умеющий помочь самому себе и в свои тридцать три года не познавший женщины.

14 июня

Что за профессия! Как случилось, что из всех способов заработать на жизнь я выбрал наименее для себя подходящий? Врач – это всегда одно из двух: либо друг человечества, либо честолюбец. Когда-то, правда, я почитал себя и тем и другим.

Опять было тут нынче жалкое, слабое создание, плакавшее и молившее о помощи. Я знаю эту женщину уже много лет, замужем за мелким чиновником, тысячи четыре в год, не больше, и трое детей. Дети появились на свет один за другим в первые же три года. После того судьба щадила ее лет пять или шесть, она чуточку оправилась, стало возвращаться здоровье, силы, молодость, да и дом стал понемногу устраиваться, налаживаться после постигшего их невезения. Конечно, только-только концы с концами, но жить все же можно. И вот, как снег на голову, новое несчастье. Слезы душили ее.

Я, разумеется, ответил ей затверженной формулой, как поступаю всегда в подобных случаях: мой врачебный долг, мое уважение к человеческой жизни, даже в зародыше.

Я был серьезен и непреклонен. В конце концов ей ничего не оставалось как уйти, и она ушла, пристыженная, растерянная, беспомощная.

Я сделал себе соответствующую пометку; это восемнадцатый случай в моей практике, а я ведь не гинеколог.

Первый я запомнил на всю жизнь. Тогда была молоденькая барышня, лет двадцати; высокая, темноволосая, немного вульгарная юная красавица. Лишь только взглянув на нее, я понял, что она из той породы женщин, которая, должно быть, буквально заполонила нашу землю во времена Лютера, судя, во всяком случае, по такому его заключению: женщине столь же невозможно обойтись без мужчины, как укусить самое себя за нос. Здоровая бюргерская кровь. Отец ее был человек состоятельный, торговец; я пользовал все семейство, оттого она и обратилась ко мне. Она была взволнована, вне себя, но нельзя сказать, что очень робела.

«Спасите меня, – молила она, – спасите меня». Я возразил, что, дескать, мой врачебный долг, etc., но ей это, видно, ничего не говорило. Я объяснил ей, что закон в подобных случаях шутить не любит. «Закон?» Она смотрела на меня с недоумением. Я посоветовал ей открыться матери: мама поговорит с папой, и дело кончится свадьбой. «О, что вы, у моего жениха ни гроша за душой, и папа ни за что не позволит». Они не были помолвлены, она сказала «жених» по той лишь причине, что не сумела подыскать подходящего случаю слова: «любовник» – слово из романов и неприлично в разговоре. «Спасите меня, неужто вы так бессердечны? Я не знаю, что я над собой сделаю, я утоплюсь!»

Я начинал терять терпение. Да она и не внушала мне особого сочувствия. Были бы деньги, так все можно уладить. Разве что гордость немного пострадает. Она всхлипывала, сморкалась, путалась в словах, наконец она бросилась на пол и забилась в истерике.

Ну, а кончилось, разумеется, как я и полагал: папаша, хам и грубиян, влепил ей несколько затрещин, после чего быстренько окрутил ее с соучастником преступления и отправил молодых в свадебное путешествие.

За таких, как она, душа у меня не болит. А вот нынче у меня сердце сжалось при виде этого хрупкого, бледного создания. Сколько унизительных страданий за этакую малость удовольствия.

Уважение к человеческой жизни – что эти слова в моих устах, как не подлое лицемерие. Тому, кто имеет обыкновение поразмыслить часок-другой на досуге, иначе оно представляться и не может. Ведь человеческих-то жизней хоть отбавляй. И чужие, неведомые, невидимые человеческие жизни никто и никогда не принимал серьезно в расчет, за исключением разве что заведомых чудаков-филантропов. Это доказывается практикой. Решительно все на свете правительства и парламенты доказывают это своей практикой.

А долг – какая великолепная ширма, позволяющая не делать того, что должно делать!

Да, но нельзя же ставить на карту все – положение, репутацию, будущее – ради того лишь, чтобы выручать чужих и безразличных вам людей. Рассчитывать на их деликатность было бы сущим ребячеством. Приключается та же беда с приятельницей, ей шепчут на ушко, как помочь делу, и таким вот невинным образом вы очень скоро приобретаете широкую известность. Нет уж, самое лучшее придерживаться долга, будь то даже размалеванная кулиса на манер потемкинских деревень. Боюсь только, я так часто твержу свою формулу долга, что в конце концов и сам в нее уверую. Потемкин обманывал всего лишь свою императрицу, насколько же презреннее обманывать самого себя.

* * *

Положение, репутация, будущее. Да я готов в любую минуту забросить этот хлам на первый же причаливший к моей гавани корабль, груженный Делом.

Настоящим Делом.

15 июня

Снова сижу я у окна, над миром бодрствует синяя ночь, а под дубами шепоты и шорохи.

Вчера, прогуливаясь, как обычно, я встретил одну супружескую пару. Даму я узнал тотчас. Не так уж много лет прошло с той поры, как я танцевал с нею на балах, и я не забыл, как всякий раз, что мы видались, я получал потом от нее в награду бессонную ночь. Но сама она и не ведала о том. Она была еще не женщина тогда. Она была девственница. Она была воплощенная мечта: мечта мужчины о женщине.

Теперь она уверенной походкой шла по улице под ручку с законным супругом. Одета богаче, чем прежде, но безвкуснее, более буржуазно; что-то потухшее и усталое во взгляде, но в лице выражение эдакого супружьего самодовольства, она словно бы несла свое чрево впереди себя на новеньком серебряном подносе.

Нет, это непостижимо. Отчего это так, отчего всегда бывает только так? Отчего любовь – как бесовское золото, что на другой же день оборачивается увядшей листвою, либо же грязью, либо прокисшей тюрей? Ведь из жажды любви произросла целиком та ветвь нашей культуры, которая не имеет прямого касательства к утолению голода и к обороне от врага. Наше чувство прекрасного не знает иного источника. Все искусство, вся поэзия, вся музыка черпали и черпают из него. Самая что ни на есть убогая модная мазня, равно как мадонны Рафаэля и парижские работницы Стейнлена[3], «Ангел смерти»[4], равно как «Песнь песней» и Buch der Lieder[5], хорал и венский вальс, да любой гипсовый орнамент на убогом доме, где я живу, любая из фигур на этих обоях, форма вон той фарфоровой вазы, узор на моем галстуке; все, что имеет своей целью принарядить и украсить, хорошо ли, худо ли, все ведет свое происхождение оттуда же, хоть это подчас и трудно бывает проследить. И это не моя выдумка, не плод бессонницы, это доказывалось сотни и тысячи раз.

Но название вечному источнику не любовь, название ему: мечта о любви.

А все, что связано с воплощением мечты, с утолением жажды, и проистекающие отсюда последствия, – все это пред лицом нашего сокровеннейшего инстинкта некрасиво и непристойно. Это недоказуемо, но так уж мы чувствуем, я так чувствую, да и всякий другой, думаю, тоже. О любовных делах своих ближних люди всегда отзываются как о чем-то низменном и смешном, а зачастую не делают исключения и для своих собственных. А уж последствия… Женщина на сносях – нечто отталкивающее, новорожденный ребенок отвратителен. Даже смертное ложе являет собой в большинстве случаев картину более привлекательную, нежели роды, эта жуткая какофония: крик, грязь, кровь.

Я уж не говорю о самом половом акте. Никогда не забуду, как ребенком впервые услыхал об этом от своего приятеля. Мы стояли под большим каштаном на нашем школьном дворе, и он объяснял мне, «как это делается». Я отказывался верить; пришлось позвать других мальчишек, и они смеялись над моею глупостью, но я все равно никак не мог поверить, я кинулся бежать от них, я был в неистовстве. Значит, и отец с матерью так делают? И мне придется так делать, когда я вырасту, и мне того не избежать?

Я всегда испытывал глубокое презрение к испорченным мальчишкам, которые царапают на стенах и заборах неприличные слова. А в ту минуту было так, словно сам Господь Бог намалевал нечто непристойное на голубом весеннем небе, и мне, право же, думается, что тогда-то я впервые и усомнился в существовании Бога.

И по сей день я не могу оправиться от изумления. Отчего продолжение нашего рода и удовлетворение нашего любовного желания должно осуществляться посредством органа, который по многу раз в день используется в качестве стока для нечистот? Отчего бы природе не изобрести для этого иной способ, при котором высшее сладострастие сочеталось бы с достоинством и красотой? Чтобы отправление любовного акта могло совершаться в церкви, у всех на глазах, а не только в темноте и с глазу на глаз? Или же в Храме роз, при свете дня, под пение и танцы свадебной процессии?

Я не знаю, сколько я проходил взад-вперед по комнатам.

Теперь уж светает, заблестел флюгер на церкви, пронзительно гомонят голодные воробьи.

Странно, отчего это перед восходом солнца воздух всегда пронизывает содроганием свежести.

18 июня

Нынче чуть прохладнее, я впервые за последний месяц проехался верхом.

Что за утро! Накануне я улегся рано и спал всю ночь без просыпу. Я никогда не сплю без сновидений, но нынешней ночью сны мои были голубые и легкие. Я оседлал Диану и поскакал к Хага-парку, а там вокруг Павильона эха и мимо летних кафе. Роса и паутина на всяком кустике и свежее дыхание меж деревьями. Диана была в игривейшем расположении духа, земля вприпляску летела нам навстречу, юная и бодрая, как в первый день творения. Я прискакал к маленькому трактирчику; место мне знакомое, я не однажды заглядывал сюда весной во время прогулок верхом. Я спешился и единым духом осушил бутылку пива, после того обнял кареглазую девицу за талию, прокружился с ней разок, чмокнул в белокурые локоны, и – прости-прощай, раскрасавица.

Как поется в песне.

19 июня

Так-так, фру Грегориус. Вот, оказывается, что у вас ко мне за дело. Несколько необычное, это верно. На сей раз она пришла поздно. Время приема уже окончилось, из всех пациентов она осталась одна.

Она вошла ко мне, очень бледная, поздоровалась и осталась стоять посредине комнаты. Я указал ей на стул, но она не тронулась с места.

– Я сказала вам в тот раз неправду, – вымолвила она. – Я не больна: я совершенно здорова. Я совсем о другом хотела с вами поговорить, да только струсила в тот раз. Внизу по мостовой грохотала пивная бочка, я подошел и затворил окно, и в наступившей вдруг тишине я услыхал, как она сказала, голосом тихим и твердым, но с легкой дрожью, точно сдерживала слезы:

– Я стала испытывать ужасное отвращение к своему мужу.

Я стоял спиной к кафельной печке. Я наклонил голову в знак того, что слушаю.

– Не как к человеку, – продолжала она. – Он всегда был добр ко мне; никогда он мне слова худого не сказал. Но он сделался мне ужасно, ужасно неприятен.

Она с усилием перевела дух.

– Я не знаю, как бы это выразить, – сказала она. – У меня к вам совершенно необычная просьба. И может статься, это вообще противно вашим взглядам. Я ведь не знаю, как вы смотрите на подобные вещи. Но в вас есть что-то, что внушает мне доверие, и я не знаю никого другого, кому могла бы довериться в теперешнем моем положении, никого другого в целом мире, кто сумел бы помочь мне. Вы не могли бы поговорить с моим мужем? Не могли бы сказать ему, что я нездорова, что у меня какое-нибудь женское недомогание и что ему следует отказаться от своих супружеских прав, хотя бы на время?

Супружеские права. Права. Я провел рукой по лбу. У меня темнеет в глазах, когда я слышу это слово, употребляемое в таком смысле. Боже ты милостивый, надо же додуматься, и здесь не могли обойтись без прав и обязанностей! Я ни минуты не сомневался, что в данном случае должен помочь, если сумею. Но я не сразу нашелся с ответом, мне не хотелось ее прерывать. Не исключаю также, что в мое к ней сочувствие подмешалась и доля самого тривиального любопытства.

– Простите, фру Грегориус, – сказал я, – а как давно вы замужем?

– Шесть лет.

– И то, что вы называете супружескими правами, это всегда было вам столь же неприятно, как теперь?

Она слегка покраснела.

– Да, это всегда было неприятно, – сказала она. – Но теперь, в последнее время, это сделалось просто невыносимо. Я больше не выдержу, я не знаю, что со мною станется, если и вперед так будет.

– Однако, – заметил я, – пастор ведь далеко не молод. Меня удивляет, как мужчина в его возрасте может причинять вам столько неприятностей. Сколько ему, собственно говоря, лет?

– Ему пятьдесят шесть, по-моему, – или нет, кажется, пятьдесят семь. Он выглядит старше своих лет.

– А скажите, фру Грегориус, сами вы никогда не пробовали объясниться с ним? Растолковать ему, как это мучительно для вас, и добром попросить его пощадить ваши чувства?

– Я однажды его просила. Так он взялся меня усовещивать. Он сказал, что воля Господня нам неведома, и что, возможно, Господь все же хочет послать нам дитя, и что поэтому было бы большим грехом уклоняться от угодного Господу и перестать делать то, без чего не может появиться на свет наше дитя… Быть может, он и прав. Да только мне невмоготу.

Я не смог скрыть улыбку. Каков старый мошенник!

Она заметила мою улыбку и, должно быть, истолковала ее по-своему. Мгновение она стояла молча, точно раздумывая; потом снова заговорила, тихо и прерывисто. И алая краска все гуще заливала ее лицо.

– Нет, вы должны узнать всю правду, – сказала она. – Да вы, верно, и сами уж догадались, вы же видите меня насквозь. Я ведь прошу вас пойти ради меня на обман, так вы вправе требовать от меня хотя бы искренности. Думайте обо мне что угодно. Я неверная жена. Я принадлежу другому. Вот отчего мне невмоготу.

Пока говорила, она избегала глядеть на меня. Ну, а я – я лишь теперь-то и разглядел ее по-настоящему. Теперь лишь я разглядел, что вот стоит передо мною женщина, женщина, чье сердце переполнено желанием и отчаянием, нежный цветок, благоухающий ароматом любви и розовеющий смущением оттого, что аромат этот столь могуч и победителен.

Я почувствовал, как бледнею.

Наконец она подняла голову и встретилась со мною взглядом. Я не знаю, что померещилось ей в моем взгляде, но только ноги у нее вдруг подкосились, она упала на стул, содрогаясь от рыданий. То ли она заподозрила меня во фривольности, то ли вообразила, что я остался безучастен и непреклонен, и она, выходит, безо всякой надобности открылась постороннему мужчине?

Я подошел к ней, взял ее за руку, похлопал тихонько:

– Ну, полно, полно, не надо плакать. Я берусь помочь вам. Я вам обещаю.

– Благодарю, благодарю…

Она поцеловала мою руку, она омочила ее своими слезами. Еще одно судорожное рыдание, и сквозь слезы блеснула улыбка.

Как тут было не улыбнуться.

– Самого последнего вы могли мне и не говорить, – заметил я ей. – Не оттого, разумеется, что я способен злоупотребить вашим доверием, вам нет нужды опасаться; но подобные вещи следует хранить в тайне. Всегда, без исключения, до последней возможности. А я и без того сделал бы для вас что в моих силах.

Она возразила:

– Я хотела вам сказать. Я хотела открыться человеку, которого глубоко уважаю, перед которым благоговею, мне важно было, чтобы он узнал про меня все и не стал бы меня презирать.

За этим последовал целый рассказ. Тому уж около года, как она присутствовала однажды при нашем с пастором разговоре – ему нездоровилось, и я пришел навестить его. Речь зашла о проституции. Она помнила слово в слово все, что я говорил тогда, и теперь пересказала мне – нечто весьма примитивное и банальное: эти бедные девушки такие же люди и нуждаются в человеческом обращении, и прочая, и прочая. Но ей подобные речи были внове. С тех пор она благоговела передо мною и оттого-то и набралась храбрости открыться мне.

Случай выпал у меня из памяти, будто этого вовсе не бывало… Вот уж истинно: как ни прячь, а наружу выйдет.

Итак, я пообещал нынче же переговорить с ее супругом, и она ушла. Но она забыла перчатки и зонтик, она воротилась, взяла их и убежала. Она цвела и сияла, радостная, точно ребенок, добившийся желанной игрушки, в нетерпеливом ожидании предстоящего удовольствия.

* * *

Я отправился к ним после обеда. Она его заранее подготовила; так мы уговорились. Я имел с ним разговор tête à tête. Физиономия у него сделалась еще тусклее обыкновенного.

– Да, да, – вздохнул он, – жена мне уже в общем-то сказала, как обстоит дело. Не могу вам выразить, до чего мне жаль ее, бедняжку. Мы так мечтали, так надеялись, что у нас когда-нибудь будет ребенок. Но раздельные спальни – нет, нет, я решительно против. Это, знаете ли, настолько не принято в нашем кругу, пойдут толки, пересуды. И я ведь, к слову сказать, уже старик.

Он гулко закашлял.

– Вы не подумайте, – сказал я, – я нисколько не сомневаюсь, что здоровье вашей супруги для вас превыше всего. И, кстати сказать, есть все резоны надеяться, что она будет совершенно здорова.

– Я молю об этом Господа, – сказал. – А сколько, вы полагаете, потребуется времени?

– Пока трудно сказать. Но в любом случае я бы предписал не менее полугода полнейшего воздержания. А там посмотрим…

У него на лице есть несколько грязно-коричневых пятен; теперь они еще отчетливее проступили на бесцветной коже, а глаза точно съежились.

* * *

Он уже был однажды женат; какая досада, что она умерла, его первая супруга! У него в кабинете висит ее увеличенная фотография: костлявая девица с лицом как у прислуги, простоватая и набожная, чем-то похожая на добрую Катарину фон Бора, супружницу Лютера.

Она ему определенно подходила. Какая досада, что она умерла!

21 июня

Кто же сей счастливец? С позавчерашнего дня я не уставал задавать себе этот вопрос.

Удивительно, что отгадка явилась столь быстро и что я к тому же, оказывается, знаком с сим молодым человеком, правда весьма шапочно. Это Клас Рекке.

Да, Клас Рекке – это вам не пастор Грегориус.

Я встретил их сейчас, когда гулял. Я бесцельно брел по улицам в теплых розовеющих сумерках, брел и думал о ней, милой женщине. Я часто думаю о ней. Я забрел в пустынную боковую улочку и вдруг вижу – они навстречу. Они вышли из какого-то подъезда. Я поспешил достать носовой платок и стал сморкаться, чтобы прикрыть лицо. Излишняя предусмотрительность. Он меня, верно, и в лицо-то не помнит, а она меня не видела, она была слепая от счастья.

22 июня

Я сижу и читаю написанную вчера страничку, перечитываю снова и снова, и я говорю себе: вот как, дружище, ты, стало быть, заделался сводником?

Вздор. Я избавил ее от сущего ужаса. Я чувствовал, что это необходимо сделать.

А уж как она распорядится собою – ее забота.

23 июня

Ночь под Ивана Купалу. Светлая, синяя ночь. Ты запомнилась мне с поры детства и юности, как самая воздушная, самая упоительная, самая прозрачная из ночей, почему ты сегодня такая душная и тревожащая?

Я сижу у окна и думаю о своей жизни, отыскиваю причину, отчего так случилось, что пошла она совсем по иному пути, нежели у других, вовсе не по проторенным дорожкам.

Давай-ка поразмыслим.

Сейчас, проходя кладбищем, я снова наблюдал одну из тех сцен, про которые взывающие к прессе поборники морали любят говорить, что они не поддаются описанию. Нет сомнения, что сила, побуждающая людей быть объектом праведной ярости посетителей кладбищ, – сила необоримо могучая и победительная. Людей легкомысленных она толкает на всякого рода сумасбродства, порядочных же и благоразумных побуждает подвергать себя немалым лишениям и жертвам. И она заставляет женщин преступать то чувство стыдливости, пробуждение и развитие которого у девочки полагается целью воспитания из поколения в поколение, и переносить ужасные физические муки, а нередко и бросаться очертя голову в пучину позора и несчастья.

Одного меня она еще не затронула. Как это могло случиться?

Чувства мои пробудились поздно, лишь тогда, когда моя воля была уже волей мужчины. Ребенком я был весьма честолюбив. Я рано приучил себя к самоограничению, приучил себя строго различать между желанием сокровенным, устоявшимся и желанием временным, минутным порывом, к первому голосу – прислушиваться, второй – пропускать мимо ушей. Впоследствии я заметил, что свойство это в общем-то исключительно редкое, может быть, более даже редкое, нежели талант и гений, и оттого мне порой думается, что из меня, в сущности, должно было бы получиться нечто незаурядное и значительное. В годы учения я и был всегда звездой первой величины, всегда моложе всех в классе, в пятнадцать лет уже студент, а в двадцать три – лиценциат медицины. Но на том дело и застопорилось. Ни дальнейшей научной работы, ни докторской диссертации. Меня с готовностью ссудили бы деньгами, в любом количестве; но я устал. У меня пропала всякая охота совершенствовать свои познания, и мне хотелось зарабатывать наконец свой хлеб. Школьническое честолюбие, алчное до хороших отметок, насытилось и отмерло, и странно – на его место так никогда и не заступило честолюбие мужчины. Я объясняю это тем, что именно в ту пору я начал мыслить. Прежде мне было недосуг.

И все это время инстинкты мои дремали, достаточно жизнеспособные, чтобы пробуждать во мне смутные грезы и желания, подобные девичьим, но не могучие, не зовущие, как у других молодых мужчин. А если я порой и проводил бессонную ночь в жарких мечтаниях, то я и помыслить себе не мог искать удовлетворения у тех женщин, которых посещали мои приятели, у женщин, на которых они указывали мне на улице пальцами и которые внушали мне отвращение.

Тому, верно, немало способствовало и то, что фантазии моей всегда приходилось работать самостоятельно, самой отыскивать себе пищу, безо всякого почти соприкосновения с фантазией приятелей. Я ведь всегда был гораздо моложе их, поначалу я вообще ничего не понимал, когда они заводили подобные разговоры, – и поскольку ничего не понимал, то и привык не слушать. Так и остался «чист». Отроческого греха – и того я не изведал; я толком и не знал, что это такое. У меня не было религиозной веры, которая бы меня удерживала, но я смастерил себе грезы о любви – о, какие же красивые грезы, – и я уверен был, что однажды они сбудутся. Я не хотел продавать свое право первородства за чечевичную похлебку, не хотел марать свою студенческую честь.

Мои грезы о любви – мне почудилось однажды, что они так близки, так близки к осуществлению. Ночь под Ивана Купалу, дивная бледная ночь, всегда пробуждаешь ты во мне то давнее воспоминание, единственное, по сути, воспоминание моей жизни, единственное, что пребывает нерушимо, когда все иное рассыпается в пыль и прах. А ведь случившееся было так незначительно.

Я приехал к дядюшке на Ивана Купалу. Собралась молодежь, были танцы, игры. Среди молодежи была одна девушка, с которой мы виделись до того несколько раз, когда у нас или у них в доме собирались гости. Меня она прежде мало занимала, но, увидавши ее теперь, я вдруг вспомнил, что сказал мне как-то о ней мой приятель: «А ты приглянулся вон той девице, она весь вечер не спускает с тебя глаз». Эту фразу я вспомнил теперь, и хоть и не очень поверил его словам, все же посматривал на нее чаще, чем делал бы в другом случае, и заметил, что она тоже на меня поглядывает. Была она, наверное, не красивее многих иных, но в полном расцвете своих двадцати лет, и была на ней тонкая белая блузка, а под блузкой – девичья грудь. Я плясал с ней в паре вокруг увенчанного венками майского шеста. Ближе к полуночи все мы отправились на вершину холма полюбоваться видом, разжечь праздничный костер и встретить там восход солнца. Дорога шла лесом меж высоких, прямоствольных сосен; мы шли парами, и я шел в паре с нею. Когда она споткнулась в лесных сумерках о корень, я протянул ей руку; радость обожгла меня, когда я почувствовал ее нежную, крепкую, теплую ручку в своей руке, и я не отпускал ее потом все время пути, хотя дорога стала ровной и гладкой. О чем мы говорили? Я не знаю, ни единого слова не сохранилось в моей памяти, помню лишь, что точно какой-то скрытый ток пронизывал ее голос, каждое ее слово, то был трепет молчаливой и безоглядной покорности, точно всю свою жизнь она только и мечтала, только и надеялась пройти вот так со мною рука об руку по лесной дороге. Мы взобрались на холм, наши спутники оказались там раньше нас и уже разожгли костер, и мы расположились группами и парами кто где. С других холмов и пригорков взвивались пламенем другие костры. Над нашими головами парила Вселенная, огромная, светлая, синяя, внизу у наших ног лежали заливы, проливы и широкий фьорд – холодно поблескивающие, глубокие. Я все еще держал ее руку в своей руке и, помнится, даже отваживался ласкать потихоньку. Я поглядывал на нее украдкой и видел, что кожа ее пламенеет в прозрачной бледности ночи, а глаза полны слез, но она не плакала, она дышала ровно и покойно. Мы сидели молча, а во мне звучала песня, старинный напев; откуда он взялся, я и сам не знаю:

Пылает огонь, как он ярко горит,

как сотни венков, он пылает.

Войду я в огонь, станцую в огне,

раз милый меня приглашает.

Долго мы так сидели. То один, то другой из нашей компании вставал, уходил домой, и я слышал, как кто-то сказал: вон какие тучи на востоке, не видать нам никакого восхода. Компания наша все редела, а мы всё сидели, и наконец мы остались одни. Я смотрел на нее долго-долго, и она не отводила своего взгляда. Тогда я взял в ладони ее голову и поцеловал ее в губы, легким и невинным поцелуем. Тут ее кто-то окликнул, она вздрогнула, высвободилась и побежала, легко перебирая ножками, вниз по склону, к лесу. Когда я нагнал ее, она шла уже среди прочих, я смог лишь украдкой пожать ее руку, и она ответила на мое пожатие. На лугу еще плясали вокруг шеста, деревенские и господа, все вперемежку, по обычаю этой единственной в году ночи. Я снова повел ее в танце, бешеным и упоительным был наш танец; уже совсем рассвело, но не рассеялись еще чары этой ночи, сама земля отплясывала у нас под ногами, другие пары вихрем проносились мимо, то над нами, то под нами, все качалось вверх-вниз, все кружилось колесом. Наконец мы вырвались из круговорота танцующих, мы не смели глядеть друг на друга, но оба потихоньку, молча отходили в сторонку, за кусты сирени. Там я снова поцеловал ее. Но теперь все было по-иному: голова ее лежала запрокинутая на моей руке, она закрыла глаза, и рот ее сделался как живое существо под моими губами. Я прижал руку к ее груди, и я почувствовал, как ее рука легла сверху, – наверное, она хотела оттолкнуть, убрать мою руку, но вместо того лишь крепче прижала ее к своей груди. Меж тем лицо ее озарялось светом, сначала слабо, потом все сильней, покуда не вспыхнуло вдруг алым пламенем; она открыла глаза, но тотчас зажмурилась, ослепленная, и, оторвавшись наконец друг от друга, мы так и остались стоять щека к щеке, глядя в изумлении на солнце, пробившее брешь в нагромождении туч на востоке.

Я никогда ее больше не видел. Десять лет прошло с тех пор, ровно десять лет с той самой ночи, но и теперь еще я места себе не нахожу, лишь только подумаю о ней.

Мы не условились о свидании назавтра, нас это не заботило. Ее родители жили неподалеку, и само собою разумелось, что мы свидимся и будем вместе завтра, послезавтра, всякий день, всю жизнь. Но назавтра лил дождь, днем нам не пришлось увидеться, а вечером мне нужно было в город. А через несколько дней я прочитал в газете, что она умерла. Утонула во время купания, вместе с подружкой.

Да… нынче будет ровно десять лет.

Вначале я был совершенно убит. Но я, должно быть, и вправду сильная натура. Я занимался как обычно, осенью я сдал экзамены. И вместе с тем я страдал. Она мерещилась мне по ночам, беспрестанно. Я видел, как облепленное водорослями и тиной покачивается на воде белое тело, вверх-вниз, вверх-вниз. Глаза широко открыты, и открыт рот, который я целовал. Потом являются люди в лодке, с багром. И багор впивается крючком в ее грудь, в ту самую нежную девичью грудь, что я ласкал так недавно.

Понадобилось немало времени, чтобы я снова хоть чуточку почувствовал себя мужчиной и стал замечать, что есть еще другие женщины на свете. Но теперь-то я был закален. Что ни говори, а меня теперь коснулась искра великого пламени, и я менее чем когда-либо склонен был довольствоваться подделками под любовь. Пусть другие не столь щепетильны, это их дело, да и не знаю, так ли уж все это важно. Но для меня это было важно. И однако наивно было бы думать, что воля мужчины не в состоянии справиться с подобными пустяками, если, конечно, таковая наличествует. Ах, Мартин Лютер, Мартин Лютер, достопочтенный наставник пастора Грегориуса, какие же блудливые помыслы надо было иметь, чтобы наговорить столько глупостей на эту тему. Но ты, по крайней мере, был искреннее нынешних твоих почитателей, и это тебе навсегда зачтется.

Так шел год за годом, и жизнь проходила мимо меня. Я встречал немало женщин, вновь зажигавших во мне желание, но отчего-то именно эти женщины никогда меня не замечали, я для них словно не существовал. Отчего так получалось? Мне кажется, теперь я понимаю. В женщине влюбленной, в ее походке, оттенке кожи, во всем ее существе таится то именно очарование, которое меня пленяет. Именно они, эти женщины, и воспламеняли всегда мое желание. Но поскольку они уже отдали свою любовь другим мужчинам, то меня они, естественно, не замечали. Зато другие меня замечали, и даже очень замечали; ведь при всей моей молодости у меня был уже диплом врача и многообещающее начало в частной практике, я считался, следовательно, завидной партией и сделался, само собой, объектом домогательств. Напрасные усилия.

Да, годы шли, а жизнь проходила мимо меня. Я делаю свое дело. Люди являются ко мне со своими болезнями, – каких только не бывает, – и я лечу их, как умею. Иные выздоравливают, иные умирают, большинство скрипят себе с грехом пополам, как скрипели и до меня. Я не творю никаких чудес; иные из тех, кому я не сумел помочь, обращались после меня к многоопытным знахарям и к явным шарлатанам – и исцелялись. Но я полагаю, что меня считают за добросовестного и осмотрительного врача. Скоро я, чего доброго, заделаюсь типичным домашним доктором, эдаким умудренным жизнью врачевателем, с невозмутимым, внушающим доверие взглядом. Люди, я думаю, не стали бы так доверять мне, если б знали, как скверно я сплю по ночам.

Ночь под Ивана Купалу, светлая, синяя ночь, ты была прежде такая воздушная, и прозрачная, и упоительная, отчего сжимаешь ты теперь тревогою мою грудь?

28 июня

Гуляя нынче вечером по набережной Стрёммена, я проходил мимо «Гранд-отеля», там за столиком на тротуаре, у самой воды, сидел Клас Рекке, в одиночестве, с бутылкой виски. Я прошел было мимо, потом повернул назад и сел за столик поблизости, вознамерившись понаблюдать за ним. Он меня не видел или же не хотел видеть. Милая женщина, конечно, уже успела рассказать ему о своем визите ко мне и о благоприятном исходе – за последнее он мне, надеюсь, благодарен, но неприятно, должно быть, сознавать, что в твою интимную тайну посвящен третий. Он сидел недвижно, смотрел на воду и курил очень длинную и тонкую сигару.

Мимо проходил мальчишка-газетчик; я купил «Афтонбладет» и, используя ее в качестве спасительной ширмы, стал его украдкой разглядывать. И снова у меня мелькнула та же мысль, что и много лет назад, когда я увидал его впервые: отчего ему, а не мне досталось такое лицо? Если б нам дано было выбирать, я выбрал бы себе в точности такую внешность. В те времена я жестоко страдал от того, что безобразен как смертный грех. Теперь уж мне все равно.

Едва ли встречал я когда-нибудь более красивого мужчину. Холодные светло-серые глаза, но в обрамлении, придающем им мечтательность и глубину. Совершенно прямые, как стрелы, брови, уходящие за виски; беломраморный лоб; темные и густые волосы. Однако в остальном идеально красив только рот и есть даже неправильности: неправильной формы нос, темная, точно опаленная кожа – словом, все необходимое, чтоб не вызывать улыбки конфетной красотой.

Как выглядит этот человек с изнанки? Насчет этого я, можно сказать, ничего не знаю. Я знаю лишь, что он слывет за способного малого, в обычном понимании этого слова, с точки зрения карьеры, и, насколько мне помнится, я чаще встречал его в обществе его департаментского начальства, нежели среди сверстников.

Сотни мыслей проносились у меня в голове, покуда я смотрел, как он сидит неподвижно, устремив взгляд в неведомое, – к своему стакану он не прикасался, и сигара почти погасла. Сотни забытых грез и фантазий оживали во мне, когда я представлял себе ту жизнь, что была его жизнью, и сравнивал ее со своею. Не однажды говорил я себе: страсть – вот самое восхитительное на свете, единственное, что способно хоть как-то скрасить наше жалкое существование; но удовлетворение страсти немногого, видно, стоит, если судить по сановным персонам, которые не отказывают себе в оном удовольствии и, однако же, не вызывают во мне ни капли зависти. Зато, встречая мужчину типа Рекке, я в глубине души мучительно завидую. Та дилемма, что отравляла мне существование в пору моей юности и что тяготеет надо мною и по сей день, для него решилась сама собою. Правда, и для большинства прочих мужчин тоже, но общепринятое решение проблемы не вызывает во мне зависти, одно лишь отвращение, иначе и я бы давным-давно все решил. Но ему женская любовь с самого начала далась в руки как некое неотъемлемое, естественное право, никогда он не стоял перед выбором: голод или тухлое мясо. Впрочем, он, верно, и не станет ломать себе особенно голову, ему просто времени не хватает на рефлексию, способную отравить каплей сомнения вино в его чаше. Он счастливец, и я ему завидую.

И я с трепетом подумал о ней, о Хельге Грегориус, я вспомнил ее невидящий, затуманенный счастьем взгляд в сумерках. Да, они идеально подходят друг другу, естественный отбор… Грегориус… С какой стати волочить ей за собой через всю жизнь груз этой фамилии, этого супружества? Бессмыслица.

Стало смеркаться, алый отблеск заката упал на закоптелый дворцовый фасад. Мимо по тротуару шли люди; я прислушивался к голосам: тощие янки с их немыслимой тарабарщиной, низенькие жирные торговцы-евреи с характерной гнусавинкой и наш брат-обыватель, благодушествующий по случаю субботы. То один, то другой приветствовал меня кивком головы, и я кивал в ответ; иные приподымали шляпу, и я приподымал свою. За соседний столик уселись давние мои знакомцы, Мартин Бирк и Маркель, и с ними некий господин, с которым я и прежде встречался, но фамилию его позабыл, а может, никогда и не знал, – он совершенно лысый, до этого же я встречался с ним только в помещении и поэтому в первый момент не узнал, пока он не снял шляпу, здороваясь; Рекке кивнул Маркелю, с которым он знаком, и вскоре после того поднялся уходить. Минуя мой столик, он сделал удивленное лицо и поздоровался крайне вежливо, но суховато. В университете мы были на «ты», он про это забыл.

Не успел он отойти на приличное расстояние, как троица за соседним столиком принялась его обсуждать, и я слышал, как лысый господин обратился к Маркелю:

– Ты ведь знаком с этим Рекке, говорят, он далеко пойдет, – он, кажется, честолюбив?

Маркель:

– Гм, честолюбив… Если б я и назвал его честолюбивым, так исключительно ради нашей с ним близкой дружбы, а вообще-то правильнее будет сказать, что он хочет продвинуться. Честолюбие – вещь редкостная. Мы привыкли называть честолюбцем всякого, кто метит в министры. А что такое министр? Денег не больше, чем у торгаша средней руки, а власти едва достаточно, чтобы протежировать родственникам, не говоря уж о том, чтоб протаскивать собственные идеи, если таковы имеются. Из этого, конечно, не следует, что лично я отказался б от министерского статуса, все лучше моего, – но при чем тут честолюбие? Ведь ничего общего. В те времена, когда я был честолюбив, я разработал целый проект – и оригинальнейший, кстати сказать, проект, – как завоевать весь мир и заново все переделать, по справедливости; а когда наконец уж такое бы воцарилось благоденствие, что глядеть тошно, я набил бы себе карманы монетой, удрал бы куда-нибудь в столицу, посиживал в кафе, потягивал абсент и утешался бы, глядючи, какая пошла без меня неразбериха.

А все-таки, братцы, люблю я Класа Рекке; и за то, что красив, и за то, что имеет поразительный талант с приятностью устраиваться в этой нашей юдоли скорби.

Ах, Маркель, Маркель, как всегда, верен себе. Сейчас он ведет отдел политики в одной солидной газете и частенько, вдохновившись, сочиняет статьи, предназначенные для серьезного чтения и порой того заслуживающие. Небритый и нечесаный чуть не до обеда, зато всегда безукоризненно элегантный вечером, постоянно начиненный порохом острословия, ярко вспыхивающим в тот самый час, как вспыхивают на улицах фонари. Рядом с ним сидели Бирк, с отсутствующим видом, в просторном макинтоше, несмотря на жару; он все время зябко в него кутался.

Маркель повернулся ко мне и любезно осведомился, не желаю ли я присоединиться к избранному кружку закоренелых алкоголиков. Я поблагодарил и отказался, сославшись на то, что мне пора домой. Так оно и было, но, говоря по совести, мне вовсе не хотелось возвращаться в свое одинокое жилище, я долго еще сидел и слушал музыку Стрёммена, что так отчетливо звучала в вечерней тишине города, и смотрел, как ряд за рядом отражаются в воде пристально слепые глазницы дворцовых окон – Стрёммен в этот час вовсе не оправдывает своего названия, в нем ничего нет от стремнины, но поверхность его – как гладь лесного озера. И я поглядывал на голубую звездочку, что дрожала в небе над Русенбадом[6]. И слушал разговор за соседним столиком. Они говорили о женщинах и о любви, обсуждался вопрос, каково первейшее условие счастливой интимной жизни с женщиной.

Лысый господин сказал: чтоб ей было не больше шестнадцати, чтоб была брюнетка и худенькая и чтоб была темпераментная.

Маркель, с мечтательным выражением лица: чтоб была толстая и аппетитная.

Бирк: чтоб любила меня.

2 июля

Нет, это делается невыносимо. Нынче она снова пришла, около десяти. Она была бледна и выглядела убитой, расширенные глаза смотрели на меня не отрываясь.

– Что такое, – невольно вырвалось у меня, – что случилось, что-нибудь случилось?

Она ответила глухо:

– Нынче ночью он взял меня против воли. Все равно что изнасиловал.

Я сел в свое кресло у письменного стола, пальцы машинально нащупали перо, листок бумаги, точно я намеревался выписывать рецепт. Она села на краешек кушетки.

– Бедняжка, – пробормотал я как бы про себя. Я не находил что сказать.

Она сказала:

– О таких, как я, только ноги вытирать.

Мы помолчали, затем она стала рассказывать. Он разбудил ее среди ночи. Он никак не может уснуть. Он молил и клянчил; он плакал. Он говорил, что речь идет о спасении его души, он может бог знает чего натворить, загубить свою душу, если она не согласится. Это ее долг, а долг превыше здоровья. Господь их не оставит, Господь все едино дарует ей исцеление.

Я слушал пораженный.

– Значит, он лицемер? – спросил я.

– Не знаю. Нет, наверное. Просто он привык использовать Бога по всякому поводу, к своей выгоде. Все они такие, я ведь со многими из них знакома. Я их ненавижу. Но он не лицемер, нет, нет, напротив, я уверена, он всегда искренне считал свою веру единственно истинной, он скорее готов допустить, что всякий, кто ее отвергает, – обманщик и злодей, и лжет с умыслом, дабы ввергнуть других в погибель.

Она говорила спокойно, лишь голос чуть дрожал, и то, что она говорила, в одном казалось мне совершенно поразительно: я и не подозревал, что это нежное создание способно мыслить, что эта молоденькая женщина способна так судить о таком мужчине, как Грегориус, так здраво и словно бы со стороны, хотя, должно быть, питает к нему смертельную ненависть, глубокое отвращение. Отвращение и ненависть сказывались в легком дрожании ее голоса и интонации каждого слова и передавались мне, заражали меня, покуда она досказывала конец: она хотела встать, одеться, выйти на улицу, уйти на всю ночь, до утра; но он схватил и держал ее, и он ведь сильный, она ничего не могла поделать…

Я почувствовал, как меня бросило в жар, в висках у меня стучало. Я услышал внутренний голос, столь отчетливый, что испугался, уж не думаю ли я вслух; голос, цедивший сквозь зубы: берегись, пастор! Я обещал этому нежному созданию, этому цветку с шелковистыми лепестками, что буду защищать ее от тебя. Берегись, твоя жизнь в моих руках, и я хочу и смогу уготовить тебе вечное блаженство прежде, чем ты того пожелаешь. Берегись, пастор, ты меня не знаешь, моя совесть не походит на твою, я сам себе судья, я из породы людей, о которой ты и понятия не имеешь!

Как она умудрилась подслушать мои тайные мысли? Я даже вздрогнул, когда она вдруг сказала:

– Я готова убить этого человека.

– Милая фру Грегориус, – заметил я, улыбнувшись. – Разумеется, это только слова, но все равно не стоит ими бросаться.

Я чуть было не сказал: тем более не стоит ими бросаться.

– Однако, – продолжал я, не переводя дыхания, чтобы поскорее сменить тему, – однако как же, собственно, получилось, что вы вышли за пастора Грегориуса? Воля родителей или, быть может, невинное увлечение конфирмантки?

Она поежилась как от холода.

– Нет, ничего похожего, – сказала она. – История эта престранная, совсем особого рода, вам ни за что не догадаться. Я, конечно, никогда не была влюблена в него, ни на секунду. Не было даже обычной влюбленности конфирмантки в своего духовного наставника – ровно ничего. Но я попытаюсь все вам рассказать и объяснить.

Она забилась поглубже в угол кушетки и сидела там съежившись, точно маленькая девочка. И, глядя мимо меня куда-то в пространство, она начала свой рассказ:

– Я была очень счастлива в детстве и в ранней молодости. То время всегда вспоминается мне чудесной сказкой. Все меня любили, и я всех любила, и думала обо всех одно хорошее. Потом начался этот возраст… Но поначалу ничего для меня не переменилось, я была по-прежнему счастлива, даже еще счастливее – до самых двадцати лет. У молоденькой девушки тоже есть свой мир чувственности, не вам это объяснять, но в ранней молодости это лишь прибавляет счастья. Я по себе сужу. Кровь моя играла, все во мне пело, и сама я тоже пела – распевала дома за работой, вечно что-то мурлыкала на улице… И я постоянно бывала влюблена. Я выросла в очень набожной семье; однако я не считала за особый грех лишний раз поцеловаться. Когда я бывала влюблена в молодого человека и он меня целовал, я не противилась. Я, конечно, знала, что существует и нечто иное, чего следует остерегаться и что считается великим грехом, но мне это представлялось чем-то неясным и далеким и совсем меня не соблазняло. Нет, нисколько; я даже и не понимала, что для кого-то это может быть соблазнительно, я думала, что это просто необходимость, с которой приходится мириться, если ты замужем и хочешь иметь детей, а само по себе никакого значения не имеет. Но когда мне минуло двадцать лет, я очень сильно влюбилась в одного человека. Он был красивый, добрый и славный – я и тогда так думала, да и сейчас тоже, как вспомню. Он, верно, такой и есть – он впоследствии женился на подруге моей юности, и она с ним очень счастлива… Мы познакомились с ним летом, в деревне. Мы целовались и обнимались. Однажды он завел меня далеко в лес. Там он попытался соблазнить меня, и это ему чуть было не удалось. О, если б удалось, если б я не убежала, – как по-иному могло бы все обернуться против теперешнего! Я, может статься, вышла бы за него замуж – и уж, во всяком случае, никогда бы не сделалась женой Грегориуса. У меня, верно, были бы теперь детишки и своя семья, настоящая семья; и не пришлось бы мне никому изменять… Но я совсем потеряла голову от стыда и страха, я вырвалась из его объятий и кинулась бежать, бежать со всех ног.

Потом наступило ужасное время. Я не хотела его больше видеть, боялась его видеть. Он слал мне цветы, он писал письмо за письмом и умолял простить его. Но я полагала его за негодяя; на письма я не отвечала, а цветы выбрасывала в окошко… Но я думала о нем беспрестанно. И теперь уж думала не только о поцелуях; я познала теперь соблазн. Я чувствовала, что меня будто подменили и я стала другая, хотя ничего ведь такого не произошло. И я вообразила себе, что все это замечают. Никому не понять, как я страдала. Осенью, когда мы уже вернулись в город, я пошла как-то под вечер прогуляться. На перекрестках свистел ветер, сверху все время принималось капать. Я свернула на улицу, где, я знала, он живет, и дошла до его дома. Я остановилась и увидела, что окошко его светится, я видела его голову в свете лампы, склоненную над книгой. Меня словно магнитом тянуло, мне так хотелось туда, к нему. Я скользнула в подъезд, поднялась до середины лестницы – и повернула назад.

Если б он написал мне в те дни, я бы ответила. Но ему надоело писать в пустоту, а потом нам так и не пришлось встретиться – лишь через много лет, но к тому времени столько всего переменилось в жизни.

Я вам уже говорила, что получила очень религиозное воспитание. И теперь я искала спасения в религии, я решила сделаться сестрой милосердия, но вскоре пришлось это оставить, так как здоровье мое совсем расстроилось; снова я сидела дома, возилась, как прежде, по хозяйству, и мечтала, и тосковала, и молила Бога избавить меня от моих грез и от моей тоски. Я чувствовала, что долго я так не выдержу, что должно прийти какое-то избавление. И вот в один прекрасный день я узнаю от отца, что пастор Грегориус просит моей руки. Я буквально остолбенела от изумления: он ни разу не позволил себе по отношению ко мне ни слова, ни жеста, которые выдали бы его намерения. Он часто бывал у нас в доме, мама перед ним благоговела, а отец, мне кажется, чуточку побаивался. Я ушла к себе в комнату и расплакалась. Мне он всегда был как-то по-особому неприятен, и оттого-то, по-моему, я и решила в конце концов согласиться. Никто меня не вынуждал, никто не уговаривал. Просто я решила, что такова, видно, Божья воля. Ведь меня приучили думать, будто воля Господа всегда в том, что наиболее противно нашей собственной воле. Ведь только еще минувшей бессонной ночью я молила Господа ниспослать мне избавление и покой. Вот я и решила, что он внял моим молитвам – на свой лад. Я вообразила, что совершенно ясно вижу, в чем его воля. Подле этого человека, думалось мне, тоска моя угаснет и страсти мои улягутся, и Господь, стало быть, обо мне позаботился. А что человек он хороший, добрый – в том я не сомневалась, ведь он был священнослужитель.

Но вышло по-иному. Он не сумел убить мои мечты, он сумел лишь испачкать их. Зато он убил мало-помалу мою веру. Это единственное, за что я ему благодарна, потому что ни капельки о ней не жалею. Когда я теперь думаю о ней, она представляется мне разве что нелепой. Все, что влечет, о чем сладостно думать, все это почему-то грех. Объятия мужчины грех, коли они влекут тебя и желанны тебе; зато если они тебе отвратительны, пытки, мука, мерзость – вот тогда грех не желать их! Ну, скажите, доктор Глас, разве это не странно?

Она вся раскраснелась, разгорячилась, пока говорила. Я посмотрел на нее поверх очков и кивнул:

– Да, пожалуй что странно.

– Или вот, как по-вашему, разве нынешняя моя любовь – грех? Она не только радость, в ней, пожалуй, куда больше страха, но разве она грех? Уж если она грех, то и все во мне греховно, потому что ничего нет во мне достойнее и чище ее… Но вы, верно, удивляетесь, что я столько болтаю. Как будто мне не с кем об этом поговорить… Но знаете, когда мы с ним встречаемся, времени всегда так мало и он почти не говорит со мною, – она вдруг покраснела, – он почти не говорит со мною о том, что меня мучает.

Я сидел спокойно, молча, подперев голову рукой, и разглядывал ее из-под полуприкрытых век – вот она сидит в уголке моей кушетки, разрумянившаяся, в светлом ореоле пышных волос. Девица Бархатная Щечка. И я подумал: «Ах, если б нам с тобою недостало времени на разговоры. Сейчас заговорит, – так я подумал, – я подойду и закрою ей рот поцелуем». Но она теперь сидела молча. Дверь в приемную была приоткрыта, и я услышал в коридоре шаги моей экономки.

Я нарушил молчание:

– А скажите, фру Грегориус, вы никогда не думали о разводе? Ведь вы не настолько уж зависимы от вашего мужа – отец ваш оставил кое-какое состояние, вы были единственным ребенком, да и матушка ваша еще жива и неплохо обеспечена, если не ошибаюсь?

– Ах, доктор Глас, вы его не знаете. Развод – священнику! Он никогда не согласится, никогда, что бы я ни натворила, что бы ни случилось. Лучше он будет «прощать» меня до семижды семидесяти раз, и подымать из грязи, и спасать, и все что угодно… Он способен даже молиться за меня в церкви. Нет, о таких, как я, только ноги вытирать.

Я встал:

– Ну, хорошо, а мне что теперь прикажете делать? Я не вижу никакого выхода.

Она растерянно покачала головой:

– Я не знаю. Я сама ничего не знаю. Но нынче, мне думается, он придет к вам, у него что-то с сердцем, он вчера жаловался. Вы не попробуете еще разок поговорить с ним? Только так, чтобы он, упаси бог, не догадался о моем теперешнем визите?

– Хорошо, попробую.

Она ушла.

Когда она ушла, я взял книжку медицинского журнала, чтоб немного рассеяться. Но ничего не помогало. Она все время была у меня перед глазами, я видел, как она сидит, забившись в угол кушетки, и рассказывает про свою жизнь, и как она дошла до того, что теперь ей хоть в петлю. Кто же виноват? Тот ли человек, который однажды летним днем попытался соблазнить ее в лесу? Ах, да разве есть у мужчины иная обязанность по отношению к женщине, нежели соблазнить ее, будь то в лесу или в брачной постели, а потом разделить с ней все тяготы последствий? Так кто же тогда виноват – пастор? А что он такого сделал? Возжелал женщину, как желали до него мириады других мужчин, и возжелал вдобавок благоприлично и благопристойно, как они выражаются на своем чудном языке, – и она ответила согласием, не подумавши, не отдавая себе в том отчета, просто с отчаяния и из-за той невообразимой путаницы в понятиях, что была результатом ее воспитания. Не в здравом уме и трезвой памяти сочеталась она браком с этим человеком, не наяву, а во сне. Ведь во сне с нами часто происходят самые невероятные вещи, а выглядят они совершенно естественно, во сне. Но пробудившись, мы вспоминаем о них с изумлением, смеемся либо ужасаемся. Теперь она пробудилась! А родители, уж они-то, казалось, должны бы понимать, что такое брак, и тем не менее они дали свое согласие, и, наверное, даже обрадовались, и чувствовали себя польщенными, – пробудились ли они теперь? А сам пастор: неужто он ни в малейшей степени не ощущал, сколь противно природе, сколь непристойно то, что он совершает?

Никогда прежде не возникало у меня столь отчетливого чувства, что мораль – та же карусель. Я, собственно, и прежде это знал, только привык думать, что время оборотов измеряется веками либо эпохами, – теперь оно измерялось для меня минутами и секундами. В глазах у меня мелькало, и как за спасительную соломинку ухватился я в этой дьявольской круговерти за давешний голос, процедивший сквозь зубы: берегись, пастор!

* * *

Так и есть. Он явился ко мне на прием. Что-то дрогнуло во мне потаенно и весело, когда, отворив дверь, я увидел его в приемной. Перед ним оставалась одна лишь пожилая дама, она попросила выписать ей повторный рецепт – следующая очередь была его. Расправив полы сюртука, он с неторопливым достоинством опустился на то же самое место кушетки, где всего несколько часов назад сидела съежившись его жена.

Начал он, по своему обыкновению, с пустейшей болтовни. На сей раз он занимал меня беседой о святом причастии. На сердце пожаловался мимоходом, к слову, и у меня получилось впечатление, что он специально явился узнать, какого я, как врач, мнения относительно проблемы гигиеничности святого причастия, которую взялись обсуждать теперь во всех газетах, уставши спорить о Стуршёнском чудище[7]. Я не следил за этими дебатами, заглядывал лишь от случая к случаю одним глазом в попадавшиеся статейки, но, говоря по правде, вовсе был в том несведущ, так что пастору самому пришлось разъяснять мне положение дел. Что следует предпринять, дабы предотвратить опасность передачи заразы через святое причастие? Так ставился вопрос. Пастор глубоко сожалел, что подобный вопрос вообще мог быть поставлен, но уж коль скоро это так, приходилось на него отвечать. Тут мыслилось несколько возможностей. Проще всего, пожалуй, было бы приобрести для каждой церкви взамен общей чаши энное количество небольших потиров, и пусть бы пономарь перемывал их всякий раз тут же у алтаря – но это слишком дорого; маленькому деревенскому приходу, пожалуй, не под силу приобрести необходимое количество таких потиров из серебра.

Я заметил на это, что в наше время, когда интерес к религии непрестанно возрастает и когда изготовляется, например, великое множество серебряных кубков для велосипедных гонок, следовало бы отыскать возможности для приобретения таких же кубков и в религиозных целях. Я, правда, не припоминал, чтобы в числе слов Христовых о хлебе и вине было серебро, однако про это соображение я умолчал. Далее мыслилась и такая возможность, продолжал пастор, чтобы каждый причащающийся приносил с собой собственную чашу либо просто стакан. Но как это будет выглядеть, если имущий явится, скажем, с серебряным кубком художественной работы, а неимущий, чего доброго, с обыкновенной рюмкой? На мой взгляд, картина получилась бы весьма живописная, но я и тут промолчал и ждал, что он скажет дальше. Далее, некий священник из свободомыслящих предложил вкушать кровь Спасителя в капсюлях. Я подумал было, что ослышался. «В капсюлях, как касторку?» – «Ну да, в капсюлях». И, наконец, некий придворный проповедник придумал самоновейшую чашу для причастия, взял на нее патент и основал акционерное общество, – пастор мне ее подробнейшим образом описал; по-моему, конструкция была та же, что и у бутылок и бокалов, с какими выступают на публике профессоры черной магии. Ну, что до него самого, то он в некотором роде ортодокс и ни в малейшей мере не привержен свободомыслию, так что все эти новшества представляются ему весьма неблаговидными, – но бациллы ведь тоже вещь неблаговидная, и что прикажете делать?

Бациллы – все тотчас же прояснилось, стоило мне лишь услышать, как он выговаривает это слово. Интонация была мне знакома, я вспомнил, что однажды мы с ним уже говорили о бациллах; теперь мне было совершенно ясно, что он страдает заболеванием под названием бацилломания. Бациллы в его глазах – это, вероятно, нечто, загадочным образом находящееся и вне религии, и вне заведенного порядка вещей. Происходит это оттого, что они только-только объявились. Религия его стара, ей чуть не девятнадцать столетий, а заведенный порядок вещей датирует свое рождение по меньшей мере началом века, с немецкой философии и падения Наполеона. Бациллы же свалились на беднягу уже к старости, свалились как снег на голову. В его представлении они вот только теперь, в преддверии конца света, и начали свою зловредную деятельность; ему и невдомек, что ими, по всей вероятности, уже кишмя кишело и в том немудреном глиняном сосуде, что служил застольной чашей на тайной вечере в Гефсимании.

Я затрудняюсь сказать, на кого он больше смахивает, – на осла или на лисицу.

Я повернулся к нему спиной и, предоставив ему разглагольствовать, стал рыться в шкафу с инструментами. Между делом я попросил его снять сюртук и жилет, что же до проблемы гигиеничности святого причастия, то я, не долго думая, решил высказаться в пользу капсюлей.

– Должен признаться, – сказал я, – что в первый момент даже я был несколько шокирован, хотя и не могу похвастаться особой религиозностью. Однако по зрелом размышлении всякие сомнения отпадают. Ведь суть-то святого причастия не в вине и не в хлебе, и даже не в серебряной церковной утвари, но в вере; а истинная вера, разумеется, никоим образом не зависит от таких внешних аксессуаров, как серебряные чаши или желатиновые капсюли…

С этими словами я приставил к его груди стетоскоп, попросил его минуточку помолчать и стал слушать. Я не услышал ничего особенного, разве лишь незначительные перебои, что вполне обычно для пожилого человека, взявшего себе в привычку переедать за обедом, а после заваливаться соснуть часок-другой. В один прекрасный день его, возможно, и хватит удар, всяко случается, но это вовсе не обязательно; было бы преждевременно говорить о сколько-нибудь реальной угрозе.

Так-то оно так, однако я уже исполнился решимости разыграть свою сцену по всем правилам. Я выслушивал его гораздо дольше, чем это требовалось, передвигал стетоскоп, выстукивал и снова слушал. Ему, как видно, невмоготу было сидеть и молчать – ведь он привык болтать без умолку, в церкви, в гостях, у себя дома; у него несомненный дар по этой части, и не исключено, что как раз сей талантишко и подвигнул его на профессию проповедника. Осмотра он побаивался, он гораздо охотнее поболтал бы еще о бациллах, чтобы потом, спохватившись о времени, благополучно удрать. Но деться ему было некуда. Я выслушивал его и молчал. И чем дольше я выслушивал, тем заметнее путалось и сбивалось его сердце.

– Что-нибудь серьезное? – не выдержал он наконец.

Я ответил не сразу. Я прошелся по кабинету. В голове у меня созревал план, простенький, немудреный в общем-то планчик, но я совершенно не искушен в интригах, поэтому я колебался. Колебался я еще и потому, что план был построен целиком в расчете на его глупость и невежество – но в самом ли деле он настолько глуп, рискну ли я? Не слишком ли получится шито белыми нитками, а вдруг догадается?

Я перестал вышагивать и устремил на него один из проницательнейших своих докторских взглядов. Землисто-бледная дрябло-жирная физиономия собрана была в складки ослиного благочестия, но взгляда я уловить не мог, очки отражали лишь окно с гардинами и фикус. Я все же решил рискнуть. В конце концов, не важно, лисица он или осел, думал я, и лисица ведь, что ни говори, поглупее человека. С ним, я уверен был, можно повалять дурака, ничем не рискуя, – ему нравились шарлатанские штучки, я это тотчас уловил; мое глубокомысленное вышагивание по кабинету и мое продолжительное молчание, последовавшее за его вопросом, уже произвели на него должное впечатление и сделали податливей.

– Странно, – пробормотал я наконец.

И я снова приблизился к нему со своим стетоскопом.

– Прошу прощения, – сказал я, – придется вас еще разок побеспокоить, не знаю, уж не ошибся ли я.

– Н-да, – произнес я в конце концов, – судя по тому, что я слышу сегодня, сердце у вас основательно пошаливает. Но вряд ли это обычное его состояние. Сегодня, надо думать, имеются какие-то особые причины!

Он поспешил изобразить на своем лице знак вопроса, но это у него неважно получилось. Я тотчас приметил, как всполошилась его нечистая совесть. Он приготовился было что-то сказать, наверное, спросить, что я имею в виду, уже открыл было рот, но только прокашлялся. Он, верно, предпочел бы обойтись без уточнений – зато я предпочитал поставить все точки над i.

– Давайте говорить начистоту, пастор Грегориус, – начал я.

Его так и передернуло при этом вступлении.

– Вы, конечно, помните наш недавний разговор насчет состояния здоровья вашей супруги. Я не хочу быть неделикатным и не стану спрашивать, как выполняли вы тогдашнюю нашу договоренность. Мне хочется лишь заметить, что, знай я тогда, что у вас с сердцем, я мог бы привести гораздо более веские соображения в пользу совета, который я позволил себе дать. Ваша супруга рискует лишь своим здоровьем; вы же, легко может статься, рискуете жизнью.

На него в эту минуту тошно было глядеть – лицо его приобрело наконец окраску, но не порозовело, не покраснело, а сделалось какое-то зелено-фиолетовое. Зрелище было до того омерзительное, что я невольно отвернулся. Я подошел к раскрытому окну, чтобы глотнуть свежего воздуха, но на улице была такая же духотища, как и в комнате.

Я продолжал:

– Рецепт у меня один: раздельные спальни. Насколько мне помнится, вам это не по душе, но тут уж ничего не попишешь. Дело в том, что в данном случае чрезвычайно опасна не только сама по себе физическая близость, рекомендуется вообще избегать всяких возбуждающих факторов. Да, да, я знаю, что вы хотите сказать: что вы пожилой человек и, кроме того, священник; но я как врач имею право говорить со своим пациентом вполне откровенно. И не сочтите за бестактность, если я позволю себе заметить, что постоянная близость молодой женщины, особенно в ночное время, должна действовать примерно одинаково что на священника, что на всякого иного мужчину. Я, видите ли, кончал курс в Упсальском университете, имел там немало приятелей среди теологов и, признаться, как-то не заметил, чтобы изучение теологии более всего прочего страховало юную плоть от такого рода пожара. А насчет возраста – а сколько вам, собственно? – пятьдесят шесть, – это критический возраст. В этом возрасте желание остается примерно такое же, как и раньше, – зато удовлетворение желания мстит за себя. Можно, правда, по-разному смотреть на жизнь и ценить в ней совершенно разные вещи; и, имей я дело с престарелым бонвиваном, я мог бы, естественно, ожидать совершенно логического с его точки зрения ответа: а мне наплевать, какой смысл лишать себя главного в жизни ради того лишь, чтобы сохранить самое эту жизнь. Но я ведь знаю, что подобные рассуждения противны вашему миропониманию. Мой долг врача в данном случае разъяснить и предупредить – это все, что я могу сделать, да я и не сомневаюсь, что этого вполне достаточно. Мне трудно себе представить, чтобы вам нравилось умереть смертью нашего любвеобильного Фредрика I[8], царствие ему небесное, или же, если взять недавний случай, французского президента Феликса Фора[9]…

Я старался не смотреть на него все то время, что говорил. А когда я кончил, то увидел, что он сидит, прикрыв глаза рукой, и губы его шевелятся, и я скорее угадал, нежели услышал: «Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое… и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…»

Я сел за письменный стол и выписал ему немного дигиталиса.

И прибавил, протягивая ему рецепт:

– Кроме того, вам вредно в эдакую жару сидеть все лето в городе. Вам бы очень хорошо месяца на полтора куда-нибудь на воды: в Порлу или Роннебю. Но только поезжайте, разумеется, один.

5 июля

Летнее воскресенье. Пыль и духотища повсюду, и один лишь бедный люд никак не угомонится. А бедный люд, к сожалению, малосимпатичен.

Около четырех часов я сел на маленький паровой катер и поехал в «Юргорденский источник» пообедать. Экономка моя получила приглашение на похороны, после которых предполагалось кофепитие на лоне природы. Покойный ей, собственно, никто, ни близкий родственник и ни друг, но для женщины ее среды похороны – немалое развлечение, и у меня недостало духу отказать ей. Поэтому обеда дома не было. Я, правда, тоже зван был к одним моим знакомым на виллу в шхерах; но ехать мне решительно не хотелось. Я не питаю особого пристрастия ни к знакомым, ни к виллам, ни к шхерам. И менее всего к шхерам. Ландшафт – какой-то бефстроганов. Холмики кусочками, водичка кусочками, утесики кусочками и растительность кусочками. Блеклый и бедный ландшафт, холодный по тону, все больше серое и голубое, и вместе с тем недостаточно бедный, чтобы обладать величием пустыни. Когда кто-нибудь принимается расхваливать при мне красоты природы в шхерах, я всегда подозреваю, что в мыслях-то у него при этом совсем иное, и на поверку так оно обыкновенно и оказывается. Один имеет в виду свежий воздух и прекрасные купания, другой собственную яхту, а третий окуней, и все это идет у них под рубрикой «красоты природы».

На днях я разговаривал с одной барышней, и она безумно восторгалась шхерами, но по ходу разговора выяснилось, что подразумевала она солнечные закаты да еще, верно, какого-нибудь студентика. Она упустила из виду, что солнце-то заходит повсюду и что студент – это некая движимость. Не думаю, чтоб я был настолько уж невосприимчив к красотам природы, но, по мне, коли уж ехать куда, так подальше, на озеро Веттерн, либо же в Сконе, либо к морю. Вот только выбраться все недосуг, а поблизости, в каких-нибудь трех-четырех милях от Стокгольма, я ни разу еще не встречал ландшафта, который мог бы сравниться с самим Стокгольмом – с Юргорденом, Хага-парком, набережной Стрёммена перед «Гранд-отелем». Оттого-то я чуть не круглый год и торчу в городе, и тем охотнее, что, как всякий наблюдатель-одиночка, испытываю неутолимую потребность видеть вокруг себя людей, – притом людей посторонних, с которыми не нужно раскланиваться и разговаривать.

Я, стало быть, приехал в ресторан и сразу занял столик у застекленной стены павильона. Официант поспешил вручить мне меню, деликатно прикрыл чистой салфеткой объедки телячьего жаркого, оставленные предыдущими посетителями, и, проворно подав карточку вин, коротко, быстро кинул: «Шабли?» – обнаружив этим вопросом, что память его хранит, вероятно, не меньшие запасы разных мелких сведений, нежели иная профессорская. Я не такой уж рьяный любитель вин, но когда обедаю не дома, то и правда пью почти исключительно одно шабли. А он не новичок в своем деле и клиентов своих знает как облупленных. Первое волнение молодой крови он усмирял, балансируя подносами с пуншем в «Бернсе»; приобретя с возрастом солидность, исправлял более сложные обязанности старшего официанта в «Гамбургской бирже» и «У Рюдберга»; и кто знает, какому капризу фортуны обязан он тем, что, чуть оплешивевший и в чуть залоснившемся фраке, делал он теперь свое дело в заведении попроще. С годами он стал неотделимой принадлежностью тех мест, где пахнет съестным и хлопают пробки. Я рад был его видеть, и мы обменялись понимающими взглядами.

Я осмотрелся. За соседним столиком сидел симпатичный молодой человек, у которого я обыкновенно покупаю сигары, и чревоугодничал в обществе своей барышни, миловидной маленькой продавщицы с бойкими крысиными глазками. Немного поодаль сидел исполненный пасторского гладкобритого достоинства актер с семейством, утираясь салфеткой. А в самом углу сидел одинокий старый чудак, знакомый мне по кафе и кабачкам верно уж лет двадцать, по-братски разделяя скромную трапезу со своей собакой, такой же старой и такой же поседелой, как он сам.

Мне принесли шабли, и я сидел, любуясь игрой солнца с легким светлым напитком в бокале, как вдруг услышал прямо над ухом женский голос, показавшийся мне знакомым. Я поднял глаза. То было целое семейство: папа, мама и с ними мальчик лет четырех или пяти, прелестное дитя, но претенциозно и нелепо выряженное в голубую бархатную блузу с кружевным воротником. Командовала дама, и ее голос был странным образом знаком мне: вот здесь сядем – нет, не здесь, здесь солнце; нет, отсюда никакого вида; где же метрдотель?

И тут я ее узнал. Я узнал в ней ту самую девицу, что билась когда-то в истерике у меня на полу, умоляя помочь ей избавиться от ребенка, которого она носила. Значит, она вышла-таки замуж за своего вожделенного приказчика и произвела-таки на свет своего ребенка – несколько, правда, скоропалительно, но кто нынче на это смотрит, – и вот вам, извольте, corpus delicti[10], бархатная блуза и кружевной воротник. Ну-с, любезнейшая, что вы на это скажете – кто из нас оказался прав? Скандал теперь дело прошлое, а малыш вот он, рядышком, маменьке на радость…

Но только действительно ли это тот самый ребенок? Нет, не может это быть тот самый. Мальчику года четыре, самое большее пять, а со времени той истории прошло по меньшей мере лет семь-восемь: я тогда только-только начинал практиковать. А что же могло случиться с первым ребенком? Верно, осечка. Ну что ж, тоже ничего страшного, поскольку, очевидно, дело удалось поправить.

Кстати сказать, при ближайшем рассмотрении семейство мне не очень понравилось. Мамаша молода и еще очень красива, но успела уже заметно раздобреть и чересчур уж сделалась цветущая. Я подозреваю, что она ходит с утра по кондитерским, попивает портер с пирожными и сплетничает с приятельницами. А папаша – типический донжуан из приказчиков. Судя по его наружности и по ухваткам, он, надо полагать, непостоянен, как петух. Кроме того, у обоих эта ужасная манера загодя выбранить официанта за предполагаемую нерасторопность; манера, которая мне претит. Выскочки, одним словом.

Я запил свои разнородные впечатления добрым глотком легкого кисловатого вина и взглянул в раскрытое окно. За окном расстилался ландшафт – такой щедрый, покойный и теплый под лучами послеполуденного солнца. Канал отражал зелень берегов и синеву небес. Несколько лодок с гребцами в полосатых майках неслышно, легко скользнули под мост и пропали из глаз, велосипедисты проехали мостом и рассыпались по дорожкам, а на траве под большими деревьями сидели группами люди и наслаждались тенью и чудесным днем. А над моим столиком порхали две желтые бабочки.

И покуда я сидел так, отдыхая взглядом на густой сочной зелени за окном, мысли мои перенеслись к одной давней моей фантазии, какой я иной раз себя тешу. У меня есть небольшие сбережения, тысяч десять или, может, чуть больше, в надежных государственных бумагах. Лет эдак через пять-шесть наберется, верно, довольно, чтобы выстроить себе домик на лоне природы. Только вот где его построить? Непременно где-нибудь у моря. И непременно на открытом побережье, без горок и шхер. Мне хочется, чтобы горизонт был открыт, и мне хочется слышать море. И мне хочется, чтобы море было на западе. Чтобы солнце заходило в море.

И еще одна вещь, не менее важная, чем море: мне хочется, чтобы было много-много зелени и большие шелестящие деревья. Никаких сосенок и елочек. Ну, сосны еще ладно, когда они высоки, и стройны, и крепки, и вообще, как говорится, удались; но зубчатый контур ельника на фоне неба необъяснимо мучителен моему глазу. Кроме того, и за городом ведь случаются дожди, а еловый лес в дождливую погоду наводит на меня тоскливое уныние. Нет, нет, я мечтаю об идиллическом ландшафте, о пейзаже Аркадии с длинным, пологим спуском к берегу и группами больших густолиственных деревьев, раскинувших зеленый шатер у меня над головой.

Но, к сожалению, природа побережья не такова; она первобытна и убога. А деревья из-за морских штормов вырастают корявыми, низенькими и скрюченными. Того побережья, где мне хотелось бы построить свой дом, мне не увидать воочию.

И потом, построить дом; это ведь тоже целая история. Во-первых, пройдет года два, прежде чем он будет готов, еще, чего доброго, умрешь за это время; после еще года два-три, пока приведешь все в порядок, а затем понадобится еще лет пятнадцать, чтобы обжить его как следует. Да и без хозяйки, пожалуй, не обойтись. А это имеет свои неприятные стороны. Мне страшно даже подумать, что кто-то может увидать меня спящим. Сон ребенка очарователен, также и молодой женщины, но едва ли это относится к мужчине. Говорят, сон воина у лагерного костра, с ранцем в изголовье – красивое зрелище, оно и возможно, ведь он так устал и спит так сладко. Но я могу себе представить, что за лицо у меня, когда мысль на нем отсутствует. И самому-то, верно, противно было бы глядеть, а со стороны и подавно.

Нет, не бывает, видно, такой красивой мечты, которая в конце концов не пожрет самое себя.

А еще я часто задаю себе вопрос: интересно, какой бы ландшафт я избрал, когда бы не прочитал в своей жизни ни одной книги и не видел ни одной картины. Очень может быть, что тогда мне и в голову не пришло бы выбирать, очень может быть, что я удовольствовался бы шхерами с их пригорками и бугорками. Все мои представления и мечты о природе основаны, надо думать, на впечатлениях, полученных от изящной словесности и изобразительного искусства. Это они научили меня тосковать по цветущим лугам старых флорентинцев, по мерному колыханию волн гомеровского моря, по коленопреклоненной молитве в бёклиновской Священной роще[11].

Ах, что увидели бы мои собственные жалкие глаза в этом мире, предоставленные самим себе, без помощи сотен и тысяч наставников и друзей из тех, кто сочиняет, и мыслит, и видит за нас, простых смертных. Как часто думал я в юности: о, хоть бы приобщиться; суметь бы приобщиться. Суметь бы хоть однажды что-то дать, а не только все брать и брать. Так тоскливо влачить жизнь в одиночестве, с бесплодною душою; я, кажется, на все был бы способен, лишь бы почувствовать, что я кто-то и что-то значу, и обрести уважение к самому себе. К счастью, большинство людей весьма непритязательны в этом смысле. Я же напротив, и я много от того перемучился, хотя самое страшное, по-моему, уже позади. Поэта из меня все равно бы не вышло. Мне никогда не удается увидеть ничего такого, что уже не было бы увидено и воспроизведено прежде меня. Я знаком кое с кем из поэтов и художников; странные, на мой взгляд, личности. Хотеть они ничего не хотят, а если когда и захотят, то поступают прямо наоборот. Они – только глаза, только уши, только руки. Но я им завидую. Не то чтобы я променял свою волю на их миражи, но как бы хорошо иметь в придачу такие глаза и такие уши. Иной раз, глядя на кого-нибудь из них, застывшего в неподвижности, отрешенного, уставившего взгляд в неведомое, я думаю про себя: кто знает, быть может, вот в эту самую минуту он видит то, чего никто до него не сумел увидеть, а вскоре увидят благодаря ему тысячи, и я в том числе. В творениях самых молодых из них я, правда, мало что смыслю – пока что! – но я знаю, я заранее предвижу, что стоит им в один прекрасный день стать признанными и знаменитыми, как и я их тотчас же пойму и стану ими восторгаться. Это все равно как с новой одеждой, мебелью, со всякой новинкой; разве только самые закоснелые и заплесневелые, самые безнадежные способны устоять. А сами творцы? Верно ли, что они законодатели своего времени? Бог его знает. Глядя на них, я, пожалуй бы, этого не сказал. Я склонен скорее думать, что они инструменты, на которых играет время, эоловы арфы, в которых поет ветер. А сам я что такое? И того меньше. У меня нет собственных глаз. Я даже на ту вон рюмку водки и редиску на столе не умею взглянуть своими собственными глазами, я гляжу на них глазами Стриндберга и вспоминаю, как он выпивал с друзьями в дни юности. А когда я провожал взглядом стремительно скользящих по каналу полосатых гребцов, во главе их словно бы пронеслась предо мною тень Мопассана.

А в эту вот самую минуту, когда я сижу возле раскрытого окна и пишу при мигающем свете свечи, ибо мне противно прикасаться к керосиновым лампам, а экономка моя так сладко спит после поминального кофепития, что мне жалко ее будить, – в эту самую минуту, когда пламя свечи колеблется на сквозняке и тень моя на зеленых обоях колеблется и вздрагивает вслед за пламенем и силится обрести плоть, – мне вспоминается в эту минуту Андерсен и его сказка про тень, и чудится мне, что я и есть та самая тень, что силилась стать человеком.

6 июля, утром

Я должен записать сон, который приснился мне нынче ночью.

Я стоял у постели пастора Грегориуса; он лежал больной. Верхняя половина его тела была обнажена, и я выслушивал его сердце. Кровать стояла в его рабочем кабинете; в углу стояла фисгармония, и кто-то играл на ней. То был не хорал, и вообще не какая-то определенная мелодия, а как бы обрывки фуги, восходящие и нисходящие пассажи. Дверь была открыта; это меня беспокоило, но я все никак не мог собраться закрыть ее.

– Что-нибудь серьезное? – спросил пастор.

– Нет, – ответил я, – серьезного ничего нет; но это опасно.

Я хотел этим сказать, что, мол, опасно для меня самого. И мне казалось во сне, что я выразился глубокомысленно и тонко.

– Но на всякий случай, – прибавил я, – можно ведь послать в аптеку за капсюлями для причастия.

– Меня будут оперировать? – спросил пастор.

Я кивнул.

– Должно быть, придется. Ваше сердце никуда не годно, оно слишком старое. Придется его удалить. Операция, впрочем, пустяковая, достаточно обычного разрезального ножа. – Мне, как медику, это представлялось элементарным, и разрезальный нож как раз был под рукой. – Прикроем только лицо платочком.

Пастор громко стонал под носовым платком. Но вместо того чтобы оперировать его, я поспешно нажал на кнопку в стене.

Я убрал платок. Он был мертв. Я пощупал его руку; она была ледяная. Я посмотрел на свои часы.

– Он умер не менее двух часов назад, – сказал я вслух.

Фру Грегориус встала из-за фисгармонии, на которой играла, и приблизилась ко мне. Взгляд ее показался мне печальным и скорбным, и она протянула мне охапку темных цветов. И лишь тут я увидел, что она улыбается двусмысленно и что она голая.

Я протянул к ней руки и хотел обнять ее, но она ускользнула, и в тот же миг в открытых дверях появился Клас Рекке.

– Доктор Глас, – сказал он, – в качестве исправляющего должность столоначальника я объявляю вас арестованным!

– Теперь уж слишком поздно, – ответил я ему. – Разве ты не видишь?

Я указал на окно. Красное зарево ворвалось в оба окна комнаты, вокруг стало светло, как днем, и женский голос, доносившийся, казалось, из соседней комнаты, стенал и жаловался: мир горит, мир горит!

И я проснулся.

Утреннее солнце било прямо в окно. Я забыл вчера опустить штору, когда вернулся.

Странно. Ведь в последние дни я и думать забыл про урода пастора и его красавицу жену. Не хотел про них думать.

И ведь Грегориус уехал в Порлу.

* * *

Я записываю здесь не все свои мысли.

Я редко записываю мысль с первого раза. Я выжидаю, придет она снова или нет.

7 июля

Дождь, и я сижу и думаю о разных неприятных вещах. Почему я отказал Хансу Фалéну, когда он той осенью просил у меня взаймы пятьсот крон? Правда, я его очень мало знал. Но он перерезал себе горло неделю спустя.

И почему я не учил в гимназии греческий? Эта мысль приводит меня в такое расстройство, что я положительно делаюсь болен. Ведь нам его преподавали целых четыре года. Быть может, поскольку отец навязал мне греческий вместо английского, я и решил не учить ни того, ни другого? Надо же быть таким тупицей! Все прочее я, видите ли, одолел, даже ту чепуху, что называлось логикой. А греческий мы изучали целых четыре года, и я понятия не имею, что такое греческий.

И учитель тут, конечно, ни при чем, ведь он впоследствии сделался министром.

Разыскать бы свои школьные учебники и проверить, способен ли я еще что-то выучить, может быть, еще не поздно.

* * *

Интересно, каково это, когда на совести у тебя преступление.

* * *

Интересно, когда же у Кристины будет готов обед…

* * *

Ветер отряхивает промокшие дубы на кладбище, и дождь журчит в водосточном желобе. Какой-то оборванец с бутылкой в кармане обрел убежище под церковной крышей, в уголке у контрфорса. Он стоит, прислонившись к кирпичной церковной стене, и кроткий, доверчивый взгляд его блуждает меж бегущих туч. Капает с двух тощих деревцев у могилы Бельмана[12]. Напротив кладбища приютился небезызвестный дом; девица в исподнем шлепает к окошку и опускает штору.

А по грязи меж могил осторожно пробирается отец-настоятель, под зонтиком и в галошах, и вот уж он протискивается через маленькую дверку в ризницу.

Кстати, отчего это священник всегда входит в церковь через заднюю дверь?

9 июля

Дождь не перестает. Такие вот дни сродни всему, что тайно отравляет мне душу.

Сейчас, возвращаясь домой с визитов, я на перекрестке обменялся торопливым кивком с господином, встречать которого мне неприятно. Он однажды оскорбил меня – глубоко, изощренно, при таких обстоятельствах, что я не вижу возможности отплатить ему.

Подобные вещи неприятны. Вредны для здоровья.

* * *

Я сижу за бюро, выдвигаю один ящик за другим и перебираю старые бумаги и разную мелочь. Мне попадается маленькая пожелтевшая газетная вырезка.

Существует ли загробная жизнь? Д-р богосл. Г. Кремер. Цена 50 эре.

Откровения Джона Беньяна. Картины загробной жизни, райского блаженства и ужасов ада. Цена 75 эре.

САМОПОМОЩЬ. С. Смайлс. Наивернейший путь к отличию и богатству. Цена 3 кроны 50 эре и элег. холщ. пер. с зол. обр. 4 кроны 25 эре.

Отчего я сохранил это старое объявление? Помню, я вырезал его, когда мне было четырнадцать лет, в тот год, когда разорился отец. Я стал откладывать из своих жалких карманных денег и купил наконец книжку мистера Смайлса, правда, без золотого обреза. Прочитав, я тут же отнес ее букинисту: она оказалась до невозможности глупа.

А объявление осталось. Да ему и цена больше.

А вот старая фотография: наш загородный дом, где мы жили несколько лет кряду. Усадебка называлась «Марибу»[13], в честь мамы.

Фотография пожелтела и поблекла, и словно в тумане белый дом и еловый лес за ним. Да так оно все и выглядело в пасмурные и дождливые дни.

И жилось мне там не очень сладко. Летом мне частенько доставалось от отца. Правда, когда я не ходил в школу и не был занят уроками, ребенок я был несносный.

Однажды меня выпороли незаслуженно. Это чуть ли не одно из приятнейших воспоминаний моего детства. Плоть, конечно, страдала, зато на душе было хорошо. Я спустился после к морю, волны бились о берег, и брызги пены летели мне в лицо. Не знаю, испытывал ли я когда-либо впоследствии столь приятный наплыв благородных чувств. Я простил отцу; человек он был вспыльчивый, да и дела его замучили.

Труднее было прощать, когда он порол меня по заслугам (я и до сих пор, кажется, не простил его до конца). Как, например, в тот раз, когда я, несмотря на строжайшее неоднократное запрещение, снова обгрыз себе ногти. Как он бил меня! После того я не один час бродил под моросящим дождиком в нашем жалком ельнике, и плакал, и сыпал проклятиями.

Я ни разу не видел отца умиротворенным. Он редко когда радовался, а поскольку сам был такой, то и чужой радости не переносил. Но праздники он любил; он был из породы мрачных гуляк. Он был богат, а умер в бедности. Не знаю, отличался ли он безупречной честностью; ведь он ворочал очень большими делами. Помню, как однажды, еще ребенком, я удивился шутливому замечанию, оброненному им в разговоре с одним из своих деловых друзей. «Да, дорогой мой, не так-то просто оставаться честным, загребая столько, сколько мы с тобою…» Но он был строг и непреклонен и имел совершенно твердое и четкое представление о долге, когда речь шла о других. Для себя-то всегда отыщешь извиняющие обстоятельства.

Но самое скверное, что я испытывал к нему непреодолимое физическое отвращение. Как я мучился, когда ребенком принужден был купаться вместе с ним и он пытался научить меня плавать. Я ужом выскальзывал у него из рук, каждый раз мне казалось, что я вот-вот утону, и умереть мне было не намного страшнее, чем дотронуться до его голого тела. Он, верно, ни о чем не догадывался и не мог знать, насколько это чисто физическое отвращение обостряло мои страдания во время порки. И еще долгое время спустя для меня было настоящим мучением, когда в поездках либо при каких-нибудь других обстоятельствах мне приходилось спать с ним в одной комнате.

И все же я любил его. Больше всего, пожалуй, за то, что он безгранично гордился моими способностями. И еще за то, что он всегда ходил таким франтом. Одно время я его к тому же и ненавидел за то, что он дурно обращался с мамой. Но потом она заболела и умерла. Тут я увидал, что горюет он по ней больше, чем я, пятнадцатилетний щенок, и я перестал его ненавидеть.

Теперь уж их обоих нет на свете. Все куда-то сгинули, все те, кого я привык видеть в доме моего детства. Ну, если и не все, то самые дорогие моему сердцу. Брат Эрнст, такой сильный, и такой глупый, и такой добродушный, моя опора и моя защита во всех наших школьных проказах – его уж нет. Он уехал в Австралию, и кто знает, жив ли он, умер ли. И прелестная кузина Алиса; помню, она стояла у рояля, такая бледная, прямая, как струна, со взором лунатика, и пела голосом трепетным и обжигающим, пела так, что меня, мальчишку, притулившегося в уголке большой застекленной веранды, мороз по коже подирал, так пела, как никто уж никогда больше не пел – что сталось с нею? Обручилась с бедностью, с учителем захолустного городка, и старая уже, и больная, и замученная. Рыдания сдавили мне горло, когда я встретился с ней прошлым Рождеством у ее матушки, и, глядя на меня, она тоже не выдержала, и мы плакали вместе… И сестра ее Анна, розовощекая Анна, та, что танцевала столь же вдохновенно, как сестра ее пела, – она сбежала от своего изверга мужа к другому извергу, а тот бросил ее. Теперь, я слышал, она живет тем, что продает себя на панели в Чикаго. И их отец, милый, красивый, жизнерадостный дядя Ульрик, на которого, все говорили, я очень похож, хотя копия-то была уродливая, – он стал жертвой краха, постигшего моего отца, и умер, как и он, в тщетно скрываемой нищете… Что за чума такая смела всех подряд, кого в могилу, а кого в яму нищенского прозябания, всех до единого, да в придачу многих друзей, наполнявших наш дом в дни праздников?

Бог его знает. Только сгинуло все куда-то.

А «Марибу» называется теперь, верно, «Софилунд»[14].

10 июля

За бюро.

Мне вздумалось надавить на пружинку потайного ящичка. Содержимое мне отлично известно: всего-навсего маленькая круглая коробочка, и в ней несколько пилюль. Я не хочу держать их в аптечке, еще, не дай бог, перепутаешь ненароком. Я сам их приготовил много лет назад, в них добавлен цианистый калий. Я не помышлял о самоубийстве, когда запасался ими; но я полагал, что человек мудрый должен быть всегда наготове.

Если принять крупицу цианистого калия, растворенного, скажем, в стакане вина, то смерть наступает мгновенно, стакан падает из рук на пол, и всякому ясно, что тут имело место самоубийство. Это не всегда желательно. Если же принять мою пилюлю, запив ее как обычно, то пройдет минута-другая, прежде чем пилюля растворится и окажет свое действие, можно спокойно поставить стакан обратно на поднос, усесться поудобнее у огня, закурить сигару, развернуть «Афтонбладет». Внезапно голова падает на грудь, тело грузно обвисает. Врач констатирует кровоизлияние в мозг. Если производят вскрытие, то обнаруживается, натурально, яд. Но поскольку налицо нет никаких подозрительных или с медицинской точки зрения заслуживающих внимания обстоятельств, вскрытия не производят. Какие могут быть подозрительные обстоятельства, если человека прихлопнуло за мирным чтением «Афтонбладет», с послеобеденной сигарой во рту?

Все же как-то спокойнее сознавать, что есть у тебя на крайний случай эти вот маленькие мучнистые шарики, похожие на дробинки. Притаившаяся в них сила – сила сама по себе злая и ненавистная, изначальный враг человека и всего живого. И на волю ее выпускают лишь тогда, когда она – единственный и горячо желанный избавитель от чего-то худшего.

Все-таки что я имел в виду, запасаясь этими пилюлями? Самоубийство на почве несчастной любви – нет, такого я не в силах вообразить. Скорее уж на почве бедности. Бедность ужасна. Изо всех, так сказать, внешних несчастий она обладает, пожалуй, возможностью наиболее глубокого воздействия. Но мне она, по-видимому, не грозит; сам я причисляю себя к людям благополучным; социология же относит таких, как я, к разряду состоятельных. Если я что и имел в виду, так это, пожалуй, болезнь. Долгую, неизлечимую, отвратительную болезнь. Сколько я всего перевидал… Рак, волчанка, слепота, паралич… Сколько перевидал я несчастных, которых без малейшего колебания снабдил бы своими пилюлями, когда бы соображения собственной выгоды и уважение к полиции не заглушали во мне, как и во всех иных добропорядочных людях, голос сострадания. А вместо того, сколько негодного, безнадежно попорченного человеческого материала приходилось мне по долгу службы «консервировать» – и брать еще при этом без стеснения гонорар.

Но так принято. Всегда разумнее следовать общепринятому; а в вещах, нас лично глубоко не затрагивающих, оно, возможно, и правильнее. И зачем мне делаться мучеником за идею, которая рано или поздно все равно станет достоянием всего цивилизованного человечества, но сегодня еще признается преступной?

Непременно наступит день, когда право умереть будет признано несравненно более важным и неотъемлемым человеческим правом, нежели право опустить бюллетень в избирательную урну. И когда настанет это время, тогда всякий неизлечимо больной – а также и всякий «преступник» – получит возможность обратиться за избавлением к врачу.

Нечто красивое и значительное было в том жесте, которым афиняне руками лекаря поднесли Сократу чашу с ядом, порешив между собою, что жизнь его составляет угрозу для государства. А наше время, вынеся подобный приговор, поволокло бы несчастного на убогий эшафот и забило, как скотину.

* * *

Доброй ночи, злая сила. Спи спокойно в своей круглой коробочке, спи, покуда не понадобишься мне; по своей воле я не стану будить тебя раньше времени. Сегодня идет дождь, но завтра, быть может, засияет солнце. И лишь в тот день, когда само солнце покажется мне зачумленным и вредоносным, лишь тогда я разбужу тебя, чтобы уснуть самому.

11 июля

За бюро в беспросветно-серый день.

В одном из маленьких ящичков мне попался сейчас листок бумаги, на котором написано несколько слов моим почерком, каким он был энное количество лет назад, – ибо почерк всякого человека непрестанно меняется, понемножку, с каждым годом, незаметно для него самого, но столь же неизбежно и очевидно, как меняются лицо, осанка, жесты, душа.

Там написано:

«Ничто так не умаляет и не принижает человека, как сознание, что он нелюбим».

Когда я это писал? Моя ли это собственная мысль или цитата, откуда-то мною выписанная?

Не помню.

* * *

Честолюбивых я понимаю. Стоит мне, сидя в Опере, заслышать первые звуки коронационного марша из мейерберовского «Пророка», как меня охватывает страстное, хотя и скоропреходящее желание властвовать над людьми, и пусть бы меня короновали в старинном соборе.

Но слава важна, по-моему, только при жизни; а коли после тебя забудут, – так и пусть. Никогда не понимал я тех, кто гоняется за бессмертием. Память человечества несовершенна и несправедлива, и самые самоотверженные, самые великие наши благодетели благополучно забыты нами. Кто изобрел колесницу? Фултон изобрел колесный пароход, но кто изобрел колесницу? Кто изобрел колесо? Никто этого не знает. Зато история сохранила нам имя лейб-кучера царя Ксеркса: Патирамф, сын Отана. Он правил колесницей великого царя. А тот прохвост, что поджег храм Дианы в Эфесе, дабы оставить по себе память потомкам, он-таки своего добился и красуется теперь в Брокгаузе.

* * *

Нам хочется, чтобы нас любили или хотя бы почитали, хотя бы боялись, хотя бы поносили и презирали. Нам хочется внушать людям хоть какое-нибудь чувство. Душа содрогается пустоты и жаждет общения любою ценою.

13 июля

Серые у меня дни, черные минуты. Я не из счастливцев. И однако я ни с кем не согласился бы поменяться; меня передергивает при одной мысли, что я мог бы быть кем-то из моих знакомых. Нет, я не хотел бы быть никем другим.

В ранней молодости я ужасно страдал от того, что некрасив, и, страстно мечтая быть красивым, почитал себя верхом безобразия. Теперь-то я знаю, что наружностью мало отличаюсь от большинства. Только мне от того не легче.

Я не слишком себе нравлюсь, что оболочкой, что содержимым. Но я не хотел бы быть никем другим.

14 июля

Спасибо тебе, солнце, что снисходишь до нас, до самых могил под деревьями…

Да, только что было солнце; теперь темно. Я возвратился с вечерней прогулки. Город был как умытый розовой водой, и над южными холмами покоилась легкая розовая дымка.

Я сидел перед «Гранд-отелем», потягивая лимонад; мимо прошла фрекен Мертенс. Я встал и поклонился, и, к моему удивлению, она остановилась, подала мне руку и даже сказала несколько слов, что-то насчет болезни матушки и насчет чудесного вечера. Говоря, она слегка покраснела, точно решив, что поведение ее необычно и может быть истолковано превратно.

Я, однако, далек был от подобных мыслей. Мне ведь не однажды приходилось наблюдать, сколь она предупредительна, приветлива и непринужденна в обращении с людьми, и это всегда меня в ней подкупало.

И все же – как она сияла! Влюблена она, что ли?

Семья ее принадлежит к числу тех, а таких немало, кто пострадал на банкротстве моего отца. За последние годы старуха полковница сильно сдала и частенько посылает за мной. От гонорара я всегда отказываюсь, и они, конечно, знают, по какой причине.

Она тоже ездит верхом; в последнее время я несколько раз встречал ее на утренних прогулках. И не далее как вчера. С бодрым «доброе утро» она резво проскакала мимо меня, потом я видел, как она уже далеко впереди, у поворота, осадила, перешла на шаг и порядочный кусок ехала, опустив поводья, как во сне… Я же скакал все время ровным аллюром – и, таким образом, мы за короткое время несколько раз обгоняли друг друга.

* * *

Ее не назовешь красивой, но в ней есть нечто такое, что отвечает моей давней, затаенной мечте о женщине, мечте, жившей во мне вплоть до самого последнего времени. Такие вещи не поддаются объяснению. Однажды – тому уж, верно, года три – я очень хлопотал получить приглашение в один дом, где она бывала, исключительно ради того, чтобы встретиться с нею. Она и вправду пришла, но в тот раз она меня едва замечала и нам не пришлось перемолвиться и двумя словами.

А теперь: она-то не переменилась, она все та же. Но что сталось со мною? Я не узнаю себя.

17 июля

Нет, порой мне кажется, что жизнь являет нам чересчур уж гнусную физиономию.

Я вернулся сейчас с ночного вызова. Меня подняли телефонным звонком, сообщили фамилию и адрес и в двух словах существо дела: у оптовика такого-то внезапно тяжело заболел ребенок, вероятно, круп. Натыкаясь то и дело на подвыпивших ночных кутил и проституток, тянувших меня за полы сюртука, я торопливо шагал по улицам. Я разыскал дом в переулке и поднялся на четвертый этаж. Фамилия, которую я услыхал по телефону, а теперь прочитал на дверях, показалась мне знакомой, но я никак не мог сообразить, откуда я ее знаю. Мне открыла женщина в ночной кофте и нижней юбке – я узнал в ней даму из того ресторана, ту самую давнишнюю злополучную мою знакомую. Понятно: что-то с ее прелестным дитятей, решил я. Через узкую столовую и пошлейшего вида гостиную, освещаемую в эту минуту закоптелой кухонной лампой, поставленной на краешек нелепой этажерочки, меня провели в спальню, служившую, должно быть, всей семье. Отца семейства я, однако, там не увидел, его не было дома. «Заболел наш старший», – пояснила мне мамаша. Она подвела меня к кроватке. То было не прелестное дитя. То было чудовище. Огромные обезьяньи челюсти, приплюснутый нос, злые и тупые глазки. Идиот, сомнений быть не могло.

Вот так-то – вот каков оказался первенец. Это его носила она тогда под сердцем. Вот каково было то семя жизни, от которого она молила избавить ее, на коленях молила; а я отговорился долгом. Жизнь, я не понимаю тебя!

И вот смерть наконец-то готова сжалиться над ним и над ними и забрать его из жизни, в которой ему и не следовало бы появляться. Так его не отпускают! Они только и жаждут от него избавиться, иначе и быть не может, но, жалкие трусы в глубине души, они все же посылают за мной, врачом, дабы я прогнал добрую и милосердную смерть и сохранил выродку жизнь. И такой же, как они, жалкий трус, я исполняю свой «долг» – исполняю теперь, как исполнил тогда.

Но все эти мысли пришли мне в голову уже позже, а не в те минуты, когда, полусонный, я стоял в чужой комнате у постели больного. Я делал свое дело и ни о чем не думал, – оставался до тех пор, пока был нужен, сделал все, что полагалось сделать, затем ушел. В прихожей я встретил супруга и отца, только что заявившегося домой, малость навеселе.

И ребенок-обезьяна будет жить – возможно, еще долгие годы.

Отвратительное звериное лицо преследует меня и здесь, в моей комнате, глядит на меня злыми тупыми глазками, и я читаю по ним историю его появления на свет.

Он унаследовал те самые глаза, какими мир глядел на его мать, когда она была беременна им. И теми же глазами мир заставил глядеть на содеянное и ее самое, одураченную мать.

И вот вам плод – взгляните, что за роскошь!

Хам-папаша, колотивший ее; маменька, только и озабоченная тем, что скажут родные и знакомые; прислуга, косящаяся на нее исподтишка и в глубине души ужасно довольная, что вот-де, мол, и «хорошие господа» не лучше их, худородных; тетушки и дядюшки с каменными лицами – идиотски негодующие, что попрана их идиотская мораль; священник, торопливо глотающий слова на жалкой свадьбе, не без основания несколько смущенный, что приходится от имени Господа призывать договаривающиеся стороны совершить то, что со всей очевидностью уже совершено, – все они внесли свою лепту, все понемногу участвовали в случившемся. Не обошлось и без врача – и врачом был я.

Ведь я мог помочь ей в тот раз, когда она в ужасе и отчаянии валялась у меня в ногах в этой вот самой комнате. А я отговорился долгом, в который и сам-то не верил.

Но разве мог я знать, разве мог предположить…

И ведь именно в данном-то случае я действовал с полной уверенностью. Если я и не верил в «долг» – не верил в него как в некий непреложный, наивысший закон, за который он себя выдает, то все же для меня совершенно ясно было, что в данном случае самым правильным и разумным будет сделать именно то, что по общепринятым понятиям соответствует велению долга. И я сделал это без колебаний.

Жизнь, я не понимаю тебя.

* * *

«Когда ребенок родится уродом, его лучше утопить». Сенека[15].

* * *

На содержание каждого идиота в Приюте принцессы Евгении тратится ежегодно больше, чем получает годового жалованья молодой здоровый работник.

24 июля

Снова наступила африканская жара. После полудня над городом в тяжком безветрии дымом висит золотая пыль и лишь сумерки приносят прохладу и облегчение.

Чуть не всякий вечер я провожу час-другой за столиком перед «Гранд-отелем», посасывая через тоненькую камышинку лимонад. Я люблю час, когда зигзагами, следуя течению Стрёммена, один за другим начинают зажигаться фонари, это самое мое любимое время дня. Чаще всего я сижу там в одиночестве, но сегодня я был в обществе Бирка и Маркеля.

– Слава тебе господи, – сказал Маркель, – наконец-то снова стали зажигать фонари. Без фонарей я чувствую себя в этой белесой тьме как потерянный, надоело уж блуждать вслепую. И хотя я прекрасно понимаю, что делается это исключительно из соображений экономии, мотив как будто вполне уважительный, а все же есть тут эдакий пошловатый привкус, мы точно бы нарочно подлаживаемся под туристский вкус. «Страна полуночного солнца», тьфу ты, дьявол.

– Это верно, – сказал Бирк, – ну, в крайнем случае не зажигали бы две-три ночи под самого Ивана Купалу, когда и вправду почти что светло. В деревне-то наши белые ночи чудо как хороши, а здесь они вроде бы и не к месту. Без огней и город не город. Никогда я не был так счастлив своею принадлежностью к городу, как в те минуты, когда ребенком приезжал ненастным осенним вечером из деревни и видел сверкающие вдоль набережных огни. А деревенские-то, думал я, деревенские-то теперь, бедняги, либо по домам все сидят, либо месят грязь в темнотище. Зато надо признать, – добавил он, – что в деревне совершенно иное звездное небо, нежели у нас. Здесь звезды не выдерживают конкуренции с фонарями. И это жаль.

– Звезды, – сказал Маркель, – не способны освещать нам путь в ночных наших блужданиях. Ужасно грустно, как подумаешь, до какой степени утеряли они всякое практическое значение. Прежде они ведали распорядком всей человеческой жизни, и если заглянуть в любой, самый дешевенький календарь, то может показаться, что ничего с тех пор не переменилось. Трудно отыскать более разительный пример живучести традиции. Вы только задумайтесь: самая популярная в народе книжица заполнена дотошными сведениями о вещах, до которых никому уже нет никакого дела. Все эти знаки зодиака, каких-нибудь две сотни лет назад понятные и последнему деревенскому бедняку, с усердием их изучавшему, ибо он верил, что от них зависит его благополучие, сейчас и для большинства-то образованных – лес темный. Имей Академия наук чувство юмора, она бы неплохо позабавилась, перемешав в календаре Рака, Льва и Деву на манер фантов в шапке; никто бы ничего не заметил. Звездное небо опустилось до роли чисто декоративной. – Он отхлебнул из стакана виски с содовой и продолжал: – Нет, куда теперь звездам до прежней популярности. Покуда мы верили, что от них зависит наша судьба, мы их боялись, но в то же время мы их любили и боготворили. Мы, точно малые дети, радовались им, воображая, что сам Господь Бог зажигает для нас по вечерам эти красивые свечечки, и твердо верили, что они именно нам подмигивают. Теперь же, когда мы знаем о них больше прежнего, они для нас лишь постоянное, мучительное, бесцеремонное напоминание о нашем собственном ничтожестве. Идешь ты, к примеру, ночью по Дроттнинггатан[16], и мысли у тебя в голове самые возвышенные, необыкновенные, можно сказать, знаменательнейшие мысли, такие мысли, до которых, мнится тебе, ни одна живая душа не сумела либо просто не осмелилась додуматься. И пускай многолетний опыт, дремлющий в глубине твоего подсознательного «я», нашептывает тебе, что назавтра ты, безо всякого сомнения, либо и думать забудешь про эти свои мысли, либо уже не усмотришь в них ничего возвышенного и знаменательного, – все равно, счастливое упоение момента от того не ослабевает. Но стоит тебе ненароком поднять глаза кверху и увидеть малюсенькую звездочку, что примостилась меж двумя дымовыми трубами и светит себе, красуется, как тотчас понимаешь, что мыслям твоим грош цена и забыть про них можно хоть сейчас. Или же, например, идешь, глядишь в сточную канаву и раздумываешь, а стоит ли так спиваться, не лучше ли употребить время на что-нибудь более достойное. И вдруг останавливаешься, вот как было со мной недавно, и начинаешь разглядывать крохотную мерцающую точку в канаве. По недолгом размышлении приходишь к выводу, что то ведь звезда отражается – в моем случае это оказался Денеб в созвездии Лебедя. И разом тебе становится ясно, сколь смехотворна и несущественна мучающая тебя проблема.

– Ну, знаешь, – позволил я себе заметить, – это уж называется рассматривать пьянство с точки зрения вечности. Но в трезвом состоянии эта точка зрения едва ли нам особенно свойственна, во всяком случае, для повседневного употребления она непригодна. Вздумай этот твой Денеб рассматривать свою особу sub specie aeternitatis[17], и он, вполне возможно, счел бы себя чересчур незначительным и решил, что не стоит труда светить дальше. Меж тем он с незапамятных времен висит где положено, и распрекрасно себе светит, и отражается в океанах неведомых планет, – для которых он, быть может, тамошнее солнце, – а порой и в сточной канаве на маленькой темной земле. Бери пример, дружище! Я хочу сказать, в общем и целом, а не только касательно сточной канавы.

– Маркель, – вмешался Бирк, – явно переоценивает свои мыслительные способности, коли воображает, что сумел бы рассмотреть хоть самую малую порцию самого паршивого виски с точки зрения вечности. Не в его это силах, кишка тонка. Мне помнится, я где-то читал, что сия точка зрения есть исключительная привилегия творца и вседержителя нашего. Быть может, он оттого-то и прекратил свое существование. Рецепт, верно, оказался убийственным даже и для него.

Маркель молчал. Он был серьезен и печален. По крайней мере, таким казалось мне его лицо, смутно белевшее в полумраке под большим в красную полоску тентом, и, когда он чиркнул спичкой, чтобы зажечь потухшую сигару, меня вдруг поразило, какой он уже старый. Он умрет между сорока и пятьюдесятью, подумалось мне. А ему, между прочим, уже определенно за сорок.

Вдруг Бирк, сидевший так, что ему виден был противоположный тротуар, сказал:

– Вон идет фру Грегориус, та самая, что замужем за этим гнуснейшим пастором. Одному богу известно, как могло получиться, что она ему досталась. Когда видишь их вместе, невольно отворачиваешься, чувствуешь, что простая деликатность по отношению к ней того требует.

– И пастор с ней? – спросил я.

– Нет, она одна…

– Ну да, конечно, пастор ведь еще не вернулся из Порлы.

– По-моему, она вылитая белокурая Далила, – сказал Бирк.

Маркель: Будем надеяться, что она правильно понимает, в чем ее призвание в этой жизни, и наставляет преогромнейшие рога сему назорею[18].

Бирк: Мне кажется, едва ли. Она, безусловно, религиозна, иначе этот брак не объяснишь.

Маркель: А по моему глупому разумению, было бы, напротив, необъяснимо, когда бы она сохранила хоть чуточку религиозности, живя в супружестве с пастором Грегориусом, – и, кстати, согласись, она уж никак не может быть религиознее мадам де Ментенон[19]. Истинная вера – неоценимая помощница во всех житейских обстоятельствах и никогда еще никому не мешала.

Болтливые языки наши умолкли, когда она проходила мимо. Она шла в направлении Музея[20] и Шеппсхольма. На ней было простое темное платье. Она шла ни быстро, ни медленно и не смотрела ни вправо, ни влево.

Эта ее походка… Я невольно прикрыл глаза, когда она проходила мимо. Так идут навстречу своей судьбе. Она шла, чуть нагнув голову, и полоска шеи белела под шелковой путаницей светлых волос. Улыбалась она? Не знаю. Но мне отчего-то вспомнился недавний мой сон. Той улыбки, какой улыбалась она в страшном моем сне, я никогда не видел у нее наяву, да и не хотел бы увидеть.

Когда я поднял глаза, я увидел шедшего в том же направлении Класа Рекке. Он кивнул мимоходом Бирку и Маркелю, а может, и мне, не понять было. Маркель жестом стал приглашать его присоединиться к нам, но он прошел мимо, словно бы и не заметив. Он шел по ее следу. Будто некая могущественная рука за некую невидимую нить тянула их обоих в одну и ту же сторону. И я спросил себя: куда приведет ее и его этот путь? Ах, да мне-то что за дело! Путь, которым она идет, она прошла бы и без моей помощи. Я лишь убрал немного грязи из-под ее ног. Нелегок, верно, этот путь, иначе и не бывает. Мир не бывает добр к тем, кто любит. Но ведь в конце-то концов все пути одинаково приводят во мрак, все мы там будем, что они, что всякий из нас.

– Рекке в последнее время сделался неуловим, – сказал Маркель. – Я уверен, этот пройдоха что-то затевает. Говорят, он волочится за какой-то маменькиной дочкой с приданым. Ну что ж, к тому оно шло, у него долгов, как у наследника престола. Он в руках у ростовщиков.

– А ты-то откуда знаешь? – проворчал я ни с того ни с сего брюзгливым тоном.

– А ниоткуда я не знаю, – ответил он, не моргнув глазом. – Мне и так все понятно. Низкие душонки имеют обыкновенно судить о человеке по положению его дел. Я же иду обратным путем и по человеку сужу о положении его дел. Это более логично, а уж Рекке я знаю как облупленного.

– Ты, Маркель, не пей больше виски, – сказал Бирк.

Маркель налил еще себе и Бирку, который уставился в пространство, делая вид, что ничего не замечает. К поданному мне стакану я почти не притронулся, и Маркель смерил его взглядом, исполненным тревоги и неодобрения.

Бирк вдруг повернулся ко мне.

– Скажи мне, пожалуйста, – попросил он, – стремишься ли ты к счастью?

– Думаю, что да, – ответил я. – Я разумею счастье единственно как совокупность всего того, что каждый человек на своем месте почитает для себя желательным, то есть достойным устремления. Таким образом, выходит, что все мы стремимся к счастью.

Бирк: Ну, да. Так-то оно выходит. И твой ответ лишний раз напомнил мне, что всякая философия кормится исключительно за счет языковых двусмысленностей. Черному хлебу счастья нынче противопоставляют тонкие лакомства: кто спасение души, кто «собственное творчество», и утверждают при этом, что и понятия не имеют ни о какой жажде счастья. Завидный дар так уметь обманывать себя словами. У нас ведь неутолимая потребность видеть самих себя и свои устремления в идеальном свете. И может статься, глубочайшее-то счастье заключается в конечном счете в иллюзии, что мы не гоняемся за счастьем.

Маркель: Человек стремится не к счастью, но к наслаждению. Допустимо, говорили киренаики[21], что бывают люди, не ищущие наслаждения, но причиной тут лишь то, что понятия их уродливы и суждения их превратны. Когда же философы, – продолжал он, – говорят, что человек стремится к счастью, либо же к «спасению души», либо к «собственному творчеству», они имеют при этом в виду исключительно самих себя, или, во всяком случае, взрослых людей определенной степени образованности. Пер Халльстрём[22] рассказывает в одной из своих новелл, как он ребенком каждый вечер молился: «Часик близко, часик близко, часик близится, идет, кого боженька полюбит, тому часик он дает». Он, должно быть, не ощущал в сем невинном возрасте смысла слова «счастье» и потому бессознательно заменял незнакомое и непонятное ему слово словом для него ясным и привычным. Но клетки нашего тела не более невинного дитяти сведущи в том, что такое «счастье», или «спасение души», или «собственное творчество». А ведь как раз они-то и управляют нашими устремлениями. Все, что понимается под органической жизнью на земле, бежит страдания и ищет наслаждения. Философы имеют в виду исключительно свое собственное устремление, свое волевое устремление – иными словами, свое воображаемое устремление. Но подсознательная часть нашего существа в тысячу раз обширнее и могущественнее сознательной, и последнее слово всегда за нею.

Бирк: Все, что ты сейчас наговорил, еще раз убеждает меня в том, что я был прав и что наш человеческий язык необходимо переделать с начала и до конца, если хочешь мало-мальски толково рассуждать на философские темы.

Маркель: Да шут с тобой, оставайся при своем счастье, а мне предоставь наслаждение. За ваше здоровье! Ну, предположим, я даже приму твое словоупотребление – не станет же от того истиной, что все стремятся к счастью. Есть люди, к счастью совершенно не предрасположенные, и они сами это чувствуют с мучительной и непреложной ясностью. Такие люди не к счастью стремятся, но к тому лишь, чтобы придать более или менее пристойный вид своему несчастью. – И он вдруг добавил, совершенно неожиданно: – Вот Глас к таким относится.

Я был настолько ошарашен, что не нашелся с ответом. До самого последнего момента, пока он не произнес мое имя, я уверен был, что он подразумевает самого себя. Я и сейчас в этом уверен, а меня он приплел просто для маскировки.

Наступило тягостное молчание. Я смотрел на игру света в Стрёммене. В плотной тучевой завесе над Русенбадом открылась лунная прогалина, и бледное серебро пролилось на колонны старинного особняка Бундов. А дальше, над озером Меларен, медленно плыла фиолетово-багровая туча, одна, оторвавшись от прочих.

25 июля

Хельга Грегориус: по-прежнему стоит она у меня перед глазами. Такая, какой я видел ее во сне: обнаженная, протягивающая мне охапку темных цветов. Быть может, красных, но только очень темных. Ну да, красное ведь в сумерках всегда кажется очень темным.

Ни разу еще не ложился я в постель, не пожелав, чтобы она снова явилась мне во сне.

Но ту двусмысленную улыбку воображение мое постепенно свело на нет, и я ее больше не вижу.

* * *

Скорее бы уж пастор возвращался. Тогда она определенно придет снова. Я хочу видеть ее, хочу слышать ее голос. Я хочу, чтобы она была рядом.

26 июля

Пастор: его лицо тоже преследует меня – на нем то самое выражение, которое появилось при последней нашей встрече, когда я завел разговор о половой жизни. Как описать это выражение? Такое выражение бывает у человека, когда он нюхает что-то дурно пахнущее и в глубине души находит запах восхитительным.

2 августа

Лунный свет. Все мои окна распахнуты настежь. В кабинете у меня горит лампа; я поставил ее на бюро, чтобы защитить от ночного ветерка, с тихим шелестом надувающего парусом занавеску. Я хожу взад-вперед по комнатам, время от времени останавливаюсь возле бюро и набрасываю строчку-другую. Я долго стоял у окна в зале, глядел в темноту и прислушивался к таинственным звукам полуночи. Но под темными купами старых дубов нынче ночью непонятно тихо. Только одинокая женская фигура на скамейке; она давно уже там. И светит луна.

* * *

Возвратившись домой к обеду, я нашел у себя на письменном столе книжку. И когда я ее открыл, из нее выпала визитная карточка: Эва Мертенс.

Я припоминаю, что как-то на днях она рассказывала про эту книжку, а я еще заметил, не всерьез, конечно, что занятно было бы ее почитать. Я сказал это из вежливости, чтобы не обидеть равнодушием к тому, что интересует ее. После того я и думать забыл про наш разговор.

А она, стало быть, запомнила.

Глупо, наверное, воображать, будто она чуточку неравнодушна ко мне? Ведь по ней видно, что она любит. Но если она любит другого, как может она выказывать столько внимания еще и мне?

У нее ясные прямодушные глаза и густые каштановые волосы. Нос немного неправильной формы. Рот – рта я не помню. Ах да, он у нее очень яркий и несколько великоват; но как следует я его себе не представляю. Как следует знаешь лишь рот, который целовал либо очень жаждал целовать. Есть на свете один рот, который я действительно знаю.

Я сижу и смотрю на маленькую, простую, изящную визитную карточку, на имя и фамилию, отпечатанные бледным шрифтом. Но я вижу большее, нежели только имя и фамилию. Есть такой шрифт, тайнопись, что становится видимым лишь под воздействием сильного тепла. Не знаю, излучаю ли я тепло, но я без труда прочитываю тайнопись: «Целуй меня, будь моим мужем, дай мне детей, позволь мне любить. Я так жажду любви».

«Немало есть округ юных девственниц, коих не коснулась еще рука мужчины и коим негоже спать в одиночестве. Им надобны хорошие мужья».

Так приблизительно говорил Заратустра. Истинный Заратустра, древний, а не нынешний со своим кнутом.

Ну, а я – «хороший муж»? Сумел бы я стать для нее хорошим мужем?

Интересно, какое она могла составить обо мне представление. Она меня не знает. В ее легковесном мозгу, вмещающем лишь несколько нежных и ласковых мыслей о близких да, быть может, кой-какой вздор в придачу, сложился, по-видимому, образ, который имеет какие-то общие со мной внешние черты, но который не есть я, и в этом образе она находит, кажется, приятность – бог его знает отчего, главным образом, верно, оттого, что я не женат. А доведись ей узнать меня поближе, доведись ей, к примеру, прочитать, что я пишу тут по вечерам, и она, невольно ужаснувшись, бежала бы моих дорог. Мне думается, пропасть меж нашими душами чересчур уж велика. А впрочем, как знать: для женитьбы оно, может, и к лучшему, когда пропасть так велика, – будь она меньше, я мог бы поддаться соблазну и попытаться ее заполнить, и добром бы это не кончилось! Нет на свете женщины, которой я мог бы открыться! И все же: жить с ней бок о бок и никогда не подпускать ее к своему истинному «я», к святая святых – позволительно ли поступать так с женщиной? Подсовывать ей вместо себя другого для объятий – позволительно ли?

Ах, да отчего бы и нет. Ведь так оно, верно, и всегда бывает, если разобраться; что знаем мы друг о друге? Заключаешь в объятия тень и любишь мечту. И что, кстати, знаю о ней я?

Но я одинок, и светит луна, и я тоскую по женщине. Я готов, кажется, подойти сейчас к окну и позвать ее сюда, ту, что сидит в одиночестве на скамейке и ждет кого-то, кто не приходит. У меня есть портвейн, и водка, и пиво, и вкусная еда, и свежезастланная постель. Ведь для нее это просто рай.

* * *

Я сижу и думаю о том, что сказал тогда Маркель про меня и про счастье. Ей-богу, я готов, кажется, жениться и стать счастливым, как рождественский поросенок, лишь бы позлить его.

3 августа

Луна. Опять она тут как тут.

Сколько я помню лун. Первая на моей памяти та, что висела за окном в зимние вечера моего раннего детства. Она висела неизменно над снежной крышей. Однажды мама читала нам, детям, «Домового» Виктора Рюдберга[23]; и в рюдберговской луне я тотчас признал мою старую знакомую. Но тогда она не обладала еще теми свойствами, какие приобрела позже, она не была еще ни кроткой и сентиментальной, ни холодной и страшной. Она была просто большая и блестящая. Она была принадлежностью окна, и окно было принадлежностью комнаты. Она жила у нас в доме.

Позже, когда заметили, что я музыкален и я стал учиться на фортепьяно и добрался понемногу до Шопена, я узнал совершенно иную, новую луну. Помню одну ночь, – мне было, верно, лет двенадцать, – когда я никак не мог уснуть, оттого что в голове у меня звучал Двенадцатый ноктюрн Шопена, и оттого, что светила луна. Это было на даче, мы только что переехали и на окнах еще не было штор. Лунный свет вливался в комнату широким белым потоком, захлестывая мою постель. И я сел в постели и запел. Она сама просилась наружу, эта чудесная песня без слов, я ничего не мог с собою поделать. Она сливалась воедино с лунным светом, и в них обоих таилось обещание чего-то великого, что однажды выпадет мне на долю, какого-то мучительного счастья, либо несчастья, что ценнее всякого счастья, чего-то жгучего, блаженного и огромного, что ожидало меня. И я пел до тех пор, покуда в дверях не появился отец и не прикрикнул, чтобы я спал.

То была шопеновская луна. И трепетная, пылающая луна над водою, луна тех августовских вечеров, когда пела Алиса, – то была она же. Я любил Алису.

Еще я помню свою университетскую, упсальскую луну. Никогда не видал я луны более холодной и безразличной. В Упсале совсем иной климат, нежели в приморском Стокгольме, воздух яснее и суше. Однажды зимней ночью я бродил с приятелем постарше меня по белым заснеженным улицам; от серых домов ложились черные тени. Мы философствовали. К семнадцати годам я уже почти не верил в бога; но я упорно отказывался принять дарвинизм: он казался мне бессмыслицей, глупостью, пошлостью. Мы вошли под какой-то темный свод, поднялись на несколько ступенек и очутились прямо у стен собора. Окруженный строительными лесами, он напоминал скелет какого-то гигантского животного доисторических времен. Мой приятель толковал мне о нашем родстве с братьями животными; он втолковывал мне, он доказывал, он вопил своим пронзительным голосом, разносившимся гулким эхом, и выговор у него был с примесью какого-то диалекта. Я с ним особенно не спорил, но про себя я думал: ты не прав, только я слишком мало еще читал и думал, чтобы суметь тебя опровергнуть. Но обожди – обожди хотя бы с год, и я на этом же самом месте, под этой же самой луной, докажу тебе, как ты был не прав и какую ты порол чушь. Ибо то, что ты говоришь, никак не может, не должно быть правдой; если это правда, то я выхожу из игры, в таком мире мне делать нечего. А приятель все разглагольствовал и размахивал на ходу немецкой книжонкой, из которой он и почерпнул свои аргументы. Неожиданно он остановился, – свет луны падал прямо на него, – раскрыл книжку на том месте, где были иллюстрации к тексту, и протянул ее мне. Луна светила так ярко, что отчетливо видны были и сами картинки, и подписи к ним. Это были изображения трех черепов, мало чем разнящихся друг от друга, – череп орангутана, череп австралийского негра и череп Иммануила Канта. С отвращением отшвырнул я от себя книгу. Приятель разозлился и бросился на меня с кулаками, мы боролись и дубасили друг друга под сияющей равнодушной луной, но он был сильнее, и в конце концов он подмял меня, уселся на меня верхом и, по старому мальчишескому обычаю, основательно «умыл» меня снегом.

Прошел год, и два, и еще много лет, а я все никак не мог дорасти до того, чтоб суметь его переубедить; я счел за лучшее оставить все как есть. И хотя я так и не понял толком, что же мне делать в этом мире, уходить из него я не стал.

И много лун видел я с тех пор. Кроткая и сентиментальная луна меж берез за озером… Луна, ныряющая в морских туманах… Луна, что мчится сквозь рваные осенние тучи… Луна любви, что светила из сада в окошко Гретхен и заглядывала на балкон к Джульетте… Одна немолодая уже девушка, очень хотевшая выйти замуж, рассказывала мне, как она плакала, увидав в лесу освещенную луной сторожку… Луна распутна и похотлива, говорит один поэт. Другой пытается толковать лунный свет в смысле этико-религиозном и сравнивает лунные лучи с нитями, из которых дорогие нам усопшие плетут сеть с целью уловления заблудшей души… Для юноши луна – обещание всего великого, что ожидает его впереди, для старика же – знак того, что обещанное не исполнилось, напоминание обо всем несбывшемся, обратившемся в прах.

А что такое лунный свет по сути?

Солнечный свет из вторых рук. Ослабленный, искаженный.

* * *

У той луны, что выползает сейчас из-за колокольни, какая-то несчастная физиономия. Мне чудится, будто черты этого лика изуродованы, размыты, разъедены безымянным страданием. Бедняга, за что ты торчишь там? Ты осуждена за подделку? Ты подделала солнечный свет?

И верно, преступление немалое. Но кто может поручиться, что никогда не совершит его?

7 августа

Свет!

…Я сел в постели и зажег свечу на ночном столике. Я был весь в холодном поту, волосы на лбу слиплись. Что мне такое приснилось?

Опять то же самое. Будто я убил пастора. Будто ему полагалось умереть, ибо он живой издавал уже трупное зловоние, и я как врач обязан был это сделать… Мне это казалось трудным и неприятным, в моей практике такой случай встречался впервые – мне хотелось проконсультироваться с коллегой, не хотелось брать на себя ответственность в столь серьезном деле… Но в дальнем полутемном углу стояла голая фру Грегориус, пытаясь прикрыться маленькой черной вуалью. И когда она услышала слово «коллега», в глазах у нее появилось такое испуганное и затравленное выражение, что я понял, что мне надо действовать немедля, иначе она пропала, – как, почему пропала, я не знал, – и что я должен сделать это в одиночку и так, чтобы никто никогда ни о чем не проведал. И я сделал это, отвернувшись. Как это произошло? Не помню. Помню только, что я зажал нос, отвернулся и сказал себе: «Ну вот, готово. Теперь он больше не пахнет». И я собрался было объяснить фру Грегориус, что это исключительно редкий, интересный случай: ведь большинство людей начинают пахнуть только уже после смерти, и тогда их закапывают; а если кто-то начинает пахнуть еще при жизни, его следует убить, наука на нынешнем уровне развития не знает иного средства… Но фру Грегориус исчезла, вокруг была пустота, и все расплывалось, удалялось, уходило от меня… Темнота прояснилась, превратившись в пепельно-серые лунные сумерки… А я сидел выпрямившись в постели, окончательно проснувшийся, и слушал свой собственный голос…

Я встал, что-то накинул на себя, зажег свет во всех комнатах. Я ходил взад-вперед, как заведенный, сам не знаю сколько времени. Наконец я остановился перед зеркалом в зале и долго глядел на свое бледное, безумное отображение, точно на кого-то мне совсем незнакомого. Однако, испугавшись внезапно овладевшего мною желания разбить старинное стекло, видевшее мое детство и чуть не всю мою жизнь и еще многое до моего рождения, я отошел и стал у растворенного окна. Луна уже не светила, шел дождь, и дождь дохнул мне прямо в лицо. Это было чудесно.

«Снам верить, так и дела не делать…» Ты мне известна, старинная пословичная мудрость. И большая часть из всего, что нам снится, и в самом деле не стоит того, чтоб ломать себе над этим голову, – обрывки и осколки пережитого, нередко совершенно случайного, пустякового, того, что сознание наше не сочло нужным зафиксировать, но что продолжает жить своей призрачной, обособленной жизнью в какой-нибудь из захламленных кладовок нашего мозга. Но бывают и иные сны. Помню, как-то в детстве я полдня бился над геометрической задачей и лег спать, так и не решив ее: во сне мозг продолжал работать, и решение мне приснилось. Оно оказалось правильным. А иные сны можно сравнить с пузырями, что подымаются на поверхность воды со дна. Ведь если задуматься: сколько раз сны рассказывали мне что-то обо мне самом. Сколько раз они изобличали желания, которых я не желал иметь, страсти, которых я и знать не хотел при дневном свете. Желания эти и страсти я взвешивал и проверял потом на ярком солнечном свету. Но почти все они не выдерживали света, и я запихивал их обратно в тусклую мглу, где и было их истинное место. Они нет-нет да и всплывали вновь в ночных сновидениях, но я тотчас их узнавал и язвительно усмехался им даже во сне, и в конце концов они уже не пытались более всплыть и существовать наяву и при свете дня.

Но сейчас это другое. И я хочу знать, что же именно; я хочу взвесить и проверить. Таков уж я от природы: не терплю ничего полуосознанного, неуясненного, не до конца понятого во мне самом, когда в полной моей власти вытащить это непонятное на свет божий и рассмотреть со всех сторон.

Итак, давай-ка поразмыслим.

Женщина обратилась ко мне за помощью, и я обещал ей помочь. Помочь – о том, что именно это означало или могло означать впоследствии, ни она, ни я тогда не задумались. Ведь исполнить ее просьбу было так легко и просто. Это не стоило мне ни хлопот, ни тревог, скорее даже позабавило, я оказал хорошенькой женщине услугу весьма деликатного свойства, заодно зло подшутив над мерзким слугой Господним, и в тусклом мраке гнетущей меня хандры эпизод этот сверкнул алым отблеском иного мира, мне недоступного… Для нее же это был вопрос счастья, вопрос жизни – так, по крайней мере, она сама думала, да и меня сумела убедить. Хорошо, я обещал ей помочь, и я это сделал – то, что требовалось тогда сделать.

Однако со временем все это стало выглядеть иначе, и уж на сей раз я непременно должен докопаться до сути, до дна, прежде чем двинуться дальше.

Я обещал ей помочь; но я не люблю делать дело наполовину. А я ведь знаю теперь, и давно уж знаю: единственное, чем ей реально можно помочь, – это освободить ее.

Через два-три дня вернется пастор – и все начнется сначала. Я его достаточно изучил. Но проблема не только в этом; она уж, верно, и сама поняла, что тут, как бы тяжко ни было, ей придется выкарабкиваться собственными силами, хоть жизнь ее будет разбита, а сама она превратится в выжатый лимон. Есть еще и другое. Что-то подсказывает мне, и с полнейшей притом определенностью, что вскоре она будет носить ребенка под сердцем. При такой-то любви ей уж, наверное, не миновать сей чаши. Хочет она или нет. И вот тогда: если это случится, – когда это случится, – что тогда?.. Тогда пастор должен уйти с дороги. Насовсем.

Впрочем, и то правда: если это произойдет, она, может статься, придет ко мне и попросит меня оказать ей того же рода «помощь», о какой тщетно просили уже столькие до нее, – и поступи она так – ну что ж, я, верно, сделаю по ее, ибо я не представляю себе, как бы я мог сделать ей что-то наперекор. Но тогда уж с меня довольно, я выхожу из игры.

Однако я чувствую, чувствую и знаю, что ничего подобного не будет. Она не походит на прочих, она никогда не станет просить меня о подобного рода помощи.

И стало быть, пастор должен уйти с дороги.

Как ни крути, иного выхода я не вижу. Образумить его? Растолковать ему, что он не имеет больше права пакостить ее жизнь, что он обязан дать ей свободу? Вздор. Она его жена; он ее муж. Все подтверждает его права на нее: общество, Бог, его собственная совесть. Любовь для него, разумеется, то самое, что она была для Лютера: естественная потребность, удовлетворять каковую ему раз и навсегда велено было Господом с одною определенною женщиной. Холодность и неприязнь с ее стороны никогда ни на секунду не заставят его усомниться в собственном «праве». Кстати, он, вероятно, думает, что она в известный момент испытывает то же, что и он, но разве подобает христианке, да еще жене священника, признаваться в этом, хотя бы и самой себе? Он и сам-то не любит называть это занятие удовольствием; он предпочел бы называть его – «долг», «божья воля»… Нет, с дороги такого, с дороги его, с дороги!

Ведь как было: я искал Дела, я молил о нем. Так вот оно, может, Дело-то – мое Дело? Дело, которое непременно нужно сделать, необходимость которого видна только мне и которое никто, кроме меня, не сумеет и не захочет на себя взять?

Можно возразить, что с виду оно несколько странно. Но это не довод – ни «против», ни «за». «Величие», «красота» в поступке – всего лишь отблеск его воздействия на публику. А поскольку я, по скромному моему разумению, намерен держаться в данном случае подальше ото всего, что зовется публикой, то соображение это в расчет не идет. Моя публика – это я сам. Мне хочется разглядеть свое Дело с изнанки; мне хочется увидеть, как оно выглядит изнутри.

Прежде и раньше всего: выходит, я действительно всерьез хочу убить пастора?

«Хочу» – что это означает? Человеческая воля не есть нечто цельное; она синтез сотен противоречивых импульсов. Синтез есть фикция: воля есть фикция. Но мы нуждаемся в фикциях, и нет фикции более для нас необходимой, нежели воля. Итак: хочешь ли ты?

И хочу, и не хочу.

Я слышу два противоречивых голоса. Мне необходимо учинить им допрос: мне необходимо знать, отчего один говорит – хочу, а другой – не хочу.

Начнем с тебя. Ты говоришь «хочу» – отчего ты хочешь? Отвечай!

– Я хочу действовать. Жизнь есть действие. Когда что-то меня возмущает, мне хочется вмешаться. Это не значит, что я вмешиваюсь всякий раз, как вижу муху в сетях у паука, ибо мир пауков и мух – сторонний мне мир, и я знаю, что нужно уметь себя ограничивать, и я не люблю мух. Но если я вижу в паутине маленькое красивое насекомое с золотистыми крылышками, я разрываю паутину и, если надо, убиваю паука, ибо я не верю, что нельзя убивать пауков. Я иду по лесу; я слышу крик о помощи; я бросаюсь на крик и вижу мужчину, вознамерившегося изнасиловать женщину. Я, естественно, делаю все возможное, чтобы вызволить ее, и, если необходимо, убиваю мужчину. Закон не дает мне на то права. Закон дает мне право убить другого лишь в целях необходимой самообороны, а под необходимой самообороной закон разумеет лишь оборону – в случае крайней необходимости – своей собственной жизни. Закон не дозволяет мне убить кого-то, чтобы спасти своего отца, или своего сына, или своего лучшего друга, или чтобы защитить свою возлюбленную от насилия либо поругания. Закон смехотворен, короче говоря, – и ни один порядочный человек не станет руководствоваться им в своих поступках.

– А неписаный закон? Мораль?..

– Милый друг, мораль пребывает, и тебе это известно не хуже моего, в состоянии текучести. Она претерпела заметные изменения даже за тот мгновенно промелькнувший отрезок времени, что мы с тобою прожили на свете. Мораль – это знаменитая меловая черта вокруг курицы: она связывает того, кто в нее верит. Мораль – это представления других о «правильном» в жизни. Но ведь тут-то речь идет обо мне! Не стану отрицать, что в очень многих случаях, возможно, даже в большинстве, и как раз в наиболее распространенных, мое представление о «правильном» более или менее совпадает с представлениями других, с «моралью»; а во многих случаях я просто не считаю расхождение между своим «я» и моралью стоящим того риска, который может повлечь за собой отклонение от оной, и потому подчиняюсь. Таким образом, для меня мораль – вполне осознанно – именно то самое, что она есть практически для всех и каждого, хоть и не все это осознают: не какой-то непреложный, наивысший закон, но лишь удобный для повседневного употребления modus vivendi[24] в той непрекращающейся войне, что ведут между собою индивидуум и мир. Я знаю и признаю, что ходячая мораль, как и буржуазный закон, в своих общих, главных чертах отражает те правовые понятия, что явились плодом из поколения в поколение передаваемого, постепенно наращиваемого и видоизменяемого опыта касательно необходимых условий человеческого общежития. Я знаю, что в общем и целом законы эти следует соблюдать, иначе поистине невозможной станет жизнь на земле для таких существ, как мы, существ, немыслимых вне общественного организма и вскормленных на его разнороднейшей пище: библиотеках и музеях, полиции и водопроводе, уличном освещении, ночных арестах, церемонии смены караулов, проповедях, классическом балете и тому подобном. Но вместе с тем мне известно, что люди, хоть сколько-нибудь мыслящие, никогда не относились к этим законам педантически. Мораль – предмет домашнего обихода, а не божество. Ею нужно пользоваться; не нужно ее боготворить. И пользоваться ею нужно с умом, что называется, «с крупицею соли»[25]. Соблюдать обычаи страны, в которую ты попал, – разумно; глупо заниматься этим истово. Я путешественник в этом мире; я гляжу на людские обычаи и перенимаю те, что могут мне пригодиться. А ведь мораль происходит от «mores» – обычаи, потреба; она целиком и полностью основана на обычае, на общепринятом; у нее нет иной почвы. И тебе нет надобности поучать меня, что, убивая священника, я совершаю поступок, противоречащий общепринятому. Мораль – ты шутишь!

– Признаюсь, я задал тебе этот вопрос скорее ради проформы. Я думаю, что относительно морали мы друг друга понимаем. Но ты у меня этим не отделаешься. Ведь первоначально-то вопрос мой был поставлен по-иному: я не спрашивал, как осмеливаешься ты сделать то, о чем мы толкуем, хотя это против обычаев и морали; я спрашивал тебя, отчего ты хочешь это сделать. Ты ответил аллегорией о насильнике, который бесчестит в лесу женщину. Что за уподобление! Низкий преступник – и безупречный, уважаемый старик священнослужитель!

– Да, сравнение несколько хромает. В нем речь идет о неизвестной нам женщине и неизвестном мужчине и лишь отчасти известных нам отношениях между ними. Нет никакой уверенности, что неизвестная женщина стоит того, чтобы убивать ради нее мужчину. И где уверенность, что неизвестный мужчина, встретивший в глухом лесу молодую женщину и внезапно сраженный Паном, достоин по этой причине смерти. Наконец, где уверенность, что перед нами и в самом деле случай, требующий немедленного вмешательства! Девушка кричит оттого, что напугана, и оттого, что ей больно, но где сказано, что нанесенный ущерб следует измерять криком. Не исключено, что эти двое расстанутся добрыми друзьями. В деревнях многие браки начинаются с изнасилования и оказываются впоследствии не хуже прочих, а умыкание женщин было когда-то обычной формой сватовства и женитьбы. Стало быть, если в приведенном мною примере я убиваю мужчину, дабы вызволить из опасности женщину, – поступок, который, я думаю, одобрило бы большинство моралистов, за исключением разве что стражей закона, и который, будучи вынесен на французский или американский суд присяжных, снискал бы мне безоговорочное оправдание под аплодисменты публики, – то я действую чисто импульсивно, не подумавши, и совершаю, возможно, изрядную глупость. Но в нашем случае дело обстоит совершенно иначе. Здесь речь идет не об единичном факте изнасилования, но о насилии беспрестанно повторяющемся, об опасности, угрожающей самой жизни. Речь идет не о каком-то неизвестном мужчине неизвестных нам достоинств, но о человеке, прекрасно тебе известном: о пасторе Грегориусе. И речь идет о реальной помощи, о спасении, и не какой-то неизвестной тебе женщины, но тайной твоей возлюбленной…

– Нет, молчи, довольно, умолкни!..

– Может ли мужчина позволить, чтобы на глазах у него бесчестили, пачкали и топтали ту, которую он любит?

– Замолчи! Она любит другого. Это его дело, не мое.

– Ты знаешь, что ты любишь ее. Следовательно, это твое дело.

– Замолчи!.. Я врач. А ты хочешь, чтобы я незаметно подсунул смерть старому человеку, обратившемуся ко мне за помощью!

– Ты врач. Сколь часто ты твердил: мой долг врача. Так вот же он пред тобою: по-моему, он ясен. Твой долг врача обязывает тебя помогать тому, кому можно и нужно помочь, и удалять гнилую плоть, губящую здоровую. Славой, правда, на том не разживешься: тебе придется держать язык за зубами, если не хочешь угодить в Лонгхольмен или Конрадсберг[26].

Как я теперь припоминаю, порыв ветра подхватил вдруг занавеску и поднес ее к свече, край тотчас занялся, но я моментально придушил в кулаке крохотное голубое пламя и затворил окно. Я проделал это механически, можно сказать, бессознательно. Дождь хлестал в стекло. Свечи горели застыло и ровно. На одной из них сидела крапчато-серая ночная бабочка.

Я глядел на недвижное пламя свечи, а дальше у меня в памяти провал. Должно быть, я просто погрузился в оцепенение. А может, и вздремнул немного. Но внезапно я вздрогнул как от толчка и вспомнил все: вопрос, с которым я обязан был покончить, решение, которое обязан был принять, прежде чем ложиться спать.

– Итак, теперь ты, ты говоришь «не хочу», – отчего ты не хочешь?

– Я боюсь. Прежде всего боюсь разоблачения и «наказания». Не думай, что я недооцениваю твою предусмотрительность и твою хитрость, ты, вероятно, устроишь все наилучшим образом. Это вполне правдоподобно. Но риск все же остается. Случайность… Все может быть.

– В этой жизни надо уметь рисковать. Ты жаждал Дела. Ты забыл, что ты писал в этом вот самом дневнике всего несколько недель назад, когда мы с тобой и не подозревали еще о том, что случилось после! Положение, репутация, будущее – все это ты готов был забросить на первый же корабль, груженный Делом… Ты забыл? Показать тебе?

– Нет. Не забыл. Но то была неправда. Я хвастал. С совсем иным чувством смотрю я теперь на приближающийся корабль. Разве ты не понимаешь, что я не имел в виду этот чертов корабль призраков? Я хвастал! Я лгал! Никто нас теперь не слышит; я могу быть откровенен. Моя жизнь пуста и убога, и я не вижу в ней смысла, но я все же цепляюсь за нее, я люблю побродить по солнышку и поглазеть на народ, и я не желаю, чтобы надо было что-то скрывать и трястись от страха, оставь меня в покое!

– Покой, э, нет – покою все едино не бывать. Ты хочешь, чтобы я равнодушно смотрел, как та, кого я люблю, тонет, захлебываясь, в грязной луже, меж тем как мог бы вытащить ее одним единственным смелым и быстрым рывком, – да разве будет мне покой, разве смогу я обрести когда-нибудь покой, если повернусь к ней спиною и отправлюсь себе бродить по солнышку да глазеть на народ? Разве будет мне покой?

– Я боюсь. И не столько разоблачения; ведь у меня всегда под рукой мои пилюли, и я смогу выйти из игры, как только почую неладное. Но я боюсь самого себя. Что знаю я о самом себе? Я боюсь, как бы не угодить во что-нибудь такое, что спутает меня и свяжет так, что после и не развяжешься. То, чего ты хочешь от меня, нисколько не противно моим убеждениям; подобного рода поступок я всячески одобрил бы у другого, если предположить, что я знал бы то, что знаю; но это не про меня. Это противно моим наклонностям, привычкам, инстинктам, всему, что, в сущности, и составляет мое «я». Я не так устроен. Есть тысячи решительных, энергичных парней, убивающих человека легко, словно муху, отчего бы не перепоручить это одному из них? Я боюсь, меня совесть замучает, такое случается, когда изменяешь себе. «Быть верным себе» – означает не переступать собственных границ: я не хочу изменять себе. Мы каждый божий день с необыкновенною легкостью и даже с удовольствием совершаем поступки, противные самым нашим искренним и самым продуманным убеждениям, и наша совесть чувствует себя при этом как рыба в воде; но попробуйте поступить противу своей природы, и вы услышите, как завопит ваша совесть! То-то будет кошачий концерт! Ты говоришь, что я выпрашивал и вымаливал себе Дело, – этого не может быть, это неправда, тут, видно, какое-то недоразумение. Я никогда не поверю, чтобы у меня могло возникнуть столь безумное желание, – я рожден зрителем, я хочу сидеть, удобно устроившись в ложе, и наблюдать, как актеры на сцене убивают друг друга, но самому мне там делать нечего, я хочу быть в стороне, оставь меня в покое!

– Ничтожество! Ты ничтожество!

– Я боюсь. Это какое-то наваждение. Что у меня общего с этими людьми и их грязными делишками! Пастор мне до того отвратителен, что даже страшно становится… Я не желаю, чтобы его судьба как-то соприкоснулась с моею. Да и что я о нем знаю? То, что мне отвратительно в нем, не есть еще «он», он сам, но то лишь впечатление, которое он на меня производит, – он, я уверен, имел дело с сотнями и тысячами людей, производя на них совершенно иное впечатление. Отпечаток, оставленный им в моей душе, не сотрется с его исчезновением, и уж тем более если он исчезнет с моей помощью. Он и живой «завладел» мною больше, чем мне бы того хотелось: кто знает, на что он будет способен после смерти? Известны нам эти фокусы, я читал про Раскольникова, я читал про Терезу Ракен. Я не верю в привидения, но зачем же самому лезть на рожон. И что мне до всего этого? Уехать бы куда подальше. Поглядеть на леса, на горы, на реки. Побродить под большими зелеными деревьями с маленьким изящным томиком в кармане, предаваясь мыслям возвышенным, благородным, добрым, безмятежным, мыслям, которые нечего скрывать, за которые тебя только похвалят. Отпусти меня, дай мне завтра уехать…

– Ничтожество!

Свечи горели грязным пламенем в занимающемся сером свете утра. Ночная бабочка валялась на столе с обожженными крылышками.

Я бросился в постель.

8 августа

Я ездил верхом и купался, я принимал больных и ходил по визитам, все как обычно. И снова близился вечер. Я устал.

Кирпичная колокольня пылает в лучах закатного солнца. Зелень крон так величественно мрачна в этот час, а синева небес так глубока. Субботний вечер; детишки из бедных семей играют на песчаной дорожке в «классы». У раскрытого окна сидит мужчина в одной рубашке и свистит на флейте. Он выводит интермеццо из «Сельской чести» Масканьи. Просто удивительно, до чего заразная это штука – мелодия. Прошло всего каких-нибудь десять-пятнадцать лет, как эта мелодия выделилась из хаоса звуков и подкралась к юному итальянскому музыканту. Она оплодотворила его душу, она породила иные мелодии и иные ритмы, разом сделав его всемирной знаменитостью и даровав ему новую жизнь с новыми радостями и новыми печалями, да богатство в придачу, чтобы было что проматывать в Монте-Карло. А мелодия меж тем живет своей собственной жизнью, распространяется, подобно заразе, по всему миру, делая свое неотвратимое дело людям на радость и на горе, окрашивая щеки румянцем и придавая блеск глазам, становясь кумиром одних и вызывая отвращение у других, нередко у тех же самых, кого покоряла вначале; она звучит назойливо и безжалостно в ушах мающегося бессонницей, раздражает дельца, который не может уснуть с досады, что акции, проданные им на прошлой неделе, внезапно поднялись, сбивает и мучает мыслителя, не позволяя ему собраться с мыслями и сформулировать новый закон, либо отплясывает буйный танец в пустом мозгу идиота. И когда уже ее «творец» более чем кто-либо измучен и пресыщен ею, она все еще срывает аплодисменты публики в увеселительных заведениях всего мира, а тот вон мужчина в окошке с чувством выдувает ее на своей флейте.

9 августа

Желать – значит быть в силах выбрать. О, почему так трудно выбрать!

Уметь выбрать – значит уметь отказаться. О, почему так трудно отказаться!

Одному маленькому принцу предстояло отправиться на прогулку; его спросили: желает принц прокатиться в карете или на яхте. И он ответил: я желаю прокатиться в карете и на яхте.

Всё хотим мы иметь, всем хотим мы быть. Мы хотим себе высшего счастья и глубочайшего страдания. Мы хотим пафоса действия и покоя созерцания. Мы хотим и тишины пустыни, и криков на форуме. В одно и то же время хотим мы быть мыслью одиночки и гласом народа; мы хотим быть мелодией и аккордом. В одно и то же время! Разве это возможно!

«Я желаю прокатиться в карете и на яхте».

10 августа

В часах без стрелок есть что-то выхолощенное и пустое, напоминающее лицо мертвеца. Передо мною как раз такие часы. Это, собственно, и не часы, а только корпус, со старинным красивым циферблатом. Я увидел их в окошке горбатого часовщика из соседнего переулка, когда возвращался домой в жарких желтых сумерках – странные сумерки; таким я всегда представлял себе уходящий день в пустыне… Я зашел к горбуну, чинившему как-то мой брегет, и спросил, что это у него за странные часы без стрелок. Горбун улыбнулся своей кокетливой улыбкой и показал мне красивый старинный серебряный корпус, филигранной работы; он купил часы на аукционе, но механизм был изношен, непригоден, и он думал вставить новый. Я купил у него эти часы. Я хочу вложить в них коробочку с пилюлями и носить в правом жилетном кармане в pendant[27] к брегету. Это всего лишь новый вариант демосфеновской идеи насчет яда в тростниковом пере. Ничто не ново под луною!

* * *

Близится ночь; уж звезда мигает сквозь листву большого каштана. Я чувствую, что усну я нынче хорошо; голова у меня легкая, ясная. Но мне трудно оторваться от каштана и от звезды.

Ночь. Какое красивое слово! Ночь старше дня, говорили древние галлы. Они верили, что короткий преходящий день рожден необъятной ночью.

Великая, необъятная ночь.

Ну, положим, это еще и просто фраза… Ведь что такое, по сути, ночь; что такое то, что мы называем ночью? Это узкая конусообразная тень от нашей планеты. Маленький узенький конус тьмы в океане света. А сам этот океан света, что он по сути? Блестка в мироздании. Крохотное колечко света вокруг крохотной звездочки: солнца.

О, да что это за напасть такая – спрашивать обо всем и вся, в чем суть? Что это за бич такой, изгнавший нас, людей, из братского круга всех пресмыкающихся, и ходящих, и прыгающих, и плавающих, и летающих существ на земле прочь, подальше, дабы мы могли взглянуть на свой мир, свою жизнь сверху, со стороны, холодными чужими глазами, и найти ее ничтожной и не стоящей ни гроша? Куда это приведет, чем это кончится? Мне вспоминается жалобный женский голос, что я слышал тогда во сне, он до сих пор звучит у меня в ушах, причитающий старушечий голос: мир горит, мир горит!

Нет, ты смотри на свой мир со своей собственной точки зрения, а не с какой-то воображаемой вселенской; ты скромно мерь своим собственным мерилом, сообразно своему положению и своим обстоятельствам, положению и обстоятельствам человека – жителя Земли. Тогда Земля станет достаточно велика для тебя, и жизнь станет важным делом, и ночь – необъятна и глубока.

12 августа

Как нарядно блестит нынче вечером солнце на церковном флюгере!

Мне нравится этот красивый, разумный петушок, всегда следующий за ветром. Для меня это постоянное напоминание о том петухе, что пропел трижды в известных нам обстоятельствах, и остроумный символ святой церкви, которая жива тем, что отрекается от своего учителя.

По кладбищу, наслаждаясь чудесным летним вечером, медленно прогуливается отец-настоятель, опираясь на руку своего младшего коллеги. Мое окно распахнуто настежь, и такая вокруг тишина, что ко мне долетают отдельные слова из их разговора. Они беседуют о предстоящих выборах на должность пастора примариуса[28], и я расслышал, как настоятель упомянул фамилию Грегориус. Он произнес эту фамилию безо всякого воодушевления и скорее даже с неприязнью. Грегориус принадлежит к тем священнослужителям, которые всегда пользуются поддержкой черни и тем самым вызывают неудовольствие коллег. По интонации было слышно, что настоятель упомянул его фамилию просто так, мимоходом, не считая его сколько-нибудь серьезным претендентом.

Это и мое мнение. Я не думаю, что он может на что-то претендовать. Я немало бы удивился, сделайся он пастором примариусом.

Нынче у нас двенадцатое августа; он уехал в Порлу четвертого либо пятого июля и должен был пробыть там шесть недель. Остается, значит, совсем немного времени, и он снова тут объявится, свеженький, бодрый, набравшийся сил.

13 августа

Как это произойдет? Мне давно уже это ясно. Случай, можно сказать, решил все за меня: мои пилюли с цианистым калием, приготовленные когда-то лишь для себя, сослужат мне теперь, разумеется, свою службу.

Одно безусловно: никак нельзя, чтобы он принял пилюлю у себя дома. Это должно произойти у меня. Приятного тут, конечно, мало, но я не вижу иной возможности, и мне уж хочется покончить дело раз и навсегда. Если он примет пилюлю у себя дома по моему назначению и вскоре после того отдаст Богу душу, то полиция, чего доброго, поставит в связь эти два факта. К тому же та, кого я задумал спасти, легко может быть заподозрена, впутана и замарана грязью по гроб жизни, а то и обвинена в убийстве.

Разумеется, надобно устроить дело так, чтобы никоим образом не насторожить полицию. Никто не должен знать, что пастор принимал какую-то пилюлю: он умрет вполне натуральной смертью, от сердечного приступа. Она тоже не должна ничего заподозрить. Внезапная смерть пациента на приеме может, конечно, роковым образом сказаться на моей репутации врача и даст моим друзьям пищу для плоских острот, но тут уж ничего не попишешь.

Он является ко мне в один прекрасный день, разглагольствует о своем сердце или еще о какой-нибудь чепухе, спрашивает, не нахожу ли я, что ему стало лучше после вод. Услышать нас никто не может; большая пустая зала отделяет приемную от кабинета. Я терпеливо слушаю и постукиваю пальцами по столу, говорю, что действительно нахожу значительные улучшения, хотя кое-что меня еще беспокоит… Я достаю пилюли, объясняю ему, что это новое сердечное средство (надо будет, пожалуй, придумать название), и советую испробовать его не откладывая. Я предлагаю ему рюмку вина, пьет ли он вино? Ну, конечно же, я помню, как он ссылался однажды на брак в Кане Галилейской… Надо дать ему какого-нибудь хорошего вина. Скажем, херес. Я так и вижу: он сперва чуть пригубливает рюмку, потом кладет на язык пилюлю и пьет не отрываясь до дна. Очки отражают окно и фикус и скрывают его взгляд… Я поворачиваюсь, иду к окну и смотрю на кладбище, стою и барабаню по стеклу… Он что-нибудь говорит, ну, например, что вино замечательное, но не доканчивает фразы… Я слышу глухой стук… Он лежит на полу…

А если он не захочет принимать пилюлю? О, да он проглотит ее с наслаждением, он обожает лечиться… А если? Ну, тогда уж ничего не поделаешь, бог с ним; не могу же я зарубить его топором.

…Он лежит на полу. Я убираю коробочку с пилюлями, бутылку и рюмку. Зову Кристину: пастору стало худо, обморок, сейчас, верно, пройдет… Щупаю пульс, слушаю сердце.

– Инфаркт, – говорю я наконец. – Умер.

Я звоню коллеге. Так – кому? Надо подумать. Тот не годится: он написал семь лет назад диссертацию, о которой я несколько скептически отозвался в одном медицинском журнале… Тот – слишком умен. Те двое: в отъезде. А если тот? Да, вот он подойдет. Или еще тот, или на крайний случай тот.

Я появляюсь в дверях приемной, довольно бледный, надо полагать, и говорю глухо и сдержанно, что по непредвиденным обстоятельствам вынужден прервать на сегодня прием.

Приходит коллега; я объясняю ему, что случилось: пастор давно страдал серьезным сердечным заболеванием. Он мне по-товарищески сочувствует: какое, мол, подлое невезение, что смерть наступила как раз во время приема, – и пишет по моей просьбе свидетельство о смерти… Нет, не стану я давать ему никакого вина; вдруг еще прольет на себя, или по запаху учуют, что он пил вино, и поди тогда объясняй… Довольно с него и стакана воды. Я, кстати сказать, того мнения, что вино вредно.

А если дело дойдет до вскрытия? Ну что ж, тогда придется принять пилюлю самому. Чистейшая иллюзия полагать, будто на подобного рода предприятия можно идти ничем не рискуя, это я понимал с самого начала. Надо быть готовым ко всему.

По-настоящему, в сложившейся ситуации я сам бы должен настоять на вскрытии. Прочие-то едва ли станут – хотя, конечно, как знать… Я говорю своему коллеге, что думаю потребовать вскрытия; он, по всей вероятности, отвечает, что необходимости в этом нету, поскольку картина смерти ясна, но что, возможно, и не мешало бы ради проформы…

И больше я к этому вопросу не возвращаюсь. Да, здесь у меня все же пробел в плане. Надо будет обдумать подробнее.

Невозможно, кстати, устроить все до мелочей наперед; что-нибудь да изменит случай; в чем-то надобно положиться на вдохновение.

Иное дело… о, черт, проклятье, какой же я идиот! Что же я всё о себе да о себе. Предположим, доходит до вскрытия, я глотаю пилюлю и, юркнув в сию лазейку, составляю компанию Грегориусу в переправе через Стикс, – у кого же тогда станут искать разгадку загадочному преступлению? Люди ведь так любопытны. А поскольку мертвые унесут свои тайны с собою, не станут ли пытаться найти разгадку у кого-нибудь из живых – у нее? Таскать ее по судам, допрашивать, преследовать… Что у нее любовник – они быстренько разнюхают; а отсюда, само собою, можно сказать, вытекает, что она должна была желать пастору смерти, просто жаждать. Да она, возможно, и сама не станет отрицать. В глазах у меня темнеет… Чтобы я, я причинил тебе такое, тебе, прекраснейшему, нежнейшему в мире цветку!

Я ломаю себе голову и ничего не могу придумать.

Хотя постой – постой, вот это, кажется, мысль. Если я увижу, что вскрытия не избежать, мне надо будет заблаговременно, прежде чем принять пилюлю, продемонстрировать несколько явных симптомов сумасшествия. А еще лучше – впрочем, одно другому не помешает, – я пишу послание, оставляю его на столе, в этой вот самой комнате, где убью себя: какую-нибудь галиматью, указывающую на манию преследования, религиозную неустойчивость и все такое прочее; пастор преследует меня уже много лет кряду; он отравил мою душу, поэтому я отравил его тело; я действовал в порядке самозащиты, etc. Можно еще вставить несколько цитат из Библии, там всегда найдется что-нибудь подходящее. Таким образом, дело проясняется: убийца был сумасшедший, объяснение достаточное, нет никакой надобности отыскивать иное, меня похоронят как христианина, а Кристина получит подтверждение своим тайным подозрениям. Да и не только тайным. Она сотни раз говорила мне, что я не в своем уме. Она даст нужные показания, если потребуется.

14 августа

Хорошо бы иметь друга, которому можно довериться. Друга, с которым можно посоветоваться. Но у меня его нет, а если бы и был – так ведь имеется предел требованиям, которые можно предъявлять своим друзьям.

Я, признаться, всегда был человеком одиноким. Я таскал за собою в людской толпе свое одиночество, как улитка свой дом. Для иных одиночество – не случайное обстоятельство, но свойство. И еще более возрастет, должно быть, мое одиночество после этого: как бы все ни кончилось, хорошо ли, худо ли, для меня «наказание» будет одно: одиночное пожизненное заключение.

17 августа

Глупец! Ничтожество! Болван!

О, к чему все бранные слова – мы бессильны против наших нервов и нашего желудка.

Приемное время давно окончилось; последний больной уже ушел; я стоял у окна в зале и не думал ни о чем. Вдруг вижу, наискосок через кладбище идет Грегориус, прямо к моему подъезду. В глазах у меня помутилось. Я его не ждал, я не знал, что он вернулся. Я почувствовал дурноту, головокружение, тошноту, все симптомы морской болезни. Одна-единственная мысль стучала у меня в голове: не теперь, не теперь. В другой раз, не теперь. Он на лестнице, он уже перед дверью, что мне делать… Скорей к Кристине: если кто будет меня спрашивать, скажите, что я ушел… По тому, как она уставилась на меня, открыв рот, я понял, что выгляжу, должно быть, странно. Я кинулся в спальню и запер за собою дверь. И я едва успел добежать до умывальника: меня вырвало.

Так, стало быть, прав был тот трусливый голос? Я не гожусь!

Ибо когда же еще, если не теперь? Кто хочет действовать, должен уметь ловить случай. Неизвестно, представится ли он еще раз. Я не гожусь!

21 августа

Нынче я видел ее и говорил с нею.

После обеда я решил пойти прогуляться к Шеппсхольму. Только я миновал мост, как навстречу мне Рекке; он спускался с холма, где церковь. Шел он медленно и смотрел в землю, выпятив нижнюю губу и подковыривая тростью камешки на пути, и по его виду никак нельзя было сказать, что он доволен жизнью. Я не думал, что он меня заметит, но едва мы поравнялись, как он поднял глаза и подчеркнуто приветливо и бодро раскланялся со мною, в один момент совершенно перестроив выражение лица. Я пошел было дальше своей дорогой, но тут же спохватился: она непременно где-нибудь поблизости, подумал я. Скорей всего, там, откуда он спускался. Им нужно было о чем-то переговорить, и они условились о свидании наверху, на холме, куда редко кто поднимается, а чтобы их не увидели вместе, она послала его теперь вперед. Я сел на скамейку, окружающую ствол огромного бальзамического тополя, и стал ждать. Мне думается, это самое большое дерево во всем Стокгольме. Много весенних вечеров провел я когда-то под этим тополем вдвоем с матушкой. Отца с нами никогда не бывало; он не любил гулять, и не любил гулять с нами.

…Она все не шла. Я надеялся, что увижу, как она будет спускаться, но она, верно, пошла другим путем, а может, я вообще зря дожидался.

Я все же встал и двинулся вверх по склону кружным путем, мимо церкви – и тут я увидел, что она сидит, сгорбившись, на ступеньках паперти, подавшись вперед, подперев ладонью подбородок. Она сидела и смотрела прямо на заходящее солнце. Поэтому она не тотчас меня заметила.

Еще в самую первую нашу встречу меня, помню, поразило, сколь непохожа она на всех прочих. Она не походит ни на светскую даму, ни на женщину из средних классов, ни на женщину из народа. Хотя ближе всего, пожалуй, к последней, особенно вот такая, на паперти, простоволосая, в лучах солнца; шляпу она сняла и положила рядом. Но только уж если из народа, то народа первобытного или, еще вернее, такого, какого и не было никогда на свете, народа до сословного деления, когда понятие «народ» не означало низшего сословия. Дочь вольного племени.

Вдруг я увидел, что она плачет. Не всхлипывая, не утирая слез. Плачет, как человек, много плакавший в своей жизни и едва ли замечающий, что плачет.

Я хотел было повернуться и уйти, но она меня уже увидела. Я несколько принужденно поздоровался, собираясь пройти мимо. Но она стремительно поднялась с низкой ступеньки, движением легким и гибким, будто встала со стула, подошла ко мне и протянула мне руку. Она поспешно вытерла слезы, надела шляпу и опустила на лицо серую вуальку.

Мы постояли немного молча.

– Как здесь чудесно сегодня, – произнес я наконец.

– Да, – сказала она, – чудесный вечер. И лето было чудесное. Теперь скоро конец. Деревья уж желтеют. Глядите-ка, ласточка!

Одинокая ласточка пронеслась так близко от нас, что я ощутил на веках прохладное дуновение, она описала стремительную кривую, отмеченную глазом как острый угол, и исчезла в синеве.

– Удивительно, какая нынче ранняя весна была, – сказала она. – Видно, и осень придет раньше.

– Ну, а что ваш супруг? – полюбопытствовал я.

– Благодарствую, – сказала она. – Он несколько дней как вернулся из Порлы.

– И что же, есть улучшения?

Она чуть отвернула голову и прищурилась на солнце.

– По мне, так никаких, – ответила она едва слышно.

Я понял. Стало быть, я угадал. Впрочем, угадать было не так уж трудно.

Какая-то старуха сметала палые листья. Она подвигалась все ближе и ближе к нам, и мы медленно стали отходить по склону в сторону. Я шел и думал о пасторе. Я припугнул его сперва здоровьем его жены, это подействовало едва на две недели; я припугнул его собственным его здоровьем и призраком смерти, это подействовало на шесть недель. Да и то лишь потому, что он был от нее на расстоянии. Я начинаю подозревать, что Маркель и его киренаики правы: люди не о счастье пекутся, они стремятся к наслаждению. Они стремятся к наслаждению даже вопреки своим интересам, вопреки своим убеждениям и своей вере, вопреки своему счастью… И молоденькая женщина, что шла сейчас о бок со мною, так горделиво выпрямив стан, но низко согнув под бременем печалей нежную шею в шелковистых завитках светлых волос, – она поступала совершенно так же: искала наслаждения и не заботилась о счастье. И тут меня впервые поразила мысль, что один и тот же, собственно, образ действий вызывает во мне неодолимое отвращение к старику пастору и бесконечную нежность к молоденькой женщине, более того, робкое благоговение, точно в присутствии божества.

Пылающее закатное солнце потускнело, пробиваясь теперь сквозь плотную завесу испарений над городом.

– Простите, фру Грегориус, вы позволите задать вам один вопрос деликатного свойства?

– Ради бога.

– Тот, кого вы любите, – я ведь даже не знаю, кто он, – он-то что об этом говорит, и вообще: что он думает предпринять? Как он представляет себе дальнейшее? Ведь нынешнее положение вряд ли может его устраивать…

Она долго молчала. Я было решил, что сказал бестактность и она просто не желает отвечать.

– Он хочет, чтобы мы уехали, – вымолвила она наконец.

Я даже отступил на шаг.

– А он может уехать? Я хочу сказать, он свободен, обеспечен, не связан ни службой, ни профессией, волен поступать, как ему вздумается?

– Нет. Если б так, мы бы давным-давно уже уехали. Здесь все его будущее. Но он хочет попытать свои силы на новом поприще, в другой стране, как можно дальше отсюда. В Америке, например.

Я невольно улыбнулся про себя. Клас Рекке – и Америка! Но мне стало не до смеха, едва я подумал о ней. Я думал: там он пойдет ко дну с помощью тех именно своих качеств, которые вывозят его здесь. И что тогда станется с нею?

Я спросил:

– А вы сами – хотите вы этого?

Она покачала головой. Глаза были полны слез.

– Я больше всего хочу умереть, – сказала она.

Солнце погружалось мало-помалу в серую мглу. Прохладой потянуло от деревьев.

– Я не хочу губить его жизнь. Не хочу делаться ему в тягость. Ведь зачем бы он уехал? Только ради меня. Вся его жизнь тут, положение, будущее, друзья, всё.

Я ничего не сумел на это ответить, она была тысячу раз права. Я снова подумал о Рекке. Само это предложение было так на него не похоже. Вот уж не ожидал, что он способен на подобные поступки.

– Скажите, фру Грегориус, я могу ведь рассчитывать на вашу дружбу, вы считаете меня другом, не правда ли? Вы не обижаетесь, что я говорю с вами о таких вещах?

Она улыбнулась мне сквозь слезы и вуаль – да, она улыбнулась!

– Я к вам очень хорошо отношусь, – сказала она. – Вы такое для меня сделали, чего никто другой не сумел бы или просто не захотел сделать. Вы можете говорить со мной о чем угодно. Мне так нравится, когда вы говорите.

– Скажите, а он, ваш друг, – он давно задумал уехать с вами? Давно он об этом говорит?

– Нынче только в первый раз сказал. Мы виделись тут незадолго до вас. Он ни разу прежде об этом не заговаривал. Мне кажется, у него прежде и в мыслях этого не было.

Я начинал понимать… Я спросил:

– Так, значит, что-нибудь такое стряслось, вот именно теперь… если ему пришла вдруг эта мысль? Что-нибудь его встревожило?..

Она опустила голову:

– Возможно.

Старуха с метлой снова шла прямо на нас, мы побрели назад к церкви, медленно, в молчании. Мы остановились у паперти, где и встретились. Она устала; она села, как прежде, на ступеньку и подперла ладонью подбородок, уставив взгляд в густеющие сумерки.

Мы долго молчали. Было тихо вокруг нас, но над нами ветер уже слышнее шуршал листвой, и не было больше тепла в воздухе.

Она вздрогнула как от озноба.

– Мне хочется умереть, – сказала она. – О, как мне хочется умереть. Я чувствую, что свое уже получила – все, что мне причиталось. Никогда уж не смогу я быть так счастлива, как была в эти недели. Редкий день проходил без того, чтобы я не плакала; но я была счастлива. Я ни о чем не жалею, но мне хочется умереть. Да только как это сделаешь. Самоубийство, по-моему, отвратительно, в особенности для женщины. Мне противно всякое насилие над естеством. Да и его, признаться, жаль.

Я молчал и не прерывал ее. Глаза у нее сузились.

– Да, самоубийство отвратительно. Но жить бывает порой еще отвратительнее. Просто ужасно, как часто нам приходится выбирать лишь между вовсе уж отвратительным и менее отвратительным. Ах, если б можно умереть!

Я не боюсь смерти. Даже если б я и верила в загробную жизнь, я б ее все равно не боялась. Я не знаю за собой ни одного хорошего или дурного поступка, когда бы я могла поступить иначе, чем поступила; я поступала так, как должна была поступать, и в большом, и в малом. Вы помните, я однажды говорила вам о своей первой любви и жалела, что не отдалась ему? Теперь уж я не жалею. Я ни о чем уж не жалею, даже о своем замужестве. Все было так, как должно было быть.

Но я не верю ни в какую загробную жизнь. В детстве я всегда представляла себе душу в образе пташки. А в одной отцовской книжке по истории я видела, что египтяне так ее и изображали. Но птица не летает дальше воздуха, а воздух тоже ограничен. Он тоже только часть Земли. В школе у нас был учитель естествоведения, он объяснял нам, что все сущее на Земле никуда с нее деться не может.

– Ну, знаете, боюсь, что он понимал это превратно, – вставил я.

– Очень может быть. Но я с тех пор перестала верить в душу-птицу, и душа стала для меня чем-то более неопределенным. Позже, через несколько лет, я перечитала все, что смогла найти про религию и про всякие такие вещи, и «за», и «против». Это, конечно, помогло мне во многом разобраться, но я так и не узнала главного, что хотела узнать. Некоторые люди замечательно умеют писать, мне думается, они могут убедить вас в чем угодно. Для меня всегда тот был прав, кто писал лучше и красивее других. Виктора Рюдберга я просто боготворила. Но я чувствовала и понимала, что о главном-то, о жизни и смерти, никто ничего не знает. – Однако, – и горячая, алая краска залила ее белевшее в сумерках лицо, – однако в последнее время я узнала о самой себе больше, чем за всю свою прежнюю жизнь. Я узнала свое тело. Я узнала и поняла, что мое тело и есть я. Нет такой радости, и нет такой печали, и ничего от жизни, что существовало бы отдельно от него, не через него. А телу моему известно, что оно должно умереть. Оно это чует, как чуют звери. И оттого я знаю теперь, что не может быть для меня никакой загробной жизни.

Стемнело. Во мраке слышнее стал доносившийся к нам глухой шум города, и одна за другой зажигались внизу под нами извилистые цепочки фонарей вдоль набережных и мостов.

– Это верно, – сказал я, – тело ваше знает, что однажды оно умрет. Но оно не хочет умирать; оно хочет жить. Оно не захочет умирать, пока не износится и не отяжелеет с годами. Пока страдание не изнурит его и не испепелит наслаждение. Лишь тогда захочет оно умереть. Вам кажется, что вы хотите умереть, но это оттого лишь, что вам так тяжко теперь, в данную минуту. А на самом деле вы этого не хотите, вы не можете этого хотеть. Дайте только срок. Потерпите немного. Все еще переменится, и скорее, чем вы думаете. И вы сами еще переменитесь; вы сильная и здоровая; вы можете стать еще сильнее; вы из тех, кто способен расти и обновляться.

Она зябко поежилась. Она поднялась.

– Поздно уж, мне пора. Нам лучше уходить порознь, нехорошо, если увидят вместе. Вы ступайте этой дорогой, а я пойду там. Покойной ночи!

Она протянула мне руку. Я сказал:

– Мне бы так хотелось поцеловать вас. Вы позволите?

Она приподняла вуаль и подставила мне щеку. Я поцеловал ее.

Она сказала:

– Мне хочется поцеловать ваш лоб. Он красивый.

Ветер шевельнул редеющие пряди моих волос, когда я обнажил голову. И она взяла ее в свои теплые и нежные ладони и поцеловала мой лоб – торжественно, точно совершая обряд.

22 августа

Какое утро! Легкий привкус осени в кристально-ясном воздухе. И тишина.

Встретил на утренней прогулке фрекен Мертенс и обменялся с ней на скаку бодрым приветствием. Мне нравятся ее глаза. По-моему, чем дольше в них смотришь, тем взгляд их кажется глубже. И еще волосы… Но сверх того ей, кажется, нечем особенно похвалиться. Хотя нет, у нее еще наверняка очень легкий, незлобивый нрав.

Я трусил не спеша по дорожкам Юргордена и думал, думал о той, что сидела на ступеньках паперти, и смотрела в самое солнце, и плакала, о той, что так жаждала умереть. Да и то сказать: если не подоспеет выручка, если ничего не свершится – не свершится мною задуманное, – тогда всякая попытка утешить ее словами будет пустой и ненужной болтовней, я сам это прекрасно почувствовал, покуда говорил ей всякие жалкие слова. И она тогда будет права, тысячу раз права, желая себе смерти. Она не может ни уехать, ни остаться. Уехать – с Класом Рекке? Сделаться ему обузой, кандалами? Я благословляю ее за то, что она сама того не хочет. Они оба погибли бы. Здесь он, говорят, неплохо устроился, одной ногой в своем департаменте, другой – в финансовом мире; я слышал, его называют человеком с будущим, а что до его долгов, так они, надо думать, повредят ему не больше, нежели вредили всем прочим «людям с будущим», до того как они успели составить себе положение. Он одарен ровно настолько, чтобы успешно продвигаться – в определенной сфере, разумеется; в нем нет напора первозданной стихии. «Попытать свои силы на новом поприще…» Нет, такое не про него писано. А остаться здесь и продолжать свою прежнюю жизнь она тоже не может. Пленница в стане врагов. Родить свое дитя под кровлей чужого мужчины и быть принужденной лицемерить, и лгать ему, и видеть его тошнотворные отцовские восторги – разбавленные, чего доброго, подозрениями, в которых он побоится сознаться, но которые послужат ему для того, чтобы тем вернее отравить ей жизнь. Нет, она просто-напросто не сможет, а и попытается, так добром это не кончится… Она должна стать свободной. Она должна принадлежать себе и никому больше и сама распоряжаться собою и своим ребенком, лишь тогда она сможет жить и радоваться жизни. Я дал себе в душе клятву: она будет свободна.

Во все время приема меня не отпускало страшное внутреннее напряжение. Я думал, он придет нынче, мне казалось, я кожей чувствую… Он не пришел, но все равно: когда бы он ни пришел, он не застанет меня врасплох. То, что было в четверг, не повторится.

Пойду-ка я куда-нибудь пообедаю. Хорошо бы встретить Маркеля, пошли бы вместе в «Хассельбакен». Хочется поболтать, выпить вина, поглядеть на людей.

Кристина уже звала меня к столу и будет в ярости, ну да пусть ее.

(Позже)

Вот и все: дело сделано. Я это сделал.

Как удивительно все получилось. Как невероятно подыграл мне случай. Я недалек был, пожалуй, от соблазна поверить в провидение.

Я чувствую себя пустым и легким, как яйцо, из которого выдули содержимое. Войдя сейчас в залу и увидавши себя в зеркале, я ужаснулся выражению своего лица: что-то пустое и выхолощенное, что-то такое, что напомнило мне часы без стрелок, которые я ношу в жилетном кармане. И я невольно спросил себя: то, что ты сделал сегодня, это составляло, выходит, все твое содержимое, неужто ничего в тебе больше не осталось?

Вздор. Это ощущение пройдет. Голова немного тяжелая. Оно, право же, понятно.

Сейчас половина восьмого; солнце только-только зашло. Было четверть пятого, когда я вышел из дому. Три часа, следовательно… Три часа с минутами.

…Я вышел, стало быть, из дому, чтобы пообедать; пересек кладбище, прошел в калитку; задержался на секунду у витрины часовщика, человечек в глубине, улыбнувшись, поклонился мне заискивающим поклоном, и я ответил на него. Помню, я сделал заключение: всякий раз, как вижу горбатого, я из солидарности и сам чувствую себя как бы немножко горбатым. По-видимому, выработанный еще с детских лет рефлекс сострадания несчастью. Далее я направился вверх по Дроттнинггатан; зашел в «Гавану» и купил несколько настоящих Upmann. Свернул на Фредсгатан. Выйдя на площадь Густава-Адольфа, заглянул мимоходом в окна «Рюдберга», думая, что, быть может, увижу Маркеля за стаканом абсента, он иногда сюда заходит; но вместо него увидел Бирка за стаканом лимонада. Вот уж, право, филистер, никакого удовольствия обедать с ним… В газетном киоске перед зданием редакции купил свежий номер «Афтонбладет» и сунул в карман. Может, что новенькое о деле Дрейфуса, подумал я… Голова же у меня все это время занята была тем, как бы мне перехватить Маркеля. Звонить в редакцию не стоило труда, его там в это время не застанешь; но, подумав так, я зашел в табачную лавку и позвонил. Он только что ушел… На площади Святого Иакова я еще издали приметил шедшего навстречу Грегориуса. Я приготовился было раскланяться, как вдруг понял, что это не он. И даже сходства особого не было.

«Ага, – подумал я, – значит, сейчас встречу».

Ибо по бытующему в народе поверью, подтвердившемуся, как я смутно припоминал, в каком-то случае и со мною, если ты таким вот манером обознался, считай это как бы за предупреждение. Я даже вспомнил, что в одном псевдонаучном журнале под названием «Психологические опыты» читал раз про человека, который после такого «предупреждения» немедля свернул в боковую улицу, дабы избежать неприятной для него встречи, – и угодил прямо в объятия того, от кого бежал… Но я не верю в подобный вздор, и мысли мои продолжали втихомолку кружить вокруг Маркеля, пытаясь напасть на след. Мне как будто припомнилось, что раза два или три я встречал его тут в это время дня возле павильона минеральных вод; я направился туда. Его я, разумеется, не нашел, но все же уселся на одну из скамеек под деревьями у церковной ограды, намереваясь выпить стаканчик виши и заглянуть кстати в «Афтонбладет». Но только я ее развернул и увидел жирный заголовок «Дело Дрейфуса», как услышал тяжелые хрустящие шаги по песку, и предо мною вырос пастор Грегориус.

– О, кого я вижу, здравствуйте, доктор, здравствуйте. Позвольте присесть? А я, знаете, вознамерился выпить стаканчик виши перед обедом. Думаю, мне не повредит?

– Вообще-то углекислота не особенно хороша для сердца, но выпить изредка стаканчик-другой особого вреда не составляет. Как вы себя чувствуете после Порлы?

– Очень хорошо. Мне кажется, она замечательно на меня подействовала. Я заходил к вам несколько дней назад, в четверг, если не ошибаюсь, но опоздал. Вы куда-то ушли.

Я ответил, что обыкновенно меня можно застать еще полчаса-час после окончания приема, но что в тот день мне, к сожалению, пришлось уйти раньше обычного. Я предложил ему зайти завтра. Он не может сказать определенно, как у него будет со временем, но он постарается.

– А в Порле красиво, – сказал он.

(В Порле безобразно. Но Грегориус, как истый горожанин, привык считать, что «природа» – это непременно красиво, в любом виде. Кроме того, он ведь платил свои кровные и не желал остаться внакладе. Поэтому он находил Порлу красивой.)

– Да, – подтвердил я, – в Порле довольно красиво. Хотя и не так красиво, как в большинстве других мест.

– В Роннебю, возможно, и красивей, – признал он. – Но очень уж это далеко и очень уж дорого.

Худенькая девушка-подросток принесла нам воду, две бутылочки.

Вдруг меня осенило. Уж если суждено тому свершиться, отчего бы не здесь? Я огляделся. Поблизости в этот момент никого не было. За столиком поодаль сидели три старичка, одного из них я знал, ротмистр в отставке; но они громко разговаривали между собой, рассказывали анекдоты, смеялись и не могли слышать, что мы говорим, или видеть, что мы делаем. Босоногая грязная девчушка тихонько подошла к нам и протянула цветы, мы покачали головами, и она так же неслышно отошла. Лежавшая перед нами площадь была почти пустынна в этот предвечерний час. Время от времени из-за угла церкви появлялся прохожий и сворачивал к Восточной аллее. Жаркое солнце позднего лета золотило выглядывавший меж лип старинный желтый фасад Драматического театра. На тротуаре стоял директор театра и разговаривал с режиссером. Расстояние превращало их в миниатюры, открывавшие игру своих линий лишь глазу, и прежде уже с ними знакомому. Режиссера выдавала его красная феска, искоркой посверкивавшая на солнце, директора – деликатные жесты, как бы говорившие: бог ты мой, в каждом деле всегда есть две стороны! Я уверен был, что он сказал что-нибудь в этом роде, я видел легкое пожатие плеч, слышал, казалось, интонацию. И я приложил эти слова к себе, к своему. Да, в каждом деле всегда есть две стороны. Но лучше уж не видеть их обе сразу, в конце концов все равно приходится выбирать какую-нибудь одну. И мой выбор сделан!

Я достал из жилетного кармана часовой корпус с пилюлями, взял одну большим и указательным пальцами, отвернулся немного в сторону и сделал вид, что кладу ее в рот. Потом отхлебнул воды из стакана, будто запивая. Пастор тотчас заинтересовался.

– Вы, кажется, лекарство принимаете? – осведомился он.

– Да, – ответил я. – У меня ведь сердце тоже пошаливает. А все оттого, что слишком много курю. Не хватает характера бросить, вот и приходится глотать всякую пакость. Это, кстати, относительно новое средство: его очень рекламировали в немецких медицинских журналах, но мне хотелось попробовать на себе, прежде чем вводить в практику. Я начал принимать его с месяц назад, и результаты, по-моему, превосходные. Принимать его надо по одной пилюле перед едой, это предотвращает «пищевую лихорадку», когда, знаете ли, поешь, и тотчас начинается препротивное сжимание в груди и сердцебиение. Не хотите ли попробовать?

Я протянул ему коробочку с пилюлями, предварительно открыв крышку и повернув таким образом, чтобы он не заметил, что это часы, иначе посыпались бы ненужные расспросы.

– Благодарю, – сказал он.

– Завтра я могу выписать вам рецепт, – добавил я.

Он без лишних слов взял пилюлю, положил ее на язык и запил водой. Мне показалось, что сердце у меня перестало биться. Я уставился прямо перед собой. Площадь была безлюдна, как выжженная пустыня. Представительный полицейский шел не спеша мимо, остановился, сощелкнул двумя пальцами пылинку с безукоризненного мундира и двинулся дальше. Солнце все так же жарко золотило стену Драматического театра. Директор сделал жест, редко им употребляемый, он вывернул и выбросил вперед ладони – еврейский жест, жест дельца, означающий: вот я весь перед вами, я ничего не скрываю, я открыл вам свои карты. И красная феска кивнула, один раз, и другой.

– Здешнее заведение очень старое, – сказал пастор. – Я думаю, оно было первое в своем роде в Стокгольме.

– Да, – сказал я, не поворачивая головы, – очень старое.

На колокольне Святого Иакова пробило три четверти шестого.

Я машинально вынул свои часы, чтобы сверить время, но пальцы мои так путались и дрожали, что я уронил часы, и стекло разбилось. Когда я наклонился, чтобы поднять их, то увидал на земле пилюлю; это была та самая пилюля, с которой я разыграл свою сцену. Я раздавил ее каблуком. В тот же миг я услышал звон опрокинутого на поднос стакана. Я не хотел видеть, и все же я видел: бессильно повисшую руку, и поникшую на грудь голову, и выкатившиеся глаза…

Смешно, вот уж в третий раз по возвращении домой я встаю и подхожу проверить, хорошо ли заперта дверь. Чего мне бояться? Нечего. Решительно нечего. Дело свое, как его ни называй, я обделал чисто. Да и случай мне помог. Мне повезло, что я увидел на земле пилюлю и раздавил ее. Не урони я часы, я, верно, и не заметил бы ее. Стало быть, мне повезло, что я уронил часы…

Пастор умер от инфаркта, я собственноручно составил свидетельство о смерти. Он доходился по жаре до одышки и тут же выпил залпом целый стакан виши, не дав ей даже выдохнуться. Так я объяснил случившееся представительному полицейскому, вернувшемуся назад к нашему столику, испуганной девочке-официантке и собравшейся кучке любопытных. Я предупреждал, чтобы он не торопился и дал воде постоять и выдохнуться, но ему очень хотелось пить, и он меня не послушал. «Верно, верно, – сказал полицейский, – я тоже обратил внимание, как он жадно пьет, когда шел сейчас мимо, я еще подумал: вредно это старому человеку…» Среди подоспевших оказался некий молодой священник, знавший покойного. Он вызвался сообщить о случившемся фру Грегориус, в самой деликатной форме, разумеется.

Мне нечего бояться. Так отчего же я то и дело проверяю, хорошо ли заперта дверь? Оттого, что у меня такое чувство, будто все, что думают об этом другие, живые, мертвые и еще не родившиеся, скопилось там, за дверью, и давит на нее с чудовищной силой, и грозит – взорвать дверь и раздавить меня, стереть меня в порошок… Вот отчего я проверяю, хорошо ли заперта дверь.

…Уйдя наконец оттуда, я сел в трамвай, первый попавшийся. Он шел в сторону острова Кунгсхольма и завез меня чуть не на самый его край. Проселочной дорогой я добрался до Транебергского моста. Мы жили там когда-то на даче, мне было в ту пору лет пять. Там я поймал на булавочный крючок своего первого крохотного окунька. Я отлично помню это место. Я долго стоял, вдыхая до боли знакомый запах непроточной воды и прогретой солнцем смолы. И теперь, как и тогда, сновали взад-вперед в воде проворные окуньки. Я вспомнил, с какой жадностью смотрел я когда-то на них и как страстно хотелось мне их поймать. И когда это наконец удалось, и малюсенький окунек, длиною едва ли в три дюйма, затрепыхался на крючке, я завопил от восторга как сумасшедший и кинулся бежать домой к маме, зажимая в кулаке трепещущую рыбешку… Я просил, чтобы ее приготовили к обеду, но мама отдала ее коту. Это тоже было интересно: смотреть, как он с ней играет, а потом услышать, как хрустят на зубах косточки…

На обратном пути я зашел в ресторан «Стена Пипера» пообедать.

Я никак не ожидал встретить кого-нибудь из знакомых, но, едва войдя, увидел двух своих коллег, и они тотчас стали кивать мне, приглашая за столик. Я выпил только кружку пива и ушел.

Как мне быть с этими записками? До сих пор я складывал их в потайной ящик бюро: не лучший вариант. Всякий мало-мальски искушенный глаз тотчас определит, что в таком старинном бюро непременно должен быть потайной ящик, и без труда его отыщет. Если вдруг все же случится что-нибудь мною непредвиденное, непредусмотренное и у меня будет обыск, то их найдут очень скоро. Так как же мне с ними поступить? Кажется, придумал: на книжной полке у меня много оформленных под книги картонных коробок, заполненных медицинскими заметками и прочими старыми бумагами, расставленных в строгом порядке и этикетками на корешках. Можно сунуть их в заметки по гинекологии. Или перемешать со старыми дневниковыми листками, я ведь и прежде вел дневник, не систематически, правда, от случая к случаю… А вообще-то время терпит. Я всегда успею их сжечь, если что.

* * *

Дело сделано, я свободен. Довольно, пора встряхнуться, пора подумать о другом.

Так – но о чем же?

Я усталый и пустой. Я чувствую себя совершенно пустым. Точно пузырь, в котором я сам же проткнул дырку.

Хочется есть, и больше ничего. Надо сказать Кристине, чтобы разогрела обед.

23 августа

Всю ночь лил дождь и завывал ветер. Первая осенняя буря. Я лежал без сна и слушал, как скрипят и трутся друг о дружку ветки большого каштана у меня под окном. Помню, я встал и какое-то время сидел у окна и смотрел на гнавшиеся друг за дружкой обрывки туч. Уличные фонари сообщали им кирпично-грязный отсвет пожара. Церковный шпиль, казалось, изогнулся под напором ветра. Тучи принимали очертания диковинных фигур, то была бешеная скачка грязных красных дьяволов, дудевших, свистевших, завывавших, срывавших друг с друга лохмотья и совокуплявшихся самым причудливым образом. И, глядя на все на это, я вдруг расхохотался. Я хохотал над бурей. Нашла из-за чего поднимать столько шума! Я уподобился тому еврею, над которым грянул гром как раз в тот момент, когда он кушал свиную отбивную: он решил, что всему виною злосчастный кусок свинины. Мысли мои были заняты одним, и я вообразил, что то же занимает и бурю. Под конец я так и заснул прямо на стуле. Я проснулся от холода, встал и лег в постель, но уснуть уже не смог. И в конце концов наступил новый день.

Сейчас серенькое, безветренное утро, но все льет и льет. И у меня ужаснейший насморк, и я извел уже целых три носовых платка.

Развернув за утренним кофием газету, я прочитал, что пастор Грегориус скончался. Скоропостижно, от инфаркта… возле павильона минеральных вод в саду Кунгстредгорден, близ церкви Святого Иакова. Один из наших известных врачей, случайно оказавшийся рядом, смог лишь констатировать смерть… Покойный был одним из популярнейших и любимейших проповедников столицы… Обаятельный, сердечный человек. Пятидесяти восьми лет… Приносим искренние соболезнования семье покойного: супруге, урожденной Валлер, а также престарелой матери.

Ах, господи, господи, что поделаешь, все там будем… Тем более сердце у него давно уже пошаливало.

Так, значит, осталась старуха мать. Этого я не знал. Она, должно быть, ужасно старая.

…Что-то есть мрачное и неуютное в этой комнате, особенно в такие вот дождливые дни. Все здесь старое, потемневшее, траченное молью. Но среди новой мебели я чувствую себя неуютно. Не сменить ли все же занавеси на окне, эти слишком уж темные и тяжелые и не пропускают свет. А у одной вдобавок и край подожжен, это с той самой ночи, еще летом, когда пламя свечи колыхнулось от ветра, и она загорелась.

«С той самой ночи, еще летом…» Интересно, сколько же прошло времени? Две недели. А мне кажется, целая вечность.

Кто бы мог подумать, что его мать еще жива…

А сколько лет было бы теперь моей матери? О, не так уж и много. Не более шестидесяти.

У нее были бы седые волосы. Ей уж, верно, трудновато было бы взбираться на горки и по лестницам. Ее голубые глаза, светлее которых не найти, сделались бы к старости еще светлее и улыбались бы ласково из-под седых буклей. Она радовалась бы за меня, но гораздо больше горевала бы о брате Эрнсте, который теперь в Австралии и никогда не пишет. Эрнст вечно доставлял ей одно лишь горе и заботы. Оттого она и любила его больше всех. Но, как знать, она, может, и переменилась бы, доживши до таких лет.

Слишком рано умерла она, моя матушка.

Но это хорошо, что она умерла.

(Позже)

Вернувшись под вечер домой, я так и застыл в дверях залы. На подзеркальнике в вазе стоял букет темных цветов. Смеркалось. Цветы наполняли комнату тяжким ароматом.

Это были розы. Темные, красные розы. Две или три почти черные.

Я стоял не шевелясь на пороге безмолвной, раздвинувшейся в сумерках комнаты и боялся дышать. Мне чудилось, будто я вошел прямо в сон. Цветы перед зеркалом – ведь то были темные цветы моего сна.

На мгновенье мне стало страшно. Я подумал: это галлюцинация; я гибну, мне скоро конец. Я не решался подойти и потрогать цветы из страха ухватить пустоту. Я прошел к себе в кабинет. На столе лежало письмо. Я вскрыл его дрожащими пальцами, опасаясь, не связано ли оно каким-нибудь образом с цветами; но это оказалось приглашение на обед. Я прочитал его и написал в ответ на визитной карточке одно-единственное слово: «Буду». Затем я вернулся в залу: цветы были на месте. Я позвонил Кристине, я хотел спросить у нее, кто принес цветы. Но на звонок никто не отозвался: Кристины не было дома. Я был один в квартире.

Явь начинает у меня мешаться со снами. Я уже не различаю, где явь и где сон. Симптом мне известный, я читал про него в толстых книгах: это начало конца. Но конца ведь все равно не избежать, так чего же бояться. Моя жизнь все более и более начинает походить на сон. А может, она и всегда была только сном. Может, мне все только снилось – снилось, что я врач, и что фамилия моя Глас, и что есть на свете священник по фамилии Грегориус. И я в любую минуту могу проснуться дворником, либо епископом, либо школьником, либо собакой – как знать…

Ах, вздор. Когда начинаются сбываться сны и предсказания, и речь не о горничных да старых кумушках, но об индивидуумах более высоко организованных, то, согласно психиатрии, есть основания считать это симптомом начинающегося душевного расстройства. Как же это тогда объяснить? А очень просто. В подавляющем большинстве случаев мы вовсе и не видим во сне того, что потом «сбывается»; нам только кажется, что мы видели это во сне, как кажется порой, что вот точно то же самое с тобой уже когда-то было, точь-в-точь, во всех подробностях. Но ведь мой-то сон с темными цветами записан у меня черным по белому! И сами цветы, они же не галлюцинация, они стоят там и пахнут, и они живые, и кто-то принес их сюда.

Но кто? Есть только один человек… Так, стало быть, она поняла? Поняла, и одобрила, и потому прислала мне эти цветы – в знак благодарности? Но это же безумие, это невозможно. Такого не бывает, не может и не должно быть. Это было бы чересчур страшно. Это было бы неприлично. Есть предел тому, что дозволено понимать женщине! Если это так, тогда уж я отказываюсь что-либо понимать, тогда уж увольте, я выхожу из игры.

А цветы все же красивые. Не поставить ли их к себе на письменный стол? Нет. Пусть стоят где стояли. Я не хочу их касаться. Я их боюсь. Боюсь!

24 августа

Мой насморк перешел в самый настоящий грипп. Я прекратил приемы, чтобы не заражать пациентов, и сижу взаперти. Я известил Рубинов, что не смогу быть у них на обеде. Я не в состоянии ничего делать, даже читать. Взялся сейчас раскладывать пасьянс из старинной колоды, доставшейся мне от отца. Думаю, что нашел бы не менее дюжины таких колод, порывшись в ящике прелестного ломберного столика красного дерева; уж один этот столик способен был бы ввергнуть меня в погибель, имей я хоть малейшую склонность к игре. Столик раскладывается и обит зеленым сукном, а по краям у него продолговатые углубления для фишек и изящная инкрустация.

Вот, можно сказать, и все отцово наследство.

За окном льет и льет… И не вода льет, а грязь. Воздух уже не серый, он бурый. А когда лить немного перестает, он светлеет и делается грязновато-желтым.

Поверх разложенного у меня на столе пасьянса темнеют лепестки розы. Я не знаю, зачем я их оборвал. Верно, вспомнилось, как в детстве мы толкли розовые лепестки в ступке и скатывали их в твердые шарики, а после нанизывали на нитку как ожерелье и дарили маме к именинам. Они так чудесно пахли, эти шарики. Но через несколько дней они съеживались, точно изюм, и их выкидывали.

Розы – с этими розами тоже целая история… Первое, что я увидел, выйдя сегодня утром в залу, – это визитную карточку, лежавшую на подзеркальнике возле букета: Эва Мертенс. До сих пор не понимаю, каким образом я проглядел ее вчера. И кто, какой нечистый дух подсказал хорошей, славной девушке странную мысль послать цветы мне, недостойному грешнику? Ну, о скрытой-то, тайной причине еще можно, пожалуй, догадаться, ежели пораскинуть умом и отбросить ложную скромность; но повод? Предлог? Сколько я ни ломаю себе голову, я не могу придумать никакого объяснения, кроме одного: она прочитала или же прослышала, как мне случилось быть свидетелем прискорбной кончины; ей представляется, что я глубоко потрясен, и она решает послать мне цветы в доказательство своего сочувствия. Она действовала сгоряча, импульсивно, как свойственно ее натуре. У этой девушки доброе сердце…

Быть может, не следует отвергать ее любовь? Я так одинок. Прошедшей зимою у меня был серый полосатый кот, но он удрал, как только запахло весной. Я вспомнил его, глядя сейчас на отсвет пламени, пляшущий по красному коврику перед затопленной печкой – первой предвестницей осени. Это был его коврик, тут он обыкновенно и полеживал, мурлыча. Я тщетно старался завоевать его привязанность. Он лакал мое молоко и грелся у моего огня, но сердце его оставалось холодным. Что сталось с тобою, Мурре? У тебя были дурные наклонности. Боюсь, что худо тебе приходится, если ты не покинул еще нашу грешную землю. Ночью я слышал кошачий крик на кладбище, и, по-моему, то был определенно твой голос.

Кто это сказал: «Жизнь коротка, а часы ее долги». Впору какому-нибудь математику вроде Паскаля, но на самом деле это, конечно, Фенелон. Жаль, что не я.

* * *

Отчего я так жаждал Дела? Может, прежде всего затем, чтобы хандру свою исцелить. «L'ennui commun à toute créature bien née»[29], – как сказала королева Марго. Но давно прошли времена, когда хандра была привилегией «благородного происхождения». Судя по мне, например, да и по кое-кому из моих знакомых, рост просвещения и благосостояния ведет, кажется, к тому, что она более и более распространяется среди черни.

Дело надвинулось на меня, точно огромная диковинная туча, грянуло громом и прошло мимо. А хандра осталась.

И вдобавок эта проклятая гриппозная погода. В такие дни я различаю, кажется, застарелый трупный запах, поднимающийся от кладбища и проникающий сквозь стены и окна. Дождь капает по жестяному листу за окном. А мне кажется, что он долбит мне прямо по мозгам и скоро продолбит насквозь. Что-то не в порядке у меня с мозгами. То ли чересчур они хороши, то ли чересчур плохи, но только какие-то они у меня не такие, как надо бы. Зато уж сердце у меня в полном порядке. Кап-кап-кап. Отчего это деревца у могилы Бельмана такие хилые и тоненькие? Я думаю, они больны. Возможно, отравлены газом. Спать бы ему вечным сном под большими шелестящими деревьями, старине Карлу Микаэлю. Спать… Сон ли то будет? Успокоимся ли мы? Никому сие не ведомо… Мне на память приходят знаменитые строки:

L'ombre d'un vieux poète erre dans la gouttière

Avec la triste voix d'un fantôme frileux[30].

«Тень старого поэта с грустным голосом озябшего призрака блуждает в сточной трубе». Бодлеру повезло, что он не слышал, как это звучит по-нашему. И что за проклятый язык. Слова наступают друг другу на пятки и норовят спихнуть друг друга в сточную канаву. А смысл выявляется так очевидно и грубо. Никаких полутонов, никаких легких намеков и мягких переходов. Язык, созданный словно бы на потребу неискоренимой плебейской привычке резать правду-матку где и как придется.

Смеркается все более и более; зимние сумерки в августе. Черные лепестки розы уже сморщились. А карты на столе выделяются в окружающей серости своими веселыми, кричащими красками, точно напоминая, что придуманы были когда-то, дабы разогнать тоску больного, безумного повелителя. Но мне и подумать страшно взяться их сейчас собирать, и перевертывать, и подгонять одна к одной, и тасовать для нового пасьянса; нет, я не в силах, я могу лишь сидеть и глядеть на них и слушать, как «валет червей и пиковая дама мрачно шепчутся о своей усопшей любви», как сказано все в том же сонете:

Le beau valet de coeur et la dame de pique

Causent sinistrement de leurs amours défunts.

А не пойти ли в сомнительное заведение напротив выпить портера с девицами. Закурить прокуренную трубку, перекинуться в картишки с хозяйкой, присоветовать ей что-нибудь от ревматизма. Она приходила ко мне на прошлой неделе со своими жалобами, пышнотелая и великолепная. Золотая брошь под двойным подбородком и пятерка наличными. Она была бы польщена ответным визитом.

Звонок. Кристина отпирает… Кто бы это мог быть? Я ведь предупредил, что сегодня не принимаю… Из сыскной полиции? Прикинется сейчас больным, под видом пациента. Заходи, заходи, голубчик, уж мы тебя подлечим…

Кристина приоткрыла дверь и кинула мне на стол письмо с траурной каймой. Приглашение присутствовать на заупокойной мессе.

* * *

Мое Дело, м-да… «А коли вам, сударь мой, угодно переложить сию историю в героические вирши, так оно обойдется в восемь скиллингов»[31].

25 августа

Я видел во сне образы моей юности. Я видел ту, что целовал когда-то в ночь под Ивана Купалу, давным-давно, когда был молод и никого не убивал. И других барышень из тогдашней нашей компании: ту, что готовилась к конфирмации в год, когда я уже стал студентом, и все заговаривала со мной о религии; и ту, что была, наоборот, старше меня и обожала шептаться со мной за жасминовыми кустами у нас в саду. И ту, что вечно насмехалась надо мной, но ужасно рассердилась, вспыхнула и разрыдалась, когда я однажды посмеялся над ней. Они проходили бледной чередою в бледных сумерках и глядели на меня широко открытыми испуганными глазами и делали друг другу знаки, стоило мне только приблизиться. Я пытался заговаривать с ними, но они отворачивались и не отвечали. Я подумал во сне: это вполне естественно, они меня не узнают, я ведь очень переменился. Но вместе с тем я понимал, что обманываю самого себя и что они прекрасно меня узнали.

Проснувшись, я разрыдался.

28 августа

Нынче служили заупокойную мессу, у Святого Иакова.

Я пошел: я хотел увидеть ее. Я хотел увидеть, не блеснет ли лучик ее звездного взгляда сквозь вуаль. Но она сидела, низко опустив голову в черной шали, и не подымала ресниц.

Священник начал с сына Сирахова[32]: «От утра до вечера изменяется время, и все скоротечно пред Господом». Он слывет человеком светским. Бывая в театре, я и в самом деле частенько натыкаюсь взглядом на эту сияющую лысину и эти холеные руки, складывающиеся для деликатных хлопков. Но он незаурядный оратор и с неподдельным волнением произнес древние слова, из поколения в поколение сопутствующие внезапным кончинам и торопливо разверзающимся могилам и с такой потрясающей силой выражающие трепет детей человеческих пред властью простершейся над ними неведомой длани, что одинаково таинственно ниспосылает им день и ночь, жизнь и смерть. «Неподвижность и неизменность не даны нам, – продолжал он. – Это было бы нам ненужно, и невозможно, и даже невыносимо. Закон перемены есть не токмо смерти закон: он прежде всего закон жизни. И все же всякий раз поддаемся мы трепету пред лицом перемены, всегда неожиданной и непохожей на наше ожидание… Негоже так, братья. Следует нам понимать: Господь дал плоду созреть, хоть мы того не ведали, и зрелым упасть в его длань…»

Я почувствовал, как увлажнились мои глаза, и прикрыл свою растроганность шляпой. В эту минуту я как бы вовсе позабыл про то, что было мне известно о причине столь быстрого созревания и падения плода… Или же правильнее будет сказать: я чувствовал, что, в сущности, мне известно об этом не больше, чем всякому другому. Мне известно было лишь кое-что о непосредственных мотивах и обстоятельствах, а далее длинная цепь причинности терялась во мраке. Я воспринимал свое Дело как звено в цепи, как волну в движении – в движении, зародившемся задолго до первой моей мысли и задолго до того дня, когда мой отец впервые взглянул с вожделением на мою мать. Я ощущал закон неизбежности, ощущал его всем телом, каждой клеточкой. Я не чувствовал за собой никакой вины. Нет никакой вины. Объявший меня трепет был сродни тому, что охватывает меня порой от очень величественной и очень серьезной музыки либо от очень отрешенных и светлых мыслей.

Я уже много лет не был в церкви. И вспомнил, как мальчишкой лет четырнадцати-пятнадцати сидел на одной из этих самых скамей и кусал себе губы, злясь на жирного расфуфыренного плута у алтаря, и думал про себя, что этого шарлатанства ненадолго хватит, от силы на двадцать-тридцать лет. Однажды во время длинной, скучной проповеди я решил, что сам стану священником. Все священники, которых мне довелось видеть и слышать, казались мне на редкость бездарными, и я полагал, что сумею проделывать все это гораздо искуснее их. Я забрался бы высоко, стал бы епископом, архиепископом. А уж когда стал бы архиепископом – ох, и веселенькие говорил бы я им проповеди! Народ валом бы валил в Упсальский собор! Но не успел тот священник добраться до «аминя», как фантазиям моим пришел конец: в школе у меня был близкий друг, с которым я всем делился; я был влюблен в одну девочку, и, наконец, у меня была мама. Чтобы сделаться епископом, мне и перед ними пришлось бы лгать и притворяться, а это казалось мне немыслимым. Не иметь никого, кому можно открыться. Ах, боже, боже мой, та далекая пора, безгрешная пора… До чего удивительно возвратиться вот так мысленно к какому-нибудь переживанию из далекого прошлого. Насколько ощутителен становится бег времени. Закон перемены, как выразился священник. (Кстати, он стянул это из какой-то ибсеновской пьесы.) Это все равно что взглянуть на свою старую фотографию. А дальше я подумал: сколько еще осталось мне бродить вслепую в этом мире загадок, снов и всяческих непонятных вещей? Может, двадцать лет, может, больше… Кем буду я через двадцать лет?.. Если бы мне в шестнадцать лет посредством какого-нибудь волшебства удалось заглянуть в свою нынешнюю жизнь, что бы я почувствовал? Кем я буду через двадцать лет, через десять? Какой будет мне тогда представляться моя нынешняя жизнь? Все эти дни я ждал появления эринний. Они не явились. Я не слишком верю в их существование. Но как знать… Они, возможно, не торопятся. Они, возможно, считают, что времени у них достаточно. Как знать, что сделают они из меня с годами. Кто я буду через десять лет?

Так порхали мои мысли подобно пестрым бабочкам, а церемония меж тем подошла к концу. Церковные врата растворились, народ стал проталкиваться к выходу, зазвонили колокола, гроб заколыхался и закачался под аркой, как корабль на волнах, и свежий осенний ветер ударил мне в лицо. За порогом было подкрашенное серым небо и хилое, блеклое солнце. Я и сам чувствовал себя посеревшим, и хилым, и блеклым, как это бывает после долгого сидения в тесноте и духоте церкви, особенно во время заупокойной службы или причащения святых тайн. Я направился на Мальмторгсгатан в финскую баню.

Раздевшись и войдя внутрь, я услыхал знакомый голос.

– Ух, жара, ух, красотища, точно в ад попал! Стина! Приготовь венички!

То был Маркель. Он сидел скрючившись, под самым потолком, прикрывая свои кости да кожу свежим выпуском «Афтонбладет».

– Не смотри на меня, – сказал он, завидев меня. – Ибо сказано: священников и писак негоже зреть нагими.

Я обернул голову мокрым полотенцем и растянулся на полке.

– Кстати, о священниках, – продолжал он. – Пастора Грегориуса, здесь написано, нынче схоронили. Ты, случаем, не был в церкви?

– Был, я сейчас только оттуда.

– Я дежурил в редакции, когда пришло известие о смерти. Репортер состряпал, понимаешь ли, длиннейшую сенсационную историю и припутал твое имя. Мне это показалось лишним. Я знаю, что ты не любитель рекламы. Я все перекроил и больше половины повычеркивал. Как тебе известно, наша газета представляет передовое общественное мнение и не станет подымать шум из-за того только, что какого-то попа пристукнуло. Но без двух-трех красивых слов так или иначе не обойтись, а для меня нет хуже наказания. «Обаятельный» напрашивалось само собой, но этого было недостаточно. Тут меня и осенило, что он уж, верно, был сердечный больной, раз умер от инфаркта, и вот тебе характеристика: обаятельный, сердечный человек.

– Любезный друг, – сказал я, – поистине ты трудишься на благородном поприще.

– А ты не смейся! – ответил он. – Я тебе вот что скажу: на свете всего три сорта людей – мыслители, писаки и бессловесная скотина. Правда, большую часть тех, кто прозывается мыслителями и поэтами, я, между нами, причисляю к писакам, а большинство писак относится, по-моему, к скотине, но это уж разговор особый. Мыслители призваны отыскивать истину. Но тут имеется один секрет, очень мало кому известный, хотя мне это представляется совершенно очевидным, – секрет в том, что с истиной дело обстоит, как с солнцем: она хороша на определенной дистанции. Дай мыслителям волю – и они подведут наш шарик прямехонько к самому солнцу и сожгут нас всех дотла. И стоит ли удивляться, что их деятельность время от времени наводит ужас на скотину, и она начинает вопить: погасите солнце, погасите его к черту, погасите! Мы, писаки, призваны соблюдать правильную и необходимую дистанцию относительно солнца. Настоящий хороший писака – а их не так уж много! – разумеет заодно с мыслителем, а чувствует заодно со скотиной. Наше дело оберегать мыслителей от гнева скотины, а скотину – от чересчур больших доз истины. Но я охотно признаю, что вторая задача легче и справляемся мы с ней обыкновенно успешнее, да и не стану отрицать, что нам много в том помогают поддельные мыслители и та скотина, что поумней.

– Милый ты мой Маркель, – сказал я ему, – слова твои мудры, и хотя имеется у меня некоторое подозрение, что мою особу ты причисляешь и не к мыслителям, и не к писакам, а к третьей категории, мне все же доставило бы истинное удовольствие поужинать с тобой. В тот злосчастный день, когда я встретил возле павильона минеральных вод Грегориуса, я обегал весь город, разыскивая тебя именно с этой целью. Ты не смог бы нынче вырваться на часок? Отправились бы в «Хассельбаккен»…

– Прекрасная мысль, – ответил Маркель. – Уже одна она ставит тебя в разряд мыслителей. Имеются, видишь ли, и такие лукавцы-мыслители, что с умыслом скрываются среди скотины. Это как раз самая утонченная категория, и я всегда причислял тебя к ней. Сколько сейчас? Так, ровно шесть, отлично.

Я поехал домой, чтобы избавиться от черных брюк и белого галстука. Дома меня ожидал приятный сюрприз: моя новая темно-серая сюртучная пара, заказанная мною на прошлой неделе, была готова. И к ней синий, в белую крапинку жилет. Трудно придумать более подходящий костюм для ужина в «Хассельбаккене» погожим днем ранней осени. Зато Маркель меня немного беспокоил. С ним решительно не знаешь, чего ожидать, нынче он вырядится, как дипломат, а завтра как оборванец, кругом у него все знакомые, и он привык чувствовать себя на людях как дома. Беспокойство мое объяснялось не тщеславием и не боязнью людского мнения: я достаточно известен, у меня прочное положение, и я могу себе позволить ужинать в «Хассельбаккене» хотя бы и в обществе извозчика, коли заблагорассудится; что же до Маркеля, то его общество я всегда почитаю за честь для себя и мне наплевать, как он одет. Но мое эстетическое чувство страдает при виде небрежно одетого человека за изысканно сервированным столом в элегантном ресторане. Это может испортить мне половину удовольствия. Иные знаменитости любят подчеркивать свое величие, одеваясь как старьевщики: это неприлично.

Мы условились встретиться под часами Турнберга[33]. Я чувствовал себя легким и раскованным, помолодевшим, обновленным, словно выздоровевшим после болезни. Свежий осенний воздух был, казалось, приправлен ароматом дней моей юности. Может, в том повинна была сигара. Мне удалось достать тот сорт, который я обожал когда-то, но не курил уже бог весть сколько лет… Я нашел Маркеля в отличнейшем расположении духа, при галстуке, напоминающем чешуйчато-зеленую змеиную кожу, и экипированным вообще столь шикарно, что ему позавидовал бы и сам великолепнейший царь Соломон. Мы сели в пролетку, извозчик живописно взмахнул кнутом, щелкнул, дабы взбодрить себя самого и лошаденку, и мы тронулись.

Я загодя попросил Маркеля заказать по телефону столик на веранде, у перил: его слово там больше весит. Пробавляясь покуда что аквавитой, сардинами и оливками, мы наметили программу: potage á la chasseur[34], филе из морского языка, перепелки, фрукты. Шабли, сухое «Мумм», мансанилья.

– Так ты не пошел в четверг к Рубинам? – сказал Маркель. – Хозяйка очень сокрушалась. Говорит, ты необыкновенно приятно умеешь молчать.

– Я был простужен. Ужасное состояние. Сидел все утро дома и раскладывал пасьянс, а после обеда лег в постель. А кто у них был?

– Сущий паноптикум. В числе прочих Бирк. Ему посчастливилось избавиться от своей глисты. Рубин рассказывал, как было дело: Бирк принял недавно торжественное решение послать ко всем чертям службу и всецело посвятить себя литературе. А глиста, пронюхав про это, приняла, не будь дурой, контррешение и приискала себе другое местечко.

– Это что же, всерьез? Я про Бирка.

– Ничуть. Он вполне доволен достигнутым результатом и по-прежнему обретается у себя на таможне. Теперь он пытается уже изобразить все в таком виде, будто это была лишь военная хитрость…

Мне почудилось за одним из дальних столиков лицо Класа Рекке. И верно, я не ошибся. Они сидели вчетвером: он, еще какой-то господин и две дамы. Я никого из них не знал.

– С кем это там Рекке? – спросил я у Маркеля.

Он обернулся, но не мог отыскать взглядом ни Рекке, ни его спутников. Гул голосов вокруг нас все нарастал, соревнуясь с оркестром, грянувшим «Марш Буланже»[35]. Маркель помрачнел. Он ярый дрейфусар и углядел в этом антидрейфусовскую демонстрацию, подстроенную компанией каких-нибудь лейтенантиков.

– Клас Рекке? – переспросил он. – Что-то я его не вижу. Верно, выбрался поразвлечься в обществе будущих родственничков. Полагаю, он скоро причалит к гавани. Некая девица с приданым обратила на него взгляд своих, к слову сказать, очень хорошеньких глазок. Кстати, о хорошеньких глазках. За обедом у Рубинов я сидел рядом с некоей юной особой, фрекен Мертенс. Милая девушка, просто прелесть. Ни разу там ее прежде не встречал. Не помню уж, как это вышло, но я почему-то упомянул о тебе, так она, как узнала, что мы с тобою добрые друзья, только о тебе одном и говорила, и все меня расспрашивала и выспрашивала; я не знал, что и отвечать… А потом вдруг разом осеклась и покраснела, как маков цвет. Не иначе, она к тебе неравнодушна.

– Очень уж ты торопишься с выводами, – возразил я.

У меня из головы не шло сказанное им насчет Рекке. Я не знал, что и думать: Маркель много чего болтает попусту. Водится за ним такая слабость. Но выспрашивать мне не хотелось. А он все говорил и говорил про фрекен Мертенс, и с такою горячностью, что я не удержался и пошутил:

– Ты, должно быть, сам к ней неравнодушен, на воре шапка горит! Бери ее себе, милый мой, я соперник не опасный. Ты меня в два счета вытеснишь.

Он покачал головой. Он был серьезен и бледен.

– Я вне игры, – сказал он.

Я ничего не ответил, и наступило молчание. Официант с торжественной важностью священнослужителя подал нам шампанское. Оркестр заиграл вступление к «Лоэнгрину». Давешние тучи ушли и лежали теперь розовыми пластами у горизонта, а небесный свод просинел бездонной, бескрайней синевой, синей, как эта удивительная синяя музыка. Я слушал ее и постепенно забывался. Недавние мысли, терзания и поступок, в который они вылились, унеслись, казалось мне, высоко в синеющее поднебесье и стали уже чем-то далеким и чем-то нереальным, от меня отдельным и отторгнутым, что никогда уже меня не потревожит. Я чувствовал, что никогда уже больше не захочу и не смогу совершить ничего подобного. Так не наваждение ли то было? Однако же я действовал будучи в здравом уме и трезвой памяти. Я прикидывал и взвешивал все «за» и «против». Я докопался до сути, до дна. Было ли то наваждением? Не все ли равно. И как раз в этот момент в оркестре зазвучал сокровенный лейтмотив: «Не спрашивай!» И мне почудилось, что в этих мистических звуках и в этих двух словах вдруг открылась мне древняя и сокровенная мудрость. «Не спрашивай!» Не старайся докопаться до сути, до дна, иначе сам пойдешь ко дну. Не старайся отыскать истину: ты ее не отыщешь и потеряешь самого себя. «Не спрашивай!» Нужное количество истины тебе и так отпущено, с примесью заблуждения и лжи, так ведь это ради твоего же здоровья, в чистом виде она сожгла бы твои внутренности. Не пытайся очистить душу ото лжи, это повлечет за собою многое такое, о чем ты и не подозревал, ты лишь утратишь самого себя и все, что тебе дорого. «Не спрашивай!»

– Если хочешь, чтоб наш риксдаг раскошелился на оперу, – сказал Маркель, – вдалбливай им почаще, что, мол, музыка имеет «облагораживающее воздействие». Я и сам, помню, писал подобную чепуху в какой-то передовице. Это, между прочим, верно, только выражено популярно, специально для наших законодателей. А надо бы выразить это так: музыка подхлестывает и придает силы; она побуждает и укрепляет. Она укрепляет благочестивого в его благочестии, воина в его воинственности, распутника в его распутстве. Епископ Амвросий запретил в церковной музыке хроматические интервалы, ибо знал по собственному опыту, что они наводят на греховные мысли. В тридцатых годах восемнадцатого века в Галле жил некий пастор, усмотревший в музыке Генделя прямое подтверждение Аугсбургскому исповеданию. У меня есть эта книжица. А истинный поклонник Вагнера построит вам целую систему мировоззрения, основываясь на одной-единственной мелодии из «Парсифаля».

Мы принялись за кофе. Я протянул Маркелю сигары. Он взял одну и стал ее внимательно разглядывать.

– Солидная сигара, – сказал он. – Сразу видно, что настоящая. А я, знаешь ли, немного волновался на сей счет. Как врачу тебе, конечно, известно, что хорошие сигары самые ядовитые. Поэтому я побаивался, что ты предложишь мне какую-нибудь гадость.

– Милый друг, – возразил я, – с медицинской точки зрения весь наш ужин – сплошное издевательство над здравым смыслом. Что же до сигары, то она представляет собою эзотерическое направление в табачной промышленности. Она апеллирует к избранным.

Публика вокруг нас поредела, включили электричество, и к нашей веранде стали подступать сумерки.

– Ага, – сказал вдруг Маркель, – теперь я вижу Рекке. Вижу его в зеркале. Ну конечно, я угадал, кто его дама. Остальных я не знаю.

– И кто же она?

– Фрекен Левинсон, дочь биржевого маклера, умершего в нынешнем году… У нее полмиллиона.

– И ты думаешь, он собирается жениться на деньгах?..

– Боже избави, конечно, нет. Клас Рекке человек воспитанный. Будь покоен, уж он позаботится о том, чтобы прежде безумно в нее влюбиться, ну а после вступит с нею в брак по любви. И проделает свой фокус-покус так артистически, так войдет в роль, что сам еще, пожалуй, изумится, откуда на него деньги свалились.

– Ты ее знаешь?

– Встречал раза два или три. Весьма недурна собою. Нос, пожалуй, излишне острый, да и ум, кстати, тоже. Эдакая, знаешь ли, эмансипированная юная особа, с неподкупной справедливостью воздающая по заслугам что Спенсеру, что Ницше и вещающая: «В том-то и том-то этот прав, а в том-то и том-то, безусловно, этот»; она меня чем-то волнует, но это совсем не то волнение… Что ты сказал?

Я ничего не говорил. Меня одолевали мысли, и мои губы, верно, шевелились вслед мыслям; я, верно, что-то бормотал себе под нос, сам того не замечая… Я видел ее перед своим мысленным взором, ту, что постоянно занимает мои мысли. Я видел, как она ходит взад-вперед в сумерках по пустынной улице, ожидая того, кто не придет. И я бормотал про себя: «Милая моя, такая уж твоя доля. Ты сама должна с этим справиться. Тут я ничем не могу тебе помочь, да если бы и мог, так не стал бы. Ты должна быть сильной». И еще я думал: «Хорошо, что ты теперь свободна и вольна располагать собою. Теперь тебе легче будет справиться».

– Ну нет, Глас, это уж слишком, – сказал Маркель озабоченно. – Сколько, по-твоему, можно просидеть тут без капли виски?

Я позвал официанта и попросил его принести нам виски и два пледа, ибо становилось прохладно. Рекке покинул своих спутников и прошел мимо нашего столика, не видя нас. Он вообще ничего не видел вокруг. Он шел как по линейке, походкой человека, имеющего перед глазами вполне определенную цель. На пути ему попался стул, он его не заметил и опрокинул. Веранда опустела. Деревья шумели по-осеннему. Сумерки сгущались и сгущались. И задрапированные в свои пледы, точно в красные мантии, мы долго еще сидели и толковали о материях как низких, так и высоких, и Маркель высказал немало истин, которые не запишешь значками на листе бумаги, да я их и позабыл.

27 августа[36]

Еще один день позади, и снова ночь, и я сижу у своего окна.

Одинокая моя, милая моя!

Знаешь ли ты уже? Страдаешь ли? Глядишь ли бессонным взором в ночь? Мечешься ли в ужасе по постели?

Плачешь ли? Или нет у тебя больше слез?

Но, быть может, он продолжает ее обманывать. Он деликатен. Он считается с тем, что она в трауре по мужу. Он не дает ей повода для подозрения. Она сладко спит и не ведает ни о чем.

Милая, ты должна быть сильной, когда пробьет твой час. Ты должна с этим справиться. Ты увидишь, сколько еще припасла для тебя жизнь.

Будь же сильной.

4 сентября

Дни приходят и уходят, и один похож на другой.

И безнравственность процветает по-прежнему, как я замечаю. Нынче, разнообразия ради, ко мне явился проситель мужского пола, он умолял выручить из беды его невесту. Он толковал мне про былые деньки и про Снуффе, директора Ладугордсландской гимназии.

Я был непреклонен. Я продекламировал ему свое медицинское кредо. Оно произвело на него такое впечатление, что он тут же предложил мне две сотни наличными, плюс чек на ту же сумму, плюс дружбу по гроб жизни. Я чуть было не растрогался; он выглядел очень несчастным.

Я его выпроводил.

7 сентября

Из мрака во мрак.

Жизнь, я не понимаю тебя. Порой на душе у меня до того тошно, что совсем невмоготу делается, и тогда какой-то голос нашептывает мне, и бормочет, и пугает, будто я заблудился. Сейчас это опять повторилось. И тогда я извлек на свет божий свой судебный протокол: те страницы дневника, где я учинил допрос спорящим голосам в своей душе: тому, который хотел, и тому, который не хотел. Я перечитывал снова и снова, и снова и снова убеждался, что голос, которого я в конце концов послушался, звучал верно и сильно, а второй имел звук глухой и неясный. Второй голос был, возможно, благоразумнее, но я потерял бы последнее уважение к себе, если бы послушался его.

И все же… все же…

Пастор начал являться мне во сне. Это можно было предвидеть, но оттого-то я и удивляюсь. Я думал, мне это не грозит именно вследствие того, что я это заранее предвидел.

* * *

Мне понятно, отчего царь Ирод не жаловал тех пророков, что занимались воскрешением мертвых. Он их чтил и уважал в остальном, но эту отрасль их деятельности он никак не мог одобрить.

* * *

Жизнь, я не понимаю тебя. Но я не хочу сказать, что ты в этом повинна. Скорее уж я дурной сын, нежели ты недостойная мать. И все чаще стало закрадываться мне в голову сомнение: а надо ли вообще понимать жизнь. Может, это всеобщее помешательство, эта неистовая жажда объяснить и понять, эта погоня за истиной – ложный путь. Мы благословляем солнце только потому, что находимся на должном от него расстоянии. На несколько миллионов миль ближе или дальше, и мы либо сгорели бы, либо замерзли. А что, если то же и с истиной?

В одном древнем финском мифе говорится: кто видел лицо бога, тот должен умереть.

А Эдип? Он разгадал загадку сфинкса и стал несчастнейшим из людей.

Не разгадывай загадок! Не спрашивай! Не мысли! Мысль – что разъедающая кислота. Ты думаешь поначалу, что она разъест лишь прогнившее и больное, непригодное для жизни. Но мысль мыслит по-своему: она разъедает все подряд. Она начинает с добычи, которую ты сам же с величайшей охотой швыряешь ей в пасть, но не воображай, что она насытится. Она не успокоится, покуда не сожрет до последней крохи все, что есть у тебя заветного.

Видно, поменьше надо было мыслить. Надо было вместо того совершенствоваться в науках. «От наук та польза, что они не дают человеку мыслить». Это сказал один ученый. И надо было, видно, жить, что называется, полной жизнью, или, как еще говорят, «жить в свое удовольствие». Надо было ходить на лыжах, играть в футбол, веселиться с женщинами и приятелями. Надо было жениться и наплодить детей: создать себе обязанности. Это и узда, и опора в жизни. И зря я, верно, не влез в политику и не произносил речей перед избирателями. У отечества на нас свои права. Впрочем, с этим, быть может, еще успеется…

Заповедь первая: не разумей слишком многого. Но тот, кто уразумел эту заповедь, – тот уже слишком многое уразумел.

Ах, как тошно, все путается у меня в уме.

Из мрака во мрак.

9 сентября

Я не вижу ее совершенно.

Часто отправляюсь я побродить по Шеппсхольму из-за того лишь, что там мы виделись в последний раз. Нынче вечером я поднялся к церкви, стоял и смотрел, как заходит солнце. Меня поразило, до чего красив Стокгольм. Прежде я об этом как-то не задумывался. Постоянно читаешь в газетах, что Стокгольм красив, вот и не обращаешь внимания.

20 сентября

Нынче за обедом у фру П. о предстоящей помолвке Рекке говорили как о деле всем известном.

…Я становлюсь все несноснее в обществе. Я забываю ответить, когда ко мне обращаются. Часто я просто не слышу вопроса. Быть может, у меня слух не в порядке?

А эти маски! Они все, как один, ходят в масках! Да и слава богу. Не желал бы я увидеть их без масок. И сам бы ни за что не показался! Только не им!

Кому же тогда?

Я постарался уйти пораньше. Я шел и мерз всю дорогу; ночи внезапно похолодали. Верно, зима будет холодная.

Я шел и думал о ней. Я вспоминал, как она пришла ко мне в первый раз и попросила помочь ей. Как она нежданно сбросила покровы условностей и открыла мне свою тайну, безо всякой к тому необходимости. Как пылали в тот раз ее щеки! Я помню, я сказал: «Подобные вещи следует хранить в тайне». А она: «Я хотела рассказать. Я хотела, чтоб вы узнали, кто я такая». Что, если пойти к ней сейчас со своей бедой, как пришла она тогда со своею? Прийти к ней и сказать: «Мне невыносимо таить про себя, кто я такой, невыносимо быть в маске, всегда и перед всеми! Кому-то я должен открыться, кто-то должен узнать, кто я…»

Нет, мы бы только с ума сошли оба.

Я брел по улицам, сам не знаю куда. Я прибрел к дому, где она живет. В одном из ее окон горел свет. Шторы в окне не было; штора ей ни к чему, напротив незастроенный пустырь, всякие заборы да сарайчики, так что заглядывать к ней некому. Но и я ничего не сумел увидеть: хотя бы темный силуэт, хотя бы руку – ничего кроме желтого света лампы на муслиновой занавеске. Я думал: что она делает сейчас, чем занимается? Читает книжку, или сидит, обхватив руками голову, и думает, или убирает на ночь волосы… О, очутиться бы рядом с нею… Лежать бы и глядеть на нее и ждать, покуда она убирает перед зеркалом волосы и неспешно расстегивает платье. Но чтоб было это не как в начале, не как впервые, а как еще один раз в долгой-долгой череде сладостно привычного. Все, что имеет начало, имеет и конец. Пусть бы не было лучше ни начала, ни конца.

Не знаю, сколько я простоял так, недвижно, как изваяние. Муаровое облачное небо, слабо подсвеченное луною, медленно плыло над моей головой, подобно далекому ландшафту. Я замерз. Улица была пустынна. Я увидел, как из темноты вынырнула одинокая фигура ночной искательницы приключений и стала приближаться ко мне. Почти уже миновав меня, она приостановилась, обернулась и посмотрела на меня голодными глазами. Я покачал головой; она двинулась дальше и скрылась в темноте.

Вдруг я услышал, что кто-то отпирает ключом парадную дверь; дверь отворилась, и темная фигура скользнула на улицу… Неужто и вправду она?.. Выбежала вот так ночью и не погасила лампы… К чему бы это? Сердце у меня в груди замерло. Мне хотелось посмотреть, куда она пойдет. Я медленно пошел следом.

Она дошла только до почтового ящика на углу, бросила письмо и заторопилась обратно. Я увидел в свете фонаря ее лицо. Оно было белее полотна.

Не знаю, видела ли она меня.

* * *

Никогда не будет она моею; никогда. Никогда не умел я окрасить румянцем эти щеки, и не я сделал их такими мертвенно-бледными теперь. И никогда не побежит она с замирающим сердцем ночью через улицу с письмом для меня.

Обошла меня жизнь.

7 октября

Осень разоряет мои деревья. Каштан под окном уже голый и черный. Тяжко клубясь, ползут над крышами тучи, и солнца я не вижу совершенно.

Я купил себе новые занавеси в кабинет: совсем белые. Проснувшись нынче утром, я подумал было, что выпал снег; в комнате стоял точно такой свет, как бывает от первого снега. Мне почудился его свежий, влажный запах.

Скоро и вправду пойдет снег. Уж запахло им в воздухе.

И хорошо, что пойдет. И пусть идет. Пусть сыплется.

Новеллеттки

Рисунок тушью

Как-то в апреле, давным-давно, в те времена, когда я еще задумывался о смысле бытия, я заглянул в табачную лавку в ближайшем закоулке, чтобы купить сигару. Выбрав темную и квадратную «Эль Соло», я уложил ее в портсигар, оплатил и собрался идти. Но в последний момент мне вдруг захотелось показать юной девушке, стоящей за прилавком, рисунок тушью, который случайно оказался у меня в портмоне. Мне подарил его молодой художник, и рисунок мне чрезвычайно понравился.

– Взгляните, – сказал я, протягивая ей листок. – Что вы об этом скажете?

Девушка оживилась и долго разглядывала рисунок, поднеся его поближе к лицу. Она вертела его так и сяк, напряженно всматриваясь в изображение.

– И что это значит? – наконец спросила она, уставившись на меня с жадным любопытством.

Я был несколько озадачен.

– Ничего не значит, – ответил я. – Просто пейзаж. Земля, небо, дорога… Самая обыкновенная дорога…

– Это я и так вижу! – недовольно прошипела она. – Меня интересует, что это значит.

Я совершенно опешил: мне бы и в голову не пришло, что рисунок должен что-то значить. Но девушка была непреклонна, она упрямо полагала, что в этой картинке кроется некий ребус. Иначе зачем было его показывать? В конце концов она прижала бумагу к оконному стеклу, чтобы разглядеть ее на просвет. Возможно, кто-то показывал ей карточный фокус, в котором девятка бубен и пиковый валет на просвет оказывались чем-то в высшей степени непристойным.

Но ее изыскания не принесли результата. Она отдала мне рисунок, и я уже развернулся, чтобы уйти. Но бедняжка вдруг покраснела и со слезами в голосе воскликнула:

– Фу, как некрасиво делать посмешище из бедной девушки! Я свое место знаю, на учебу у меня денег нет, но это не повод выставлять меня на смех. Сейчас же говорите, что значит ваша картинка!

Что мне было ответить? Я многое бы отдал, чтобы раскрыть ей тайный смысл этого рисунка, но это было невозможно, поскольку он действительно ничего не значил!

С тех пор прошло много лет. Теперь я курю другие сигары, которые покупаю в другой лавке, и больше не думаю о смысле бытия, но вовсе не потому, что его постиг.

Сон о вечности

В юности я свято верил в то, что душа бессмертна. Я считал ее бесценным даром свыше и был счастлив и горд им обладать.

Часто я говорил себе: «Моя жизнь – сумрачный запутанный сон. Однажды я очнусь от него и увижу другой, более осмысленный и близкий к реальности. Но и от этого сна я очнусь ради третьего, а затем и четвертого, и каждый сон будет ближе к истине, чем предыдущий. Этот путь к истине и есть смысл жизни, глубокий и причудливый. С приятным сознанием, что моя бессмертная душа есть капитал, который невозможно спустить в игре и забрать за долги; я вел разгульную жизнь, точно князь, растрачивая все, что имел и чего не имел.

Как-то вечером мы с приятелями оказались в огромном зале, он сверкал позолотой и электрическим светом, но из щелей между половиц сочился запах гнили. Две юные девушки с размалеванными лицами и дама постарше в морщинах, залепленных штукатуркой, плясали на помосте под вой оркестра, одобрительные мужские выкрики и звон бьющегося стекла. Мы смотрели на танцовщиц, много пили и говорили о бессмертии души.

– Глупо считать, что бессмертие души может кого-то осчастливить, – сказал один из моих приятелей, который был постарше. – Взять хотя бы эту старуху на сцене – едва она перестает плясать, как руки у нее начинают дрожать, а голова трястись. И сразу становится видно, какая она злая, безобразная и совершенно никчемная, и с каждым днем все больше и больше опускается. Ну не смешно ли полагать, будто и она обладает бессмертной душой? А ведь именно так обстоит и с тобой, и со мной, и со всеми нами. Ну не злая ли шутка – подарить нам вечность?

– Больше всего в твоих словах меня расстраивает не то, что ты отрицаешь бессмертие души, – ответил я. – А то, что ты находишь в этом удовольствие. Люди похожи на детей, которые играют в саду, окруженном высокой стеной. Время от времени ворота в стене открываются, и одного ребенка уводят. Тогда остальным говорят, что его увели в другой сад, больше и красивее этого. Дети молча слушают и возвращаются к своим играм среди цветов. Теперь представь, что один из детей оказался очень любопытным и залез на стену, чтобы поглядеть, куда пропадают его товарищи; спустившись, он рассказывает другим о том, что увидел: возле ворот сидит великан и всех пожирает. А их выводят оттуда одного за другим! Ты и есть этот ребенок, Мартин; по-моему, это нелепо – ничтоже сумняшеся рассказывать о якобы увиденном, гордясь и радуясь, что знаешь теперь больше других.

– Младшая из этих девчонок весьма хороша, – сказал Мартин в ответ.

– Небытие страшит, но страшно и лишиться небытия, – сказал другой мой приятель.

Мартин подхватил его мысль:

– Да, нужно искать компромисс. Препояшь чресла твои и встань, и найди среднее арифметическое между временем и вечностью. Тот, кому это удастся, сможет создать новую религию, ведь у него будет лучшая из наживок, что когда-либо были у ловца человеков.

Оркестр взвизгнул в последний раз. Сквозь клубы табачного дыма позолота казалась более тусклой, из щелей в полу по-прежнему поднимался гнилостный запах.

Мы попрощались и разошлись в разные стороны. Я долго слонялся по улицам и в конце концов оказался в месте, где мне не приходилось бывать ни до, ни после, – это были на редкость пустынные и безлюдные улицы, где дома, казалось, распахивали свои окна и двери, чтобы принять меня, куда бы я ни направил свои стопы, а потом захлопнуть их за мной. Я не знал, где нахожусь, пока не очутился у собственного подъезда. Дверь была приоткрыта. Я вошел и стал подниматься по лестнице. Возле окна на лестничной площадке я остановился и посмотрел на луну – я и не заметил, что вечер был лунный.

Ни прежде, ни потом не видал я такой луны. Нельзя сказать, что она светила. Она была бледной, пепельно-серой и необычайно большой. Я долго стоял у окна и смотрел на нее, несмотря на то что валился с ног от усталости и страшно хотел спать.

Я жил на третьем этаже. Поднявшись на второй, я вознес хвалу Господу, что осталось немного. Но поднявшись еще на пролет, я вдруг понял, что на лестнице у входа вовсе не темно, как обычно, там, как и на других этажах, мерцает тусклый свет. В доме было только три этажа, а дальше чердак. Поэтому верхняя площадка никогда не освещалась.

«Дверь на чердак открыта, – сказал я себе. – Оттуда и проникает свет. А все из-за недосмотра прислуги, теперь туда могут забраться воры».

Но никакой чердачной двери не было. Наверх вела еще одна лестница, такая же, как и внизу.

Видимо, я ошибся. В доме есть еще один этаж.

Я поднялся наверх и, очутившись на лестничной площадке, едва сдержал крик. Там тоже мерцал свет и не было никакой чердачной двери – наверх вела еще одна лестница. А в окно светила луна, все такая же пепельно-серая, тусклая и огромная.

Я помчался наверх. В голове было пусто. Пошатываясь, я взбирался по лестницам, которым уже потерял счет.

Крик рвался наружу, хотелось разбудить этот заколдованный дом, увидеть людей, но в горле застрял комок.

И вдруг мне пришла мысль прочитать имена на дверях. Кто живет в этой Вавилонской башне? Лунный свет был слишком слаб; чиркнув спичкой, я поднес ее к латунной табличке.

На ней значилось имя моего друга, который уже умер.

Лишь тогда из горла вырвался крик:

– Помогите! Помогите! Помогите!

Этот крик стал моим спасением, он пробудил меня от кошмарного сна о вечности.

Таинство причастия

Случилось это во времена моего детства. Холодным осенним вечером, на борту одного из пароходов, курсирующих в шхерах. Наша семья еще не перебралась с дачи после летних каникул, но мне приходилось часто наезжать в город из-за предстоящей переэкзаменовки. Зимой я, по обыкновению, гонял лодыря и теперь, для того чтобы перейти в следующий класс, должен был ответить по нескольким предметам.

В сумерках я прохаживался по палубе, подняв воротник и засунув руки в карманы куртки, и размышлял о своих школьных неурядицах. Я почти не сомневался, что останусь на второй год. Перегнувшись через поручни, я следил за вскипающей белой пеной, за мерцаньем зеленых бликов на черной воде от фонаря на левом борту и меня так и тянуло броситься в море. Вот когда математик раскается, что придирался ко мне, – да только поздно будет…

Меж тем от долгого стоянья на ветру я продрог, и в конце концов, решив, что дольше зябнуть нет никакого смысла, спустился в кают-компанию.

До сих пор помню, каким уютом и теплом пахнуло на меня, когда я открыл дверь в каюту. Висячая лампа под потолком, точно маятник, мерно раскачивалась из стороны в сторону. Ароматный пар поднимался от четырех стаканов грога на столе. Вспыхивали огоньки четырех сигар. Мужчины рассказывали непристойные анекдоты. Я знал всех четверых. Это были наши дачные соседи: директор фирмы, старик пастор, актер на ролях первых любовников и торговец галантерейными товарами. Я вежливо поклонился и уселся в уголке. Правда, у меня мелькнула смутная мысль, что я явился не совсем кстати, но кто на моем месте согласился бы вернуться на палубу и мерзнуть на холодном ветру, когда в каюте было сколько угодно свободного места. К тому же в глубине души я сознавал, что в случае нужды не ударю в грязь лицом и смогу посодействовать оживлению разговора.

Четверо собеседников покосились на меня с некоторым холодком, и воцарилось молчание.

Мне исполнилось шестнадцать лет, и как раз незадолго перед тем я конфирмовался. Я не раз слышал в ту пору, что вид у меня не по годам невинный и простодушный.

Молчание, однако, не затянулось. Еще несколько глотков грога, еще несколько сигарных затяжек, и снова потекла оживленная беседа. Меня, впрочем, поразило одно неожиданное обстоятельство: все анекдоты, которые здесь рассказывались, я слышал бесчисленное множество раз, и, с моей точки зрения, они были на редкость пресные. Как известно, непристойные анекдоты делятся на две основные группы: темы первой обычно исчерпываются процессом пищеварения и его естественными последствиями, вторая же, которая котируется значительно выше первой, посвящена преимущественно женщинам. Для меня и моих сверстников первая группа была уже давно пройденным этапом. Тем более странно было слышать, как четверо взрослых мужчин с живейшим интересом обсуждают эту тему, обходя молчанием вторую, куда более занимательную. Неужто их стесняет мое присутствие? Не могу передать, до какой степени меня оскорбила эта неуместная деликатность. Но веселье, царившее в каюте, уже заразило меня, и, осмелев, я решил самым энергичным образом положить конец этому ребячеству.

– Дядя, послушай, – неожиданно вмешался я в разговор во время паузы, возникшей после очередного анекдота, настолько невинного, что лишь один пастор посмеялся над ним. – Ты, наверное, помнишь анекдот, который позавчера рассказывал капитан?

«Дядей» я называл директора фирмы: он был приятелем моего отца.

И я бесстрашно добавил:

– В жизни не слыхивал анекдота смешнее. Расскажи его, дядя!

Четыре пары изумленных глаз уставились на меня; воцарилось тягостное молчание. Я уже начал раскаиваться в своей необдуманной дерзости.

Лед сломал директор фирмы, хихикнув коротким игривым смешком, который был всего лишь слабым отзвуком громовых раскатов, тех, что исторг из него за два дня до этого капитанский анекдот.

– Хи-хи, анекдотец и в самом деле недурен.

И он принялся рассказывать. Анекдот был весьма соленый, и речь в нем шла о даме.

Герой-любовник вначале скрывал свои чувства под обычной маской сдержанного достоинства, зато галантерейщик, старый козел, поседевший в грехах, поглядывал на меня не без затаенного интереса, в котором угадывалось возросшее уважение к моей особе.

Но когда рассказ стал принимать сомнительный оборот, неожиданно вмешался пастор, добродушный старик с благостным и кротким выражением гладко выбритого женоподобного лица.

– Прошу прощения, что я перебиваю вас, сын мой, но… – И он слегка повернулся, обращаясь теперь прямо ко мне: – Сколько вам, собственно говоря, лет, молодой человек? Ходили ли вы к свято… Конфирмовались ли вы?

Я почувствовал, как краска заливает мои щеки. Я и забыл, что среди присутствующих находится священник.

– Да-да, – запинаясь, промямлил я еле слышно. – Я конфирмовался зимой.

– Ах, вот как! – проговорил старый пастырь, медленно помешивая ложечкой в стакане.

И, не поднимая глаз, он добавил голосом, которому сорок лет посредничества между Господом богом и людьми придали оттенок ласковой терпимости и снисхождения:

– Продолжайте, сын мой, и простите, что я вас перебил.

Жена трубочиста

История эта жестокая и печальная. Не раз я слышал ее в детстве, и до сих пор она заставляет меня содрогнуться.

В глухом закоулке есть старый особняк, серый, с невзрачным фасадом. Пройдя под большой круглой аркой без каких бы то ни было украшений – ну, разве что с запылившимися с годами лепными гирляндами из фруктов, – вы окажетесь в тесном, мощенном булыжником дворике, каменном темном колодце, подобном сотне других, куда никогда не проникают солнечные лучи. В углу растет древняя липа с почерневшей корой и обрубками ветвей и поредевшей от старости листвой; ровесница дома, если не старше, она – любимое прибежище для дворовых детей и кошек.

Когда-то этот дом принадлежал трубочисту Ветцманну.

Ветцманн был человеком скромным. Дела его шли недурно, и за свою жизнь он успел скопить хорошее состояние. Он был великодушен к беднякам, суров с подмастерьями – впрочем, в те времена по-другому и не бывало, как же иначе, – а вечерами попивал грог в кабачке, поскольку дома его одолевала скука.

Супруга его тоже была сурова с подмастерьями, но и с бедняками обходилась не лучше, как и вообще со всеми ближними. Прежде чем сделаться второй женой трубочиста, она находилась у Ветцманнов в услужении. В те времена из всех смертных грехов всего ближе ей были зависть и похоть; теперь же – стали гнев и гордыня.

Трубочистиха была женщина рослая и крепкая и в молодые годы, видно, недурная собой.

У трубочиста был сын Фредрик, худощавый и бледный. Он родился в первом браке, и говорили, будто он пошел в мать. Он имел светлую голову и добрый нрав и учился на пастора. Едва став студентом, он слег с тяжелой болезнью и всю зиму провел в постели.

Во флигеле жила поденная работница с дочерью Магдой. Так ли ее звали? Не знаю, но про себя я всегда называл ее Магдой, когда ребенком слышал, как зимними сумерками взрослые рассказывают эту историю; мне казалось, что я так и вижу перед собой детское личико с ярко-алым ртом, бледное и испуганное, в обрамлении пышных светлых локонов. Ей было пятнадцать лет, и она только что окончила гимназию. Возможно, именно по этой причине Магда казалась мне такой же серьезной и тихой, как те юные девушки, которых я видел в церкви по воскресеньям, и я всегда представлял ее в строгом длинном черном платье.

Весной, когда студент пошел на поправку, он попросил, чтобы дочь поденщицы вечерами сидела у его кровати и читала вслух.

Фру Ветцманн это не нравилось. Она опасалась, что между молодыми людьми возникнет симпатия. Пасынок волен, конечно, влюбляться в кого заблагорассудится, ей-то что, да хоть бы и обручиться, но не с дочкой прислуги! Она не спускала с девушки глаз, но терпела ее. Больному необходимо развлечение, а доктор запретил ему читать лежа, чтобы не напрягать и не портить и без того слабое зрение.

Поэтому Магда сидела у постели больного и читала ему книги как духовного, так и светского содержания, а студент, бледный и слабый, слушал ее голос и глядел на нее и обретал утешение.

Губы у нее алели как вишни.

Магда и Фредрик были почти ровесники – ему исполнилось семнадцать или восемнадцать лет – и в детстве часто играли вместе. Вскоре они стали очень близки.

Фру Ветцманн то и дело находила предлоги, чтобы заглянуть в комнату и проверить, как обстоят дела. Молодые люди наверняка заметили это и держали ухо востро, но человеку свойственно терять бдительность. Однажды, когда мачеха бесшумно открыла дверь, ей предстала такая картина: покинув стул, стоявший на почтительном расстоянии от кровати, Магда стояла нагнувшись у изголовья и обнимала Фредрика руками за шею. Тот приподнялся, опершись на подушку, и гладил ее по голове тонкой бледной рукой; они страстно целовались, изредка шепча друг другу бессвязные слова.

Трубочистиха побагровела. Однако в сердце своем не удержалась от улыбки: она-то сразу смекнула, к чему все идет! Но теперь довольно!!! Гнев и гордыня исполнили ее и проступили огнем на лице и в глазах; кто знает, что сталось бы, – пока она притаившись стояла в дверях и молча подсматривала за влюбленными, которые были увлечены друг другом и не замечали ничего вокруг, – что сталось бы, не вылези из своего укрытия еще и зависть с похотью и не сыграй на тайных струнах трубочистихиной души.

Фру Ветцманн бросилась к кровати, схватила девушку железной хваткой за тоненькое запястье и, обозвав потаскухой, вышвырнула за дверь, изрыгая проклятья. И на глазах у любопытной прислуги с пеной у рта поклялась: если девчонка еще раз посмеет переступить порог ее дома, то получит такую трепку, от какой две недели не оправится.

Никто не сомневался, что обещание трубочистиха сдержит.

Пасынок не сказал ей ни слова упрека. Но всякий раз, когда она заходила в комнату, отворачивался к стене, не желая ни видеть мачеху, ни разговаривать с ней после скандала с Магдой. Но однажды в доверительной беседе юноша сказал отцу, что не мыслит дальнейшего существования, если Магда не станет его невестой. Старый трубочист удивился и рассердился, но решил повременить с серьезными возражениями: сын был единственным, кого он по-настоящему любил, и тот отвечал ему взаимной привязанностью; отец не допускал и мысли о том, что потеряет его расположение.

Трубочист ничего не предпринял, но поделился своей озабоченностью с супругой.

Как мне описать то, что случилось потом? Это скорее напоминает кошмарный сон или страшную сказку, которой пугают непослушных детей, – и все же это чистая правда.

Вообразите себе субботний вечер в мае.

Во дворе никого, на улице пусто. В одном из окон кто-то, по-видимому, мурлычет песенку, а может, из переулка доносятся голоса играющих детей… Больной лежит один в своей комнате. Считает часы и минуты. На улице весна. Скоро лето. Неужто ему больше не встать с одра, не услышать, как шепчутся и поют деревья в лесу, не разделить день, как прежде, между порою труда и порою отдыха? А Магда… Лучше бы ему вовеки не видеть ее перепуганного лица, как в ту минуту, когда мачеха схватила ее за запястье. Но не стоит бояться. Эта злая женщина не осмелится причинить ей худого, ибо знает, что Магда его невеста.

Так лежит он и грезит в полудреме и наяву, глядя на белую дверь с полоской солнечного света; юноша прикрывает глаза, и из ниоткуда выплывает архипелаг ядовито-зеленых островов в окружении чернильно-черного моря. Постепенно зеленое становится синим, а черное светлеет и переходит в лиловое с темной каймой, а потом все растворяется в черноте…

Он чувствует, как кто-то нежно прикасается к его лбу, и тотчас вскакивает.

Это Магда. Девушка стоит перед ним, маленькая и хрупкая, с улыбкой на алых губах, она кладет на одеяло букетик весенних цветов. Подснежники, камнеломки и фиалки.

Неужто ему не снится и это правда она?

– Как ты сюда попала? – шепчет юноша.

– Она ушла, – отвечает Магда. – Я видела твою мачеху во дворе, одетую к выходу. Она говорила кому-то, что у нее дела на Сёдере[37], так что вернется она нескоро. Вот я и поспешила к тебе.

Магда долго сидит с больным и рассказывает, как гуляла в лесу, слушая птичье пение и собирая для него свои любимые цветы. Затем они целуют друг друга бессчетное число раз, обнимаются и наслаждаются счастьем, но время бежит, и ярко-желтая полоса света на двери становится охряной, потом блекнет, а потом и вовсе исчезает.

– Наверно, тебе пора, – говорит Фредрик. – Она скоро вернется. Как я смогу защитить тебя, ведь я болен и слаб, и голова начинает кружиться, как только встаю с кровати. Тебе надо идти!

– Я ничего не боюсь, – отвечает Магда.

Ибо очень хочет показать, что любит его и ради своей любви готова снести страдания.

Лишь когда спускаются сумерки, она целует его в последний раз и проскальзывает за дверь. Во дворе она на мгновенье останавливается посмотреть на окно комнаты, где он лежит с букетиком камнеломки и фиалок на одеяле. Потом отворачивается, чтобы вернуться в свою комнатенку во флигеле, но оказывается лицом к лицу с фру Ветцманн и тихо вскрикивает.

В переулке ни души, только они одни. Стены двора-колодца смотрят на них со всех сторон пустыми и черными окнами, старая липа испуганно вздрагивает в углу.

– Ты была наверху, – говорит трубочистиха.

Ребенком я всегда представлял в этом месте, что она говорит это улыбаясь и зубы ее в темноте поблескивают белым, как у трубочистов-подмастерьев.

– Да, я была у него, – должно быть, произносит Магда в ответ, упрямо и дерзко, хотя и бледная, словно мел.

Что было потом? В точности нам неизвестно, но можно предположить, что случилась погоня. У подножия липы девушка споткнулась и упала. Позвать на помощь она не осмелилась, чтобы не услышал больной, да и кто бы ей помог? Мать была на работе. Разъяренная трубочистиха придавила ее к земле – во время погони она успела схватить палку от метлы или что-то похожее, и удары посыпались на бедную девушку один за другим. Из перекошенного смертным ужасом рта вырвалась пара сдавленных вскриков, и снова воцарилась тишина.

Несколько подмастерьев, возвращавшихся в ту пору домой, наблюдали это из темной арки, но и пальцем не пошевельнули, чтобы помочь несчастной. Может статься, побоялись, а может, лелеяли надежду однажды увидеть, как жену хозяина ведут по двору к тюремной повозке. Когда фру Ветцманн вошла в дом, свершив на правах хозяйки свой суд, – ибо в глубине души не сомневалась, что права эти распространяются на любого, кого она захочет или сможет наказать, – то на лестнице наткнулась на что-то мягкое. Трубочистиха кликнула прислугу с лампой, поскольку наверху стало уже совсем темно. На полу лежал Фредрик. Услышав крики, он выскочил из кровати и бросился во двор, но на лестнице упал.

Три дня промучилась Магда. А потом умерла и была предана земле.

Трубочист Ветцманн заплатил поденной работнице, матери Магды, изрядную сумму, и дело замяли. Но происшедшее тяжко сказалось на старике. Он больше не заглядывал в кабачок выпить грога, а все сидел дома в кресле с кожаной обивкой и читал по складам потертую Библию. Он очень сдал, сделался тихим и чудным, и не прошло и года, как он приказал долго жить.

Сын трубочиста Фредрик постепенно поправился, но так и не выучился на пастора: его рассудок и память сильно повредились. Часто видели, как он хаживал на могилу Магды с букетиком цветов; шел он, подавшись вперед и очень быстро, почти бегом, словно впереди у него было множество важных дел; нередко и с книгами под мышкой. В конце концов он и вовсе подвинулся умом.

А что же трубочистиха? Она, как видно, была натурой сильной. Есть люди не то чтобы вовсе бессовестные, а такие, которым попросту невдомек, что они совершают что-то предосудительное. Лишь когда детина в мундире с блестящими пуговицами положит руку им на плечо и попросит проследовать за ним, совесть у них пробуждается. Но фру Ветцманн никто такой не посетил. Когда пасынок сделался ей чересчур в тягость, она сдала его в богадельню и, оплакав мужа подобающим образом, снова вышла замуж. В день свадьбы она ехала в церковь в сиреневой шелковой кофте с золотым позументом – «разодетая в пух и прах», по словам моей бабушки, которая смотрела на это в окошко аккурат напротив трубочистова дома и видела все торжество своими глазами, пока переворачивала страницу постиллы[38].

Шуба

Зима в тот год выдалась лютая. Прохожие на улице съеживались от холода и казались меньше – за исключением тех, у кого была шуба.

Магистр права Рикард был обладателем большой шубы. Отчасти к тому обязывало его служебное положение – он был управляющим директором нового предприятия. А вот у его друга Хенка, напротив, шубы не было, зато были красивая жена и трое детей. Доктор Хенк был худым и бледным. Одни от женитьбы толстеют, другие худеют. Доктор относился к последним, а впереди маячил сочельник.

«Неважный выдался у меня год, – говорил доктор Хенк самому себе, когда около трех часов пополудни в рождественских сумерках направлялся к своему старому другу Юну Рикарду, чтобы занять денег. – Да, год был прямо-таки скверный. Здоровье у меня так себе, чтобы не сказать вовсе подорвано. А вот пациенты мои все поправились, больных не осталось, приемная пустует. Недолго мне осталось. По всему видно, моя жена того же мнения. Хорошо бы это случилось до конца января, чтобы ей получить чертову премию по страхованию жизни».

Дойдя в своих размышлениях до этого пункта, доктор оказался на углу Рейерингсгатан и Хамнгатан. Только он собрался перейти перекресток, чтобы продолжить свой путь по Рейерингсгатан, как поскользнулся на накатанной колее и упал навзничь, как раз когда прямо на него во весь опор неслись сани. Кучер выругался, лошадь невольно прянула в сторону, но доктор все же успел получить полозьями по плечу, да вдобавок в пальто его вонзился не то шуруп, не то гвоздь, не то что-то еще в этом роде, оторвав изрядный лоскут. Кругом собрались люди. Констебль помог доктору встать на ноги; какая-то девочка отряхнула его одежду от снега; пожилая фру делала отчаянные пассы руками вокруг его разорванного пальто, давая понять, что непременно зашила бы дыру, будь у нее такая возможность; принц из королевской семьи, волею судеб оказавшийся неподалеку, поднял докторскую шапку и водрузил ему на голову, – и вот все стало как прежде, не считая пальто.

– Густав, черт побери, что это с тобой? – удивился управляющий Рикард, когда Хенк вошел в его кабинет.

– На меня наехали сани, – ответил Хенк.

– Вполне в твоем духе, – сказал Рикард, добродушно посмеиваясь. – Как же ты пойдешь домой в таком виде? Возьми-ка мою шубу, а я отправлю посыльного ко мне за пальто.

– Спасибо, – ответил Хенк.

Получив сто крон, за которыми приходил, Хенк сказал:

– Приходи к нам на ужин.

Рикард был молодым холостяком и частенько отмечал сочельник вместе с семейством Хенка.

Домой Хенк отправился в прекрасном расположении духа.

«Это все из-за шубы, – говорил он себе. – Был бы я умнее, давно бы купил шубу в кредит. Тогда бы я вырос в собственных глазах, да и другие бы меня больше уважали. Доктору в шубе причитаются более высокие гонорары, нежели доктору в обычном пальто с обтрепанными петлицами. Жаль, что эта мысль не пришла ко мне раньше. Теперь уже слишком поздно».

Путь домой пролегал через сад Кунгстредгорден. Было темно, и снова повалил снег; знакомые, попадавшиеся ему на пути, не узнавали его.

«А почему, собственно, слишком поздно? – продолжал рассуждать Хенк. – Я еще не так стар и вполне мог ошибиться в своем прогнозе. Да, я беден, как церковная крыса, но ведь и Юн Рикард еще совсем недавно был небогат. Жена моя в последнее время была со мной холодна и неприветлива. Но если я смогу зарабатывать больше денег и буду носить шубу, она наверняка снова меня полюбит. Кажется, она стала больше благоволить Юну с тех пор, как он обзавелся шубой. В молодости она определенно была в него немного влюблена, но он к ней не посватался; Юн говорил направо и налево, что если когда-нибудь и женится, то минимум на десяти тысячах годового дохода. А я посватался, и Эллен, которая выросла в бедной семье, с радостью приняла мое предложение. Не думаю, что она меня полюбила, нет, я не смог бы очаровать ее, даже если б хотел. А я и не хотел; мне ли мечтать о любви? Такого со мной не бывало с тех пор, как в шестнадцать лет я влюбился, впервые услышав Арнольдсон[39] в «Фаусте». Но я уверен, что в первое время после женитьбы супруга питала ко мне симпатию, я это чувствовал. Так почему бы не вернуть ее расположение? Поначалу она гадко отзывалась о Юне всякий раз, как мы его встречали. Но потом он открыл свое предприятие, стал приглашать нас в театр и завел себе шубу. Так что супруга со временем попривыкла и перестала отпускать колкие замечания».

Перед ужином Хенку нужно было уладить еще несколько дел. В шесть часов он вернулся домой, груженный подарками. Левое плечо ныло, но в остальном ничто, кроме шубы, не напоминало об утреннем происшествии.

«Посмотрим, что скажет женушка, когда увидит меня в шубе», – говорил Хенк самому себе.

В прихожей было темно, лампу зажигали, только когда приходили гости.

«А вот и ее шаги в гостиной, – подумал Хенк. – Поступь у нее легкая, как у птички. Удивительно, но на сердце до сих пор становится тепло, как только слышу через стенку ее шаги».

Доктор Хенк был прав в своих предположениях: придя в шубе, он был встречен супругой куда любезнее, чем обычно. Она тесно прижалась к нему в темноте, обвила шею руками и поцеловала страстно и нежно. А затем, уткнувшись лицом в шубу, шепнула:

– Густав еще не пришел.

– Как же, – ответил доктор Хенк дрогнувшим голосом, гладя ее по голове. – Он уже дома.

В кабинете доктора Хенка ярко горел камин. На столе стояли вода и виски.

Растянувшись в большом кожаном кресле, управляющий директор Рикард курил сигару. Доктор Хенк съежился в углу дивана. В приоткрытую дверь было видно, как в зале фру Хенк с детьми зажигают свечи на елке.

Ужин прошел в молчании. Только дети щебетали без умолку и радовались жизни.

– Что-то ты все молчишь, старина, – сказал Рикард. – Думаешь о рваном пальто?

– Нет, – ответил Хенк. – Скорее о шубе.

Немного помолчав, он продолжил:

– И кое о чем еще. Думаю, мы в последний раз празднуем Рождество вместе. Я врач и знаю, что мне недолго осталось. Это не подлежит сомнению. Поэтому хочу поблагодарить тебя за твое великодушие ко мне и моей супруге.

– Не придумывай, ты наверняка ошибаешься, – пробормотал Рикард, отводя глаза.

– Нет, – ответил Хенк, – не ошибаюсь. И спасибо, что одолжил свою шубу. Она принесла мне последние счастливые мгновения жизни.

Отец церкви Папиниан

Ездил я как-то за границу. Видел реки, холмы и горы, не похожие не наши. А также многие города, и в том числе Париж.

Париж – оживленный и красивый город. Мужчины в нем любезны и обходительны, не считая извозчиков. А женщины прекрасны и алчны. Высота Эйфелевой башни составляет три сотни метров, а что до высоты загородок вокруг общественных приспособлений для нужд, то она сильно уступает нашим. Омнибусы подобны огромным домам и обыкновенно бывают запряжены тремя белыми лошадьми; но прокатиться ни в одном таком невозможно, ибо в каждом полно народу. Однажды вечером подобный омнибус едва не переехал меня на бульваре, но в последнюю секунду я спасся на рефюже под огромным дуговым фонарем[40]. На том же бетонном островке стоял кюре в длинной черной сутане и широкополой шляпе с низкой тульей; также у него имелся хлопчатый зонтик под мышкой. Видеть его лица я не мог, поскольку оно целиком и полностью затенялось шляпою.

– Вам повезло, сударь, – любезно заметил кюре.

– Да, сударь, – ответил я.

Он стоял и ждал, как и я, возможности перейти на противоположный тротуар. Омнибусы и пролетки катили мимо непрерывной чередой, которой, казалось, не будет конца, а кругом орали уличные мальчишки, надсаживая свои несчастные легкие:

– La Presse! V'la la Presse![41]

Стоя в ожидании, я выбросил сигарету и достал портсигар, чтобы зажечь другую. Я стоял и курил ее; когда же мне показалось, что она докурена, я отшвырнул ее прочь. И вообразите: тотчас бледный и чумазый сорванец юркнул под колеса омнибуса, где чувствовал себя вольготно, точно лисица в чаще леса, поднял окурок, сунул в рот и закурил. И продолжил свое шествие по бульварам чуть веселее и счастливее, чем прежде, держа сигаретный окурок в зубах, пачку газет под мышкой и вопя:

– V'la la Presse! Новый поворот в деле Дрейфуса! У Шерера-Кестнера[42] была любовница-негритянка! Voilà la Pre-e-esse!

– Не странно ли вам, сударь, – спросил я у кюре, – что пристрастие господина Шерера-Кестнера к негритянкам, будь то подлинное или выдуманное, приводится как довод в пользу виновности капитана Дрейфуса и невиновности графа Эстерхази?

– Видите ли, сударь, – не раздумывая отвечал кюре, – на поверхностный взгляд оно в самом деле может выглядеть странно; но если вы взглянете на всю эту историю под правильным углом, то найдете соединение обоих обстоятельств вполне резонным. Иметь любовницей негритянку – поистине тяжкий грех, если не смертный; это указывает на добровольную и осознанную приверженность злу. Господь недаром придал черным племенам столь разительное сходство с дьяволом. Любиться с негритянкой – все равно что посещать ад. Если у капитана Дрейфуса подобные защитники, то каков должен быть он сам!

– Однако примите во внимание, сударь, что капитана Дрейфуса осудили и отправили в ссылку вовсе не за дурные свойства натуры, будь то его самого или его друзей, а за некое вполне конкретное преступление; но если он этого преступления не совершал…

Кюре властно и настоятельно взмахнул своим хлопчатым зонтиком.

– Послушайте, сударь, – перебил он меня, – затронутый вами вопрос вовсе не имеет той важности, которую вы ему придаете. Судьи – люди и могут ошибаться. Вполне возможно, что среди осужденных найдется немало невиновных; но к огромному счастью, большинству такие случаи остаются неизвестны; а стремление сделать их достоянием гласности и всеми законными способами добиваться их пресечения – безрассудно и преступно. Безрассудно и преступно ради одного человека подрывать общественное доверие к правосудию, тем самым подталкивая общество к тому, чтобы сделать шаг к распаду. Будь капитан Дрейфус подлинным другом отечества, он бы и сам это понял. С учетом нынешних обстоятельств он не смог бы принести своей стране большего блага, нежели признав свою вину. А настаивая на собственной невиновности, он как раз и совершает измену родине, ту, в которой изначально мог и вправду быть невиновен. Однако начинается дождь, сударь, а зонтика у вас нет. Возможно, нам с вами по пути?

Кюре благожелательно распахнул свой хлопчатый зонтик над моей головой, и мы вдвоем углубились сквозь толчею в тесную Рю-дю-Фобур-Монмартр.

– Из того, что вы сказали, сударь, – начал я, после того как с минуту собирался с мыслями, – я понял, что человеческие судьбы в этой, земной жизни для вас в общем и целом не слишком важны. Но коль скоро вы, как я полагаю, смотрите на вещи с позиции вечности, то не выглядят ли с этой позиции благо или вред для страны столь же несущественными, как для индивида?

– Это безбожные речи, сударь. Не стоит рассматривать вещи бренные с позиции вечности. Она назначена только для вечного.

– То есть судьбу капитана Дрейфуса вы с этой позиции не рассматриваете?

– Ни в коем случае.

– Но сударь, неужели вы, трактуя справедливость или несправедливость его приговора как вещь не слишком важную, не держите в уме божьего суда, который в жизни грядущей исправит упущения человеческого?

Священник остановился и задумчиво уставился на свои башмаки, на которые капало с зонта. Теперь его лицо ярко озарялось газовой трубкой в витрине лавки. Оно было добродушное и груботесаное и выражало мыслительное напряжение, словно у математика или шахматиста, разбирающего трудную задачу.

– Ни в малейшей мере, – ответил он наконец. – В этом вопросе мне ближе точка зрения, некогда высказанная отцом церкви Папинианом. Он полагал, что пиетет к человеческому правосудию немало страдает от тех, кто учит, будто оно может быть исправлено судом Божиим. Последний, полагал Папиниан, препоручил первому всю свою власть. И посему видел лишь пользу и благо в том, чтобы тот, кого в этом мире пусть несправедливо, но с полным соблюдением буквы закона приговорили к смерти, был осужден и в жизни грядущей.

Едва кюре договорил эти слова, как выражение мыслительного напряжения покинуло его физиономию.

– Доброй ночи, сударь, – произнес он с прежним добродушием и любезностью и удалился по узкой и покатой улице Норт-Дам-де-Лорет.

Vox populi

В этом городе[43], как ни в каком другом, почитают мораль. Если какой-нибудь поэт или художник в своем произведении преступит границы дозволенного и злоупотребит пресловутым ниспосланным ему свыше даром, не только люди, но и маленькие собачки преисполнятся благородного негодования.

Взять хотя бы вчерашний день.

Когда часы пробили три, я вышел из Королевской библиотеки, утомленный изысканиями в ее прохладных стенах и нагруженный книгами такой толщины, до какой даже мне далеко, причем до того мудреными, что вы не поняли бы и названий, вздумай я их тут перечислить.

Был теплый и чудесный летний денек. Я свернул в боковую соседнюю улочку под раскидистые зеленые деревья. Бредя бесцельно, я в конце концов вышел к возвышению, где бронзовый Дедушка[44] дремлет неподвижно и молча со спящим мальчиком на коленях.

Разбитый и усталый, я опустился на лавочку напротив скульптуры, разложил книги по обе стороны от себя и, прикрыв глаза, закурил сигарету. Я заметил, что мир выглядит более цельным, если смотреть из-под прикрытых век: линии становятся чище и проще, пропадает все лишнее и непонятное, фигуры скользят по сцене, как персонажи на разных планах. Так сидел я и жмурился от удовольствия на солнышке, пока рядом не показались две на редкость безобразные старушонки с маленькой черной собачкой на поводке!

Вообразите себе: на заднем плане сидит Дедушка и грезит свою древнюю грезу о грядущих поколениях, от которых – вероятно, но, увы, безосновательно – ждет чего-то прекрасного; в зрительном зале сижу я, а в просцениуме справа налево проплывают две безобразные старушонки с маленькой черной собачкой на поводке.

Как известно, «Дедушка» – скульптура в высшей степени неприличная, – спешу напомнить тем, кто успел позабыть, ибо это важно для нашей истории.

Остановившись возле бронзового постамента, старухи обмениваются соображениями касательно скульптуры – их разговора я не слышу, но по тому, как они качают головами и ожесточенно тыкают зелеными зонтиками, понимаю, что они рассматривают это произведение исходя скорее из моральных, нежели эстетических параметров, и что суждения их отнюдь не благоприятные.

Тем временем собачка скачет туда-сюда, насколько позволяет поводок, пока не понимает, что внимание хозяек привлек некий объект, и объект этот соответственно должен вызвать интерес и у нее, а представляет он собой бронзовый памятник на лужайке. Собачка послушно и смирно садится на травку и слушает, навострив уши и вытянув нос, о чем толкуют безобразные старушонки; они продолжают качать головами и размахивать темно-зелеными зонтиками, из чего собачка вслед за мной быстро делает вывод, что предметом их живейшего недовольства является бронзовая скульптурная группа.

Неудивительно и волне закономерно, что собачка, будучи образцовым питомцем, тотчас проникается к бронзовой группе благородной яростью.

– Гав! – рявкает собачка, бросаясь на бронзовых людей с такой злостью, что старушонки в ужасе прерывают свою беседу. – Гав-гав-гав!

Пантомима оживает: с одной стороны – собачка, которая с пеной у рта и с глазами, горящими преданностью и яростью, раз за разом наскакивает на своего новообретенного смертельного врага и лает: «Гав-гав-гав!» С другой стороны – две бледные, тощие и безобразные старушонки, одетые в черное, которые совместными усилиями тянут за поводок и с трудом, дюйм за дюймом сдвигают наконец с места себя и собачку, прежде чем уплыть за кулису влево.

– Гав! – лает собачка в последний раз, перед тем как исчезнуть из нашей истории, которая, однако, на этом не кончается.

Все мы знаем, что стоит одной собачке залаять, как подхватят все псы в округе. А в Хумлегордене всегда полно молодых и веселых собак, которые валяются на травке и проводят время за невинными играми и которые, если подвернется подходящий случай, вскакивают и начинают лаять: те, что побольше – «Рргав-рргав», те, что поменьше – «Гав-гав», а самые крошечные – «Тяф-тяф».

– Здесь лают, – заметили друг другу собаки. – Нужно поучаствовать. – И они сбежались со всех сторон – от фонтана возле Королевской библиотеки, и от памятника Линнею, и даже от памятника Карлу Вильгельму Шееле[45] – и залаяли, остановившись у Дедушки:

– Ргав-ргав! Гав-гав-гав! Тяв-тяф-тяф!

Тень

Не знаю, люблю ли я жизнь или ненавижу, но я цепляюсь за нее всею моей волей и всеми стремлениями. Я не хочу умирать. Совсем не хочу – ни сегодня, ни завтра, ни в этом году, ни в следующем.

Однако много лет назад я видел сон, после которого пожалел, что родился на свет.

* * *

Я шел один по тихой безлюдной улице. Стоял погожий день ранней весны, кругом таял снег, капель посверкивала в лучах солнца, образуя на улицах блестящие озерца, отражавшие синь, а над крышами и дымоходами светилось и синело бледное весеннее небо. Я вдыхал мартовский воздух и чувствовал, как он, словно бальзам, лечит меня от тайной печали, отравлявшей мою душу в то время даже во сне. И все же тревога меня не покидала. Правда ли на улице я один? У меня было чувство, будто кто-то идет рядом, но я никак не могу его рассмотреть, ибо он все время отстает на полшага; в тот момент, когда я обернулся, чтобы увидеть его лицо, он сморкался в платок, которым под порывом ветра закрыло его лицо. И тотчас меня осенило, что я иду по солнечной стороне улицы, и он вполне может быть моей тенью, которая следует за мной по белой стене. Я и сам схватил насморк на весеннем ветру, так почему же и моей тени не сморкаться?

Никогда прежде меня не беспокоила собственная тень, но в тот день она мне немного досаждала. На мне были новые перчатки и одежда, но тень моя, серая и блеклая, выглядела нищенкой. Почему она преследует меня непременно в этот солнечный день, когда я иду на свидание с любимой?

Она шла мне навстречу и вся светилась улыбкой, но в глазах ее как будто блестели слезы. В руках она держала две розы. Одна – розовая, другая – красная. Розовую она протянула мне, а красную, со стеблем, покрытым шипами, спрятала у себя на груди.

– Почему ты не даешь мне красную розу? – спросил я ее.

– Пока рано, – ответила она улыбаясь. И во сне мне почудилось, будто улыбка у нее такая же насмешливая, как у женщин Леонардо.

Я хотел приобнять ее за плечо, но она взяла меня за руку. И, словно дети, мы пошли по улице, взявшись за руки. Я радостно предоставил ей место, где шла моя тень, чтобы любимая растоптала того, кто идет со мной рядом.

Но время во сне меняется быстрее, чем в жизни.

Улица, по которой мы шли, была та же, с деревянными домами и садами, спрятанными за красными заборами, но все же другая, ибо снег и лужи, отражавшие синь, пропали: весна была в разгаре. Вовсю цвели клены, а соседские вишни набухли крупными почками. И вдруг кругом потемнело: двери окрестных домиков зияли черными дырами сквозь мутную пелену сна, старик с факелом шел по улице и один за другим зажигал фонари.

Мы остановились у входа в мой дом. Это был дом моего детства, который давным-давно сгинул, как и улица с садами и вишнями. Мы шептали что-то друг другу, нежно держась за руки, и время растворилось в поцелуе.

– А что же красная роза? – спросил я ее. – Она не завяла?

– Нет, – ответила она. – Все еще не завяла. Смотри, она расцарапала мою грудь до крови, и я так хочу отдать ее тебе, но не решаюсь. Да, не решаюсь! – И глаза ее переполнили слезы, когда она протянула розу, мерцавшую в сумрачном свете, который проникал через открытую дверь. Не в силах сдержаться, я взял ее руку, обеими ладонями прижал розу к своим губам и поцеловал.

Голова закружилась, в глазах потемнело, я все позабыл. Когда я снова пришел в себя, та, которую я любил, стояла дальше от меня, чем прежде; кожа ее побледнела, а в складке губ словно бы застыло страдание. Едва я попытался приблизиться, как между нами скользнула тень. Тень была серой и блеклой, с отметинами от когтей бедности. Я хотел смахнуть ее в сторону, но она оказалась сильнее меня, и пока мы боролись, моя любимая ускользнула прочь в пелену сна…

Тень следовала за мной, когда я вышел за дверь парадного. Весна закончилась, на дворе были зимние сумерки, новенький белый снежок лежал под мрачным и серым небом, а сверху продолжали падать снежинки. Я больше не питал ненависти к своей тени, ибо был стар и сгорблен и все позабыл.

Сплин

Моей жизни присущ удивительный цвет, он сумрачен и неуловим, как бывает во сне.

Уже, мерцая, загорались фонари, когда вчера вечером я покинул свое жилище, где целый день просидел, ломая голову над загадкой бытия. Не найдя решения и отчаявшись, я сказал себе: глупец, ты тратишь свой день на бесплодные раздумья над тем, знание чего не сделает тебя счастливее, – и взамен направил усилия на решение шахматной задачи в четыре хода. Но когда остроты моего ума не достало и на это, я метнул шахматную доску через окно в голову старика с деревянной ногой, для которого смерть была только благодеянием, и нырнул в мирской водоворот, сам себя презирая.

Вечер был тепел и ясен и восхитительно тих. Над Королевским дворцом стояла луна, круглая, точно старый пастор, оранжевая и сказочной величины. Звук человечьих шагов по брусчатке напоминал тиканье тысячи часов и заставлял содрогаться при мысли о той скорости, с которой секунды утекают меж пальцев… Мимо ехал трамвай: я бросился в него и сделал несколько кругов по кольцу. Это развлечение имеет редкостную способность разгонять мое уныние: кажется, будто весь мир крутится, точно карусель, а в детстве на карусели я не мог удержаться от смеха. Так случилось и теперь: не успел я сделать и трех кругов, как уже вовсю хохотал.

– Добрый вечер, – раздался голос совсем рядом, и сидевший напротив обратил ко мне лицо, бледное и длинное, которое я тщетно пытался припомнить. – Мне знаком ваш смех, – продолжал он. – Точно так вы смеялись на похоронах моей тетки семь лет тому назад, когда пастор разглагольствовал о скорби – моей и других наследников. Вы рассмешили нас всех, включая пастора, а возможно, и тетку. Вы веселый человек.

– Да, – учтиво ответил я, – я веселый человек. А вы, сударь?

– Ах, не стоит обо мне, я неисправимый угрюмец. С тех самых пор, как вступил в теткино наследство.

– Да, знаю, – рассеянно отвечал я.

– Знаете? – спросил он, вытаращив огромные, наивные и печальные глаза. – Кто вам это сказал?

– Это очевидно. Пока ваша тетка не умерла, вы были бодры и веселы, поскольку надеялись, что она умрет и вы получите наследство. Она умерла, вы получили наследство, а других теток, которые могли бы оставить наследство, у вас нет. Стало быть, надеяться больше не на что, вот вы и грустите. Это же так просто.

Бедняга уставил на меня не только глаза, но и рот. Вся его душа вытаращилась на меня через три разинутых отверстия.

– Вы правы, – ответил он наконец. – Вы облекли в слова то, о чем я давно догадывался. Спасибо, огромное спасибо. – Он с чувством пожал мне руку и продолжал: – Вы сняли камень с моей души. Нет ничего тягостнее, чем уныние невесть от чего. Но теперь оно позади, вы оказали мне огромную услугу. Так составьте мне компанию – пойдемте выпьем!

Этот новый оборот меня вполне устраивал. Признаться, припомнить имени собеседника я не мог, но я давно уже научился пренебрегать пустяками; что такое имя?

Мы с ним выскочили из трамвая, вскочили в пролетку и погнали бешеным карьером в дачный ресторан далеко за городской чертой. В этом идиллическом логове мы поглощали селедку, редис и молодой картофель под норвежскую водку и шампанское трех марок. Потом выпрыгнули в окно, прихватив бутылку виски и немного аполлинариса[46]; приземлившись, мы оказались, к нашей радости, на отлогом скате крыши, откуда открывался прекрасный вид на самое что ни на есть идиллическое озеро в обрамлении ракиты и камыша. Мы разлили прихваченное по стаканам и продолжили беседу.

– Да, – сказал я, – во многом богатстве для человека многая печаль. Был у меня приятель, большой мерзляк. Он сыграл в Гамбургскую лотерею[47], надеясь выиграть денег, чтобы купить себе шубу. И выиграл триста тысяч крон. Такой куш не скроешь: все его друзья, едва об этом проведав, назанимали у него столько, что на остаток он мог купить разве что шубу из фальшивой водяной крысы – но не стал. Да и что прикажете тут делать? Все ведь знали, что деньги он выиграл в лотерею: а в лотерейной шубе не станешь ведь, черт возьми, разгуливать по улице?!

– Нет, это никак невозможно!

– Вот именно!

– Да-а.

Несколько минут мы сидели молча, погрузившись каждый в свои мысли.

Тут в глазах господина Чильберга (еще на пятом бокале шампанского третьей марки он успел открыть мне свое имя) сверкнула радость, он поднялся и спросил меня:

– Каков максимальный выигрыш в Гамбургской лотерее?

– По-моему, пятьсот либо семьсот тысяч, – ответил я. – Во всяком случае, шестьсот – это совершенно исключено; устроители лотерей прекрасно знают, что нечетные числа имеют власть над человеческой фантазией, неведомую четным.

– Стало быть, не меньше пятисот тысяч, – продолжал господин Чильберг. – От тетки я унаследовал всего две тысячи крон. Если я сыграю в Гамбургскую лотерею, то будет надежда, что мое состояние больше чем удвоится. Тогда мне еще есть ради чего жить!

– Безусловно. Будущее улыбнется вам снова.

– Да, я снова смогу надеяться. Сыграю-ка я в Гамбургскую лотерею; но что, если я выиграю? Тогда все пропало, тогда мне останется только умереть!

Чашка чаю

Говорят, если в Англии вздумаешь распивать публично водку или что-нибудь подобное, это может повредить твоей репутации. В нашей стране иные нравы. Не далее как вчера вечером, например, я попал в довольно-таки неприятную историю из-за того, что вздумал выпить чашку чаю в кафе… впрочем, не все ли равно, что это было за кафе.

Дело в том, что я сейчас заканчиваю работу над романом в двух частях, где разоблачаю лицемерие, проникшее во все сферы жизни современного общества. Мне осталось написать только последнюю главу, и я собирался это сделать как раз вчера. Итак, я поднялся ровно в восемь и, сжигаемый творческой лихорадкой, прямо как был, в одной рубашке, уселся за письменный стол. «Октябрьские сумерки окутали город плотным покрывалом, и мелкий осенний дождик…» – начал я… Но не успел я дописать фразу, как зазвонил телефон. Приятель просил одолжить ему немного денег – сущий, мол, пустяк, всего каких-нибудь две-три сотни крон, но только немедленно. Отказать я, разумеется, не мог, а так как послать мне в эту минуту было некого, пришлось идти самому. И я пошел – а на обратном пути, уже у самого своего подъезда, столкнулся с другим приятелем, который занят был тем, что разъезжал в пролетке по всему городу и сколачивал какое-то акционерное общество; он спросил меня, не соглашусь ли я пойти к ним на должность главного кассира. Мне не хотелось так сразу взять да и отказаться, это выглядело бы невежливо. Поэтому я согласился для начала пойти с ним куда-нибудь позавтракать, а там уж обсудить все в деталях. Итак, мы сперва позавтракали, а затем принялись обсуждать. Пробило два, и мы уже были близки к тому, чтобы прийти к окончательному решению, как вдруг откуда ни возьмись появляется запыхавшаяся жена (каким образом она пронюхала, где я, – одному богу известно) и сообщает, что теща при смерти. Теща моя живет на Кунгсхольме; делать нечего – беру извозчика и еду. Все подтвердилось; теща действительно лежала при смерти; так-то оно так, но умерла она только около шести. Наконец-то я мог вернуться домой и дописать свой роман… Но не тут-то было: на площади Якобсторг я, как обычно, задержался возле витрины Сильвандера – на этот раз меня заинтересовал новый фасон перчаток; а когда отвернулся от витрины, чтобы идти дальше, очутился лицом к лицу еще с одним приятелем – этому уже надоело сколачивать акционерные общества, и он переключился на шахматы. Ну так вот. Он спросил, не хочу ли я выпить с ним по стаканчику виски и сыграть партию в шахматы.

– С удовольствием, черт возьми! – ответил я не задумываясь, так как в этот момент совершенно забыл о романе, а когда в следующий момент снова о нем вспомнил, было уже поздно менять решение: я рисковал показаться бесхарактерным.

Итак, я пошел к нему, мы пили виски и играли в шахматы до одиннадцати. Затем я пожелал ему спокойной ночи и отправился домой с твердым намерением дописать свой роман – ну, а теперь мы подошли к началу моей истории. Послушайте, как все произошло.

До моего дома было минут десять ходу. На полпути я внезапно почувствовал, что устал и хочу спать, и, само собой, пришел к заключению, что вряд ли будет много толку, если я в таком состоянии сяду за письменный стол. «Тут направо за углом есть уютное маленькое вечернее кафе, – сказал я себе. – Если я зайду туда и выпью большую чашку крепкого чаю, а уж потом пойду домой и сяду за работу – последняя глава романа удастся на славу!»

Итак, я вошел в кафе.

Там, как полагается, сидели шведы и пили пунш[48].

Свободен был только один-единственный маленький столик, как раз в центре зала. Я сел за него.

– Будьте любезны, чашку чаю, – обратился я к официантке.

В зале наступила мертвая тишина. Вокруг сидели розовощекие шведы с животиками и пили пунш, и через равные промежутки времени они сдвигали бокалы, чокались и приговаривали: «Пей до дна!» Но когда я попросил чашку чаю, в зале сразу наступила мертвая тишина.

– Чашку чаю? – неуверенно переспросила официантка.

– Да, – подтвердил я. – Чашку чаю.

– Только чай? Может быть, еще масла, хлеба? Водки, пива? Или пунш?

– Благодарю вас, не надо, – вежливо ответил я. – Я прошу только чашку чаю.

– Хорошо, – сказала официантка.

Шведы смотрели на меня во все глаза. Наверное, целую минуту никто ни разу не чокнулся.

Потом все разом заговорили. Обо мне. Кое-что я расслышал.

– Какой-то ненормальный иностранец, – сказал один.

– Тьфу ты дьявол, ну и времена пошли – кругом одно ханжество и мошенничество, – сказал другой.

– Он пьян и хочет протрезветь, – сказал третий.

– Разве можно хотеть протрезветь, когда ты пьян? – сказал четвертый.

Официантка принесла мне чай. Я тут же расплатился и дал ей лишнюю крону, чтобы она не подумала, что я пью чай потому, что у меня нет денег на пунш.

Однако выпить этот чай мне так и не удалось. Я тихо и мирно сидел за своим столиком, помешивая ложечкой сахар, и всем своим видом старался показать соседям, что не желаю им зла, как вдруг словно из-под земли передо мной вырос один мой старый университетский товарищ, с которым мы не виделись уже лет пятнадцать, и остекленелыми глазами уставился на меня и на мой чай.

– Неужели это действительно ты? – взволнованно спросил он. – И ты хочешь пить эту гадость?

– Да, – смущенно ответил я.

– Так. Вот, значит, до чего ты докатился. Это ужасно!

Я решил, что он шутит, и попытался было ответить что-то в том же тоне.

– Ты, кажется, пытаешься острить, – сказал он.

И тут только я заметил, что мой приятель вдребезги пьян.

Затем он без обиняков сообщил мне, что с самого начала нашего знакомства терпеть меня не мог. Он сразу же понял, что я изрядный мошенник или, и если уж я настаиваю, чтобы он выразился яснее, просто-напросто скотина. Он всегда только ждал подходящего случая, чтобы сказать мне это; и вот, слава богу, дождался!

Он говорил все громче и громче и в конце концов до того разошелся, что уже кричал на весь зал. Публика слушала как зачарованная. В дверях появился метрдотель, здоровенный краснощекий детина.

– В чем дело? – осведомился он не без угрозы в голосе и оглядел сидевших.

И все тут же показали ему на меня и хором заявили:

– Да это все вон тот господин. Явился сюда и еще безобразничает.

В следующую минуту я оказался на улице, а что до моего романа, то я собираюсь дописать его сегодня.

Артишок

Завелся у меня новый приятель.

Как-то мы обедали с ним вместе в одном из летних ресторанчиков. В еде я разбираюсь слабо и названия блюд не запоминаю; я даже не уверен, что знал, как называется то, что я ем. В то же время я отлично помню, как мы наслаждались каждый своим артишоком, запивая их превосходным бургундским. Артишоки я всегда любил, однако никогда эта чешуйчатая темно-зеленая штучка не доставляла мне столь утонченного удовольствия, как в тот раз.

День выдался чудесный. Неяркий сентябрьский денек: один из тех блаженных дней ранней осени, которые своей светлой и легкой меланхолией уже столько раз воздействовали на наши чувства, что настроение мимолетной нежной растроганности, вызываемой ими прежде, поневоле ушло, уступив место более основательному чувству житейского благополучия. Небо сияло чистой синевой. В кронах над нами и вокруг нас жужжали насекомые, вода сверкала, а вдалеке маячила городская пристань.

Да, это был чудесный день.

– У меня великолепный артишок, а у тебя? – обратился я к приятелю, подняв свой бокал против солнца и подмигнув одним глазом.

– Отличный, – сказал он. – Даже лучше твоего.

И присовокупил мрачную улыбку, так не вязавшуюся с его здоровым и румяным лицом веселого склада:

– Артишоки мне особенно нравятся. У них такой освежающий привкус синильной кислоты.

Я кивнул, рассеянно соглашаясь, покуда с наслаждением поглощал одну из крупных чешуек, которую приберег на закуску. Синильной кислоты, так-так… Я вполне допускал, что артишоки могут отдавать синильной кислотой, во всяком случае, я был недостаточно сведущ, чтобы об этом диспутировать.

Жужжали насекомые. Между деревьев мерцала вода. Солнце скользнуло за легкое облачко.

Не знаю, почему именно в тот момент мой приятель счел нужным завести речь о кошмарном происшествии, которое случилось на днях и ведущая роль в котором принадлежала одному из наших общих случайных знакомых.

– Какая ужасная история, – сказал он.

Ужасная, тут он был совершенно прав. Но почему он заговорил о ней именно теперь, когда солнце скрылось за облаком? Я тотчас ответил со всей убежденностью:

– Да, крайне прискорбная. Я узнал об этом только вчера утром и всю первую половину дня проходил подавленный.

На самом деле я часто хожу подавленный в первой половине дня.

Приятель промолвил не моргнув глазом:

– А я всю ночь не спал.

Я не ответил, но покосился на него довольно прохладно. Скоро оно сделается невыносимым, это суетливое нынешнее время с его жестоким соперничеством во всех областях.

Тут я и припомнил его реплику, будто артишоки отдают синильной кислотой, и мне пришла одна мысль. В начале знакомства все мы склонны немного рисоваться друг перед другом. Если расставить ему некоторую ловушку, взяв синильную кислоту в качестве приманки, попадется он или нет?

Посмотрим.

Я незаметно ткнул его согнутым указательным пальцем в бок и спросил тоном живейшего любопытства:

– Говоришь, артишок отдает синильной кислотой?

Откуда ему было знать, к чему я клоню: в его лице я мог прочесть лишь твердую решимость отстаивать до последнего заявленный тезис.

– Разумеется, – отвечал он, слегка улыбаясь. – Разве ты не знал?

– Нет, этого я не знал. Я даже не знаю, какова синильная кислота на вкус. Но ты, по-видимому, знаешь? – добавил я невиннее некуда и как бы вскользь.

В этом и заключался мой замысел. Он не знал, что я разыгрываю готовый план, а значит, не имел никаких оснований искать в моей фразе подвоха; ее следовало понимать как сказанную ненароком, как нечаянный поворот праздной беседы. Со своей стороны я приложил все усилия, дабы создалось именно такое впечатление; едва договорив, я подозвал официанта и что-то пробормотал насчет сигарет, чем придал своему вопросу вид произнесенного просто так и тотчас же позабытого, то есть вопроса, на который можно как отвечать, так и не отвечать, разницы никакой. Должен вообще-то признаться: существовала вероятность, пускай и незначительная, что приятель мой некогда и впрямь имел касательство к синильной кислоте, а учитывая такую в самом деле ничтожную вероятность, моим долгом было задать свой вопрос способом, который позволял при желании его проигнорировать. К счастью, такого желания у приятеля не возникло, на что я и рассчитывал.

Спустя несколько секунд явственной душевной борьбы он ответил, кстати сдвинув брови:

– Ты касаешься темы, которую мне по некоторым причинам не хотелось бы затрагивать. Лучше поговорим о чем-нибудь другом!

Я молчал; но в душе моей поднималось тихое торжество.

И даже сегодня, когда я описываю это незначительное происшествие, чтобы скоротать пустой и бесплодный час, даже сегодня он доставляет мне удовольствие, тот артишок, съеденный мною больше трех лет тому назад.

Правдивая история

История эта отнюдь не для серьезной публики. Прочитав ее, никто не станет ни умнее, ни лучше, и нет в ней ничего примечательного. Да и случилась она до того давно, что ее и рассказывать, в сущности, незачем; однако же она, по крайней мере, правдива, а правде следует воздавать должное.

Бабушка моя уверяет, будто зимы студенее не припомнит, и я охотно ей верю; она обыкновенно не уклоняется от истины без крайней необходимости. Когда именно случилась эта зима, значения не имеет, да и кому какое дело, главное, стояла та самая зима. Причем лютая: бабушка держала кота, который любил припоздниться домой, и в ту ночь он явился к закрытой двери; к утру нос у него совсем отмерз, так что всю оставшуюся жизнь бедняга выглядел и ходил точно подшофе. Это казалось тем огорчительнее, что был он котом трезвым и порядочным; смею признаться, я плакал мужественными слезами, когда бабушка впервые рассказала мне эту историю. Это, впрочем, могло объясняться тем, что у бабушки все выходило живо и трогательно, о чем бы она ни рассказывала.

Однако время врачует раны, а кот уже издох и, кстати, не имеет к этой истории ни малейшего отношения.

Ну так вот… Стоял некогда дощатый забор. Стоял он, разумеется, в одном из непритязательных городских округов, не то на Сёдермальме, не то на Кунгсхольме, а то и в бывшем Ладугордсланде[49]; так или иначе, дело происходило у нас в Стокгольме. Забор был довольно-таки старый и спокон веку служил кратчайшим путем с улицы на садовый участок бакалейщика Вольберга для ватаги хохочущих и плачущих и ссорящихся сорванцов; иными словами, забор был избалован жизнью, впечатлениями и веселым обществом. А тут в одночасье все его оставили. Бедняку зачастую негде взять шубу даже и для себя самого, не говоря о ребятишках; оттого теперь они лишь переминались в подворотне, зябли да топали ногами, а после возвращались домой и садились в уголок читать катехизис. Это я о примерных детях; а другие могли навязать бумажку коту на хвост, чтобы он за нею гонялся, – порою, кстати, выходило презабавно. Я и сам проделывал такое множество раз, к тому же и коту было развлечение.

Зато забор заскучал. Боюсь, он рухнул бы от тоски, не имей он соседа и оппонента в лице старого, изрядно трухлявого столба, служившего во времена масляных ламп столбом фонарным. Масляные фонари этот столб единственно и почитал за просвещение; забор держался иного мнения, так что какой-никакой, а предмет дискуссии у них имелся, чем оба и пользовались. Забор мог похвастать тем, что в наши дни назвали бы частичной образованностью. Детвора исписала его с обеих сторон своими именами, инициалами и прочей чепухой, до какой смогла додуматься; а однажды мимо шел ученый муж с сынишкой и сказал, что главнейшим для просвещения является искусство письма. Забор примерно так и полагал и скрывать этого не видел резона. Но столб не остался в долгу. Прежде, в блестящую свою пору, будучи столбом фонарным, он посылал лучи в окошко некоему юноше, который читал Руссо, но не имел достаточно денег, чтобы палить свечку. Порой юноша читал вслух, и весьма возможно, что именно столбу, в знак благодарности; конечно, столбу, кому же еще, а речь шла, в частности, о том, что человечество изнывает от проклятий цивилизации. Впоследствии столб немало размышлял о них долгими одинокими часами, о проклятиях цивилизации. Всякий на белом свете мыслит в меру сил, даже и Паскаль. И столб пришел к тому, что под проклятиями цивилизации разумеют не что иное, как, во-первых, газовые фонари, а во-вторых, кое-какие спесивые престарелые заборы, возомнившие, будто дурацкие ребячьи каракули имеют к просвещению хоть мало-мальское отношение. Что же до собственно просвещения, то видывал он, как светит в темноте гнилое дерево: не так ярко, разумеется, как масляный фонарь, скорее, как газовый; но забор ведь крашенный, пусть и давненько, так что никого просветить ему не удастся, какой он ни есть гнилой!

То были ехидные слова, куда ехиднее, чем нужно; и вот наступила оттепель. Засияло солнце, с крыш потекло, а по уличным желобам устремились бурные вешние потоки и с присущим юности презрением ко всему старому и освященному традицией поволокли за собой как занесенную снегом рачью скорлупу, так и земные останки старого подлещика, успевшего завоняться. Да, и вправду пришла весна, и между камнями мостовой уже пробивалась трава; у каждого дома имелось крылечко, и на каждом крылечке появились коты. На бабушкином возлежал ее злосчастный кот подшофе, он ловил языком солнечные блики и мурлыкал, на соседнем – кот с бумажкой на хвосте, и так далее вдоль по всей улице. А на садовом участке бакалейщика Вольберга все пошло расти и распускаться; лопались почки и превращались в большие зеленые листья, и черемуха оперлась о старый забор ветвями, тяжелыми от белоснежных цветов, и настало лето.

Из подворотни хлынул поток детворы, иные почище, а иные почумазее; и все устремились на садовый участок через забор, старое сердце которого забилось от восторга. Но следом явился бакалейщиков Карл Юхан, пыхтя и сопя; он был очень толст, хотя и не такой толстый, как его папаша. Он тоже решил перелезть и ухватился за забор, так, что доски хрустнули, и перелез.

– Обожаю деток, – вздохнул забор, – но Карл Юхан уж больно тяжеленек; да, он слишком, слишком тяжел.

Далее история отчасти касается члена городского совета; только не из нынешних, отнюдь, а совсем иного сорта. Прежние люди теперешним не чета, а поскольку члены городского совета тоже люди, то и незачем говорить о них хуже, чем о прочих, ибо мы знаем, кто мы есть, но не знаем, кем способны стать. Ну так вот, спустились с пригорка два человека, и один из них был член городского совета. Ему случалось наведываться в эти места под вечер по собственным своим делам, и он всякий раз досадовал на дурное освещение; во всем проулке – ни единого газового фонаря. Ныне он решил, что фонарю быть; а посему остановился напротив столба, взмахнув тростью в его сторону, сперва вверх, а после вниз, и сказал другому господину, из газовой компании:

– Какой он ни есть гнилой, однако постоит еще столько, сколько Господу нашему будет угодно, прежде чем рухнет. На него мы и повесим газовый фонарь; то-то!

Какая тонкая любезность, подумал фонарный столб, хотя выразиться можно было и покрасивее. И ощутил, как половина его картины мира пошатнулась, а именно имевшая касательство до газовых фонарей (та же, что касалась заборов, не дрогнула); он отчетливо понял, что газовый фонарь всего лишь более продвинутая версия масляного, и предпочел следовать за временем. И явились молодчики в черном с кирками и лопатами, и копали они землю, и клали газовую трубу; и пришли другие, и повесили фонарь, о, какой фонарь! И начистили его, и надраили со всех сторон, а под конец пришел маляр и покрыл старый столб светло-зеленою масляною краскою.

Но счастье не всякому по плечу. Скоро стало заметно, что успех ударил старому столбу в голову, в особенности когда у него появилось, так сказать, ее подобие.

– Жив ты там еще, старая развалина? – крикнул он забору как мог громко. – Ну, погоди; вот увидишь, что скажет просвещение! И кстати, можешь теперь же отправляться на покой; я твой давний друг и доложу тебе со всей откровенностью: с твоей стороны это довольно-таки дурной тон – продолжать мозолить глаза, когда перестал вписываться в окружение. И незачем злиться, я ведь из лучших чувств.

Спору нет, это были дурные слова; с трудом верится, что все это правда. Но бабушка моя как раз сидела тогда у раскрытого окна и читала длинную постиллу, которую читает и ныне; она расслышала каждое слово. И видела своими глазами, как старый забор задрожал от негодования; и то верно, мало приятного, когда тебя на старости лет вот так прилюдно объявят никчемным. Впрочем, он, несомненно, одряхлел, так что и сам, по-видимому, ничего так не желал, как достойным образом покинуть сей мир, что ему и удалось; причем образом весьма впечатляющим. Едва на склоне показался фонарщик, как почва явственно содрогнулась и через садовый участок промчалась целая ватага детворы, перемахнула забор и скрылась в подворотне через дорогу. Следом появился толстый Карл Юхан; он стал куда толще прежнего, хоть и не таким толстым, как его папаша. Карл Юхан тоже полез было на забор; но тот рухнул прямо на фонарный столб, столб переломился пополам, и газовый фонарь разбился на тысячу осколков.

Теперь оба лежали на земле, и с обоими было кончено. Карл Юхан тоже разбился, но его впоследствии подлатали. Со всех сторон стекалось множество людей, и среди них – моя бабушка со своим котом. Тут подоспел и фонарщик: однако будучи профессионалом, к тому же опытным, благо отработал фонарщиком тридцать шесть с половиной лет кряду, он быстро понял, что не сможет зажечь фонарь этим вечером, – и не зажег.

Цена греха

Это рассказ о юной девушке и о фармацевте в белом жилете.

Она была юная и стройная, она благоухала сосновым бором и вереском, и кожа у нее была золотистая от загара и чуть в веснушках. Такой она осталась в моей памяти. А фармацевт был самым обыкновенным фармацевтом; по воскресеньям он носил белый жилет, а произошла эта история как раз в воскресенье. Она произошла в захолустье, в такой глуши, что там никому, кроме фармацевта, не приходило в голову надевать по воскресеньям белый жилет.

Началось все с того, что одним прекрасным воскресным утром раздался стук в мою дверь, я отворил и увидел на пороге фармацевта в белом жилете.

– Покорнейше прошу извинить за беспокойство, – сказал он и поклонился несколько раз. – Но вчера в ваше отсутствие приходила фрекен Эрика со своими сестрами. Она оставила альбом, чтобы вы и я что-нибудь ей написали. Вот он. Но я, право, не знаю, что и писать… Может быть, вы?..

И он опять несколько раз поклонился.

– Хорошо, я подумаю, – любезно ответил я.

Итак, я взял альбом и написал свой собственный перевод стихотворения «Du bist wie eine Blume»[50] – я всегда к нему прибегаю в подобных случаях. Потом я стал рыться в старых бумагах, надеясь отыскать какие-нибудь случайно уцелевшие школьные стихи, которые подошли бы фармацевту. Наконец мне попались следующие дрянные вирши:

Ты путаешь все мои мысли.

Порою так грустно мне!

Как странно, сегодня ночью

Я видел тебя во сне.

Мы в сумерках шли бок о бок,

Тропинка манила нас.

Слеза на твоих ресницах

Сверкнула, словно алмаз.

Я выпил из глаз твоих слезы,

Губами коснулся щек.

А после от губ твоих алых

Никак оторваться не мог.

Не каждый сон столь прекрасен.

И вот потерял я сон.

И много часов бессонных

Был я в тоску погружен.

Ведь щеки твои лишь взглядом

Украдкою я ласкал.

И губ твоих алых ни разу,

Ни разу не целовал.[51]

Я передал листок со стихотворением фармацевту, сказав, что он может воспользоваться им, как ему заблагорассудится. Он дважды внимательно прочитал его и весь покраснел от восхищения.

– Неужели это вы сами написали? – спросил он в простоте душевной.

– Увы, да, – ответил я.

Он горячо поблагодарил меня, и, когда он уходил, по-моему, у нас обоих мелькнула мысль, что при первом же удобном случае нам следует перейти на ты. Вечером в доме у девушки были гости. Собралась молодежь. Мы пили вишневый морс на увитой хмелем веранде.

Я все смотрел на девушку.

Я ее не узнавал: глаза казались больше, взгляд их тревожней, а губы краснее, чем обычно. И она не могла спокойно сидеть на месте.

Иногда она украдкой взглядывала на меня. Но чаще она смотрела на фармацевта. А фармацевт в тот вечер был похож на петуха.

Потом молодежь пошла поиграть на луг. Мы играли в серсо и в разные другие игры и не заметили, как солнце скрылось за холмом. Стало смеркаться.

Сложив палки и кольца в кучу на траву, мы разошлись группами и парочками, перешептывались, смеялись и болтали, а на землю меж тем медленно опускались сумерки. Вдруг из сумерек появилась та девушка, она взяла меня за руку и увела за сарай с сеном.

– Вы должны мне ответить на один вопрос, – сказала она. – Это правда, что провизор сам сочинил стихи в альбом?

Голос ее дрожал, она старалась не смотреть на меня.

– Да, – ответил я. – Он написал их этой ночью. Я слышал, как он всю ночь ходил по комнате.

Но едва я произнес эти слова, как почувствовал укол в самое сердце, ибо я понял, что грешно так обманывать это прелестное и милое дитя.

«Кто знает, – подумал я, – кто знает: не есть ли это тот самый великий грех, о котором еще в Писании сказано, что нет ему прощения?»

Сумерки сгустились, наступила ночь, и между деревьями молодого леса зажглась первая звезда. Все шли, разбившись на пары.

Но я шел один.

Я не помню теперь, куда забрел в тот вечер. Помню только, что отстал от других и углубился в лес.

Зайдя в самую чащу, я увидел среди темных елей белый ствол березы. У этого белого ствола стояли двое и целовались. И я узнал девушку, что благоухала сосновым бором и вереском. А с ней был фармацевт, самый обыкновенный фармацевт в белом жилете. Он прижал ее к белой березе и целовал.

Он поцеловал ее раз, другой – а на третий я не выдержал и пошел прочь, горько плача.

Осенний дождь

Опять осень, и хмурые дни, и солнце прячется где-то в самом темном уголке Вселенной, чтобы никто не видел, как оно поблекло, и постарело, и устало за это последнее время. Ветер свищет и задувает в оконные щели, и дождь журчит в водосточном желобе, и где-то на улице перед запертой дверью скулит промокшая до костей собака… Пока не догорела первая осенняя охапка дров в нашем камине, я расскажу вам сказку об осеннем дожде.

Вот послушайте.

Настал день, когда милосердному Господу Богу до того осточертела людская испорченность, что решил он в наказание людям сделать их еще хуже. В неизреченном милосердии своем он бы охотнее всего утопил их всех до единого, устроив новый всемирный потоп: он не забыл еще, какое это было приятное зрелище, когда все живое захлебнулось в воде. Но, к сожалению, он как-то в порыве сентиментальности обещал Ною никогда этого больше не делать.

– Послушай, друг мой, – сказал он тогда дьяволу. – Ты, конечно, отнюдь не святой, но иногда тебе приходят недурные идеи, и в случае чего с тобой можно посоветоваться. Люди плохи и не желают исправляться. Моему терпению, – а оно бесконечно, – ныне пришел конец, и я решил наказать людей, сделав их еще хуже. Я, видишь ли, надеюсь, что тогда они истребят друг друга. Мне представляется, что наши интересы – вообще-то совершенно различные – в данном единственном случае могли бы сойтись. Что ты мне посоветуешь?

Дьявол в раздумье прикусил кончик своего хвоста.

– Господи, – ответил он наконец, – мудрость твоя столь же велика, сколь и милосердие твое. Статистика показывает, что наибольшее количество преступлений совершается осенью, когда дни коротки, и небо серое, и земля окутана пеленой дождя и тумана.

Господь Бог долго размышлял над словами дьявола.

– Понимаю, – сказал он наконец. – Совет твой хорош, и я, пожалуй, им воспользуюсь. Смекалки тебе не занимать, но следовало бы найти ей лучшее применение, друг мой.

Дьявол осклабился и завилял хвостом, ибо был польщен и тронут, а затем заковылял к себе домой.

А милосердный Господь Бог решил про себя: «Отныне всегда будет моросить дождь. Тучи навек затянут небо, туман никогда не рассеется, а солнце больше не выглянет. Отныне и во веки веков да будет сумрачно и пасмурно на земле!» И стало так.

Фабриканты зонтов и калош поначалу обрадовались, но вскоре и они перестали улыбаться. Увы, люди не понимают, что для них значит хорошая погода, пока не наступает плохая! Весельчаки становились меланхоликами, а меланхолики теряли рассудок и вешались один за другим или же устраивали молебственные собрания. Вскоре никто уже не ходил на работу, всех одолела нужда. Преступность росла с головокружительной быстротой, тюрьмы были переполнены, а сумасшедших домов хватало теперь только для сохранивших рассудок. Число людей все убывало, а жилища их стояли покинутые и заброшенные. Была введена смертная казнь за самоубийство. Ничто не помогало.

Человечество, в бесчисленных поколениях воспевавшее прекрасную мечту о вечной весне, доживало свой век под серым небом вечной осени.

Опустошение и гибель шествовали по земле. Вымирали целые провинции, города превращались в руины. На площадях выли стаи одичавших собак. А по темным закоулкам бродил от двери к двери колченогий старик и собирал души. И каждый вечер он ковылял обратно к себе с полным мешком за спиной.

Но однажды он не вернулся домой, а направился к вратам царства небесного. У престола Господа Бога старик остановился и, поклонившись, сказал:

– Господи, как ты постарел за последнее время. Оба мы постарели, а все потому, что ужасно скучно стало жить на свете. Ах, Господи, Господи, плохой я дал тебе совет. Те грехи, что любезны мне, требуют хоть немножко солнца – без света они хиреют. Взгляни, ты превратил меня в жалкого старьевщика!

И с этими словами колченогий с такой силой хватил своим грязным мешком по ступенькам престола, что веревка лопнула и души выпорхнули на свободу.

Они были не черные, а серые.

– Это души последних людей, – сказал дьявол. – Я дарю их тебе, Господи. Но если ты пожелаешь вдруг сотворить новый мир – поостерегись пускать их в дело!

Ветер свищет и задувает в оконные щели, и дождь журчит в водосточном желобе. Вот и окончена моя сказка. Кто не понял ее, пусть утешится тем, что завтра будет хорошая погода.

Учитель истории

(На диване в кафе, под вечер.)

Ранние сумерки, зимние сумерки. Валит мокрый снег, льет дождь, и нахохлившиеся черные силуэты один за другим в предвечерней тревожной спешке скользят за мутно-серой витриной кафе, словно некогда в давнюю пору – фантастические фигуры театра теней из детской, движимые туда-сюда невидимой рукой позади вощеной шелковой бумаги.

Вон идет этот. Надо же, до чего постарел.

А вон – тот. Долго ли еще протянет?

А вот и она… Неужто дала себе труд накраситься даже в такой день, как нынче?

Вот мимо прошел мой старенький учитель истории, седой, тщедушный и согбенный. Он, видно, давно уже на пенсии. До чего потрепанный и дряхлый. Увидев, как он движется вдоль окна, с кривыми коленями и согнутой спиной, я ощутил, как мое тело, будто под действием таинственной симпатической магии, норовит сложиться пополам, точно лезвие складного ножа, уходящее в рукоять.

Да, мой старенький учитель истории… Какое глубокое и почтительное благоговение вызвал он у меня, когда я маленьким мальчиком впервые пришел в школу и увидел его красивую и благожелательную седую голову, ибо сед он был уже тогда. А потом – мое изумление и чуть не смехотворное разочарование, когда я перешел в старшие классы, те классы, где он преподавал, и столкнулся с ним напрямую! Ибо не было другого учителя во всей школе, над которым издевались так отчаянно и беззастенчиво.

Как до этого дошло?

Так, надо полагать, обстояло всегда. Вероятно, он с самого начала осознал свою неспособность внушать страх; и взамен решил как можно больше нравиться. Во имя этой цели он стремился делать свои уроки сколько мог забавными и занимательными. Он считай что не проверял домашних заданий, рисовал на доске карикатуры на пап и императоров и разыгрывал в лицах наиболее увлекательные эпизоды мировой истории. В общем, пытался смешить, и ему это удавалось. Его уроки превращались в нескончаемые пароксизмы хохота, но смеялись не его остротам – их понимали немногие; смеялись над его нелепостью. Вместо того чтобы быть нашим наставником, он сделался для нас придворным шутом. В отношении него мы позволяли себе что угодно. В класс приносились немалые запасы репьев, и урок превращался в сражение; учитель умолял, чтобы не кидались хотя бы в него, но тщетно, потому что всего веселее и увлекательнее было кидаться именно в него, особенно если удавалось попасть в голову… А когда однажды стало известно, что наш старый холостяк надумал жениться, то во время большой перемены было сочинено поздравление на убогой латыни с совершенно непристойными советами касательно вступления в супружеский статус и в начале очередного урока истории с невозмутимой серьезностью зачитано первым нашим учеником…

Даже с учителем греческого, глухим и почти слепым, да что там, даже с маленьким нелепым практикантом никто бы не решился на что-либо подобное.

К тому же обстоятельства его складывались неважно и раз за разом приходили неприятного вида личности и навещали его в учительской по частному делу. Теперь постоянным предметом насмешек сделался смертельный испуг старого учителя всякий раз, когда в дверь стучали и школьник, который шел открывать, возвращался с неизбежным известием:

– Учитель, там какой-то господин желает с вами говорить.

И вот в один из дней – о, я помню его, словно он был вчера, тот ноябрьский день вроде нынешнего, с ранними сумерками и снегом и дождем, – в один из дней во время урока истории случилось целых два таких визита, один вскоре после другого. Наше веселье не поддавалось описанию, но учитель явно расстроился. Он пытался пару раз вернуться в обычное свое шутейное настроение, но ему это не удавалось. Становилось скучно, надо было придумать что-нибудь забавное.

Тут наш первый ученик вскочил и, хотя никакого стука никто не слышал, в третий раз вышел из класса и открыл дверь. А в следующий миг возвратился, невозмутимо серьезный:

– Учитель, там какой-то господин желает с вами говорить.

Он повернулся к нам и подмигнул, и мы сразу поняли: это шутка. Первый ученик был светлая голова, никому бы из нас не пришла такая мысль.

– Господи ты боже мой! – воскликнул учитель со слезами в голосе и выскочил в коридор, так что фалды сюртука взметнулись вверх.

Там, разумеется, никого не оказалось.

Вернулся учитель совершенно бледный. Он предпринял было попытку дорассказать начатый анекдот, но голос ему изменил. И бессильно опустившись на свой желтого лака стул с подлокотниками, он заплакал.

У него все пошло прахом, у старика, ему угрожает разорение, а теперь еще и это… Все рухнуло, и ничего не оставалось, кроме как плакать, и он заплакал.

Регистратор

Стало быть, он умер. Что ж, господи, все там будем.

Человек он был тихий и мирный. Занимался своими делами, других не допекал и никогда не занимал денег; впрочем, и нужды в них не имел, ибо получал ренты.

Но имелась у него одна странность.

Я с детских лет прекрасно его помню, с тех самых пор, как он бывал в гостях у нас дома на семейных праздниках. Он служил регистратором по одному ведомству. Лет ему было под пятьдесят, маленький изящный и серьезный человек; серьезнее, пожалуй, и не найдешь. Он имел обыкновение семенить туда-сюда по курительной комнате, заложив одну руку за полу сюртука, а другую за спину с отрешенной миной неисправимого остроумца; на самом деле он был еще и безнадежный ипохондрик. Время от времени он вставлял словцо в разговор, касался ли тот политики, продвижения по службе или непристойных анекдотов. И всегда к месту, при том что казалось, будто он глубоко погружен в собственные мысли; однако пить он почти не пил, да и не курил.

Изредка, впрочем, случалось, что он оказывался совсем в другом расположении духа.

Тогда он становился поистине душой общества.

Как-то, когда у нас на Рождество собрались гости, мы, дети, вовсю веселились наверху у себя в комнате, где могли играть в свои игры и шуметь сколько душе угодно. Регистратор, который в тот вечер более обыкновенного жаловался на неотвязную головную боль, сбежал из курительной к нам и уселся в уголке, тихо и неподвижно, обхватив голову руками и глядя на нас и наши игры. Напоминал он в тот момент болезненного ребенка-старичка, с проседью и бородой – он носил бородку à la Наполеон III, – чужой и детям, и взрослым. Когда нас наконец позвали к ужину, возникла идея выступить туда колонной. Длинной вереницей мы прошествовали в столовую, раскрасневшиеся и разгоряченные; я шагал в главе строя, как самый рослый. Спустившись, мы были встречены безудержной веселостью. Я оглянулся, заподозрив, что наш марш-бросок сам по себе вряд ли мог вызвать подобную бурю восторга. Того, что я увидел, мне не забыть никогда. Следом за нами, замыкая строй, прыгал на корточках маленький регистратор. Прыгал он поистине превосходно; очки подскакивали вверх-вниз на его горбатом носу, слишком большом для такого крохотного человечка. В первый миг я похолодел; я не понимал, как можно над этим смеяться, но неожиданно засмеялся сам. Увидев, какой восторг вызвала его затея, – в особенности хохотала его супруга, так, что живот у нее трясся, – регистратор продолжил прыгать; он сделал таким манером еще два оборота вокруг стола в полном одиночестве.

Взгляд мой невольно искал его сына, такого же пятнадцатилетнего подростка, как я. Он ушел и стоял в тени в дальнем углу.

Закончив скакать на корточках, регистратор заговорил с моим отцом о своем дяде по матери, члене верховного суда, о котором газеты писали, будто бы по слухам его собираются пригласить в совет министров.

Шут

Вчера на улице мелькнуло знакомое лицо. Бледное и подернутое усталостью, но с чертами отчетливыми и резко очерченными.

Имени его я не знал. Я был уверен, что когда-то его видел, возможно много лет назад, но не мог припомнить, ни когда, ни при каких обстоятельствах. Лицо это пробудило мой интерес, однако я, не в силах объяснить, чем именно, принялся перелопачивать воспоминания в кладовых моей памяти, ища зацепку, но все без толку.

Вечером я был в театре. И там, к собственному изумлению, увидел его на сцене, в одной из второстепенных ролей. Он был лишь слегка загримирован, я тотчас его узнал и бросился искать имя в программке. И нашел, но оно было мне незнакомо. Я следил за его игрой с напряженным интересом. Он представлял несчастного, глупого и нелепого слугу, над которым все потешались. Роль была не менее жалкая, чем вся пьеса, играл он заученно и шаблонно; но иногда в интонациях его голоса прорывались горечь и пронзительность, ролью не предусмотренные.

Они звучали у меня в ушах, эти интонации, даже и поздней ночью, когда я расхаживал туда-сюда по своей комнате. Они-то и помогли мне вытащить из памяти картину, к которой он принадлежал. Оказывается, мы с ним вместе учились; только он был много моложе меня. Я уже оканчивал школу, а он ходил в один из начальных классов.

В свой последний учебный год я стоял как-то у окна под конец большой перемены. Перемены эти внушали мне особого рода сплин; я не знал, куда себя девать. Понимал, что дома к уроку так и не подготовился, но не имел сил заставить себя заглянуть в учебник хотя бы на перемене. Легкая тревога в связи с предстоящим уроком заглушалась куда большей – перед жизнью, гвоздящим предчувствием, что дни впереди окажутся такими же пустыми и бессмысленными, как те, что уже позади…

Я расхаживал взад и вперед, сунув руки в карманы куртки, ничем не способный заняться, только время от времени останавливался у распахнутого окна. Внимание мое привлекла странная сцена, происходившая во дворе под самым окном. Парнишка из начального класса, десяти или одиннадцати лет, лежал на спине, окруженный толпой других школьников. Лица их, по крайней мере многих, имели выражение злого любопытства, которого детям и людям необразованным недостает ума спрятать. Невысокий плечистый мальчик с выпирающими скулами, выглядевший очень сильным для своих лет, стоял внутри круга с хворостиной в руке.

– Ты мой раб, – сказал он парнишке на земле, – верно? Говори: «Я твой раб!»

– Я твой раб, – ответил ребенок без колебаний; чувствовалось, что говорит он это не в первый раз.

– Встань, – приказал тот, другой.

Парнишка поднялся.

– А покажи нам Б., как он заходит в класс.

Б. звали учителя, ходившего на костылях. Парнишка сделал два-три шага перед кругом, который разомкнулся, освобождая место; потом вернулся на импровизированную сцену и изобразил при помощи рук и ног движения человека на костылях. Сделал он это отменно; иллюзия была полная, и зрители ликовали, но маленький актер оставался серьезен. У него было бледное личико и черная одежда, видимо, недавно он потерял отца или мать.

– Засмейся! – скомандовал тот, другой, прищелкнув хворостиной, которую держал в руке.

Парнишка попытался выполнить приказ, но это оказалось непросто. Смеялся он принужденно, покуда очень скоро не сумел досмеяться до настоящего, совершенно натурального смеха, и тут он повернулся к своему «хозяину», словно смеялся для него одного. Но тому уже не терпелось, чтобы его раб показал новые кунштюки.

– Скажи: «Мой папаша поганая скотина».

Парнишка обвел свое окружение беспомощным взглядом. Но не увидев ни в одном из лиц желания прийти на помощь, – напротив, все застыли в напряженном предвкушении чего-то по-настоящему смешного, – произнес так тихо, как только посмел:

– Мой папаша поганая скотина.

Ликованию не было предела.

– Засмейся! Заплачь!

Мальчик изобразил и плач, но душевное движение, которое ему велено было разыграть, овладело им по-настоящему. Плач подступил к горлу, и он заплакал подлинными слезами.

– Отстань от него, – сказал парень постарше, – он и правда плачет.

Тут прозвенел звонок.

Несколькими днями позже парнишка промчался мимо меня по дороге из школы. Я заметил, что куртка у него разорвана сзади по шву.

– Постой, – сказал я ему, – у тебя куртка сзади порвалась.

– Нет, – сказал он, – не порвалась, это они ее распороли, перочинным ножом.

– А книгу – это они тебе запачкали? – спросил я.

– Да, бросили в сточную канаву.

– Почему они тебя обижают?

– Не знаю. Они сильнее меня.

То есть иной причины он не знал. Но она ведь не была единственной; в нем самом наверняка было что-то, что их раздражало. Я видел по нему, что он не такой, как все. Всякое исключение, всякая неординарность неизменно раздражает детей и чернь. За любую странность учитель накажет школьника с доброжелательным наставлением или с сухим и едким стариковским ехидством; а от однокашников ему достанутся пинки, тумаки и расквашенный нос, разрезанная куртка, фуражка, предусмотрительно сунутая под водосточную трубу, и красивая книжка, брошенная в сточную канаву.

Так, значит, теперь он актер; в сущности, это было предопределено. Теперь он говорит со сцены перед широкой публикой. Удивлюсь, если однажды он не прославится; по-моему, у него есть дарование. И тогда он, возможно, со временем превратит исключение в парадигму, в которую старательно впишутся другие, подобно скромным правильным глаголам.

Кошмарный сон

Снился мне нынче сон.

Бесконечная анфилада комнат; высокие комнаты, безмолвные комнаты. Повсюду пусто и безлюдно, – толстый слой пыли на мебели и деревянной обшивке стен, – нелепые старинные гравюры на стенах. Глухая тишина, тихо, как бывает при потере слуха; я вслушиваюсь, тщетно пытаясь уловить хоть звук окрест. Тут все до того позабытое, до того заброшенное: мне представляется некий чрезвычайно богатый человек, владеющий столькими усадьбами и замками, что об этой квартире попросту позабыл. К тому же мог состариться и ослабеть памятью… Но я-то, зачем здесь я и как я сюда попал? Это я позабыл. А мне как раз надо сделать в городе что-то важное, даром что я не помню, что именно… И странный, желтоватый полусвет. Утро давно в разгаре, разве может быть так сумрачно?

Этот сумрак внушает мне страх.

Я всматриваюсь, чтобы разглядеть предметы в квартире: пытаюсь ее узнать. Видимо, я здесь бывал, причем много раз, и, по идее, должен чувствовать себя как дома; но я не в силах добраться до этой памяти. Ощущение сродни тому, как если пытаешься вспомнить имя, термин, выражение, которое словно бы много раз уже произносил; кажется, вот оно, крутится на языке, но на ум не приходит.

Ряды застывших стульев с высокими спинками. В полумраке скалится старинное пианино. Я подхожу, чтобы взять аккорд; но не извлекаю из струн ни звука, а клавиши покрыты толстым слоем пыли. На пианино стоит старая пыльная шляпа-цилиндр. Какая нелепость: на дне шляпы – мои инициалы. Я приглядываюсь. Это же моя собственная шляпа, та самая, которую я на днях купил на Фредсгатан; как она попала сюда и почему сделалась такая старая? К тому же и немодная. Тулья сужается кверху, и такие допотопные, нелепые широкие поля!

Я, кажется, заплакал бы, если бы смог.

Но тише… Кто-то вдалеке выкрикнул мое имя.

Я следую дальше. Неужто им нет конца, этим комнатам, неужели так никогда и не дойти до последней, неужели отсюда нет выхода?

И снова меня окликают. На сей раз откуда-то рядом, как будто из этой же квартиры. Надо спешить, надо бежать; но ноги так отяжелели, что я едва плетусь.

Должно быть, это самая дальняя комната. Круглая или восьмиугольная, и она в башне. Но выхода из нее нет. Стало быть, назад – тем же путем, через все эти пустые комнаты.

Третий раз выкрикнули мое имя!

Кто это кричит, кто кричит? Это вон там, в углу, в самой глубине сумрака. Широкая кровать с тяжелыми занавесями. Старый человек с желтым, точно воск, лицом лежит и таращит на меня огромные пустые глаза, блестящие, как стекло… как стекло…

Почему этот старик лежит здесь – такой одинокий и такой заброшенный? Почему этот старик лежит…

Я чувствую, как каменеют руки и ноги, меня точно парализовало. Я не смею отойти. Даже не могу отпустить занавесь, которую только что отвел в сторону левою рукою.

Я же молод, а он стар. Я – это я, а он – это он. И все равно это я.

Человек в постели – все-таки я. Это я.

И целую вечность я стоял, точно пригвожденный, и смотрел на себя самого.

Дальше – открытое пространство.

Туманный пейзаж с бледно-зелеными полями, посевы на которых колышутся словно сами собой, поскольку я не чувствую ни дуновения ветерка; кругом тихо, как ночью.

Я шел и жевал травинку и ни о чем не думал. Дорога, белая и узкая, петляла между полей. Посевы по обеим сторонам высились в человеческий рост.

Вдруг я услышал, как где-то рядом кто-то жалобно скулит и стонет. Я продолжал идти, отчасти из страха, отчасти из равнодушия, пытаясь внушить себе, что ничего не слышал, что это какое-то недоразумение.

Но стоны стали громче, теперь они звучали совсем рядом. Дальше идти я не смог. Ноги отказывались меня нести. Было предчувствие, что меня ожидает некий мучительный эпизод, который я к тому же когда-то давным-давно уже пережил.

Я раздвинул посевы. На земле лежал старик и со стоном метался туда-сюда. Я не узнавал его, не припоминал, чтобы видел его раньше. Подхватив его под мышки, я помог бедняге сесть. Мгновение он сидел в моих объятиях, уронив голову и с застывшим взглядом; потом вдруг закричал – пронзительно, страшно, – вывернулся у меня из рук и упал на землю, тяжелый и жесткий, как бревно.

Я огляделся и с изумлением увидел, что я не один; вокруг стояло множество людей, и они смеялись надо мною. Полный пожилой господин, такой доброжелательный и уютный с виду, рухнул на колени и хохотал так, что лицо его сделалось огненно-красным.

Я пришел в изумление и ярость. Непонятно, над чем они смеются. Тут я нечаянно бросил взгляд на мертвого с его блестящими, как стекло, глазами, равнодушно уставленными в пространство.

То был я – я – я.

Убить

Сказано: «Не убий!»

Все мы, разумеется, понимаем, что порой убивать приходится. Но пожалуй, в этих древних словах что-то есть. Несмотря на слой пыли, успевший за годы непрерывных жизненных баталий нарасти на моей совести, порой я с содроганием припоминаю совершенные мною убийства. Не все. Некоторые правда были неизбежны, и о них я не сожалею.

Но среди тех, кого я убил по злобе или прихоти, прежде других мне вспоминаются птенец, паук и лиса.

В большинстве своем дети злы. В детстве я водился с мальчишкой еще более злым, чем я. Он научил меня стрелять из рогатки. В летние каникулы мы каждый день брали рогатки и отправлялись в лес, и не могли пропустить ни одной пташки, щебечущей на ветке, не вставив камень в рогатку и не выстрелив. Но почти никогда не попадали. Птицы, как и прочие существа, усвоили, что с человеком следует быть настороже, и прежде, чем мы успевали прицелиться, исчезали, превратившись в точку посреди синевы. Эти вечные неудачи так дико нас озлобили, что под конец мы уже считали делом чести убить птицу во что бы то ни стало.

Однажды случилось так, – причем не в лесу, а в углу сада, окружавшего дачу, где мы в то лето жили, – что мы обнаружили в кустах маленького птенчика, который еще не выучился летать и только перепрыгивал с ветки на ветку. Ни секунды не задумываясь, мы подкрались как можно ближе и выстрелили из рогаток. Птенец упал на землю, но он был еще жив. Он лежал в траве, разинув клювик, в котором двигался язычок. И глаза его были еще живые. Мы стояли растерянные, пунцовые от смущения, и смотрели друг на друга. Что же делать? Убить его? А дальше? На что нам мертвая птичка?

– Он вот-вот сам сдохнет, – сказал мой товарищ.

– Да, – ответил я. – Долго ему не протянуть.

Мы чувствовали, что ни один из нас не осмелится притронуться к птенцу.

Солнце не зашло за тучу, и птицы по-прежнему распевали в саду. Но мы двинулись прочь – крадучись, не глядя друг на друга, и больше не играли в том углу сада.

Почему я убил паука? Ведь не по злобе, а чисто импульсивно, оттого, что он меня напугал.

Это было в Гамбурге. Я сидел один в гостиничном номере и читал книгу. На белые страницы падал холодный и белый электрический свет. Я зажег все лампы накаливания в номере. Было совершенно тихо, если не считать звука маятниковых часов, тикающих на фризе кафельной печи, и шороха переворачиваемых мною страниц. Стоял туманный осенний день, и все нездоровые городские испарения теснились в номере и отравляли мне настроение. Я то и дело подымал взгляд от книги и смотрел в окно: мертвый туманный Альстер, газовые факелы у моста Ломбардбрюкке…

Вдруг я почувствовал, как что-то коснулось моей руки. Это был огромный паук, толстый и волосатый, он переполз через мою ладонь на книгу, которую я читал. Увидев, что я на него смотрю, он устремился прочь. Я соскочил со стула и отбросил книгу подальше, бледный от ужаса. Но паук уже успел сбежать по моей ноге на пол; словно клубок ниток, он покатился через весь номер, стремительно, словно от огня. Надо его убить, это казалось требованием элементарной самозащиты. Я поднял книгу с пола, швырнул в паука и раздавил его.

Как же так, ведь старинное суеверие запрещает убивать пауков?

Притронуться к книге я не посмел. И с тех пор никогда ее не читал.

Нужно увидеть живого человека… Я подошел к двери и вызвал кельнера.

Когда тот пришел, я в изумлении уставился на него, прежде чем сумел сымпровизировать:

– Принесите мне виски.

Лису я убил потому, что в руках у меня при встрече с ней было ружье. Мне казалось очевидным, что, если я повстречаю в лесу лисицу и в руках у меня окажется ружье, ее следует убить.

Случилось это зимой. Снег шел каждый день, и каждый день я отправлялся в лес со старым ружьишком и с черным пуделем по имени Густав. Я не охотился. Лишь изредка прицеливался и палил по еловым шишкам, чтобы развлечься самому и порадовать Густава, который при каждом выстреле подскакивал от грохота и заливался восторженным лаем. Звук его не пугал: пес еще не понял, что ружье – орудие убийства.

Однажды, когда уже смеркалось, я повстречал лисичку. Она успела наведаться в деревню по своим делам и теперь возвращалась с пестрой курицей в пасти. Я стоял за можжевельником, а она бежала мимо и меня не видела. Я нажал на спуск и выстрелил. Почему? Так положено.

Лиса пробежала еще несколько шагов, как будто ничего не произошло. Потом замерла и выпустила курицу. И со слабым, робким стоном вытянулась на снегу и испустила дух. Густав, черный пудель, еще почти щенок, в неистовом восторге бросился к ней, радостно лая, и игриво прихватил ее зубами за ухо. Но в следующий миг понял, что неведомый зверь мертв. Неописуемый испуг и растерянность мелькнули в черных блестящих глазах. В следующий миг он прижался ко мне, опустив хвост, и тихонько заскулил.

Я оставил лису лежать и отправился домой, поскольку замерз.

На другой день я шел той же тропинкой – это была моя излюбленная дорога. Я шагал по тропке и насвистывал и думать забыл о том, что случилось накануне. Но вдруг вздрогнул и замер: на земле у моих ног лежала мертвая лиса. Ворóны уже расклевали налитый кровью обращенный кверху глаз.

Мгновение я стоял и смотрел на лису, слушая звук, с которым две ветки трутся друг о друга под ветром.

– Живая лиса красивее мертвой, – сказал я себе.

И впредь выбирал другие дороги.

Ничейный пес

Человек умер, и когда его не стало, о черном псе никто больше не заботился. Пес горевал по человеку долго и отчаянно. Однако не лег умирать к нему на могилу, возможно, потому, что не знал, где она, а возможно, и потому, что, в сущности был молодым и веселым псом, полагавшим, что между ним и жизнью еще не все вопросы решены.

Собаки бывают двух родов: те, у которых есть хозяин, и те, у которых никого нет. Внешне эта разница не так и заметна: ничейный пес может быть толст, как и любой другой, а зачастую и толще. Нет, она состоит в другом. Человек для собаки – безначальность, провидение. Господин, которому повинуются, за которым следуют, на которого уповают: смысл, собственно говоря, песьей жизни. Пес вовсе не думает о своем хозяине всякую минуту на дню, и вовсе не всегда следует за ним по пятам; нет, он зачастую бегает сам по себе с деловитым видом и обнюхивает углы домов, и завязывает отношения с себе подобными, и ухватывает косточку, ежели приведется, и заботится о многом; но едва хозяин свистнет ему, как все это покидает собачий мозг быстрее, нежели торгующие покинули храм под ударами бича; ибо ведает пес, что так дóлжно. И забывает он про углы свои, и про косточку свою, и про товарищей своих, и мчится к господину.

Пес, чей господин умер неведомо как и был похоронен неведомо где, долго о нем горевал; но с течением дней, в ходе которых не происходило ничего, что могло бы напомнить о хозяине, стал его забывать. С улицы, где жил господин, исчез запах его следов. Кувыркаясь в траве с приятелем, пес порой слышал, как в воздух вонзается свист, и приятеля тотчас сдувало точно ветром. Тогда пес навострял уши, но ни один свист не напоминал хозяйского. Пес позабыл и само то время, когда он не допускал и мысли, чтобы собака не имела господина. Он стал, что называется, псом, знававшим лучшие дни, правда, лишь в отношении внутреннем, ибо внешне у него все шло более или менее неплохо. Он жил, как живут собаки: порой таскал вкусное с рыночного прилавка, порой бывал бит, крутил романы и укладывался спать, когда уставал. Он завел друзей и недругов. Как-то он крепко оттрепал пса слабее себя, а в другой раз ему задал изрядную трепку пес сильнее его. Рано утром можно было наблюдать, как он выбегает с улицы, где прежде жил хозяин и где пес обретался в силу привычки. Вот он бежит прямо вперед с таким видом, точно его ожидает важное дело; походя обнюхивает встречную собаку, но не останавливается закрепить знакомство; затем набирает скорость, но вдруг усаживается и яростно чешет себя за ухом. А в следующий миг вскакивает и мчится через дорогу, чтобы загнать в подвальное окошко рыжего кота, откуда, вновь состроив деловитую мину, продолжает свой путь и скрывается за углом.

Так проходил его день, и год вплотную следовал за годом; пес и сам не заметил, как состарился.

Настал хмурый вечер. Было сыро и холодно, то и дело начинался ливень. Старый пес целый день прослонялся по городу и брел теперь назад по улице, чуть прихрамывая; то и дело он останавливался, встряхивая свою черную шкуру, подернутую с годами сединой по голове и шее. Брел он, привычно принюхиваясь то вправо, то влево; вот он нырнул в подворотню и вернулся в обществе другой собаки. В следующий миг появилась и третья. Собаки были молодые и веселые, им хотелось склонить его к игре; но пес был не в том настроении, и к тому же хлынул ливень. Тут воздух прорезало свистом, долгим и пронзительным. Старый пес глянул на молодых собак, но те даже не встрепенулись; свистевший не был господином ни одной из них. Пес навострил уши; ему сделалось не по себе. Снова свист, и пес метнулся в растерянности сперва в одну сторону, потом в другую. Это свистит господин, мне надо за ним! Тут кто-то свистнул в третий раз, так же гулко и пронзительно. Где же ты, где, в какой стороне? Как мог я разлучиться с моим господином, и когда – вчера, или позавчера, или, быть может, немного раньше? Как он выглядел, мой господин, и как он пахнул, и где он, где он? Пес бегал туда-сюда и обнюхивал каждого встречного, но среди них не было его господина, и никто не желал им быть. Тогда он повернулся и побежал прочь; на повороте он остановился и посмотрел по сторонам. Господина его нигде не было. Тогда он припустил во весь опор обратно; грязь облепила его, и дождь стекал по шерсти. На каждом углу он останавливался, но господина не было нигде. Тогда он сел на перекрестке, задрал к небу мохнатую голову и завыл.

Слышал ли ты, видел ли ты такого ничейного пса, как он тянет шею к небу и воет, воет? Другие собаки потихоньку пятятся назад, поджав хвосты, не в силах ни помочь, ни утешить.

Послесловие

«Моей жизни присущ удивительный цвет…»

«Любовь к истине и языковое мастерство были свойственны ему в равной степени» – такие слова выбиты на памятном жетоне Шведской академии, выпущенном в честь Яльмара Сёдерберга в 1950 году. Под ними изображен один из символов Стокгольма – фонтан в саду Кунгстрегорден: ведь Сёдерберг остался в литературе не только как бескомпромиссный рационалист и грустный скептик, суровый реалист и тончайший поэт, но и как преданный певец шведской столицы.

Для шведов он и сегодня такой же популярный и читаемый классик, как, например, Сельма Лагерлёф или Август Стриндберг. Во всяком случае, дух мегаполиса он передал ничуть не хуже своего старшего современника. Персонажи Сёдерберга – непременно обитатели столичных кварталов. Даже ближние острова Стокгольмского архипелага кое-кому из его героев вроде доктора Тюко Габриэля Гласа представляются чуждой и отталкивающей средой.

«Он единственный из ярких писателей начала ХХ века, – замечает о Яльмаре Сёдерберге известный критик и литературовед Йоран Хэгг в своей «Истории шведской литературы» (1999), – предпочел писать о современности. Вот почему наш образ Швеции начала века в значительной мере принадлежит ему».

Русскому читателю шведский классик известен давно. Практически все его произведения, вышедшие до 1917 года, были переведены и изданы в дореволюционной России. В частности, роман «Доктор Глас» уже через год после публикации на родине частями выходил в журнале «Вестник иностранной литературы» под названием «Доктор Глааз»[52]. Публиковались и переводы отдельных новелл. В 1910 году в московском Малом театре режиссером Сергеем Васильевичем Айдаровым была поставлена одна из лучших в истории шведской драмы пьеса «Гертруда» (1906–1907), шедшая под названием «Amor – Omnia. Любовь – все». (Другой ее перевод, с сохраненным оригинальным названием, был выполнен в 1908 году Юргисом Балтрушайтисом.)

В последние десятилетия интерес к творчеству шведского писателя вырос в том числе и в англоязычном мире. Предисловие к переизданному в 2002 году на английском языке роману «Доктор Глас» написала выдающаяся канадская писательница Маргарет Этвуд.

* * *

Яльмар Эмиль Фредрик Сёдерберг, стокгольмец и по отцу, и по матери, родился 2 июля 1869 года в семье обеспеченного чиновника, вырос в буржуазном районе Эстермальм, окончил одну из лучших столичных гимназий Норра-Латин, затем приобщился к наукам в Упсальском университете, впрочем, диплома так и не получил. Учеба, как в гимназии, так и в Упсале, нагоняла на него скуку. Он предпочел начать работать и поступил на службу таможенным чиновником, но вскоре началась его карьера журналиста, а также литературного критика и фельетониста, – довольно типичный путь для писателя. К моменту выхода в 1895 году дебютного романа «Заблуждения» Сёдерберг – уже очень известный и уважаемый литературный критик, публикующийся в крупнейших шведских газетах. Уже в «Заблуждениях» проявляется узнаваемая техника Сёдерберга: его пастельный городской пейзаж, краски которого меняются в зависимости от времени суток и года и от особенностей освещения. Начиная с этого романа можно говорить о так называемой фланерской перспективе. Фланер – тип героя, распространенный в литературе второй половины XIX – начала ХХ века. Это городской житель, неспешно бродящий по улицам и с разной степенью любопытства и вовлеченности наблюдающий ее перипетии и драмы. На феномен фланерства в культуре модерна в целом и в литературе в частности обратил внимание выдающийся немецкий философ и культуролог Вальтер Беньямин. Анализируя один из текстов так любимого Сёдербергом Бодлера, он определяет фланера как гуляющего горожанина, заинтригованного драмами городской жизни, ценителя ее тайн и удовольствий (к слову, Бодлера с удовольствием цитирует и упомянутый доктор Глас).

Студент Тумас Вебер, главный герой «Заблуждений», вполне подходит под определение фланера. Ведь фланер – это непременно горожанин и непременно со средствами. Тумасу чуть больше двадцати, он сын профессора и живет вполне безбедно: бродит по столичным улицам, лавкам и солидным гостиным, приглядывается, размышляет и походя совращает то барышню из приличного семейства, то продавщицу из перчаточного магазина. За этот роман некоторые современники называли Сёдерберга развратителем молодежи: в «Заблуждениях» в самом деле имеются довольно откровенные сцены. Правды ради, Тумаса Вебера и сегодня едва ли можно назвать примером для юношества.

Уже в «Заблуждениях» проявляется узнаваемая техника Сёдерберга: его пастельный городской пейзаж, краски которого меняются в зависимости от времени суток и года и от особенностей освещения. Это позволяет не только передать характерную атмосферу стокгольмских улиц, но и показать их внимательными глазами словно бы бесцельно бродящего по ним шведского фланера.

Присутствует в романе и фирменный сёдерберговский афористичный сарказм, с которым автор говорит о двойной морали в целом и запретной любви в частности, последствия которой так разнятся для женщин разного социального статуса.

Претензии по поводу безнравственности вызвала и следующая книга писателя – «Юность Мартина Бирка», во многом автобиографическая. Маргарет Этвуд замечает, что Ингмар Бергман, должно быть, внимательно читал Сёдерберга. И в самом деле, то, как показано детство Фанни и Александра в родительском доме вплоть до катастрофы – смерти отца, – своей нежной атмосферой утраченного рая удивительно напоминает детство Мартина Бирка и его сестры Марии.

Литературными предшественниками Мартина Бирка можно назвать не только главных героев «Красной комнаты» Стриндберга или «Счастливчика Пера» Понтоппидана, но также Жоржа Дюруа, главного героя мопассановского «Милого друга». Мопассана Сёдерберг ценил и перевел немало его вещей.

Переводам писатель уделял едва ли не больше времени, чем собственным произведениям. Он познакомил шведских современников и с другими прославленными французами – уже упоминавшимся Шарлем Бодлером, Анатолем Франсом и Альфредом де Мюссе. Кроме того, Сёдерберг переводил с немецкого Гейне и Ведекинда, а с датского – Лудвига Хольберга и Йенса Петера Якобсена. По мнению критиков, переводы его и сегодня остаются образцовыми.

* * *

За несколько лет до «Юности Мартина Бирка» Сёдерберг создает произведение, которое обеспечило ему особенное место в истории шведской литературы. И это не роман. В 1898 году выходит сборник из двадцати прозаических миниатюр, которые в предлагаемом издании названы «Новеллеттки». Их предтечей можно считать фельетоны, которые автор публиковал на страницах газеты «Свенска дагбладет». Оригинальное, французско-шведское название Historietter – неологизм, изобретенный автором, – можно перевести как «маленькие истории» или «анекдоты», в общем, нечто короткое по форме и заведомо легковесное по содержанию. Однако Сёдерберг описывает обычные житейские ситуации хотя и предельно лаконично, словно недоговаривая, но с такой эмоциональной силой, что читатель невольно ищет в них чего-то большего. Эта модернистская литературная форма, одним из создателей которой был Шарль Бодлер с его «Стихотворениями в прозе», соединяющая в себе реализм и поэзию, глубину философского эссе и элементы абсурда, обретет в ХХ веке новую жизнь: ее подхватят и разовьют многие авторы ХХ века, от испанца Мигеля де Унамуно до шведа Артура Лундквиста.

В этой книге цикл впервые публикуется полностью. Отдельные его миниатюры выходили и до революции, и в СССР, однако большая часть до сих пор не переводилась. Издательству показалось интересным соединить их под одной обложкой с романом «Доктор Глас», с которым они во многом перекликаются и стилистически, и символически, и сюжетно.

Открывает цикл программный «Рисунок тушью». Зарисовка по форме, новеллеттка содержит, разумеется, социальные отсылки (незавидная доля девушек из бедного сословия, привыкших к неуважению и пошлому заигрыванию со стороны мужчин, которое принимают как должное, поскольку иного и не видели). Однако идея в этой крошечной миниатюре та же, что и в названии всего сборника: в жизни – или в предлагаемом ее изображении – не кроется никакого особенного смысла, помимо очевидного, и не стоит его искать. Верить этому или обижаться на автора за обман, подобно простодушной героине, – выбор за читателем.

Один из самых знаменитых рассказов цикла – «Шуба». В центре этой хрестоматийной миниатюры – классический любовный треугольник, а сюжетообразующая роль отводится предмету гардероба, который и во времена Сёдерберга далеко не все жители Стокгольма могли себе позволить. (Мотив отсутствия шубы зимой как важный социальный маркер появляется в произведениях писателя неоднократно, в том числе и в другой новеллеттке – «Правдивая история».) Действие «Шубы» разворачивается накануне сочельника, что как бы встраивает ее в европейскую традицию рождественских историй. Но Сёдерберг не был бы собой, если бы иронически не вывернул традиционную сентиментальную форму наизнанку. Несчастный главный герой, тяжко больной доктор Хенк, все же получает положенный на Рождество волшебный подарок судьбы и надевает великолепную шубу, и та правда приносит ему краткое мгновение счастья, да только анекдотического свойства: благодаря шубе жена принимает доктора за любовника и дарит ему минутную ласку, пока не понимает, что обозналась.

«Шубу» сравнивали в том числе с «Шинелью» Гоголя, хотя, если говорить о русской классике, то сёдерберговский грустный анекдот по своему посылу, пожалуй, куда ближе к рассказам Чехова. Всех троих, впрочем, сближает интерес к существованию (как правило, весьма жалкому) «маленького человека» в большом городе.

Миниатюры весьма разнообразны по сюжету, стилю и настроению. Это и притча, и этюд, и публицистический очерк, и анекдот, и реалистический рассказ, и даже сказка в духе Х. К. Андерсена. Две новеллеттки – как бы записи снов, то ли реальных, то ли придуманных, – «Сон о вечности» и «Кошмарный сон». Дитя своего времени, – эпохи, когда рождалось учение Зигмунда Фрейда, – Яльмар Сёдерберг не мог не ощутить всеобщего интереса к теме подсознательного. Однако у Сёдерберга даже реальность порой напоминает сон – то нелепый, то страшный, то комический. Сновидение для писателя – прием, способ заострить образ, усилить и углубить мысль, обобщить происходящее. Так, в написанном следом за «Новеллеттками» романе «Доктор Глас» заглавный герой еще не вполне сознает, что хочет убить пастора, однако во сне отчетливо видит сценарий будущего преступления. А другой его сон, о «темных цветах», полный чувственности и поэзии, мог бы с легкостью стать двадцать первой новеллетткой. Собственно, все новеллеттки – в каком-то смысле сны о жизни: непоследовательные, бросающие вызов здравому смыслу и полные подспудного экзистенциального ужаса.

Разумеется, присутствует в них и рациональное начало, и скепсис по отношению к социуму с его институтами – школой, церковью, судом, браком и общественным мнением. Да и к человеческой природе в целом, беспощадной и иррациональной. Образ школы – жестокой, ломающей человека, – впервые намеченный в «Юности Мартина Бирка», появляется и в «Новеллеттках» («Учитель истории» и «Шут»). Сёдерберг спорит с церковью и ее догмами («Осенний дождь»), иронизирует над двуличием ее служителей в частности («Таинство причастия») и демагогией вообще («Отец церкви Папиниан»). Страшная в своем натурализме «Жена трубочиста», как и «Убить», исполнены сарказма в адрес человека как такового, малодушно лгущего себе и другим, будто он добр и сострадателен. А странный «Артишок» с абсурдистскими застольными разговорами про привкус синильной кислоты отчетливо отсылает к роману «Доктор Глас».

Завершает сборник пронзительная миниатюра «Ничейный пес», в которой автор аллегорически трактует важнейший тезис своей эпохи – «Бог умер», – рассуждая о мучительности безверия и бессмысленности поиска веры.

* * *

Несомненно, опубликованный в 1905 году роман «Доктор Глас» стал самым известным и одним из важнейших в творчестве Сёдерберга. По замечанию Маргарет Этвуд, будь книга написана несколькими десятилетиями ранее, ее бы не напечатали; а несколькими десятилетиями позже провозгласили бы образцовым романом в жанре «потока сознания». Действительно, с точки зрения формы – а это дневник, который главный герой ведет на протяжении нескольких месяцев, – перед нами крайне субъективное повествование от первого лица, позволяющее создать многослойный и глубокий портрет героя. Описываемые драматические события происходят сначала в голове молодого стокгольмского врача, а затем уже воплощаются в реальности. Отчасти благодаря этой оригинальной композиции произведение и стало таким значимым для истории шведского романа.

Итак, перед нами Тюко Габриэль Глас, ему около тридцати, он – интеллектуал, эстет и вполне успешен как врач, однако печален, меланхоличен и созерцателен. Он – очередной сёдерберговский фланер-наблюдатель, влюбленный в Стокгольм и неохотно покидающий центр города. Это неочевидно для русского читателя, однако расстояния между жильем Гласа (с окнами, выходящими на кладбище церкви Святой Клары и могилу великого Бельмана), набережной Стрёммена, где герой выпивает с друзьями в ресторанчике, и павильоном минеральных вод, где происходит убийство, ничего не стоит пройти пешком. Мы следим за тем, как доктор описывает в дневнике свои встречи с пациентами, прогулки по улицам и посещение ресторанов, свои грустные ночные размышления у открытого окна. Авторская манера вплетать сюжет в сезонные изменения природы отточена здесь филигранно. Первая запись сделана Гласом в жаркой середине июня, близится любимейший шведами праздник середины лета, он же Иванов день: именно накануне Мидсоммара в голове Гласа зарождается решимость помочь своей пациентке Хельге Грегориус. В конце лета, 22 августа, он осуществляет свой замысел – в удобный момент убивает ее мужа, пастора Грегориуса, заранее заготовленной пилюлей с цианистым калием. Но день становится короче, и вместе с пасмурной осенью приходит понимание того, что содеянное не принесло ни удовлетворения, ни счастья – ни Гласу, ни той, которой он хотел помочь. Последняя запись от 7 октября – об ожидании снега, то есть замирании, если не умирании природы: «Скоро и вправду пойдет снег. Уж запахло им в воздухе. И хорошо, что пойдет. И пусть идет. Пусть сыплется».

Чувственная любовь – ведущий мотив творчества Сёдерберга, причем любовь всегда трагическая, порой неосуществленная, часто поруганная. «Я верю лишь во влечение плоти и в бесконечное одиночество души», – говорит Лидман, герой драмы «Гертруда». Заставить человека прекратить мечтать о любви – невозможно. Пожалуй, одна из самых известных цитат в шведской литературе взята именно из романа «Доктор Глас»: «Нам хочется, чтобы нас любили или хотя бы почитали, хотя бы боялись, хотя бы поносили и презирали. Нам хочется внушать людям хоть какое-нибудь чувство. Душа содрогается пустоты и жаждет общения любою ценою». Шанс стать кому-то небезразличным представляется доктору Гласу в начале лета, когда к нему на прием приходит молодая пасторша Грегориус и молит его помочь ей избавиться от супружеского насилия со стороны постылого мужа. Те краткие описания взаимодействия Гласа с пастором, которые мы встречаем в дневнике доктора, однозначны по своей оценке. Пастор лицемерен, сластолюбив и глуп. К тому же очень боится «бацилл» и размышляет над тем, как было бы практично помещать причастное вино в некие капсулы или на худой конец разливать его по отдельным сосудам. Глас сначала пытается хитростью отвадить Грегориуса от того, чтобы принуждать Хельгу к «выполнению супружеского долга», но постепенно осознает, что это бесполезно. И начинает размышлять над убийством.

Конечно, совершенно неслучайно в романе противопоставляются два представителя ключевых для общества того времени профессий. Врач и священник, по идее, знают о человеке больше, чем он сам. Но эти двое пребывают каждый в своих жестоких иллюзиях и заблуждениях. В частности, немолодой священник уверен, что владеет телом своей жены, словно вещью, а врач думает, что, совершив однажды «решительный поступок», – считай, проведя «хирургическую операцию», удалив «опухоль» в лице отвратительного пастора, – сможет освободить другого человека и тем придать смысл как жизни вообще, так и своей судьбе в частности.

Критика склонна сопоставлять роман Сёдерберга с «Преступлением и наказанием». Для этого есть все основания, тем более что Сёдерберг не прячет отсылки к Достоевскому. Уже спланировав убийство с помощью пилюли с цианидом, Глас говорит сам себе: «не могу же я зарубить его топором!» – а далее напрямую сравнивает себя с Раскольниковым. Тем не менее при общей схожести того, как описывается созревание замысла, подготовка и совершение убийства, вплоть до деталей (июльская жара в Стокгольме – такая же пыльная и душная, как в Петербурге), характер и окружение студента Раскольникова и доктора Гласа оказываются совершенно не похожи. А главная разница между героями состоит в том, что русский персонаж-убийца подводит под свой план этическую и идейную базу, а шведский – изначально иррационален и импульсивен. Иными словами, Глас, в отличие от Раскольникова, сначала поддается эмоции и только затем начинает ее рационализировать, а после совершения преступления не испытывает мук совести, а лишь опустошенность и разочарование. Впрочем, на некоторые проблески раскаяния у Гласа Сёдерберг указывает: в ожидании похорон своей жертвы герой узнает, что у пастора осталась престарелая мать. Но вскоре эта мысль вытесняется размышлениями о себе самом и собственной матери.

Есть еще одно несомненное сходство Достоевского и Сёдерберга – неслучайность имен персонажей. «Глас» в переводе со шведского означает «стекло» и наводит на мысль о прозрачности, а также об увеличительном стекле. Конечно, это неспроста. Глас, как мы помним, в первую очередь наблюдатель и эстет. Смотреть он любит и на звезды, а редкостное имя Тюко – самое что ни на есть прямое указание на фигуру тезки, великого датского астронома Тихо Браге. Приятель Гласа Маркель (он уже появлялся в «Юности Мартина Бирка» и еще появится в романе «Серьезная игра») говорит, что в детстве все мы думали, будто звезды – это «маленькие свечки, зажженные для нас Богом». (Кстати, «звездная» фамилия – у главного героя «Серьезной игры», Арвида: Шернблум – это буквально «звездный цветок».) Однако Бог, по мнению Сёдерберга и его персонажа-атеиста доктора Гласа, покинул этот мир, или его и вовсе никогда не было.

Второе имя Гласа, Габриэль, по весьма остроумному предположению Маргарет Этвуд, тоже дано ему неспроста. Дело в том, что на прием к доктору часто приходят молодые женщины, как замужние, так и нет, и просят избавить их от нежелательной беременности. Глас неизменно отказывает им, ссылаясь на долг врача. Одной пациентке он объясняет это «уважением к человеческой жизни». По сути, решая судьбу этих женщин, он берет на себя функцию высшей силы. Сарказм снова налицо – ведь именно архангел Гавриил (Габриэль) принес деве Марии благую весть о том, что она родит божественного младенца; и он же будет присутствовать на Страшном суде.

Тема абортов играет хоть и побочную, но важную роль в размышлениях главного героя и, конечно, многое говорит о времени, когда писался роман. Как и размышления героя об эвтаназии. Весьма показателен эпизод, когда Глас едет на вызов к больному ребенку и обнаруживает, что лежащий в кровати мальчик-инвалид с деформированной головой и отсутствующим взглядом – первенец женщины, которой он когда-то не пошел навстречу. Врач оказывает малышу необходимую помощь и спасает жизнь, однако невольно вспоминает рассуждения Сенеки о том, что родившихся больными детей следует убивать. Неудивительно, что реакция современников на книгу была более чем бурной.

Роман о докторе Гласе и совершенном им убийстве продолжает будоражить не только читателей, но и писателей ХХI века. Главную литературную шведскую премию имени Августа Стриндберга в 2004 году завоевал роман Бенгта Ульссона «Грегориус». Автор как бы полемизирует с Сёдербергом, рассказывая ту же самую историю, но, как нетрудно догадаться, с точки зрения жертвы, пастора. А в романе Черстин Экман «Практика убийства» (2009) главный герой, врач, которому постоянно приходится осматривать проституток на предмет выдачи им желтого билета, считает, что Сёдерберг списал своего доктора Гласа с него, в чем и предъявляет писателю претензию. Представляется, что сиквелы, приквелы и альтернативные версии романа продолжат появляться.

Следует отдельно заметить, что «Доктору Гласу» очень повезло с переводчиком. Тонкий, саркастичный, полный символизма и музыкальности, очень сложный язык оригинального текста великолепно передан по-русски Валентиной Петровной Мамоновой. Изобретательный, высоко эрудированный и артистичный мастер слова, она, к сожалению, незаслуженно забыта, – может быть, ее затмила слава сына, Петра Мамонова. Это издание отчасти ставит своей задачей восстановить справедливость и воздать должное ее литературному дару.

* * *

Сиквелы появились и к следующему роману писателя, известному в русском переводе как «Серьезная игра» (1912). Так, в 1973 году, на пике феминистского движения, когда ревизии подвергались в том числе история и теория литературы, а также литературный канон, молодая писательница Гун-Бритт Сундстрём опубликовала роман «От лица Лидии» (героини романа, Лидии Стилле).

«Серьезная игра» – последнее крупное художественное произведение Сёдерберга и, как часто говорят, единственный настоящий роман о любви в истории шведской литературы. Действительно, чувственная любовь и предопределенность человеческой судьбы – главная его тема и философская канва. Щемяще звучат главные строки романа: «Судьбу не выбирают… Равно как не выбирают жену, или любовницу, или детей. Они даются человеку, они у него есть, и, случается, он теряет их. Но их не выбирают!»[53]

* * *

Было бы странно считать все те сильнейшие любовные переживания, которыми наполнена жизнь персонажей Сёдерберга, полностью плодом авторской фантазии. Писатель был женат дважды. Первый его брак с Мэртой Абениус был заключен в 1899 году, в нем родилось трое детей. В 1907 году начали проявляться первые признаки той катастрофы, что в 1917 году привела к признанию Мэрты недееспособной и соответственно к лишению женщины права опеки над детьми. Одновременно суд утвердил и долгожданный для Сёдерберга развод. Нельзя не привести слова писателя по этому поводу: «Все свершилось – я свободен! Мне даже не присудили никаких алиментов». Речь идет о том, что суд не обязал его содержать бывшую жену, которая уже многие годы страдала физическим и, возможно, душевным заболеванием. Во всяком случае, уже примерно с 1907 года она была не в состоянии заботиться о детях: практически все время, вплоть до развода, да и после него, Мэрта находилась в различных медицинских учреждениях. На момент долгожданного расторжения брака Сёдерберг уже длительное время состоял в близких отношениях с другой женщиной, датчанкой Эмили Восс, которая еще в 1910 году родила ему дочь Бетти, впоследствии прославившуюся как драматическая актриса. В августе 1917 года, через полгода после развода, писатель заключил с Эмили брак в Стокгольмской ратуше. В том же году супруги переезжают в Копенгаген. В Швецию Сёдерберг больше не вернется.

Еще одной очень значимой для писателя женщиной стала белокурая Мария фон Платен, урожденная Халленборг. Их отношения продолжались с 1902 по 1906 год. Считается, что именно Мария – разведенная красавица, которую злые языки именовали не иначе как «переходящим кубком шведских литераторов», – стала прототипом и Хельги Грегориус, и Лидии Стилле, а отчасти и заглавной героини драмы «Гертруда».

Русское название пьесы, «Любовь – все», вероятно, было призвано убрать ассоциации с персонажем из «Гамлета». Эти слова произносит муж героини. Гертруда – успешная актриса, сильная и свободолюбивая натура. В драме перед нами разворачиваются ее взаимоотношения с тремя мужчинами, из которых она, как это часто бывает, выбирает не самого достойного.

Эта драма – единственная из трех пьес Сёдерберга, по сегодняшний день остающаяся в театральном репертуаре. А в 1964 году она была экранизирована датским режиссером Карлом Теодором Драйером.

* * *

Через год после «Гертруды» Сёдерберг публикует еще один сборник миниатюр под названием «Темнеет над дорогой» (1907), а следом другие – «Волнение сердца» (1909) и «Талантливый дракон» (1913). «Волнение сердца» – это сборник размышлений, эссе и афоризмов. В нем автор в том числе продолжает полемику с христианством, наметившуюся еще в «Новеллеттках». А после Первой мировой войны он напишет несколько произведений, в которых эта тема будет ключевой. Книга «Огонь Яхве» (1918), первая часть так называемой «теологической трилогии» – это рассуждение о фигуре пророка Моисея и ее истории, заключенное в рамку художественного повествования: беседу уже хорошо знакомых нам Бирка, Маркеля и Гласа. В изданной десять лет спустя книге «Иисус Варавва» (1928) автор обращается уже к евангельской истории и предлагает версию о том, что Христос, как и Моисей, на самом деле лишь удачливый политический лидер. К тому же, в полном соответствии с духом своей спекулятивной эпохи, Сёдерберг выдвигает предположение, будто Иисус и освобожденный в день его распятия разбойник Варавва – это один и тот же человек. Последняя часть трилогии, «Преображенный Мессия» (1932), по форме уже самый настоящий научный трактат.

Копенгагенский период жизни писателя пришелся на эпоху между двумя мировыми войнами. В 1922 году Сёдерберг опубликовал свою последнюю драму «Роковой час», в которой высказался об опасности возникновения националистических диктатур. Действие в ней происходит в несуществующей стране Таурии, где мудрый канцлер Анкер пытается отговорить слабовольного короля Феликса III от того, чтобы начать войну, но терпит поражение от шовинистов-советников императора. Рано разглядев опасность тоталитарных режимов в Европе, писатель на протяжении 1930-х годов публиковал в шведской прессе статьи с резким осуждением нацизма. В Швеции драма была поставлена только в 1945 году, уже после смерти автора.

Дания была захвачена немцами 9 апреля 1940 года, для Сёдерберга это стало трагедией. Он не сомневался, что его арестуют, но заболел и скончался в оккупированном Копенгагене 14 октября 1941 года.

Похороны писателя состоялись 18 октября 1941 года. Немецкие оккупационные власти разрешили его детям от первого брака, сыну и дочери, приехать проститься с отцом; сразу после его похорон на Западном кладбище датской столицы обоим пришлось покинуть страну и вернуться в Швецию.

* * *

«Моей жизни присущ удивительный цвет, он сумрачен и неуловим, как бывает во сне» – так начинается новеллеттка «Сплин». Разговаривать о творчестве Сёдерберга и пытаться разгадать все его загадки можно, наверное, бесконечно, и это никогда не наскучит.

А мы лишь отметим напоследок, что в числе талантов Яльмара Сёдерберга был и талант графика. В частности, писатель рисовал виньетки ко многим своим произведениям. Любопытная подробность: когда в 1895 году крупное стокгольмское издательство «Вальстрём и Видстранд» отказалось, как это иногда случается в биографиях знаменитостей, печатать первую книгу Сёдерберга, «Заблуждения», – оно приобрело виньетку к ней и впоследствии сделало своим логотипом. Миниатюра изображает яблоко: мастер сумел очистить очередной затертый символ от банальности и наполнить древней загадочностью и многозначностью.

Сноски

1

Имеются в виду так называемые Бани Лоренца, находившиеся на острове Хельгеандсхольм в центре Стокгольма вплоть до 1893 года. Здание действительно окружали деревянные колонны, соединенные стрельчатыми, стилизованными под готику арками.

2

Кунгсхольм (Королевский остров) – район в центре Стокгольма.

3

Стейнлен Теофиль-Александр (1959–1923) – французский художник, один из популярнейших иллюстраторов и графиков эпохи модерна. Среди его работ – немало портретов парижских бедняков и зарисовок уличной жизни.

4

стихотворение Юхана Улуфа Валли́на (1779–1839), шведского поэта и переводчика, архиепископа Швеции в 1937–1939 гг.

5

«Книга песен» (нем.), стихотворный сборник Генриха Гейне.

6

правительственное здание в центре Стокгольма, на берегу протоки Стрёммен.

7

Первое упоминание о гигантском существе, якобы обитающем в озере Стуршён на Севере Швеции, относится к XVII веку. В 1890-х годах благодаря прессе легендарное чудовище оказалось в центре общественного интереса. В безуспешных попытках его поимки участвовал даже король Оскар II.

8

Фредрик I, король Швеции (1720–1751), прославился в том числе многочисленными и довольно скандальными любовными похождениями. В 1748 году перенес несколько инсультов; скончался от гангрены.

9

Феликс Фор, президент Третьей республики (1895–1899), скончался от инсульта, по слухам, в постели с любовницей.

10

вещественное доказательство (лат.).

11

Речь о картине «Священная роща» швейцарского художника-символиста Арнольда Бёклина (1827–1901).

12

Бельман, Карл Микаэль (1740–1795) – знаменитый шведский поэт-песенник и музыкант, похоронен у церкви Святой Клары.

13

«Марибу» буквально – «жилище Мари».

14

буквально «Роща Софи».

15

Точная цитата в современном переводе звучит немного иначе: «…детей, если они рождаются слабыми и ненормальными, мы топим». (Сенека. О гневе. Пер. Т. Ю. Бородай.)

16

Дроттнинггатан – главная торговая улица в центре Стокгольма.

17

с точки зрения вечности (лат.).

18

Назорей в иудаизме – человек, посвятивший себя Богу.

19

Франсуаза д’Обиньа, маркиза де Ментенон (1635–1719), – морганатическая жена Людовика XIV, была известна своей набожностью и аскетическими привычками.

20

Имеется в виду Национальный музей Швеции, крупнейшее в стране собрание предметов изобразительного искусства.

21

последователи Аристиппа из Кирены, древнегреческая философская школа, основанная в IV в. до н. э. Высшей ценностью жизни киренаики считали наслаждение.

22

Халльстрём Пер Август Леонард (1866–1960), известный шведский поэт и прозаик.

23

Рюдберг Виктор (1828–1895) – шведский писатель, поэт, переводчик, представитель национального романтизма. Имеется в виду его популярная баллада о зимнем ночном путешествии мальчика вместе с томтеном – рождественским гномом.

24

зд. способ жизни (лат.).

25

Калька с латинского крылатого выражения cum grano salis, употребляющегося в смысле «с долей скепсиса».

26

То есть в тюрьму или сумасшедший дом. Лонгхольмен – так называлась центральная стокгольмская тюрьма, расположенная на одноименном острове. В замке Конрадсберг на стокгольмском острове Кунгсхольм находилась одна из первых в Швеции лечебниц для душевнобольных, в том числе для преступников, признанных невменяемыми.

27

зд. в пару, в комплект, от франц. pendant – парный предмет.

28

Так в годы написания романа именовалась должность приходского викария Домского собора Стокгольма. Пастор примариус был председателем Стокгольмской консистории, т. е. фактически епископом.

29

«Хандра знакома всякому существу благородного происхождения» (франц.).

30

Здесь и далее цитируется сонет Огюста Бодлера «Сплин».

31

Цитата из комедии датского писателя Лудвига Хольберга (1684–1754) «С прибавлением семейства» («Комната роженицы»).

32

Отсылка к «Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова», 18, 26–38.

33

Имеются в виду уличные часы в центре Стокгольма, установленные на капители дорической колонны, изначально – реклама часовой фабрики Ф. В. Турнберга.

34

охотничья похлебка (франц.).

35

военный марш, названный по имени французского генерала Жоржа Эрнеста Жана Мари Буланже (1837–1891), ставшего лидером националистического антиреспубликанского движения. Сторонники генерала, так называемые «буланжисты», когда в 1894 году началось знаменитое «дело Дрейфуса», примкнули к антидрейфусарам.

36

такова датировка в рукописи Сёдерберга.

37

Имеется в виду Сёдермальм, район Стокгольма, расположенный на одноименном острове.

38

Постилла (от лат. post illa verba scripturae – после сих слов священного писания) – зд.: сборник евангельских бесед и поучений, приуроченных к церковным праздникам.

39

Арнольдсон-Фишхоф Сигрид (1861–1943) – шведская оперная певица – сопрано.

40

То есть фонарем, источником света в котором является электрическая дуга. Первые дуговые фонари появились на главных торговых улицах Парижа в 1870-е годы.

41

зд.: Новости! Свежие новости! (франц.).

42

Шерер-Кестнер Огюст (1833–1899) – французский политик, сыграл видную роль в борьбе против буланжистов и в выяснении истины в деле Дрейфуса.

43

В Стокгольме. Действие новеллетты происходит в самом центре шведской столицы, в парке Хумлегорден. Здесь, в частности, находится Королевская библиотека.

44

Аллегорическая композиция «Дедушка», выполненная по гипсовой модели работы скульптора Пера Хассельберга (1850–1894) и установленная в Хумлегордене уже после смерти скульптора, в 1896 году, многим современникам показалась шокирующей.

45

Памятник шведскому химику и аптекарю Карлу Вильгельму Шееле (1742–1786) также стоит в Хумлегордене, как и памятник Линнею. А теперь – еще и памятник самому Сёдербергу.

46

немецкая природная минеральная вода.

47

Речь об очень популярной в Швеции рубежа XIX–XX вв. Гамбургской городской лотерее; результаты ее тиражей публиковали крупнейшие шведские газеты.

48

Шведский пунш – на самом деле ликер на основе аракового рома, чая и специй.

49

Ладугордсланд – так назывался до 1885 года северо-восточный район Стокгольма, нынешний Эстермальм.

50

известное стихотворение Г. Гейне из цикла «Возращение домой», (сб. «Книга песен»). Первая строка в переводе М. Михайлова – «Ты, как цветок весенний…», А. Фета – «Как цвет, ты чиста и прекрасна».

51

Перевод Л. Горлиной.

52

«Доктор Глааз»/Пер. Е.П. – Вестн. иностр. лит., Спб, 1906, март, с. 35–38, апр., с. 29–58, май, с. 73–100.

53

Перевод Е. Суриц.

Content

Яльмар Сёдерберг
Доктор Глас. Новеллеттки

Доктор Глас Роман

Новеллеттки

Рисунок тушью

Сон о вечности

Таинство причастия

Жена трубочиста

Шуба

Отец церкви Папиниан

Vox populi

Тень

Сплин

Чашка чаю

Артишок

Правдивая история

Цена греха

Осенний дождь

Учитель истории

Регистратор

Шут

Кошмарный сон

Убить

Ничейный пес

Послесловие «Моей жизни присущ удивительный цвет…»

Сноски