Анастасия Вервейко

Койоты средней полосы

В книге присутствуют сцены курения и употребления алкоголя.

ВСЕ ЭТО ВРЕДИТ ВАШЕМУ ЗДОРОВЬЮ.

Оформление обложки Насти Борисенко

Корректор Ольга Дергачева

Дизайнер-верстальщик Николай Кормер

Литературный редактор Татьяна Агеева

Выпускающий редактор Татьяна Агеева

Главный редактор Ксения Коваленко

Генеральный директор Татьяна Кормер

© Анастасия Вервейко, 2023

© Настя Борисенко, оформление обложки, 2023

© ООО «Издательство Альбус корвус», 2024

* * *

Книга вошла в короткий список III сезона

Сидеть в засаде было неудобно, больно и пыльно. Жесткие пеньки скошенной травы впивались в коленки. Опасная сумеречная жизнь кишела под ними – Полина чувствовала, как там шевелятся усы и снуют туда-сюда длинные членистые лапки. Но азарт превозмогал все. И хотя тело натянулось струной и каждый мускул готов был спружинить, а ноги так и порывались бежать, она оставалась на месте. «Подпустить еще поближе, – думала она, – пускай пройдут мимо и заглянут в кусты, тогда уж точно не вернутся».

И действительно, на фоне меркнущего неба, мешаясь с тенями кустов, проплыли черные силуэты, рассеянно поворочали палками в листьях и прошуршали мимо. На мгновение Полине показалось, что это настоящие инопланетяне, и какой-то первобытный страх пополам с восторгом охватил ее тело, так что она чуть не закричала вдогонку.

«Теперь дождусь, пока перейдут поле», – подумала Полина и позволила себе наконец пошевелить онемевшими ступнями.

Тени дошли до края травы и растворились в роще. Тогда Полина вскочила, зорко оглядела даль и кинулась в другую сторону – туда, откуда несколько минут назад выплыли силуэты. К штабу.

Умирал третий вечер школьной археологической экспедиции. Шла война. Отряд Полины был разбит. Однако война не считалась проигранной до тех пор, пока в живых оставался хотя бы один солдат.

«Небось, уже чай пьют на поляне, все сдались в плен», – с горечью подумала она, продираясь сквозь валежник к штабу, и почувствовала, как к глазам подступили слезы, а под языком предательски собрались слюнки. Есть хотелось ужасно, хотелось чаю, печенья со сгущенкой, сидеть на пенках у костра и щуриться на дымный горячий воздух… Она слишком хорошо пряталась, слишком ловко уворачивалась, слишком быстро бегала для этой игры – она воевала всерьез.

«Но разве каждый не должен был стараться изо всех сил? – спрашивала себя Полина. – Разве победа и команда – теперь пустые слова? Может быть, и друзья – пустое слово? Так просто взять – и сдаться!» Но именно это они и сделали: просто сдались в плен и теперь с незаслуженным, нечестным удовольствием сидят в лагере и отдыхают, нисколечко не устав! Полина в бешенстве пнула кочку. «В штабе, конечно, тоже никого нет», – горько подумала она, но к лагерю не свернула.

На месте штаба тлел крошечный костерок. В складном кресле дремала, нахохлившись, историчка. Полина, на секунду оробев, взорвалась:

– Ольга Викторовна! Я вернулась! Я осталась в живых!

Ольга Викторовна встрепенулась и подняла на Полину мутный со сна взгляд.

– Наконец-то, – проворчала она, с усилием вытаскивая обильное тело из раскладушки. – Где тебя носило? Все давно уже в лагере – война кончилась! Даже ловцы вернулись! Где ты была?

– Я уничтожила троих противников – вот погоны, – Полина сунула под нос учительнице влажные мятые бумажки, – и спаслась бегством от пятерых ловцов!

– Ты что, не слышала гонг? – учительница не понимала ее, она встала и принялась брызгать на угли остатками воды из фляги. – Тебя по всем оврагам ищут, давно пора быть на Большом Костре! Я, между прочим, жду тебя здесь больше часа…

– Ольга Викторовна! Я добыла своему отряду третье место! Я… – начала Полина и задохнулась. Все было яснее ясного: Ольге Викторовне тоже хотелось чаю с печеньем… Им всем с самого начала было плевать! Все только делали вид, что играют.

– Ты, конечно, молодец, – раздраженно перебила Ольга Викторовна, – но ты снова выбиваешься из коллектива! Семеро одного не ждут, знаешь ли. А кроме того, ты опять нарушила распорядок: гонг прозвучал для всех!

«Заигралась, – горько думала Полина. – В лагере будут ржать».

Как это странно: одни делают вид, что воспитывают, а другие – что воспитываются. Для чего? И почему больше никому не интересно играть? Хоть немножко? Разве это не здорово? Она вспоминала, как неслась птицей в пыльной серой траве, ликуя и умирая, как пряталась, переставала дышать, как нападала и ненавидела, – она ощупывала свою игру: просто дух захватывало!

В глубоком смятении, сумрачная и злая, брела Полина за учительницей через черное поле, а над ними в сиреневом небе включались звезды. Шарахались по кочкам ежи, стрекотали сверчки – у них была своя Игра, и никто не ругал их за то, что они возятся, сопят или наяривают крыльями до звона.

«Я хочу быть ежом, – подумала она. – Шуршать сухими стеблями, тереться о теплую пыль…» Она зажмурилась, как еж, и пошла наугад.

– Девочка-героин! – гаркнуло сбоку, и Полина распахнула глаза. На нее таращились пять пар глаз, на лицах застыли ухмылки – это были ловцы. Старшие. Видно, только что болтали о ней.

– Почему не на костре?! – набросилась на них Ольга Викторовна.

– Ольга Викторовна, инквизицию упразднили в 1834 году, помните? – заорал в ответ развязный Пашка, здоровяк из одиннадцатого класса. Остальные угодливо загоготали.

– Я-то помню, Паша, – спокойно ответила историчка и тихо добавила: – А иной раз и пожалеешь…

Потом рассеянно обернулась к Полине.

– Ну, иди в лагерь, – и вплотную занялась ловцами. – Где сигареты? Уже попрятали?..

Полина осталась совсем одна. Она больше не была ни солдатом, ни ежом – она вдруг очень устала и покорно поплелась в сторону стелющегося по безветрию дыма, где маячили темные силуэты палаток и откуда долетал мелодичный струнный перезвон.

С разочарований начинался этот сезон. Во-первых, стоянка, которую им предстояло раскапывать, относилась к позднему каменному веку, а значит, бронзовых наконечников, монет и украшений, как в прошлый раз, нечего было и ждать.

Во-вторых, за ними увязались студенты-историки. Но тут Полина, конечно, лукавила, потому что увязались скорее они, – у тех-то была учебная практика, школьники же ехали за интерес. Студенты поставили лагерь достаточно далеко, с другой стороны леса. Но так как ложились они без отбоя, когда вздумается, в ночи еще долго раздавались залихватские песни и крики. Студенты шастали к школьникам, чтобы стянуть что-нибудь из кухни или выклянчить гитару на вечер, а попробуй отказать таким лбам!

В-третьих, девчонки встали слишком близко к учительскому крылу. Палатка Ольги Викторовны маячила через одну справа, а это значило – прощай ночные чаепития, покер, истории и стихи. Полинину палатку учителя не поленятся уложить персонально!

И было что-то еще, чего Полина пока не понимала, – что-то, отчего весь лагерь вдруг утратил кураж, отчего всех теперь тянуло бродить парочками впотьмах, шастать к студентам и набиваться в палатки вместо того, чтобы одним огромным зверем ютиться у теплого костра и петь или носиться стаями по лесу. А ведь она ждала этого лета целый год! Все ждали!

Дойти до костра Полине было не суждено. Из темноты вынырнули две слипшиеся, как сиамские близнецы, фигуры и, пригнувшись, пошли на нее. Полина на всякий случай посторонилась и ускорила шаг.

– Полинка, стой! – зашипели сиамцы, и Полина выдохнула: Верочка и Ташка со всеми предосторожностями крались к ней.

– Куда вы? – зашипела Полина в ответ, бросаясь к ним, как к спасательному кругу.

– Курить! – Верочка с разгона ткнулась носом в Полинино ухо и сунула понюхать тощий кулак. Кулак разжался – в нем лежала сломанная сигарета.

– С фильтром! – оценила Полина, и они повернули к опушке. – Кто дал?

– Паша! – кокетливо ответила Ташка.

– Паша дурак! – расстроилась Полина. Он все еще оставался врагом. И вообще, ей не нравились хамы: разве можно так разговаривать с учителем?

Но у Ташки было свое мнение на этот счет. Она повела плечом и аккуратно собрала рукой роскошные длинные волосы.

– Зато он красивый и здоровенный. Копает как заведенный, когда дежурит в раскопе!

– Да, он не отлынивает, – поддержала Верочка. – Значит, что-то хорошее в нем все-таки есть…

Полина глубоко вздохнула. Может быть, в самом деле, неправа она? Учителя постоянно твердили ей, что она «бескомпромиссная», хотя самой Полине больше нравилось слово «принципиальная». Но тогда выходило, что «готовая на компромисс» – это то же, что и беспринципная. А худшего ругательства и представить нельзя! Полина перебирала все эпитеты, которыми ее награждали в школе: бескомпромиссная, категоричная… и еще вот это, невыносимое – «юношеский максимализм». Но ведь должны же у человека в пятнадцать лет быть какие-то взгляды? А если ты уже решил для себя, что́ хорошо и что́ плохо, разве не должен делать это свое маленькое «хорошо» – хорошо и пресекать несправедливое «плохо»?

И пока подружки возились со спичками, Полина попыталась сформулировать свои взгляды. Но все у нее выходило как-то неубедительно. Во-первых, Бог. Тут вроде все понятно: он есть. Но какой – Христос? Аллах? Будда? Раз и они воюют между собой, кто-то тут должен быть неправ. Но не может же человек быть неправым только потому, что родился индусом или арабом? Одни уже думали так – и что из этого вышло? Вторая мировая война!

«Фашисты тоже были принципиальными!» – вдруг ужаснулась Полина и быстро посмотрела на Верочку: не считает ли она Полину фашисткой? Верочка поймала ее взгляд, быстренько затянулась сама и сунула ей сигарету. Верочка вообще все делала быстро и резко, отчего частенько давала поводы для смеха, но только не обижалась, как Полина, и с ней всегда было легко и запросто.

– Да тут одному мало, – усмехнулась Полина и аккуратно передала сигарету Ташке.

Вот, например, курить или не курить, думала она дальше, – это личное дело каждого, тут Ольга Викторовна неправа. Курение не делает людей ни хорошими, ни плохими. И Пашка плох не потому, что он курит, а потому… Потому… Что он беспринципный, вот почему! Ему все равно! Ольга Викторовна не за то его ругает! Впрочем, может быть, это какая-то другая игра, правил которой Полина не знает?..

– Вера, знаешь, что́ я думаю?

Верочка обратилась в слух.

– Я думаю, что Второй мировой бы не было, если бы кое-кто иногда сомневался в своей правоте.

– Гитлер? – с готовностью предположила Верочка, ничуть не удивившись. Полина очень это любила в ней: та угадывала настроение и все-все понимала с первого слова.

– Да. Я тут вдруг подумала, что быть принципиальным не всегда хорошо. Что нужно иногда сомневаться. Как ты считаешь?

Верочка на секунду задумалась.

– Но как тогда узнать, что тебе делать, а чего – нет? – спросила она. – Если все время сомневаться?

«Читает мысли!» – восхитилась Полина.

– Не знаю. Я только поняла вдруг, что сомнения заставляют человека думать.

Вера пожала плечами:

– Наверное, сомневаться надо, чтобы быть добрым. А волевым людям это ни к чему.

– А нужны они, эти волевые люди? – неожиданно подумала вслух Полина и ужаснулась собственному кощунству.

– Ты говоришь как анархистка! – мягко усмехнулась Ташка. – Конечно, нужны! Кто-то же должен в этом розовом месиве сомнений принимать решения?

«Ташка не сомневается», – огорчилась Полина и начала было думать про анархистов, как вдруг что-то зашуршало. Ташка быстро бросила окурок в траву и затоптала носком кеда. Из сумрака свилась фигура и постепенно оформилась в Пашку.

– Снова-здорово! – развязно протянул он, вытаскивая сигаретную пачку из заднего кармана штанов. – Ой, и девочка-героин тут! – Полина ощетинилась и приготовилась к битве насмерть. – Неужели тоже куришь? Ай-ай-ай! Пионеры не курят!

– Очень кстати, что их больше нет, – огрызнулась Полина.

– А че ты такая злая, девочка-героин? Ты лучше объясни, что это ты сегодня устроила? Тебя всем лагерем найти не могли. Очень нам надо было полтора часа прочесывать лес. Заигралась в шпионов, а, героиня войны?

Полина от негодования не смогла подобрать таких слов, чтобы побольнее отхлестать ими наглого Пашку, и с немой мольбой обернулась к подругам. Но Ташка рассеянно улыбалась, пряча в носки своих кед трепетные взгляды, а Верочка тревожно вглядывалась в тьму на месте Пашкиного лица: она очень боялась, что кто-нибудь расскажет маме, что она курит.

Не найдя достойного ответа, Полина пульнула в Пашку самый яростный взгляд, на какой была способна, и молча зашагала к лагерю. Ноги от негодования гудели. Она старалась не шуршать сухостоем, чтобы дослушать до конца.

– Вообще-то игра была для всех, – донесся до Полины мурлыкающий Ташкин голос. – Куда же ты так спешил, Паша?

– Пацаны пивка взяли в деревне, – оживился теперь голос Пашки. – Ждем, когда все рассосутся от костра. Приходите к нам после отбоя!

Ташка кокетливо хихикнула, и Полине показалось, что она слышит, как эта несносная девчонка опять поправляет свою длиннющую гриву.

Верочка догнала ее и молча пошла рядом. Больше Полина не слушала.

Вот, значит, как! Вот, значит, почему! Черт бы его побрал, этого верзилу, – это из-за его «пивка» она теперь на весь сезон останется «девочкой-героином»! Бугай тупоголовый! Очень весело упиться пивом и завалиться спать! Куда веселее, чем носиться, прятаться, нападать и обороняться, спасать друзей и побеждать врагов…

«Я как маленькая», – Полина вдруг сделала грустный вывод. Грустный не оттого, что она еще не повзрослела, а оттого, что слишком быстро выросли все остальные.

* * *

Полина проснулась среди ночи от какой-то внешней, не связанной со сном мысли, дернувшей ее из сновидения, как в детстве сон о падении с высоты, когда шагнешь в темноту – и ухнешь вдруг вниз, просыпаясь: в палатке кто-то был. Вытянув руку влево, Полина уперлась в Верочкину спину, твердую даже сквозь воздушную пену спальника. Но кого-то и не было.

Полина ощупала ладонью плоский безжизненный спальник справа и жесткую подушку с можжевеловыми опилками – для нее и теперь оставалось загадкой, как Ташка умудряется спать на этом булыжнике. Сама Ташка отсутствовала.

В груди у Полины нехорошо екнуло, и она села.

Темень стояла такая, что разницы между открытыми и закрытыми глазами не было, и, если бы не ровное дыхание Верочки, можно было подумать, что ты уже умер. В голове звенело от тишины, и Полина напрягла слух, чтобы хоть чем-то разбавить густое шершавое небытие, – и наконец услышала где-то в далекой дали тихий гитарный перезвон. Голосов слышно не было.

Полина вывернулась из спальника, зажгла фонарик, пристегнутый под потолком, и в него почти сразу застучал невесть откуда взявшийся серый болотный комар.

«Она не заходила в палатку, – рассуждала Полина, выстраивая мечущиеся спросонок мысли. – Значит, она приняла Пашкино предложение… Кошмар какой!»

Обладая живым воображением, Полина без труда представила себе картину: пьяная Ташка, такая беспомощная, такая маленькая… Ей только-только исполнилось четырнадцать – за неделю до экспедиции тетя Люба устроила на даче пикник, но вначале им вчетвером пришлось освобождать ветхий дом от всякого хлама, – какой офигенский получился костер!.. И вот эта малышка одна, в окружении пьяных верзил, которые курят, что было бы еще полбеды, ругаются матом (это уж и к бабке не ходи, Полина сама слышала), поют такую похабщину, что просто язык не поворачивается повторить (особенно те две строчки из припева – бр-р-р! – и ведь что поразительно: все хохочут до упаду!), а еще пускают в свою палатку таких девчонок, которых… которые… В общем, все знают, что это за девчонки!

Полина боялась додумать до конца эту мучительную сцену.

– Вера, – позвала она и тронула спящую за плечо, – Вера, ты слышишь?

Верочка дернулась и резко села. Укутанная в широкий бесформенный спальник, она казалась раздавленной куколкой шелкопряда. Верочка морщилась от света и сонно ждала объяснений.

– Ташка пропала, – шепнула Полина и почувствовала, как во рту у нее стало сухо-пресухо. Верочка поглядела на пустой спальник, потом на Полину и проснулась совсем:

– Почему – пропала? – тоже шепотом спросила она.

– Потому что она не ночевала в нашей палатке, – выговорила Полина, и ее окатило холодной волной тревоги.

Верочка крепко умылась сухой ладонью и стала карабкаться из спальника.

– Надо идти искать.

Теперь Полина почему-то все время думала про тетю Любу, она вспоминала ее круглое, рано состарившееся лицо, как та лукаво улыбалась шуткам – а шутить тетя Люба любила; вспоминала о том, какими уставшими бывали ее глаза, когда она возвращалась с ночной смены, и как сумела тетя Люба скрыть тревогу, когда пришла к автобусу провожать Ташку в экспедицию.

– Присматривайте за ней, старушки, – сказала она им с Верочкой и подмигнула всем своим широким лицом. Но глаза остались грустными-прегрустными…

Молния вжикнула слишком громко, Полина поморщилась и на секунду замерла – не разбудила ли кого? Но лишь только голова оказалась снаружи, щеки свело от сырой прохлады и стало совершенно ясно, что разбудить лагерь сейчас могло разве что меткое попадание метеорита в палатку с едой – такое, чтобы взорвалась разом вся тушенка.

Небо над лагерем зудело от звезд, пальцы стыли от ледяной росы на кедах – было глубоко за полночь. То тут, то там раздавался здоровый храп хорошо поработавших людей. Храп, между прочим, доносился и из палатки Ольги Викторовны.

Но не успела Полина ухмыльнуться, как получила сзади тычок острым Верочкиным кулачком, образ несчастной Ташки вернулся, и неловкими от волнения руками Полина принялась ковырять мокрые узлы шнурков, мысленно обещая себе впредь заносить обувь на ночь под тент.

Погасив из предосторожности фонарь и взявшись за руки, девчонки двинулись было на звук гитары, но тот почти сразу смолк. Полина сглотнула и заторопилась во тьму, то поскальзываясь на кочках, то проваливаясь в невидимые ямки.

– Знаешь, где Пашина палатка? – спросила она на ходу у Верочки.

– Все знают, – фыркнула Верочка.

– Сможешь найти ее без фонарика?

– Смогу. Ты что, собираешься прямо вот так туда ввалиться?

Полина ничего не ответила, но потащила Верочку с такой силой, что сомневаться в ее намерениях не приходилось. В голове засела одна картинка: глупая маленькая Ташка и ее бессмысленно красивые волосы, которых он даже не заметит.

Но Верочка вдруг вырвалась и встала как вкопанная. Полине пришлось затормозить, теряя драгоценное время, и в который раз отругать себя, что она позволила Ташке уйти вчера вечером одной и что проснулась так непростительно поздно.

– Погоди, – Верочка часто зашептала, – ты хорошо понимаешь, что собираешься делать? Ты же понимаешь, что Ташка пошла туда не просто так. Если, конечно, она и вправду у Паши в палатке. И не просто так ничего нам не сказала.

Полине некогда было рассусоливать. Досадуя на всеобщую бестолковость, она попыталась поймать Верочкин локоть, чтобы снова идти, но Верочка вывернулась и осталась на месте. Господи, ну как же она не понимает, что счет идет на минуты! Что Ташку надо спасать! Скорее! И она торопливо зашептала подруге:

– Не говори чепухи! Ташка сама не знает, что делает. Ты что, ничего не понимаешь? Ночь, пиво, гитара – она сейчас наворотит там таких глупостей, от которых ей потом всю жизнь не отделаться! Влюбилась в этого придурка – а он сама знаешь какой! К нему в палатку каждую ночь ходят эти… потаскушки, – Полина и сама вздрогнула от резкого слова, но ей и нужна была грубость: все были виноваты, и всех стоило наказать. – Она завтра проспится и еще спасибо нам скажет. Давай быстрее!

Но Верочка стояла насмерть:

– Поля, это ее выбор. И если она там – то это добровольно! Может быть, она потому ничего нам и не сказала, что не хотела твоей заботы!

Эти слова больно задели Полину: неужели она и впрямь такая заноза? Но как только она снова представила себе пьяную Ташку в объятиях этого… Тьфу, гадость! Все ее сомнения испарились.

– Какой выбор, Вера?! В четырнадцать лет? С человеком, который с утра не вспомнит, как тебя звали?

Верочка заколебалась.

– Ты думаешь, она так далеко зайдет?

Полина хмыкнула зло.

– Я думаю, далеко зайдет он!

Ей, наконец, удалось ухватить Верочку, и она не выпускала ее до самой Пашкиной палатки.

У входа Полина заколебалась: несмотря на все свои правильные решения, она была слишком деликатна, чтобы ввалиться ночью туда, куда ее не приглашали. Девчонки застыли у входа и прильнули ушами к тенту: Верочка с возмутительным любопытством, Полина – со все растущей тревогой.

И то ли ей померещилось, то ли и впрямь из теплого палаточного нутра прорвался живой и горячий вздох, кровь бросилась Полине в лицо, и, потеряв самообладание, она дернула молнию тента вверх, успела заметить у входа Ташкины розовые кеды и ткнула фонарем в палатку.

– Ташка! Наташа! Это мы! Мы пришли за тобой! Выходи сейчас же!

– Ого! Девочка-героин! А что ты делаешь в моей палатке? – неожиданно раздалось снаружи, и Полина замерла.

В палатке тем временем завозились, молния разъехалась, и в круглом пятне фонаря, как в свете софита, из-под зеленых складок возник Пашкин сосед Вовка в спальнике по пояс («Качок!» – презрительно подумала Полина), а за его плечом – перепуганная студентка, Полина узнала ее по крашеным голубым волосам.

Она отпрянула, угодила спиной в гибкую дугу тента, отпружинила и едва не ввалилась внутрь, но удержалась и неловко попятилась прямо по Ташкиным кедам, выпуталась кое-как из полога и яростно огляделась. Меньше всего ей сейчас хотелось кому-то что-то объяснять.

Но все, как назло, – и Пашка, и Ташка, и даже предательница Верочка – застыли вопросительными знаками. Палатка ворчала и поносила Полину на чем свет стоит. Тогда она выключила фонарь, обвела стоящих пылающим взором, собираясь похлеще ответить, – и вдруг заметила, что Ташка босая.

– Ты почему босиком?! – с облегчением накинулась на нее Полина. Пашку она решила игнорировать.

– На речку ходила, – пьяно мурлыкнула Ташка. Она легонько покачивалась, как от речного бриза, и держалась за Пашкин локоть, но все же, с некоторым облегчением отметила Полина, не висла на нем и не приставала.

Ну а вся Пашкина галантность – чего еще можно было от него ожидать? – сводилась к тому, что он позволял Ташке держаться за себя, а сам в это время обеими руками держался за гитару, в отличие от Ташки заботливо укрытую теплым чехлом.

Полина презрительно хмыкнула, но Пашка проявил неожиданное благодушие.

– Короче, малыши, – проговорил он неторопливо, – забирайте подружку и топайте спать. Буэнас ночес, девочка-героин! Заходи еще!

Полина вспыхнула, и тысяча фраз от «я не такая!» до «да кто ты такой?!» пронеслась в ее голове, но она прикусила язык и приняла под руку Ташку, которая попробовала было сопротивляться, но, обнаружив, что неспособна идти ровно, сдалась и только протянула к Пашке слабую руку.

– Мои кедики!.. – беспомощно попросила она. И капризно добавила: – Отнесите меня домой!

– Вовремя ты проснулась, – шепнула украдкой Верочка, подхватывая Ташку за талию с другой стороны.

Полина ничего не ответила. Отчего-то она совсем не чувствовала себя героем.

* * *

Чтобы лагерь оставался живым и уютным, в нем должны согласно жить и дышать люди. Поэтому можно сказать, что лагерь – это прежде всего те, кто делают его обитаемым. Но учителя всегда утверждали, что лагерь – это прежде всего Дисциплина.

Слово «дисциплина» Полина терпеть не могла, ибо оно было теми силками, в которые легко попадались дети, становясь жертвами Послушания. Поэтому для Полины лагерем были прежде всего люди, и она не любила оставаться на кухне, когда все уходили в раскоп, оставляя дежурных ответственными за свое будущее, один на один с трудными решениями: какой варить суп – из рыбных консервов или из тушенки – и чем на этот раз заправить капустный салат, чтобы он был наконец съеден. Кроме того, дежурные убирали лагерь и мыли посуду – а занятие тоскливее, чем драить жирные тяжелые казаны в холодной реке, трудно было представить.

Ложились дежурные вместе со всеми, а вставали на час раньше. И вот эту волевую борьбу со слипшимися веками, которые ну просто никак не разлепить, с блуждающими зрачками, уплывающими за горизонт, которые надо поймать, остановить и заставить смотреть прямо, Полина не любила особенно.

Как сладко проснуться на рассвете под добросовестный стук топоров, узнать, что к твоему пробуждению готовятся, что для тебя рубят дрова и разводят костер, варят кофе со сгущенным молоком и мажут бутерброды, – и позволить себе еще немного вздремнуть до побудки, греясь о чужую заботу.

Для дежурных же день начинался с одинокого блуждания в сером тумане, мокрой травы, шерстяного свитера, ледяной воды и озноба. Иной раз, пока умоешься, разведешь костер, принесешь воды и намажешь пятьдесят бутербродов, пять раз укусишь себя за щеку.

Потом вода вскипала. От костра кофе становился как будто копченым, острым и пряным и лучше всех напитков в мире возвращал в тело тепло и радость.

А после кофе дежурный занимал оборону у подносов с бутербродами и бурлящих чанов, вооружался половником – и принимался разливать кипящую кофейную жидкость направо и налево, наполняя кружки, толкающие друг друга в эмалированные бока, метать в миски бутерброды в строго определенном количестве, строго пресекать воровство и всяческую несправедливость.

Но было и то, что заставляло Полину мириться с дежурством, – это напарник. В напарники можно было выбрать любого, и все, конечно, выбирали друзей.

Засыпая под утро после изнурительного променада с пьяной Ташкой под мышкой, Полина первый раз порадовалась завтрашнему дежурству, потому что решила, что в напарники выберет Ташку.

И вот эта Ташка яростно терла щеткой кеды в тазу. Полине была видна только ее спина с узкой полоской бледной голой кожи между штанами и футболкой. Кожи нежной и беззащитной, нетронутой даже солнцем. По спине бабочками порхали быстрые тени листвы, и блики сияли на каштановых волосах, безжалостно затянутых в тугую гульку. Такие же тени метались по мягкому речному песку, по прибрежной ряби, по Полининым джинсовым коленкам.

«Какая она еще маленькая, – с жалостью думала Полина. – Как легко ее обидеть! И какая же она еще дурочка, раз этого не понимает!»

Полина сидела позади на большом пне, выкаченном студентами из леса, – туда дежурные по кухне ставили казаны и кастрюли, предварительно отдраив их песком от копоти и жира и прополоскав в реке. Кастрюли кисли на отмели. Полина колотила в пень голыми пятками и хмурилась. В ней боролись упрямство, обида и, кажется, раскаяние. Она не понимала, что именно, но что-то она точно сделала не так.

На все прямые и косвенные вопросы Ташка отмалчивалась, и хотя они сегодня остались в лагере совершенно одни, умудрялась избегать Полининых красноречивых взглядов, ожесточенно пренебрегая своими обязанностями.

За полдня Полина только и добилась от Ташки, что два раза «не твое дело» и один раз «отвали».

– Что ты там делала, на реке, ночью?

– Не твое дело.

– Вы были вдвоем, одни?

– Не твое дело.

– Ташка, я переживаю. Ведь ты, может быть, всю жизнь потом будешь жалеть! Пожалуйста, скажи мне, что ничего не было!

– Отвали!

Не высидев ничего сколько-нибудь путного, Полина спрыгнула с пня, скинула джинсы на песок и со вздохом шагнула к кастрюлям. На ощупь река оказалась прохладнее, чем на вид, и Полина невольно охнула.

Окей, она отвалила. Но на сердце у нее было тяжело, невесело и тревожно – и ни быстрая бодрящая вода, ни щедрый зной середины лета, ни беспечные сверчки, треском сотрясавшие воздух, не могли разогнать ее мрачных дум.

«Я лезу не в свое дело? Допустим. Но я же волнуюсь! Куда гуманнее было бы честно ответить: мол, я приняла решение, отвали. Или: „Я ничего не собираюсь делать – отвали!“ Просто „отвали“ ничего не объясняет! За что, что я ей сделала? Я бы так не поступила, поменяйся мы местами – что вряд ли возможно с этим придурком… Но, допустим, вместо него был бы кто-то другой – я бы обязательно поговорила с ней!»

Даже отмокшие, кастрюли отмывались с трудом и поначалу бесили Полину, вынужденную сражаться с ними в одиночку: Ташка и пальцем не шевельнула.

К третьей кастрюле ноги в воде начали потихоньку деревенеть, жирные руки скользили по закопченным железным бокам. Полина на секунду выпрямилась, шумно втянула воздух, покрепче ухватилась побелевшими пальцами за крошечные скользкие ручки и шмякнула на дно очередную горсть песка. Она отвернулась от Ташки с деланым смирением и поначалу ждала хоть какой-то реакции, но вскоре отчаялась и решила подумать о другом.

Шкряб-шкряб – заскрипел об эмаль серо-желтый песок.

«Может быть, у нее похмелье? Кажется, там было не только пиво, судя по тому, как она вчера управлялась со своими ногами».

Шкряб-шкряб – заскрежетала железная сеточка.

«Неужели злится за кеды? Вообще-то я изрядно потопталась по ним вчера, когда удирала из палатки. С другой стороны, сегодня я одна мою все кастрюли. Надеюсь, она этим удовлетворится!»

Шкряб-шкряб – снова заговорил песок.

«А вдруг я ее оскорбила? Своими гнусными намеками, дурацкими предположениями! А у нее ничего такого и в мыслях не было? Просто понравился парень, она была рада посидеть с ним на берегу часок-другой!»

Полина от неожиданности выпустила кастрюлю, которую немедленно подхватило течением, и круто повернулась к Ташке, почти с испугом, готовая умолять о прощении, – но той и след простыл.

Ни тазика, ни кед.

* * *

– А потом прихожу я в лагерь, мокрая с ног до головы, джинсы, естественно, все в саже, а Ольга Викторовна меня уже встречает – руки в боки и вопит на весь лес: «Спасибо тебе, Полина, большое за то, что ты оставила без ужина весь лагерь! И еще, говорит, посмотри на себя, на кого ты похожа: дежурные должны быть аккуратными, а ты перемазалась вся, как Золушка!» «А я сегодня и есть Золушка, елки-палки! – хотела я ей сказать. – Сами попробуйте в одиночку перемыть все кастрюли по сорок литров и еще пригоревшую сковородку! В холодной воде, между прочим! А потом дотащить это все в одних руках до лагеря!» А весь сыр-бор только из-за того, что гречка недоварилась! Подумаешь, поужинают на полчаса позже! Пусть теперь доваривают сами, если умеют быстрее…

Полина от негодования затянулась сильнее, чем собиралась, и обожгла горло. Вообще-то ей не нравилось курить, но было просто необходимо доказать этой недалекой Ольге Викторовне, что можно курить – и в то же время хорошо учиться, курить – и нормально дежурить по кухне, курить – и быть правой, наконец! И принципы тут ни при чем!

Верочка с участием следила за Полиной. Ее большие, как у теленка, глаза полнились сочувствием. Полина вернула ей сигарету и, глядя, как Верочка берет ее своими тонкими длинными пальцами, подумала с восхищением, что вот есть же люди, которые даже курят красиво. И только она растяпа: что ни сделает – все криво…

А кругом трещали сверчки, вскрикивали невидимые птицы. Вдали за полем уже проснулась сова, ее тревожный клич то и дело взвивался откуда-то из-за межи и разносился над лесом. Вечер вступал в свои права.

Задышавший с возвращением обитателей лагерь возился на холме, сквозь чащу кустов долетал до девчонок его неторопливый гомон: звякали струны, взрывался хохот, кто-то кого-то звал – жизнь в ожидании Большого Костра бродила лениво и бесцельно.

Обняв коленки, Полина притворялась кочкой под развесистым кустом бузины – слабой защитой от любопытных глаз, но местом силы для отвергнутых и мятущихся, – и взгляд ее, отпущенный на волю, отдыхал теперь на долгой равнине поля.

– И что ты ответила? – спросила Верочка, деликатно выпуская дым в сторону.

И хотя внутри у Полины давно голосили черти, требуя немедленной расправы над этой неблагодарной Ташкой, и над бестолковой историчкой, и, естественно, над грубияном Пашкой, причиной всех бед, она лишь горько усмехнулась и развела руками.

– А что я могла ей сказать? Что Ташка вчера напилась? Что в обед она ушла дрыхнуть в палатку, а я одна кашеварила на пятьдесят человек? Нет уж, дудки! Не хватало еще, чтобы я стала предателем!

Верочка одобрительно кивнула.

– И правильно. Видно, ничего не поделаешь… Я только думаю, есть что-то, чего мы о Ташке не знаем.

Полина нахмурилась: весь день ее одолевали те же мысли.

Больше говорить не хотелось. Оставалось только поддаться обаянию всеобщей лени и молча созерцать безмятежную мудрость мироздания.

Беспокойные пальцы Верочки нащупали колоски для венка. Полина вытянулась на спине, закинула за голову руки – и щедрое небо, перелившись через край леса, понесло над ней нескончаемый караван белых кораблей. Громады тянулись с такой величавой неторопливостью, будто бы это плыла сама вечность, и все беспокойные мысли, все чаяния и беды показались Полине вдруг такими крошечными, такими мимолетными, что перестали иметь значение. Небо захватило ее целиком – и повлекло далеко, через всю землю, к необозримым океанам и снегам. Океаны колыхались, такие прекрасные, а облака все плыли над ними, такие невозмутимые…

«Когда я умру, хочу стать облаком, – подумала Полина вдохновенно. – Какое это было бы счастье: вечно парить в недосягаемой выси и любоваться Землей!»

Тем временем крики из лагеря участились и усилились, к прежним добавились новые голоса – все они искали кого-то и никак не могли доискаться.

Сдернутая этими назойливыми криками с небес на землю, с предчувствием, нехорошим, как зубная боль, Полина поняла, что ищут именно ее, и с тревогой посмотрела на Верочку.

– Ищут тебя, – кивнула Верочка, прислушиваясь. – Наверное, Ольга Викторовна: созовет народное собрание и будет отчитывать за гречку.

И живо добавила:

– Я с тобой!

От этих слов Полина вдруг ощутила, как у нее в груди рождается и растет, раздвигая ребра, какая-то веселая злая сила, и сжала кулаки.

– Пойдем! Сейчас они у меня попляшут!

Оставленная в покое примятая трава медленно поднималась, скрывая втоптанный в землю окурок и тонкий венок из колосков.

* * *

По пути к лагерю Полина гадала, кого же на сей раз Ольга Викторовна заставила ее искать.

«Тоже мне спасатели! – с презрением думала она. – Это называется, они ищут: стоят посреди поляны и дерут глотки!» Ей стоило быть благодарной товарищам, которые столь неохотно приняли на себя карательные обязанности, но Полина уже распалилась настолько, что ненавидела всех без разбору. К тому же она опознала среди голосов зычный Пашкин баритон, который издевательски завывал на опереточный манер.

Они обогнули кусты и вышли на тропинку, которая тянулась от самого поля вверх, на холм. Отсюда уже был виден лагерь: слабый дым от кухонного костра и муравейник около костра большого, сидящие и снующие по поляне люди.

Теперь Полина могла видеть, что масштаб катастрофы не так уж велик: искали ее только четверо. Поднявшись еще немного, она смогла разглядеть дальнозоркими глазами, что двое из них – двойняшки Арина и Ирина из параллельного класса, которых, исправляя родительскую оплошность, одноклассники звали Аришка и Смерть. С одной стороны, потому что фамилия у них была Смертины, а с другой – потому что более несносных двойняшек трудно было и вообразить. Они поминутно друг на друга орали, как душевнобольные чайки, в состоянии перемирия почти не разговаривали, но, соединенные прихотью генов, никак не могли отделаться друг от друга окончательно.

Вот и теперь они жили в одной палатке, и Полина совсем не завидовала их соседке Марине, беззлобной зануде, как нарочно подобранной к этой парочке, будто между двумя гласными им только и не хватало согласной, способной приглушить их крикливое эхо.

Несмотря на общие гены, двойняшки выросли в двух совершенно разных людей. Они рано поняли, что нет нужды одинаково одеваться в угоду традициям, и, перешагнув через условности, явили миру контраст поистине художественной силы.

Аришка носила кроссовки на платформе, короткие юбочки и всякие девчачьи побрякушки, с самого рождения, кажется, растила волосы и тратила уйму времени, умасливая их всевозможными снадобьями.

Смерть выбирала свободные пацанские рубахи в клетку, балахоны и джинсы, всем украшениям предпочитала увесистую стальную цепь на кармане, волосы остригла почти ежиком, а оставшиеся выкрасила в радикальный черный. Верочка рассказывала, родители чуть с ума не сошли, когда забирали ее в таком виде из прошлой экспедиции (Верочка покрасила Смерть прямо на кухне во время дежурства заранее припрятанной маминой басмой).

Но если любое лихо – двойка ли, взбучка, или драка – грозило одной из сестер или любому из их друзей, девчонки, как трансформер, складывались в угрожающую махину. И когда их одинаковые хищные носы безжалостно оборачивались к недругу, тому оставалось только ретироваться.

В отличие от Верочки, с которой двойняшки были соседями, Полина близко с сестрами не общалась, хотя уважала в них независимость и потому числилась другом. Увидев их на холме, Полина поняла, что те взяли ее под свою защиту и никому другому трепать ей нервы теперь не позволят.

Кроме Пашки. Против Пашки даже эти хищницы были бессильны. Полина видела злой умысел в том, что Ольга Викторовна постоянно посвящала его в такие деликатные дела, как вот, например, поиск провинившегося. А ведь Пашка грубый – это раз, беспринципный – это два. Только полюбуйтесь, Ольга Викторовна, как старается ваш незаменимый помощник – как он запрокидывает голову и орет дурниной, изображая петуха!

Отдельно от других, как будто сам по себе, бродил и четвертый человек. Этот последний, похоже, был единственным, кто стремился достичь результата: он ходил по краю поляны вдоль неправильного полукруга палаток, складывал руки рупором и методично кричал то в одну, то в другую сторону так, чтобы его можно было услышать и из леса, и с поля, и от реки. Этого четвертого Полина, как ни силилась, узнать никак не могла.

– Это Рустик, – прочитав, как всегда, Полинины мысли, сказала Верочка, и что-то в том, как она это сказала, заставило Полину обернуться. А у Верочки рот растянулся в какой-то удивительной улыбке – то ли насмешливой, то ли от восторга.

Полина глазам своим не поверила: чтобы какой-то мальчишка так просто командовал улыбками на Верочкином лице? Да кто же он такой?! Она вглядывалась до рези в глазах, но не узнавала.

Наконец, их заметили с холма. Несколько фигур повернули в их сторону все еще нечеткие лица, но многих Полина уже угадала. Крики прекратились. Посреди поляны материализовалась Ольга Викторовна. Полная и коротенькая, с расставленными ногами и руками на поясе, будто готовая к зарядке, она выглядела обманчиво безобидно.

Двойняшки помахали издали и тут же разошлись в разные стороны. Совместная миссия была завершена и находиться вместе хотя бы минутой дольше они считали излишним.

От дальнего края лагеря, спускавшегося через перелесок к реке, через поляну быстро двинулся тот самый мальчишка, которого Верочка назвала Рустиком. Дойдя до начала пологого склона, он обернулся, тоже махнул кому-то и побежал вниз широкими скачками, легко касаясь травы неправдоподобно белыми теннисками.

«Вот странно, – думала Полина, почти позабыв о неприятностях, послуживших тому причиной, и с любопытством наблюдая растущую костлявую фигуру. – У него улыбка как у Верочки!»

Рустик тем временем подбежал совсем близко и затормозил всеми пятками, переступая, как гигантский кузнечик, отчего под его ногами заклубилась облачками тонкая черноземная пыль, оседая на чистую белую парусину. С трудом оторвавшись от созерцания этого сюра, Полина чуть не ахнула: незнакомец смотрел только на Верочку и, пристроившись с ней рядом, беззаботно заворковал о какой-то чепухе.

Ну а что же Верочка?

А она защебетала с такой радостью, как будто они оба свалились с Луны и вот только что здесь случайно встретились. Впрочем, разговориться с Верочкой было нетрудно – ведь она умела слушать и читала мысли.

– Я Рустам, – наконец выглянул из-за Верочки Рустик. – А ты Полина. Девочка-которую-всегда-ищут!

Он жизнерадостно улыбнулся и помахал перед Полиной нелепой большой ладонью, неожиданно чистой. Так машут широколапые клены на ветру, невластные над своей листвой. Полина опять удивилась и вместо того, чтобы обидеться на «девочку-которую-всегда-ищут», почти против воли тоже усмехнулась, потому что в словах его не было враждебности, и вообще: от Рустика не пахло врагом – от него пахло смешинками!

* * *

Тем временем Ольга Викторовна надвигалась. За ее плечами, как огромные, переросшие птицу крылья, выросли Две Татьяны, биологичка и русичка, и это означало, что расправа будет уничижительной и жестокой.

А Полина уже растеряла весь свой боевой дух. С появлением Рустика рассеялись последние его следы. И розовые облака, меркнущие над успокоенной землей, уже обретали над Полиной всегдашнюю свою власть.

Поравнявшись с учителями, Рустик тактично отступил в сторону. Школьные дамы рассредоточились и преградили девчонкам путь. От реки повеяло прохладой, протянув по ногам, и Полина с грустью вспомнила о свитере в палатке, который теперь никак не взять. Вместе с прохладой дыхнуло каким-то сладковатым дымным запахом, и, похолодев еще больше, Полина узнала запах горелой гречки.

– Та-а-ак, – протянула Ольга Викторовна, сверкнув колючими глазками из полных розовых щек. Полине почудилось, что точно так же сейчас затянут и остальные, так были похожи выражения учительских лиц.

– Та-а-ак… И где же ты пряталась на этот раз?

Гнев ушел недалеко, Полина мгновенно вскипела.

– Я не пряталась! – возмутилась она.

Но Ольга Викторовна словно бы не заметила:

– Сегодня ты дважды пренебрегла дежурством и не только опоздала с ужином, но и сожгла его!

– Я вас неверно поняла, – повысила голос Полина. – Я думала, вы прогнали меня за провинность и поручите ужин кому-то другому!

Две Татьяны хмыкнули, а Ольга Викторовна изобразила на лице изумление:

– Разве я говорила, чтобы ты ушла?

Полинины пальцы сжались.

– Это было ясно и так: вам хотелось, чтобы я ушла, – и я ушла! – резко ответила она и сквозь взмокшую прилипшую футболку ощутила, как Верочка тихонько положила ей теплую ладошку на спину. Но Полине было уже все равно – она чувствовала близкую пропасть и понимала: добром этот разговор не кончится.

Не успели русичка с биологичкой закрыть возмущенные рты, как Ольга Викторовна вдруг выпрямилась и холодно отчеканила:

– Жду вас обеих на Большом Костре через пятнадцать минут.

Полина с трудом перевела дух: она поняла, что рано собралась в бездну, что казнь не отменяется, а только откладывается – и теперь будет публичной.

* * *

– Тебе не обязательно туда идти.

В тесной полутьме палатки девчонки двигались экономно и быстро – Полина лихорадочно перетряхивала рюкзак, потому что от волнения никак не могла найти свитер. Она уже приняла решение – но как же трудно будет его исполнить! Хуже несправедливости может быть только несправедливость неотмщенная.

Ей мерещились плывущие от ухмылок лица, хищные насмешки, едкое молчание – нормальное дружное торжество победившего большинства над побежденным.

У входа неприкаянно бродил Кузнечик – так Полина про себя окрестила Рустама. То зачем-то светил на себя фонариком, и его темный силуэт выкидывал невероятные коленца на стене их палатки – тогда преданная Полине Верочка силилась подавить улыбку, то вдруг гасил его и принимался чем-то шуршать в траве. Он сам увязался за ними, а когда девчонки застегнулись в палатке, не знал, что ему делать со своим длинным, бесполезным пока телом.

– Тебе не обязательно туда идти, – тихо повторила Верочка. – В этом нет никакого смысла. Ведь это мазохизм какой-то…

– Я не могу прятаться, – твердо сказала Полина, и – о чудо! – нащупала, наконец, вязаный рукав в куче развороченного тряпья. Чтобы переменить тему, она кивнула на Кузнечика.

– Откуда он?

Верочка поняла, что решение принято, и позволила себе улыбнуться.

– Он только сегодня приехал. Новенький. Между прочим, будет учиться в нашем классе. Приехал с родителями из Мурманска. У него отец военный – вот его сюда и перевели. Сегодня первый раз в жизни видел раскоп. Он работал с нами днем, знаешь?

Полина рассеянно кивнула, но спохватилась и, чтобы подбодрить Верочку, сказала искренне:

– Он, кажется, очень хороший.

Если бы свет от Кузнечикова фонаря брызнул теперь в палатку, Полина могла бы увидеть, как свекольный румянец разливается по Верочкиным щекам прямо поверх покрасневших веснушек.

За свитером потянулись намертво вцепившиеся в него пряжкой Ташкины зеленые джинсы. Полина зло выдернула их, игнорируя треск ниток, и отшвырнула в Ташкин угол, где теперь не было даже пустого спальника, потом одумалась, подобрала и тщательно сложила на месте подушки.

– И гречку упустила, и Ташку… – вздохнула она глубоко, пряча в шуме дыхания подступившие слезы.

– Ничего не потеряно, – бодро возразила Верочка. – Сегодня пережить костер – а завтра будет новый день, и все забудется! И Ташка обязательно вернется.

* * *

У костра было неладно. Когда Полина, Верочка и Кузнечик вышли на поляну, обычное плотное кольцо оранжевых от огня мальчишек и девчонок было поделено на два полукруга, которые глядели на что угодно, только не друг на друга. Не звенели гитары, не шушукались подружки, внезапный дурацкий хохот не оскорблял ничьих музыкальных ушей – все, как сговорившись, придирчиво ковырялись в подошве или же шевелили длинными прутьями в костре недогоревшие ветки.

У огня перед левым полукружием, оттеснив школьников к стынущему мраку, на трех складных стульях восседали учителя. Суровая надменность их лиц, очерченная тенями, придавала им сходство с чеканными античными профилями, которое могло быть пугающим, если бы не подчеркнутый светом пламени крупный белый горох на куртке Ольги Викторовны и отсутствие лавровых венков.

В противоположном полукруге, очевидно, должен был располагаться плебс – то есть народ.

Полина интуитивно почувствовала, что ее место с народом, и лишь только она приблизилась, чтобы занять свои полметра на пыльной сухой земле, вытоптанной за эти дни миллионами их общих шагов, народ расступился, освобождая ей кусочек бревна среди них, и Полина с тайной гордостью поняла: народ тоже с ней.

Она с удивлением оглядела выхваченные сполохами лица и увидела, что за ее спиной сидит добрая половина лагеря и все они смотрят на нее и кивают: соседки Полины по ряду Оля Синёва (которую вслед за оговорившимся физруком все теперь называли Синева́ или попросту Синька) и Ника Рубина – Колдунья с разноцветными глазами (левый был небесно-голубым, а правый – наполовину карим), единственный бывший октябренок Мишаня с угрюмым братом из одиннадцатого класса и готовые ко всему двойняшки с невозмутимой Мариной, гитарист Григорий, прозванный за музыкальность Григ, очень скоро превратившийся в просто Гриба, романтичный Борька с фенечкой вокруг лба и кинжалом, который он, по слухам, выковал сам, несколько ребят из параллельного класса… Верочка и Кузнечик встали, как телохранители, позади и, держа ухо востро, переговаривались шепотом.

Полина глянула дальше, в наступающую на костер ночь, но не увидела среди своего народа той, кого искала.

Где же ты, Ташка?..

Ольга Викторовна тем временем выпрямилась в своем кресле, возвысила голос и послала его, как со сцены, над костром, над головами сидящих. Но это было излишне: в установившейся тишине он пролетел мимо, до самого леса и там разбился о темноту.

– Ну что ж, не будем задерживать ребят, тем более что главный виновник собрания уже здесь.

В Полине он не всколыхнул ни ненависти, ни страха. Ей не захотелось кинуться на историчку или хотя бы запульнуть в нее кедом. Она только нахмурилась, потому что почувствовала вдруг, что понапрасну теряет здесь время, ведь она не видела Ташку с обеда. Легко потеснившая обиду тревога росла вместе с лесными тенями: ни Вовки, ни Пашки, почти никого из старшаков, кроме флегматичного Мишаниного брата, на костре в этот вечер не было.

Полина нетерпеливо поерзала. Ольга Викторовна тем временем послала в лес следующую стаю слов:

– И первое, что мне хотелось бы узнать: скажите, ребята, кто сегодня получил ужин вовремя?

Полинин полукруг не шевельнулся, зато на половине учителей возмущенно загомонили. Полина выловила несколько знакомых голосов, например своих одноклассников Гуся и Артамона (бывших некогда Игорем Гусевым и Артемом Мамоновым), но, так как она и раньше была о них невысокого мнения, это открытие не слишком ее огорчило.

– Учителям тоже не удалось сегодня поесть после целого дня в раскопе, – продолжала ораторствовать историчка, засчитав ворчание за поддержку. – Вместо заслуженного отдыха нам пришлось в срочном порядке готовить что-нибудь из консервов и печенья, и, конечно, такой ужин не мог удовлетворить людей, целый день простоявших на лопате.

Полина с тоской подумала, что такой ужин вполне мог удовлетворить человека, целый день простоявшего над кастрюлями, но человек этот, увы, остался даже без бутербродов – и это никого не волновало. Носком кеда она легонько подковырнула ближайшую лысую кочку, и та неожиданно как будто сама прыгнула в костер, взметнув маленький сноп рыжих искр.

Полина быстро глянула на учительницу – хотя она ни капли не чувствовала себя виноватой, ей все-таки не хотелось показаться невежливой.

Но Ольга Викторовна ничего не заметила: она выискивала поддержку в зрительном зале. Ворчание позади сидящих, очевидно, не удовлетворило ее полностью, и она пустила в ход следующий ораторский прием – сгущение красок:

– Это не первый случай нарушения дисциплины Волковой Полиной, за который пришлось расплачиваться всему лагерю.

Снова пауза – чтобы дать зрителям время осознать.

– Вчера во время Вечернего Дела Полина заигралась в войну.

Полина вздрогнула: это уже была не казнь, а месть, причем месть личная, ибо вчера Полина уже была наказана за свою оплошность насмешками всего лагеря. Учительница жонглировала эмоциями аудитории, как профессиональный актер, чтобы заставить ее пройти через это снова.

Учительский полукруг взорвался дозволенным, наконец, смехом. Полина отчетливо услышала «девочка-героин», произнесенное уже не Пашкой, – и резко дернулась в ту сторону. Внутри заклокотал подавленный гнев. Она яростно шарила глазами по лицам, искаженным неверным светом огня, готовая в любую секунду вскочить, вызвать наглеца на дуэль и там уж оттрепать его по всем правилам, но каждый раз натыкалась на лица, растянутые усмешками, блестящие зубами, зияющие гогочущими ртами, пока не споткнулась о надменную низенькую фигуру в белый горох, которая подняла подбородок еще выше и властно приказала:

– Встань, пожалуйста, Полина. Пусть лагерь увидит своего героя.

Полина вскочила, сжимая кулаки, снова готовая к бою. Сзади повскакивали со своих мест неугомонные двойняшки, но Марина зашипела на них, усаживая обратно, Гриб уронил на Мишаню гитару, стукнула дека, кто-то помянул черта. Наконец все затихли. Теперь Полине было все равно: пропасть разверзлась, в горле уже созрели и требовали свободы непоправимые слова.

– Из-за того, что Полина заигралась, – (опять! это нарочно!), – и не услышала гонга, пятеро наших мальчиков, наших копачей, были вынуждены вместо отдыха бегать за ней по полям.

Полина встала в стойку и дышала, выжидая удобного момента.

– Встает вопрос о твоей ответственности, – без тени сомнения объявила учительница. – Вчера ты не услышала гонга, а что тебе помешало сегодня?

Полина дышала. Глубокий вдох. Медленный выдох. Подпустить поближе… еще, чуточку… и уже тогда!

– Может быть, ты расскажешь своим товарищам, по какой причине они сегодня лягут спать голодными?

Полина почувствовала, как от напряжения у нее задрожал живот. Дольше сдерживаться она не могла.

– Они лягут спать голодными из-за меня! – ворвался в гнетущую тишину высокий Ташкин голос, царапнув нервы, как кошачий вой.

Полина подавилась своими острыми словами, задохнулась и онемела снова. От изумления она даже забыла обрадоваться тому, что Ольга Викторовна разом растеряла всю спесь, отчего лицо ее приняло детское обиженное выражение.

– Наташа? Разве у девятых классов еще не было отбоя? – пробормотала она.

– Был, но я пришла, чтобы сказать вам, что Полина не виновата: из-за меня она готовила одна на весь лагерь и одна мыла на реке посуду, поэтому не успела с ужином.

«Что она делает?!» – с ужасом думала Полина, игнорируя дым, который сменил направление и теперь разъедал ей глаза, обрекая на постыдные слезы. Полина только сердито смахивала их рукавом и смотрела не мигая.

Ольга Викторовна выглядела не менее удрученной – она, кажется, вовсе забыла о существовании напарника и теперь изо всех сил делала вид, что не принимает Ташку всерьез:

– Так расскажи нам, пожалуйста, Наташа, почему же ты не помогала подруге?

– Пожалуйста. У меня весь день болел живот.

Ольга Викторовна на миг попалась и тревожно ощупала взглядом сидящих, словно опасаясь обнаружить у них нехорошие симптомы: худшей напасти, чем дизентерия в детском лагере, трудно было представить.

– А что у тебя случилось? И почему ни ты, ни Полина ничего мне не сказали? – спохватилась она, переводя подозрительный взгляд с притихшей толпы на Ташку.

Публика слушала, затаив дыхание. Все подались к костру, казалось, полукружья вот-вот сомкнутся.

Ташка на секунду поджала губы и вызывающе отчеканила:

– У меня начались месячные.

Кто-то из мальчишек учительского круга прыснул, Полина успела подумать, что это Гусь и что надо будет по возможности его вздуть, но не могла отвести глаз от Ташки.

Ольга Викторовна отшатнулась как от пощечины и смущенно пробормотала:

– Наташа… Ты могла подойти ко мне лично с этой проблемой…

– Не могла, Ольга Викторовна, – жестко ответила Ташка. – Мне было очень плохо, и я весь день пролежала в палатке. А Полине неловко было говорить за меня о таких вещах. Или ябедничать. Особенно на Большом Костре.

– Я думаю, собрание можно считать оконченным! – неожиданно очнулась биологичка, которая представляла в лагере медицину и о которой, кажется, на это время все начисто позабыли. Она робко глянула на Ольгу Викторовну, та только растерянно кивнула. – Наташа, пойдем со мной, я дам тебе таблетку.

Ташка покладисто пристроилась к биологичке и покинула круг так же легко, как вошла в него. Уже теряя ее призрачный силуэт за пределами светового круга, Полина заметила, что Ташка все-таки обернулась и, кажется, кивнула ей.

* * *

Девятиклашки традиционно были самыми младшими в экспедиции и имели меньше всех прав: их не брали на позднее Ночное Дело, они чаще других оставались дежурить и раньше всех отправлялись спать. С ними никто не ссорился – на них просто не обращали внимания. Словом, быть девятиклашкой в экспедиции – скучно.

И вот, наконец, родился отряд, нашедший в своей слабости силу.

Палатки девятиклашек сомкнулись тесным кольцом. Не имея возможности сбежать от учителей куда-нибудь на отшиб, ребята превратили свой палаточный городок в анклав, лагерь в лагере. Пять одинаковых просторных палаток образовывали круг, негостеприимно обращенный ко всем остальным задом и на две трети вдающийся в лес. Внутри этого круга, надежно защищенное от любопытных и праздных глаз щедрой зеленью, а также развешенными на веревках полотенцами, существовало свое автономное хозяйство: общий умывальник на дереве и привязанные к нему разноцветные бутылки с запасом воды, крохотный костерок, который разводился только после Большого, когда опасность нагоняя наверняка миновала, легкий складной столик, на котором каждый вечер возникала таинственная сгущенка (каждую ночь за нею на кухню высылался маленький отряд в количестве двух человек – взломщика из бывших дежурных, который знал расположение консервов в продуктовой палатке, и болтливого дозорного, способного в случае провала операции заморочить голову учителю).

Безумие девятиклашек заключалось в том, что они были абсолютно бесстрашны и дружны, как черти. Заколдованный круг, где отряд жил своей загадочной замкнутой жизнью, старшеклассники прозвали Пентаграммой, и это кое-что говорило о впечатлении, которое он производил, и даже отдавало уважением. Обитателей же Пентаграммы, как они ни протестовали, Пашка метко окрестил все-таки не демонами или хотя бы чертями, а леммингами, на что девятиклашки поначалу пробовали дуться, но потом прониклись: если уж лемминги – то самые отвязные лемминги на свете!

Лемминги отлично дежурили по кухне. Юркие, быстрые, они шинковали морковку, как самураи, а капусту рубили в крошку на лету. Казалось, они вообще не уставали и работали так слаженно, что до немоты потрясали учителей методичностью и дисциплиной. Никто не догадывался, что тщательно выверенные пропорции мучной подливы и говяжьего жира позволяли поварам экономить тушенку для собственных нужд, а тонко нарезанный хлеб и вовсе пропадал без счету. Их ставили в пример, перед ними благоговели.

Но ни в коем случае нельзя сказать, что лемминги работали на свой живот – нет! После отбоя для девятых классов начиналась их настоящая жизнь, и она была исполнена смелых дерзновений и экспериментов.

Водятся ли в здешних полях койоты? Биологи Мать и Кость (этимология прозвищ утратилась безвозвратно: Матерью по каким-то причинам стал Димка Самедов, а Костью – Серега Блинов) придерживались мнения, что койоты в среднерусских широтах представлены степным волком, но что водится он не севернее Кубани. Гуманитарии Кривой и Белый (Кривой – потому что Виталик Кривенко, а Белый… никогда не спрашивайте Белого, почему!) считали, что это несущественная разница, и позволяли себе расширять ареол обитания почти до самой Москвы.

Первые вечера спор вокруг койотов не утихал ни на минуту, на третий день Кривой изловчился и выгадал в обед полбанки тушенки, так что теперь оставалось только провести испытания и раз и навсегда прекратить бесплодные прения.

Татьяна Владимировна, биологичка, не могла взять в толк, отчего Виталик мучил ее весь день расспросами о койотах, их привычках и способе охоты. В медицинской палатке на ежевечернем учительском совете она с решительной гордостью заявила коллегам, что если в ком-то у нее и есть сомнения, то только не в девятых классах:

– Эти – наблюдатели, – удовлетворенно говорила она, отставляя крепко пахнущую кружку. – Они и сейчас, на природе, не упускают случая поучиться! Я думаю, надо вербовать Кривенко в профильный класс, химико-биологический.

Русичка Татьяна Николаевна скептически подняла бровь:

– Что? Кривенко? Да он слово «биология» пишет с двумя ошибками!

Так или иначе, а полевые испытания уже стартовали: тушенка томилась в полиэтилене, пропитанный жиром хлеб сказочно благоухал на всю палатку мальчишек, примитивный капкан из консервных банок был вырезан, смонтирован и ждал отбоя.

– Вы с ума сошли! Если сюда действительно попадет волк – чего, конечно же не случится, говорю вам в сотый раз! – а скорее всего, какой-нибудь несчастный еж, он истечет кровью в этом вашем капкане! Немедленно переделывайте, засранцы! – набросилась на мальчишек Коза (когда-то она была Людой Коровиной, которую все звали Милка, ну очевидно же: где milk – там и Корова! – но так как Милка всем назло оставалась худой, Корову скоро понизили до Козы).

Лемминги поняли свою оплошность и гуманизировали капкан полотенцем.

– А так он поломает лапу и умрет с голоду! – опять возмутилась Коза, но мальчишки заговорили ее.

– Не боись! Мы будем проверять капкан каждые шесть часов. А если кто-нибудь там действительно поранится – заберем и вылечим.

– Койота заберете?! – взвилась Коза, но ее уже никто не слушал: капкан был готов, тушенка, веревки и фонари уложены в рюкзак, Белый, Кривой, Мать и Кость напоследок предусмотрительно оглянулись на лагерь, прежде чем шагнуть в лесную тьму.

А оттуда кто-то шарил по палаткам фонарем, нащупывая Пентаграмму.

Мальчишки, шепотом чертыхаясь, побросали рюкзаки под тент, бесшумно юркнули в палатку и затаились.

* * *

Круглое пятно света скользнуло по тентам, провалилось в круг между полотенцами и на секунду выхватило половину Козы, которая зазевалась и не успела вовремя пригнуться.

– Милка? – позвала тихонько Полина. – Милка, Ташка у вас?

В палатках с облегчением зашевелились, засвистели молнии, и мальчишки полезли обратно, на ходу вдеваясь в свои рюкзаки.

– Добрый вечер, Полина! А не выключишь ли ты фонарь?

Полина уткнула свет в землю.

– Спасибо! Кстати, привет!

– Здоро́во, Полин!

– Не скучай без нас!

Мимо Полины деловито прошмыгнули четыре тени, и скоро их шорох замер в темноте.

– Куда это они? – растерянно спросила Полина.

– Да выдумали ерунду… – сердито отмахнулась Коза. – Не переживай, живые будут! Сейчас я Ташку позову.

– Здесь я, – ворчливо ответил голос из круга, и Полина осветила Ташкино сердитое лицо, торчащее из-под тента. – Опусти фонарь, будь так добра!

Полина снова торопливо ткнула луч в землю.

– Не хочешь сходить на реку? – смущенно спросила она. Большой костер кончился, не начавшись. Пришли несколько старшаков, они-то и поддерживали огонь, но совсем небольшой – для своих. Кажется, к ним опять притащилась студентка. Учителя ушли рано. Лагерь стремительно охватывала ночь.

– О! И я с вами! – обрадовалась Коза, но Ташка легонько пнула ее в коленку.

– Нам надо вдвоем, – ответила она Козе и встала перед Полиной. – Пойдем.

– Не огорчайся, – обернулась, уходя, Полина. – Мы сходим еще раз вместе!

Коза кисло улыбнулась и помахала им вслед.

* * *

Луна нависала над лесом и, обложенная зыбким желтым туманом, сама казалась оранжевой. Полина повидала разные луны: яркой пронзительной точкой высились они над морской нераздельной тьмой, красным тревожным диском грозили из августовской синей выси – и всегда имели над ней какую-то необъяснимую власть. Одну такую луну – весеннюю, розовую, как грудь снегиря, – Полина нарисовала акварелью. Достаточно было сгустить краски у краев и вычертить на светло-розовой сердцевине черные сосуды ветвей, как картинка ожила и засветилась. Луна вышла тревожной, как та колыбельная, которую пела еще ее мама, когда-то невозможно давно, и под которую так страшно и так уютно было засыпать: «Лунные поляны, ночь, как день, светла…»

Теперь Полина глядела на эту луну, большую и оранжевую, и та почти не тревожила ее. Как мертвый фонарь, висела она над лесом и освещала лишь тропинку к реке. Полина уже успела подумать о том, что в перелеске будет темно, но не хотела признаваться даже самой себе, что боится этой темноты. Она поглядывала на Ташку, но та шла бодро и, кажется, ни о чем таком не думала и не боялась.

У входа в перелесок Ташка вдруг сказала:

– Лучше погасить фонарь сейчас: привыкнем к свету – ничего потом не увидим.

– С ума сошла, – невольно вырвалось у Полины. – Ноги переломаем!

Ташка помотала головой:

– Нет, тропинка хорошо протоптана, да и луна яркая, а там почти одни сосны. Они редкие.

Полина удивилась: откуда подруга столько помнит об этом месте? И вдруг совсем как на вчерашней войне, когда она пряталась в кустах от ловцов – инопланетных теней, – ей стало до щекотки жутко: Ташка на миг показалась ей вампиршей, русалкой. Оттого она и ходит босиком, и не боится темноты, и ведет ее сейчас к реке в таком невозмутимом спокойствии, что отлично знает, чем это кончится. И Пашка, которого Полина сегодня так и не видела толком, предстал вдруг перед ней бледной обескровленной жертвой, которую Ташка однажды уже водила к реке – точно так же, ночью, босая… Полина быстро глянула на Ташкины ноги – и похолодела.

– Где твоя обувь? – от страха шепотом спросила она.

Ташка с недоумением уставилась на свои ноги и хохотнула:

– Представляешь, пока сохли мои кеды, я так привыкла ходить босиком, что вечером забыла обуться!

Но Полина уже выпустила демонов на волю, и теперь неслась на них вскачь в объятия обаятельного кошмара. Вампиры боятся света, лихорадочно думала она, нужен свет, чтобы вывести ее на чистую воду! Поддавшись панике, она поспешно включила погашенный было фонарик и ткнула лучом Ташке в лицо. Пальцы ее сводило сладкое предчувствие ужаса. Слава богу, хоть не бросилась креститься!

Потому что Ташка, вполне естественно, вскрикнула и совершенно нормальным человеческим голосом обругала ее с головы до ног:

– Ты сдурела, что ли! Блин! Мои глаза! За что?! Я теперь до самого берега ничего не буду видеть!

Полина с облегчением рассмеялась и убрала фонарь в карман. Возбуждение ее угасало по мере того, как разгоралась луна – ровная как блин, густо-желтая как охра.

– Прости меня, пожалуйста! – от души попросила Полина. – За всё, за всё. Я не хотела тебя обидеть!

– И ты меня прости, пожалуйста, – искренне ответила Ташка. – Не на тебя мне надо было обижаться.

Полина выдохнула: последняя дрожь этого нервного вечера покидала ее тело, уступая место слабости и покою. Она весело спросила:

– А на кого надо обижаться?

– Не знаю, – потупилась Ташка.

В лесочке действительно оказалось настолько светло, что можно было идти не спотыкаясь и угадывать дорогу на несколько метров вперед. Они уже вошли под сень еловых ветвей и редких осиновых листочков; ночь была безветренная. Однако, когда Ташка умолкла, стало ясно, что тишина эта живет своей, неявной, но полной и органичной жизнью, в которой они чужаки, непрошеные и нежеланные… Почувствовав то же самое, Ташка поскорее заговорила снова.

– Все было так славно! А потом этот Паша… – Она удрученно замолчала, но вдруг словно спохватилась. – Знаешь, он, кажется, ждал совсем не меня.

Полина удивилась:

– Зачем же он тогда звал нас в свою палатку? – и тут невозможная догадка подбросила ее брови к самым волосам. – Ты думаешь, Верочку?! – почти вскрикнула она. Ай да Вера! Ну и Вера! Похитительница сердец!

– Нет! – в голосе Ташки всхлипнуло отчаяние. – Он ждал тебя.

«Он ждал тебя».

Полина даже остановилась. Где-то у реки родился ветер, он примчал и разговорил осины, которые зароптали, запричитали в печали и тревоге. Вскрикнула птица, и Полина вздрогнула, возвращаясь в реальность.

– Ты с ума сошла, Ташка! – воскликнула она. – Паше не интересно утирать носы малолеткам. У него есть дела поважнее.

– В тот вечер… – начала было Ташка.

– В тот вечер, – перебила ее Полина, – он мог уйти с кем угодно, потому что обещал другу освободить палатку. Ты видела эту студентку? С синими волосами?

– Нет, – Ташка печально качнула головой. – Он спрашивал о тебе. Сказал, что ты единственная в этом лагере, кто умеет петь.

Полина даже фыркнула. Очень ей нужны были Пашкины комплименты! И все-таки отчего-то на секунду, даже нет – на короткое мгновение, – ей стало так приятно, что полыхнули кончики ушей. Но это ничего не значит, тут же сказала себе Полина. Она и сама знает, что хорошо поет. Пашке просто было нечем заняться. А Ташка уже навоображала!

И она вдохновенно заговорила, ловя Ташку в полутьме за локоть:

– Никакой Пашка мне и даром не нужен! И Пашке никто не нужен, поверь мне! По крайней мере, никто из нас!

В лунном свете Полина увидела, как Ташка горько сглотнула слезы:

– Это-то и есть самое грустное… – едва расслышала она.

Голос смолк. И лес немедленно вступил в свои права. К шороху добавился говор струй, моющих бурелом за поворотом: река была совсем близко.

Девчонки молча спустились на берег и уселись на большом пне. Полина обняла Ташку за плечи, и они обе стали смотреть, как над пустым противоположным берегом бледнела и накалялась, уносясь ввысь, круглая упругая луна.

Полина отдыхала в безмятежных счастливых мыслях, где было место и светлой грусти за Ташку, и тихой радости от их примирения и еще, немножко, – оттого, что она хорошо поет.

* * *

На обратном пути в перелеске Полине вдруг пришла в голову идея.

– А что ваши мальчишки? – спросила она. – Надежный народ?

– Лемминги? – переспросила Ташка. – Они кремень. Друг за друга горой.

– А насколько они безбашенные?

– На все сто! – рассмеялась Ташка. – А на что они тебе?

– Хочу предложить им одну штуку, – Полина не стала вдаваться в подробности. – Если получится уболтать учителей.

И, подумав немного, добавила:

– А если не получится – тем более!

Внезапно невнятные шорохи леса оформились в шаги – как будто кто-то включил перевод к иностранному фильму. До девчонок долетел шепот, затем редкие кусты заколыхались, и на дорогу с воем выскочил Кривой, наткнулся на Полину, отскочил и заорал с перепугу.

– Ну почему всюду, куда бы мы ни пошли, – ты?! – возмутился он, отдуваясь. На шум, ломая ветки, спешила подмога.

– Белый! Говорю сразу: можешь не орать! Это всего лишь я, – обратилась Полина к кустам.

– Вы сожрали Кость! – выпучил глаза Белый, выскакивая на тропинку.

– Он имеет в виду, вы Кость с Матерью не видели? – поправил приятеля оправившийся Кривой.

– Нет! – возопил Белый, припадая к земле, отчего его рюкзак, очевидно, не в первый раз, слетел с плеча и шмякнулся оземь. – Я говорю, что они сожрали Кость и Мать! Они болотные упыри! То есть упырши! Кто же еще станет бродить по лесам в полнолуние, когда силы зла властвуют над землей?!

Он жутко зашипел и зацокал, прыгучей лягушкой подбираясь ближе к Ташке.

– Прекрати! – взвизгнула Ташка, отступая за спину Полины. – Не видели мы никого!

А у Полины загорелись глаза:

– А это отличная мысль, Белый! – Она присела на корточки перед извивающимся леммингом. – Кусаться не будешь?

Белый с готовностью щелкнул зубами и отскочил, изо всех сил виляя несуществующим хвостом и продолжая размазывать многострадальный рюкзак по земле.

В полном восторге Полина вскочила на ноги:

– Парни, у меня есть роскошная идея – и она именно для вас! Вы куда, на реку?

Белый поднялся, неловко закидывая рюкзак обратно за плечо, и переглянулся с Кривым.

– Вообще-то мы собирались.

– Тогда мы с вами! – обрадовалась Полина.

Белый замялся. Кривой прокашлялся.

– С нами никак нельзя, – угрюмо ответил он. – Потому что мы будем купаться.

Полина сразу вспомнила грустные глаза Козы, которую они с Ташкой оставили в лагере дожидаться своего возвращения. И смутилась.

– То есть… И почему нельзя?

– Потому что мы будем купаться без никого! – пояснил Белый.

– И без ничего! – уточнил Кривой, глянул на друга, и оба покатились со смеху.

– Нет, правда, Полин! – Белый изо всех сил изображал серьезность. – Не можем же мы пропустить полнолуние!

– Такая у нас традиция! – напустил важности Кривой.

Полина с досады чуть было не передумала связываться с этими дураками, но дураки неожиданно разумно предложили:

– Заходи к нам с утра перед завтраком, Кость все равно будет дежурить, так что нам всем вставать.

– А что у тебя за идея? – все-таки не утерпел Белый. – Достаточно бредовая, чтобы быть достойной нашего внимания?

– Завтра узнаешь! – мстительно отрезала Полина.

* * *

Не успел еще лес посветлеть и расступиться перед поляной, как снова послышались шаги, то и дело переходящие в галоп.

– А вот и съеденная нами Мать скачет, как молодой сайгак! – хохотнула Ташка.

Тем временем к галопу добавился какой-то навязчивый шепот, и будто сквозь стиснутое горло прорвалось чье-то отчаянное «ай! ай!» Шепот снова зачастил: «Тихотихотихо!!! Щасщасщас!» И уже совсем уже явственно: «Терпи! Скоро река!»

Полина встала в стойку, как охотничий пес, и напряженно застыла, всем существом угадывая беду.

В жидкой тьме, разбавленной лунным светом, льющимся сквозь сосновые прорехи, она увидела две фигуры, скачущие почти в обнимку к берегу, и кинулась наперерез, шепотом оповещая тишину:

– Мать! Димка, Серега! Это вы? Это Полина! Стойте, черти!

Шаги застыли, голос Кости зачастил: «Стойстойстой! Погоди! Это наши!»

Фигуры на секунду замерли, и Полина оказалась с ними лицом к лицу.

– Что у вас случилось?

Мать даже в ночи был бледен и изо всех сил сжимал пальцами кисть руки. Кость помогал ему всей пятерней, в его второй руке бесполезно болтался рюкзак. Полина охнула и пихнула Мать в живот изжелта-белым лучом, который выхватил из мглы ровный круг футболки цвета хаки, темной от пятен, красную руку и влажно блестящие пальцы, вцепившиеся в нее мертвой хваткой, а сверху, до кучи, – грязную, в земле Костину ладонь.

– Рука цела? Это порез? – быстро спросила Полина. В прошлом году она ходила на факультатив по оказанию первой помощи и все лето тренировалась на младшей сестре. Такой ерундой, как порез, казалось Полине, ее было не удивить.

– Порез, – так же быстро ответил Кость, которому, кажется, помощь была нужна не меньше, чем раненому собрату.

– Покажи. Не бойся.

Кость убрал руку, и Мать после нескольких тяжелых вздохов перевернул окровавленную кисть ладонью вверх, но другой руки не разжал – Полина и так увидела медленно сочащуюся сквозь пальцы темную кровь.

Перед ее глазами вспыхнул солнечный день – тот самый, когда они с отцом и сестрой поехали на велосипедах в заповедник. До реки было километров тридцать, и они взяли с собой Полинину двухместную палатку, чтобы заночевать на берегу, если день покажется слишком коротким. Ведь нет ничего бодрее речной воды поутру. А еще можно встать на заре, когда над водой стелется тонкий туман, и нырнуть в эту парную воду, поплыть, отдуваясь, на середину, перевернуться на спину и оттуда заглянуть в самое нежное в мире небо. Выбежать на берег и растереться докрасна полотенцем! Как сладко потом свернуться калачиком в спальнике и мечтать…

Но у самого кордона отец, ехавший впереди с сестрой на раме, вдруг резко развернулся и изо всех сил помчался по шоссе домой. Полина не смогла до него докричаться, так быстро он укатил, и тоже изо всех сил закрутила педали. И хотя колеса ее велосипеда были меньше, а отец все удалялся, она бы не потерялась, будь они даже за сто километров друг от друга: за отцовским велосипедом тянулась дорожка из крапин крови, и, холодея от тревоги, Полина наяривала вовсю.

Отец не доехал до дома, он затормозил на полпути и свернул на обочину. Здесь Полина и наткнулась на них. Сестра по дороге сунула ногу в колесо – большой палец выглядел жутко, был порван, кровь сочилась из него беспрестанно. Сестра то завывала, то причитала безнадежно.

– Это из вены, – сказал отец. – Быстро достань воду и порви полотенце на полоски.

Это было ужасно трудно – надорвать полотенце зубами, чтобы потом руками отделить короткую полосу. Но Полина справилась и после держала сестрину ногу, пока отец возился с этим махровым бинтом. Оказалось, достаточно закинуть замотанный палец на руль, то есть выше бедра, чтобы кровь перестала. Дальше они шли молча и катили велосипеды: один – навьюченный палаткой и рюкзаками, другой – с раненой сестрой, которая теперь перестала рыдать и только жалобно всхлипывала. Полина молчала, ей стало легче уже оттого, что за ними больше не тянулся этот жуткий след. Ни тогда, ни потом она не призналась отцу, как страшно, до дурноты боится чужой крови.

– Это из вены, – машинально повторила Полина, зачарованно глядя на темные капли в свете фонаря, но, стоило только поднять глаза на несчастное Материно лицо, она мигом овладела собой. – Надо туго забинтовать и поднять руку вверх. Кость, нужна вода и любая тряпка.

– Мы как раз шли на реку… – начал было Кость.

– Балда! Чистая вода! – и она повернулась к Матери. – Прививка от столбняка есть?

Мать только выпучил глаза, бледнея еще больше, пока Кость поспешно расстегивал рюкзак.

– Есть газировка! – воскликнул он наконец.

– Минералка? – уточнила Полина.

– Да, «Ессентуки»!

– Давай. И быстро готовь тонкую тряпку, чтобы замотать. Чистую! – добавила Полина, глядя, как верный Кость кинулся тащить с себя футболку.

Руку разжали с трудом, Мать икал, стонал и сопротивлялся. К огромному облегчению Полины, порез на внутренней стороне запястья оказался неглубоким, хотя края нехорошо ворсились. Полина мимоходом подумала, что медицинской палатки не миновать, и, пока минералка пузырилась, разбавляя алый до розового, заговаривала Матери зубы:

– Ты завтра дежуришь?

– Да-а-а! – стонал Мать, отворачиваясь и жмурясь: как почти все ее знакомые мальчишки, он не выносил вида собственной крови.

– Сразу после завтрака пойдешь к биологичке, скажешь, что открывал сгущенку и порезался. Сочтет тебя героем и выдаст антисептик.

– Что выдаст?! – вскрикнул бинтуемый рваными запасными носками Мать.

– Зеленку. Или йод. Что есть в аптечке. Надо дезинфицировать этот кошмар, не то разнесет.

– У нас есть зеленка, – осторожно вставил Кость, все это время послушно сохранявший деловое молчание. – Мама мне дала. Зачем-то…

– Тогда, как только придете, разбинтуешь его – и намажешь хорошенько. Чем вы так умудрились? Такое ощущение, что пилой.

– Капканом, – уточнил Мать, стремительно розовеющий по мере исчезновения крови под турами самодельного бинта.

Полина скептически подняла бровь. Кость в это время посылал другу угрожающие знаки.

– Да ладно тебе! Она уже и так все видела! – приструнил его Мать, задирая умотанную изорванными носками конечность, и обернулся к Полине. – Мы ставили научный эксперимент на койотах, ясно?

На слове «научный» он даже приосанился, с закинутой на плечо рукой став похожим на статую пастуха Давида, только очень грязную и чахлую.

– Мы поспорили с Кривым и Белым, водятся ли здесь койоты.

– Степные волки, – поправил Кость, желая выслужиться.

– Койоты! – упрямо повторил Мать. – И решили приманить их в лесу на тушняк.

Полина покачала головой, и лемминги немедленно надулись, чтобы разразиться научной тирадой в свою защиту, но сдулись еще быстрее.

– Ладно, – буркнул Мать. – Мы почти уверены, что никакого койота тут нет. Потому что жилье слишком близко. И вообще… Но попробовать стоило!

– Кстати, откуда у вас минералка? – подозрительно сощурилась Полина. – Тоже мама дала?

Мать, решивший быть честным, с гордостью бывалого добытчика сознался:

– В деревне купили, в магазине.

Полина присвистнула.

– Как же вы отпросились?

И лемминги торжествующе заржали.

– По дороге в раскоп Кость уронил Кривого в реку, – хвастливо хихикал Мать, – ну и Кривой отпросился переодеться.

– А самое прекрасное в этой истории: никого не смутило, что Кривой переодевался полтора часа! – забулькал от смеха Кость.

Полина покачала головой.

– Везунчики! Попадись вы хоть раз за эти насыщенные четыре дня, и не видать вам больше раскопок как своих ушей!

В это время шаги в лесу зазвучали снова, их сопровождали приглушенные голоса, а впереди невидимой процессии метался желтый луч фонаря: Ташка вела подмогу, и подмогой этой была крайне возбужденная Коза.

«Кажется, только ночью здесь начинается настоящая жизнь!» – весело подумала Полина.

* * *

Первым, что встретило Полину новым утром, когда она наконец запустила его под веки, стали Ташкины джинсы, аккуратно сложенные на месте подушки. Сразу вспомнился вчерашний костер и отозвался дрожью в зыбком спросонок теле. Не полуночный разговор у реки и отчаянное семейство леммингов, к которому она, кажется, как-то сумела причаститься, – все это проснулось позже. Оставалась в мозгу какая-то темная вечерняя мысль, отчего славное свежее солнце, шлющее свои теплые лучи, желтые даже сквозь зеленый тент, не могло наполнить ее целиком для дня сегодняшнего.

Сейчас она достанет себя из палатки, такую чистую, новую, думала Полина, и понесет вчерашней Ольге Викторовне, нечестной, несправедливой, – нате! И Ольга Викторовна с легкостью ее съест. Если только новая Полина не оставит себе для защиты немножко Полины вчерашней – яростной, смелой и злой. А как бы хотелось просто, как раньше, сунуть солнцу в ладони заспанное лицо, жмуриться в них и улыбаться!..

Мысль об Ольге Викторовне мучила Полину не оттого, что та была на нее зла, а потому, что учитель вдруг оказался кем-то совсем не тем. Конечно, учителя никогда не понимают учеников, сердятся и ругают, выдумывают невозможные правила и требуют глупостей, ошибаются – и вообще такие, не тонкие, ребята. Но это все потому, что они взрослые, считала Полина, усталые, измученные опытом и ответственностью, начисто позабывшие себя молодых, а в общем надежные люди. Но если придет настоящее зло – учитель всегда встанет рядом. Такова их природа.

Ольга Викторовна же вдруг повела себя как подлец. Безо всякого педагогического смысла она фактически истязала Полину на костре не хуже садистов-инквизиторов. Для Полины не было преступления гаже подлости. За это она не просто ненавидела – презирала. Впервые в жизни Полина позволила себе почувствовать учителя сверстником, и пьедестал был разрушен в одну ночь, единственным словом. Учитель перестал быть опорой: он оказался абсолютно таким же, как все.

Как примирить новые знания с усвоенной раз и навсегда ролью хорошей ученицы, Полина не понимала. Но знала наверняка, что больше никогда не сможет доверять классной руководительнице и – увы – по-прежнему любить уроки истории.

Как теперь вести себя с остальными учителями, она тоже никак не могла решить, отчего и медлила выходить в такой манящий день.

Но работа ждала. И Полина нехотя полезла из спальника.

Тут она наконец заметила, что Верочки не просто не было – ее не было уже давно: спальник был тщательно сложен, и вчерашняя одежда аккуратной стопкой лежала в углу. Она прислушалась: ни перестука топоров, ни переклички голосов снаружи. Полина сунула руку в подушку и вытащила электронные наручные часы без ремешка, которые достались ей от мамы и служили девочкам будильником, – они показывали чудовищное время! Вот почему солнце было таким теплым!

Путаясь в спальнике и не попадая в шорты, Полина принялась скакать по пенкам, одеваясь.

Снаружи над палатками висела безмятежность. К деревьям вернулись птицы и голосили на все лады – лагерь обезлюдел. Далеко на кухне у стола возился дежурный Кость, подле него дымил костер, разожженный для приготовления обеда.

Не чуя солнца, холодными непослушными пальцами Полина ковырялась в кедах, которые, конечно, опять забыла убрать на ночь.

У щеки зашуршал целлофановый пакет.

Полина отпрянула: над ней нависала улыбка Матери, сияющего, как мытый огурец. Кулак его светился белизной настоящего бинта и одновременно убедительно зеленел зеленкой. В пакете болтались сандвичи из галет с маслом и повидлом.

– Наташка просила тебя не будить.

– Давно все ушли? – спросила Полина торопливо, вскакивая на ноги, по которым от мокрых холодных кед до самых шорт бегали мурашки.

– Только что. Завтрак закончился. Возьми вот.

Он сунул пакет с галетами Полине в руку.

– Кофе мы тебе тоже припрятали… Но ты, наверное, уже не успеешь. Заходи потом к нам в Пентаграмму, если что – не бросим, накормим.

– Спасибо огромное! – Полина от души тряхнула здоровую руку Матери, сунула в карман пакет и побежала догонять остальных. У большого костра на ходу подхватила с пенька брошенные кем-то рабочие перчатки и напоследок обернулась на лагерь. «Пока здесь живут и работают хорошие, искренние люди, это место все равно будет Домом», – с благодарностью сразу ко всем и ни к кому в отдельности подумала она и влетела в лес.

* * *

Ольга Викторовна, ставшая причиной и опоздания, и слез, и всех этих треволнений, тем временем преспокойно сидела на большом пне у реки, в рассеянном ожидании помахивая свежей еловой лапой.

Полина подумала вначале, что это по ее душу историчка приберегла ветку побольней, и притормозила в последних кустах перед отмелью.

Историчка еще поболтала ногами, помахала веткой перед лицом – и бросила ее в реку. Конечно, до воды та не долетела, потому что – со спины это было хорошо видно – размах у нее был никудышный. «Ник Нику, физруку, работать тут и работать», – не без злорадства подумала Полина. Но тут историчка совершила нечто такое, отчего девочка предпочла бы умереть на месте, но ни за что не выходить из кустов. Учительница вытащила из кармана мятую пачку, небрежно глянула по сторонам – и закурила!

«Выйти бы сейчас и сказать: “Здрасьте, Ольга Викторовна! Извините за опоздание!”», – размечталась Полина. Но она отлично знала, что не только не выйдет, но даже никому и никогда не сможет рассказать о том, что увидела. Потому что Полина не умела быть подлецом.

А Ольга Викторовна вдруг тяжело-тяжело вздохнула. И совершила еще один невозможный для учителя поступок: она заплакала. Тоненько, как девчонка. Не сдерживаясь и не стыдясь. И стряхивала слезы и пепел в немой великодушный песок.

Полина на цыпочках отошла от куста и сколь возможно бесшумно побежала к раскопу лесом, в обход. Ей показалось, что она вдруг повзрослела на целую Ольгу Викторовну и переросла ее – потому что в ее жалости не было ни презрения, ни фальши.

* * *

Солнце сквозило отовсюду, плясало бликами на палой хвое и шишках, согретых кедах, пускало зайчики в глаза. «Сегодня случится что-то очень хорошее!» – на бегу подумала Полина. Ей уже давно не бежалось так легко.

Раскоп открывался из леса не сразу, он залег за пригорком, и при приближении первым делом слышались голоса и хруст штыковых лопат, с размаху взрезающих землю, звякала сталь – в этом году грунт был особенно скверным, каменистым, копать его было невесело, и работа шла медленно.

Девчонок не ставили на лопату. Одна только близняшка Смертина, то есть именно Смерть, навсегда вытребовала себе это право, на спор обогнав в прошлом году задиру Артамона. Тот, конечно, ныл потом, что выбил плечо на баскетболе и оттого копал не в полную силу. Но Артамону не верили: Смерть в лагере любили больше.

Остальные девчонки сидели в перчатках в отвале и перебирали суглинок, выискивая находки среди слежалых комьев, мергеля и камней.

Находки этого года нисколько не вознаграждали труды: ни щербатых бусин, согретых теплом загорелых доисторических шей, ни тлеющих зеленью бронзовых наконечников, ни затейливых пряжек – одни бесформенные кусочки жженой глины, которые еще ни разу не сложились во что-то, хоть сколько-нибудь похожее на горшок.

Находки тут же мылись и просушивались на газетах, поэтому следом за голосами из-за пригорка являлись первые труженики тыла – девочки с тазиками, сидящие позади отвала. Сегодня за чистоту отвечали девятиклашки, и Полину встретили Ташка с Соней, Ташкиной медлительной соседкой по парте, которая виртуозно рисовала шариковой ручкой. Юрий Николаевич, археолог, даже просил ее иногда зарисовать что-нибудь для науки – наконечник или оформленный кремешок. Получалось точно как на гравюре. Она и теперь сидела, готовая к беседе с музами, с планшетом на согнутых домиком коленках. Соню хвалили и прочили карьеру иллюстратора, но она упрямо стремилась в технологический институт на кафедру технологии молока и молочных продуктов.

– Привет, привет! – шепотом прокричала Полина, взбираясь на холм. Ташка яростно замахала ей, оглядываясь. Полина пригнулась.

За девчонками вставали отвалы. Вот уже засияли на их бурых склонах фигуры в разноцветных рубашках, всей спиной и плечами отражая наяривающее на просторе солнце. Запестрели бейсболки, панамки. Кто-то сидел, подложив под колени пенку, кто-то на корточках или прямо так, на земле. Двое стояли неожиданно в шляпах. Полина тихо ойкнула и присела, узнав Двух Татьян – русичку и биологичку.

Ползком она подобралась к Ташке и плюхнулась рядом на коленки. С надеждой заглянула в таз – но бусин там так и не появилось, а болтался на дне под сверкающей гладью воды одинокий белый кремневый вкладыш.

– Пасут нас, – вполголоса сказала Ташка, мотнув головой в сторону отвалов. – Ольга Викторовна заболела.

Полина рассеянно кивнула. Она с жалостью вспомнила поникшую спину на пне, отлично понимая, как можно болеть без насморка и температуры.

– Верочка в отвале? – спросила она потихоньку. Ташка кивнула.

– Рустик накопал ей самых красивых камней!

Обе шепотом засмеялись.

– Посижу пока с вами, – прошептала Полина, – а потом проберусь к Верочке – не отнимать же у вас последнее! – Она кивнула на тазик.

Полина отложила прихваченные в лагере перчатки и вытащила из кармана пакет с галетами. Они, конечно, уже раскрошились на тысячу маленьких бутербродиков.

– Димка с Серегой собрали на завтрак, – улыбнулась она с чувством. – Будете?

Ташка мотнула головой, а Соня ничего не ответила: солнце полыхало на ее светлой макушке и белом листе, а она педантично наносила на него ручкой какую-то быль, растущую впереди – то ли сосну, то ли куст, – Полина не увидела ничего, кроме ветхого пня, но с уважением отстранилась, освобождая творчеству путь, и принялась за галеты.

Лес и впрямь глядел вдохновенно. За спинами людей он продолжал жить своей жизнью, только затаился. Так же звучали в нем дикие трели и иной раз шустрой тенью проносилась бесшумная птица, кто-то шуршал, торопясь по своим делам, кто-то притворялся немым и невидимым и вдруг оживал позади только что прошедшего человека. Глядя на заросли опушки, Полина и сама верила, что там, в глубине, вполне могут водиться койоты. И хотя солнце насквозь пронизывало жидкие сосновые кроны, достаточно было совсем немного сойти с тропы, чтобы очутиться в тенистой смолистой тишине, где стволы источают эфир, земля плодит землянику и милосердные листья берегут от ожогов тонкокожие шляпки грибов.

Это был целый неявный мир запахов и ощущений. Древний, первобытный, самодостаточный и такой далекий от городского, что Полине хватало нескольких дней, чтобы разувериться в существовании магистралей, машин, громоздких домов из бетона, горячей воды, льющейся безо всяких усилий с твоей стороны из водопроводного крана, телевизоров, телефонов… Возвращаясь из лагеря шумным школьным «икарусом», в первые минуты, пока пригородная трасса потихоньку превращалась в городской проспект, Полина чувствовала себя инопланетянином на экскурсии. Необходимо было прожить несколько дней в тесноте квартиры, чтобы сжиться опять с этой искусственной средой: рано со скуки ложиться спать и дрыхнуть до конца лета, пока не опухнешь, не гонять несуществующих комаров, носить тесную чистую одежду, поминутно мыть руки. Трудно было вместо песен Большого Костра, Вечернего Дела и разных других, не менее важных, дел до одурения резаться с соседками в карты на лавочке у подъезда или таскаться с сестрой в парк аттракционов. Тяжело было отвыкать от Верочки, сопящей под боком, от Ташки, ото всех-всех, даже от старшаков, от неусыпного взора Ольги Викторовны, из-под которого бывало так здорово улизнуть. Не чувствовать себя больше взрослой… И не курить при папе.

Полина встрепенулась, когда Ташка вдруг ни с того ни с сего заговорила про кино. Точнее, про сериал.

– Помнишь, какой сегодня день недели? – спросила она издалека.

– Пятница… Кажется, – ответила Полина, наслаждаясь возможностью не помнить такой ерунды.

– Воскресенье! – Ташка неодобрительно покачала головой. – А ты помнишь, что идет по воскресеньям?

Полина не сразу поняла слово «идет», а когда поняла – встревожилась. От мыслей о городской суете среди важной зеленой лени у нее засосало под ложечкой, а в воздухе вместо свежей распаренной сосны пахнуло ветхостью библиотеки. Она даже обернулась, чтобы удостовериться, что все на месте и что лето – все еще лето.

Ташка поджала губы.

– Сегодня последняя серия «Секретных материалов». Пожалуйста, соберись! Мы пропускаем эпохальное событие!

Полина попыталась собраться, даже прикрыла глаза. Но хоть убей, эпохальность последней серии от нее ускользала. Солнце с готовностью развлекало ее радужными разводами под веками, щекотало в носу. И совсем не вязалось с мистическим светом экрана во время титров: «The X-files: Truth is out there…» – и эта атмосферная музыка на синтезаторе… Полина подбирала ее как-то на обычном пианино, но это все было не то, потому что атмосферу создавали спецэффекты. Полина вообще не любила такую музыку, где мастерство не имело значения… Она поморщилась, поскорее открыла глаза и беспомощно посмотрела на подругу. Ташка следила за ней, машинально сгоняя былинкой с носков неутомимых муравьев.

– Таша, я ничего не могу придумать! – призналась, наконец, Полина.

Ташка с досадой топнула на муравьев ногой.

– Нам надо найти телевизор, – упрямо сказала она.

Полина задумалась, но не слишком старательно.

– Давай сходим к студентам?

Ташка только фыркнула. Обе на время замолчали, и тишину тут же заполнили гомон раскопа, перестук лопат и вкрадчивый голос леса.

Это был их ритуал, глупый, но отчего-то прижившийся еще год назад – ходить друг к другу в гости и бояться под «Секретные материалы». Обычно они с Верочкой приходили к Ташке, потому что тетя Люба часто работала в ночь. Идти домой после всей этой чертовщины было так страшно, что ни Верочка, ни Полина ни за что не признались бы, отчего вдруг так крепко сцеплялись их руки и так ускорялись шаги. Потом Верочка сворачивала к себе, а Полина, выждав, пока хлопнет дверь подъезда, стрелой пролетала во тьме квартал. Фонари, как всегда, не горели, и эти последние сотни метров стоили ей запоздалой дрожи в коленках уже тогда, когда она наконец оказывалась по ту сторону входной двери. В узкой полутемной прихожей слабо горел, дожидаясь ее, ночник, а папа с сестрой уже спали.

Полина, по правде говоря, не любила такие встряски, но Ташке бывало грустно одной. Кроме того, страх сближал их, а тети-Любины оладьи с медом, тоннами поедаемые в абсолютном молчании и темноте посреди ковра, казались самыми вкусными на свете.

Ташка тоже ни за что бы не призналась, как ей будет одиноко теперь, когда бояться станет нечего и не с кем.

Выбора не оставалось: надо были идти к леммингам. Кроме того, у Полины было припасено для них то самое Дело, о котором она впопыхах чуть не забыла.

– Вот, – неожиданно сказала Соня, сдернула с планшета листок и протянула им с Ташкой. Пахнуло миндалем чернил. Посреди слепяще-белого листа плотно синела черепаха, флегматично выглядывающая из-под трухлявого пня, поросшего грибами. Полина вскинула голову – но успела только услышать шорох, удаляющийся по хвое и листьям прочь, к реке. Она с изумлением поглядела на Соню.

– Европейская болотная черепаха, – невозмутимо пояснила та. – Их тут полно.

– А-а… Ты когда ходила к студентам рисовать находки, случайно не заметила у Юрия Николаевича телевизора? – спросила с надеждой Полина.

Соня уставилась на нее в недоумении: она не слышала ни единого слова из их с Ташкой разговора.

* * *

Взвившееся к полудню под самый верх солнце разморило учителей и разогнало школьников, отдыхающих в пересменку, по лагерю: кто валялся на пенках у раскаленных палаток и болтал, кто дремал или перекидывался в карты, пока не увидели и не отобрали Две Татьяны (Ольга Викторовна все еще не показывалась), кто ушел на реку, с удочкой или без. Полный смолистой испарины, воздух увяз в безветрии, и дремотное бормотание голосов лишь нагнетало вселенскую сонливость.

Полина и сама удивилась, как легко она сошла с прямого пути послушания на авантюрную тропу нелепых розысков телевизора среди лесов, полей и рек – совершенно в духе леммингских исканий. И вот теперь все они сидели за неприбранным общим столом: обед уже прошел, на кухне остались только тлеющий костер, грязная посуда, дежурные лемминги, Полина, Ташка, Верочка и Кузнечик.

– Знаете, где точно есть телевизор?

Все еще потирая озадаченный лоб оранжевым от морковки бинтом, Мать потеснился, пуская Белого к столу. За рабочую идею, где раздобыть телевизор, Полина неосторожно пообещала им с Костью ввиду Материной недееспособности помочь совладать с посудой. И вот теперь все с надеждой смотрели на Белого.

Белый же сложил свои не очень чистые руки на углу клеенчатой скатерти и театрально выдерживал паузу.

– Телевизор есть в деревне! – провозгласил он наконец. – В магазине.

Слушатели разочарованно фыркнули. Кузнечик рассмеялся:

– В магазине он и в городе есть!

Но тут от Белого, откуда-то из-за спины, отпочковался Кривой, и, сбивая и подначивая друг друга, они повели, наконец, свой путаный рассказ.

– В магазине, где я брал минералку, прямо под прилавком стоит маленький телевизор. Продавщица все время его смотрит, – донес Кривой.

– Черно-белый, правда, – заметил Белый.

– Дай я сам скажу! – вскипел Кривой. – Черно-белый, да. Но сигнал хороший. Работает без помех. Прямо как будто у них там кабельное телевидение!

– Но никакого кабельного телевидения в деревне, конечно, нет, – разъяснил Белый.

– Сам знаю, что нет! Свали в туман! – огрызнулся Кривой.

– И тем более какая радость от этого телевизора нам, если его тут некуда подключить! – поддразнил Белый.

– А радость такая, что телек на батарейках! – воскликнул Кривой.

– Ты сам себя слышишь? Батарейки! В деревне! – загоготал Белый Кривому в лицо.

– А что они, не люди, в деревне? – взвился Кривой. – У меня дед из деревни! И у него отличный телевизор для гаража, со шнуром и батарейками: хочешь – смотри от розетки, хочешь – от батарей! Шнур-то вынимается, дубина! Он у него Пал Секам!

– «Пал секам» – это система цветопередачи, а не имя-отчество! – прыснул Белый. – Это значит, что телевизор цветной. А у деда твоего черно-белый!

– Откуда ты знаешь телевизор моего деда?! – страшно взревел Кривой, уличенный в теленекомпетентности, и угрожающе надвинулся на Белого.

– Да оттуда, что мой дед смотрел у твоего чемпионат мира по футболу! Они всем гаражным кооперативом к твоему деду ходят! И телек у него черно-белый! – восторжествовал Белый, и оба на миг замолчали, чтобы тут же разразиться здоровым леммингским смехом. Таким, до икоты.

Полина смотрела на девятиклашек сердито – они постоянно мешали ей сохранять приличествующую статусу серьезность. Вот и теперь она никак не могла решить, рявкнуть на них для острастки или расхохотаться самой.

– Тихо! Молчать! – скомандовала она наконец. Лемминги послушно заткнулись и присели на клеенчатую скамью. Удивились даже.

– Допустим, что телевизор на батарейках существует.

Лемминги тут же вскочили опять, чтобы возразить, но девчонки зашикали на них. Только Кузнечик успел утвердительно кивнуть Полине – дескать, не сомневайся, существует!

– Допустим даже, что именно такой стоит в магазине в деревне. А теперь вопрос: как это поможет нам посмотреть сегодня «Секретные материалы»?

Об этом Кривой с Белым не думали – про телевизор их спрашивали только «где?», а не «как?». Они в растерянности переглянулись.

– А вы смотрите? – вежливо спросил Полину Кривой для поддержания разговора.

Кость приуныл:

– То есть посуду ты с нами мыть не пойдешь?

Полина посмотрела на него с искренним состраданием: она отлично помнила, как безрадостно моется посуда, когда у тебя не припасено для нее второй пары рук.

– Пойду, – со вздохом ответила она, педантично составляя на скатерти круг из брошенных кружек. – Только я должна знать, за что страдаю!

– А как вы вообще собирались их смотреть? Что значит – найти телевизор? – поинтересовался прагматичный Белый у Ташки, подхватывая со стола увядший ломтик огурца. – Вы что, серьезно думали, что кто-нибудь вам его даст? Одолжит?

Ташка отложила печенье, которое потихоньку отщипывала всю дорогу, надменно вскинула бровь, хмыкнула, переложила только что расчесанные сияющие волосы с плеча на плечо и глянула ему прямо в глаза. Белый усмехнулся:

– Продавщице, какой-нибудь условной тете Клаве, вряд ли есть дело до твоих, Наташа, волос. Если только ты не подаришь их ей на парик! За телевизор!

Кривой хохотнул: очевидно, представил продавщицу в Ташкиных волосах. Ташка поджала губы.

– Нужен кто-то, кого эта тетя Клава хорошо знает, – задумчиво проговорил Мать, машинально вылепливая кубики из хлебного мякиша. – Кто-то, кто сможет за нас поручиться.

– Нас? – обрадовалась Полина, отрываясь от кружек.

– Поручиться? – скептически уточнила Ташка.

Лемминги как по команде повернулись к Кривому и уставились на него поверх вновь недоеденного салата так пристально, что тот даже прянул и закрылся руками, как в домике.

– Не-не-не! – категорически запротестовал он.

– Да-да-да! – подзадорил его Кость. – У тебя же там неограниченный кредит доверия!

– Эта тетя тает от твоих защитных штанов! – ухмыльнулся вслед за ним Белый и отправил огурец в рот.

Полина слушала, и брови ее против воли ползли вверх вместе с уголками губ: ай да лемминги! Как они обжились тут за четыре дня!

«Тетя Клава» тоже тревожила ее воображение: в одну минуту из дородной, стиснутой фартуком наподобие снеговика полинявшей блондинки в летах превратилась она у Полины в бойкую смешливую брюнетку с привычной семечкой в зубах, все еще округлую, но уже двадцатью годами моложе.

С любопытством разглядывала она Кривого – Полина, кажется, впервые видела человека, способного покорять зрелых женщин одними штанами! Под натиском всеобщих взглядов Кривой сдался.

– Ну хорошо, хорошо! Но только, чур, идем все вместе!

И, отбиваясь от слишком горячих одобрительных хлопков, добавил негромко:

– Боюсь я ее, если честно, эту вашу неравнодушную тетю…

* * *

Сериал начинался только после отбоя, но магазин, по сведениям леммингов, закрывался раньше, поэтому решено было идти в деревню сразу после ужина, то есть сразу же после семи.

– Правда, он может закрыться до этого, – заметил Кривой, имевший деревенского в прошлом деда. – В деревне культурную жизнь отрубает вместе со светом.

– А дальше начинается бескультурная? – съехидничал Белый, хрустя очередным огурцом.

– Еще какая! – ухмыльнулся Кривой.

Чтоб сэкономить время, посуду и прочие пустяки хотели было делегировать Милке, но кто-то резонно заметил, что уйти живьем от лютой в своем любопытстве Козы не удастся, да и нечестно это – бросать ее в лагере отдуваться за всех. Тут же на кухне было принято решение о разделении труда: дееспособные Кость, Кривой, Белый, Ташка, Полина и Верочка вымоют по кастрюле плюс сковороду и мелочь, а недееспособный Мать уберет тем временем со стола.

– И уберешь как положено! – Кость многозначительно погрозил пальцем, вставая с лавки, имея в виду, конечно, пополнение их личных, леммингских, запасов за счет кухни.

– Не маленький! – огрызнулся разжалованный в инвалиды Мать.

– С собой в рюкзак – только свитер и сухие носки! – раскомандовался Кость, глядя на сидящих сверху вниз.

– Зачем носки? – поинтересовалась Полина, прервав медитацию Матери над хлебными кубиками, которых тот, увлекшись, налепил целую башню. Путь в деревню виделся ей до сих пор вполне сухопутным.

– Переодеться после брода, – пожал плечами Кость.

– Так вот почему у вас всегда с собой носки! – воскликнула она. Странное содержимое леммингских рюкзаков, поразившее ее прошлой ночью, наконец прояснилось.

Вообще, у Полины родилось ощущение, что мешки эти – продолжение леммингов: не было случая, чтобы она встретила девятиклашку с пустой спиной. Рюкзаки болтались у них на плечах, когда те утром шествовали в раскоп с лопатой наперевес, прыгали по спине, когда они куда-нибудь бежали, жарились на песке, если купались. Даже теперь, на кухне, рюкзаки безвольно дремали, в ожидании повиснув на лямках на краешке скамьи. Они были расшиты бессмысленными кожаными заплатками, расписаны текстами песен, увешаны значками и булавками и больше походили на раковины, обжитые какими-то неугомонными улитками, чем на туристический инвентарь.

При упоминании рюкзаков Кость зашипел на Полину:

– Тс-с-с!

И произнес назидательно:

– Настоящему леммингу запасные носки пригодятся всегда!

– И зеленка! – подхватила Полина.

– И зеленка! – согласился Кость. – Кроме этих трех вещей ничего не брать!

– А чем мы будем отдариваться за телевизор? – возмутился Кривой. – Вы что, серьезно думаете, что мне минералку за красивые глаза дают? Я, между прочим, плачу за нее обычными нормальными деньгами, как все!

– За красивые штаны, – поправил Белый и выбросил огуречную попку в кусты. Лемминги прыснули.

– А чего тут думать? Ты положишь руку на прилавок и накроешь ее ладонь своей… – начал, закатив глаза, Мать. «Тетя Клава» в воображении ошарашенной Полины немедленно приосанилась, похудела на глазах и помолодела еще лет на десять.

Но Кривой не смутился: как видно, шутки про «тетю Клаву» были дежурными. Не глядя, он сунул Матери под нос фак и укоризненно покачал головой.

– Такой большой мальчик, и такой идиот! Сразу видно инвалида…

Инвалид молча впился зубами в оттопыренный палец.

Собрание кончилось потасовкой и дружным гоготом, который пересыпался шутками отнюдь не интеллектуального содержания.

«Мальчишки», – фыркнула про себя Полина, покидая поле боя, и покачала головой, но решила про себя мириться с дуракавалянием леммингов, как с оборотной стороной гениальности, хотя это и было непросто. Вот уже много лет – почти три, с тех пор, как она стала обращать на это внимание, – Полина никак не могла взять в толк: отчего все мальчишки обязательно порют чушь? Творят невозможную ерунду? Способны часами заниматься глупостями с невероятной серьезностью? Но стоит спросить их об этом, как они тут же теряют всякую способность соображать и вместо ответа принимаются ржать или корчить из себя идиотов!

Как в леммингах, например, уживается такая фантастическая хозяйственность, преданность, находчивость, смелость, ум – и койоты? Или вот – «тетя Клава»?.. Можно было бы подумать, что они еще просто дети. Но ведь это почти не зависит от возраста! Вон Пашка – взрослый, а иной раз как младенец: то орет петухом, то выдумывает дурацкие прозвища… Неужели же не существует мальчишек, способных смотреть на вещи хоть сколько-нибудь серьезно, с уважением к жизни? Может, хотя бы Кузнечик?

Полина испытующе глянула на Кузнечика, который увязался с ними проводить Верочку до палатки и теперь забавно переступал своими длинными конечностями по вытоптанной сухой траве, стараясь идти с ней в ногу. Но Кузнечик, как ни странно, думал о том же.

– Они всегда такие – эти Мать, Кривой и прочие? – спросил он.

– Какие? – вспыхнула Полина. Она мигом забыла, что только что ругала их про себя дураками.

– Безбашенные, – миролюбиво улыбнулся Кузнечик. – Рисковые. Готовые на любое преступление! Ведь нам запрещено уходить из лагеря, – он подмигнул, – даже за телевизором!

Полина невольно усмехнулась, подумав снова, что Кузнечик, конечно, обычный насмешливый мальчишка, но из той редкой породы насмешников, на которых невозможно сердиться по-настоящему. Она ответственно попыталась собрать воедино и взвесить все, что успела надумать о леммингах, – как будто лично поручилась за каждого из них.

– Они самые надежные из всех, кого я знаю, – сказала она наконец.

«А еще, кажется, единственные в лагере, кому просто каждую минуту интересно жить», – додумала Полина про себя и взглянула на Верочку: поняла ли? Верочка улыбнулась ей, как и всегда, глазами, и еле заметно кивнула.

* * *

Деревня, как чулан на замке, была для школьников недоступна, таинственна и вожделенна. Даже в школьном «Инструктаже по технике безопасности», подпись под которым была обязательна, как кровь под закладной на душу, синим по желтому было прописано, что участники экспедиции не должны покидать лагерь по собственной инициативе и «вступать в контакты с местным населением».

«Местным населением» у учителей звались какие-то инопланетяне, грубые, вечно пьяные и злые. Они дрались, воровали, насиловали школьниц – и не имели, очевидно, никакого отношения к тем деревенским парням, которые по вечерам толпами шастали в студенческий лагерь с молчаливого одобрения Юрия Николаевича. Тот даже лекции им, говорят, читал – и не о вреде курения, как наверняка сделала бы Ольга Викторовна, а об энеолите Подонья. И те, говорят, ничего, слушали…

Полина хоть и подписывала «Инструктаж» вместе с остальными, втайне считала его еще одним орудием Дисциплины и про себя восхищалась Юрием Николаевичем. От их предприятия она не ждала никаких особенных приключений. Ей только было ужасно интересно: если им встретятся те самые местные – какими они будут? Такими же, как, например, лемминги, или все-таки нет? Можно ли им доверять, иметь с ними дело? Потому что если подружиться с кем-нибудь в деревне – сколько новых соблазнительных мест и занятий можно найти!

Ведь именно за деревней, в ивняке стоит пруд такой глубины, что, студенты рассказывали, там однажды утонула корова! И будто бы самый глубокий омут в нем находится между двух корней, и точно попасть в него можно только с дерева. Говорили, там даже тарзанка повешена, чтобы нырять в этот омут с ивы. Ух! Полина бы обязательно нырнула! До самого дна! Их собственная речушка, где мылась посуда, а заодно и весь лагерь, в самом глубоком месте была ей по плечи – то есть голову вымыть можно, а понырять всласть – никак. И хотя студенты несколько раз собирались устроить там тарзанку, смысла в ней не было никакого.

Еще по слухам в деревне была скала. Ну, скала – не скала, а высокий меловой холм, из подножья которого вытекал подземный ручей. Юрий Николаевич в начале экспедиции рассказывал им, что на всем этом месте раньше залегал ледник, и внутри от него остались пустоты, по которым текут иной раз подземные реки, и что здесь могут быть родники и даже пещеры.

Но там, где раскинули лагерь школьники, пустот не было: везде залегал один песок. Деревня располагалась выше, и вот там-то можно было не только выкупаться в роднике, который, конечно, сразу же признали святым и окопали для целительных целей, но и поискать пещеры! А к пещерам Полина питала особую слабость – как и к древним развалинам, заброшенным городам и вообще любым таинственным и безлюдным местам.

– Знаете вы кого-нибудь из деревни? – поинтересовалась Полина у Кости, как только они вышли из леса, обрамлявшего лагерь, и вольготно растянулись на прямой и широкой полевой дороге, подставив лица смягчившемуся закатному солнцу.

– Продавщицу, «тетю Клаву», – охотно ответил Кость.

– Почтальоншу, – добавил Кривой. – Видели ее раз, когда на почту заходили.

Полина удивилась:

– Зачем на почту?

– За сургучом, – туманно пояснил Белый.

Полина удивилась еще больше и попыталась вспомнить, в каком самом неподходящем месте лагеря мог ей попасться на глаза сургуч в последние дни? Ничего не вспомнила и подозрительно покосилась на леммингов, но те смотрели только вперед, в прерии, невозмутимые как индейцы.

– И добыли? Сургуч? – полюбопытствовала Полина.

– Нет, – ответил Белый.

– Нам отказали, – пояснил Кривой.

– Бедненькие! – Полина сокрушенно зацокала языком.

– Ха! Нас не так просто огорчить – потому что мы лемминги! – Мать показал бицепсы и крикнул: – А ну, давай нашу!

Лемминги выстроились перед Полиной. Мать кивнул, и, шагая задом наперед, они затянули леммингскую песню:

– Я в осеннем лесу… – тоненько запищал Кость.

– Тум-боч-ка, тум-боч-ка, тум-боч-ка, тум-боч-ка, – дактилем забубнил Кривой.

– Бум-цыки-цыки, бум-цыки-цыки, – задул в щеки Белый, а Мать качественно отшлепал себя по животу. И вышел такой битбокс:

– Я в осеннем лесу

Закопал колбасу,

А какой-то нахал

Взял ее откопал!

– Тумбочка-тумбочка-тумбочка-тумбочка-тумбочка…

– Пылесос-с-с! – высвистнул Белый, и Кость продолжил:

– Но!

Я нахала найду,

Колбасу отниму!

И зарою в другом

Я лесу колбасу!

– Тумбочка-тумбочка-тумбочка…

– Унитаззз!

Мать треснул себя по надутым щекам с неприличным звуком. Лемминги обменялись восхищенными взглядами и рассредоточились, глубоко удовлетворенные.

– Только ты, когда читаешь, ты дуй сильнее в щеки на «ту» – прям до слюней! – сказал тихонько Белый Кривому.

Тот кивнул:

– Надо порепетировать.

– Можно еще вот такой звук добавить, – вставил Кость и изобразил звук.

– Круто? – нетерпеливо спросил Полину Мать.

Полина сдерживалась, чтобы не расхохотаться, – какие же они дети, просто дети! И вдруг сказала:

– Не «в лесу колбасу» – а в «лису колбасу»! – и пропела: – И зарою в другом я в лису колбасу!

– Зарою в лису колбасу! – заржал Кривой.

– В этом нет никакого смысла! – на правах вокалиста возмутился Кость.

– Но что-то в этом есть! – задумчиво произнес Белый.

Всю дорогу потом Полина ловила себя на том, что мысленно подпевает Кости. И что она с трудом сдерживается, чтобы не попробовать, как это – дуть в щеки до слюней.

* * *

Лемминги с начала пути находились в неиссякаемом возбуждении: с одной стороны, потому что опять с треском попирали правила, а с другой – потому что были в восторге от самих себя и в принципе, по жизни, и оттого, что такие пионеры, как Полина, Рустик и Верочка, – старшаки! – благоволили к ним и глядели с уважением.

В возбуждении пребывали и Коза, которой мальчишки не осмелились соврать в ответ на вопросы, заданные в лоб, и которая теперь с независимым видом шагала с краю, держась Ташки и стараясь не отставать; и Соня, которую оказалось проще взять с собой, чем объяснить зачем; и загадочный тихий Веня по кличке Пестель, которого Полина видела прежде только в школе, мельком и даже не подозревала, что он тоже лемминг.

– Ты что! Пестель крутой! Он наш идейный вдохновитель, – возразил Мать, когда Полина бестактно обозвала Веню «правильным». – Он вообще безбашенный! Да погоди, сама увидишь.

Полина подозрительно косилась на Веню, но тот не торопился что-либо ей показывать.

Пока компания потихоньку выбиралась из лагеря тайными леммингскими тропами, небо позолотело. Ручей, изливавшийся в поле из лога, встретился им уже на закате: солнце низко клонилось к земле – как и всегда бережно, не задевая ее своим огненным телом. И, как и всегда, Полина засмотрелась на плывущий пылающий шар и подумала, что это специально так устроено, чтобы не было видно края заката: чтобы скрыть от глаз самое главное – как там, уже за горизонтом, сливаются в объятиях Небесное и Земное. Астрономия в это время суток всегда дезертировала из ее головы, и мифология властвовала безраздельно.

«Как быстро это всегда происходит!» – восхитилась Полина, проследив путь солнца, и забеспокоилась, что, пожалуй, и их время в пути летит незаметно. Впрочем, сегодня к костру ждали студентов, у Полины еще в обед выпросили гитару – назревал концерт, и это вселяло надежду, что десятых классов не хватятся до отбоя, то есть по крайней мере до десяти, так что они преспокойно успеют вернуться, а завтра таким же манером отнесут телевизор обратно.

Мысли ее прервал Кость – не встретив возражений, он всю дорогу играл в командира и теперь устраивал переправу.

– Стоп! Разуваемся! – командовал он. – Носки в кеды, кеды – в руку!

Полина хотела было уточнить, зачем же тогда она тащит рюкзак со вторыми носками, если «носки – в кеды», но тут произошло чудо: пока лемминги преспокойно разувались и шагали в воду, как загипнотизированные, Пестель неожиданно подскочил к Козе и так ловко поддел ее руками, что Коза возмутиться не успела, как оказалась перенесенной на тот берег и установленной там на манер флагштока.

– Балда! – стукнула она его вместо благодарности. – Я ведь уже разулась! Тапки мои теперь на том берегу!

Пестель, ничуть не смутившись, метнулся обратно, методично переступая в воде с носка на пятку, чем сумел сохранить сухость штанов, и молча преподнес хозяйке кеды.

– Спасибо, – сказала Коза, несколько смягчившись.

Лемминги встали, разинув рты, посреди ручья, а Полина почти согласилась с Матерью насчет безбашенности Пестеля.

– Как он тебя, Коза, а? – воскликнул, придя в себя, Белый. – Вот блин! Я б не рискнул!

Коза метнула в него свирепый взгляд и один из кедов, за которым тут же поскакала на одной ноге, ничуть не теряя достоинства.

– Неистовая! – усмехнулся Рустик и застенчиво спросил у Верочки: – Можно я тебя тоже перенесу?

Верочка сначала обхватила Рустика за шею и только затем сконфуженно кивнула.

Полина онемела. Она не ожидала от Верочки такого… такого… – Полина никак не могла подобрать слова – …предательства! Вот! Почему обниматься с Кузнечиком было предательством, Полина и сама не объяснила бы, но отчего-то вдруг совсем расстроилась.

А Рустик неловко вцепился в Верочку и забурлил по воде длинными неуклюжими ногами – прямо в теннисках!

Наблюдавший за ними Белый в отчаянии хлопнул себя по лбу.

– Ну вы жжете сегодня, парни!

Кость с жалостью смотрел на некогда белые туфли, с размаху лупившие по воде.

– Переобуйся, что ли… Мы подождем, – с сочувствием посоветовал он.

– Я не взял, – растерялся Рустик, бережно опуская свою ношу, полыхающую в красно-рыжем солнце, красно-рыжую до кончиков волос.

Полина вздохнула про себя, что он позабыл не только запасные кеды, о которых, кстати, на общем собрании не было сказано ни слова, но также носки и весь рюкзак целиком. «Все-таки во всех прекраснодушных людях есть что-то невыносимо беспомощное!» – подумала она сварливо. И опять сама себе удивилась.

– И носки не взял?

Рустик комично пожал плечами.

Практичный Кость неодобрительно хмыкнул, выдал Рустику свою запасную пару и снисходительное напутствие:

– У лемминга всегда должны быть с собой по крайней мере носки. Запомни это, юный падаван!

– И пустые пакеты, – добавил Кривой, протягивая Рустику невесть откуда взявшиеся два целлофановых пакета. – Надень их на сухие носки, иначе в мокрых башмаках они будут абсолютно бесполезны, «падаван»…

И укоризненно глянул на командира. Кость счел укор несправедливым и надулся.

– Конечно, Оби Ваны! – покладисто отозвался Рустик и принялся упаковывать ноги. Верочка встала над ним острой непоколебимой скалой и выглядела не менее неистово, чем Коза.

Полина хотела улыбнуться ей или сказать как-нибудь иначе – мол, ничего! Я с тобой! Я за тебя, всегда! Но улыбка вышла печальной: вначале Ташка – втюрилась в этого дурака Пашку, теперь вот Верочка… Не прятаться им больше в тайных кустах на опушке, не говорить до глубокой ночи обо всем-всем на свете, не бродить в темноте у реки, не гонять чаи с теть-Любиными конфетами после отбоя…

Она не дала мыслям ходу: она подумает об этом потом – нельзя портить себе настроение в самом начале! Сейчас гораздо интереснее было, что еще, кроме пакетов, носков и капканов, хранят леммингские рюкзаки. Вдруг что-нибудь съестное? Потому что на обратном пути было бы здорово перекусить! Или еще, например, газировку… Кость не скомандовал ничего про воду, а Полина любила играть по правилам, и оттого в рюкзаке ее вольготно болтались только честные свитер, зеленка и сухие носки. «Не многим больше, чем у Кузнечика», – с досадой подумала она и шагнула в теплую мелкую воду.

* * *

Ручей отделяла от деревни густая кудрявая роща старых вязов, между которыми широкая, накатанная шинами тракторов дорога, по которой они теперь шли, терялась в длинных закатных тенях, утрачивая очертания.

– Надо посчитаться, – не утерпел молчавший от самого ручья Кость. – Вдруг кто-нибудь сгинет в этой адской роще!

– И держитесь поближе друг к другу! Чтобы вас не сожрали какие-нибудь упыри! – прибавил он, вырываясь вперед: он просто не мог позволить быть съеденным упырями кому-нибудь другому.

Рустик подвинулся к Верочке так стремительно, что, кажется, отдавил ей мокрыми туфлями ногу. Но Верочка великодушно не вскрикнула. Даже как будто не заметила. Говоря и говоря без остановки о каких-то пустяках – о ненависти к жареной рыбе, о нелюбимых обоими каких-то морских длинноносых птицах, – они шли так близко друг к другу, что только чудом не перепутывались руками. И странное дело, еще в обед, когда Верочка с Полиной так же рука об руку возвращались с раскопа, Кузнечик сопровождал их, почтительно держась поодаль; теперь же – и после ручья это стало очевидно – Полина сопровождала Верочку с Рустиком: они были пара. Полина же оказалась вдруг третьей лишней.

Она отстала и пропустила вперед Ташку и девчонок, шедших под руки и поющих на три голоса Чижа «Вот пуля просвистела». В другой раз Полина бы обязательно не утерпела и запела вместе с ними, потому что это была одна из самых удобных песен «на голоса́». Но в этот раз она только в задумчивости брела следом. Одна.

Загадочный Пестель тут же обогнал Полину, занял оборону позади Козы и на всякий случай обнажил короткий самодельный кинжал, обмотанный изолентой (Полина быстро догадалась, что и эту незаменимую в походе вещь он всю дорогу тащил в рюкзаке). На месте Милки она бы забеспокоилась, пристройся кто сзади с кинжалом. Но Коза не дрогнула ни одной сережкой – то ли она презирала опасности, то ли не удостаивала Пестеля своим вниманием. Впрочем, последнему, казалось, не было до того никакого дела: он шел позади Козы, потому что так велел ему долг!

Полина невольно усмехнулась, тряхнула головой и дальше пошла веселее: наблюдать леммингов в естественной среде было ужасно занятно!

– Одиннадцать, – выкрикнул откуда-то сбоку Мать. – Нас одиннадцать! Кость, запиши!

Он поравнялся с Полиной и объявил вдруг:

– Я бы тоже тебя перенес.

Полина вздрогнула и обернулась, чтобы поймать хитринку в неукротимых леммингских глазах, но Матери уже не было рядом – он сказал всё, что хотел, и удалился.

«Померещилось», – кивнула Полина сама себе и поскорее пристроилась к Ташке, почувствовав вдруг, что безбашенный Пестель, пожалуй, и вправду самый надежный здесь парень. Или, по крайней мере, самый безопасный…

* * *

Когда компания входила в деревню, закатный пожар уже затухал, небо тускнело. Глядящие на дорогу окна домов вспыхивали электрическим светом. Над идущими зажегся единственный деревенский фонарь – на первом перекрестке. Других фонарей не было. Полина удивилась безлюдью и тишине – то ли в деревне к ночи не оставалось дел на дворе, то ли было заведено останавливать жизнь с солнцем. И улицы, и дворы были пустынны. Только чуткие собаки лаяли из-под ворот, когда ребята проходили мимо по обочине.

Полина с любопытством разглядывала эту первую на их пути улицу и жадно выхватывала мелочи, из которых потом, она знала, сложится в памяти образ. Вот справа поплыл приземистый синий домик, такой низенький, что в нем могли бы уместиться только очень маленькие бабушки. От черного фундамента в стоячем воздухе пахло нагретой за день смолой. Он стоял сразу за редким, давно и плохо выкрашенным забором, на котором вольготно разлеглась пыльная сирень, норовя совсем опрокинуть или сломать ветхие доски. Окна дома были составлены из маленьких стеклышек и тускло светились изнутри одинаковым желтым, но за слоем пыли невозможно было разглядеть нутро. Только давнишнюю, комками, вату со вдетыми в нее елочными игрушками, как видно, не один год проведшими между рам. Такие окна Полина видела и в городе, в частном секторе. Когда она проходила мимо, из-под занавесок сквозь пыль и вату иной раз выглядывало в улицу сердитое сморщенное лицо, и востренькие глазки долго провожали Полину. Но Полина не обижалась: она понимала, отчего старушки бывают сердитыми. Ей сделалось грустно.

Но маленький синий домик с маленькими сморщенными бабушками остался позади. Теперь компания растянулась вдоль глухого забора из крашеной жести, из-под которого замечтавшейся Полине вдруг выкатилась под ноги шустрая мелкая собачонка и, ткнувшись ей в щиколотку, грозно взвизгнула. Полина вскрикнула, отскочила, налетела на Пестеля, вспомнила про кинжал и перепугалась еще больше. Все стали и загомонили. Собачонка ретировалась обратно под забор.

Пестель цокнул языком, негодуя то ли на собаку, то ли на Полину, и нехотя спрятал ножик, которым всю дорогу стриг чужие кусты, обратно в рюкзак.

– Тихо! – шикнул на всех разом Кость. – Чего встали? Собак не видели, что ли? Сворачиваем!

Хоть и пусто было по улице в оба конца, все вдруг почувствовали себя чужаками, незваными и непрошеными, и дальше говорили уже вполголоса.

– А меня вот такая собака в детстве до того покусала, что в травмпункт возили! – возбужденно зашептал Белый. – Я был мелкий, а у нас за домом рыли котлован под гаражи. Песка навезли целую гору. Не знаю, сколько тонн, но выглядела она огромной, в пять таких меня, ей-богу!

– У страха глаза велики! – веско вставил Кривой, который был родом из одного с Белым двора. – В четыре максимум!

– Не суть! – отмахнулся Белый. – Ну и все, естественно, бегали туда прыгать с этого песка. А один дурень, тоже мелкий, все время со своей собакой приходил – его по вечерам из дома только с собакой выпускали. Собака была недомерок, вроде этой вот болонки, но зловредная до ору! И он ее всегда к акации привязывал, которая от рощи осталась. Ну, чтобы не бесилась.

– Это Сёмка Блин?

– Он. И вот. Как-то вечером эта собака изловчилась, и сожрала поводок. Новый, кожаный! Это, чтобы вы понимали степень ее злокозненности. И к нам! Бежит и визжит как резаная. А я как раз прыгать собираюсь с самого верха – моя очередь. Я только краем глаза увидеть успел, как что-то вкатывается на горку. Уже в полете практически. Она даже не добежала, падла, до верха, такая разъяренная была. Глядь – я качусь. А я чего-то вдруг решил не спрыгнуть, а скатиться. Бревнышком, знаете? Так мне быстрее показалось, что ли.

– Да не быстрее, конечно: то ты в свободном полете, а то об землю трешься. Просто бревном круче! Я тоже всегда бревнышком катился…

– Ну, черт его знает! Пусть! Так эта стерва пристроилась рядом – и жевала меня до самого низа! Пока ее Блин не поймал. А я даже остановиться не могу – верчусь по инерции, то один бок подставлю, то другой! И ору!

Девчонки ахнули и зажали руками рты. А Полине даже захотелось погладить Белого по голове, хотя внутренний голос подсказывал ей, что болонки этой, скорее всего, давно уже нет в живых.

– Ну и подрала же она меня! В травмпункте шили. Даже боли не помню – такая злость у меня на эту шавку была! До сих пор собак терпеть не могу… – заключил Белый и задрал футболку – продемонстрировать доказательства.

– Кошмар! – искренне восхитилась Полина, вглядываясь вместе с Соней, Козой и Ташкой в длинные шрамы, похожие на рыбьи позвонки, хоть они и были едва заметны в неверном свете. – Тебя, наверное, закололи потом всякими антибиотиками?

Белый опустил майку и кивнул:

– Хотели еще и от бешенства прививать, но Блин поклялся, что болонка не больная – просто дура.

Они прошли первый перекресток по обочине и свернули влево. Тут свет от фонаря кончился, и стало совершенно ясно, что солнце уже закатилось и что обратно им придется идти в темноте.

– А у меня в детстве был сенбернар, в Мурманске, – неожиданно заговорил Рустик, и Полина пристроилась к ним с Верочкой – послушать. Потому что, хоть после ручья Кузнечик и не казался ей больше таким уж отличным парнем, Полина не любила плохо думать о людях. Она хотела дать ему второй шанс.

– Ты из Мурманска? – недоверчиво переспросил Белый.

– Да.

– Из самого города? – уточнил Кривой.

– Ну да.

– На Териберке был? – спросил Мать.

– Был.

– А видел северное сияние?

Рустик добродушно фыркнул.

– Сколько угодно! Только его и в Мурманске можно посмотреть, не обязательно куда-то ехать. Просто, когда фонари горят, не так хорошо видно.

– Ну да, ну да… – покивали все.

– А очень там холодно? При каком минусе закрывают школы? – не унимался Мать. Он обогнал леммингов и шел теперь рядом с Кузнечиком, преданно заглядывая в глаза.

Рустик с готовностью уставился в остывающее небо, припоминая. Он ничуть не обиделся, что его перебили.

– Ну, началку и при минус двадцати, если с ветром. У нас же еще и море… А если нормальная погода…

– «Нормальная погода» – минус двадцать! – восхитился Мать.

– …то до минус двадцати пяти учимся. А старшеклассники – десятый там, одиннадцатый – до минус тридцати.

Все с благоговением присвистнули. Даже Пестель. Полина невольно улыбнулась, довольная Рустиком.

– А как вы учитесь, когда полярная ночь? Ведь ни хрена же не видно! Встаешь – темно, ложишься – темно… – забеспокоился Кривой.

– Как вы вообще выживаете всю полярную ночь?! – воскликнул Белый. – Пьете?

Рустик рассмеялся.

– Еще спроси, как мы спим в полярный день!

Все подхватили, что и полярный день, конечно, не сахар. А Полина скрепя сердце решила со вздохом, что лучшей пары, чем такой Кузнечик, для Верочки не найти.

* * *

Спустя квартал от поворота лемминги вдруг встали. На углу темнел необычный дом – больше прочих и без забора, зато с двумя высокими крылечками. С одной стороны над укрытыми тенью порожками тонула в разреженных сумерках вывеска «Почта». На двери фирменного синего цвета висел фирменный ржавый замок. Миновав ее, компания добралась до такого же точно крылечка с другого торца. Здесь ступени упирались в зеленую дверь, тоже очевидно закрытую, только изнутри. Никаких опознавательных знаков кругом крыльца тоже не было, но по косвенным признакам (стоптанному дочиста кафелю на порожках, въевшемуся запаху бывшей еды и прошлого пива) было легко догадаться, что они достигли цели: перед ними, предусмотрительно запертый на ночь, высился Магазин.

Кривой взбежал по лестнице и подергал железную ручку.

– Остыла… – трагически произнес он. Остальные досадливо нахмурились.

– Тут написано «с десяти до восемнадцати». Вон, мелом, – кивнул на стену дальнозоркий Рустик.

– То есть всё зря? – Ташка уперла руки в боки.

«Не зря, – возразила про себя Полина. – Так здорово шли! И в кармане еще целый путь назад!»

– Ну что вы встали! – раздраженно крикнул Кость. – Ничего еще не ясно! Надо посмотреть: может, свет где-нибудь горит.

Он шагнул под стену и скрылся за углом. Через секунду крикнул:

– Сюда! Одно окошко светится!

Полина бросилась за ним.

Задняя стена дома глядела в чахлый палисадник двумя зарешеченными окнами. Оба были завешены выгоревшими жалюзи. Сквозь ламели одного, как сквозь веки, пробивался приглушенный свет.

– Там кто-то есть! – Полина затаила дыхание. Так жутко вдруг сделалось ей наедине с этим живым окном: кто знает, что у него внутри…

– Там внутри что-то типа склада, – словно прочел Полинины мысли Кривой. Он приник к карнизу. – Это сельпо, такой магазин, где всё в одном месте – и пиво, и мочалки. Может быть, у нее учет?

– Сколько времени? – спросила откуда-то сзади Ташка.

– Без пятнадцати девять, – ответил Мать, поднося часы к окну: электрический свет сгустил тьму, на улице будто бы вдруг стемнело, и глаз перестал различать детали.

Сзади, на дороге, вздохнула Верочка. Чиркнула спичка и вслед за едким запахом серы пахну́ло крепким табаком. Полина обернулась, чтобы узнать, кто это такой смелый, – и оторопела: под носом у Пестеля то брызгая искрами, то щурясь и тлея, красным задумчивым глазом сияла огромная безобразная глиняная трубка. Сам Пестель тоже преобразился: он был в чалме, неизвестно когда скрученной из футболки, и в свитере на голое тело. Со свитера даже сквозь сумрак улицы лупоглазо сиял белоснежный снеговик. Очень довольный эффектом, Пестель усмехнулся в свой монструозный чубук – красный глаз вновь широко распахнулся и брызнул.

– Ого, – уважительно прошептала Полина на ухо Матери, стоявшему ближе всех.

– Я же говорил, – хмыкнул Мать, чрезвычайно гордый за друга.

Вдруг жалюзи всколыхнулись, и на компанию изнутри глянула взлохмаченная шевелюра, горящая алым даже в полутьме. Полина успела заметить только крупную родинку на щеке бледного лица, как оно снова исчезло, оставив жалюзи тревожно шелестеть о подоконник.

– Это она! – воскликнул Кривой, стремглав бросаясь к крыльцу. – Продавщица!

Полина метнулась следом, дивясь на ходу, как страстно стремится к погибели лемминг – кажется, еще сегодня днем он до смерти боялся этого свидания…

– Тетя Клава! – возликовал Белый, и все побежали к крыльцу.

Ключ щелкнул в замке. Дверь приоткрылась, лишь только лемминги вознеслись по порожкам. В большой, как аквариум, круглой лампе над крыльцом вспыхнул свет, и в него шагнула «тетя Клава» – девчонка лет восемнадцати с красными как огонь волосами.

* * *

– Так и приехала, – кивнула Инга и тряхнула красной шевелюрой.

Телевизор таинственно сиял под прилавком – конечно, Инга не могла одолжить его, даже если бы очень захотела: он был не ее, а хозяйки магазина. К тому же вопреки заверениям Кривого он оказался самым обыкновенным, проводным, и требовал розетки. Зато девчонка была страшно рада прервать учет бесчисленных гвоздей и жвачек, поболтать и посмотреть кино. Леммингам она обрадовалась особенно, как старым знакомым.

И вот теперь все они пили зеленый чай, который фантастическая продавщица заварила прямо в трехлитровой банке. Чай тоже был необыкновенным: в нем распускались из сухих зеленых бутонов красные цветы… В магазине было сыро и прохладно. Склад за спиной тонул в беспорядочном сумраке. Голубоватый свет от экрана мерцал, как гирлянда, то на блестких упаковках, то на склянках, как на елочных игрушках, беспрестанно создавая и комкая неверные тени, отчего Полине казалось, что она на новогодней дискотеке в актовом зале.

– И тебе здесь не скучно? – спросила она у новой подружки. – Из Москвы забраться в такую глушь!

Полина сидела на полу под прилавком, подвернув под себя ноги, в обнимку с баночкой из-под горчицы, полной терпкой заварки, и заедала ее овсяным печеньем, которое, как сказала «тетя Клава», нужно «немедленно уничтожить», потому что завтра у него выйдет срок годности.

– Я же не навсегда, – пожала плечами Инга.

Она только что кончила школу и хотела поступить в ГИТИС на факультет сценографии, но не прошла по конкурсу и вот приехала к бабушке в деревню – перевести дух и собраться с мыслями.

– А что это такое – ГИТИС? – шепотом спросила Полина.

– Это театр! – сказала Инга таинственно.

– Актерский институт? – не поверила Полина.

– Не только. Если у тебя есть вкус и талант, ты можешь стать декоратором сцены, то есть, можно сказать, делать весь спектакль, кроме актерской игры: декорации, костюмы, свет…

Полина уважительно присвистнула.

Ну а в деревне, закончила Инга, бабушка пристроила ее в магазин на все лето.

– «Чтоб репетировала!» – прошамкала Инга, совсем как настоящая старуха, и лукаво посмотрела на собеседницу.

– А как же родители? – Полина хотела спросить: как наказали тебя родители за то, что ты провалила экзамены? Саму Полину уже давненько никто не наказывал, потому что у нее был только папа, который все время работал, а сестра чаще бывала наказана ею сама. Но друзей ругали беспрестанно и за гораздо меньшие проступки, так что иной раз Полина думала: это даже неплохо – почти не иметь родителей.

– Никак. Я сирота. Живу с сестрой и ее мужем, а у них и без меня дел хватает, – усмехнулась Инга.

Полина сжалась. Ей стало ужасно стыдно за то, что она так спросила: какой-никакой, у нее все-таки был папа, а как жить, когда ты совсем один?

Она сидела рядом с огненной копной волос, погасшей вместе со светом – а кругом как попало развалились лемминги, и Ташка, и Верочка, такие близкие и родные! Все прихлебывали из чашек, стаканов и разной другой тары, которую Инге удалось собрать для них по магазину. Пестель держал в обеих руках личную огромную походную кружку, которую, очевидно, тоже таскал с собой в рюкзаке, а Мать дул в мытый дымящий подфарник. Рустик в темноте осмелел и теперь незаметно взял Верочку за руку. И все смотрели кино, переговаривались негромко, шутили, бранились, пихались и шикали друг на друга. Вместо фильма Полина всматривалась в них – и ей было так хорошо и уютно, как будто она наконец-то вернулась в настоящую большую семью.

Она оглянулась на Ингу – та сидела обособленно, с краю, отделенная от них одиночеством, как большой палец от ладони, и такая самодостаточная, какой, Полина знала, так противно и трудно быть. Она потянулась к ней, осторожно обняла Ингу за плечи и с чувством сказала:

– Спасибо тебе огромное! Чай у тебя самый вкусный!

* * *

Прощались они на крылечке в кромешной сельской тьме, и очень поспешно: как будто выйдя из поздних гостей, все разом почувствовали, что засиделись и что дома давно ждут.

– Если станет скучно, приходи к нам! – Полина тряхнула Ингину руку. – У нас есть гитары. И еще студенты истфака! Если тебе вдруг понадобятся…

Инга улыбнулась. И вдруг порывисто обняла Полину – крепко и тепло, как мама. Полина ничего не успела подумать, только почувствовала на секундочку, что ее любят. И еще что Инга – очень хороший друг.

– Приходи и ты, – откликнулась она. – Обязательно!

– Ну, иди ко мне, хомячок! – Инга повернулась к Кривому, чья растерянная физиономия и впрямь напоминала в этот момент встревоженную мордочку хомячка, и распахнула объятия. Кривой онемел от негодования, но безвольно шагнул в омут мягких Ингиных рук (Полина готова была поклясться, что он зажмурился от удовольствия!) – и на секунду обмяк.

– Не хомячок, а лемминг! – Белый напирал сзади, ожидая своей очереди. Инга стиснула и его.

– Спасибо. – Мать церемонно пожал Инге руку.

– Спасибо, тёть Клава! – взял под козырек Кость, удерживаясь на безопасном расстоянии.

– Идите тихо, – посоветовала Инга, прощаясь с девчонками. – Здесь по ночам бывает неспокойно.

– Если кого-нибудь встретите, не задирайтесь и не бегите, – напутствовала она возмущенного Пестеля.

– А что с нами может случиться? – вскинула брови Ташка.

– Побьют, – пожала плечами Инга и взялась за ручку двери. – Ну, до свидания… лемминги!

Ребята махнули ей рукой и заторопились обратно по едва различимой дороге. Кто-то включил фонарик.

Ташка подобралась поближе к Полине в темноте и подхватила ее под руку.

– Ну и как тебе?

– Просто отлично! – улыбнулась Полина, переполненная самыми разными чувствами, каждое из которых можно было выразить только восклицанием.

– А мне не понравилось. Я ждала чего-то… Жуткого! Такого, чтобы до следующего сезона в печенках щипало! А они – вот, мол, пропал. И всё!

Полине хотелось и дальше думать об Инге, о леммингах, о мягкой жилой тишине, разлегшейся за пределами их голосов, даже о Рустике и Верочке, которых почти не было видно, так далеко вперед они ушли, чтобы остаться вдвоем… Она вздохнула и целую секунду честно думала о сериале.

– Ну, тут тоже можно поспорить, – ответила она наконец. – Скалли беременна – ничего себе поворот! Не этого ли мы ждали весь прошлый год?

Ташка фыркнула: она никогда не бывала довольна целиком и полностью.

– Вот именно, что ждали! Это было очень ожидаемо! А где развитие отношений? Где Малдер-отец?

– В следующем сезоне, наверное! – расхохоталась Полина: когда Ташка думала, что говорит очень взросло, у нее становилось такое смешное лицо!

– Если его покажут! – Ташка не сдавалась. – Единственное, что мне сегодня понравилось, – это чай!

– Да-а-а, – мечтательно протянула Полина: тут уж она была солидарна на все сто.

– Я такой красоты никогда не видела, – подхватила Ташка. – Чтобы в заварке распускались цветы! Наверное, ужасно дорогой…

– Инга хорошая, правда? – скорее не спросила, а обобщила Полина, с удовольствием возвращаясь к своим сегодняшним чувствам, и Ташка немедленно с ней согласилась.

Тем временем идущие впереди мальчишки насторожились – Полина поняла это по сгустившейся вокруг тишине. Все, шедшие с фонариками, погасили свет: с другого конца улицы, не слышимый еще явно, приближался рокот мотора и как будто крики, силящиеся его переорать.

– Кто-то едет на байке… – встревожился Кривой. – Двое.

– На «Урале», – обнаружил нежданную осведомленность и умение говорить Пестель. – Значит, их может быть и трое, и четверо.

Глаза его сверкнули в темноте, и руки потянулись к рюкзаку.

Тем временем рев и трескотня приближались, крики стали отчетливее – теперь уже три голоса, перекрикивая мотоцикл и друг друга, рвались донести миру восторг, граничащий с исступлением. Полина догадалась, что все они пьяные. Надежды, которые она питала на дружбу с деревенскими, рассеялись, как дым, и учительский запрет на «контакты с местным населением» вдруг выступил из сумрака тревоги единственной светлой и разумной мыслью.

Ребята свернули с обочины и пошли по траве под деревьями. Их скорость замедлилась вдвое: без фонариков, в слепящих бликах от редких непогашенных окон, они то и дело попадали ногами в какие-то норы и спотыкались о кочки.

Мотоцикл стремительно приближался. Не дойдя двух-трех домов до фонаря на перекрестке, Полина увидела, как он выруливает из-за поворота дороги – без фары, зато с люлькой, черный и монструозный, как все «Секретные материалы» вместе взятые. Четыре черных силуэта беспрерывно шевелились в нем на фоне усыпанного звездами неба.

* * *

Промчавшись мимо, мотоцикл лихо развернулся на гравии. Поравнявшись с леммингами и не глуша мотора, который теперь с каждым тактом оглушительно лупил по ушам, водитель – дюжий бритый парень в кожанке, отражавшей складками далекий свет фонаря, – заорал ближайшему к нему Кривому:

– Слышь? Ты откуда, пацан?

Все остановились. Полина буквально кожей почувствовала, как в стоячем ночном воздухе зародилось невидимое электричество. И пока Кривой, забывший свои деревенские корни и навыки, растерянно пялился на водителя и молчал, оно сгущалось и росло – до звона, до искр в глазах, до запаха озона. Полина вся обратилась в зрение и слух.

В люльке зашевелились:

– Ну че стоишь? Онемел? Мы с тобой говорим!

«Пожалуйста, пожалуйста, скажи что-нибудь!» – Полина почти не чувствовала холодных цепких пальцев Ташки, впившихся в ее локоть, и только смотрела на Кривого изо всех сил. «Если начнется драка, они раскидают нас, как тапки… – неслись в ее голове шальные мысли. – Еще этот сумасшедший Пестель со своим ножиком – не дай бог пустит его в ход!..» И еще, последняя, меркнущая на фоне прочих, но все же мучительная, как предчувствие: «Если будет драка, мы не попадем в лагерь до отбоя десятых классов…» Было как раз около десяти часов – времени у них не оставалось. И Полина приготовилась драться.

Кривой все молчал, и из люльки полезли двое.

– Откуда ты такой борзый? – голоса их приобрели нехороший тон, который теперь явно улавливался даже сквозь механический рев.

Третий, сидящий позади водителя, перекинул было ногу через сиденье, чтобы слезть, как вдруг в толпе произошло движение, и Рустик выступил на дорогу. Полина чуть не вскрикнула – этого точно сейчас замесят! – и инстинктивно шагнула следом, готовая каждую секунду кинуться на всех врагов, сделай они только шаг к Кузнечику. В эту минуту она не думала о своей ревности и не рассуждала: он был свой, к тому же безоружный и слабый, а значит, она будет его защищать. Ташка осталась под деревьями одна.

– Здоро́во! – крикнул Рустик, неторопливо подходя к мотоциклу. – Прости моего друга, он плохо слышит!

Кузнечик приветливо улыбнулся. Он подошел к водителю на расстояние шага. Полина чутко застыла за его спиной:

– Мы археологи, из лагеря. Идем из магазина домой. Меня зовут Рустам, – и он протянул верзиле широко раскрытую ладонь.

Тот отпрянул так резко, что чуть не повалился с мотоцикла, но усидел и подозрительно глядел теперь на протянутую руку.

Полина вдруг почувствовала: если рукопожатие состоится, все кончится хорошо. «Ну, давай же! Ну!» – взмолилась она, глядя на верзилу в упор.

Верзила какое-то время смотрел на Кузнечика в недоумении. Но вот лицо его стало разглаживаться. Наконец он ухмыльнулся, схватил протянутую руку и тряхнул ее так, что чуть совсем не выдернул из Рустика. Вслед за его рукой протянулись другие.

Лемминги выступили из темноты и обступили машину. Грохот мотора стих. Рукопожатия пошли по кругу.

Электричество рассеялось в одночасье. Одним волшебным движением Рустик только что превратил врагов в друзей, и теперь вместо драки Полина вместе со всеми пожимала местным руки. Один парень, тот, что сидел прежде в люльке, даже галантно приложился к ее руке губами и обдал ее винными пара́ми.

– Не могу грубить даме! – развязно слюбезничал он.

– Археологи? Это мы знаем! – авторитетно кивал головой кожаный. – А то я не понял – кто такие? Шляются тут, по нашей деревне… Может, думаю, каменские? Каменских мы не любим!

Кривой подошел самым последним. Водитель задержал его руку в своей (Полина насторожилась, по телу опять побежали разряды: за каждого из леммингов она бы кинулась на кожаного не раздумывая).

– Ты не ссы, парень. Будь мужиком! В другой раз я тебе не спущу… Слышь?

Кривой кивнул как можно понятливее, и, лишь только ладонь его оказалась вне опасности, поспешно ретировался обратно в тень.

Тем временем Пестель бродил вокруг второго седока, с пристрастием разглядывая «Урал». Он разговорился:

– Какого он года?

– Не знаю, – озадаченно отвечал седок. – Какого-то лохматого… Влад! Какого года машина?

– Восемьдесят шестого, – не задумываясь отвечал кожаный Влад.

– Модель сто три – тридцать? – не унимался Пестель. Он даже включил свой фонарик, чтобы ничего не упустить.

– Ага. Че, нравится? – Влад приосанился. – Я его отчопперил. Вилку видишь?

– Вижу. Круто! И раму переварил?

– Конечно, все сам!

– А фара чего не работает?

– Провода еще не перебрал.

Тем временем Ташка подошла к Полине – и стала заметна. Влад вскинулся на нее – в свете Пестелева фонаря блеснули медью тяжелые локоны… Полина мигом поняла, что этот попался: Влад скосил на Ташку глаза и, продолжая говорить с Пестелем, не выпускал ее больше из виду. Полина взяла ее за руку, под свою защиту. Беспокойство, задремавшее было, немедленно проснулось и теперь только росло. Оно стало огромным, когда Влад обратился прямо к Ташке:

– А это что за… – (он тщательно подбирал слово), – …ангел? Как тебя зовут?

– Наталья, – вспыхнула Ташка, и Полина почувствовала мертвую хватку на запястье.

– Ната-а-ашенька, – протянул Влад.

– Для незнакомцев Наталья Александровна, – отрезала она. Полина затаила дыхание: она хорошо знала и Ташкино упрямство, и Ташкино высокомерие.

– Ну так давай познакомимся! – Влад спешился и подступил к девчонкам вплотную.

Полина почувствовала, как кто-то взял ее за другую руку теплой сухой ладошкой – это Верочка, как и всегда, без лишних слов встала рядом. И Полина сразу успокоилась. Потому что поняла: ничего не изменилось – сколько бы ни было Рустика в Верочкиной голове или в сердце, Полинино место навсегда останется за ней. И пока они вместе – ничего страшного не случится!

– Я Влад, – верзила протянул Ташке руку и, когда та соизволила наконец подать свою, смачно приложился к ней губами. Ташка вскинула бровь и открыла было рот для какого-нибудь едкого ответа.

– А я Вера! – раздалось сбоку, и Верочка быстро сунула кожаному руку. Влад усмехнулся, но руку пожал и отступил к мотоциклу.

– Может быть, вас подвезти? – самодовольно предложил он, сверкая на Ташку глазами и не глядя ударил по стартеру так, что Пестеля, разглядывавшего выхлопную систему, опрокинуло на спину.

– Спасибо большое! – может быть, слишком поспешно отказалась Полина. – Но мы не одни, мы должны вернуться с нашими ребятами.

Она протянула руку во тьму, вытащила оттуда первого, кто попался, – им оказался Мать, на всякий случай слонявшийся поблизости, – и обхватила его за талию. Мать страшно вытаращил глаза, но быстро спохватился и бинтом вцепился в Полинино плечо.

– Раненый? – хохотнул Влад. – Дрался за нее, что ли?

Мать сделал суровое лицо и кивнул.

– Ну-ну… – подытожил Влад то ли насмешливо, то ли с одобрением, оседлал мотоцикл и крикнул своим садиться.

– Да как ты ездишь-то без фары? – не унимался Пестель. Он прямо наставил на Влада свой негасимый фонарь.

– А я здесь все знаю! – самоуверенно гаркнул Влад, еще раз с ног до головы оглядел Ташку и кончил то ли обещанием, то ли угрозой: – Мы к вам еще заедем. За полем лагерь? Это у брода, на холме?

Полина подумала про учителей, которые всегда рядом, когда надо и когда не надо, вспомнила о студентах и легкомысленно кивнула: у брода!

– Бывайте, пацаны! – махнул Влад леммингам, разворачиваясь. Пыль и песок заклубились в Пестелевом луче. Крики и рев понеслись прочь по деревне.

* * *

– «Друг плохо слышит»? Это я-то?! – накинулся Кривой на Кузнечика, лишь только мотоцикл скрылся из виду.

– Ты болван! – осадил его Белый. – Скажи спасибо Рустику – иначе мы бы все сейчас валялись по кустам!

Кривой что-то пробормотал, но от дальнейших возражений удержался.

Полина, шедшая с девчонками позади леммингов, оставила Верочку и Ташку, которые все еще держались за руки, и побежала догонять Рустика: ей нужно было немедленно выложить ему, как сильно она ошибалась на его счет, и как была несправедлива к нему всю дорогу, и что она ничего не имеет против бесхозяйственности прекраснодушных людей, что ей даже очень нравятся рассеянные чудаки, если уж на то пошло, что она в полном восторге от него и его поступка и больше нисколечко не ревнует Верочку… Иначе Полина бы просто лопнула!

Ничего не подозревавший о бушевавших внутри Полины бурях, Рустик мирно беседовал с Матерью. Столкновение с местными, казалось, не оставило никакого особенного следа в его душе.

Мать, как только что выяснилось, с детства мечтавший о полярных широтах, как раз с пристрастием допрашивал Рустика о жизни на севере, когда Полина нагнала их и пристроилась рядом. Она лихорадочно соображала, с чего бы ей лучше начать – извиниться или восхититься? – а пока рассеянно прислушивалась к разговору.

– И что? Реально выходят из лесу в поселки? Вот прямо так? Медведи?

– Ну, иногда белые приходят, со стороны океана.

– Северного Ледовитого?

– Какого же еще.

– Врешь!

Рустик пожал плечами.

– Это же не в городе. Мне кажется, медведи много где могут выходить к людям, не только у нас.

Полина едва дождалась паузы в диалоге и, лишь только Мать примолк, придумывая, что бы еще такого спросить, поймала Кузнечика за руку и тряхнула ее почти с такой же энергией, как Влад.

– Я хотела сказать: это было очень круто! – выпалила она в Рустика и выразительно посмотрела на Мать.

– Ну вот! А мы только добрались до Ледовитого океана! – тот укоризненно глянул в ответ, вздохнул и нехотя сбавил шаг, отставая, чтобы дать им возможность поговорить наедине. Полина проводила его благодарным взглядом.

Кузнечик смотрел с недоумением.

– Ах, это! – усмехнулся он наконец. – Я только старался быть вежливым. Кривой просто растерялся. А люди в деревне всегда подозрительные – потому что они полагаются только на себя. Нельзя обижаться на них за грубость.

– Все равно! – с жаром тараторила Полина. – Ты не испугался, не потерял голову, ты первым вспомнил, что́ надо говорить и делать!..

– То есть ты не ожидала от меня такого? – перебил Кузнечик с лукавой улыбкой. Полина смутилась: она совсем не то хотела сказать.

– Я просто хотела… – начала она и запнулась: ну что она теперь скажет? О своей ревности? Но Кузнечик ее даже не заметил! О том, как она считала его бесполезным тюфяком? Лучший комплимент для парня подруги! О прекраснодушных растяпах?.. О! Не стоило и начинать!

Полина виновато глянула на Рустика. Однако тот не сердился. Он смотрел с любопытством – в глазах его плясали насмешливые искорки.

Полина нахмурилась на целые две секунды и вдруг вспомнила, о чем ей действительно хотелось поговорить с ним уже несколько часов, еще с того момента, когда они вошли в деревню. И улыбнулась сама.

– Я просто хотела спросить: что было дальше? Ну, что там у тебя вышло тогда с твоим сенбернаром?

Мать, который, конечно, подслушивал – не сильно, самыми кончиками леммингских ушей, – нагнал их в два прыжка и снова как ни в чем не бывало зашагал рядом с Рустиком.

* * *

Полина лежала в кромешной тьме застегнутой наглухо палатки, бодрствующий страж всех беззащитных спящих, окутанная их доверчивым дыханием: Верочки по правую руку и Ташки – по левую. Впечатления дня толпились на границе разума, как незваные визитеры у входной двери: ни прогнать – ни впустить. Мысли не додумывались, сбивая одна другую.

Еще только завидев с опушки приметы лагеря – дым над холмом и горячий глаз Большого Костра, уже начинавший сонно смежаться, – Полина ощутила такое облегчение и такую усталость, что, казалось, не дойдет, повалится прямо здесь и заснет с муравьями в траве. Она так волочила ноги, что, похоже, распугала всех ежей – по крайней мере, ни один не встретился им по дороге. А под конец и вовсе начала спотыкаться. Девчонкам пару раз приходилось подхватывать ее на лету.

Но лишь только они простились с леммингами, обнялись с Козой и Соней (Полина страшно удивилась, обнаружив ее в самом конце пути среди своих спутников), отправили Рустика спать и проскользнули в свою палатку – сон как рукой сняло.

Полина лежала на спине и мерила бессонными глазами глубину непроглядной тьмы. Она ощупывала свой день и поминутно была собой недовольна: почти все, что она говорила и делала, нужно было говорить и делать сильнее.

Например, почему она позволила Рустику рисковать собой, а не вступилась за Кривого сама? Весь поход был ее идеей, и именно она должна была отвечать за младших, которых невольно чуть не втянула в неприятности! Нужно было выйти и сделать это самой – поздороваться, отболтаться… Она и должна была это сделать! Тем более что девчонкам, в отличие от мальчишек, бояться нечего: девчонок не бьют. А Рустика могли бы. Выходит, она подставила его…

Или почему она не поговорила с Ингой как следует? Можно было выйти на крыльцо покурить, остаться вдвоем – и выслушать ее. Ведь Инге так нужно было с кем-то поделиться! Как одиноко она сидела на полу… Как она рада была их всех видеть! И это тоже было так просто сделать!..

Дура, Полина. Толку от тебя – чуть…

Она уже поклялась себе исправиться и стать внимательнее к людям – ответственнее вести себя с леммингами и обязательно сходить еще раз в деревню к Инге, – когда снаружи раздался шорох шагов и кто-то стукнул камнем по стойке каркаса, но промазал и скрипнул о металл, неприятно царапнув слух.

– Вера, Полина, Наташа, – дежурно, как метроном, проговорил голос.

Полина вскочила: это был голос биологички. Во рту мгновенно пересохло.

– Татьяна Владимировна! – торопливым шепотом откликнулась она.

– Полина! – воскликнула Татьяна Владимировна, удивляясь, радуясь и негодуя одновременно.

– Вернулись наконец?! – биологичка быстро удалила из голоса радость. И хотя Полина знала учительницу без малого пять лет, знала, что та добра до безволия и мухи не обидит, руки у нее задрожали. Мигом припомнился вчерашний костер… Она торопливо полезла из спальника.

Небо тонуло в звездах, как в снегу. Зябкость поздней ночи немедленно сковала тело, лишь только Полина оказалась снаружи. Она пихнула ноги в остывшие кеды, привычно обругав себя за небрежность, и расшнурованная, взлохмаченная, без свитера предстала перед учительницей.

Татьяна Владимировна выпрямилась, очевидно, собирая волю в кулак для выговора, но малодушно передумала и только махнула рукой.

– Пойдем. Ольга Викторовна тебя ждет.

Полина глубоко затянулась – свежестью, смелостью, звездами пополам с комарами – и шагнула за биологичкой.

* * *

Учителя разместились под фонарем, подвешенным к дереву около двух просторных палаток, желтой и оранжевой, за тонконогим столиком, казавшимся спичечным на фоне их внушительных фигур. На столике стояли кружки, темнела в пакетике какая-то снедь, и Полина с облегчением подумала, что, может быть, еще не так поздно – немного за полночь, максимум, около часа.

Тем не менее появление у ее палатки биологички не сулило ничего хорошего. Полина вспомнила такой же точно вчерашний вечер и быстро догадалась, что просто историчка, как самодержец, который слишком велик, чтобы лично гоняться за своими врагами, выслала за ней верного вассала, а сама осталась во дворце копить ярость и силы, чтобы сокрушительно обрушиться на опального подданного и раздавить его своим могуществом.

Она стиснула зубы и приготовилась биться.

Но Ольга Викторовна не только не «обрушилась», но даже, казалось, не обратила на Полину никакого внимания и осталась безвольно сидеть в тени торжествующей ночи, как безвредный пожилой монарх, оставленный на троне сюзеренами для красоты: не она, а русичка поднялась Полине навстречу из складного кресла.

– Ну? И где же вы были? – скрестив на груди руки, как картинный Пушкин, приступила она к Полине. – После отбоя мальчики пошли к вам, чтобы вернуть гитару, и никого не нашли в палатке! На костре я вас трех тоже не видела… Где вы гуляли все это время? И где твои подружки?

«Мальчиками с гитарой» были, очевидно, старшаки. «Неужели же они унизились до кляузы?!» – изумилась Полина. До сих пор они были только дураками…

– Это они сказали вам, что мы где-то «гуляем»? – замирая, спросила Полина.

– Нет, – нехотя ответила учительница. – Я сама видела, как они постояли у палатки – и ушли ни с чем. Мы, кстати, тоже вас не дозвались.

Черт знает почему, но Полина вздохнула с облегчением.

– Итак?.. – Татьяна Николаевна вскинула бровь.

«Совсем, как Ташка», – подумала Полина.

– Мои «подружки» сейчас спят, – с расстановкой сказала она, потому что больше не волновалась: она вспомнила, о чем должна была говорить. – Я не знаю, во сколько вы заходили, но мы вернулись сразу после отбоя.

– Почему же не вместе с отбоем? Последний раз Татьяна Владимировна заходила к вам в половину одиннадцатого – ей никто не ответил.

– Значит, мы разминулись, – твердо ответила Полина, тем более что она не врала: они действительно вернулись в лагерь не позднее получаса после отбоя десятых классов.

– И? Где же вы были в десять?

– Мы обследовали места вокруг лагеря для Вечернего Дела, – не моргнув, соврала Полина.

О «Деле» – том самом деле, которое она придумала специально для леммингов и о котором так и не успела им рассказать, Полина вспомнила только что, оказавшись лицом к лицу с Ольгой Викторовной, и возблагодарила небо.

Татьяна Николаевна уперла руки в боки: похоже, она решила быть Ольгой Викторовной до конца.

– То есть дневного времени на исследования вам не хватило?

– Мы ждали, чтобы стемнело. Это же Вечернее Дело – оно должно начинаться в темноте.

Тут уже все три учительницы воззрились на Полину, как на вредителя.

– Какое это такое Дело, что требует темноты? Мы на такие дела добра не давали! – запротестовала русичка и, как бы ища поддержки, покосилась на Ольгу Викторовну. Но та все так же рассеянно смотрела перед собой и молчала. Полина ободрилась и продолжила:

– Это Дело десятых классов, которое мы должны были придумать к следующей пятнице. Мы его придумали! Оно будет называться «Тропа Ужасов».

Две Татьяны дуэтом вздохнули.

– Какая тропа? Каких еще ужасов? – устало спросила русичка. – Что ты опять выдумала?

Полина великодушно пропустила мимо ушей слово «опять» и стала развивать мысль:

– Мы придумали аттракцион вроде Комнаты Страха, но в лесу. Только представьте, как жутко будут выглядеть обычные скелеты, привидения и покойники, если разместить их вдоль лесной тропинки! – она потихоньку увлекалась. – Мы сделаем костюмы и декорации: могилы, кресты, анимированных чучел, жуткие звуки… Украсим свечами дорогу. А фонарики запретим!

– Да вы там ноги переломаете без фонариков! – ахнула биологичка.

– Для этого мы и ходили сегодня по темноте! – воскликнула с жаром Полина, вполне сама себе веря. – И мы всё проверили: тропинка к реке видна даже ночью, кроме того, ее все хорошо знают. К тому же везде будут свечи!

– Могилы какие-то, кресты… – поморщилась суеверная русичка. – Какой во всем этом смысл?

– Испытать себя! – мигом нашлась Полина. – Ну и побояться, конечно, немножко. Самых младших или пугливых можно пускать по Тропе парами. Остальные должны идти по одному. Старшаки, например. Что им сделается?

Учителя нерешительно переглядывались.

– Можно даже позвать студентов! – на ходу сочиняла Полина.

Биологичка вздрогнула. Русичка замахала руками.

– И сколько по времени займет это мероприятие? – спросила она. И, несмотря на сырой ночной холод, Полина почувствовала потепление.

– Часа два, может быть, три.

– И все после отбоя? – уточнила Татьяна Владимировна все еще с сомнением в голосе.

– Отбоя не будет, – заторопилась Полина. – Наше Вечернее Дело выпадает на Последнюю Ночь – Ночь Без Отбоя.

Русичка посмотрела на биологичку, потом на их бутафорского монарха, вздохнула и объявила, наконец, свое решение:

– Ну хорошо. У вас еще неделя. Если ничего лучше не придумаете… Но до тех пор, чтобы из лагеря по ночам – ни ногой! С этого дня мы с Татьяной Владимировной будем присматривать за твоей палаткой особо!

Полина покладисто кивнула, тут же соображая, как завтра после отбоя выбраться в лес, ибо именно с ночью теперь были связаны все ее чаяния: ведь для Тропы необходимы были лемминги, а лемминги, как известно, животные ночные.

* * *

Все утро следующего дня в раскопе Полина, чтобы не привлекать внимания Двух Татьян, как четвероногая тень, металась от копачей в раскопе к девчонкам на отвале и назад. Она успела поговорить со Смертью, октябренком Мишаней, романтичным Борисом с новой фенечкой в волосах и Грибом. Аришка с Мариной дежурили по кухне, но Смерть обещала им все передать слово в слово – сказать, что она была заинтригована, значило бы ничего не сказать: близняшка была в восторге от возможности всласть погреметь своими цепями в непроглядном ночном лесу.

Таким образом, все десятиклашки были предуведомлены и согласны. Все – за исключением Гуся и Артамона: Полина хорошо помнила злополучный Большой Костер. Впрочем, она бы и без Костра ни за что не согласилась иметь с ними дело. Однажды она застукала Артамона за кляузничеством: он рассказывал Колдунье, в чьи разноцветные глаза они оба с Гусем были тогда неистово влюблены, что Гусь, его ближайший соратник по пакостям, сосед по парте и друг с самого малого детства, небрежен с исподним и редко меняет носки. Тогда Колдунья Ника влепила Артамону волшебную плюху и обозвала гнильем. В тот момент Полина не могла с ней не согласиться и мысленно пожалела Гуся.

Отрезвление от всякой жалости произошло на следующий день, когда на той же подлости попался сам Гусь: он со смехом изображал Колдунье, как Артамон ест козявки из носа. На этот раз Ника пожадничала затрещину, а просто подозвала Артамона и передала им обоим лестные отзывы друг друга. Тем любовь и кончилась. А крепкая предательская дружба, как ни возмутительно, осталась.

Вот и теперь они что-то подозревали и несколько раз сообща как бы случайно подкапывались к Полине поближе, чтобы за стуком лопат незаметно подслушать то, что намеренно скрывалось от их ушей. Но эти несложные хитрости всякий раз бывали замечены и своевременно пресекались.

Леммингов, как и следовало ожидать, долго упрашивать не пришлось.

– У меня есть волчий вой на кассете! – воскликнул Кривой. – В одной песне. Вечером дам послушать – уши стынут!

– Не стынут, а вянут! – заржал Белый. – А у меня есть длинный балахон. Черный, как у монаха, с капюшоном!

На Полинин вопрос, откуда он, Белый уклончиво ответил, что «взял на всякий случай».

– Из дома?

– Конечно!

Зачем у Белого дома водятся такие балахоны, Полина спросить не рискнула.

– Я знаю, где должна быть Тропа! – воодушевился Кость. – После отбоя покажу. Там кусты – м-м-м!.. Жуть!

– А я буду оборотнем! – объявил Мать и загадочно подмигнул. – У меня есть к этому способности!

Верочка, которая была специально разбужена раньше на пятнадцать минут, чтобы первой выслушать Полинину идею («Только ты сразу скажи – бред или не бред!»), ползала по отвалу за ней следом и в нужных местах пламенной речи талантливо изображала покойников и скелетов.

Так они добрались до последнего, верхнего, квадрата, который копали старшаки. Пашка, который, как хвасталась когда-то Ташка, действительно копал как заведенный. Глядя, как бугрится его трудовая спина, Полина не удержалась и фыркнула: и во что тут можно было влюбиться? Гора извилин – и все не про мозг!

Пашка заметил ее из ямы и, когда девчонки уже заторопились обратно, изловчился и ухватил за ногу. Полина вскрикнула и инстинктивно лягнула Пашку куда попало. Тот сделал вид, что она промазала, и спросил развязно:

– Это что за пантомимы на четвереньках? Вечернее Дело, что ли?

– Дело, да не твое! – осадила его Полина, мигом припомнила и «девочку-героина», и пьяную Ташку, и свой конфуз в их с Вовкой палатке, и что он говорил о том, как она поет, – и вспыхнула до корней волос.

– Ну-ну… – Пашка осклабился, но понизил голос. – Только если ты будешь продолжать в том же духе, о твоей Тропе, – (Полина вздрогнула), – скоро будет знать весь лагерь.

– И что? – спросила она вызывающе.

– Некому будет через нее ходить!

– С чего бы?

– С того, что все будут в ней участвовать!

Полина запоздало оглянулась: с разных сторон ей одновременно втайне друг от друга замигали чуть ли не все копачи. По всему выходило, что идти по тропе придется теперь одним студентам. Ну или учителям… Полина схватилась за голову.

* * *

Время полетело стрелой, как случается с ним всегда, когда ты по-настоящему занят. И хотя иной раз к вечеру Полине казалось, что она прожила целую неделю, ночь все-таки наступала, а утром выяснялось, что уже – ого-го! – целый понедельник (вторник, среда, четверг – нужное подчеркнуть).

Вечером Полина изобретала новый способ поскорее улизнуть с Большого Костра в укромную тьму Пентаграммы. А ночью от пяти палаток отделялись шесть теней – и пропадали в зарослях, никем не замеченные и не остановленные.

Десятиклашки были тщательно проэкзаменованы на пригодность к быстрому и эффективному запугиванию прохожих. Избранным, прошедшим отбор, Полина пообещала вакантные места в гробах и могилах в обмен на клятву держать все в секрете. Смерть, Аришка, романтичный Борис и Гриб торжественно поклялись.

Верочка согласилась участвовать только при условии полного инкогнито и выбрала себе скромную роль блуждающего огонька, то есть фонарика, целью которого было дезориентировать путника. Рустик, который много и по делу консультировал Полину и даже давал полезные антисоветы леммингам, предпочел сохранить нейтралитет консультанта. Ташка, посвященная в суть Дела на правах подруги, заявила, что просто обязана сыграть русалку, потому что «ну что же еще делать в жизни с такими волосами!». Полина пообещала выделить ей целое дерево – самое удобное на всей тропе и уже присмотренное леммингами для засады с Повешенным.

Таким образом, Тропа Ужасов была распланирована и размечена. Можно было приниматься за реквизит.

И вот одним прекрасным утром Полина отпросила из раскопа Белого и Кривого для каких-то загадочных лесоуборочных работ. Две Татьяны скептически переглянулись (Ольга Викторовна по-прежнему «болела» и манкировала обязанностями начальника), но девятиклашек отпустили. И лемминги что есть духу помчались полями в деревню – в магазин.

– Нам нужно: килограмм гвоздей, три мотка веревки, водоэмульсионная белая краска… – зачитала Полина по списку.

– И еще красный колер! – вставил Белый.

– …четыре скотча, шесть пальчиковых батареек, полиэтиленовую пленку, двадцать хозяйственных свечей и три «Сникерса», – закончила Полина.

– Четыре! – поправил Кривой и покраснел: четвертый батончик он запланировал для самой продавщицы.

Инга присвистнула.

– Кому-то сегодня не поздоровится… Гвозди… Веревка… Скотч! Колитесь, дети, кого собираетесь пытать?

Полина со смехом наблюдала, как раздуваются лемминги от невыразимого желания немедленно все рассказать, и сжалилась над ними.

– У нас мероприятие в пятницу – Тропа Ужасов. Название, как ты понимаешь, говорит за себя. Так что… – она развела руками, – готовим ужасы!

Белый и Кривой посмотрели на нее с укором – и тут же наперебой выложили продавщице план Тропы.

– Вы что, собираетесь мазать лицо этой дрянью?! – возмутилась Инга, устанавливая на прилавке белое пластиковое ведро. Она приподняла крышку. Все с опаской глянули в жидкую, как магазинная сметана, массу.

– Ух!.. – отпрянул Белый. – А невонючая есть?

– Подумаешь, – фыркнул на него Кривой, – можно и потерпеть!

– Нам не только лицо, нам много чего надо покрасить, – сказала Полина. – Поэтому – берем!

– Тогда для лица возьмите гуашь. Шесть цветов, в том числе белый, – предложила Инга, сходила на склад и принесла коробку. – Вот. Вдруг еще для чего-нибудь понадобится.

Полина вопросительно посмотрела на леммингов – те важно кивнули.

– А красный колер для чего? Небось, для крови?

У леммингов заблестели глаза.

– Возьмите лучше томатную пасту! – посоветовала Инга. – Ее еще и пить можно – если, конечно, у вас запланированы вампиры.

Лемминги переглянулись с негодованием: они не подумали про вампиров!

– Но нам еще надо кое-что нарисовать, – заметил Белый.

– Красная гуашь, – ответила Инга. – Колера, к сожалению, нет.

Полина все это время что-то соображала и наконец решилась. Она выразительно посмотрела на леммингов:

– Нам надо посовещаться, – и, лавируя между стоек со снедью, устремилась к выходу. Лемминги засеменили за ней.

Они возвратились, переполненные свой тайной и сияющие от восторга.

– Инга! – торжественно сказала Полина. – Нам очень нужен качественный и надежный вампир. Окажи нам, пожалуйста, честь!..

* * *

А еще одним прекрасным утром на археологов пало проклятие: в лагере появился Федор.

Он пришел вместе с дождем – его привела под зонтом синеволосая студентка, подружка старшаков. Весь лагерь сидел по палаткам и в мучительном бездействии пережидал ненастье. Одну Полину зачем-то понесло на двор. Еще ничего не подозревающим наивным серым глазом ухватила она нескладного бритого бутуза лет семи, с огромными осоловелыми глазами, сонного и озябшего с дороги, – и не заметила ни лукавой улыбки, припрятанной до времени в пухлых купидонских щечках, ни крошечных рожек под новенькой зеленой бейсболкой, ни мокрой кисточки тоненького хвоста, которая наверняка тоже имелась, но пряталась до поры… А только пожалела его. И окликнула зазевавшуюся студентку.

– Привет! – откликнулась та, впрочем, весьма дружелюбно. – Это учительское дите, – («Меня вообще-то зовут Федор!» – неласково пробурчало дите), – сегодня его привезли из города на машине. Юрий Николаевич попросил сразу отвести его к вам, а я даже не знаю, где искать его маму.

– Не маму, а Ольгу Викторовну! – снова возмутился мальчишка. – И она учитель истории и обществознания! А ты коза, – добавил он тихо.

Синеволосая студентка сердито покосилась на толстячка и умоляюще – на Полину.

Полина, которая продолжала придерживаться собственного мнения о студентах, не сдержала улыбки, однако с готовностью протянула руку, и Федор легко перекочевал из-под зонта под зонт. Студентка с облегчением вздохнула.

– Я отведу его, не переживай, – кивнула Полина и повела парня через весь лагерь к учительским палаткам, исподтишка приглядываясь к попутчику.

Лишенный внимания, мальчишка некоторое время независимо молчал, но очень скоро не выдержал.

– Я, между прочим, из города приехал, – заявил он.

– Я, между прочим, тоже, – отозвалась Полина. Федор подозрительно нахмурился.

– А почему я тебя раньше не видел?

– А ты видел всех, кто приехал из города?

Федор озадаченно примолк, соображая, что бы такое ответить. Тем временем они добрались до кухни. Над костром возились дежурные в дождевиках, силясь раздуть огонь, чтобы вскипятить воды хотя бы для чая. Выходило плохо. Обед сегодня обещал состоять сплошь из одних бутербродов.

– Есть хочешь? – спросила Полина. Федор потянул носом воздух – но в воздухе пахло только дождем и дымом.

– Нет, – наморщился он. – Меня ма… Ольга Викторовна накормит! Я буду есть макароны с сосисками.

Полина хохотнула. Федор немедленно вспыхнул.

– Я не сказал ничего смешного!

– Ты сказал «сосиски» – а это очень смешное слово! Ты скоро узнаешь почему, – туманно пояснила она.

Федор надулся было, но потихоньку произнес несколько раз «сосиски-сосиски-сосиски» – и тоже заулыбался.

– Я уже знаю! – заявил он.

Полина глянула на его довольную ухмыляющуюся рожицу и не стала на этот раз разочаровывать мальца – пусть помечтает сегодня! Ей подумалось с легкой грустинкой, что первые дни парню, пожалуй, придется туго.

«Интересно, зачем он такой приехал? – раздумывала она на обратном пути. – И что теперь будет делать Ольга Викторовна?»

* * *

Неприятности начались примерно через час.

Дождь припустил еще сильнее. Полина, Верочка и Ташка изнывали от скуки в палатке – берегли сухую одежду. Они только что окончили первый раунд покерных торгов и собирались вскрываться, причем у Полины нарисовался совершенно невероятный фул хаус, и она с трудом превозмогала улыбку, предвкушая выражение лиц своих соперниц.

Вдруг снаружи раздался душераздирающий вопль. Через секунду он повторился, чтобы уже не прекратиться никогда. Вопль стал носиться по лагерю, то опасно приближаясь к Полининой палатке, то удаляясь вновь. Вслед за воплем шлепали ноги и чавкала грязь.

Завжикали молнии. Полина склонилась ухом ко входу и нахмурилась.

– Ого! Фул хаус! – возмутилась Ташка, без труда заглядывая Полине в опущенные руки.

– Это Федор! – удивилась Полина и полезла наружу. Девчонки, наслышанные об этом необыкновенном явлении, побросали карты и поползли следом.

Снаружи разыгрывалась первый акт драмы «Федор в лагере»: мать по понятным причинам отказала ему в сосисках. Что она предложила взамен, догадаться было невозможно, однако это нечто вселяло в Федора такой заразительный ужас, что вот уже добрая половина лагеря в страхе жалась к своим тентам.

Федор носился кругами и орал. Наконец, самые сообразительные догадались попрятаться и застегнуться. И только Полина осталась стоять на мокрых распластанных кедах, разинув рот, не в силах справиться с теснившими ее душу недоумением и любопытством. Федор ее заметил. И узнал. И на следующем круге рванул к девчонкам. Прятаться было поздно.

Федор оттолкнул Полину и бесцеремонно полез в палатку. Девчонки едва успели посторониться. Однако Верочка все же изловчилась и стащила с него на ходу туфли, больше похожие на бесформенные комья земли.

Палатка наполнилась воем. Полина просунула голову внутрь и с ужасом смотрела, как мнется и разлетается по пенкам ее красивый фул: ей показалось, что по мановению чьей-то подлой волшебной палочки она перенеслась в кошмар – или домой к сестре на два года назад.

Наконец Федор остановился и бешено завращал глазами. Отыскал Полину. И заорал на нее:

– Это ты!

Полина вздрогнула, первым ее порывом было бежать. Но так как бежать из собственной палатки казалось и глупо, и почти некуда, усилием воли удержалась под тентом. Она скорчила суровую рожу и уставилась на Федора.

– Это ты!!! – заорал тот снова. – Ты сказала, что сосиски – это смешно!!!

Федор с негодованием пнул подвернувшийся под ногу спальник. Полина вздохнула поглубже, досчитала до десяти – и смолчала. Федор, который все это время смотрел на нее в упор, снова гневно дернул ногой и на этот раз попал по подушке (которую быстрая Верочка тут же подхватила и спрятала за спину). Видя, что усилия его пропадают втуне, Федор гневно сверкнул глазами, перестал орать и перешел к допросу.

– Почему ты сказала, что сосиски – это смешно?

Задавая этот нелепый вопрос, Федор выглядел уморительно до слез: толстый, красный, надутый и растерянный одновременно, отчаянный, как маленький красный петух на картине Карлсона. Полине стоило огромных трудов не расхохотаться. Но она не удостоила его даже ответом, а вместо этого аккуратно потеснила упитанного борца за свой рацион и обстоятельно разместила себя в палатке: вытянула ноги, стряхнула дождинки, подтянула носки, поправила волосы… Ташка с Верочкой благоразумно не вмешивались, но держали руки наготове. Федор наблюдал исподлобья.

– Ну? – спросила она наконец чрезвычайно серьезно.

– Что – ну? – не понял Федор.

– «Ну» – это что ты нам принес? – спокойно пояснила Полина. – К нам всегда приходят на чай с конфетами или хотя бы с шоколадкой. А что есть у тебя?

Федор хотел взбунтоваться.

– Не нужен мне ваш вонючий чай!

Но спорить с Полиной было трудновато: у нее за плечами была целая младшая сестра, чемпион по зловредности среди юниоров.

– Не наш, а твой, – возразила Полина. – Это у тебя чай вонючий. А мы сейчас будем пить чай Офигенный. К тому же с конфетами. А ты пойдешь домой…

– Не пойду! – что есть силы опять заорал Федор.

– …и не будешь пить с нами наш Офигенный чай, – закончила Полина, делая ударение на «не будешь».

– А вот и буду! Буду!!! – из духа противоречия закричал он.

– Ах, будешь!.. – Полина так низко склонилась к Федорову лицу, что он в испуге вжался в стенку, кажется, только теперь догадавшись, что остался один, без поддержки и может схлопотать по шее сразу от трех здоровенных дылд. – Ну а раз будешь… – Полина сделала очень страшное лицо, – дуй на кухню за кружкой! Живо!

Ей стоило только приоткрыть палатку, как Федора сдуло.

– По-моему, ты переборщила, – заметила добрая Верочка, когда шлепки подошв утонули в шелесте дождя. – Не знаю даже, вернется ли он!

* * *

Но Федор вернулся. И опять. И снова. Он стал таскаться в Полинину палатку вместо обеда и в обед, а также на ужин и после ужина и, кажется, чувствовал себя здесь больше дома, чем в просторных палатках учителей. Он съел все запасы конфет, припрятанных Ташкой для Последней Ночи – ночи без отбоя, которой так ждали девятиклашки. Перепачкал шоколадом все карты, которыми до исступления резался с Верочкой в дурака (до исступления Верочки, конечно). Разъярил Ташку бесцеремонными расспросами о том, как ей живется с одной мамой. Полину же и вовсе присвоил, так что ей приходилось оглядываться и красться, чтобы пробраться в Пентаграмму к леммингам на очередное деловое совещание. Или чтобы занять у них краденой сгущенки до следующего дежурства. Или поболтать с Козой. Или покурить с Пестелем его монструозную трубку… Ташка опять почти переселилась к Соне, а Верочка пропадала в полях под одним зонтом с Рустиком. Словом, чем больше Федор чувствовал Полинину палатку домом, тем меньше домом она была своих жильцов.

Но иногда он приходил не скандалить с Ташкой за конфеты, не лазить с ногами по подушкам, не мучить безотказную Верочку – а терпеливо дожидался, пока Полина останется одна, потихоньку пробирался в палатку и съеживался там у входа на краешек пенки, блестел мокрыми глазами и сурово молчал. Ни в коем случае нельзя было спрашивать, отчего он плакал! И Полина не спрашивала, а просто садилась поближе и начинала рассказывать разные старинные были: про проклятие Распутина, про тайну Рамонского замка, про Гоголя в гробу – и Федор вначале вытягивал ноги, потом вытягивался весь на боку и в конце концов засыпал на Полинином спальнике. Тогда она аккуратно накрывала его свитером и шла по своим делам, уже зная, что без нее в палатке проснется совсем не тот покладистый и несчастный малец, который засыпал.

Хватало у Федора занятий и снаружи. Быстро смекнув, что на людях он всесилен и неуязвим, он начал пакостничать: исподтишка шептал гадости старшеклассницам, а старшаков-парней изобретательно материл, но тихо, чтобы никто, кроме жертвы, не слышал. Особенно он досаждал дежурным, то и дело потихоньку относя обратно в продуктовую палатку только что принесенные консервы, которые презирал. Каждый раз, когда накрывали на стол, менял местами соль и сахар в бочонках – причем каждый раз его пытались и не могли поймать за этим делом. Когда же дежурные догадались пересыпать приправы в прозрачные банки из-под кабачковой икры, просто взял и смешал их вместе.

Заметив, что лемминги пользуются особым Полининым расположением, Федор принялся ревниво строить козни. Теперь девятиклашки уходили в раскоп со всевозможными предосторожностями, а возвращались с дурными предчувствиями и почти всегда не могли доискаться самых банальных вещей на привычных местах, зато находили массу лишнего в местах нетривиальных: тушенку – в умывальнике, мыло – в запасных кедах. А однажды – и это уже невозможно было стерпеть – палую хвою с мокрыми листьями, тщательно утрамбованную в Пестелеву трубку!

Вот почему никто не удивился, когда новым прекрасным утром – первым утром без дождя – Федор пропал.

* * *

Не было его довольно долго, но, так как вместе с Федором куда-то подевались и все лемминги, у обитателей лагеря не оставалось сомнений. Одна только немая благодарность бледному спросонок небу и девятиклашкам, которые самоотверженно приняли на себя маленькое чудовище.

Спохватились только в обед, когда поляна на холме огласилась новой дурацкой песней, и из лесу, как и положено – грязные и с лопатами, выступили Кривой, Белый, Кость, Мать и Пестель, полные энергии и невообразимых идей. Федора с ними не было.

– Где Федя? – подступилась к леммингам Ольга Викторовна, которая уже с полчаса нервно поглядывала в сторону Пентаграммы, уверенная не меньше прочих, что ненаглядное чадо благополучно третирует ее жильцов.

В рядах леммингов произошло смятение, и, переглядываясь и хмурясь, они смущенно объявили историчке, что не видели ее драгоценного Феди уже по меньшей мере час (чем, очевидно, и объяснялось веселье, с которым они вступили в лагерь).

На вопросы, как, когда и куда он отправился, покинув их компанию, лемминги затруднялись ответить, и только усиленное переглядывание могло бы выдать учительнице их необыкновенное замешательство, но пребывавшая все последние дни в странном рассеянном состоянии Ольга Викторовна ничего не заметила.

– Где вы видели его последний раз?

– Мы разминулись, – ответил за всех Белый. – В самом конце поля. Примерно час назад. Нам показалось, он побежал в лагерь. По крайней мере, в этом направлении…

– Почему вы не проследили за ним! – воскликнула Ольга Викторовна, но тут же сообразила, что лемминги и не должны были ни за кем следить, потому что им не было дано такой команды. – Почему не возвратились в раскоп? – напустилась она тогда на них. Но беспокойство слишком мешало ей сосредоточиться, чтобы как следует допросить свидетелей. Учительница погрозила им пальцем.

– Мы с вами еще поговорим о вашем поведении!

И пошла по лагерю, бесцельно выкликая непутевого Федора из разных палаток и кустов.

Полина, на случай обнаружения пропажи наблюдавшая с безопасного расстояния, приблизилась к леммингам и по заведенному между ними обычаю поздоровалась со всеми за руку.

– И что, вы так-таки взаправду понятия не имеете, куда подевалось это исчадие? – усмехнулась она.

– Клянусь смертью матери! – воскликнул Кость, положа руку Матери на сердце. Между мальчишками немедленно завязалась классическая леммингская потасовка, так что от них было уже ничего не добиться.

И все-таки, как бы ни был грозен и неумолим Федор в своем повседневном обличии, Полина забеспокоилась: ведь даже на такого едкого паренька может найтись овраг, зверь или речка, с которыми он не совладает, – в конце концов, несмотря на все свои закидоны, Федор был всего лишь мальчишка, причем не особенно складный, не слишком удачливый и, по правде говоря, не очень счастливый. Полина смутно догадывалась, что таким, какой он есть, сделала его отнюдь не природа, а тот прискорбный факт, что в свои шесть с половиной лет Федор оказался почти никому не нужен: сын педагога, он меньше всех ее учеников мог претендовать на собственную мать. А Полина хорошо знала, как трудно без матери.

Она зорко оглядела окрестности: не прячется ли где это несносное существо, чтобы выкинуть какую-нибудь подлую штуку, пока все его ищут, – и побежала догонять Ольгу Викторовну, которая что-то уж слишком далеко углубилась в лес.

Оскальзываясь на мокрых корневищах и собирая кедами грязь, Полина несколько раз окликнула историчку, чтобы та подождала немного. Но Ольга Викторовна словно не слышала и упрямо стремилась к реке.

Полина припустила вовсю. На отмель они выскочили одновременно: Полина – разрывающей ветви пулей, Ольга Викторовна – стремительным колобком.

– О господи! – воскликнула Ольга Викторовна. Она заметила что-то в песке, нагнулась и подхватила находку. Полина сразу узнала зеленую бейсболку – предмет Федькиной гордости, его корону и каску одновременно.

А Ольга Викторовна совсем потеряла голову: с неожиданным проворством сбросила она свитер, схватила ближайшую палку – слишком короткую, чтобы стать путным шестом, – и с отчаянием ринулась в бурливую воду.

Полина в испуге следила за историчкой. Ей казалось очевидным, что в реке Федора нет. Во-первых, было невероятно, чтобы этот трусливый оболтус, из брезгливости не евший консервы и опасавшийся умываться, потому что вода в рукомойнике была недостаточно теплой, полез после дождя в ледяную реку. Во-вторых, и это было главным, на мокром песке, подневольном скульпторе чужих следов, не было свежих оттисков – покуда они не потревожили берег, он был сплошь усеян крошечными кратерами капель.

– Здесь нет следов! – закричала Полина. И еще: – Тут везде мелко!

Но Ольга Викторовна погружалась с нелепым упрямством. Вот уже ее джинсы промокли до колен. Вот вода достала ей до пояса… Полине ничего не оставалось, как только броситься следом – невежливо оставаться на берегу, когда твой классный руководитель спятил и одетым лезет в реку. Она предусмотрительно оставила максимум сухой одежды – толстовку, носки и джинсы – на большом пне и с разбегу врезалась в воду.

* * *

– Здесь невозможно утонуть! – кричала Полина, догоняя учительницу в воде – даже после дождя река в самых глубоких местах доходила Полине до шеи. Она ощупала дно ногой: никаких подвохов – ям, омутов или ила – песок себе и песок.

Вода в реке была холодной настолько, что дыхание перехватывало каждый раз, когда Полина совершала движение. Она все чаще с беспокойством посматривала на Ольгу Викторовну, которая не отвечала ей и только с остервенением прочесывала каждый метр воды своей неуклюжей короткой палкой.

Полина набрала еще больше воздуха, выпрыгивая повыше из воды, чтобы хоть на долю секунды вырываться из плена колючего холода, и нырнула опять. Открыла глаза – но после дождя в реке стояла такая муть, которую можно было рассеять, только если остановить воду совсем.

Полина метнулась в одну сторону, в другую – безжизненна и безнадежна была вода. Она вынырнула и вдохнула почти с криком. Тело немело. Нужно было выбираться немедленно. Но Ольга Викторовна, как заведенная, брела и брела вниз по течению. Она начинала спотыкаться, и Полина поняла, что действовать уговорами бесполезно. Она бросилась к учительнице, вцепилась в ее локоть – и поволокла прочь из воды.

Ольга Викторовна неуклюже отбивалась: холод забрал все ее силы. Вскоре Полине удалось вытолкать ее на более-менее пологий склон, в почти бесконечной дали от наскоро сброшенной одежды.

И все-таки тело вздохнуло: жидкое солнце было гораздо теплее ледяных подводных ключей. Полина принялась скакать и тереть себя руками. Она на ходу отжала майку, вытерлась влажной тканью и накинула ее сверху. Ольга Викторовна привалилась к сосновому стволу, тяжело дышала и с безнадежной тоской прочесывала глазами лес. Полина тоже замерла и пристально вгляделась в чащу. Но отнюдь не от безысходности. А потому, что ей померещился звук – хруст веток. Учитывая, что дождь за три дня промочил все насквозь, ветки эти должны были быть достаточно толстыми, чтобы оставаться сухими, и никак не могли лопнуть под какой-нибудь шалой белкой – кто-то большой бродил по мокрому лесу. Примерно с ребенка…

Вдруг за кустами красным глазом мелькнула футболка. Полина насторожилась. Футболка еще раз мигнула сквозь влажные веки ветвей, затем пропала, и наконец в прогалине бузинных зарослей вытянулся во весь свой пузатый рост изумленный до онемения Федор – рот раскрыт, глаза вытаращены, в глазах ужас пополам с восторгом.

Ольга Викторовна тоже увидела его.

– Федор! – в отчаянии выкрикнула она и протянула руки, но ответом ей был только стремительный треск валежника и топот удирающих ног.

Ольга Викторовна бессильно опустилась на землю как была, в мокрых липнущих штанах и футболке, обхватила себя руками и разрыдалась. Превозмогая дрожь, Полина присела около и неуверенно погладила учительницу по спине – она не очень представляла, как вести себя с рыдающими педагогами.

– Пожалуйста, Ольга Викторовна, не плачьте… – пробормотала она.

Но Ольга Викторовна только замотала головой.

– Ну не надо, ну пожалуйста… Видели? Все с ним в порядке, с вашим Федькой! Просто боится получить взбучку и прячется… Ну! Ничего не стряслось!

«Хотя вздую я его в любом случае – пусть даже для этого мне придется подраться с самой Ольгой Викторовной!» – свирепо закончила про себя Полина, у которой от холода зуб на зуб не попадал.

Ольга Викторовна глубоко вздохнула и со стоном запричитала.

– Эх, Полина, Полина… Ничего ты не понимаешь… Жизнь рушится в одночасье. Ты даже не представляешь, как это – когда рушится целая жизнь…

Она горько всхлипнула и снова покачала головой, невидящими глазами шаря по прибрежным корням, пролистывая, как пустые листы, волны, бегущие от бурелома.

Полина тоже обняла себя, надеясь согреться, и, стараясь не стучать зубами из уважения к чужому горю, спросила как можно мягче:

– Что у вас случилось? У вас что, кто-то умер?

Ольга Викторовна хотела усмехнуться, но вместо этого из глаз ее выкатилась новая волна слез.

Полина уже ничего не понимала: разве можно усмехаться, когда у тебя кто-нибудь умер? Это ведь горе бесконечное! А если никто не умер – какие такие несчастья могут довести человека до того, что он кидается в реку, а потом рыдает до потери сознания?!

Полина внимательнее присмотрелась к историчке: не сошла ли та все-таки с ума?

Ольга Викторовна опять глубоко вздохнула.

– От меня муж ушел. Федю бросил отец… – ответила наконец она и умолкла задумчиво, как будто самый звук этих слов отнимал у нее всякую волю к жизни.

Полина опешила: вот это да! Так убиваться из-за какого-то мужа! Да разве же это настоящее горе? Она смотрела на учительницу с таким изумлением, что та наконец обернулась. И все-таки усмехнулась. И перестала плакать.

– Ты думаешь, только смерть может ранить? И словом можно убить… А знаешь, как трудно все начинать сначала, когда тебе уже много лет? Когда все, что ты создала за эти долгие годы, все, ради чего ты жила, рухнуло – и вдруг оказалось, что всю свою жизнь ты потратила зря…

Но Полина не думала ни секунды над этими справедливыми, в общем, словами. Негодование охватило ее всю, так что она уже не могла соблюдать никаких дистанций и придерживаться приличий. Она вскочила:

– Ушел? Не умер? Всего только ушел?! Да ведь это здорово! Это просто отлично! – Полина не замечала, что она кричит и что Ольга Викторовна смотрит на нее растерянно, почти с испугом. – Он жив, он существует – да разве же это не счастье? Да у меня все было бы иначе, если бы только мама была жива! Мы всё могли бы поправить: она помирилась бы с папой, будь у них только чуть-чуть больше времени, а я бы… Я бы даже перестала драться с сестрой! Даже если бы мы просто жили по соседству, мы видели бы друг друга, по выходным ходили бы друг к другу в гости, и это было бы счастье! Счастье!!! Потому что теперь ее нет совсем – и вот этого уже никак, никогда не поправить!

Полина мгновенно согрелась. Она стояла, сжав кулаки, над Ольгой Викторовной и гневно сверкала глазами. Тогда историчка тоже встала. В смятении смотрела она на Полину, как будто только что проснулась. Растущая тревога и еще что-то, чего Полина пока не могла назвать словами, меняло на глазах безвольное от слез лицо учительницы.

– Да ты же вся дрожишь! – воскликнула она наконец и, обхватив Полину за плечи, поволокла ее берегом к пляжу с покинутой одеждой.

* * *

Федька обнаружился в лагере. Он был весь перемазан черноземом и наотрез отказался рассказывать матери, где пропадал все это время. На этот раз Ольга Викторовна не ограничилась строгим выговором, а просто-напросто отлупила сына по мягкому месту сеющей справедливость твердой материнской рукой. Протестующего Федора, говорят, слышали даже студенты. В следующий раз, пообещала мать, он так легко не отделается.

Полине официально разрешено было задержаться в лагере, чтобы переодеться и выпить горячего чаю. И пока остальные возвращались после обеденного перерыва в раскоп, Мать потихоньку отстал и оказался у ее палатки.

Полина почти не удивилась, когда молния входа разъехалась и в нее просунулась рука с огромной походной кружкой:

– Чай, – сказала рука мальчишеским голосом. – Травяной.

Полина вздохнула – она узнала и кружку Пестеля, и Материну руку, но на этот раз не нашла в себе сил даже улыбнуться.

– Заходи, – откликнулась она, упрямо встряхивая слишком медленно сохнущие волосы.

Аккуратно, чтобы не расплескать кипяток, полный бог знает каких травяных ароматов, Мать бочком втиснулся в палатку и сел на Верочкин спальник.

– Что Федор? Дает жару? – сочувственно спросил он. С тех пор, как этот мелкий засранец выбрал Полину жертвой своего обожания, лемминги ужасно сочувствовали ей, ибо трудно было достоверно определить, что хуже – Федькина ненависть или Федькина страсть.

– Это мы увели его утром, – признался Мать.

Полина вздохнула: в причастности леммингов к исчезновению мальчишки никто, кроме Ольги Викторовны, не сомневался.

– Мы не со зла! – тут же воскликнул лемминг. – Просто хотели его припугнуть немножко. Чтоб совесть имел. – Мать удрученно глянул на собеседницу. – Кто ж знал, что у Ольги Викторовны такие нервы…

– И как? Припугнули? – насмешливо спросила Полина, позабыв даже рассердиться.

Мать мрачно хмыкнул:

– Вырвался посреди леса и удрал в поля. Да еще орал, что матери все расскажет. Факи показывал – с безопасного расстояния, конечно. Грязью кидался, говнюк…

Он поковырял засохшее пятно на коленке, смущенно посмотрел на Полину и все-таки не удержался:

– Ты тоже роскошно выглядишь! – усмехнулся он и хотел было ввернуть какую-то шутку, но вместо этого вдруг засмотрелся на Полинины волосы, которые понемногу высыхали в тепле и уже начинали пушиться пегими завитками – совсем как совиные перья.

Полина ничего не заметила: от самого берега она думала о маме, и каждая следующая мысль била больней предыдущей. Вообще-то Полина не была слабаком и умела останавливать грустные воспоминания, от которых не было и не могло быть никакого проку. Если надвигалась тоска, она принималась за какое-нибудь скорое дело, требовавшее большого внимания и труда – чем труднее, тем лучше, – и обычно неплохо справлялась. Но сегодня после реки силы ее покинули. Полина уже знала, что опоздала хвататься за дела. Теперь слезы придут все равно, и с этим ничего не поделать.

– Прости, я что-то не в себе, – рассеянно сказала она, бросила волосы, отчего те медленной волной рассыпались по плечам, и отобрала у застывшего Матери кружку. – Спасибо за чай.

Мать пробормотал «пожалуйста» и полез было из палатки, но отчего-то замешкался в проходе – не снаружи и не внутри – и, наконец, вернулся целиком. Сел.

Полина ждала, что вот он что-нибудь скажет сейчас и уберется, и ей в конце концов можно будет побыть одной, полежать спокойно пять минут, свернувшись в калачик, уткнувшись в подушку, чтобы никто не услышал ее, если она все-таки расплачется. Но Мать не уходил.

– Ну что? – заторопилась Полина, сердясь и чувствуя, что еще немного, и слезы сами потекут в чай, и что ей совсем-совсем не хочется опозориться перед леммингом. И особенно – перед Матерью. Не почему-нибудь, а потому что Мать друг, а раскисать перед другом-мальчишкой – невыносимо стыдно.

– Ты какая-то сегодня… грустная, – выговорил наконец Мать. – Что тебе сделать такого… Хорошего?

Если бы только в этот момент Полина подняла глаза, она без труда увидела бы в удрученном мальчишеском лице беспомощность целого мира.

Но Полина спряталась за волосами: это было хуже всего на свете – когда кто-то начинал тебя жалеть. Еще не хватало, чтобы он подумал, что она, как маленькая, скучает по маме. До сих пор. Так сильно. И так больно… Она собрала всю волю в кулак и тихо, твердо сказала:

– Уйди.

* * *

И все-таки утро пятницы наступило.

Странное дело: в ожидании своей Тропы, в хлопотах и заботах о Вечернем Деле Полина совсем забыла, что это самое дело приходится на такой важный день, а точнее, на такую важную ночь, как Ночь Без Отбоя, и что эта самая пятница – последний день экспедиции.

Солнце, с рассветом позолотившее небо, плыло теперь вверх по его стоячей бирюзе – такое же равнодушное и прекрасное, как всегда. Но Полина, которая встала не с той ноги и сразу погрузилась в мучительные предчувствия завтрашнего отъезда, за каждым предметом видела второе дно: из-за сияющего диска выглядывала зловещая черная тень, на месте палатки мерещилась полегшая трава, костер подернулся пеплом, и ветер разносил над кухней не густой кофейный пар, а дым с пылью – ей казалось, что домашний кусочек леса уже опустел и стоит уныло, напрасно примятый только что схлынувшей человеческой волной.

Сегодня все они трое, Ташка, Верочка и Полина, шли к раскопу в тихой задумчивости, непривычно молчаливые снаружи и внутри. Полина хмуро озирала лес и речку, как будто это не она уезжала завтра, а наоборот, лес и речка за что-то бросали ее одну. И только выйдя к холмам раскопа, по которым, как муравьи с травинками, ползли вверх мальчишки с лопатами на плечах, она воспрянула духом. В конце концов, впереди еще целое Большое Дело – и надо устроить его так, чтобы весь год потом пело в животе от воспоминаний! Полина мотнула головой, вытряхивая оттуда несвоевременные печали.

– Чур, я сегодня копать! – объявила она и взбежала на ближайший холм вслед за мальчишками.

Две Татьяны с утра пребывали в приподнятом состоянии духа, потому что Федора повезли к студентам, чтобы передать его с отъезжающей машиной в город, к бабушке. Они даже не возмутились, когда после обеда Полина по очереди отпросила из раскопа и отвела к Пентаграмме Верочку, Рустика, Смерть с Аришкой, Бориса, Гриба, а затем и леммингов. Удивились только.

– Как? И этих детей? – всплеснула руками биологичка.

– Портишь ты нашу молодежь, Волкова… – вздохнула русичка.

Опасаясь бунта учителей, Тропу вначале запланировали между лагерем и рекой, на лесном отрезке пути к раскопу, который был хорошо известен каждому и исключал те самые травмы в темноте, которые так пугали биологичку (то есть по совместительству всю лагерную медсанчасть). Но после того, как из прилегающих кустов были извлечены и с позором отконвоированы в лагерь Гусь и Артамон, которые примостились якобы покурить прямо за спинами у леммингов, Дело решено было перенести на противоположную сторону леса, за Пентаграмму.

За перенос Тропы в ту часть лагеря особенно ратовал Белый: здесь среди сосняка очень кстати выросло несколько дубов. Дубы обладали необходимой ветвистостью, открывающей почти безграничные возможности для устройства ловушек.

Затем оказалось, что никто не оговаривал с учителями, должна ли Тропа Ужасов быть прямой. Лемминги сразу запротестовали, что это лишит Прохожих – то есть проходящих Тропу – доброй половины удовольствия. Нельзя ли, чтобы она петляла по лесу произвольно?

Полина опасалась, что этот вариант могут завернуть, но он давал возможность сохранить нетронутыми дикие заросли, которые пришлось бы проредить, прокладывая Тропу напрямки, и кто знает, скольких черепах не досчиталась бы внимательная Соня на следующем своем пленэре?

Извилистая же Тропа, точнее тропинка, фактически уже имелась: за десять дней лемминги натоптали изрядное количество замысловатых дорожек, отправляясь каждый вечер в свои ночные странствия. Трудно сказать, руководила ими гуманность или осторожность, но все эти дорожки бережно огибали трескучие кусты и шумливую юную поросль.

Поэтому петляющую Тропу выбрали единогласно. Она должна была стартовать прямо от Пентаграммы (до конца раскопок оставались буквально считаные часы, поэтому лемминги легко поступились своей секретностью) и завершаться на опушке у поля. Всего выходило около двухсот метров почти непрерывного качественного кошмара.

Единодушно выбрав территорию, лемминги чуть не передрались, рассаживая персонажей, восемь из которых должны были получить постоянное и неизменное место.

Очевидными оказались только Стражи Входа и Выхода – ими не мог быть никто, кроме близняшек. Одетые в одинаковые черные Смертины толстовки с капюшонами («Ни за что я не вденусь в эту наволочку!»), вооруженные звенящими цепями и гремящими Аришкиными браслетами («Ну и побрякушки у тебя! Не девчонка, а тумба-юмба!»), с нарисованными на лицах черепами, они должны были встречать Прохожих: Смерть – на входе, Аришка – на выходе. Смерть должна была приветствовать их фразой «Ты входишь к духам! Выхода не будет! Здесь всюду смерть!», а Аришка – «Ходишь кругами, несчастный? Идем со мной – я переведу тебя за Черту!».

Аришка оказалась прирожденной нежитью: она говорила шелестящим шепотом, с легким придыханием, от которого так и веяло кладбищенским сквозняком. Со Смертью же возникли непредвиденные трудности: последнюю фразу «Здесь всюду Смерть!» она каждый раз произносила с неистребимым весельем и жизнерадостно хохотала. За полдня Полина так намучилась с ней, что сама готова была убивать. Пришлось заменить «смерть» на «мрак», но это звучало уже не так эффектно.

Несколько десятков метров после входа, сразу за первыми кустами, обрамлявшими лесную часть Пентаграммы, Тропа виляла между жидкими стволами сосен, в хозяйственном смысле почти бесполезными: устроить здесь по-настоящему жуткую ловушку было невозможно. Поэтому сразу за Стражем Входа Мать предложил разместить своего Оборотня, которому не требовалось никаких особенных условий – только сам Мать, плащ-палатка и еще один секретный элемент, который он отказывался раскрывать до поры.

Пестель тоже хотел засесть у входа, потому что его персонаж, по его собственному выражению, «требовал вдумчивости».

– Прохожий должен быть еще свеженьким, внимательным и непуганым, – втолковывал он Полине.

Персонаж Пестеля тоже мог обойтись без засады, то есть без зарослей или кустов. Это был Курящий Снеговик: по убеждению Пестеля – акт беспрецедентной смелости, по мнению Полины – явление неукротимой глупости, ибо если бы хоть кто-то из учителей решился все-таки проинспектировать Тропу, тут бы и стало на раскопках одним Пестелем меньше.

– Меня никто не узнает! – возражал Пестель. – Я же буду в краске и в чалме!

– Это меня никто не узнает: я буду весь в плаще-палатке! Полин, скажи ему! – возмущался Мать. – Меня даже в поле можно ставить – все равно всем будет жутко!

– Даже без плаща-палатки! – покатился Белый, который не участвовал в споре: после того, как Ташка напросилась быть Русалкой, их с Кривым Повешенный мог быть устроен в единственном месте на Тропе, и это не обсуждалось.

– У входа должен сидеть Рустик, – решила Полина. Рустик, крутившийся тут же рядом с Верочкой, от удивления вскрикнул.

– Я же не участвую! Я не хочу быть никем! Кроме себя самого. И не умею!

Полина улыбнулась про себя тому, как нечаянно точен он был в определении самого себя, и ответила:

– Тебе и не придется. Нам нужен человек, который будет включать Волчий Вой, когда Прохожий окажется поблизости. Ты сядешь с магнитофоном не у самой Тропы, а поодаль, в зарослях. Тебя даже не будет видно.

Рустик нахмурился.

– А я буду блуждать с фонариком вокруг, – улыбнулась Верочка, и Рустик сдался.

– Пестель сядет следующим, – решила Полина. Шквал возмущения был таким сильным, что чуть не перешел в бунт, но она подготовилась.

– Нам нужно, чтобы страх нарастал постепенно, от персонажа к персонажу – чтобы к самым страшным местам Прохожий подошел уже взволнованным, но еще не в панике.

К счастью, Вампир и Повешенный были признаны самыми страшными единогласно, так что хотя бы по этому поводу прений удалось избежать.

– Пестелеву Снеговику как раз нужен вдумчивый и непуганый Прохожий, а ты, Мать, испугаешь любого. Так что станешь вот тут, у начала зарослей.

Полина постучала пальцем по плану Тропы. И Мать, и Пестель нахмурились, но, так как один выиграл, а другому сказали, что он страшнее, оба нехотя согласились.

– Между вами мы положим… – она на секунду задумалась. – Гриба!

– Меня? – возмутился Гриб. – Мне нужно лежать на каком-нибудь холме, иначе никто не заметит мои глаза! И чтобы каждый мог подойти меня потрогать! А тут что?!

Покойник Гриба должен был лежать в могиле с нарисованными на веках глазами (глаза обещала устроить Соня) и, как только кто-нибудь остановится над ним, чтобы рассмотреть подвох, – распахивать веки и вскакивать. Полина повернулась к Грибу и опять ткнула пальцем в план:

– Вот здесь Тропа как раз делает петлю вокруг твоего места, так что мимо никак не пройти. К тому же мы поставим у изголовья твоей могилы две большие свечи – глаза будет видно еще как!

Гриб подумал, поводил носом и наконец кивнул. Полина с облегчением вздохнула.

Дальше надо было как-то подвесить Русалку.

Ташка сразу явилась с распущенными волосами, которые прямо звенели медью в расплескавшемся по небу солнце и то и дело отвлекали непривычных Гриба с Борисом, а заодно и Аришку со Смертью.

– Волосы – огонь! – одобрила Смерть. – Русалка из тебя что надо!

Ташка улыбнулась и кокетливо взбила локоны.

– Я буду сидеть в купальнике! – заявила она. Полина догадывалась, откуда взялась эта идея: Тропу будут проходить старшаки, в том числе Пашка… Но потакать безрассудству не собиралась.

– Давай мы сами тебя сожрем, – включился Белый. – Хоть прок будет. Ты представляешь, сколько ночью в лесу комаров?

Ташка поджала губы.

– Ты на этом дубе сама задубеешь в купальнике – это тебе не полдень на пляже! – подхватила Полина.

– Ну и что мне – Русалкой в джинсах сидеть? – взъярилась Ташка.

– Мы тебе хвост сделаем! – придумал Кривой. – Вот тетя Клава придет – она нам поможет!

Хвост позволял подчеркнуть разницу между талией и бедрами, которая у Ташки была и которой она гордилась, поэтому она повредничала еще немножко, для отвода глаз и согласилась.

Дальше по плану следовали непривередливые Вампир, то есть Инга, которая еще не освободилась из магазина, и Борис, то есть Призрак. Для Инги Полина приготовила кусты погуще, потому что в ее случае эффект неожиданности играл не последнюю роль. Борис, с ног до головы в белом пододеяльнике, был жуток с любого ракурса, ибо снаружи Прохожему не было понятно, где у него внутри руки, а где ноги, отчего движения Призрака, особенно на четвереньках, казались рационально необъяснимыми. Тем не менее он пожелал именно слетать на Прохожего с дерева.

– Дуб выделить не могу, – отрезала Полина. – Он для Повешенного.

– А я с сосны! – не унывал Борис.

– А ты на нее залезешь? – усомнился Кривой.

– Я на нее взлечу! – жизнерадостно воскликнул Призрак.

Полина окинула взглядом щуплого Бориса, который пока не обнаруживал способностей супермена, и пожала плечами.

– Только смотри, между Прохожими пять-семь минут. Ты должен за это время успеть забраться обратно.

Борис покладисто кивнул. Тогда Полина сжалилась.

– Но если устанешь, оставайся уже под сосной. Ты и так страшный!

Лемминги прыснули, но Борис не обиделся и с готовностью кивнул еще раз.

* * *

Вечер приближался. Солнце неудержимо валилось за горизонт. С реки потянуло привычным влажным холодом, а с кухни – пригоревшей молочной кашей. Из раскопа вернулись копачи – и лагерь наполнился звуками неторопливой вольной жизни. Коза и Соня свернули на Тропу Ужасов к Полине и леммингам – спросить, как идет подготовка и не нужна ли им помощь.

Голодная, грязная и злая Полина устало висела на веревках, удерживая Повешенного в подвешенном состоянии. Сверху, с дуба, к нему в четыре руки тянулись Кривой и Белый.

– Полин, еще!

– Подогни ноги!

– Веса не хватает! – пыхтела Полина. – Давайте позовем Гриба, у него уже все готово!

– Гриба теперь из могилы не вытащишь! – проворчал Белый. – А ну, дерни! Еще!

– Ну тогда Пестеля!.. Да я дергаю! Не выходит ничего!

– Пестель уже Снеговик, он рукой пошевелить не может, не то что веревки дергать. – Кривой поморщился, повисая на суку на коленках.

С Повешенным, самым ужасным ужасом Тропы, произошел непредвиденный казус: тяжелая капустная голова его слишком легко отделялась от туловища; при опрокидывании чучела сверху она сперва переворачивала его вверх тормашками, а затем падала на Прохожего и тут же терялась в кустах, делая таким образом ловушку чрезвычайно эффектной, но одноразовой: на то, чтобы найти голову, нахлобучить ее на место и повесить Повешенного снова уходило гораздо больше семи минут.

– Да сбросьте вы его вниз! – прокричала Полина, видя, что и Кривому одному не под силу втащить чучело на ветку. – Давайте начнем сначала!

Соня с Козой завороженно наблюдали, как Повешенный летал то вверх, то вниз и наконец грудой бессмысленных тряпок свалился на землю.

– Я могу принести вещей из палатки, – задумчиво проговорила Соня. – Если голова будет легче, она не будет отваливаться и чучело не перевернется. А лицо я вам отдельно нарисую.

Лемминги посмотрели друг на друга, на Соню и чуть ли не хором закричали:

– Ну так тащи давай!!!

Темнело. Полина начинала беспокоиться, что они не закончат Тропу к отбою: уже прибегал из лагеря Кость, который красил в белый кресты за Пентаграммой, и спрашивал, долго ли им еще возиться.

– Две Татьяны нервничают, – сказал он.

Со стороны поля послышался шелест и топот – кто-то бежал по тропинке.

– Наконец-то! – от души вздохнула Полина: она очень ждала Ингу, которая единственная могла им теперь помочь с реквизитом, но почему-то задерживалась.

Но на очередном витке тропинки из-за кустов к ним выскочила отнюдь не Инга, а Федор! Страшно запыхавшийся, красный и ужасно довольный.

– Что? Заждались меня? – крикнул он, расплываясь в улыбке.

* * *

Несколько секунд все молчали, не в силах совладать с собой: ясно было только одно: теперь все пропало. Федор углядел нечто небывалое, замер с раскрытым ртом и жадно пожирал глазами останки Повешенного на Тропе.

Полина опомнилась первой. Она выпустила бесполезные веревки, строго нахмурилась и поманила Федора пальцем. Тот подошел.

– Ты где болтался целый день? – сурово спросила она. Федор сперва растерялся, но тут же обрадовался, что может похвастать.

– Меня к студентам водили! Ольга Викторовна. Хотела в город к бабушке отправить! – затараторил он. – А я от них удрал!

Теперь перепугалась Полина – она вспомнила недавнее купание исторички и напустилась на Федора:

– «Удрал»?! Ты в своем уме?! Ты что же, никому ничего не сказал? А мать теперь с ног сбилась, ищет тебя по всем рекам?!

Федор вытаращил глаза, набрал в рот воздуху и собирался возразить изо всех сил, но в это время в сумерках вечернего леса проявился еще один персонаж: за Федором скакала, сшибая кусты, сама Ольга Викторовна.

– Засранец! – не церемонясь выпалила она, разглядев Федора на тропинке. – Мало того, что ты устроил скандал у студентов, ты еще и от матери удрал! Ну погоди, вот доберемся до лагеря!..

И Ольга Викторовна зловеще потянулась к Федору. Полина изо всех сил соображала, как ей теперь спасти тайну Тропы от разглашения и заодно помирить мать с сыном, ведь это невыносимо – смотреть, как люди всерьез ссорятся на твоих глазах, и ничего не делать! И вдруг ее осенило.

– Ольга Викторовна! – очень вовремя вмешалась она. – Оставьте нам, пожалуйста, Федора! Он нам очень нужен!

В густеющем сумраке было слышно, как замерли лемминги, Полине даже померещилось, что она слышит свист пальца, крутящегося у виска Белого.

Ольга Викторовна чуть вслух не спросила, чем может быть полезен ее Федор Полине и людям вообще, но быстро одумалась – и разрешила. Кажется, с облегчением: как видно, роль перста наказующего была ей самой не по душе.

– Только присматривай за ним и далеко не отпускай, он уже натворил сегодня дел у студентов, – предупредила она, выразительно помахала кулаком перед сыновним носом и удалилась вершить судьбы школьников, слишком долго остававшихся на попечении Двух Татьян. Полина отметила про себя, что настроение у исторички сегодня куда живее, чем все последние дни, и у нее отлегло от сердца – бог знает почему.

Федор ушам своим не верил. Он смотрел на Полину с благоговением. Но лишь только Ольга Викторовна скрылась, шурша кустами, как ни в чем не бывало взялся за леммингов:

– А что это у вас такое? Что вы тут делаете? Зачем они на дереве? А это что валяется? Для чего тут веревки? А эти две чего бездельничают?

– Полин, я, может, чего-то не понимаю… – кашлянул сверху Белый.

– Да! Объяснись, пожалуйста, – повис над Полиной Кривой.

– Федор нам остро необходим, – сказала Полина и подмигнула во тьму. – Ты ведь умеешь лазать по деревьям?

Федор надулся от гордости:

– За кого ты меня принимаешь? Естественно!

– Тогда полезай к мальчишкам, они тебя примут.

– Ты не сказала, для чего веревки! – возмутился было Федор.

– Сейчас узнаешь. Лезь скорее!

– И для чего Федор, тоже не сказала… – негромко заметил Белый.

– А вы оба примите Федора – и спускайтесь! – скомандовала Полина и обратилась к Козе, все еще бесцельно топтавшейся под дубом: – Принеси нам, пожалуйста, фонарики!

Хотя мальчишки и подчинились, оказавшись внизу, они с негодованием подступили к Полине.

– А вы что, хотите, чтобы он пошел в лагерь и всем там всё разболтал? – яростно зашептала она. – О Повешенном? О тех, кого он еще встретит по дороге? Тут мы с ним хотя бы справимся!

И она крикнула ввысь:

– Федор! Готов? Спускай веревки!

* * *

Коза принесла фонарики.

– Учителя волнуются, – шепнула она Полине. – Что им сказать?

– Скажи, что через полчаса начало. Пусть соберут всех у Пентаграммы.

Коза унеслась.

Полина ужасно нервничала и не успокоилась, даже когда из черной чащи выступила Инга с фонариком, с ног до головы замотанная в желтый полиэтилен и с готовыми синими накладными когтями.

– Ты что, по деревне так шла?! – восхитилась Полина, мысленно возблагодарила небо за такого дельного напарника и пообещала себе, как только все кончится, выдать Инге любую премию, какую она только пожелает, – конфетами, шоколадками, тушенкой или чем угодно!

Мальчишки кивали и ухмылялись, рассматривая Вампира со всех сторон, а Федор даже попятился и одобрительно ухал из-за дуба.

– Там нет сейчас никого, все в клубе, – отмахнулась Инга и перевела дух. – Фух! Зажарилась я в этой пленке, как курочка в гриле! Водички бы…

Кривой метнулся в кусты и вытащил оттуда набранную для разведения томатной пасты до состояния крови бутылку кипяченой воды. Пока Инга пила, он с гордостью осветил для нее фонариком дуб.

Перед Ингой предстал триумф находчивости и воли: Повешенный с облегченной головой из тряпок и жутким бумажным лицом, талантливо нарисованным Соней, по-новому закрепленный на дереве, падал, как штык, каждый раз вызывая визгливый восторг у Федора, который хвастался теперь всем подряд, что это он один спас самую главную ловушку. (Полине, конечно, пришлось рассказать ему о Тропе. В самых общих чертах.)

А вот лепить русалочий хвост было уже поздно.

– Дайте подумать… – Инга рассматривала с фонарем готовую расплакаться Ташку. – Длинная юбка у кого-нибудь есть?

– Есть… – прошептала Ташка и шмыгнула носом.

– А скотч?

– Полтора мотка, – отчитался Белый.

– Бегом! – воскликнула Инга, на ходу подхватила Соню, рассеянно грызущую под деревом шариковую ручку, и они вместе с Ташкой унеслись к Пентаграмме.

Полина огляделась по сторонам. Теперь оставалось только расставить кресты и зажечь свечи, а как только Ташка с хвостом и фонариком взгромоздится на дуб – давать команду к началу.

Они вернулись минут через пятнадцать: окончательно вспотевшая под вампирской кожей Инга и чрезвычайно сосредоточенная Соня. Между ними, неуклюжая и счастливая, то и дело повисая у девчонок на руках, шлепала по дорожке почти настоящим хвостом Ташка. Полина с досадой отметила, что она все-таки вырядилась в лиф от купальника, хотя Инга и задрапировала его, как смогла, зеленой москитной сеткой.

– Широковат, – виновато призналась Инга, критически оглядывая сотворенный хвост. – Но иначе она у нас даже на ногах не стояла.

– В самый раз! – горячо возразила Полина. Она готова была кинуться на Вампира и расцеловать его.

– Я все! – со стороны выхода примчался Кость. – Кресты расставлены, свечи зажжены. Можно начинать!

Опять показалась Коза.

– Полчаса прошло! Все собрались! – крикнула она.

Полина нервно вздохнула:

– Ну, лемминги… По местам!

Они быстренько обнялись на удачу.

Полина подхватила Федора и обежала с ним всю Тропу от Выхода до Входа. Преисполненный ответственности и сознания сопричастности, Федор был неожиданно тих и послушен. За это Полина нащупала в своем кармане и выдала ему последнюю из теть-Любиных шоколадных конфет. Так что к первым ловушкам они выскочили на редкость довольные друг другом.

Стражи были на месте, все остальные тоже давно засели по своим кустам. Борис так соскучился, что, лишь только Полина окликнула его, проверяя готовность, совершил фальстарт и сиганул на Федора с сосны. От входа понеслись одобрительные возгласы и смех: рев Федора произвел впечатление.

– Прости, я больше не буду, – виновато засопел он, исподлобья глядя на Полину в страхе, что теперь она точно отправит его в лагерь к матери, то есть на верную смерть.

Полина шикнула на него и показала кулак Борису.

– Быстро лезь обратно, нежить! Нашел время – начинаем уже!

Плащ-палатка Матери почти сливалась со стволами и выглядела внушительно и жутко, даже когда он просто стоял не шевелясь. Запахнутый наглухо по самую макушку, Мать даже, казалось, вырос на целый метр – Полина в суматохе не сразу сообразила, что для этого он взгромоздился на пень. Когда же Мать распахнулся и скинул с себя палатку, Полина зажала руками рот, чтобы не вскрикнуть. Федор почтительно прошептал:

– Ого…

– Откуда у тебя волчья голова?! – воскликнула Полина в восторге и потрогала серую морду на Материной голове за бумажный нос. Она была такой старой, что части из ветхого папье-маше, казалось, удерживали вместе только обстоятельства, но такой неожиданной и настоящей, что дух захватывало.

– Взял из дома, – похвастался Мать. – Чувствовал, что пригодится!

– Очень круто! – искренне похвалила Полина и про себя решила больше не удивляться леммингской запасливости.

Гриб плотно лежал в могиле, как и было предсказано, и не моргнул своим нарисованным глазом, даже когда Полина склонилась над ним и кашлянула.

– Заснул, что ли! – возмутилась она и пихнула Гриба в бок.

От тычка Гриб проснулся, подскочил, раскидывая свечи, и заорал не хуже Федора.

– Ш-ш-ш! – напустилась на него Полина. – Быстро ставь все на место! И не вздумай тут спать – не для того тебя в могилу клали! Мы начинаем.

К Пестелю Полина подбежала только на одну секунду – чтобы освободить от громоздкой трубки его пыхтящий изо всех сил рот, потому что рук у Снеговика, можно сказать, больше не было – вместо них из бывшего декабриста торчали огромные белые… тут Полина затруднялась точно сказать, что – то ли коконы, то ли гнезда, – которые почти не гнулись. Таким же коконом выглядело туловище, на котором сверху плотно сидела голова. Из тряпок высовывались только нос и трубка.

– Ты кто? – нимало ни смутившись спросил честный Федор.

– Снег! – едва выговорил Пестель, еще не вполне владея уставшим от глиняной тяжести ртом.

– Кто тебя наряжал? – в ужасе воскликнула Полина.

– Кость!

– Не могли придумать что-нибудь получше? – сердито заворчала Полина. – Если ты будешь курить всю Тропу, мы тебя потом не откачаем!

– Это не табак. Это листья. Чтобы дым, – отдувался Пестель непослушными губами.

– Тогда ты отравишься угарным газом!

– Не в затяг! – отпирался Пестель.

– Значит, у тебя будет рак губы! – отрезала Полина. Федор глумливо хихикнул и с удовольствием повторил потихоньку: «Рак губы… Рак на губе!» И долго еще веселился потом сам с собой по дороге.

Время поджимало. Полина огляделась в поисках подмоги, но все уже попрятались по своим кустам.

– Короче, слушай! – быстро зашептала она. – Я буду подходить к тебе между Прохожими и вынимать трубку, понял?

– Погаснет!.. – возмутился было Пестель, но Полина быстро вставила трубку на место и устремилась ко Входу – объявлять о начале.

Свечи горели, нарочно криво расставленные кресты создавали романтический колорит заброшенного погоста. Откуда-то из чащи вспыхнул и набежал на Полину маленький карманный фонарик – это блуждала Верочка.

– Рустик готов? – спросила ее Полина.

– Готов! – откликнулась чаща Рустиковым шепотом.

– Присмотри за ним, – шепнула Полина и подмигнула Верочке в темноту. – Начинаем!

* * *

Полина выскочила к Пентаграмме как раз вовремя: старшаки соскучились толкаться у леммингских палаток и принялись потихоньку обсуждать план дезертирства к студентам. К ним примкнули Гусь с Артамоном, так что Двум Татьянам становилось все сложнее поддерживать порядок и дисциплину в строю здоровенных детин, впервые после детского сада составленных парами.

Завидев Полину в кустах, учительницы устремились к ней, сами готовые дезертировать в любой момент. Полина почти обрадовалась, опознав Ольгу Викторовну среди идущих – за три года старшей школы она уже как-то привыкла получать нагоняи именно от нее. Был с учителями и еще один человек, которого Полина совсем не ожидала увидеть, но, увидев, благоговейно опустила глаза: археолог Юрий Николаевич собственной персоной задумчиво топал позади учительниц, чему-то улыбаясь.

Федор тоже опознал и мать, и археолога и спрятался за спину Полины.

– О! Юное поколение! – заметил его Юрий Николаевич. – Мы, кажется, с тобой сегодня виделись?

Федор засопел и спрятал в Полину лицо, полыхнувшее в луче материнского фонаря.

– Сорванец! – рассеянно усмехнулся Юрий Николаевич, и Полине вдруг показалось, что точно так же будет усмехаться Кузнечик в свои сорок или пятьдесят.

Археолог тем временем обратился к ней:

– Добрый вечер, барышня! От меня к вам делегация. Возьмете в дело моих детей? Первачки, им скучно в лагере…

Полина хотела было поклониться, столь чинно прозвучало это «барышня», но обращение «к вам» лишило ее дара речи – так Полину еще никто не называл! Поэтому смысл слова «первачки» дошел до нее уже после того, как она безвольно кивнула.

Мало ей старшаков, теперь по Тропе попрутся еще и студенты! Полине хотелось саму себя съесть…

Студенты стояли тут же наготове. Их, впрочем, оказалось всего пятеро. И синеволосая была с ними. «Ташке это не понравится», – помрачнела Полина.

– Эй! Полин-героин! Мы все истомились! – донеслось откуда-то сбоку. Полина вздрогнула и круто развернулась. Недобрым прищуром, как прицелом, выискивала она Пашку, чтобы свести наконец счеты с этим наглецом, ибо так бесцеремонно орать на людей мог только он.

Полина наткнулась на него почти сразу: наглый Пашка не поленился выкатить себя из ряда «томящихся» и теперь неторопливо, вразвалочку приближался:

– Ну, давай, командуй запуск! – осклабился он, подходя.

И вдруг готовые снаряды грубых слов рассыпались у Полины во рту – потому что Пашка дошел до нее, как совершенно нормальный, без этого вечного раскачивания плечами, безо всякой рисовки, и улыбка у него в кои-то веки была тоже самая обыкновенная, человеческая.

– Кто идет первым? – деловито спросил он, подойдя вплотную.

Полина растерялась, но щуриться на всякий случай не перестала и ответила как можно короче:

– Первыми – самые младшие.

И тут же зачем-то пояснила (но тоже очень сурово):

– Я обещала Татьянам, что не задержу их после отбоя.

– Ясно, – кивнул Пашка, развернулся и гаркнул в толпу:

– Девятый класс! Стройсь! Первая пара – пшли!!! Айн-цвайн, айн-цвайн!

За пару прыжков он оказался перед Козой с Соней и, когда те с визгом ретировались в лес, враскачку вальяжно вернулся к своим. Напоследок он обернулся и едва заметным движением кивнул Полине в темноте.

Полина только головой качнула: «Дурак – он и есть дурак!» И почти против воли неожиданно усмехнулась: «И мальчишка!»

* * *

Тропа стартовала. Полина быстренько объяснила учителям, с каким интервалом и в какой последовательности запускать Прохожих, передала Федора матери (не без сопротивления последнего) и поскорее побежала обратно в лес – помогать леммингам.

Она успела как раз вовремя, чтобы дать надышаться Пестелю и набить чашу его трубки новой порцией ивового табака.

– Давай освободим тебе одну руку, – участливо предложила Полина, но Пестель – насколько смог – помотал головой, что должно было означать: «Занимайся своими делами!». Полина пожала плечами и побежала дальше.

Придерживаясь зарослей поодаль от Тропы, она проследила за девчонками до самого Выхода и, только передав их Аришке с рук на руки, вздохнула с облегчением.

Соня с Козой были, конечно, скорее тестовой моделью, чем настоящими Прохожими. И все-таки Полина с благодарностью прислушивалась к тому, как честно они орали у каждого персонажа. Снаружи тоже прислушивались: возбужденные голоса умерились до бормотания, изредка кто-нибудь взвизгивал за компанию.

Смерть была изумительна: когда дошло до дела, склонность к неуместному юмору покинула ее. Смерть помрачнела и вжилась в свой скромный монолог – в первоначальном варианте он зазвучал так мрачно, что сразу сообщал Прохожему необходимую для ужаса унылость. Причиной тому послужило то, что, дожидаясь Вечернего Дела, Смерть проголодалась и тосковала теперь о пропущенном ужине. Полина пришла в такой восторг, что решила ни за что не говорить ей о краденой тушенке до закрытия Тропы.

Ташка тоже оказалась подвешена очень удачно: без фонаря ее практически не было видно, а босоногий хвост свисал с низкой ветки так органично, как будто всегда тут и был, и по-настоящему пугал необъяснимым шевелением в безветренной тьме. Однако луч фонаря, который она пускала себе в лицо снизу вверх, убивал интригу мгновенно: не узнать Ташку в ее волосах и купальнике было немыслимо. Оставалось только рассчитывать на эффект неожиданности.

– Полин, это ты? – негромко позвала Ташка, заслышав Полину в кустах.

– Я, – откликнулась Полина. – Только тс-с! Я инкогнито – инспектирую вас!

– Полин, я себе весь бок отсидела! – заныло с дуба. – Принеси мне подушечку! Пожалуйста!

Полина с досадой цокнула языком.

– А когда тебе говорили, чтоб ты оделась как следует, ты о чем думала? Перевернись на другой бок! Нет у меня подушечки! Мне пора.

– Полин! – нагнал убегающую Полину плаксивый голос. – Мне здесь страшно! Я все время слышу какие-то звуки, как будто кто-то ходит…

Полина закатила глаза, но этого, конечно, никто не увидел.

– Разумеется, здесь ходят – это же Тропа! Возьми себя в руки. Вон уже Синька идет! Одна. Сейчас у Матери провизжится – и через десять секунд будет у тебя. Готовься!

Синька, то есть Оля Синёва, мужественно шла по Тропе без пары, поэтому начиная со Снеговика орала без остановки. Около Ташки она остановилась перевести дух и прислонилась к дубу…

Удар хвостом пришелся ей в челюсть, так что на этот раз Синька заорала не столько со страху, сколько от возмущения.

– Совсем обалдели со своими Ужасами! – обидчиво выкрикнула она и погрозила кулаком куда-то вверх. – Завтра узнаю, кто тут сидел, – уши отвинчу!

Ташка подумала и не стала включать фонарик.

А на Ольге Викторовне отличился Борис.

Черт знает, что сподвигло ее на этот отчаянный шаг – прохождение Тропы. Впрочем, у Полины имелись догадки на этот счет, ибо прямо за спиной исторички, истерично повизгивая и подпрыгивая от нетерпения, след в след крался Федор и, если мать почему-нибудь замедлялась, упирался в нее обеими руками и бесцеремонно поторапливал.

Возбужденный ролью проводника, он спешил выказать свою осведомленность и прихвастнуть долей личного участия в устройстве каждой ловушки, но то и дело попадал впросак, так как с большинством персонажей имел лишь шапочное знакомство. Однако ничуть не огорчался, а всякий раз с большим азартом пугался, визжал и хохотал – просто от полноты чувств.

– Федор! – краснела в темноте его мать – и за неуемное чадо, и за собственный искренний испуг. – Веди себя скромнее!.. Здравствуй, Наташа! Очень красивый хвост!

– Здравствуйте, Ольга Викторовна! – испуганно мяукнула Русалка.

Полина, которая задержалась в кустах неподалеку, чтобы приободрить Ташку, завидев Ольгу Викторовну, от отчаяния хлопнула себя по лбу: теперь ей придется срочно бежать предупреждать остальных, иначе Ольга Викторовна подойдет к Выходу с готовым инфарктом. Она бросилась обгонять учительницу чащей, чтобы успеть остановить Ингу.

Вампир работал безотказно: Инга так бесшумно и непредсказуемо возникала каждый раз из своих кустов, что Прохожие даже не успевали вскрикнуть. Фонарь вспыхивал посреди тьмы и вдруг выхватывал алые потоки, изливающиеся из разверстого рта на полиэтиленовую желтую грудь: в абсолютной тишине было слышно, как гулко булькает кровь в бездонной вампирской глотке. Увидев раз эту картину, Полина ужасно пожалела, что среди Прохожих не было Ингиных московских экзаменаторов из ГИТИСа.

– Инга, – позвала она негромко.

– М-м-м? – откликнулось из зарослей.

– Сейчас пойдет Прохожий, ты на него не выскакивай!

– А что вдруг? – удивилась Инга.

– Это моя историчка!

Кусты хрюкнули от смеха. Полина терпеливо ждала.

– Ну не буду, не буду! – донеслось до нее наконец. И Полина побежала дальше.

Но она не успела.

Федор, во время подготовки вдоволь насмотревшийся на Вампира, неукротимым трактором протащил мать мимо засады, приговаривая:

– Сейчас, сейчас! Вот сейчас тебе будет страшно!

И Ольга Викторовна, утратившая волю к сопротивлению, вздыхая и охая, на полном ходу проскакала и Ингу, и кусты, и Борисову сосну…

Тут-то и явился Призрак. Абсолютно незрячий в своем глухом белом пододеяльнике и, понятно, совершенно бесчувственный к отчаянным Полининым жестам, он бесшумно выступил из-за сосны, пропустил упирающуюся Ольгу Викторовну вперед и прыгнул на нее сзади…

Это он только что от скуки придумал выскакивать из-за сосны, куда был уже не в силах взбираться, и сзади обнимать Прохожих – так ему показалось романтичнее.

Полина обеими руками зажала себе рот и во все глаза смотрела, что будет дальше.

Они обнялись… Поднялся дикий двухголосый вой: Ольга Викторовна выводила фальцетом, Борис гудел неожиданным басом и, несмотря на искреннее сопротивление, никак не хотел выпускать свою добычу, а кружил с ней по Тропе в каком-то неуклюжем нервном вальсе.

Полина тихонько застонала – воображение подсказывало ей красочные картины расправы исторички над нерадивым учеником. Если только ей удастся освободиться. Инга, которая не вынесла испытания любопытством, вылезла из своей засады и тряслась от беззвучного смеха у Полины за спиной. Предатель Федор икал от хохота из безопасных кустов.

Наконец Призрак что-то заподозрил и прекратил кружение. Не выпуская своей несчастной жертвы, он остановился и высвободил из драпировки пытливый костлявый нос, который тут же ткнулся прямо в учительскую макушку. Охнув басом, Борис разжал руки и не нашел ничего лучше, чем запутаться в пододеяльнике, повалиться и притвориться бездушным мешком. Полина поскорее попятилась и вместе с Ингой скрылась в черной чаще.

– Борис? – отдувалась и близоруко щурилась на мешок Ольга Викторовна. – Григорий?

На счастье Бориса, в этот самый момент из кустов выбрался Федор. Как ни в чем не бывало он схватил мать за руку и потащил дальше.

– Это еще что! – воодушевлял он несчастную. – Дальше Повешенный будет! Вот это круть! Вот это ты увидишь!

Полина ойкнула и полетела бесшумной стрелой сквозь ночные заросли дальше – предупреждать леммингов.

* * *

Уже отвизжали свое студентки, отхохотали первачки. Тропе Ужасов осталось пережить самое последнее и самое страшное – Пашку и его глумливых дружков. Полина даже сама себе ни за что не призналась бы, что больше всего все это время ждала и боялась именно их.

То ли оттого, что Пашкины насмешки всегда били безжалостно точно, то ли оттого, что звучали из грубых уст так бесцеремонно, но против них она всегда бывала бессильна, и терялась, как ребенок, и ненавидела Пашку тем сильнее, чем точнее он был.

Поэтому, когда Пашка в храбром одиночестве, независимый и ироничный, вторгся на ее территорию, Полина в смятении отступила глубже в спасительную ночную сень, где можно было сколько угодно краснеть и грохотать предательским сердцем. Она почувствовала, что вот только теперь начинается настоящее испытание ее Большого Дела и, если только Пашка не выкинет дорогой какую-нибудь едкую шуточку, не заржет, если – невероятное везение! – он хоть кого-нибудь здесь испугается, значит, их Тропа – настоящая! Лучшая Тропа Ужасов в мире!

Полине почему-то вспомнилась Пашкина улыбка, когда она видела его в последний раз перед началом, – неожиданно нормальная, человечная, – и в сердце затеплилась надежда. Она вошла в ракитник, подождала, пока утихнут листья, и, не обращая внимания на рассерженных комаров, стала слушать изо всех сил.

Тем временем Пашка без всяких комментариев миновал Смерть на Входе, потом пробормотал что-то вроде «ну-ну» в ответ на Рустиковый Волчий Вой (такой ненатуральный! и как она вообще хотела кого-нибудь им испугать! – Полина скривилась от стыда, как от зубной боли).

Около Пестеля Пашка тихо ругнулся:

– Ё-моё!.. – но не было понятно, с одобрением или с сарказмом.

Около Матери – здесь Полине уже было видно дорожку в просвете между ветвей, и она готова была поклясться, что Пашка вздрогнул! Но не вскрикнул. А подошел поближе к персонажу и, кажется, так же, как и прежде Полина, потрогал волчью голову за нос.

– У меня такая же была в детском саду, – ухмыльнулся он. Безо всякой издевки, даже с какой-то ностальгией. И Полина тоже невольно улыбнулась в темноте, согнала наглого комара со щеки и перевела дух.

В отдалении вспыхнул фонарик. Направленный вперед, он слепил и сбивал встречного с толку. Полина пожалела, что Верочка припозднилась – после выступления Матери она уже не выглядела так эффектно.

Но фонарик и не собирался блуждать. Он двигался целенаправленно и, хотя вспыхнул где-то совсем далеко – как-то даже слишком далеко для Блуждающего Огонька, – быстро приближался. За ним вспыхивали и другие – и Полина догадалась, что те, кто несут их, попросту выскакивают на тропу из зарослей. Ужас окатил ее с головы до ног.

Вначале еще блеснула надежда, что персонажи зачем-то покинули свои посты – быть может, решили, что Прохожие кончились. Но следом за светом неслись приглушенные голоса, которых Полина не узнавала.

Потом началось какое-то сумасшествие. Тропа наполнилась криками, и орали ее обитатели. Первыми заголосили Кривой и Белый. Они вопили неразборчиво, наперебой – кому-то угрожали, кого-то звали. Потом испуганно забасил Борис, то ли уговаривая, то ли запрещая.

А потом завизжала Ташка.

И от этого визга, по-настоящему страшного, неподдельного, у Полины на миг отнялись ноги.

Когда она выскочила из кустов на тропу, фонарики нестройно удалялись вглубь чащи, выхватывая скачущими пятнами встревоженные листья, унося с собой топот, хруст и отчаянные, словно задушенные крики.

Полина кинулась к дубу – Русалки не было. Ярость наполнила ее мгновенно, перехлестнула через край. Ярость и боль за Ташку, за эту маленькую романтичную дурочку, беспомощную и беззащитную. Она же ходить не может в этом своем хвосте – не то что бежать!

Полина зарычала от бешенства и не раздумывая прыгнула в лес: догнать! Убить! Вырвать! Не дать!

Но кто-то невидимый подхватил ее в полете – кто-то посмел ее задержать! Полина тут же впилась зубами в чужую руку, крепко обхватившую ее за плечи, и скорее почуяла, чем услышала, как в ухо ей скороговоркой зашептали.

– Тихо! Не вздумай! Тебя там мигом замесят. Одна ты ничего не сделаешь. Я за пацанами. Мы их сейчас догоним. Стой здесь.

Пашка медленно ослабил хватку, но не убирал рук, готовый в любую секунду ловить ее снова. Без его стальных объятий, удерживавших ее на ногах, Полина с отчаянием ощутила, что и вправду бессильна. Обессилена. Она обернулась и теперь с надеждой вглядывалась в укрытое ночной мглой лицо этого дурака, этого беспринципного грубияна и хама, от которого одного зависела сейчас ее маленькая перепуганная Ташка. Слезы предательски собрались в уголках ее глаз, размыли собранное в суровую маску тревожное Пашкино лицо – и остановили Полину.

Пашка опустил руки, стряхнул с предплечья недавний укус, убедился, что она не трогается с места, и бросился ко Входу.

– Я мигом. Будь здесь! – крикнул он еще раз на бегу.

Полина медленно возвращалась в себя. Сырой прохладный воздух леса студил горячую голову и будил разум. Сквозь грохот сердца она начинала слышать суету, беготню и брань, которые неслись со стороны Повешенного. Полина выждала еще немного, пока наконец не услышала, как Пашка у входа горланит своим старшакам, как те ему отвечают, как дружный топот и хруст сушняка быстро наполняют встревоженную чащу, – и впервые подумала о Пашкиной силе с уважением. И еще о том, что он очень смелый. О неожиданной крепости разудалой дружбы старшаков, такой непохожей на леммингскую. И об Ольге Викторовне, которая, кажется, давным-давно знала про них все это.

Она взмолилась кронам и листьям о том, чтобы только все получилось у этих бесстрашных верзил, отвернулась и побежала вперед по тропинке, прочь от поглотившего их глухого леса – к своим перепуганным леммингам. Туда, где, Полина знала, она могла быть по-настоящему полезной.

* * *

Около второго дуба дрожал и прыгал луч от чьего-то фонаря, но за светом было не разглядеть, кто его держит. В желтом трепещущем круге на земле у ствола сидел Кривой с запрокинутой головой, причем запрокинутую голову ему держал Вампир, отчего Полине вначале показалось, что по подбородку Кривого течет томатный сок. Оба перепачканные красным, они бормотали, утешая друг друга. Завидев Полину, Инга воскликнула:

– Слава богу! Нам нужна вода и носовой платок!

Полина кивнула и хотела было бежать в лагерь, но кое-что вспомнила.

– А где его рюкзак?

Инга в недоумении пожала плечами.

– На дубе, – ответил вдруг фонарь, и Полина с облегчением узнала голос Белого. Она повернулась к нему.

– Давай фонарь и быстренько лезь за рюкзаками. Что у вас там есть?

– Смотря что тебе нужно, – к Белому мгновенно вернулось знаменитое леммингское самодовольство.

– Чистая тряпка и перекись. Нет перекиси – хотя бы вода. – Полина на секунду задумалась, чем еще можно остановить кровь, но только рукой махнула. – Льда у вас, конечно, нет?..

– Сухой пойдет? – живо спросил Белый, проворным котом вспрыгивая на сук. Полина невольно ухмыльнулась и преисполнилась гордости за этот неунывающий народ.

А с обоих концов Тропы уже бежали к ним персонажи: фонарик в руках Полины по очереди высвечивал Мать с волчьей головой под мышкой, Гриба с размазанным по вискам гримом, непривычно одинаковых близняшек, бегущих с разных сторон, Рустика с магнитофоном и Кость с рюкзаком, из которого торчали недокрашенные ветки и палки. Верочка на ходу распутывала Снеговика, ковыляющего вперевалку на негнущихся ногах. Трубка немо торчала из его разбинтованного рта. Они несли с собой свет, помощь и надежду. Тропа вокруг дуба осветилась – огромное темное пространство природы отступило и даже, казалось, стихло, замерло, словно границы света мягкими войлочными стенами отрезали вместе с пространством и звук, создавая внутри себя тихое и теплое место для перепуганных людей.

Только Ташка была сейчас бог знает где, и никого не было рядом, чтобы помочь или утешить… Никого, кроме Пашки. Полина стиснула кулаки и изо всех сил пожелала: пусть и эта сила летит туда, к нему! Пусть Ташка никогда больше не останется с бедой одна! Она проглотила слезы – и наклонилась к Кривому.

– Что случилось? – спросила она у Инги. – И где Борис?

– В обмороке, – усмехнулась Инга.

Полина недоверчиво хмыкнула.

– Говорю тебе! – заверила Инга. – Когда набежали эти, из деревни…

– Влад?! – похолодела Полина. И тут же поняла, что с самого начала догадывалась об этом и боялась.

– Ты его знаешь? – удивилась Инга, но Полина только отмахнулась: дальше!

Ей мигом припомнился их ночной исход из магазина, Ташкины волосы в электрическом луче и изумленное лицо кожаного, который их заметил. И запомнил. Картина рисовалась яснее ясного. Только легче от этого не становилось.

– Они выскочили из леса, – продолжала Инга. – Скорее всего, срезали через поле напрямки, не по дороге. То, что они попали сюда, на Тропу, было чистой случайностью – они шли в лагерь, это точно. Ну а тут такая удача… Сперва увидели Повешенного. Перепугались. Виталик, – (Полина вздрогнула – она не сразу вспомнила, что у Кривого такое обычное имя), – подумал, что это Прохожие, ну и спустил на них свой экспонат… Тут такой гомон поднялся! Вот. А потом они разглядели его в засаде с веревками. Влад просто без разговоров съездил Виталику по носу – за весь испуг. А потом они нашарили фонарями Ташку на дереве. Пока Белый слезал со своего дуба, они стащили ее с ветки – и унесли. Борис вообще-то молодец, не растерялся. Он кинулся на них как раз, когда они ее спускали. Подбежал прямо к Владу, с кулаками. Потом не знаю, что у него там случилось, только он вдруг запутался в своем пододеяльнике и упал. И до сих пор лежит! Целехонек, дышит, только без сознания. Мы его откатили пока на обочину.

– Нужно поднять ему ноги. – Полина терла лоб, изо всех сил напрягая память: вот бы как раз и пригодился этот ее дурацкий медицинский кружок! Но именно тогда, когда дошло до дела, она начисто все позабыла! – Нужно, чтобы ноги были выше головы. Тогда он очнется… Еще нашатырь нужно дать понюхать.

– Носки мои пусть понюхает! – приземлился рядом Белый, и между Ингой и Полиной упали два увесистых рюкзака. – Он же не просто так в обморок свалился. Это он кровь на Кривом увидел – повернулся зачем-то и посветил в него фонарем. Тоже мне спортсмен! И ведь, ей-богу, бить собирался! А потом вдруг ка-а-ак хлопнется! Герой, блин!..

– Как ты думаешь, – Полина обернулась к Инге и лизнула пересохшие губы, – что там с ней будет?

Все сразу поняли, о чем она. Инга поджала губы.

– Знаешь… Трезвый он вроде ничего, Влад. Даже добрый… Но ведь он каждую пятницу пьет!

Она растерянно посмотрела на Полину:

– Я не знаю, Полин… Я бы вообще не подумала про Влада, что он выкинет что-нибудь такое. Но когда он ни с того ни с сего треснул хомячка…

– Лемминга! – одновременно прогундосил Кривой, заткнутый неизбежными запасными носками, и закричали Белый, Мать и Кость.

– Крылья носа прижми! – прикрикнула на пациента Полина.

– Чего?

– Ноздри зажми, тебе говорят, – перевела Инга и поплотнее прихватила носками злосчастный кривенковский нос, одновременно поудобнее устраивая на его переносице готовый, завернутый в тряпку сухой лед.

Полина оставила их – она доверяла Инге если не как медику, то как наседке, которая ни за что не покинет цыплят, – и пошла взглянуть на Бориса.

Тот действительно лежал в кустах под сосной, закукленный в пододеяльнике, как огромная будущая моль. Полина склонилась ухом к самому его носу.

– Дышит? – Верочка неслышно выступила из темноты, присела на корточки с другой стороны и тоже прислушалась.

Борис дышал, как самый обыкновенный спящий. Даже всхрапывал иногда. Полина погасила фонарь, обошла его, приподняла ступни и оперла о смолистый ствол, пахучий даже ночью. Оставив его в таком положении, она принялась мерить шагами тропинку, стараясь выслушать сквозь суету под дубом Пашкины далекие шаги или высмотреть Ташку сквозь непроглядную лесную темень, которую не пробивали даже фонари леммингов, тоже изредка рыщущие наугад.

Верочка наблюдала за ней с земли, обхватив руками острые коленки:

– Мне почему-то кажется, что все кончится хорошо, – сказала она наконец.

Полина остановилась и вгляделась в Верочкино лицо: сочувствует – или интуиция? Но Верочка говорила серьезно. Она тоже поднялась на ноги, вытащила из кармана и протянула Полине пачку с единственной сигаретой внутри.

– Вообще-то я обещала Рустику, что брошу. Но сейчас, мне кажется, нужно.

Полина отрицательно мотнула головой: не нужно. Она ждала.

Верочка вздохнула, спрятала пачку обратно в карман, на какой-то еще более черный день, подумала – и пожала плечами.

– Мне так показалось.

Она помолчала еще, собираясь с мыслями.

– Я думала про этого Влада, – задумчиво проговорила она. – И вспоминала, какое у него было лицо, когда он говорил с Ташкой. Когда он назвал ее ангелом, помнишь? Оно было такое, знаешь, восторженное. Не жадное – скорее глупое. Но глупое от восторга.

Верочка опять замолчала, но Полина, которая слушала ее, затаив дыхание, отлично все поняла.

– Я думаю, что он не злодей, – закончила Верочка.

Полина все это время кивала ей в темноте. Она сама чувствовала то же, только никак не могла выразить словами. Верочка говорила правду: Влад не был похож на злодея. И Кривому он врезал, наверное, от испуга – может, вспомнил еще и прежнюю обиду и не удержался. К тому же, ничего не зная о Тропе, он мог подумать, что засаду устроили именно на него: чего только не взбредет в голову, если ты, пьяный, бредешь ночью во тьме, а на тебя с дерева сбрасывают чучело в балахоне!

Мысли Полины пошли созидательным путем, и она позволила себе задать Верочке, с которой у них вдвоем так здорово получалось думать, следующий, тоже очень мучивший ее вопрос:

– Так для чего же тогда они ее похитили?

Но тут Верочка разбила ее хрупкие надежды вдребезги.

– Я не знаю, Поля. Не понимаю. Сто раз думала! – Она безнадежно покачала головой. – Человека уносят силой, когда не видят другого способа заставить его куда-то идти. Может, он хотел увезти ее в какой-нибудь деревенский клуб на дискотеку, но боялся, что по-хорошему она не согласится? Или покатать на мотоцикле, чтобы произвести впечатление? Или что-нибудь показать… такое?

– Что, например? – с сомнением спросила Полина. Она сердито ковыряла носком кеда некогда мшистую, а теперь изрядно помятую землю и без Верочки отказывалась понимать дурацкие Владовы мотивы. Потому что, упрямо рассуждала Полина, это должно быть всем и каждому очевидно: если тебе уже дали понять, что ты не мил, как можно надеяться понравиться силой? Насильно мил не будешь!

Тревога снова поселилась в ней. И ныла. И искала выхода.

– Побудь тут с Борисом, – попросила она Верочку. – Я пройдусь немножко.

Верочка кивнула и осторожно присела рядом с Призраком на краешек пододеяльника.

* * *

Но Полина не ушла далеко. Она перешагнула Тропу и замерла на другой ее стороне, лениво отгоняя комаров, чутко прислушиваясь к лесу. Полина так привыкла к нему за эти две недели, что лес стал домом. Он был ей знаком и внятен. Она понимала его речь: различала голоса птиц, шорохи зверей, угадывала приближение ветра. Даже теперь, таящий опасность, лес не стал ей чужим: он тревожился вместе с Полиной и роптал, ведь у него с ней был общий враг – человек.

Полина легко потрепала ладонью низкую молодую поросль ясеня – и им обоим стало как будто спокойней. От ее прикосновения родился маленький ветер, пробежал по верхушкам кустов, не задевая деревьев, и скрылся в чаще.

И вдруг возвратился. Но уже не ветром, а дальним шелестом, гомоном, треском и хрустом. Полина в смятении различила первые голоса, вырвавшиеся из шума. Сердце заколотилось о ребра. Бесшумная, как крыло, выросла за плечом Верочка.

От дуба бежали к Полине фонарики. Наконец, чаща мигнула ответным светом. Еще раз, и еще. Сюда шли с фонарями люди, много людей – и гомонили, и спорили. Теперь Полина хорошо различала голоса, их разные тембры и чувства. Она услышала, как сердито ругается Пашка, и насторожилась. А потом заговорила Ташка!

Слов все еще было не разобрать, только ясно было, что она вот сейчас плакала – а теперь возмущается, как всегда, обидчиво и капризно. Знакомые высокомерные нотки звякнули в ее гневных словах, и Полина невольно усмехнулась. Она подумала, что Ташка такая же упрямая, как и все лемминги. Неисправимая гордячка. И что с ней всегда все будет в порядке.

А еще – с благодарностью, – что Пашка справился. Как и обещал.

Когда компания продралась сквозь кусты и выступила на тропинку, говорил один Влад: он страдал и оправдывался. Полине уже через минуту стало от души жаль этого недотепу, потому что в руках Влад держал крохотного крольчонка.

– Ну откуда я знал! Ну ангелок! Ну не злись! Ну хочешь, я сам себе по роже двину? Стас! Подержи…

Влад хотел было сбыть крольчонка, который замер в его пригоршне, ни жив ни мертв от страха, кому-то из молчаливой свиты, мрачно бредущей за спиной вожака под конвоем старшаков, чтобы освободить руки и привести обещание в действие, но Ташка нервно взвизгнула.

– Не хочу! И хватит мучить животных! Чем ты думал? От него теперь мать откажется! Ни за девушкой ухаживать, ни природу любить не научили! Дурак безмозглый! Как тебе вообще такое в голову пришло?! Ты где такое видел, чтобы хватать и тащить? Да кто же такому обрадуется?! За это только по морде получить можно!

Влад вздыхал, подавленный справедливостью упреков, крольчонок со страху прядал ушами, свита неловко топталась позади. Пашка досадливо качал головой то на Ташку, отчасти все еще спеленутую хвостом и в купальнике под Владовой кожаной курткой, накинутой ей на плечи, то на этого самого поникшего Влада. Старшаки – Вовка, грузин Шалико (Шалый), Артур и безымянный Мишанин брат, а также, к великому удивлению Полины, двое студентов – втихую потешались над этой картиной.

Персонажи со своей стороны сгрудились и неистово глядели на врага. Кривой шмыгал распухшим носом и втайне жаждал мести. Близняшки уперли руки в боки и хищно переглядывались, готовые в любую секунду кинуться на Влада, сделай он любое подозрительное движение. Тут же выстроились Белый, Мать, Кость и Гриб, а также освобожденный от чалмы и трубки единственный счастливый Пестель.

Неожиданно между близняшками протиснулся Борис. Он был бледен и зябко кутался в свое покрывало, но, кажется, все помнил и не понимал только, почему никто не дерется. Хмурясь и заслоняясь от света, он встал рядом с леммингами и тоже ждал от Влада объяснений. Верочка смотрела крайне неодобрительно и назидательно качала головой. А Полина с бесконечной жалостью рассматривала крошечного кролика, который теперь, скорее всего, умрет.

Инга одна вышла вперед с заранее подготовленной речью.

– Мать твою! – отпрянул Влад. Он недоверчиво вгляделся в Вампира. – Инга?! Твою мать! Ты что с собой наделала?!

– И тебе привет! – строго приступила она. Влад вздохнул и насупился.

И пока Инга сурово выговаривала деревенской ватаге правильные слова о меньших и беззащитных, Полина не утерпела, бросилась вперед и приняла в объятия Ташку. И тут же другие руки сомкнулись за ними. И еще одни, и еще – Верочка, Рустик, Мать, близняшки и даже откуда-то набежавшая Коза обступили и загородили их от Влада, от Пашки, от деревенских, от всех-всех-всех…

Когда вооруженные до зубов фонариками и Федором Ольга Викторовна, Две Татьяны и Юрий Николаевич в большой тревоге ступили на Тропу, разношерстная, гомонящая, сияющая лучами толпа выступила им навстречу.

– Ольга Викторовна! – крикнул кто-то, в ком лишь по косвенным признакам (Полина сказала бы, по развязности тона) можно было угадать Пашку. – У нас тут нарисовались гости! Придется пригласить их к костру. Разрешите?

* * *

Большой Костер на деле был не многим больше кухонного, а составленный сегодня наскоро из остатков хвороста и валежника, казался и вовсе крошечным. Велик же он был тем, что расточал тепло и уют одинаково для всех. И чем холоднее становилась ночь со спины сидящих около, тем теснее жались они к нему, тем ближе подносили к пляшущим рыжим сполохам обмякшие сонные лица. Полина ясно ощутила вдруг, что сам по себе огонь – всего только физика, а одушевляют его Они.

Они – большой дикий зверь, молодой, неуклюжий и доверчивый. И даже вездесущий назойливый Федор, которому в виде исключения разрешили остаться и который теперь покладисто спал в спальнике у матери на коленях, был его маленькой, но обязательной частью.

Полина пела. Первый раз за эту экспедицию. Потому что песня как слезы: петь можно только для тех, с кем ты готов поделиться собой. Нельзя, невозможно петь чужакам или недругам – как невозможно насильно любить или ненавидеть.

Эти раскопки вышли совсем не такими, как она загадывала, думала Полина, но, кажется, даже лучше, полнее! Как будто вместо двух недель они прожили здесь полжизни и столько всего сделали, столько пережили вместе, что, кажется, знают всё друг о друге и всё могут друг другу сказать!

Она покосилась на притихших у бревна Гуся с Артамоном – пусть тоже слушают! Этим она всегда успеет сказать, что́ о них думает!

Настала та самая Последняя Ночь в экспедиции – Ночь Без Отбоя, и у Большого Костра впервые со дня приезда собрался весь лагерь.

Деревенские трезвели в сторонке. Влад сидел на Пашкиной пенке, уставившись в землю, и машинально почесывал крольчонка за ухом. Иногда он отправлял пинком в костер какую-нибудь мелкую веточку и робко поднимал голову, чтобы глянуть на Ташку, но та нарочно не замечала его. Тогда он тяжко вздыхал всем телом и опускал голову еще ниже.

А Ташка восседала на принесенном с кухни чурбаке для дров, как на троне, окруженная заботливыми первачками, которые утешали ее неустанно, то и дело поправляли на ней мантию из Ольги Викторовниного одеяла, хвалили и трогали ее волосы… И не сводила влюбленных глаз со своего спасителя.

Синеволосая студентка обнимала ее за плечи и шепотом уговаривала не злиться на Влада, причем основным ее аргументом было то, что Влад мальчишка – а мальчишки бывают еще и не такими дураками! При этом она украдкой бросала на своего Вовку такие взгляды, что растрогала Полину. Ей сделалось совершенно ясно: никакая она не «эта» – а просто его любит. Хотя и непонятно, как можно любить такого… Полина бросила взгляд на поющего справа Пашку, который неожиданно прямо посреди песни подмигнул ей, и смутилась.

Не зная, куда еще отвернуться, она закрыла глаза и просто запела изо всех сил – от всего счастья и со всей боли. Пела как летела – широко и легко. И все голоса летели за нею следом – такие же сильные и свободные!

Играй, как можешь, сыграй,

Закрой глаза и вернись;

Не пропади, но растай

Да колее поклонись;

Мое окно отогрей,

Пусти по полю весной,

Не доживи, но согрей –

И будешь вечно со мной!..

Мать неотрывно смотрел на Полину с самого начала Костра: от оранжевого зарева у нее светились волосы. Лемминги компактно сидели на бревне напротив и подыгрывали кто как мог: Пестель здорово стучал в маленький тамбурин, зажатый между голых коленок, а остальные, у которых тамбурина не было, просто хлопали себя по штанам. Соня тоненько, но чисто подпевала, а у Козы неожиданно обнаружился варган. Но стоило только Полине повернуться в их сторону, как Мать отводил глаза и как ни в чем не бывало принимался постукивать в такт носками кед.

Вдруг сбоку ему прилетел такой тычок, что Мать чуть не свалился с бревна. С негодованием уставился он на Кость, который лукаво наблюдал за ним исподлобья.

– Скажи ей, – Кость кивнул на Полину. И даже в багровой тени костра стало видно, как пунцовеет Материно лицо.

– Чего? Кому? – пробормотал он, не придумав ничего лучше.

– Не будь дурнем! – предостерег Кость. – Мое дело предупредить: могут и увести!

– Кто? Ты, что ли? – совершенно позабыв, что он ничего не понимает, запальчиво воскликнул Мать, пронзенный в самое сердце и подозрением, и ревностью.

– Нет, ты все-таки изрядный идиот! – Кость досадливо качнул головой.

– Оба вы идиоты! – Коза сердито выплюнула варган. – Заткнитесь сейчас же и не мешайте людям петь!

И она снова сунула было варган в рот, но глянула на Мать, такого смешного и растерянного, и сменила гнев на милость:

– Не расстраивайся. Ты ей, конечно, не нужен! – утешила она. – Но ей никто из вас не нужен!

Мать вытаращил на Козу глаза: и откуда эти девчонки вечно всё про всех знают?!

– Зато ты можешь стать ей лучшим другом, – закончила она. – Поговори с ней как друг!

И Коза самозабвенно затренькала снова.

Мать вопросительно глянул на Кость.

– Дело говорит, – авторитетно кивнул тот. – С девчонками всегда лучше поговорить – какая разница, о чем?

Мать невесело усмехнулся и ничего не ответил.

* * *

Ночь сгустилась над пламенем – стало по-настоящему поздно, и деревенские, неловко оглядываясь на бдительных, подозрительных взрослых, поднялись и стали прощаться: у края поля, за лесом, прямо напротив Выхода из бывшей Тропы, в кустах их ждал мотоцикл. Инга, уверенная теперь вполне, что Влад по дороге не выкинет какую-нибудь штуку, поднялась вместе с ними: как ни крути, а после такого Дела ехать лучше, чем идти!

– Может быть, мы еще встретимся? – с надеждой спросила Полина, стискивая Ингу в объятиях.

– Может быть, встретимся, – эхом откликнулась Инга и потрепала Полину по плечу. Она по очереди обняла всех девчонок и леммингов, а Кривого чмокнула в распухший нос.

– Не кисни! Все образуется. Ты славный, хомячок! – подмигнула она, и никто даже не возмутился и не возразил против такого обращения – всем вдруг стало лень говорить. Лень – и немножко грустно.

Не привыкшие к долгим ночным бдениям обитатели лагеря один за другим стали расползаться по уютным темным уголкам.

Потом дезертировали учителя, и, хотя Ольга Викторовна пригрозила напоследок, что самолично оторвет уши каждому, кто осмелится пойти ночью на речку, через полчаса отрывать что бы то ни было стало уже некому.

Кто-то забрался в свою палатку и захрапел. Кого-то потянуло на приключения. Разноглазая Колдунья Ника позволила увести себя Борису, который на радостях подарил ей очередную фенечку. И после их долго можно было видеть бродящими взад и вперед по полю в слабом сиянии звезд.

Леммингов куда-то сдуло, причем Полина даже не заметила, как и когда. Она осталась на бревне вдвоем с молчаливым Матерью, и ей думалось, как это хорошо: сидеть вот так и смотреть, как с дымом покидают горящие тела ветвей седые древесные духи.

А Мать еще не успел толком продумать свой разговор с Полиной. По плану, составленному очень наскоро за эти несколько часов, они должны были случайно оказаться одни в каком-нибудь укромном тихом месте, должны были гореть звезды, а главное – должно было окончательно стемнеть, чтобы Материно лицо было не слишком заметным на тот случай, если он вдруг начнет пороть чушь или если Полина пошлет его куда подальше. Он даже заготовил речь! По крайней мере, ее начало…

И вот теперь, когда они так удачно оказались одни на бревне, он начисто забыл, что собирался говорить! А если бы вдруг и вспомнил все те красивые слова про сов и волосы, про голос, населяющий лес, то все равно не смог бы выговорить ни слова, потому что рот его свела какая-то судорога, и, беспомощно вглядываясь в Полинино лицо, тускнеющее вместе с костром, Мать мечтал только о том, чтобы она сделала что-нибудь, чтобы избавить его от этой муки, – но оставался недвижим и беззвучен. И кажется, выглядел до безобразия глупо! Неудивительно, что она так насмешливо смотрела на него и улыбалась. Мать хотел было треснуть себя по лбу, но руки оказались парализованными тоже.

Полина все еще пребывала в том благостном умиротворении, которое всегда дарили ей вечера, лес и костер. Даже сейчас она чувствовала это так, словно все разбрелись кто куда, а их тени остались и покачиваются вместе с ней, трогают за плечо мягкими плюшевыми руками и говорят: «Эй! Мы с тобой! Мы всегда рядом!». Мать тоже был частью этой призрачной теплой окружности, в которую оказались вписаны и лес, и палатки, и костер, и бревно, и Полина, и даже комар на Полининой спине, и орущие вдали совы… Оттого-то она и смотрела на него с такой рассеянной улыбкой – как на полупрозрачную добрую тень. И никуда не спешила.

Мать посидел еще немного, и, когда молчать сделалось невыносимо, рот его, опять против планов и воли, раскрылся сам и ляпнул:

– Что будешь завтра делать? – Собственный голос показался Матери скрипучим, как у обэжешника Мих Миха, когда тот приветствовал их на уроке своим прокуренным тенором: «Встать!».

Полина пожала плечами. Ей не хотелось думать о завтра – потому что это был последний день раскопок. Все утро они будут собирать лагерь, сворачивать палатки, паковать рюкзаки, разбирать остатки консервов и питаться одним печеньем. А в полдень приедет «икарус» и повезет их домой, где срочно нужно будет варить суп, где вечно не будет папы, а сестра без него подерется с соседкой и Полине придется тем только и заниматься, что утирать обеим носы… Да, завтра будет очень печальный день. А она и дальше хотела оставаться в своем круге! Поэтому Полина закрыла глаза и ничего не ответила Матери.

Тогда, измучившись совершенно, Мать сдался – ибо план его разваливался на глазах – и задал наконец тот единственный по-настоящему важный вопрос, который терзал его уже больше недели.

– Помнишь, когда вы искали Федора в реке, я пришел к тебе с чаем? – начал он.

Полина открыла глаза. Она ужасно удивилась, что такие мелочи помнит он, Мать. Ей стоило некоторого труда припомнить день в дымке отступающего дождя. А припомнив, неизбежно наткнуться на прежние свои печальные мысли. Легшие теперь на мимолетные рассуждения о доме, они выдернули Полину из ее благостной дремы и почти разрушили безопасную окружность из добрых теней. Она тревожно посмотрела на Мать, не понимая, за что он с ней так.

– Помню, – ответила она хмуро.

Но Мать не заметил произошедшей в Полине перемены. Он лихорадочно соображал, как бы спросить у нее Самое Главное, и наконец вздохнул безнадежно и выпалил:

– Почему ты тогда меня прогнала?

– Что сделала? – удивление Полины было настолько искренним, что Мать смутился и стал опять и опять перебирать в памяти все слова, что они сказали тогда друг другу в палатке. Вспомнил мокрые волосы. Вспомнил, как жгла костяшки пальцев раскаленная от кипятка кружка. Как у Полины было злое лицо. И «уйди!» – это «уйди» он запомнил очень хорошо.

Но Полина не помнила Мать – она помнила только маму, коляску с сестрой в залитом солнце парке, когда мама так смеялась оттого, что сестра еще не умеет есть мороженое, а размазывает его по лбу и щекам, халат с голубыми лилиями, запах пшенного супа из кухни, то, что носилось под ее сомкнутыми веками, пока она лежала там, в палатке, одна и плакала от измучившей ее слабой памяти Мамы и Дома, которых больше никогда не было в их с папой квартире. Она почти не помнила ни мальчишки, ни кружки.

Полина вглядывалась в него и не понимала, зачем он только что все разрушил, зачем ему понадобились ее, Полинины, слезы?

Мать тоже приуныл. Он только понял, что сделал что-то не то. Но что?! Пока он готовился к этому разговору, он продумал все: как Полина обругает его, или высмеет, или прогонит, или – вдруг – обрадуется и… обнимет. Но что она просто его не вспомнит, Мать продумать не мог. И вот теперь, когда он ее так расстроил, ему придется и дальше мучить их обоих, чтобы только завершить этот гадкий, бессмысленный и – Мать вдруг отчетливо это осознал – безнадежный разговор.

Он шумно вздохнул и уставился на свои побелевшие от усилия пальцы, сцепленные в замок. И удивился: когда это он успел сцепить руки? И еще подумал, что, конечно, это не руки гитариста или художника и вообще ничто такое, что могло бы заслужить Полино внимание. Нет, конечно нет…

– Помнишь, я принес тебе кружку в палатку и хотел уйти? А ты расчесывала волосы и сидела грустная. – Мать снова вздохнул. Полина тоже.

– Тогда я остался, и спросил у тебя, что можно сделать, чтобы ты не грустила. – Мать намеренно убрал себя из действия и не сказал «что мне сделать» – больше всего на свете ему хотелось сейчас убежать в чащу, спрятаться там от Полины и просидеть в бузине целое лето, пока она не забудет этот неловкий монолог и его самого! Но вместо этого он набрался мужества и закончил: – И тогда ты сказала: «Уйди». Почему?

На этот раз Полина подняла на него глаза и сквозь готовую прорваться тонкую влажную пелену увидела, наконец, как он несчастен. Ей стало ужасно жаль: что она сказала это «уйди», и что расстроился Мать, и что они сидят сейчас и занимаются какой-то ерундой вместо того, чтобы радоваться Последней Ночи, бегать со всеми по лесу, гулять у реки – и быть счастливыми. Полина запрокинула голову и заглянула в небо, в самый Млечный Путь – и вдруг увидела там те же теплые тени, которые смотрели на нее миллионами приветливых глаз, подмигивали и улыбались. Ее окружность раздалась, расширилась – и приняла в себя целый мир!

Она опустила глаза и по-новому посмотрела на Мать и тоже улыбнулась ему.

– Прости, пожалуйста, Димка, – сказала Полина, и Мать вздрогнул, услышав свое имя – как будто Полина только что ткнула его пальцем в живот. – Я совсем не хотела тебя обидеть! Просто был такой день. Понимаешь, у меня умерла мама. Вообще-то это случилось давно – целых три года назад. Но мне все еще бывает грустно, когда я о ней вспоминаю.

Слезы наконец выпали из ее глаз и быстро прокатились по щекам, выставив на всеобщее обозрение две тонкие блестящие бороздки. Но Полина уже не стыдилась их и не боялась, потому что это были хорошие слезы: там, наверху, Большая и Малая Медведицы подмигнули ей, потянулись к ней с неба и погладили призрачными лапами по волосам.

– У тебя нет мамы? – На Мать было жалко смотреть: такого признания он точно никак, вообще не ожидал! И ругал себя последними словами, и понятия не имел, как ему все исправить, – как будто это он был виноват в том, что мама Полины умерла.

Полина кивнула, улыбаясь сквозь слезы.

И вдруг у Матери, который не только этого не планировал, но даже не мог и помыслить о том в своих самых смелых снах, сами собой, безо всякого участия с его стороны расцепились руки – и обняли Полину за плечи…

* * *

Они почти скатились с холма и нырнули, как в прохладную воду, в темень ночного леса. Но сегодня он не был привычно вдумчив и тих. Все опрометчиво спящие давным-давно были выкрашены зеленкой, все покинутые палатки – завалены беспокойными руками, и по дикому некогда лесу носились тени, смех и гомон. Настала Последняя Ночь, Ночь без Отбоя. И в эту ночь в чаще можно было увидеть все, что угодно!

Когда Полина бросилась в лес, Мать так и помчался за ней с выпученными глазами – он никак не мог поверить, что это она, сама, взяла его за руку. И повлекла за собой! Но ведь это его ладонь отчаянно потеет сейчас в ее руке? И он мчался вперед бесноватой птицей, перелетая кусты и сшибая бревна, чудом минуя сосны, изо всех сил стараясь не отстать, – чтобы только не потерять эту руку.

На отмели они затормозили. Здесь на большом пне почему-то спиной к реке сидели Верочка с Рустиком, Соня, Коза и Ташка и болтали.

– Эй!!! – бесстрашно закричала им Полина и замахала рукой. Мать обмер: сейчас их увидят вдвоем!

На крик из камышей высунулись лемминги и замахали в ответ. Светила ущербная луна, но даже ее немощного света хватало, чтобы понять, что происходит что-то из ряда вон.

– Эге-гей! Где вы шляетесь! Мы тут вовсю закрываем купальный сезон! – заорал Белый.

– Что, опять голышом? – Полина расхохоталась. В ответ донеслось дурацкое хихиканье и бульканье.

– И без меня?! – взвился Мать. Он тут же забыл и про Полину, и про руку и полетел стремглав к воде, на ходу скидывая футболку, – догонять невозвратимо отлетающую ночь со всеми ее еще не упущенными возможностями. Легкость, уверенность и беспечность на ходу возвращались к нему. На полпути он спохватился, обернулся было, но только погрозил Полине пальцем: мол, жди! – и понесся дальше.

Полина устроилась на пне – разумеется, тоже спиной к речке.

– Мальчишки! – фыркнула она и опять рассмеялась. С самого костра ее переполняло летучее веселье, от которого хотелось бегать, кричать, смеяться, обниматься или петь.

– А еще дурни! – проворчала Коза, незаметно пряча за спину Пестелеву футболку, которую, очевидно, вверили ее заботам. Ташка подмигнула Полине, и обе многозначительно хмыкнули.

– Ну, я, пожалуй, тоже пойду, – поднялся вдруг Рустик. Девчонки, как по команде, повернулись к нему.

– Куда? Туда?! – Ташка выпучила глаза.

– Быть не может! – выпалила Полина.

– Голышом?! – возмутилась Верочка.

– Зов природы! – развел руками Рустик и закричал в воду: – Подождите меня!

Из воды понеслись одобрительные крики.

Полина посмотрела на Верочку и снова рассмеялась – такое сердитое у той было лицо. Кто-то тихонько тронул ее за ногу. Полина опустила глаза и увидела на своих коленках лист бумаги, темный от чернил. Она взглянула на Соню.

– Это Костер. Я сегодня рисовала. Это ты, – Соня указала на маленькую голову за языками пламени, которую трудно было разглядеть в слабых лунных бликах, но даже без полного света Полине сразу стало ясно, что эта голова поет. Она улыбнулась.

– А это мы, – Соня обвела пальцем фигуры на первом плане, нарисованные сидящими на бревне, и Полина сразу узнала Козу с варганом, Пестеля и тамбурин. И Мать, который смотрел на поющую голову через костер. Какими-то двумя чертами умелая Соня придала его лицу выражение такой нежности и печали, что у Полины даже в темноте полыхнули уши.

– У тебя талант, – смущенно сказала она и передала листок дальше. – Жаль будет, если он потонет в молоке и молочных продуктах, когда ты поступишь в свой Технологический институт!

– Инга тоже так говорит, – кивнула задумчиво Соня. – Но у меня ведь есть еще три года. Я подумаю.

– А это я! – воскликнула очень довольная Коза, разглядев нарисованную Козу.

– И я. С Рустиком, – сказала Верочка, принимая листок, и прыснула. – Неужели я всегда так выгляжу?

Соня пожала плечами: она ведь до этого ни разу не рисовала Верочку.

– А вот Паша, – нашла Ташка и погладила пальцем далекую фигурку с гитарой, которую почти не было видно за нарисованным огнем, и тяжело вздохнула. – Это их последние раскопки. Старшаков. И последний год в школе. С нами…

Она смахнула легко набежавшие слезы и отвернулась. Тогда Полина простерла руки позади сидящих и, сколько могла, обхватила их всех, закрыла глаза – и неудержимо запела. Песня ее тут же свилась с другими высокими, сильными голосами, и полетела в небо:

Это все, что останется после меня,

Это все, что возьму я с собой…

Позади плескалась вода, над водой носились смех и крики, то тут, то там шуршали по лесу шаги, и Полина скорее почувствовала, чем подумала, как она любит все это – лес, реку, землю, Ташку с Верочкой, Димку, маму… и всех-всех людей на земле! И что любить – просто так, даже без ответа, даже вовсе без человека – это самое лучшее, самое большое, что можно сделать в мире!

Content

Анастасия Вервейко
Койоты средней полосы