Сергей Авакян-Ржевский

Дорога Сурена

Оформление обложки Татьяны Кормер

Литературный редактор Татьяна Агеева

Выпускающий редактор Татьяна Агеева

Корректор Ольга Левина

Дизайнер-верстальщик Николай Кормер

Главный редактор Ксения Коваленко

Генеральный директор Татьяна Кормер

Black Sheep Books – проект ООО «Издательство Альбус корвус»

blacksheepbooks.ru

© Сергей Авакян-Ржевский, текст, 2023

© Татьяна Кормер, оформление обложки, 2023

© ООО «Издательство Альбус корвус», 2024

* * *

Посвящаю своим родителям – Сурену и Галине Авакян

Глава 1. Заяц

Сурен сразу понимает, что это заяц. Секунды серый комок прижимается к асфальту, подпуская автомобиль ближе, но страх побеждает, и он срывается прочь от опасности.

Сурен смотрит на спидометр: 80 км/ч. Включает ближний свет, превращая обочину в плотную черную стену, крепче сжимает руль и давит педаль газа. Дистанция быстро сокращается. В следующее мгновение капот проглатывает зайца, и снизу раздается несколько коротких глухих ударов. Он тут же сбрасывает скорость и останавливается.

Глухая темная ночь. Пустая трасса. Впереди светится дорожный знак. Смотрит в зеркала заднего вида. Света фар недостаточно для обзора. Возвращается задним ходом. Оставляет двигатель включенным. Выходит из автомобиля. Холодная ночь тут же бросается в объятья, но он зажимает рукой расстегнутые края куртки, не пуская ее за воротник.

Глаза не обманывают – зайца на дороге нет. Возможно, его протащило несколько метров вперед и выбросило на обочину. Принимается искать.

Зону поиска берет с запасом. Включает фонарик телефона. Вдоль обочины неглубокая чистая канава. Сухая трава по ее краям плотно прижата к земле недавно сошедшим снегом. За ней неширокий участок черноземного поля, ограниченный темной лесополосой. Зайцу до нее не добраться, поэтому не потеряется.

Однако, пройдя вдоль обочины несколько десятков метров (тоже с запасом) и просмотрев видимую в свете фонарика часть поля за ней, удивляется, что зайца все-таки нет. Неужели отбросило на ту сторону?

В этот момент замечает тусклые огни далекого автомобиля, просвечивающиеся за тонкой пеленой ночного тумана. Оглядывается на свою машину. Приходит неприятная мысль: если остановится предложить помощь? Если это мерзавцы какие-нибудь? Успеет вернуться?

Струсил и бежит обратно. На полпути оглядывается: успевает. Последние метры идет пешком, несколько шагов делает спиной вперед. Садится в машину и захлопывает дверь. Следит в зеркало за парой приближающихся огней в инеевидной оболочке, летящих над трассой, как привидение. Отчетливее слышен нарастающий шум двигателя, заблестели номерной знак и хромированная решетка радиатора. Вскоре автомобиль пролетает мимо, на миг ослепляя отраженным в зеркале светом, и мчится дальше, едва покачивая красными фонарями.

Убедившись в отсутствии других автомобилей, Сурен вновь выходит из машины. Вновь защищает ворот от ночного холода. Не теряя времени, переходит дорогу, включает фонарик и тщательно осматривает несколько десятков метров противоположной обочины. Но там зайца тоже нет. Значит, остался жив.

Сурен и раньше сбивал зайцев, и финал для них в таком случае всегда был один. Но чтобы после столкновения заяц сбежал или потерялся – такое впервые. Другой вопрос, что до самого столкновения редко доходит. Чаще они заранее, только при виде света, шмыгают на обочину либо устраивают спринт наперегонки с бампером, но все же в последний момент успевают отпрыгнуть в сторону.

Он возвращается к машине и садится за руль. Встречный ветер помогает захлопнуть дверь. Выжимает сцепление. Первая скорость – газ – вторая – третья – четвертая…

Продолжает путь домой. Скоро дорога делает поворот направо. Фары высвечивают набор дорожных знаков, автобусную остановку, указатель населенного пункта: «Водораздельный».

А был случай, лет десять назад, когда сбил зайца с находящимся в салоне пассажиром. Тот даже не понял, что случилось. Спал на заднем сиденье. Удар. По тормозам. «Что такое?» – «Сейчас проверю». Вышел из машины. Заяц на дороге, на боку лежит, лапами дергает. Он его за уши и в ведро в багажнике. «Колесо?» – спросил пассажир. «Да нет. Опрокинулось там…» И поехали. Благо дело было при подъезде к Черкесску, к месту назначения. Завез клиента и, не теряя времени, в гараж. Приехал – тот еще живой. Он его в петлю за лапы, и все дела.

Какая зайчатина вкусная! Как жена ее готовит! Хоть просто потушит, хоть в соус, хоть в жаркое. Лучше, наверно, потушить. Разделать, обжарить на сковороде. Отдельно обжарить лук. Потом лук к мясу, туда же сметану и минут тридцать на медленном огне…

Чувствует, что проголодался. Ел в шесть вечера, между рейсами.

До поселка остается минут пятнадцать. Пока в гараж, пока дойдет до дома. К полуночи будет в дверях. Поесть бы и спать.

Поворот налево огибает жуткую в ночи стену лесополосы и оказывается на предполагаемом в это время суток возвышении, с которого днем открывается широкий вид на огромное водохранилище по левую руку, поля и лесополосы по центру, лысый хребет невысоких гор справа. Сейчас же свет фар только проваливается в сизую пустоту, ко дну которой тянутся волнистые шнурки дорожной разметки. Впереди, из неясного туманного марева, сочатся огни Мичуринского, который только что изрыгнул из своих глубин две пары лишних огней. Сурен включает ближний свет, и первая пара отвечает взаимностью.

Жаркое тоже отличный вариант. Картошку крупными кусками. Морковку. Лук. Чем проще, тем лучше. И зайца лучше не мельчить. Потом, в процессе, не спеша и со вкусом, съесть его голыми руками, разбирая по суставчику, обсасывая каждую косточку, каждую впадинку. Тут даже соусов никаких не нужно, чтобы не перебить вкус мяса. Соль и перец, и все. Лук даст свой аромат, морковь свой вкус. Больше ничего не нужно.

Мичуринский, лежащий с правой – северной – стороны от дороги, ночью хвастается щедрым дорожным освещением, которое вводит нездешних путников в заблуждение, будто они встречают значительный населенный пункт. На самом деле это убогое место с населением менее тысячи человек, которое при дневном свете ничего, кроме грусти и печали, в глазах проезжающих отразить не может. Столь шикарным освещением поселок обязан лишь тому обстоятельству, что находится вдоль трассы Пятигорск – Черкесск.

В данный момент Сурена заботит возможный мобильный пост ДПС, который регулярно прячется за продуктовым вагончиком у дороги. Задачи у здешних гаишников стандартные – не предотвратить, но наказать. Поэтому они стараются прятаться как можно лучше, ловя на живца – знак «Начало населенного пункта». И хотя Сурен сейчас едет по правилам, он вглядывается в приближающийся к нему со скоростью 60 км/ч вагончик. Но… пусто. И вот позади остаются и продуктовый вагончик, единственная витрина которого закрыта на ночь железным листом, и сам крошечный Мичуринский, с его щедрым дорожным освещением.

Про зайца… Избежал выбегаец в этот раз обеденного стола. Не быть ему ни тушеным, ни жареным, ни пареным. Счастливый день у него сегодня. Второй день рождения. Так всегда и бывает: если кому-то повезло, значит, кому-то и не повезло. У Сурена так вообще с этим беда который день подряд. Черная полоса. В Архыз крайний раз возил за полторы тысячи. Дней пять-шесть назад это было. Вот эти полторы тысячи он и искатал на топливо. Сто километров в одну сторону, сто – в другую. Каждый день. Если бы не газ, который сейчас в два раза дешевле бензина, то с извозом, наверно, уже несколько лет как завязал бы.

Времена не те, ситуация другая. Дикий извоз душат в аэропорту как могут. Нелегалов, вроде Сурена, которые отработали по двадцать лет, с начала 90-х, несколько лет назад начали вытеснять за территорию. Плати, если хочешь парковаться ближе. А с чего платить, если клиента видишь через раз – через два? Но кого волнуют твои проблемы? Не нравится – вали отсюда, за тобой очередь желающих. Наркоманы и тунеядцы. Таксуют до первой поломки. Цикл их жизни в аэропорту короток, но поток неиссякаем. Старая гвардия держит удар, ибо ничего не остается. К дверям, то есть к первой линии клиентов, новичков не пускают. Но те все равно кормятся, а значит – мешают, значит – конкурируют, значит – откусывают от твоего рубля. Но основная беда, конечно, – это «официалы»…

Дорога делает длинный поворот налево. Изгиб плавный и безопасный, непримечательный, но позапрошлой зимой вылетел тут Сурен на обочину. Дело было в феврале, приблизительно в это же время суток, бушевал буран. Трасса была плохо очищена, песком дорожные службы еще не прошлись.

Ездить с превышением скорости по гололеду ему нравилось всегда – устраивать контролируемые заносы, играть рулем, чувствовать силу ветра. Адреналин бьет из ушей, рука крепка, реакция мгновенна. «Люблю дать ей под зад, – часто хвастался он при случае, кивая на машину, – и уйти в точку». – «Все равно будь аккуратней», – предостерегали окружающие. «Дурак», – отреза́ла жена. А он смеялся.

В ту ночь, как обычно в плохую погоду, он гнал от Минвод на скорости выше допустимой. Возвращался домой «пустой», поэтому «морально мог себе это позволить». На том повороте пошел на очередной обгон. Полез через снежный гребень сначала на встречную полосу, потом обратно, и, уже вернувшись, в последний момент дернул рулем, чтобы хвастливо вильнуть задом. Автомобиль послушался и потерял сцепление с дорогой. И дальше инерционным движением его понесло вперед боком. Он выкрутил руль в сторону заноса, но без толку. Изгиб дороги плавно ушел влево. Сурен вспомнил, что не пристегнут, схватил крепче руль, представил, как сейчас боком влетит в канаву и перевернется через крышу. Но не тут-то было. Пролетел через канаву, засыпанную снегом, и не заметил ее. Автомобиль даже смог выровнять положение, и все могло бы закончиться без потерь, если бы в нескольких метрах от дороги не ударился днищем в пень. Откуда он там мог взяться?

Сразу после удара, засыпанный снегом по самую крышу, оглушенный, ни живой ни мертвый, Сурен вспомнил жену. Подумал, что она сейчас мирно спит под теплым одеялом. Увидел ее осуждающий взгляд. Увидел, как она утром выслушает его объяснение и отвернется, кусая от злости ноготь, потому что – поделом! – будет винить в аварии именно его. Вспомнил обоих своих сыновей. Старшего – помощь которого прямо сейчас очень бы пригодилась, но он как минимум в восьмидесяти километрах. И младшего, который только пару месяцев назад обнимал его на перроне в Невинномысске и просил перестать гонять.

Откуда-то издали доносились крики и свисты идущих на помощь…

Это была не первая авария в жизни Сурена. В жизни всяко бывало. В том числе кувыркался через крышу на заре своей шоферской карьеры, да еще и с тестем в салоне. Но именно теперь – улетев в снежное поле, онемев от шока – он принял окончательное решение, что это было в последний раз.

Сейчас же был бесснежный март. Дорога, несмотря на среднюю видимость, в хорошем состоянии. Внимание Сурена фокусируется на том самом пне. Его можно видеть только осенью и весной, когда нет снега и травы. Хотя, проезжая мимо дважды в день, Сурен может определить его более-менее точное местонахождение по главному ориентиру – мерзнущему неподалеку трехволосому электрическому столбу.

Свет фар скользит по обочине, нащупывает пень, облизывает его и возвращается на выпрямившуюся трассу. Увидеть пень для Сурена что-то вроде ритуала.

До поселка остается не больше трех километров, но они уже ощущаются как родные. Пара мгновений, и впереди затеплились огни дорожного освещения, тоже щедрого, но по справедливости. С правой стороны появляются очертания лесного массива, который непропорционально своим грозным размерам трусливо замер перед трассой, боясь через нее перешагнуть. Слева вырастает бетонный колосс в советском стиле, сообщающий о принадлежности земли совхозу «Кавказский».

Все, что слева, – безлюдно. Там поля и лесополосы, которые упираются в Кубанское водохранилище, расположенное в километре от дороги.

Все, что справа, – поселок. Летом он скрывается от дороги в зелени парка, зимой просвечивается, как плохо заштрихованный карандашом. Вот эти огни – это пятиэтажка, в которой живут тесть с тещей. В следующей (зовется «олимпийским домом», по дате завершения строительства) они с женой непродолжительно жили тридцать лет назад. Следующий дом – «аптечный», хотя та аптека закрылась черт знает когда.

Появляется проспект Ленина – главная достопримечательность поселка. Сюда Сурен и поворачивает.

В ночи проспект безвкусно и ярко украшен огнями цветов российского флага, с доминированием синего. Посередине строгая симметрия гирлянд создает удивительно ровную для этого асимметричного края пешеходную перголу, которая поднимается от трассы к зданию администрации. Проспект широк, строг и монументален, как и подобает улице имени вождя мирового пролетариата.

В этот поздний час поселок крепко спит. Спят здания районного суда и военкомата. Со светом, как ребенок, спит строящаяся мечеть. Напротив нее без света церковь, в легком – не по погоде – куполе. Рядом пыхтит паровую сигару котельная из красного кирпича с мозаичным изображением Ленина на фасаде.

Сурен живет в той четырехэтажке по правой стороне в центре поселка. В редких окнах дома теплится свет огней. Еще три года назад, когда младший сын учился в школе, свет в детской комнате горел до часа ночи непременно. Окно не перепутать даже издали, потому что оно находится между двух характерных соседских балконов – один без козырька, другой со спутниковой антенной.

Ночные огни, темные ели вдоль дороги, царапающие низкий туман обрубки недостроенных минаретов, вывеска «Аллея Ветеранов» и бетонные львы под ней, незнакомцы на углу улицы, заросшие кусты казацкого можжевельника, памятник ликвидаторам аварии на Чернобыльской АЭС – эти виды родного поселка лишь отражаются в зрачках Сурена, но он не фокусирует на них внимание. Он думает о своем: о том, что устал от бесконечной, ежедневной и однообразной дороги, в которой дом и аэропорт замкнули круг и превратили жизнь в пародию на движение, в грустную карусель, дарящую иллюзию вращающегося вокруг тебя мира. Когда-то давно акценты сместились, и дорога стала приоритетом. С тех пор, много лет подряд, он возвращается домой не для того, чтобы остановиться и насладиться жизнью, а чтобы выспаться и двинуться в обратный путь.

Он думает о том, что устал от гонки за завтрашним днем, в котором будет покой, счастье и деньги. В гонке за клиентом, ведомый памятью о денежных для таксиста девяностых годах и по траектории наименьшего сопротивления, он примчал аккурат к пятидесятилетнему юбилею в положении седовласого и седоусого таксиста, у которого за душой балансирующая на грани самоокупаемости работа, заурядный жизненный опыт, жена и два взрослых сына.

Поднявшись до конца проспекта, сразу за пушистыми голубыми елями, Сурен поворачивает налево на улицу Старикова. Она длинная, но освещена всего двумя фонарями, которые делят ее на три приблизительно равных темных отрезка. Ночью этого света мало, поэтому местные жители ориентируются тут по памяти и лунному свету.

Сама по себе Старикова не примечательна, хотя замашки у нее чиновничьи – здесь и здание администрации района, и почтовое отделение, и банк, и Пенсионный фонд. Чуть дальше – микрорайон из пяти пятиэтажек с неофициальным названием «Новые дома». Потом – гаражи и сараи. А там и конец поселка.

Сурен проезжает через всю улицу и сворачивает к гаражам. Свет фар следует за движением руля и ныряет в черный прогал в одноэтажной стене, освещая внутренности кирпичного комплекса. Там пусто, как в кишечнике: длинный проезд убегает в темноту, на сколько хватает ближнего света. В стене с левой стороны дюжина ворот. С правой стороны несколько ниш – гаражных рядов. Он заруливает в первый ряд и накатом, придерживаясь колеи, движется в самый низ.

Зимней ночью, когда снег отражает лунный свет, пусть это снег грязный и рваный, истоптанный и изъезженный, гаражи выглядят не так мрачно, как в любое другое время года, например, как сейчас. Атмосфера здесь соответствует тому, что это окраина поселка, что ночного освещения здесь не бывает, что это гаражи, такие же как и в любом другом городе России, влекущие лунным светом простого мужика напиться здесь и в радости, и в горе, одному и со товарищи.

Останавливается в паре метров от своих ворот, ослепив их замкнутое молчание. Не выключая двигателя, выходит из машины. Оглядывается, прислушивается. В воздухе разлит многоголосый собачий вой со стороны сараев. Серая туманная завеса поднялась выше в небо, и теперь сквозь нее просвечивает белое пятно холодной луны.

Гнутой тенью Сурен наползает на ворота. Длинный сувальдный ключ с металлическим мурчанием проникает в замочную скважину и хлестко и звонко поворачивается в ее лоне вправо. Толчок – и встроенная в ворота калитка уходит в пустоту. Сурен шагает внутрь.

По причине ли несовершенства памяти или игры воображения, но сейчас, как и некоторое количество лет подряд, открывая в ночи гараж, перешагивая через железный порожек и утопая в черной пустоте, Сурен вспоминает разговор, который то ли был, то ли не был при аналогичных обстоятельствах. Тогда кто-то сказал, что нет ничего страшнее, чем ступить в темный гараж, в котором оказались злоумышленники. На что кто-то другой парировал, что нет ничего обиднее, чем зайти в темный гараж и пустить их за собой. Кто эти собеседники и был ли он одним из них, Сурен сказать сейчас не мог, хотя пару лет назад, пересказывая в компании суть этого диалога, он безуспешно попытался вспомнить обстоятельства разговора. Сейчас же, перенося вес тела с левой ноги, еще остающейся вне гаража, на правую, шагнувшую внутрь, он опять вспоминает эту повисшую в воздухе полемику. Но интерес к ней гаснет так же неожиданно, как и возникает.

Левой рукой, на уровне груди, Сурен берется за холодный край ворот, правой – за рычажок верхней задвижки. Всем телом делает рывок на себя и резким движением извлекает задвижку из тугого паза. Повторяет действие с нижней задвижкой, и только она высвобождается из тесного заточения, как ворота ухают и распускают живот, и прежде узкий световой ручей, струящийся в гараж через калитку, прорывается через основные ворота и обильно заполняет пространство до потолка.

Гараж большой и почти пустой. Можно подумать, что новый, но нет. Пол засыпан свежим гравием, колея от колес уже раскатана. Стены оштукатурены, и еще ни один гвоздь их не испортил. Потолок: деревянные балки, накрытые сверху волновым шифером. На центральной висит бечевка. Ее свободный конец не туго подвязан на высоте вытянутых рук так, чтобы край не касался крыши автомобиля. Это та самая веревка, на которой Сурен подвешивает за ноги зайцев и освежевывает их.

По левой стороне к стене прислонены четыре шины (пара новых зимних и пара чуть изношенных летних), в углу жмутся детали автомобиля. У противоположной стены двумя блоками вертикально сложены листы шифера. Сколько их точно, Сурен не вспомнит, но знает, что их должно хватить для замены крыши старого гаража. Вдоль правой стены несколько мешков с картошкой, лопаты, тяпки, ведра – все, что может пригодиться для работы в огороде.

Сурен до конца открывает правую дверцу ворот и фиксирует ее воткнутой в землю задвижкой – для подстраховки, потому что она легко ходит. Вторая дверца более надежная, поэтому ее просто толкает к стене, предварительно вернув калитку в свою нишу. На случай ветреной погоды для этой дверцы в гараже припасен кирпич.

Возвращается в машину, трогается и медленно въезжает в бокс. Зловеще ползут тени. В свете фар кружится пыль. Тормоз. Нейтральная. Ключ зажигания. Тьма.

Естественного освещения с улицы достаточно для ориентирования. В гараже сильный запах «свежих» выхлопных газов. Делает глубокий вдох. Еще один. Еще один. Чтобы легкие полностью набрались этой гадости. Ничего особенного не чувствует, хотя всегда было интересно, как это – надышаться и незаметно уснуть.

Сколько людей угорело таким образом за последнее время, мама дорогая! Вовка особенно запомнился. Он арендовал у Сурена старый гараж. В том гараже его и нашли, уснувшим в машине на переднем сиденье. Он был холодный и тяжелый. Играло радио. На капоте заветривалась закуска. Зачем завел двигатель? Взрослый ведь мужик, не мог не понимать последствий.

Или те студенты, которых нашли на 8 Марта. Обоим не больше двадцати. Она чуть младше, он чуть старше. Где им было миловаться, как не в гараже? Говорят, что они лежали в обнимку, укрывшись одной курткой. Говорят, она была сложным подростком, а его родители были против их отношений.

Сурен проделывает весь ритуал закрытия ворот в обратном недавним действиям порядке: сводит двери, тянет их на себя, вставляет нижнюю задвижку. Тянет двери еще раз на себя, вставляет верхнюю задвижку. Выходит из гаража, закрывает калитку.

Длинный сувальдный ключ с металлическим мурчанием проникает в замочную скважину и хлестко и звонко поворачивается в ее лоне влево. Сделав свою работу, ключ возвращается бочком к товарищам, укрывается теплой ладонью и прячется в правый карман куртки.

После долгой поездки ноги непослушны. Под ботинками скрипит песок. Толкается навязчивый сквозняк. Где-то на ветру скрипит безутешная железяка, пытаясь встроиться в собачий хор, доносящийся со стороны сараев.

Иногда, ночью, когда нет свидетелей, путь вдоль гаражного ряда Сурен преодолевает бегом. Дистанция около ста метров, и уклон градусов в десять. Не бог весть какое спортивное достижение, но хочется разогнать кровь, размять конечности. Вот и сейчас, чувствуя вялость в ногах, он решается пробежаться. С первых же шагов получается тяжело, не бежится.

– Терпеть, – говорит он себе. – Хотя бы половину. Хотя бы до гаража.

В середине ряда находится старый гараж Сурена. Тот самый, который арендовал Вовка и крышу которого Сурен планирует перекрыть новым шифером. С такого расстояния, при такой плотной облачности его не разглядеть. Стена ряда, при дневном свете аляписто украшенная гаражными воротами разных цветов (его голубые), сейчас просто слилась в сплошное серое полотно. Ориентир не виден, но известен. Сурен смотрит вперед и бежит.

Дорога неровная, поэтому он то и дело оступается. С дыханием беда, а ведь даже не курит. Главное – поймать ритм, как в боксе. Делает на четыре шага вдох, на четыре выдох. Постепенно по телу разливается тепло, движения становятся более послушными. Он по-боксерски закрывает кулаками подбородок. Следит за дыханием. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Кислорода постепенно начинает не хватать. Как будто выдыхает больше, чем вдыхает. Делает дополнительный вдох и тут же сбивается. И вот уже глубоко дышит ртом, но продолжает бежать.

В темноте прорезается контур цели. Остается буквально несколько метров. Еще немного, и он пересекает условную черту и переходит на шаг.

Дыхание ни к черту. Тело плохо слушается. После 14-часового рабочего дня иначе и быть не может. А ведь были времена, когда организм был готов к марафонским изнурительным нагрузкам, обладал взрывной силой. На износ гонял себя – с утра бегал по сопкам, потом полтора часа в зале, потом на реку, потом опять по сопкам. Сейчас же тело тяжелое, как не свое. Возраст, будь он неладен.

Решает сделать «соточку». Снимает часы с запястья и убирает их в карман. Начинает боксерскую дорожку, на каждый шаг выбрасывая вперед кулаки разноименных рук. Когда счет переваливает за пятьдесят, добавляет боковые удары и апперкоты. Но это лишь иллюзия боя с тенью. Таким манером он мог бы и километр пройти, а может, и больше. Дыхание почти не задействовано. В руках нет взрывного завершения. Корпус не работает. Ноги ватные.

За стеной воют собаки. Вокруг ни души. На дне грязного неба едва дышит луна.

Переходит на шаг. Возвращает часы на запястье. Сердцебиение участилось. Самообман ли, но настроение как будто улучшилось, а в теле появилась легкость. И сквозняк уже не кажется таким колючим.

Несколько лет назад Сурен купил сыну грушу и повесил ее в гараже. Сын тут же заколотил по ней руками и ногами, но все неточно и неправильно: раскачал ее, закрутил, заболтал. Тогда Сурен показал мастер-класс. Сделал несколько примерочных джебов правой и так приложился левым боковым, что попал «в самую душу» груши. Она ахнула, поперхнулась и передала инерцию удара в балку. Одобрительно и продолжительно загудела крыша. Это был нокаут, не меньше. Мало было видеть восхищение в глазах сына. В тот момент Сурен был доволен собой. В следующие месяцы он время от времени ходил с сыном в гараж и ставил ему удар, и каждый раз не мог себе отказать в удовольствии поработать с грушей самостоятельно. Потом старший сын куда-то грушу подевал, и возможность боксировать пропала. Сейчас Сурен шел и думал, смог бы нанести такой же сокрушительный удар, как в прежние времена, или нет.

Тем временем он выходит с территории гаражей на улицу Старикова, прямо к заборам сараев.

Сараи представляют собой огромную территорию, на которой находится лишь богу известное количество огороженных высокими деревянными заборами участков. Часть жителей поселка (например, его тесть и теща) держат здесь домашний скот – коров, свиней… Это место малоприятное по многим причинам. Здесь грязно и вонюче, остромордые кошки здесь похожи на крыс, а крысы жирные и непугливые. Все здесь деревянно-ржаво-железное. Со всех сторон рвут глотки цепные псы. Здесь навоз, вперемешку с соломой, навален огромными кучами на каждом углу. Кривыми тонкими паучьими лапами скелеты абрикосовых деревьев в марте охраняют эти кучи. А в конце лета эти же деревья обильно посыпают эти навозные кучи мелкими желтыми плодами, сильно порченными бородавчатыми наростами. Скотину в сараях держат люди простые. Утром и вечером они приходят сюда с ведрами помоев, а уходят с бидонами молока.

Прежде чем повернуть направо, в сторону дома, Сурен успевает заметить с левой стороны, метрах в тридцати, свет фонарика, идущий из глубины внутреннего прохода сараев. Как кошка пробует коснуться воды, так свет осторожно, из-за укрытия, своей бестелесной лапкой тянется к дороге, но едва коснувшись асфальта, одергивает ее, и тут же пробует снова. Не сбавляя хода, Сурен поворачивается спиной к свету незнакомца и продолжает путь.

Первая мысль: не воры ли? И сам себе отвечает, что вряд ли воры будут ходить с фонариком.

«Что можно делать в сарае в полночь?» – спрашивает себя. И тут же отвечает: «Например, следить за отелом или опоросом».

Со свиньей дело ясное: если вовремя поросят не забрать, то она их съест. Проглядела эволюция этот нюанс… Что касается коровы, то ей часто помощь не лишняя. Тесть рассказывал, что однажды ему пришлось теленка буквально за ноги тянуть, чтобы помочь несчастной разродиться. Силы у нее закончились, стонать перестала, уронила голову на землю и дышит так тяжко, что вот-вот издохнет. При этом из нее уже торчит голова телка и две пары спичечных передних ног. Тогда и решился: взял за копыта детеныша и стал потихоньку тянуть, тот и выскользнул.

И тут Сурен вспоминает, как и сам несколько лет назад ходил за полночь в сарай к тестю помогать его корове облегчиться, после того как та обожралась овса из случайно оставленного в проходе ведра.

Оглядывается. Незнакомец идет следом: фонарик выключен, в руке ведро.

Этот прием Сурен знал с детства. На всю жизнь запомнил, как однажды к ним пришел сосед (маленький и кривоногий, жил в конце улицы) и стал просить помощи у отца: корова чего-то объелась, теперь распухла, как бочка, как бы чего не случилось. Тогда отец, работавший ветеринаром, подсказал, что делать…

Моль времени попортила память, но в череде сохранившихся воспоминаний был такой эпизод, в котором Сурен радостный бежал по улице и хворостиной гнал чужую рыжую корову, из которой бесконечно валились зеленые лепешки, пока корова не отощала натуральным образом.

Поэтому, когда жена положила трубку телефона и пересказала родительскую беду, Сурен взялся помочь с рвением и радостью того десятилетнего мальчишки, счастливого до Луны и обратно. Он тут же велел сыну собираться, благо на дворе стояла восхитительная теплая летняя ночь.

Тесть не сразу согласился, даже скорее был против, но других вариантов не было. «Как бы ноги у нее не разъехались, чтобы не переломалась», – сказал он. Сын взял припасенную хворостину. Сурен, за неимением второй, взял доску от ящика.

Тем временем Сурен вступает в световое пятно первого из двух фонарей улицы Старикова. Это метка перекрестка, который уводит дорогу в объезд поселка, к Сычевой горе. Ее асфальтовое покрытие проводит ровную черту между сараями и Новыми домами. Первые два дома тут – у дороги. А это уже, считай, цивилизация. С правой стороны от Старикова – сектор частных домов.

Оглядывается. Тот идет следом.

Она не хотела даже двигаться, а уж заставить ее бежать казалось делом невозможным. Удивительной была слишком твердая отдача удара, который приходился в мягкое место бедра. А когда она все-таки побежала, грузно и неуклюже, то ставила ноги так нелепо, удерживая на них свое тучное круглое тело, что казалось, и правда может «переломаться».

План сработал: вскоре из нее полилось. Лепешки шлепались об асфальт и разлетались вокруг. Чтобы не поскользнуться, приходилось бежать сбоку, а то и перепрыгивать. Дорога шла под уклон, и в какой-то момент корова так разогналась, что стала отрываться от преследователей. Бежать в кирзовых сапогах было неудобно, они едва не слетали. «Заворачивай ее!» – кричал он сквозь смех. Сын – шустрый и тонконогий – смог догнать ее, спугнуть на обочину, в поле, где она быстро потеряла прыть. Было и смешно, и радостно, и хорошо. Это был по-настоящему счастливый момент жизни.

Впереди, вдалеке, появляются огни встречного автомобиля, поворачивающего с проспекта. Автомобиль не спеша проезжает под дальним фонарем. Минует поворот во дворы Новых домов. Проезжает мимо Сурена и кратко сигналит. В ответ Сурен поднимает руку в приветствии, и только теперь – по кузову – узнает знакомого пожарника Толю. Давно работал Сурен в пожарной части. Сейчас даже не вспомнить, работали ли они вместе с Толей или просто вместе выпивали несколько раз в той самой части в компании общих друзей. Сурен помнил, что у Толи не было фаланги пальца и шутку на этот счет: «У трудовика в школе не было двух пальцев, но были две смешные истории».

Почему он вспомнил про корову? Ах да – незнакомец с фонариком. Оглядывается – никого. Свернул к Новым домам?

На обратном пути в сарай, после того как корова облегчилась, им повстречался местный житель. В темноте они сначала не узнали друг друга, но по поселковому порядку поздоровались за руку. Тот спросил, кто такие, куда корову гоните. Получив ответ и узнав соседа, стал извиняться, мол, поймите правильно. В ответ Сурен его поблагодарил и похвалил.

Бесконечный пеший путь домой продолжается мимо одноэтажного здания банка, с большими зарешеченными окнами. Вправо уходит улица 50 лет ВЛКСМ, с двухэтажным частным долгостроем на углу (дом учительницы математики). Сразу за его забором начинается «короткий путь» – ведущая в центр поселка тропинка. На нее Сурен и сворачивает, доставая телефон с фонариком.

Оторвавшись от асфальта, тропинка тут же упирается в Л-образную опору линии электропередачи. Одним ответвлением она ныряет ей между ног, другим (суеверным) обходит стороной. Потом вновь сливается воедино и далее несколько метров тянется параллельно улице Старикова, мимо скелета нерожденного одноэтажного здания, подпирающего небо дюжиной бетонных столбов, в ночи напоминающих перевернутого вверх ногами жука. Это могла бы быть прекрасная отвратительная копия разрушенного храма Юпитера, с его несгибаемыми колоннами и рассыпанными поблизости каменными фрагментами, если бы жизнь имела хоть толику сарказма.

Прыгая с кочки на кочку, тропинка огибает «храм Юпитера» и устремляется вниз по склону через пустырь, пока ее бег не прерывает неглубокая и неширокая дождевая канава, прижавшаяся к несбалансированной, как клюшка, улице. Здесь тропинка теряется и находится несколькими метрами ниже с обратной стороны. Тут она начинает свой вольный бег в полную силу, скользя через изогнутую, как дно ложки, лужайку, опасно минуя угол здания электрической подстанции, оставляя с правой стороны пустырь в несколько соток, с одиноко растущим у его края молодым орешником, сейчас, мартовской ночью, торчащим из земли инородно и безжизненно. За пустырем начинается заветренная парковка, прилегающая к заднему фасаду Дома быта, половина помещений которого давно пустуют.

Сразу за Домом быта располагается центр поселка, с фонарями и фонариками, перекрестком (без светофора), вывесками продуктовых магазинчиков. Одна из стоящих строем вдоль проспекта елей (крайняя, у автобусной остановки, у парковки бывшего универмага) до сих пор украшена остатками новогодних украшений, как придорожный куст в мусорных фантиках. Опыт прошлых лет практически гарантирует ей достоять в этих ошметках праздника до следующего Нового года.

Сопровождаемый своей неплотной тенью, любопытно тянущейся по сторонам, Сурен по диагонали идет через перекресток. Плюет в тень и попадает. Осторожно оглядывается по сторонам – никого, мертвая тишина.

Сразу за проспектом стоит его дом. Вечный вопрос, как подойти к подъезду: спуститься ниже и пройти вдоль двора или пойти параллельно дому по аллее Ветеранов между статуй двух львов, а потом спуститься по аллее прямо к подъезду. Расстояние одинаковое, но каждый раз выбор как будто зависит от настроения.

Идет ко львам. Они даже не симметричные, а одинаковые, что делает их максимально фальшивыми и неуместными. Но сейчас, наверно, стало лучше, чем раньше, когда на этом месте стоял крытый базарчик, на котором в любую погоду бабки торговали семечками и иногда местные фермеры торговали молочными продуктами и свежим мясом. Переделали тут все буквально пару лет назад.

В доме напротив, на балконе, курит женщина. Далеко впереди, у отделения МВД, автомобиль с включенными фарами. Полгода назад там застрелили полицейского. Убийца прятался в кроне елок, плотной, как женская юбка. Его так и не поймали, но после этого елки оголили на два метра над землей.

Поворачивает направо. Семь ступеней вниз. Двор темный и грязный. Газоны заезжены колесами припаркованных автомобилей. На этом месте, ровно под своим балконом, он и сам часто парковался, но два года назад перестал, после того как машину дважды пытались то ли угнать, то ограбить. Красть в ней нечего (нет даже магнитофона), а угнать было невозможно, потому что стоял замок на педали. Собственно, после второго случая, когда старший сын ночью выскочил и стал избивать грабителей, а Сурен увидел это из окна и побежал ему на помощь… После второго случая и перестал оставлять машину на ночь.

Из грязи – в гравий, насыпанный соседом по случаю свадьбы дочери. Цель была победить вечные лужи, которые не всегда успевали просохнуть даже в летние дни. В результате гравий так смешался с грязью и мелкие камни так разнеслись по округе, что двор стал похож на строительную площадку. Ночь к лицу этому двору. Гравий скрипит под ногами, как песок на зубах.

Подъезд. Из подвала тянет сыростью и теплом. Узкие лестничные пролеты на первом этаже скупо освещены меченной краской лампочкой. Хватаясь левой рукой за перила и придавая инерцию свободной правой рукой, он буквально влетает на каждую из следующих девятиступенчатых лестниц. Поворот, перехват руки, на вдохе – ух! – второй этаж. Здесь и на третьем этаже света, как правило, не бывает. Проблема не в том, что соседям жалко лампочек, а в проводке. Несколько лет некому вызвать электрика. Последний пролет. Перехват руки, на вдохе, с шагом через две ступеньки, – раз, два, три. Выдох. Четвертый этаж. Квартира номер двадцать девять. Достает связку ключей, отделяет тот, что от квартиры, как можно тише вставляет его в личинку и проворачивает. Два оборота. Жена всегда закрывает на два оборота, думая, что так безопасней.

Глава 2. Ночь

Осторожно открыть дверь и впустить в квартиру дохлый свет 20-ваттной подъездной лампочки занимает не больше пяти секунд, но этого достаточно, чтобы Кики, в какой бы поздний час он ни пришел и в какой бы комнате та до этого ни находилась, непостижимым образом успела добежать до кресла, вскочить на него, поставив передние лапы на коричневый лакированный подлокотник, и быть готовой ко встрече. Он много раз думал о том, что такое возможно, только если она начинает бежать прежде, чем он вставляет ключ в замок. Например, слышит шаги в подъезде (неужели узнает?) или звон связки ключей (в этом случае у нее есть дополнительные пара секунд). Так или иначе, но по ночам Кики встречает его всегда.

Вот и сейчас Сурен открывает дверь, а она уже на месте, щурит спросонья глаза.

Он тихо закрывает за собой дверь. Включает свет. По квартире разлит запах еды – главный компонент уюта. Дверь в зал открыта, в темной глубине комнаты в стекле часов блестит отраженный свет. Оттуда же слышно глубокое дыхание жены.

Кладет связку ключей на столик, под зеркало, придерживая пальцами, чтобы не звенели. Бросает взгляд на свое отражение и вдруг замирает. Показалось, что увидел другого человека. Померещилось, что их движения – с тем, в отражении, – были не синхронны: он поднял глаза снизу вверх, а тот повел слева направо.

Это усталость. Вздыхает. Максимально широко себе улыбается, так, что усы растягиваются, как меха гармошки, а по краям глаз прорезаются десятки мелких морщин. Отпускает улыбку. Делает максимально безучастное выражение. Смотрит на себя.

Что-то незнакомое появилось во внешнем виде. Как будто бы сейчас видит себя впервые за долгое время. Наклоняется ближе, присматривается. И седина в усах, и эти морщины – каждый день видит их по нескольку раз. Но все-таки появилось что-то чужое. Лицо стало слишком… старым, что ли. Нет, не то слово. Оно как-то потяжелело.

Отклоняется назад. Делает полоборота в одну и другую стороны, ловя свет под разным углом. Гладит себя по щекам, и тактильные чувства пальцев совпадают с видимым в зеркале прикосновением.

Кики едва слышно мяукает. Точнее, издает скрипучий звук, как старая дверца шкафчика (она так и не научилась мяукать): зевает своей маленькой звериной пастью.

Сурен отвлекается от отражения. Расстегивает куртку, снимает ее и вешает. Сгибает колено, расстегивает молнию на внутренней стороне ботинка. Сгибает второе колено, расстегивает вторую молнию. Цепляясь носком противоположной ноги за пятку, по очереди снимает оба ботинка, убирает их на полку. Расстегивает браслет часов и кладет их на тумбочку возле кресла. Под тумбочкой подбирает край провода и ставит телефон на зарядку. И только теперь берет ждущую его кошку под передние лапы и размашистым движением плюхает ее спиной на изгиб локтя, прижимает к себе. Кики тут же начинает урчать. Он выключает в коридоре свет и, касаясь локтем стены, проходит сквозь темноту на кухню, где опять включает свет.

На столе, поверх соломенной корзинки, тканевая салфетка – там должен быть нарезанный хлеб. Рядом блюдце с щепоткой мелко нарезанной зелени. Тут же пустая стеклянная салатница – подсказка жены, что в нее что-то можно положить. На плите казан, накрытый полотенцем. Пальцами свободной руки Сурен зажимает через полотенце ручку его крышки и приподнимает, стараясь не допустить загиба края, чтобы не испачкать полотенце или не замочить конденсатом. Внутри соус: в пузырчатом желтоватом бульоне смесь крупных картофельных кусочков и жирного мяса. Блюдо еще теплое, но приготовлено было больше часа назад. Следя за краями свисающего полотенца, он аккуратно возвращает крышку на место.

Без десяти полночь. Хочется и есть, и спать, но усталость такая, что не хочется ни накладывать в тарелку, ни идти в спальню. Садится на стул, облокачивается на край стола и начинает просто гладить кошку. Еженощный ритуал. Кики его ждала. Она требует ласки. Ее тело – сплошная эрогенная зона. Он ее гладит грубо, а ей только это и нужно. На каждое движение взрывается новой волной урчания, и стоит только остановиться, как она открывает глаза, скрипо-мяукает (продолжай!) и с силой трется вибриссами о ладони и пальцы.

Кики появилась в доме около четырех лет назад. Против их с женой воли ее принес старший сын. С лотком и запасом корма на ближайшую неделю. Она стала жертвой разбитых романтических отношений. Про таких можно сказать: кошка сложной судьбы. Сначала маленьким котенком была подобрана у помойки. Потом несколько месяцев наблюдала короткую историю любви хозяев. А после их расставания быстро стала неудобным сожителем холостяка.

Они с женой были против кошки и много раз об этом сыну говорили. Это было связано с давней историей про другую кошку – Мурку, которую, после того как она стала бесконтрольно гадить на мягкую мебель в квартире, на семейном совете было решено отнести к теще в сарай, где она в первый же день и пропала, а скорее просто погибла. Жена тогда (и теперь) сильно переживала по этому поводу. Долго корила себя. Это была настоящая семейная трагедия.

Сурен навсегда запомнил, как нес Мурку от автомобиля до сарая, как та орала натурально детским голосом, отчаянно пыталась вцепиться в него когтями, разодрав ему и свитер, и руки, как уже у ворот, которые были закрыты, потому что он пришел днем, а тесть с тещей там бывают утром и вечером, он смог взять ее за грудную клетку мордой от себя, передние лапы она беспомощно вытянула вперед, растопырив когти, а задними все пыталась зацепиться за его рукава, как он размахнулся и просто перебросил ее через ворота, и она летела, безнадежно цепляясь за небо. Услышал, как Мурка упала с той стороны, и быстро пошел прочь, чтобы не увязалась следом, потому что могла вылезти в щель под воротами.

Мурка, как и Кики, была подобрана на улице – но жила исключительно домашней жизнью. Так совпало, что и порода у них была одна – европейская короткошерстная. По крайней мере, цвет был такой. Но мордочка у Мурки была светлей, и характер более ласковый. Про нее в семье стараются не вспоминать, но каждый раз, когда это случается, жена обязательно скажет: «Я себе этого никогда не прощу».

Наконец Кики насыщается лаской и спрыгивает с рук. Сурен поднимается и идет по коридору к кладовке в дальнем углу, где вдоль стены стоит разложенная гладильная доска, которую он использует в качестве вешалки. Прямо напротив двери в зал, у шкафа с большим зеркалом, перед которым жена обычно красится, скрипучая половица. Ее никак не обойти, потому что проход ограничен креслом. Сурен знает про неотвратимость ее стекольного хруста, но каждый раз пытается его избежать. И в этот раз, проходя мимо, замедляет шаг, пытается ногу ставить мягко, без резкого нажима. Но половица работает безотказно. Однако этот скрип, несмотря на его резкость, даже в такой тихий час уже давно стал таким же естественным, как громкий ход секундной стрелки часов в зале. Слух его фиксирует, но мозг игнорирует. Сурен прислушивается к дыханию жены – нет, не разбудил.

Свет не включает – хватает того, что добивает из кухни. Снимает свитер, футболку, брюки. Брюки с наглаженными на века стрелками вешает особенно аккуратно, чтобы не перевернуть карманы, потому что в правом хранит деньги. Надевает футболку и трико (бирка неудачно срезана под самый корешок, поэтому долго ищет перед).

Через скрипучую половицу возвращается к свету, заходит ванную. Золотой перстень кладет на край раковины. Долго и тщательно намыливает руки, потом так же долго их моет. Поднимает взгляд на свое отражение. Лицо действительно как будто чужое, но неясно, что изменилось. И главное – когда. Когда в последний раз он смотрел на себя оценивающе? Может, утром, когда брился? Или пару недель назад в парикмахерской? Может, никогда?

Несколько раз набирает полные ладони воды и плещет на лицо. Тщательно умывается. Снова поднимает на себя глаза. Прежняя гордость – пышные усы – обтрепались, как старая щетка для обуви. Поредели и побелели. Волос стал грубым и непослушным. Гладит усы привычным жестом – большим и указательным пальцами – и всё не то.

Возвращается на кухню. Первым делом накладывает соус. Он еще теплый, поэтому решает не подогревать. Добавляет добрую щепотку зелени. Открывает холодильник, на переднем крае стоит банка квашеной капусты. Достает ее, холодную. Снимает тугую пластиковую крышку. Втыкает в капусту вилку и кладет, сколько зацепилось, в салатницу. Убирает банку обратно. С нижней полки дверцы достает початую бутылку водки. Достает из шкафчика над столешницей зажатую пачками макарон ребристую рюмку, на короткой тонкой ножке, стойкую, как оловянный солдатик. Рюмка из тех, что давно осталась одна на белом свете, но ввиду своей оригинальности в ровный строй новобранцев не попала, и все же, пользуясь положением старослужащего, особенно любима и часто используема. И живет здесь – на кухне, на передовой. А не как остальные – в серванте в зале.

Рюмка пятидесятиграммовая. Наливает ее до краев, стоя, держа бутылку на вытянутой руке. Берет двумя пальцами (мизинец в сторону) и с удовольствием выливает содержимое в себя. Медленно, через рот, выдыхает. По груди разливается тепло. Вкуса спирта во рту почти нет – залил так, что язык не намочил. Наливает вторую. Берет, опрокидывает, выдыхает. В этот раз горькая, но опять не закусывает – для усиления вкуса. Ополаскивает рюмку, убирает к макаронам. Убирает и бутылку.

Принимается за соус. На голодный желудок, да еще после горькой водки это просто пища богов. Добавляет молотый перец. Кусает хлеб. Пробует квашеную капусту. Снова подносит ложку соуса. Делает так, чтобы во рту одновременно были и картошка, и мясо, и хлеб, и капуста. Капуста, хлеб, соус. Соус, хлеб, капуста.

Утолив первый голодный позыв, успокаивается. Обращает внимание на Кики. Она по обыкновению села у миски спиной к хозяйскому столу. Всем своим видом, какой-то придавленностью и согбенностью, в том числе прижатыми ушами, она изображает из себя несчастную и обездоленную. Актриса!

«М-м-м», – мычит ей Сурен.

Кики поворачивает голову, заглядывает ему в глаза и, прищурившись, открывает пасть. Это была попытка мяукнуть, но даже для «скрипа» ей не хватает давления в легких. И тут же, следом, выразительно зевает.

Сурен смеется.

– Тебя здесь не кормят, что ли?

Достает из шкафчика пакетик кошачьего корма, отрывает верхний край и выдавливает содержимое в миску. Приходится даже прерваться, чтобы оттолкнуть кошку в сторону, и затем выдавливает остальное. Кики набрасывается на еду.

Сурен вспоминает про зайца. Не мог тот не покалечиться. Скорей всего, в состоянии аффекта добежал до ближайшего куста и теперь лежит немощный, ждет смерти. Возможно, насильственной, ведь лисиц вдоль дороги полно. В этом году попробовать зайчатину, видимо, уже не удастся: весна началась, скоро в полях будет достаточно корма, чтобы не рисковать жизнью и не выбегать на дорогу.

Кстати, муж учительницы – как ее? Терещенко! – из соседнего подъезда – охотник ведь. Возможно, сейчас где-то в поле. Идет в ночи в тяжелых сапогах. С ружьем. Вглядывается в темноту. Прислушивается. Дует ветер. Холодно. Луна ни черта не светит.

Задумывается, видел ли он когда-нибудь соседа с ружьем. Нет, не видел. В охотничьем костюме – да. С ружьем – никогда. И собаки охотничьей у него нет. А как же тогда можно охотиться на зайца в марте, ведь нужна либо собака, либо следы на снегу. Интересно, охотятся ли на зайцев в это время года?

Последние кусочки капусты никак не удается зацепить вилкой. Он собирает их хлебным мякишем и отправляет его в рот. Облизывает пальцы.

Удивительное дело, думает Сурен, но ни разу в жизни не ходил на охоту. Как-то не пришлось. А ведь было бы замечательно упахаться на работе, а в выходные плюнуть на все и укатить с мужиками с ночевкой. Пойти по следу, ружья наперевес. Молчком, чтобы дичь не спугнуть. Присматриваясь, прислушиваясь. Даже не столько ради добычи поехать, и не ради стрельбы, а чтобы просто побыть наедине с природой. А потом, после охоты – плевать, удачной или неудачной – где-нибудь на перевале, у воды или на поляне в лесополосе развести костер, сесть к нему поближе, выпить-закусить и смотреть на небо, или на огонь, или на деревья. Все равно куда смотреть. Ни разу не был на охоте, а ведь это замечательное, должно быть, хобби. Кстати, Альбертыч (старый минводский таксист) тоже охотник. Завтра нужно будет обязательно с ним переговорить. Без ружья пошел бы.

К этому моменту Сурен заканчивает ужин. Наливает в стакан воду из чайника (кипяченая, чистая, невкусная) и выпивает. Ставит стакан в раковину. Собирает тарелки со стола и тоже складывает в раковину – жена завтра помоет.

Возвращается в ванную. Так устал, что и не пошел бы сейчас в душ, но знает, что если не освежиться, то можно остаться без сна. Лезет ногами в холодную ванну. Включает воду. Волос не мочит. Температуру постоянно поправляет, потому что каждые полминуты вода становится все горячей. А потом горячую выключает вовсе и ополаскивается ледяной. Тянется за полотенцем, предвкушает, как сейчас рухнет на холодную простыню и накроется едва весомым одеялом. Но еще зубы…

Выдавливает белую зубную пасту в мелких мятных точках на ровные, не то что его усы, щетинки зубной щетки. Чистит без излишней старательности. Чтобы прополоскать рот, набирает воду через руку, подставленную под кран, – привычка из детства. Такая же, как облизывать палец, чтобы перелистнуть страницу, или закусывать нижнюю губу при смехе, или держать в руке съеденную шахматную фигуру соперника, или отращивать длинные ногти на мизинцах. Как вчера помнит Сурен то холодное прикосновение щеки к ржавой уличной колонке во дворе школы, и воду настолько студеную, что ломило зубы, но необыкновенно вкусную.

Все это время он продолжает смотреть на себя незнакомого в зеркало то с одного ракурса, то с другого. Убирает на место щетку, возвращает на палец перстень. И вдруг обращает внимание на тот фрагмент кожи, что много лет живет под перстнем, без света и свежего воздуха, в золотом панцире. Она здесь удивительно нежная и белая, и из нее инородно торчат длинные неприятные шесть – семь! – черные волосков. Сравнивает с кожей на других пальцах, на других частях руки. Подносит к щеке. Сравнивает на глаз. Касается губой, и даже языком. Так странно.

Когда у него была такая нежная кожа? В двадцать? Вряд ли, в двадцать он вернулся из армии с раздавленными и огрубевшими руками механика-танкиста. Такая кожа была у него до армии. «Такой кожи, – трогает свое грубое обветренное лицо, – больше у тебя не будет никогда»…

Возвращает перстень на место и идет спать.

Сурен уже решил, что к жене не пойдет. Так повелось почти сразу после отъезда младшего сына, что если он возвращается ночью, когда она уже спит, то идет спать в детскую. Иначе и ее разбудит, и сам будет мучиться бессонницей, слушая ее дыхание и боясь лишний раз пошевелиться.

В полной темноте движется по квартире. Для ориентира касается левой рукой угла стены, затем дверной рамы. Через плотные занавески в зал едва сочится уличный свет. Правее окна – едко-красный индикатор телевизора. Дальше – шкаф, с неплотно прилегающей дверцей. К шкафу нужно проходить как можно ближе, потому что напротив него кресло, о ножку которого можно удариться. Скрипучая половица, гори она в огне. Правой рукой касается противоположной стены, делает несколько шагов, и рука проваливается в пустоту – это спальня (детская). Комната, едва наполненная пепельным светом улицы, припорошившим фрагменты мебели и пол. Здесь свежо, потому что форточка открыта. Подходит к ближайшей из двух кроватей, скидывает одежду на пол и ложится.

И только он успевает принять горизонтальное положение, только голова касается подушки, а прохладные ткани постельного белья обволакивают с женской нежностью, как по всему телу разливается сладостная нега, которая погружает в двоякое состояние: с одной стороны, это воздушная невесомость, возносящая в блаженный эмпирей, с другой – чудовищная тяжесть, лишающая малейшей возможности пошевелиться. Фантомными болями отзываются конечности, потерявшие связь с телом. Сурен жадно ловит каждое чувство, давая ему раскрыться в полном объеме, позволяя утащить себя в сон. В темном космосе закрытых глаз вспыхивают миллиарды фосфенов, рисуя бессмысленный цветной калейдоскоп. Узоры появляются хаотично, кружатся и петляют. То низвергаются в центр своего космоса, то извергаются из него. Зацепиться взглядом за эту карусель или хотя бы за ее фрагмент нет никакой возможности, но сама попытка вызывает легкое головокружение, и вот уже Сурену кажется, что он несется по спирали воронки, или по узкому туннелю, или кружится в центрифуге. Так продолжается снова и снова, пока он не начинает чувствовать перенапряжение в глазах и легкое кружение в голове. Не без усилий он открывает – едва ли не раздирает – глаза.

Если бы не край темного ковра, контрастно обрывающийся почти под самым потолком, и не плита такого же темного шифоньера, с могильной молчаливостью возвышающаяся над кроватью, то сизый потолок вполне мог бы сойти за фрагмент неба, в котором он только что левитировал. Пытается проморгаться, расслабить глазные яблоки, расслабить мышцы лица. Все вокруг по-прежнему вязкое и сонное. И он тут же предпринимает вторую попытку провалиться в темное никуда… на самое дно… в мягкий ил… в липкий сон…

Когда слоновой кости ворота Морфея наконец-то открываются перед Суреном, ему в ноги прыгает Кики, и ворота тут же захлопываются. Пытаясь отчаянно цепляться за мир потусторонний, Сурен продолжает неподвижно лежать, ровно дышать и ни о чем не думать. Но действительность неумолимо кристаллизуется в осязаемые детали. Он чувствует, как Кики осторожно ступает по одеялу, нащупывая удобное место, и ложится между ног. Через пару секунд звуковой вакуум ночи наполняется урчанием. Еще через мгновение Кики принимается цепляться когтями за одеяло. Сознание фокусируется на кошке все больше. Он чувствует ее сердцебиение. Чувствует, как она вдруг начинает тянуть одеяло все сильней и сильнее, пытаясь сорвать зацепку, а когда ей это удается – раздается легкий щелчок и одеяло опадает.

Чем более четким становится сознание, тем менее удобной становится принятая поза. В конце концов Сурен отталкивает Кики и переворачивается на бок. Еще через пару минут с глубоким вздохом признает, что с наскока прыгнуть в забытье не удалось. Это досадно, но предсказуемо, потому что он уже не первый месяц сожительствует с легкой формой бессонницы. И даже на Кики не сердится, потому что не уверен, что то состояние, из которого она его вызволила, было именно сном. Наоборот, он рад, что этой ночью Кики пришла спать к нему, потому что ее присутствие его успокаивает.

Лежит на левом боку в позе эмбриона. Руки под подушкой. Одеяло на плечах. Голенью чувствует Кики. Думает о том, что находится в идеальном состоянии, чтобы заснуть, – сытый и уставший. Однако сознание, как своевольного ребенка, никак не удается подчинить. Оно принимается в случайном порядке перебирать события дня и как-то их анализировать. Сурен гонит эти мысли прочь, старается следить за дыханием, чтобы забыться под гипнозом монотонности. Какое-то время у него получается сохранять контроль, но потом теряет концентрацию, и вот уже перед глазами предстает газовый котел, с которым завтра нужно разобраться, почему он тухнет. Возможно, как-то повредился обратный клапан, который сдерживает давление воздуха снаружи. Или засорилась дымоходная труба. Хоть бы не труба, чтобы не пришлось лезть на крышу. Стоп!

Делает глубокий вдох и опять пробует вернуться к дыханию. Проходит какое-то время, и он замечает любопытную вещь: вдох и выдох делаются не с одинаковой скоростью. Вдох взлетает к своему пику и тут же бросается вниз. Выдох же проваливается в пустоту, и проходит несколько заметных долей секунды, прежде чем он обернется вдохом. Этот маленький кусочек кожи спрятался от внешних неприятностей в золото и сегодня выглядит здоровым и молодым. Так богач может оградить себя от неблагоприятных воздействий и в свои пятьдесят выглядеть на сорок, а не на шестьдесят, и умереть в девяносто, а не в семьдесят. Сколько нужно иметь денег, чтобы свое тело сохранить в таком же состоянии, как кожа у этого баловня? Миллион в месяц? В день? Но у него нет семьи, нет судьбы, он безгрешен. Он несчастный затворник, обреченный… Стоп!

Вздыхает. Максимально расслабляет мышцы лица. Обращает внимание, что не заметил, когда Кики перестала урчать. Спрашивает свое тело, удобно ли ему лежать. Да, ему удобно. И воздух свеж. И время уже, наверное, около часа. Спать, спать, спать. Вновь принимается следить за дыханием. За этими качелями: вдох – выдох, вверх – вниз. Взлетел – упал. Поднялся – опустился. Заработал – потратил. Сегодня есть клиент – два дня нет. А двести километров на дорогу, хочешь не хочешь, оплати. Час туда – час обратно. Там слоняешься от рейса к рейсу, с утра до вечера, изо дня в день, из года в год. А в чем измерять результат? Из достижений только прожитые годы…

Через закрытые веки замечает свет. Открывает глаза – в углу дальней от окна части потолка хилый луч света трапециевидной формы медленно набирает форму. Это свет фар автомобиля, ползущего задними дворами к дому. Если прислушаться, то можно различить работу двигателя. Сначала свет тянется медленно, но достигнув середины комнаты (люстры), делает два резких прыжка: к окну и вправо – и исчезает. Сурен внимательно прислушивается. Звук двигателя плавно угасает: значит, во двор не повернул, а поехал дальше. Это либо автомобиль вневедомственной охраны, либо полиции. Если посигналит, то полиции, потому что проезд заканчивается воротами РОВД. Открытая парковка охраны находится чуть раньше. Слушает. Двигатель уже работает так тихо, что Сурен не уверен, слышит его или уже нет. Тишина затягивается. Значит – охрана. Но короткий сигнал все-таки раздается.

С грустью Сурен замечает, что сосредоточиться на дыхании вновь не получилось. Аккуратно, помня о Кики, переворачивается на живот. Подушку подминает под себя, ложась на нее грудью. Вспоминает, как лет десять назад, стоило ему только вернуться с работы, старший сын брал до утра автомобиль. А поскольку у автомобиля был уникальный сигнал («Крестный отец»), а возраст у сына был амбициозный (двадцать два года, только вернулся из армии), то он до полуночи слышал сигнал из разных концов поселка. Не ругал, относился с пониманием.

Раз прием с дыханием не получается, он переходит ко второму приему – мысленной реконструкции маршрутов. Иногда помогает. По крайней мере, это лучше, чем оставить мозг без присмотра, потому что в этом случае мозг будет себя истязать до рассвета. Маршруты по поселку «исходил» вдоль и поперек так, что они наскучили. Бывало, пробовал улицы Лермонтова, но из-за нелюбви к этому городу перестал. Прошлой ночью отключился на воспроизведении своей воинской части: казарма, танковый бокс… Много важных ее деталей потеряны безвозвратно. Например, так и не вспомнил, как выглядела столовая, как будто ее и не было.

Вдруг перед глазами видит лесной пейзаж. Мимо янтарных, в закатном свете, стволов лиственницы бежит утоптанная тропа. В нескольких десятках метров впереди она скрывается за большим каменным валуном, лежащим на краю склона. Еще дальше, в низине, в полукилометре от точки обзора, поднимается густая стена таких же острых лиственниц, покрывающих следующую сопку, с проплешиной на левом боку. Эта тропа есть часть секретного маршрута к месту их браконьерского промысла. Одно мимолетное воспоминание о тех школьных лиходействах, и Сурен явственно слышит и шум ледяной речки, и обоняет пропахший рыбой мешок, и чувствует его тяжесть и текстуру, и вновь ощущает то бесконечно счастливое состояние жадно пьющего каждый день жизни мальчишки.

Поворачивает голову направо. Поудобней устраивается на подушке. Он готов добровольно утонуть в каждой детали того благословенного времени. Начнет прямо от реки, от поляны, на которой еще дымится кострище, обложенное почерневшими от сажи камнями. Их несколько человек: он, братья, соседские мальчишки. Каждый из них поднимает по два неполных мешка, связанные между собой тряпками и перекинутые через шею, и отправляются в путь. Сначала крутой подъем от реки. Берег здесь более-менее утоптан, прочные части дерна выступают заменой ступенек. Если оступиться, то нога поедет, поэтому идут след в след. Поднявшись наверх, нужно все время следовать на запад. Перед глазами проплывают виды возвышающихся в отдалении сопок, которые служат ориентиром движения. Некоторые из них и сами становятся частью маршрута, потому что их приходится обходить то справа, то слева. Сурен помнит каждое поваленное дерево, каждый куст, за которым мерещился медведь, каждую поляну, на которой они делали привалы, каждый родник.

Этот маршрут выведет на тропу грибников не раньше чем через десять километров, но до нее еще нужно добраться. По пересеченной местности, под грузом негабаритной ноши и с отекшими плечами, они добираются до тропы уже ближе к закату, уставшие и изможденные настолько, что не остается сил на разговоры. Впереди еще несколько километров, в том числе тот крутой подъем, с вершины которого угрожающе нависает каменный валун. Сколько мальчишек мечтало столкнуть его вниз! Тропа узкая. Идут друг за другом. Сурен видит ноги впереди идущего. Не разглядеть, как ни старайся, во что он обут. Мешки бьются о колени и время от времени вынуждают оступиться. Сильно пахнет рыбой. Пару дней от этого запаха не отмыться. Мешки сырые: чем дольше несешь, тем они тяжелее, а чем ближе к вечеру, тем они холодней.

…И тот бег он помнит. Беспомощность, с которой пытался на четвереньках карабкаться по песчаному склону, где ноги увязали по щиколотку. Песок был холодным и каменистым, полным веток и сосновых иголок. Он осыпался тем сильней, чем быстрей ты старался по нему бежать. Но силы и так были на исходе, поэтому к спринту Сурен был не готов. Не способный оторваться, беспомощный и пойманный с поличным, он повалился на песок и горько заплакал.

Глава 3. Утро

Несвязный и неконкретный, пустой и бессмысленный утренний сон тает незаметно, как испарина на стекле.

Сурен лежит с закрытыми глазами и постепенно осознает, что уже какое-то время не спит, а слушает звуки, доносящиеся извне комнаты. Сначала это был приглушенный шум воды из ванной, прерываемый стуками предметов о раковину. Потом манипуляции с очисткой кошачьего туалета. Теперь периодические вскрики недовольной половицы. О смысле некоторых действий жены догадывается по дополнительным звукам: стук дверцы шкафа в зале – убирает постельное белье, шум крана на кухне и удар по плите – ставит чайник.

Сурен переворачивается на спину и смотрит вверх: на стену шифоньера, на потолок, на то место, где по ночам ползают чужие лучи света.

Жене на работу к восьми. Сейчас (судя по ее действиям) начало восьмого. Чтобы в Минводах быть в одиннадцать, из дома нужно выйти в девять тридцать. В запасе есть около двух часов. Пора вставать, потому что они с женой всегда завтракают вместе. Но даже если бы не завтрак, сна уже все равно не видать.

Вероятность очередного «пустого рейса» (четвертого или пятого по счету?) демотивирует настолько, что Сурен чувствует себя разбитым, едва проснувшись.

С другой стороны, перспектива остаться в четырех стенах на суточное растерзание самоедству еще хуже.

И вдруг вспоминает про газовый котел. Ну, конечно! Вчера звонил старший сын и спрашивал, из-за чего может гаснуть пламя. Сурен обещал завтра, то есть сегодня, заехать и посмотреть. Но план-то более хитрый. До них с женой дошли слухи, что у сына начались новые отношения, но от прямых вопросов он уклоняется. А тут такая возможность увидеть все своими глазами. От этих мыслей Сурен ободряется, скидывает одеяло и быстро одевается.

Галина стоит в коридоре у зеркала, подняв подбородок, прикрыв глаза – красит ресницы. Рядом с ней, удивленно разведя рукава («Ничего себе!»), на плечиках висит медицинский халат. В позе сфинкса на кресле бдит Кики.

– Доброе утро, – не отвлекаясь от зеркала, говорит Галина.

– Доброе… если оно доброе.

Когда Сурен проходит мимо жены, у него мелькает мысль шлепнуть ее по мягкому месту, но не решается, понимая ювелирность дела, которым она занята. Успевает глянуть в зеркало. Маленькой щеточкой она поддевает ресницы и вытягивает их вверх.

Раздавив нервную половицу, он выдает фразу из кинофильма, ставшую семейной шуткой: «Мамаш, а ты ей бровь-то замажь» – и закрывается в ванной. Через время выходит, спрашивает у Галины, чем она будет завтракать, и идет на кухню. В холодильнике ему приходится проверить содержимое нескольких пиал, накрытых блюдцами, прежде чем найти нужное – салат со свеклой и зернами граната. Раскладывает его на две тарелки и убирает пустую пиалу в раковину.

Далее достает сыр, масло и хлеб. Принимается нарезать хлеб, но тут же прерывается, пробует лезвие, так и есть – затупилось. Достает второй нож. Пробует пальцем, прикладывается к ждущей на плахе булке. Ненамного лучше. Решает позже наточить.

Делает бутерброды. Сторона масляного брикета оказывается короче длины хлебных ломтиков, поэтому кладет по два отрезка масла с нахлестом. Нарезает треугольный кусок сыра. Досадует, что с одной стороны бутерброда сыра получается больше, чем с другой.

Разливает кипяток по кружкам, следом добавляет заварку. Из отдельного блюдца, с крышечкой в виде сосновой шишки, достает дольки лимона к чаю, заранее нарезанные и посыпанные сахаром. Лимон тонкокорый, должен быть кислым.

– Все готово.

Галина приходит не сразу. Заканчивает свои дела, выключает свет, раздавливает половицу. В это время Сурен стоит у окна, опершись на подоконник, и смотрит на унылое туманное утро 14 марта 2008 года. Голый вид на коробку впереди стоящего дома по-прежнему кажется чуждым, хотя ряд тополей, ранее мешавших этой оптической стерильности, был срублен еще несколько лет назад. В некоторых окнах горит свет. В одном из них видно женщину у кухонной плиты. Вдоль безлюдной аллеи стоит неплотный ряд лысых пеньков, пустивших из висков отростки. На фоне общей серости только и выделяются что желтые окна напротив да зеленая крыша недостроенной бетонной коробки внизу, которая должна была стать магазином, а стала памятником взяточничества главы администрации.

Когда Галина нервничает, ее движения суетливы. Как сейчас: она быстро заходит на кухню, поправляет занавеску, садится на стул, подвигает к себе тарелку, отодвигает чашку чая, желает приятного аппетита, берет хлеб, откусывает, берет вилку (слишком близко к зубцам) и принимается за салат.

Сурен отмечает ее настроение, но продолжает молчать. Его томит вчерашний неудачный день, и сейчас он собирается с духом, чтобы об этом заявить. Очевидно, что Галина обо всем догадывается, потому что еще при выходе из спальни он промахнулся с интонацией. Повисшее молчание сейчас более чем красноречиво.

Он пробует салат. Вкус ингредиентов так смешался, что кроме гранатовых ядер одно от другого не отличить. Кусает хлеб. Выдохшийся, позавчерашний. Пережевывает. На выдохе:

– Ну что, мать: «мы вместе со звездами медленно па-адаем, па-адаем вниз». – Тянет мимо нот, лопаются «п» на губах.

Не прерывая движения, Галина доносит вилку до рта, жует. Теперь она делает это слишком медленно (злится), оттого еще больше раздражает Сурена.

– Вчера не заработал – сегодня заработаешь.

Двадцати пяти лет семейной жизни достаточно, чтобы читать друг друга без слов. Сурен слышит тон и интонацию ее голоса, видит, как она отрывает кусочек хлеба и подносит его к губам, как она держит спину, как моргает. Ему все ясно. Ему так же все ясно про свои движения и слова, которые, он это прекрасно понимает, Галина читает не хуже его. Они оба знают, что этот разговор в том или ином виде должен случиться, как утренний ритуал. Его нужно просто исполнить. В одно действие, без антракта. И дальше утро войдет в свою колею.

– Да, но только и позавчера, и позапозавчера, и уже всю неделю катаюсь, а результат – дырка от бублика, – даже вилку кладет, чтобы большим и указательным пальцами изобразить тот самый бублик.

Галина продолжает молчать. Выдерживает паузу в надежде, что Сурен сам ее прервет. Но и он молчит.

– И что ты предлагаешь? Не работать? Останься дома, отдохни день-другой, – наконец спокойно говорит она.

Он глубоко вздыхает. Продолжает жевать, держа в одной руке вилку, в другой хлеб. Обращает внимание на Кики, которая входит на кухню, след в след ставя лапы. Сытая, поэтому движения плавны. Глаза прикрыты, хвост опущен. Пришла за компанию.

– Что тут предложишь? – Он возвращает взгляд в тарелку. Помогает хлебом собрать салат на вилку. Мелко кивает, как бы демонстрируя глубину проблемы и собственную беспомощность перед ней. Говорит: – Если так пойдет и дальше, то скоро зубы на полку положим.

– Ой, только давай мы пока не будем от голоду умирать. – Голос Галины становится тверже. – Слава богу, ты не один работаешь в этом доме. Слава богу, у нас есть взрослые дети. Давай мы еще поживем немного, хорошо?

– Боюсь, что с твоей зарплатой мы долго не протянем.

Галина работает фельдшером на скорой помощи и получает пенсию. Они не раз поднимали разговоры о перспективах жизни на эти деньги. Удивительна трансформация, которая произошла в отношении этих доходов со временем. Если раньше Сурен мог такое говорить только с пренебрежением и ухмылкой, то теперь еще неизвестно, кто больше зарабатывает, ведь расходы работа Сурена тоже несет большие – бензин, ремонт, расходники… И все это они тоже не раз обсуждали.

Повисает еще одна пауза. Неловкая, в первую очередь для Сурена. Он бросает на жену осторожный взгляд. У нее восковое лицо с улыбкой Моны Лизы, что говорит о ее предельной концентрации. Ничто не может так вывести его из равновесия, как ее снисходительная улыбка. Пауза становится кричащей. Сурен сдается и меняет тему разговора:

– Сережка звонил?

Галине нужно время, чтобы переключиться. Она утвердительно кивает, делает глоток чая и только после этого говорит:

– Звонил. Вечером. Из общежития. Сказал, все хорошо. Учеба в порядке. Работой доволен.

– Не понимаю, какая может быть работа, когда ты учишься? – с облегчением Сурен цепляется за новую тему разговора.

Галина берет бутерброд и кусает его за «сырную» сторону.

– Что это за учеба такая? – продолжает он. – Не хватало еще, чтобы его отчислили.

– Говорит, на четвертом курсе можно. Все так работают. Университет поощряет.

Сурен качает головой. Он и сам обсуждал это с сыном. Пытался убедить его сосредоточиться на учебе, потому что второго шанса попасть на «бюджет» не будет. Сын с ним спорил.

– Ну, слушай, – говорит Галина, – у него голова есть на плечах. Думаю, он знает, что делает.

– Да кто бы спорил. Просто это как-то… – Сурен пытается подобрать правильное слово. «Глупо»? «Странно»? Все не то. Не может он дать сыну в этой ситуации совет. Только и остается, что полагаться на здравомыслие сына.

Так и не сумев закончить фразу, он переходит ко второму сыну – старшему:

– Стас звонил?

– Нет.

Сурен отпивает горячий чай, обжигается, с усилием глотает. Говорит:

– Мне звонил. Котел в доме стал тухнуть. Просил посмотреть. Сегодня заеду к нему, – примеряется к бутерброду, кусает со стороны горбушки, на которую приходится острый клин сыра. – Посмотрю. Либо клапан, либо труба поехала. Может, забилась. – Пауза. – Ну и посмотрю, что там к чему.

– Не сказал, когда заехать? Ты без него будешь смотреть?

Сурен понимает, к чему она клонит. Он своей паузой ее к этому и подталкивал. Это то, что волнует их обоих.

– Нет, просто спросил, в чем может быть проблема, а потом говорит: будет время, заедь, посмотри. Если сегодня с одиннадцатичасового не возьму, то сразу к нему. Он на работе будет, как я понял. – Кусает, запивает. – Так что секретов он там не хранит.

– На кухню зайди, в холодильник загляни. Он же не готовит совсем. Если там живет девушка – это будет понятно.

– Это если он там ночует.

– Получается, что вчера ночевал, раз заметил, что котел тухнет? Если он там не живет, это будет понятно.

Галина доедает бутерброд, берет обеими руками кружку, упирается локтями в стол и не спеша, с видимым удовольствием пьет чай.

– Я все равно не понимаю, что это за тайны. Ну, есть у тебя кто-то, скажи об этом, что за секрет-то такой от родителей? – возмущается Сурен.

Молчит Галина. Смотрит в чашку, дует на горячее, на плавающую половинку лимона, осторожно прикладывается к краешку губами.

Сурен вдруг вспоминает про зайца.

– Представляешь, – говорит, – вчера зайца сбил, не доезжая до Водораздельного. Прям почувствовал, как он ударился о днище. Вышел, начал искать и не нашел.

– Ночью?

– Ну да. Ходил с фонариком туда-сюда вдоль обочины, не нашел. Ему-то и спрятаться там негде было. Кругом пусто. Удрал засранец.

– И слава богу. Пусть себе живет на здоровье.

– От волка бежал, на медведя напал. Судьбу не перехитрить. Значит, не суждено было под колесами погибнуть.

Галина делает последний глоток. Достает ложечкой лимон, берет его пальцами за капающий край и впивается в кислую – до зажмуренных глаз и морщин на переносице – цитрусовую плоть. Сурен видит это и отворачивается. Жена всегда это делает некрасиво. Слишком некрасиво для человека, который любит лимоны. Ему не нравится это со времен ее первой беременности, когда она закрывалась на кухне, обливалась слезами, но ела лимоны килограммами. Его раздражали и ее слезы, и ее искаженное лицо, и маниакальная потребность в лимонах.

Лоскут цедры падает на дно тарелки. Галина встает из-за стола и собирает посуду. У Сурена остается лишь то, что он держит в руках, – кружка и бутерброд. Она начинает мыть посуду.

– Знаешь, о чем я вчера подумал? – говорит Сурен, перебивая шум воды. – Я подумал сходить на охоту.

– Не смеши меня, – без намека на иронию отвечает Галина.

Он оборачивается:

– Я серьезно. Вчера почувствовал острое желание пойти в лес с ночевкой. С костром, спальным мешком… Просто пойти на природу с мужиками.

– А охота здесь при чем? Кого стрелять собрался?

– Есть в аэропорту у нас старый таксист, охотник, вроде нашего соседа…

– Может, мы тебе фоторужье купим?

– …я думаю с ним поговорить, чтобы он в следующий раз взял меня с собой. Без ружья пошел бы, клянусь. Просто ради того, чтобы побыть на природе, отдохнуть от дороги, от машины… – Он вдруг слышит вздохи и поднимает взгляд на жену. Она стоит спиной к нему, но по содроганью плеч и закинутой голове понимает: смеется.

– Что смешного?

– А-ха-ха! – Галина начинает смеяться в голос. – Давай мы тебе фоторужье купим, как у Шарика в мультике, будешь на голубей с балкона охотиться. Ха-ха-ха!

Чувство юмора Галины – это особенная черта ее характера. Если бы однажды Сурену пришлось дать жене словесный портрет, то он бы отдельно подчеркнул ее способность легко, по щелчку пальцев, рассмеяться до слез. Внутри ее как будто срабатывает спусковой крючок, и она тут же до краев наполняется смехом и исторгает его из себя, пока тот не выйдет без остатка.

Так было всегда, даже тридцать лет назад, когда они только познакомились. Ее смех обезоруживал самодовольного городского модника, пытавшегося щеголять перед сельской девчонкой, гостившей у тетки. У него брюки клеш, волосы до плеч, пальцы за ремень, очки «авиаторы». Его манеры, которые одних смущали, других привлекали, Галиной либо игнорировались, либо вызывали легкий, звенящий смех. А ее улыбка! А глаза! Ее свежесть и воздушность без особых усилий подавили в нем волю к сопротивлению, и каждые выходные он мчался те самые ненавистные ныне сто километров, только в другую сторону – из Лермонтова в Кавказский.

Были разные стадии принятия ее смеха. В начале отношений он очаровывал звоном сладкоголосой сирены, влекущей броситься в омут с головой, лишь бы только коснуться спелых губ – источника лазоревой песни.

Потом, в первые годы после свадьбы, ее смех стал раздражать. Как тогда, на картофельном поле, когда она предложила ему залезть в мешок, чтобы все завидовали, какой богатый урожай они собрали. Он злился и грубил в ответ. Увы, но из-за его комплексов проливались девичьи слезы. Было такое. Было.

Потом наступила фаза смирения, когда Сурен стал видеть в смехе жены часть ее характера, относился с пониманием, но больше безразлично, хотя много раз отмечал, что и ее чувство юмора, и манера смеяться окружающими воспринимались радушно. Галина всегда была душой компании и едва ли не источником хорошего настроения на любом празднике. Тогда же к Сурену стало приходить понимание, что его отношение к юмору жены испорчено исключительно субъективным обстоятельством – кризисом супружеской жизни.

В последние годы ее смех вновь, как в самом начале, стал вызывать умиление. Наступила фаза принятия, которое касалось не только деталей характера жены, но и себя со всеми своими недостатками, своего места в жизни, упущенных возможностей и, наверно, даже предсказуемого будущего.

Сейчас, глядя на смеющуюся жену, поддевшую его сравнением с Шариком, он и сердит, и нежен, но чем дальше, тем больше нежен, поэтому вскоре не выдерживает, встает и обнимает ее сзади, и целует в шею. Она отталкивает локтем («Перестань») и продолжает смеяться. Он делает вторую попытку. Прижимает силой, целует в шею и волосы, но вновь уступает ее слабой попытке освободиться. Возвращается на стул, закидывает ногу на ногу, хватается за кружку. А Галина уже выдохлась, успокоилась, стучит посудой, шумит водой. Через некоторое время оглядывается на него, ждущего внимания, машет головой, мол, насмешил так насмешил.

Но Сурен возвращается к разговору. Шутки шутками, но решение о походе принято, поэтому он старается говорить максимально спокойным голосом. Она перебивает:

– Сурик, – так называют его близкие, – ну какая охота?! Я тебя умоляю. Чтобы ты пошел куда-то с ночевкой, этого просто не может быть.

– Да почему нет?! – восклицает он.

И дальше разговор поворачивает в неприятную для него сторону: Галина готова спорить, что дальше слов эта затея не пойдет, потому что он «слишком трудный на подъем».

– Я против, что ли? Ради бога – иди, – говорит она, вытирая руки о полотенце.

Сурен предпринимает очередную попытку объяснить суть своей идеи, цель похода, план, но какие могут быть аргументы против ее «посмотрим». Она складывает полотенце, вешает его на ручку духовки и уходит в ванную. Разговор обрывается едва ли не на полуслове.

Задела самолюбие. Посмотрим? Посмотрим!

Сурен убирает кружку в раковину и перемещается в коридор на кресло – его традиционное место проводов жены на работу. Упрек в том, что он трудный на подъем, из уст жены звучит не в первый раз. Самое неприятное, что все прошлые разы она оказывалась права…

«Чертова колея рутины так глубока, что выбраться из нее непросто, но в этот раз все будет по-другому. Пойду на принцип. Не дам ей повода так ухмыляться впредь».

Сидит в кресле, неосознанно кусает усы, помогая фалангой пальца прижимать волоски к губе – всегда так делает, когда нервничает. Время от времени волос отрывается, и тогда он сдувает его в пустоту.

Вскоре Галина выходит из ванной и направляется к шкафу. Снимает фартук и вешает его на крючок. Надевает медицинский халат и застегивает его на пуговицы, поглядывая на себя в зеркало. Пальцы быстро бегут сверху вниз, совершая манипуляции без единой осечки.

– Вчера Яшка Масляков умер, – говорит она. – Сердечный приступ.

– Однорукий, что ли?

– Да.

Несколько лет назад Сурен мельком видел его, когда проезжал мимо. Тот выглядел как типичный алкоголик. А когда-то – Сурен только переехал в Кавказский и они вместе работали на стройке – Яшка был высокий, статный и красивый парень, избалованный девичьим вниманием. Тогда у него еще было две руки. Он играл на гитаре, громко пел, много пил и носил восхитительные ухоженные усы-подкову.

Галина продолжает оглядывать себя со стороны: засовывает руки в передние карманы халата, очевидно не пригодные для этого, и делает по полоборота в обе стороны. Снова опускает руки вдоль тела. В отражении замечает ниточку на халате, стряхивает ее на пол.

– Он же пил страшно. – Она достает из шкафа губную помаду. – Просто не просыхал. Откуда у людей столько здоровья, я не понимаю. – Снимает колпачок и поворотным движением выдвигает кончик помады. – Пока зима, холодно, его не видно было, а как потеплеет, только пенсию получит, и все – неделю валяется под кустами возле техникума.

Прикладывает кончик помады к середине верхней губы и давящим, деформирующим губу движением проводит линию в одну сторону. Тут же, не отвлекаясь, повторяет это движение в другую сторону. Пару секунду не моргая смотрит на себя, и, удовлетворившись результатом, продолжает:

– Наверно, его Витьку бабка заберет или в детский дом оформят. Бедный ребенок… – Прикладывает кончик помады к уголку нижней губы и делает два движения в одну и другую сторону. Внимательно смотрит на себя. Закусывает одновременно обе губы, чтобы их края ровно отпечатались друг на друге, и принимает невозмутимое выражение лица. Замирает на мгновение и, довольная, выдыхает. Кончик помады тут же прячет головку и закрывается колпачком.

– Я тебе рассказывала, как Витька мне в школе конфеты принес?

Сурен отвечает отрицательно, и Галина, доставая из шкафа коробку с ботинками, вспоминает, как, работая медсестрой в школе, всячески ему помогала, например, давала деньги на стрижку.

– Который час? – вдруг прерывается она.

Сурен подается вперед, чтобы увидеть за дверным косяком часы в большой комнате.

– Без двадцати.

В общем, живя без матери, с отцом, Витька проникся к ней, как к родной. Приходит Новый год. На утренник она наряжает его в костюм цыгана.

– Представляешь, – Галина уже сидит в кресле с ботинком в руке, – утренник заканчивается, и он заходит ко мне в кабинет: «Это вам». И протягивает шоколадные конфеты из своего подарка. Не карамельки, а именно шоколадные. У меня слезы как накатили, ком в горле, говорить не могу. Пытаюсь благодарить его, но отказываюсь, говорю, что мне в моем возрасте сладкое нельзя… Что видел этот ребенок в жизни? Откуда у него столько добра, я не знаю.

Вдруг замолчала. Закачала в недоумении головой. Взгляд уперся в пустоту, в воспоминания.

Пока она говорила, Сурен вспомнил, что несколько раз слышал эту историю. Как минимум про конфеты. С того момента, как она достала ботинки, которые они купили несколько недель назад, его внимание сосредоточилось на них. Она их ни разу еще не обувала. Когда Галина пробуждается от задумчивости, он кивает на ботинки.

– Да, в них пойду, – оживляется она. – Думаю, что погода позволяет. Тем более что идти мне тут всего ничего.

– Давно пора было. Как у тебя терпения еще хватило столько выдержать, – наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, и рассматривает, как она обувается.

Галина быстро справляется и встает. Через беспокойную половицу возвращается к зеркалу, где вновь принимается дефилировать на свободном квадратном метре.

– Шикарно, звездунь, просто шикарно, – говорит Сурен, больше довольный настроением жены, чем ботинками.

– Какие удобные – ты не представляешь!

Последние движения по квартире, раздражающие половицу. Это взяла, то поправила. Свет потушила и здесь, и там. Контрольный взгляд в нутро сумочки. Проносится мимо Сурена, надевает шарф, надевает пальто. Для прощального поцелуя Сурен даже встает с кресла, но поцелуй лишь обозначается, чтобы не испортить накрашенных губ.

– Иди по центральной аллее. Я посмотрю, как сидят ботинки, – подмигивает он.

Кокетливая традиция, зародившаяся едва ли не с тех пор, как они переехали в эту квартиру: каждый раз, когда Галина надевает новую вещь, делает укладку или одевается на торжество, Сурен просит ее выходить со двора по центральной аллее, то есть перед окнами дома, чтобы иметь возможность посмотреть на нее со стороны.

Галина уже было отвернулась, но оборачивается, улыбается и показывает язык.

– Ладно.

Выходит в подъезд и закрывает дверь.

Сурен гасит свет, накидывает на плечи куртку. За неимением иных, обувает женские розовые шлепанцы, в каждый из которых помещается по четыре пальца. На носках, как цапля, проходит через зал на балкон и выходит в студеную мякоть утра. Железные перила мокрые и неприятные, отдергивает руку, прячет ее под куртку.

Галина выходит через пару секунд и, как и обещала (как он и просил), направляется прямо к центральной аллее – аллее Ветеранов. Быстрым шагом преодолевает гравийный настил, но на земляной тропинке, ведущей к лестнице, сбавляет ход, чтобы не испачкаться. Широкий шаг, второй, легкий прыжок – и вскакивает на спасительную ступеньку. Справилась!

Она оглянется, только когда повернет налево и окажется к дому полубоком. Не помашет и не улыбнется, а просто оглянется на окна на ходу. Сурен улыбается, представляя, как она удивится, что он за ней наблюдает не как обычно – из окна кухни, а с балкона. Думает, может, послать воздушный поцелуй? Или помахать?

И пока он размышляет, как поступить, замечает у противоположного дома женщину, которая метров с десяти что-то спрашивает у Галины, та ей отвечает, у них завязывается диалог. Далее женщина утвердительно кивает, идет навстречу и вот уже они вдвоем движутся в сторону поликлиники. Чем дальше они отходят, понимает Сурен, тем меньше шансов, что жена обернется. Им нужно меньше минуты, чтобы через аллею и диагональный тротуар дойти до угла дома и скрыться за его стеной.

Сурен продолжает смотреть в сторону того угла. Там дальше – за ним – растут разлапистые ели, между которыми виднеется асфальтовый проспект. Еще дальше – за проспектом – другой ряд елей. За их макушками фрагмент стены Дома быта. За ним верхние этажи Новых домов. Над ними – небо.

Смотрит левее. Скользит взглядом по центральному магазину – бетонной коробке с большими окнами. Видит крыши частных домов и голые деревья. В хорошую погоду далеко за ними пестрят поля и лесополосы, обрезанные на горизонте, где в низине скрывается Черкесск, но сейчас эти виды затянуты опустившимся войлочным небом.

Смотрит в другую сторону, но тут вид ограничен коробками соседних домов. Смотрит наверх. Небо висит низко – куполом растянуто на палках антенн.

Вдруг осознает, что продолжает улыбаться. Тень неудавшегося сюрприза. Ноги устали стоять на цыпочках. Опускает пятки на плитку, и их пронзает ледяной ток. Постепенно чувство притупляется. Свежесть утра бодрит. Зевает. Изо рта идет слабый пар. Делает глубокие вдох и выдох: пар все равно хилый.

Замечает на балконе впереди стоящего дома женщину. На ней яркая красная куртка. Она вышла совсем недавно, иначе Сурен заметил бы такое цветное пятно раньше. В правой руке она держит сигарету. Курит.

Сурен ее не узнает и не помнит, чтобы когда-то видел на этом балконе. Разве что, может, вчера ночью. Квартирантка?

Вдруг перед глазами возникает исхудалый болезненный профиль Ларисы. Чужая в поселке, она так же курила на балконе, опершись на подоконник, смотря на противоположный дом, на людей внизу. В своей тоненькой ручке, согнутой в локте, она держала сигарету, которая была толще ее спичечных пальцев. Сурен никогда не видел ее с улицы, только со спины, когда сидел в зале на кресле.

Неожиданное воспоминание вызывает в нем чувство горькой утраты, и перед глазами начинают мельтешить фрагменты, слова, детали того лета…

Когда они с Галиной заехали в Лермонтов ее проведать, она была уже плоха. Болезнь съедала ее день за днем. Таблетки и уколы помогали разве что снимать боль, но лечебного эффекта не оказывали. Ее взрослые девчонки и мать уже понимали, к чему все идет, но принять этого не могли. Галина предложила ей поехать в Кавказский: погостить, сменить обстановку, развеяться. Дать матери и дочкам отдохнуть. Она согласилась.

Место ей выделили в зале – в единственной комнате с телевизором. Она полулежала на диване, подсунув под спину подушки, головой к окну, чтобы видеть входящего. Руки поверх покрывала. Рядом таблетки и стакан воды. Несмотря на удушливый кашель, много говорила и улыбалась. Каждый раз, глядя на нее, Сурен не мог поверить, что это та самая красавица Лариска.

Однажды он спросил ее, не хочет ли она чего-нибудь. Ответила, что хочет курить. Он был рад исполнить просьбу. Это был первый за тридцать лет случай, с тех пор как сам бросил курить, когда он пошел за сигаретами. Вернулся, они вышли на балкон, она прислонилась к подоконнику, вставила в рот сигарету, которую достала из пачки еще в комнате, попросила помочь со спичкой. Затянулась и сильно закашляла. Она всю жизнь курила. Когда заболела, врач ей запретил. А потом разрешил. Иногда, когда очень хочется.

Сурен продолжает стоять на балконе. Смотрит на проходящих внизу людей. На открывающиеся магазины. На микроавтобус у елки. На гнутые перила, покрытые утренней росой. На истрепанные бельевые веревки и на жмущиеся друг к другу от холода прищепки. Плюнул бы вниз, да неудобно – еще кто увидит.

Без жены квартира вмиг опустела. Кошка куда-то запропастилась. Мрачно скользит собственное отражение в зеркале темного коридора. Возвращает на место тапки и куртку. Идет бриться.

Тщательно наносит гель. Омывает в горячей воде станок, считая, что горячие лезвия мягче режут. Начинает с шеи. Помогает подушечкой большого пальца смывать волоски, застрявшие в зазорах между лезвиями. Справляется минут за десять. Умывается. Наносит гель после бритья. Усы стриг недавно, поэтому их лишь осматривает, приглаживает. Помолодел? Вчера лицо казалось не своим. Сейчас же… Да нормальное лицо. Выбритые щеки освежают. Выглядит на свой законный полтинник.

Чистит зубы. Сплевывает в раковину и тут же омывает ее с ладони. После этого моет щетку – подставляет ее под струю, смотрит, как белые червяки под напором воды бегут меж щетинок. Стряхивает щетку. Убирает в стакан. Промакивает полотенцем лицо.

Возвращается в зал.

Пульт телевизора, спрятавшийся в складках кресла, находит не сразу. Тяжело валится на диван, стреляющий под тяжестью веса, и вспоминает, что хотел заточить ножи. «Да твою ж мать…» Пару секунд на раздумье, и тяжело поднимается.

«Плавно и легко – как парящее перо». Так учил Ванька-сосед. Большой был авторитет в этом вопросе. Отъявленный хулиган, коллекционер разнообразного холодного оружия, по большей части кустарного производства, по большей части принадлежащего старшему брату. Особое внимание он уделял хлесткому, завершающему движению кисти. И головой помогал себе: вначале прижимал подбородок к груди, а в момент отрыва лезвия от ремня резко задирал нос кверху, вслед за стремящейся упорхнуть рукой. Позже и жизнь, и опыт тысячу раз доказали неэффективность этого метода, против уверенного давящего движения. Финальной точкой дискриминации Ванькиной техники было замечание каменщика Петровича, десятком лет позже наблюдавшего за Суреном со стороны: «Ты нож точишь или хрен дрочишь?»

Один за одним Сурен точит три кухонных ножа, тщательно и в охотку. И каждым из них, на финальной стадии заточки, в память о бессмертных бесполезных уроках Ваньки, несколько раз чиркнет по камню, «плавно и легко – как парящее перо».

Снова зал, пульт и диван. Начинает блуждать по сетке вещания, но большого интереса ничего не вызывает, и поэтому просто смотрит все подряд до первой рекламной паузы. Задерживается на новостях. День рождения Наины Ельциной. Люди остались без воды. В аварии погибли семь человек. В Грозном чемпионат России по футболу. Греческий теплоход сел на мель. «Аль-Каида»[1] взяла заложников. Реклама.

Снова прыгает с канала на канал, с программы про вкусовые тесты продуктов на медицинские советы Геннадия Малахова, с сериала про ментов на хроники ночных ДТП столицы… Натыкается на прогноз погоды от пожилого метеоролога (куда делись тощие беззадые модели?), который кратко комментирует погоду во Владивостоке, Улан-Удэ, Красноярске, Новосибирске, Омске, Самаре, Казани, Нижнем Новгороде, Сочи, Санкт-Петербурге, Москве. Стреляет пальцем в карту страны, но в Черкесск (или хотя бы в Пятигорск) так и не попадает. Ближайший город Сочи находится в паре сотен километров и наглухо закрыт Кавказским хребтом, поэтому совершенно неважно, какая температура на побережье. И снова реклама. Сурен задумывается, не пускают ли каналы рекламные блоки специально в одно и то же время, чтобы зритель не мог их игнорировать. Или эти сериалы про ментов – кто их смотрит в девять утра?

Отлежав бок, бросает подушку на другую сторону дивана и перемещается вслед за ней. Над телевизором на стене висит картина: летний пейзаж, на переднем плане в тени ручей, на заднем – православная белокаменная церковь, березы. Картину в прошлом году на день рождения подарил сын. Вез на юбилей – 50 лет, но просчитался на один год. Сурен всматривается в картину, в голубое небо, в поросший травой берег у воды. Увы, но такой пейзаж не откликается в его желании поохотиться – в нем слишком много света и тепла, блестящие на солнце купола слишком уютны. А хочется как во вчерашнем видении, чтобы было грязно и холодно, и только согревающий жар костра манит к себе, но близко не подпускает, и стакан с водкой, в котором плавают соринки, и пальцы грязные и огрубелые, и ветер.

С этого ракурса замечает Кики, спящую в кресле. Зовет ее к себе, хлопая рукой по груди. С кошкой никогда не знаешь, получится в этот раз или нет. Не сразу, но она встает, изо всех жил тянется, выразительно зевая, и приходит к нему, забравшись с пола в два прыжка. Ложится на грудь, подвернув лапы.

Пару лет назад он не поехал на работу, потому что Кики так же легла на него и уснула. Он все ждал, что она проснется, ведь кошки редко задерживаются на руках, но разбудить ее так и не решился. Спустя час или около того стало понятно, что к первому рейсу не успевает. Решил устроить себе выходной и задремал. Когда на обед пришла жена и застала его в квартире, долго не могла поверить его объяснениям.

Этот случай стал таким же семейным анекдотом, как другой, не связанный с кошкой. Тогда Сурен умудрился так хлопнуть дверью ванной комнаты, что внешний шпингалет закрылся. Никогда в жизни такого не случалось. Сурен даже не поверил, что это возможно. Стал дергать ручку, звать жену, думая, что она вернулась с работы и подшучивает над ним. Но все напрасно. Телефон остался в коридоре. Решил в итоге дверь не ломать. Расстелил в ванной вещи, ждущие стирки, накрыл их банными полотенцами и лег спать. В обед пришла жена и выпустила его. Узнав, в чем дело, она несколько дней хохотала до слез.

Не пролежав и пяти минут, Кики уходит. До выхода из дома остается четверть часа. Сурен делает последний символический «обход» каналов и решает собираться.

Далее – череда монотонных движений, отшлифованных за годы жизни в квартире, в одних и тех же интерьерах, оптимизированных до военной лаконичности и выверенных до хирургической точности, начиная с заправления кровати в спальне, ждущей с видом локальной катастрофы, или надевания носков, заботливо скрученных Галиной попарно в пушечные ядра, или облачения в рубашку, выглаженную и распятую на вешалке со товарищи и довольную быть извлеченной из темного набитого шкафа, или надевания брюк, которые с вечера были оставлены на гладильной доске и до сих пор висели беспалыми штанинами вниз с острыми как лезвия стрелками.

Сурен собирается молча и быстро, хотя спешить незачем. Пересчитывает деньги в кармане, с оглядкой на предстоящие сегодня расходы. Освобождает от шнурка телефон. Застегивает на запястье часы. Нога за ногой влезает в ботинки, помогая себе короткой неудобной ложечкой. Надевает куртку. Финальный взгляд в зеркало. Гасит свет. Выходит.

Глава 4. Дорога

Внимательно: вставляет, поворачивает, вытаскивает. Дергает ручку – закрыто. Проконтролировал? Проконтролировал.

Откуда взялась эта фобия? Всегда в этом смысле был фаталист. Знал, что даже если мозг не запечатлел, то машинально, по привычке, все сделал правильно: и закрыл, и выключил… А вот поди ж ты, началось. Недавно даже вернулся – поднялся со второго этажа. Конечно, закрыл.

Спускается по лестнице. Много раз думал о том, что начинать день с такого спуска – это как набирать скорость перед прыжком. Есть в этом простом действии некий набор импульса для последующего дня.

Слышит внизу чьи-то шаги. Поднимается или спускается? В узком лестничном пролете видна рука, скользящая по перилам вверх. Тяжелое дыхание. Сейчас, на повороте… Тая.

– Здравствуй, Сурен. Я так и поняла, что это ты идешь.

Соседка по квартире. Остановилась на площадке, ближе к стене, чтобы дать проход. Широко улыбается. Блестят золотые зубы. Одышка, едва не переходящая в свист.

– По шагам поняла?

– Только ты в это время идешь на работу.

– А ты откуда в такую рань?

– С внуками надо было посидеть. Галина выходная?

– На смене.

– Ясно.

– Хорошего дня.

– И тебе.

В такт шагов по ступенькам в кармане звенят ключи. Чем ниже, тем плотнее запах подвальной сырости. Последний пролет. Заполненный светом створ дверей. Двор.

Вдыхает свежий воздух полной грудью. Если бы этот утренний воздух можно было сравнить с цветом бетонных плит по периметру двора, цветом кирпича, пыльной гальки и пепельным небом, то можно было бы сказать, что воздух и цвет этого утра в одном тоне.

На лавочке у первого подъезда уже сидит тетя Шура. В шапке, в роговых очках. Нахохлилась, как воробей.

– Страсьте, – больше кивком, чем голосом.

– Доброе утро. – Она смотрит внимательно, едва улыбается.

Между лысых боярышников Сурен выходит на завалившийся проспект. При свете дня он не так хорош, как ночью, хотя в монументальности ему не отказать. Симметрия линий подчеркивается рядами елей, бордюрами и фонарными столбами. В разных направлениях спешат люди, привлеченные в райцентр бюрократической повинностью. Сурен энергично идет вверх, а поравнявшись со львами, пересекает проспект по диагонали.

Под новогодней елкой, у своего микроавтобуса, стоит Халис – ждет пассажиров «на Черкесск». Осанка капитана трансатлантического лайнера. Они издалека начинают улыбаться друг другу.

– Салам алейкум, Сурен, – сильно заранее здоровается Халис.

– Уалейкум салам, Халис.

И пока Сурен приближается к нему, пока их руки (все четыре) тянутся к пожатию, Халис шутит:

– Только что по радио сказали, что Минводы не будут давать разрешение на посадку, пока Сурен не приедет.

– Так они знают, что я буду скандалить, поэтому страхуются.

Рука у него мягкая и теплая после кармана.

– Я и не знал, что ты такой скандальный, – уже вдогонку бросает Халис.

– А с ними по-другому не получается, – на ходу вполоборота отвечает Сурен.

– Ай-ай-ай.

По рассыпавшимся от времени ступеням Сурен поднимается к Дому быта. Огибает угол здания, обитый временем до кирпича, и выходит на заброшенную парковку. За ней пустырь со стоящей посредине трансформаторной будкой, мимо которой ведет тропа («короткий путь») к Новым домам. Стена будки окрашена в белый цвет, ее ворота – в красный. Таким же красным на стене написано предупреждение «Не курит»: мягкий знак залез на ворота и растворился в них. Сурену нравится думать, что тут нет ошибки, просто надпись с кавказским акцентом – «нэ курыт!».

Идет вверх по тропинке до «храма Юпитера» и огибает его с правой стороны. Проходит меж ног опоры линии электропередачи и выходит на улицу Старикова, спускающуюся к гаражам.

Справа картина: в обрамлении одноэтажных зданий Пенсионного фонда и Сбербанка, зажатый сверху газовой трубой, а снизу железным забором, охраняющим пустырь, возвышается лысый хребет Сычевой горы. Сурен оглядывает небо. Оно поднялось. К сожалению, за домом слева не видно Эльбруса – главного предсказателя осадков. Солнце безнадежно запуталось в облачной вате. Хорошо, хоть нет восточного ветра, который обязательно приносит осадки.

И тут Сурен замечает, что кто-то машет ему с той стороны дороги. Он не сразу узнает Свету.

– Кричу-кричу тебе… Подожди!

Она торопливо направляется к нему. Движения осторожны и плавны, отчего выглядят неловкими. На несколько секунд ей приходится задержаться у края дороги, чтобы пропустить автомобиль, а потом опять спешит, придерживая рукой у паха.

– Я знала, что тебя сейчас встречу. Привет.

Обнимаются. От нее пахнет едой. В треугольнике незастегнутого ворота куртки жирнеет толстый вязаный свитер под горло.

– Мне целый пакет вяленой рыбы из Астрахани привезли. Просто обалденная. Я сразу про тебя подумала. Вот сейчас шла и знала, что обязательно тебя встречу. Думаешь, совпадение? Ты когда будешь дома? Хочу прийти к вам сегодня. Пивка попьем. Рыбка – отрыв башки.

– Да ты что! Блин, Свет, ты ж знаешь, как я работаю: без выходных и проходных.

– От работы кони дохнут, отдохни вечерок.

– А кормить их кто будет?

– Ой, прям… Всех денег не заработаешь. Ладно, я занесу вам, сами попьете с Галей.

– Давай так: я как буду знать, что рано вернусь, тебе позвоню за пару часов, и ты придешь, а пиво и все остальное с меня.

– Договорились.

Обнимаются, желают хорошего дня и расходятся. Она кричит в спину: «Галя на смене?» Он утвердительно кивает. Она бросает рукой: «Ладно».

Думает: Светка в одной поре, молодец. Как здоровье над ней ни издевается, ее не сломить. Свежа на лицо. Улыбчива. Отметил ее характерный жест рукой: предплечьем на себя, снизу вверху, чтобы поправить. Как эта штука у нее там крепится, черт его знает. А ведь был момент, когда думали, что ей все…

Вспоминает, как она смешно рассказывала про свою несостоявшуюся смерть. Как нашла у тетки приготовленный для нее похоронный костюм в шкафу. Про реакцию родственников на неудобные вопросы («Тапочки-то можно было выбрать подороже?»).

Светка добрая, а ее отношение к Сурену и Галине особенное, потому что однажды они на несколько месяцев приютили ее с дочкой у себя. Тогда и породнились.

В памяти всплывают какие-то фрагменты с ее участием. Как она на полу с Сергеем собирает пазл. Как чистит картошку, упершись локтями в колени и сбрасывая длинные лоскуты кожуры в тарелку у ног. Как сидит в кресле, задумавшись. С каким выражением вспоминает детдом. Какими словами материт бывшего мужа. Как, подвыпив, широко смеется, демонстрируя запущенный стоматологический случай. Какими глазами смотрит на дочь…

Эти образы в его воображении, а перед глазами – длинная улица, пыльная обочина, засаленные пряди прошлогодней травы вдоль увитого ежевикой забора. Проезжают мимо автомобили. Идут малознакомые и незнакомые прохожие, за одним из которых бежит белая дворняга, беспрестанно оборачивающаяся назад. Из ближайшего к улице частного двора выходит женщина и случайно хлопает калиткой. Железный забор отдает гулкой вибрацией. Не смутившись своим эффектным появлением, женщина торопливо пересекает улицу.

Сурен продолжает движение, но удар калитки вызывает в его воображении новое видение, в котором он протягивает ладонь в щель забора своего дома в Лермонтове и аккуратно вытаскивает зажатый между указательным и средним пальцами секретный гвоздь, запирающий железную дверь, которая хлопает точно так же. Если гвоздь вытащить неаккуратно, если не подпереть калитку коленом, то гвоздь издаст громкий неприятный скрежет, который обязательно привлечет внимание Жорки, и тот обязательно будет подглядывать в окно из-за занавески, думая, что его не видно. Он делает так каждый раз.

От неприятного воспоминания о брате Сурен морщится. Любая встреча с ним – это стресс. И сегодня, думает Сурен, есть вероятность его увидеть.

Он так давно не был в Лермонтове, так давно не встречался ни с одним из двух своих братьев, что уже забыл это тягостное, давящее на глазные яблоки нервное ощущение. «Не принимай близко к сердцу», – успокаивает жена, когда он жалуется на очередную стычку. Легко сказать! Непременное последствие – бессонная ночь, в течение которой он мысленно парирует каждую реплику в свой адрес. Жоркины глаза преследуют потом, на какой бок ни повернись. Андрей давится изжогой, руки в боки, сплевывает в клумбу.

В последний момент в блике стекла проезжающего автомобиля Сурен замечает водителя, машущего рукой. Сурен едва успевает махнуть в ответ. Не узнал. Оглядывается на номер. Нет, не узнал.

Как тогда Жорка кричал, голый по пояс, потный и раскрасневшийся от работы, прячась в тени вишни, уже отцветшей, пожелтевшей, что не даст ставить забор на участке, потому что тень будет падать на его грядки, потому что территорию поделили неправильно, потому что он уже посадил здесь. Огурцы? Помидоры?

Или как орал с крыльца матом, когда его уличили в подделке подписи на документах о завещании. Услышав обвинение, он нервно поставил кружку на край перил, так что в ней звякнула ложка, кружка возьми и соскользни, а он (отличная реакция!) успел подхватить ее, но ложка полетела со звоном вниз по ступенькам. Он кричал, что засудит за клевету. Убегал в дом, тут же возвращался и продолжал кричать. Потом снова убегал и снова возвращался. И матерился на всю улицу.

Сурен вспоминает про капельницы «с глюкозкой», которые ему ставила жена. Про бутылек валерьянки – овальные желтые таблетки, хрупко звенящие о стекло. Несколько раз возил бутылек с собой в Минводы, пил в середине дня. Потом просто хранил на обеденном столе дома и пил утром и вечером. Непонятно, был ли от них эффект, но пил. И ночами все равно мучился.

Всю дорогу, до самых гаражей, Сурен идет, погруженный в мысли о возможной встрече с братом, не имея возможности отмахнуться от накативших переживаний, все крупней и крупней собирая морщину между бровями, и только вид открытых ворот гаража тестя – большие коричневые в начале первого ряда – его отвлекает.

– Кхм-кхм, – громко привлекает к себе внимание Сурен.

Тесть стоит рядом с двухколесной тележкой, которую использует для перевозки грузов, и непослушными пальцами развязывает узел тряпичной сумки.

– О, Шурик. Здравствуй.

Здороваются. Ладонь грубая, шершавая.

В семейном фотоальбоме есть одна, на которой тесть запечатлен совсем мальчишкой. Кто-то давно попытался придать фотографии оригинальную форму, из-за чего она потеряла острые углы и стала криво-овальной. Фотография черно-белая, на ней мальчик, лет шести, и на голову его выше девочка, лет десяти. Это тесть и его старшая сестра. Год какой-то довоенный. Оба нарядные. Она – в сарафане и белой сорочке, с прической. Он – в костюме, заметно большего размера и такой же большой кепке. Чисто хулиган из любого итальянского фильма эпохи Муссолини. Маленький, худенький, шкодливый и улыбчивый. Сурен давно стал замечать, что чем старше (а по сути – старее) становится тесть, тем больше он походит на себя семидесятилетней давности. Вот и сейчас: в кепке, широко улыбаясь беззубым ртом и добрыми глазами, он напоминает Сурену того хулигана с фотографии.

– Как здоровье? Как мама? – интересуется Сурен. Мама – это он про тещу.

– Да что ей будет? – шутит старик. – Нормально, ничего. – Говорит медленно, улыбка не сходит с лица. – Видишь, отправила в командировку, – показывает сумку.

– За картошкой, что ли?

– Ну да.

В гараже есть подвал, в который ведет приставная лестница, но для этого предварительно нужно разобрать доски в полу – автомобильную смотровую яму. Сурен много раз бывал в этом подвале и знает, какая эта лестница крутая и неудобная.

– Вы в подвал, что ли, собрались? Не боитесь?

– Чего? Упасть? Не-е-ет.

Возвращается к узлу на сумке. Поддевает что-то там пальцем, с обратной стороны вытягивает, с этой стороны ослабляет, еще раз вытягивает. Узел понемногу поддается и распускается. Все это время Сурен стоит рядом и молча наблюдает, а сам представляет, как старик полезет в подвал, а потом – с полной сумкой – обратно.

Тесть поворачивается вполоборота, шаркая ногами, экономный в движениях. Говорит, что он не спеша туда спускается, аккуратно, и больше пары килограммов не берет.

– Давайте я помогу. Будете вы сейчас лазить туда-сюда – полдня потеряете.

Тесть упрямый. Добрый, но упрямый. Если чего решил, то будет так и никак иначе. Поэтому в своей просьбе Сурен не категоричен и готов к отказу. Но тот неожиданно соглашается.

– На работу не опоздаешь? – смотрит с прищуром, улыбается.

– Да бросьте. Тут делов-то на пять минут. Давайте…

Сурен берет сумку, склоняется над ямой и убирает в сторону три крайних доски, пыльные и тяжелые. Упирается руками в бетонный пол и спускает обе ноги вниз, на первую планку. В это время старик подходит к рубильнику и включает в подвале свет.

– Шурик, ты это, – говорит он медленно, Сурену приходится остановиться, чтобы дослушать. – Много не набирай. Два-три кило будет достаточно.

– Вам ее на себе, что ли, нести? На тачку поставите и покатите.

Задумался. Моргает медленно.

– Ну, половину давай. И хватит.

Придерживаясь руками за стены, Сурен спускается вниз и скрывается в проеме с левой стороны. В углу небольшого узкого помещения, освещенного желтым светом, из досок сооружен загон, заполненный меньше чем наполовину. Подвал чистый и аккуратный, образцовый. На секунду Сурен вспоминает аналогичный отсек в своем старом гараже, который, как и многое в жизни Сурена, так и остался в полузаконченном состоянии.

Перешагивает через ограждение, открывает сумку и правой рукой начинает ее наполнять. Все картофелины среднего или крупного размера – очевидно, что мелкие (фуражные) еще по осени отобраны для скота. Через некоторое время проверяет сумку на вес, докидывает еще немного и поднимается обратно.

Все это время тесть продолжает стоять возле рубильника и ожидать. Только голова Сурена появляется из-под земли, он гасит свет в подвале и торопится помочь ему с сумкой.

– Нормально? Довезете?

Как натруженная балка, перенесшая на своем веку много испытаний, спина тестя в какой-то момент, на склоне лет, получила небольшой крен и зафиксировалась в этом положении. Теперь, под весом сумки, балка едва дрогнула, но осталась непоколебимой. Рука крепко взялась за тесемки.

– Пойдет, – отвечает.

Сурен вылезает из ямы и возвращает доски на место. Они тяжелые и неудобные. Чтобы не уронить их в яму, он пользуется методикой, которую давно сам тесть ему и показал: доска сначала опускается в оба паза ребром, а потом кладется набок. Так проще и безопасней.

– Ну, спасибо. – Старик тянет руку.

– Ради бога. – Сурен спешно отряхивает руки и принимает рукопожатие. – Давайте я вас отвезу обратно?

– Нет-нет, не нужно. Я специально сюда хожу, чтобы ноги разминать. Чтобы дома не сидеть. Мне полезно, – улыбается. Затем поворачивается к тачке и начинает привязывать к ней сумку.

Сурен думает, что это отличный момент, чтобы попрощаться, но едва успевает открыть рот, как тот продолжает:

– Это… Как там Сережка? Как Стасик?

– Да что им будет? – возвращает шутку Сурен. Мелькает мысль, что вдаваться в подробности сейчас не стоит, а то разговор затянется. Продолжает: – Тьфу-тьфу, не дают повода переживать.

– Это да, – понимающе кивает старик. – Галя приходит, рассказывает. Дай бог.

Еще раз прощаются, и Сурен уходит. Бодро шагая к своему гаражу, он думает о том, что грустно видеть физическое увядание человека. Вспоминает, как по осени, в период заготовки сена, в сарае тестя готовили огромную скирду, которая могла достигать семи-восьми метров в высоту. Подающие снизу накидывают сено, принимающий сверху распределяет. Тесть всегда был принимающий. Всю жизнь, сколько его знал Сурен. Он занимал эту позицию, потому что никто лучше его, как он считал, с этим не справится. Ему снизу подавали и два, и три человека, но наверху он всегда один. Молчаливый и сосредоточенный. Бодрый и уверенный в себе. В рубашке с рукавами, чтобы беречься от солнца и порезов сеном. И редко-редко, когда крикнет указание сверху («Виктор, на этот край давай больше!»), и только когда дело кончится, спустится вниз, уставший и довольный, и будет вновь шутить.

Не бывать больше тестю наверху скирды, думает Сурен.

В это время он проходит мимо своего старого гаража, на ходу бросает взгляд на ворота, убеждается, что они закрыты, и идет дальше.

Постарел тесть незаметно, но быстро. Вроде только вчера был такой подвижный и энергичный, полный сил и твердости. Сурен так и видит его по пояс в траве, с косой в руках, ритмично и без устали режущим траву под самый корень. Незаметно, шажок за шажком, уходящим глубже в поле, оставляющим за собой ряд скошенного ковыля. Вдруг остановится, поставит косу на косовище, достанет из кармана точильный камень и пройдется вдоль лезвия. И на каждое движение тело, отягощенное прожитыми годами, отдается дряблой дрожью, но кисти и предплечья – крепкие и мощные, спина – скала, губы поджаты, глаз из-под бровей не видно.

Тесть ассоциируется с летом. Наверно, потому что летом чаще приходилось работать вместе. Не часто, но чаще. Знойный день. Стерильно голубое небо, из которого льется волнообразная стрижиная песня («вииириии!»). Запах луговой травы. Доносится голос тещи, высокий, «и» – звонкая. Утопающие в синеве воздуха поля и лесополосы. Плашмя лежит зеркалящее небо водохранилище. Глазу приятно смотреть и вдаль, и на цветовой контраст, на ковер цветущего картофеля, на белую гречишную гладь. Развалиться в кресле в тени прицепа, подставить что-нибудь под ноги, чтобы не затекали, и лениво опрыскивать себя из пульверизатора. Просто наблюдать со стороны, как природа совершает магию, заставляя в едином порыве трудиться тысячи и тысячи пчел, чьей труд позже будет по дешевке обменян на сахар. В этом умиротворенном, но полном звукового хаоса раю голоса Андрея и Жорки звучат как отбойные молотки. Не потому, что громкие, а потому, что в них слишком много разрушительной эмоциональности. Такими голосами нужно штробить стены. Безумная идея стать партнерами просто обязана была провалиться на этапе обсуждения, но вылилась в многолетний эксперимент, закончившийся ссорой.

Это было движение вопреки, которое не могло не закончиться коллапсом из-за истощения моральных и психических ресурсов всех участников эксперимента. Три брата, три близнеца с детства были слишком разные по характеру. Братья, но не партнеры. К тому моменту, когда идея была озвучена, когда первые планы, смета и даже чертежи прицепа легли на листы бумаги (серая бумага зачем-то хранилась долгие годы у матери в шкафу), они уже жили каждый своей жизнью и взаимно недолюбливали друг друга. Кичились братством («мой братка») только в присутствии посторонних. После смерти матери стало понятно, что она была единственной причиной их общения, потому что уже через несколько лет после ее ухода фальшивые скрепы стали невыносимой ношей. Но и эти отношения можно было сохранить на расстоянии, если бы не отягчающее обстоятельство – наследство.

Сурен подходит к своему гаражу и с недовольством осознает, что с рассуждений о тесте незаметно соскользнул на больную тему о братьях. В какой момент? Мельком восстанавливает в воображении только что виденные воспоминания полевых работ, но проваливается глубже – к тяжелому удару железного забора, к холодному гвоздю, к легкому движению занавески.

Нельзя не думать о том, о чем не хочешь думать.

Извлекает из кармана ключ, вставляет в замок и проворачивает. Толкает ладонью тяжелую и холодную калитку. Она уходит внутрь, как подбитая мишень в тире. Дневной свет тут же ложится на белый багажник и хромированный бампер.

Уже больше года прошло, как ее купил, но до сих пор не нарадуется. Взял новую, из салона. Чистое удовольствие. При случае Сурен с гордостью вспоминает, как они ездили со Стасом (он еще хромал после аварии) выбирать машину, с пробегом, взамен старой. Стас буквально затащил его в салон. «Просто посмотреть». Ну и с порога Сурен влюбился в эту. Блестит как стекло, все в ней ладно, зазорчик к зазорчику. Новая. Ну да ладно – облизнулись и хватит.

– А сколько, – говорит, – батя, тебе не хватает?

– Полтинника, сынок.

– На, держи.

И достает из кармана.

Ох, как он тогда обрадовался. Нет-нет да от воспоминаний навернется слеза. Получить такой подарок от сына бесценно.

Перешагивает порожек. Пахнет сыростью и маслом. Рывком тянет изнутри ворота на себя, чтобы ослабить давление и вытащить верхнюю задвижку. Делает то же самое, чтобы вытащить нижнюю задвижку. Ворота с облегчением выдыхают. Распахивает обе дверцы настежь. Правую фиксирует упором задвижки в землю. Замечает вдалеке фигуру тестя, тянущего за собой тачку. При виде свисающей с балки «заячьей» петли вспоминает про вчерашний случай, видит ночные образы идущего против ветра охотника и уютную ночевку в спальном мешке возле костра, вспоминает про Альбертыча и смех жены.

И смех жены – с легкой издевкой, безобидной, но с осадком – замещает рассуждения о братьях. Она знает его слишком хорошо, чтобы с легкостью смеяться над его планами. «Будешь на голубей с балкона охотиться».

Садится за руль, запускает двигатель и осторожно выезжает задним ходом, дважды почувствовав кочку у основания ворот.

Созидательная сила самокритики угасла в нем с возрастом. Уже давно наступил этап принятия. На мнение окружающих плевать. И только жена, после череды пройденных рубежей совместной жизни, в которых эмоциональный маятник качался от одной крайности к другой, только жена осталась последним хранителем его честолюбия. Посмеялась? Значит, не верит. Имеет основания. Наверно, он и сам в себя не верит. Признаться себе в своей слабости, в пустом «прожектерстве» не велика потеря. Признаться в этом ей – что-то вроде мелкого предательства ее ожиданий.

Выходит из машины закрыть ворота. На несколько секунд останавливается, чтобы прислушаться к себе, и вдруг чувствует ужасное: сейчас идея с охотой ему уже не кажется такой уж захватывающей, как вчера. Выспался, и отпустило. Утром при жене ляпнул об этом не подумав. А она посмеялась, как в воду глядела. И что теперь?

Закрывает ворота ловко и быстро, не теряя ни секунды, не делая ни единого лишнего движения.

Идея с охотой неплохая. Она даже скорее хорошая. Просто, черт возьми, для этого ведь нужно выделить как минимум два дня. Нужно как-то правильно одеться. Нужно правильно обуться. В этих ботинках не пойдешь. В кирзовых сапогах все ноги убьешь. И Альбертыч… «Зачем я ему нужен? Он добрый, но совершенно нелюдимый мужик. Может, на охоту ходит, чтобы побыть наедине с природой, а тут я».

Рассуждая таким образом, он все отчетливее понимает, что и на охоту не хочет, и зря жене об этом рассказал. Досадуя на произошедшее, от злости слишком резко вталкивает верхнюю задвижку ворот в паз и прищемляет ладонь правой руки у основания мизинца. От неожиданной боли отдергивает руку и выругивается. Из-под раны, пробитой полукругом, как умеют делать плохие дыроколы, начинает сочиться бордовая кровь. Выворачивает руку локтем вперед, прижимается к ране губами. Соленая. Отпускает. Смотрит. Тут же собирается новая капля и срывается под ноги. Облизывает и вновь зажимает губами. Вспоминает, что в багажнике есть бутылка с водой.

Ворота изнутри уже закрыты, осталась калитка. Справляется одной левой.

Добирается до багажника. Пластиковая бутылка, мятая и пыльная, валяется среди прочего хлама. Вода в ней свежая, менял недавно. Однако, увидев ее, задумывается, нужно ли промывать рану, если и так ее облизал. Решает отказаться. Захлопывает багажник и садится за руль.

Проходит пара минут. Кровотечение остановилось, но еще мокрит. Языком прижимает висящий кусочек кожи на свое место и сильно придавливает к губе. Ждет немного.

В этот раз нужно все сделать по-другому, думает Сурен. Тем более что идея-то в целом неплохая. В любом случае нужно поговорить с Альбертычем, и если тот откажет, то это будет официальная причина неисполнения обещания. Поверит ли жена? Не так важно. Дело ведь не в этом. Было бы хорошо что-то изменить в жизни. Попробовать новое. Охота – отличное мужское хобби.

Еще раз проверяет рану. Кажется – в порядке. Выжимает сцепление, переключает скорость и трогается с места.

Не спеша едет по гаражному ряду. Одним глазом следит за дорогой, другим за раной. Пробует то сжать кулак, то покрепче схватить руль. Как назло, рана прямо на сгибе ладони – чувствует каждое движение.

Выезжает из гаражей и смотрит вправо – вдоль обочины в сторону центра поселка идут люди, заслоняя друг друга спинами. Где-то среди них тесть. Не разглядев его, выворачивает руль влево и устремляется по объездной дороге к заправочной станции.

Дорога идет под уклон. Автомобиль резво набирает скорость, но перед крутым поворотом у «заготконторы» сильно замедляется. Делает вираж, срезая угол, и опять разгоняется. Это край поселка. Пешеходы сюда не добираются, автомобилей почти не бывает. Гонщики этим пользуются.

Газовая заправочная станция находится недалеко от пожарной части, в которой давным-давно Сурен проработал неполных пять лет. Ничем хорошим то время не запомнилось, кроме карточных игр и злоупотребления алкоголем. Платили мало. Перспектив никаких. Удобный график (сутки через трое) позволял таксовать в Черкесске. Однажды Сурен отвез пассажиров в аэропорт Минвод и неплохо на этом заработал. В следующий раз намеренно поехал туда, с целью вернуться с клиентами. И опять удачно. Так понравилось, что вскоре из пожарки уволился.

С тех пор много воды утекло, но в пожарке по-прежнему работает несколько бывших коллег. Все местные, поселковые, на виду. При встрече тепло здороваются. Но саму часть Сурен перестал навещать, после того как однажды, зайдя проведать пацанов, понял, что стал здесь чужим.

Сейчас Сурен стоит в автомобильной очереди, смотрит в окно на большие красные ворота части и не может понять, что изменилось. Но вскоре догадывается: срубили старую иву, росшую у входа. Здание как будто обрили наголо. Давно это случилось?

Наконец очередь доходит до него. Он подъезжает ближе к рукаву. Выходит из машины, расплачивается с оператором, открывает багажник (в нем установлен баллон) и возвращается в машину. Тут же к соседнему рукаву на своей красной «пятерке» подъезжает Ванька Сокол – старый знакомый. Они кивают друг другу.

Сурен наблюдает за Ванькой. Забавно, что с годами Ванька все больше становится похож на Костолевского времен «Безымянной звезды». И внешне (худой, сутулый), и внутренне (добрый, может даже ранимый). Вечный студент. Хотя… Сурен присматривается. Нет, все-таки для студента староват. Сединой обдало. Брови потяжелели. Плечи повисли. Может, дело в одежде?

Вскоре Ванька подходит к нему. Сурен вылезает из машины навстречу.

– Как жизнь молодая, Сурен?

– Молодая была не молода. Тихо-тихо! – отдергивает он руку.

– Что случилось?

– Бандитские пули изрешетили, – показывает рану.

Обмениваются дежурными репликами, пока разговор не прерывает хлопок багажника. Большим пальцем оператор показывает, что заправил.

– Кстати, все хотел спросить, компьютер тогда купили? – хитро улыбается Ванька.

– Какой компьютер?

Сурен быстро понял, о чем речь, но растерялся, потому что не ожидал вопроса. Конечно, он помнил и тот день, и ту встречу, и Ванькину историю про мопед.

– А-а-а, компьютер. Нет, не купили, – машет рукой, как бы показывая, что и объяснять нечего. – Один в один твоя история получилась. Он потом сам себе купил.

– Так оно и бывает. Но тем лучше: сам купил – будет знать ему цену.

Нужно торопиться: в очереди за Суреном стоит следующая машина. Ванька тянет руку, но свежо болевое воспоминание, и Сурен в ответ протягивает кулак. Они стукаются костяшками. Сурен возвращается в салон, быстро заводит двигатель и стартует, пристегиваясь одной рукой во время движения. На секунду притормаживает перед выездом на трассу, чтобы убедиться, что путь свободен, и агрессивно выезжает в сторону Минвод. Передача за передачей набирает скорость. За окном проносится вид на проспект Ленина, памятник Неизвестному Солдату, олимпийский дом, дом тестя и тещи… И понеслась дорога меж полей и лесополос, вдоль простоволосых электрических столбов.

Это был первый из двух сезонов, когда они с сыном посадили двадцать соток картофеля, чтобы осенью урожай «реализовать» и на вырученные деньги купить компьютер. В очередное утро, чтобы успеть до жары, ехали на поле опрыскивать колорадского жука и встретили Ваньку на мотоцикле. Поздоровались через окно, разговорились. Сурен возьми и ляпни, что у них с сыном для работы в поле есть «мотивация», и рассказал про компьютер. Ванька посмеялся и в ответ рассказал свою историю. По-доброму, с прибауткой: как в детстве мечтал о мопеде и каждый год дед с бабкой ему обещали мопед купить, если он будет здо́рово помогать по хозяйству, которое было огромным – приходилось и сарай чистить, и траву косить, и картошку сажать, и далее по списку. Но каждую осень находилась причина перенести покупку мопеда на следующий год.

Подытожил Ванька так: короче, ходил пешкарусом, пока сам себе не купил.

Сурен тогда возразил, что это не их случай.

– Посмотрим, – сказал Ванька.

Картошку продавали частями на протяжении нескольких месяцев. На непредвиденные нужды пару раз пришлось занять у себя из кубышки. А когда кинулись подводить результаты, выяснилось, что почти все деньги потрачены. И понятно было куда, но собрать до кучи уже не было возможности. В общем, не купили компьютер. Повинился тогда перед сыном Сурен, договорились на следующий год. А тот год оказался дождливым, неурожайным. Потом завертелась история с поступлением в вуз, и было уже совсем не до этого.

Дорога делает плавный изгиб вправо. С той стороны обочины, слегка под наклоном, как крохотная труба парохода, на кромке абсолютно голого черного поля виднеется тот самый пень, худой и одинокий. Отсюда вид на водохранилище более интересный: береговая линия крутого восточного берега искривляется, и пейзаж неожиданно дополняется средиземноморскими мотивами. Не был Сурен за границей, но хорошо помнит эти образы по фильмам. Эльбрус по-прежнему скрыт – облачная корка напоролось на его пики и не может оторваться. Но впереди, на востоке, сталь неба уже начала плавиться и того и гляди появятся горы Пятигорска.

Сурен едет и улыбается: лет пять прошло, а Ванька все помнит. Подошел. Как дела? Что с рукой? Сразу было понятно, что не просто так подошел. И главное: начал издалека с ехидной улыбочкой. Ах ты ж жук. Неужели за пять лет впервые увиделись? Летит время – не поймаешь. Получается, что тогда было около сорока пяти, а теперь без малого пятьдесят. Хоть что-то за это время произошло?

Задумывается. Сергей уехал. Ларису похоронили. Стас попал в аварию (вспоминает про Стаса и проверяет время, подняв край рукава указательным пальцем, – вот-вот должны встретиться). Дениса похоронили. Вот и все, пожалуй.

Жизнь уходит, как песок сквозь пальцы, оставляя лишь пыль воспоминаний. Хлопнул в ладоши, и не осталось. Прямая, скучная, однообразная жизнь. И кажется, что нет возможности изменить ее траекторию. Раз – и пять лет пролетело. Скорость такая, что инерционная сила парализовала, лишила возможности оглянуться, улыбнуться, задуматься. Ослепленный обыденностью, бросаешься прочь от надвигающегося нечто, как заяц на ночной дороге, попадаешь в ловушку светового туннеля и, не имея возможности перевести дыхание, мчишь в исступлении, пока нечто тебя не настигнет и не трахнет бампером по голове.

Может, этой скорости вовсе нет? Может, это трясина, которая медленно тебя пережевывает, проглатывает и переваривает?

Проезжает захудалый Мичуринский, отмеченный на склоне горы как тавро на боку старой клячи. Дорога медленно поднимается вверх, до лесополосы, и за ней делает поворот направо. Вот и горы Пятигорска – камни, разбросанные на закругляющемся горизонте. Отсюда, на фоне оглушительного неба, они совсем не кажутся монументальными. Пролегающая между ними и взором смотрящего дистанция в сотни километров окрашивает их в серо-голубой цвет и создает ощущение физической недосягаемости.

Через пару сотен метров, у поворота на Водораздельный, дорога делает еще один плавный поворот и выпрямляется. Недалеко отсюда – как раз в этом месте – заяц вчера перехитрил Сурена. Местность тут открытая. С левой стороны лесополоса находится в отдалении от дороги. С правой стороны наискосок через поле тянется поросший деревьями и кустарниками вал Большого Ставропольского канала, скрывающий с дороги его мутные воды. Чуть дальше вал приближается к трассе, но отступает и только через несколько километров, при подъезде к Октябрьскому, хмуро и полноводно пересекает дорогу под мостом.

Маршрутом Сурен едет привычным, а потому чувствует себя расслабленно. Время от времени, настигая впереди идущий автомобиль, перехватит руль поудобней и пойдет на обгон. Чего не любит, так это перед обгоном сбрасывать скорость, чтобы пропустить встречный транспорт. В таком случае покачает головой, цокнет, лоб наморщит, глянет недовольно на спидометр («Пятьдесят по трассе? Ты издеваешься!»), а потом обгоняет, слегка подавшись вперед и покачивая телом, как бы помогая себе.

Мысли скачут с темы на тему. Недавнее воспоминание о Стасе и должная вот-вот состояться встреча с ним напомнили о проблеме с котлом, и сейчас Сурен думает, может ли кто-то из таксистов с этим помочь? Из приблизительно тридцати человек более-менее регулярно в аэропорту бывает человек двадцать. Из них с пятью-шестью он не общается. Остальные… Сурен задумывается: кто из них живет в частном доме? Олег и Цой – точно. Тот же Альбертыч, скорей всего. Кстати – Вася.

Последние пара лет сильно изменили Васю. Морщины избороздили лицо. Нервы выжали все соки. Сжупился как сухофрукт. Дурак. Кретин! Но такие не меняются. Это так не работает. Все спустить, все потерять, даже, черт возьми, машину свою проиграть… Его не было в аэропорту года полтора. Пропал с радаров, после того как проигрался в пух и прах в игровых автоматах. Половине пацанов задолжал. Суммы небольшие – таксисты много не одалживают. Сурен чудом не попал в их число – вовремя дошли слухи, на что именно он тратит деньги.

После начала финансовых проблем от Васи ушла жена (вроде бы пока не развелись), и ему пришлось вернуться в дом к родителям. Бывал Сурен в том доме, в Новопавловске. По случаю оказался в тех краях, решил проведать. Встречала мать, хорошо выглядящая для своих лет женщина. Угощала супом из крапивы. У них в доме был котел. Вася лежал со сломанной ногой.

Буквально несколько дней назад, между рейсами, Вася в очередной раз пересказывал, как ему удалось выбраться из долгов. День и ночь, говорит, вязал свитера. Олег тогда пошутил: «наши руки не для скуки». Рассказывал, что это адский, тупой и плохо оплачиваемый труд. Закрылся в доме, пить перестал, на улицу – только купить пряжу и сдать партию, и обратно домой. В общем, смог за полтора года встать на ноги и, как только накопил на машину, тут же вернулся в аэропорт.

– Завязал я с однорукими! Как бабка отшептала! – клянется Вася. А по телу бежит нервный ток, глаза бегают. Сурен ему не верит, потому что он слишком напористо открещивается. Так эмоционально можно только самообманываться.

Впереди показывается мост через Большой Ставропольский канал и на разный манер сообщающие об этом дорожные знаки. Сурен снижает скорость согласно указателям. Приближается. Проезжая по мосту, бросает взгляд на тревожные воды землистого цвета, царапающие бока о сухие заросли камыша. За мостом – пост ДПС.

Дэпээсник, собранный из каски, бушлата и бронежилета, хмуро оглядывает проезжающие мимо автомобили, припадающие к его ноге по требованию знака STOP. Сурен тут всех знает, в том числе этого, с седым усом. Шутка ли – столько лет ездит мимо дважды в день. Заранее приспускает окно, дожидается своей очереди, останавливается у носка ботинка и делает выразительный кивок. В ответ – снисходительное подобное.

Это «черкесский пост». По негласному правилу автомобили с местными номерами здесь проверяют без пристрастия. Километров через десять будет «ставропольский пост», там ситуация обратная. Но, опять же, Сурен там тоже всех знает.

И он продолжает свой путь дальше, бодро манипулируя педалями и коробкой передач, помогая себе разгоняться подталкивающими движениями корпуса.

В общем, Вася может что-то знать про котлы. И Жорка, который будет прятаться за шторкой на кухне, отступив немного вглубь комнаты, думая, что его не видно, тоже может в этом разбираться.

Едва подумав о Жорке, Сурен встряхивает головой, уводит взгляд в сторону и начинает рассматривать плавные изгибы полей и растущие вдоль дороги орешники. И Жоркин высокомерно втянутый подбородок, и выпученные глаза, смотрящие в ужасе, как если бы на носу сидела оса, и вытянутые колени трико, и белая прядь волос – эти детали, неизменно дополняющие его образ, едва вспыхнув перед глазами, тут же подавляются Суреном, как сквозняк закрытием форточки.

Продолжая себя контролировать, Сурен начинает перебирать в голове планы на ближайшее время и сначала вспоминает сутулую фигуру Альбертыча, идущего к зоне прилета, заложив руки за спину. Сурен знает его очень давно и может представить, каким взглядом тот ответит на просьбу. Нижние веки у него с возрастом так сильно обвисли, что глазные яблоки держатся на одном честном слове. Затем вспоминает Светку с ее астраханской рыбой, характерным жестом и толстенной вязки свитером. Вспоминает Стаса.

При воспоминании о сыне бросает взгляд вперед на дорогу и опять тянется пальцем к запястью проверить время, но это действие прерывается, потому что замечает квадратные фары и, вероятно, белый цвет кузова. Через несколько мгновений становится понятно, что цвет именно белый, а модель – именно «семерка». Еще мгновение – впереди два силуэта. За рулем родной овал лица. Они.

Секундный визуальный контакт, и разъезжаются. Встретились.

За это время Сурен успевает погрозить в окно кулаком («Я те дам!»), заметить улыбающиеся лица сына и его напарника, две поднятые ладони. С легким опозданием различает звук сигнала, искаженный скоростным разъездом. Еще какое-то время продолжает сопровождать взглядом удаляющийся автомобиль в зеркале.

Хорошо, что все наладилось. Нет для родителя большей радости, чем видеть успехи своих детей. Слава богу, выбрались из долговой ямы. Тьфу-тьфу-тьфу – стучит Сурен кулаком по рулю, чувствуя болезненное прикосновение свежей раной. Страшный сон закончился, хоть и воспоминание о нем до сих пор вызывает мурашки по коже.

По-настоящему, так, чтобы прям всерьез, Сурен никогда не думал, что кто-то из семьи может оказаться в критическом положении. Сам – да, но только не они. Поэтому, когда жена позвонила и сообщила, что Стас попал в аварию и находится в реанимации, – это было как гром среди ясного неба. Истинный ужас. Главное – жив, но с ногами беда. Томительное ожидание результатов операции. Больничные коридоры. Бесконечные слезы жены. «Только бы не позвоночник, только бы не позвоночник…»

Слава богу, все обошлось. После был шестимесячный курс реабилитации. Постепенно все худшие прогнозы отменялись один за одним. Позвоночник – не задет. Ходить – будет. Хромать – будет, но со временем и это пройдет.

Сурен даже думать боится о том, что черная полоса в жизни закончилась. Не суеверный, но просто так. Машина Стаса после аварии восстановлению не подлежала, поэтому, когда сын встал на ноги, Сурен отдал ему свою, чтобы тот скорей вернулся на работу (за ним полгода держали место, злоупотреблять этим не стоило), а сам месяц сидел без дела. На себя кредит взять не мог – официально много лет безработный. На жену, как назло, тоже – она была поручителем по кредиту сестры. Родственники помочь ничем не могли. Даже тесть не дал свою «копейку». Было по-человечески обидно сидеть несколько недель дома, томиться от бездействия и знать, что машина тестя стоит в гараже. И знать, что он – тесть – это тоже знает.

Но Сурен принял ситуацию и обиды на тестя не держал. Это получилось не сразу, но спустя какое-то время.

Только Машка Травникова и помогла. Давняя подруга жены. Бывшая соседка по подъезду. Чужой человек, по сути. Кто бы мог подумать, что именно она. Про людей никогда до конца не знаешь, на какой поступок для тебя они способны. Или не способны.

«Ставропольский пост» – маленькая оборонительная крепость: бетонные блоки, укрепленные мешками с песком огневые точки, БТР. Сейчас эти меры избыточны, но еще несколько лет назад имели практическое применение. Эхо чеченской войны. Однако бронежилет, каска и автомат – по-прежнему обязательные атрибуты кавказского дэпээсника.

С этим шепелявым хорошо знакомы. Особенно после той истории…

– Начальник, сыграем в «Поле чудес»: я тебе сто рублей и мы не открываем черный ящик?

Так несколько лет назад пошутил Сурен на формальную просьбу открыть багажник. Даже улыбнуться не успел, как шепелявый с невозмутимым лицом ответил, что выбирает «Приф». И оба рассмеялись. Конечно же, багажник был досмотрен. Но после этого еще долго при встрече они так или иначе обыгрывали ту ситуацию, пока она не набила оскомину.

Сурен останавливается у знака. «Утро доброе», – здоровается в окно. «Приветфую», – дружелюбно отвечает шепелявый, лениво рассекая воздух ладонью, в том смысле что «честь имею». Ремешок каски болтается, на мясистом подбородке красный след.

И поехал. Первая скорость, вторая, третья… Буквально через несколько сотен метров Суворовка.

Станица Суворовская начинается с длинного и крутого спуска к мосту через реку Тамлык. Сразу за мостом дорога становится медленной, пыльной и замусоренной рекламными вывесками. Это улица Шоссейная, главная артерия станицы, навылет ее простреливает. Злокачественными наростами вдоль нее жмутся друг к другу одноэтажные дома, непропорциональные, как детские рисунки, прячущиеся за пестрыми заборами. Между ними теснятся магазины и шиномонтажки, по щиколотку засыпанные гравием. Обгон запрещен на всем протяжении улицы, поэтому длинные караваны автомобилей, покорно плетущихся за трактором, комбайном или груженной свеклой бричкой здесь не редкость. Вот и теперь Сурен быстро догоняет хвост очередной колонны, такой длинной, что не видно головы, и продолжает движение на медленной, но сносной скорости. Размеренное движение успокаивает и погружает в очередной поток размышлений.

Личные отношения Стаса – это дело инфантильное и непредсказуемое, а продажа дома, когда бы ни наступил этот момент, – будет делом хлопотным и нервным и потому, что сосед (Жорка) будущим покупателям достанется непростой, и потому что территория поделена плохо, не симметрично. Участок Сурена имеет просторную территорию за домом, попасть на него можно лишь по узкому проходу вдоль забора, что исключает возможность строительства гаража. У Жорки, соответственно, наоборот – много земли перед домом и узкий прямоугольник за ним.

Деревянные сараи на заднем дворе нужно снести. Они потеряли свое назначение после того, как были доверху забиты хламом – в основном досками для строительства ульев. Единственное, что до сегодняшнего дня сохраняет им жизнь, – это невообразимой сложности задача по вывозу этого старья на свалку. Понадобится не меньше трех грузовиков и не меньше трех дней работы. При наличии бригады грузчиков и демонтажников. Быстрей никак, потому что проход за дом слишком узкий – машине туда не проехать, двум грузчикам не разойтись. Договариваться о заезде через Жоркину территорию даже думать не стоит. Да и не проедет туда машина – там абрикосы растут.

В углу, зажатый между забором и сараем, стоит покосившийся туалет с выгребной ямой. Ровесник дома. С ним тоже надо что-то делать. Или не делать. Может ли на цену дома повлиять находящийся на участке покосившийся «туалет типа „сортир“»? А если демонтировать его, то как?

– Только засы́пать, – вслух отвечает Сурен. Улыбается своей реакции. Проверяет рану на руке. Кусочек кожи как будто бы присыхает к своему месту.

Суворовская заканчивается. Сразу за мостом через реку Кума, на развилке, он уходит левее – на Минводы. Здесь затяжной полукилометровый подъем. Трасса вверх расширяется до двух полос. Это позволяет Сурену набрать скорость и одну за одной обгонять впереди идущие машины.

Так бывает, что всю жизнь пользуешься вещью, или проходишь мимо привычного места, или смотришь старый фильм, и вдруг происходит событие, которое навсегда обретает с этой вещью, местом или фильмом ассоциативную связку. С туалетом как раз такая история. Однажды Семен – давний друг Сурена, аэропортовский бомбила – рассказал, как у его знакомых два ребенка в один день утонули в туалетной яме. Саму кабинку снесли до этого, а яму не закопали. Потом да потом. Она заросла травой. Однажды дети бегали по огороду, младший и провалился. Старшая сестра потянулась спасать его и скользнула следом. Дети, что были свидетелями, побежали за взрослыми. Пока прибежали, пока сориентировались, пока нашли веревки, пока придумали, что сбросить вниз наподобие плота… Короче, не успели.

Сурен был так потрясен этой историей, что с тех пор при одном виде или упоминании уличного туалета перед его глазами встает картина: из страшной зловонной темноты дети зовут на помощь маму и папу. Жуть!

Чешет бровь. Приглаживает усы. Качает головой.

– Не дай бог.

Тем временем он въезжает в небольшое село Свобода, надежно пристегнутое к земле железными скобами водопроводных труб. С дороги село выглядит прилично. Когда-то были даже мысли сюда переехать. Серьезно с женой это обсуждали. Но дальше мечтаний дело не пошло.

На выезде из Свободы, прямо по курсу движения, над плоским и чуть заваленным влево горизонтом, возвышается горная корона Бештау. Идеальная иллюстрация к кавказским эпосам. Сейчас пик Бештау из-за рельефа местности находится прямо между вершинами тополей, растущих вдоль обочин, как мушка в просвете целика. Тополя аккуратные, хоть и зрелые, каждый в белом ажурном носочке.

Небо все выше, погода все лучше. Похоже, дождя не будет.

В стороне остается село Победа.

Скоро трассу, утомленную прямолинейностью, начинает болтать, пока за указателем на Новоблагодарное она окончательно не сбивается с курса на Бештау и плавно не поворачивает на юго-восток, к эстакаде.

…Они сидели на лавке во дворе у Славика под желтеющими листьями виноградника. Асфальт был покрыт черными трупами разбившихся ягод. За забором то и дело мелькали щиколотки прохожих, поэтому приходилось понижать голос и избегать упоминания имен.

Славик не умел врать и скрывать эмоций. Обида камнем висела у него на подбородке, и теперь он едва двигал челюстью. Такие в детстве плаксы, в юности трусы. Зато по жизни он был честным и искренним.

Несколькими днями ранее Славик поругался с Андреем и Жоркой. Сурен заехал при первой возможности. Они сидели уже около часа. Тот говорил, что всему научил Жорку – от делания ульев до зимней подкормки пчел.

– Пусть подавится, мне не жалко, – сплевывал Славик под забор.

Говорил, что в постройках за домом, под досками и ульями, завалена целая куча его инструментов:

– Ну и хрен с ними.

Говорил, что деньги они точно не вернут:

– Иллюзий не питаю.

Сурену нечего было сказать. Казалось, что конфликт не повлияет на их дружбу. По факту – на этом все и закончилось. Несколько раз после этого случайно пересекались в городе.

– Как дела?

– Все по-старому.

– Пасекой занимаешься?

– А куда без нее? Что у тебя?

– Тоже без перемен.

– Ясно-понятно. Галке привет.

– Спасибо, и Маринке от меня пламенный.

Шлеп по рукам и разбежались с чувством проглоченной какашки.

Сурен всегда помнил, что в тех постройках, под завалами досок, «куча инструментов» Славика. Их надо бы вернуть…

От эстакады до Минвод остается двадцать километров по идеально ровной трассе, с облагороженной обочиной, свежей разметкой, меж приятных глазу холмов и гор, на склонах которых то и дело возникают домики в слишком скучной и реалистичной (на фоне гобеленовых пейзажей) кирпичной отделке.

Этот участок трассы сильно перегружен. По одной полосе в каждую сторону. Попробуй обогнать, когда навстречу плотный поток, и все фуры да фуры. Ехать больше шестидесяти получается редко. Трасса красивая, но бестолковая.

…Все беды – не беды, если есть клиенты. Бывало, что сам одалживал у таксистов. Это нормальная практика в их среде. Речь всегда о небольших суммах – пара-тройка бензобаков. Больше – вряд ли, народ в аэропорту бывалый. Но Сурен из тех, кто чаще сам помогает, поэтому репутация у него здоровая, ему не откажут.

По субботам они с женой традиционно ездят на рынок в Черкесск. Тысячи две там оставить придется. Плюс карманные расходы. Нехитрые математические расчеты говорят, что до среды денег ему хватит.

Плохо стало с работой. Конкуренцию им устроили нездоровую. Рано или поздно задушат однозначно. С удовольствием ушел бы личным водителем к начальнику. Стабильный оклад, новая машина, компенсация бензина и обслуживания – и прощай «ара-порт». В Черкесске такой работы армянину не найти. На Кавминводах… Как ее искать? Антон, например, ушел водителем к начальнику жены. В таких делах связи решают.

Несколько раз с тех пор Антон заезжал в аэропорт – привозил босса. Крайний раз то ли в октябре, то ли ноябре. На улице уже было холодно, но еще без снега, а он шел в брючках, в рубашечке, свежий на лицо, искал знакомых. Собрались вокруг: «Как дела, Антон?» А он:

– Сказать, что хорошо – значит сильно преувеличить. Сказать, что плохо – взять грех на душу.

Пацаны со смеху попадали.

– Ах ты ж сука беловоротничковая! Ты смотри, что трудовая книжка с нашим братом делает!

Но было бы здорово: с утра нарядился в глаженое, туфли начистил, одеколоном «взбрызнулся». Привез жопу начальника на работу.

– Сурен, на обед поедем туда-то, чтоб к часу был здесь.

– Вас понял, товарищ начальник.

Четыре часа в запасе. Помыл машину, заменил свечи. В указанное время на месте. Отвез на обед, привез обратно.

– Сурен, сегодня закончу раньше, далеко не отлучайся.

– Вопросов не имею, товарищ начальник.

Кресло откинул и спи, пока не позовут. Идеально!

Антон говорит, что по двенадцать часов работает. А мы и того больше. Он катает за оклад и без нервяков. А мы порожняка пинаем, в надежде на фарт.

Пришел тот возраст, когда уже не ждешь подарков судьбы, не ждешь излишков, но хотел бы за труд получать стабильно и справедливо…

Дорога на Пятигорск уходит правее.

Через несколько сотен метров уводит вправо указатель на Ростов.

Последний вираж, и над горизонтом появляется вышка аэродрома. Пост ДПС. На смене старлей Мартыненко: кровь с молоком, толстая шея, здоровая рука, шрам от заячьей губы. Кивнули друг другу.

За постом шлагбаум платной парковки. Ткнул пальцем, получил талон. Через минуту возвращает талон на выезде и выруливает на стихийную парковку вдоль обочины. Тут паркуются только бомбилы. Это самое близкое из возможных мест до зоны прилета пассажиров.

Глава 5. Аэропорт

Сегодня хороший день. Дышится легко и свежо. Главное, что ветра нет, который для таксиста хуже татарина. А тут еще и солнце. Хо-хо! Хороший день – это половина успеха. Сегодня определенно фартанет, думает Сурен, бодро шагая к аэропорту.

Идет мимо припаркованных вдоль дороги машин. Он знает владельца каждой из них. Отмечает, что и Семен, и Олег, и Вася, и другие уже на месте.

Вдруг спохватывается: а Альбертыч? Оглядывается. Машины припаркованы в два ряда. Задирает голову, скользит взглядом поверх крыш в поисках «логана» цвета «кориандр». Ага, вон он – впереди. Значит, быть разговору. Хотя сейчас, чувствует Сурен, этот разговор кажется еще менее желанным, чем полтора часа назад.

Замечает Леонида Васильевича, который возле своей машины выбивает коврик. Коврик извивается в руках, как первоклассник от родительской затрещины.

– Леонид Василич, мое почтение.

Худой и длинный, помятый и растянутый, как шея черепахи, Леонид Васильевич поднимает на Сурена большие карие глаза, обнажая огромный кадык, и расплывается в черепашьей – от уха до уха – улыбке.

– Сурен, дорогой, здравствуй.

– Разобрались с соседом? – спрашивает, не останавливаясь.

– Да он же… – отмахивается, вздыхает. – Он же мой год рождения в протоколе перепутал.

Сурен делает несколько шагов, но останавливается.

– В смысле перепутал? Сосед перепутал? Ничего не понимаю.

Леонид Васильевич выпрямляется, держась рукой за спину.

– Он же сказал, что его зять-гаишник вопрос решит… – на секунду задумывается, хмурит брови. – Слушай, там целая история. Давай я тебе «на дверях» расскажу.

– Хорошо.

Время – без пятнадцати одиннадцать. Самолет вот-вот должен начать посадку. Сурен задирает голову – его пока не видно.

Проходит мимо шлагбаума на выезд парковки. Подлец свалился как снег на голову и насадил свою волю. Теперь бомбилы, вроде Сурена, которые долгое время держали оборону и не пускали новичков, были выдавлены на задворки, уступив свои парковочные места – напротив зоны прилета – аффилированному с аэропортом таксопарку, тоже недавно созданному, но «на дверях» продолжают работать.

Официалы нос к дверям не суют, клянчить клиента среди бомбил им нужды нет – к ним идут те, кто оплатил поездку внутри терминала на стойке. Этих водителей пассажиры сами ищут, бегая по парковке с чеком.

В общем, нет причин для дружбы между этими двумя группами таксистов. Не дружат, но и не конфликтуют.

Рев самолета раздается в тот момент, когда Сурен проходит между машинами официалов. Несколько из них курят в стороне. Обмениваются кивками. Лишь бы скорей отвернуться, Сурен перепроверяет свою болячку. С ней все в порядке – она на месте и ждет заживления.

Большинство бомбил уже у дверей. Те, что живут ближе к Минводам, приезжают к девяти. Кто смог после этого взять клиента и поехать «по местности», часто успевают вернуться к одиннадцатичасовому, чтобы попытать шанс еще раз. Кто не взял, коротают время как могут – играют в карты или нарды, общаются, спят в машине. Те, что живут дальше, – вроде Сурена – едут к десяти, к московскому рейсу. По местности они не возят. Клиентов ищут сразу в сторону дома и редко возвращаются в аэропорт за второй «ходкой».

По пути Сурен здоровается со встречными. Они стоят в группах по два-три человека, разбившись по интересам. Своей левой он пожимает их правые, коротко отвечает на вопросы по этому поводу. Направляется к самой многочисленной группе – к своим. О настрое собравшихся все понятно по взрывам смеха, которые они изрыгают снова и снова.

– От тебя пользы, как от ежа шерсти. – Под общий смех Олег отчитывает калымщика Артема Бабуша. – Понимаешь, соседский кот каждое утро срет на моих грядках, так он, блин, хотя бы землю удобряет. А то, что ты мне моего клиента подсовываешь, это не помощь, а вредительство.

Сурен быстро ловит общую волну настроения. Смеется со всеми, здоровается с каждым своей левой. Контекст шутки понятен: Олег упрекает Бабуша в том, что он путается под ногами и перехватывает клиентов под носом, чтобы потом сбыть их за процент. На языке местных это называется «калымить». Редко кому это позволяют делать. Почему в числе избранных Бабуш – большой вопрос. Классическим таксистом он никогда не был.

– Ты не тут толкайся, – продолжает Олег наставлять Бабуша, – а возвращай обратно тех, кто ушел к автобусам… Что случилось? – замечает он руку Сурена. Но ответ его не интересует, шутка уже родилась: – Мозоль натер? – демонстрирует жестом недвусмысленное предположение. – Зачем сам? Попроси Бабуша – он мастер в таких делах: обязательно под рукой подвернется, когда надо и не надо.

Окружающие заливаются смехом.

Бабуш стоит чуть в стороне. Невысокий, щуплый, слишком сутулый для своих «около тридцати». Всем видом, маленькими глазками и редкими непокорными волосками усиков, он как будто напрашивается на шутку. Иногда делает неумелые попытки защититься, но этим только усугубляет свое положение. Поэтому чаще безропотно принимает удары на себя, но смеется вместе со всеми. Смысла ссориться с таксистами для него нет.

Что касается Олега, то язык у него без костей. Кто его знает, те не обижаются, но новичкам бывает непросто. Поначалу огрызаются, а потом все равно вынуждены смириться. Олег слишком забронзовевший и авторитетный. Он из «бывалых». Начинал таксовать вместе с Суреном еще в начале девяностых. Манеры общения своей он не смог бы изменить даже при желании. Но – душа компании. Олег нужен этой толпе, как громоотвод в непростой жизни.

Появление Сурена переводит внимание на него. Он объясняет стоящим поблизости, как именно получил рану, демонстрируя в воздухе незамысловатый механизм защелки ворот, и дальнейшие претензии Олега к Бабушу повисают в воздухе.

Встревает здоровый и красномордый Женька, круглый год застегнутый на минимально возможное число пуговиц, чтобы охладить неуемный внутренний пыл:

– Сурен как тот шарпей с дыркой, который мерялся шрамами с доберманом.

Несколько человек начинают смеяться: ха-ха-ха! Отличный анекдот! Другие просят напомнить, в чем там суть.

Женьку два раза просить не нужно. Травить анекдоты он умеет – рассказчик громогласный и харизматичный, и сам любит смеяться над своими шутками, кривя полный железных зубов рот.

– Ну, когда доберман показывает шарпею шрам на правом боку и говорит: это я подрался с волкодавом. – Женька отводит край куртки и пальцем тычет себя в бок. – Потом показывает на другой бок: это я подрался со львом. Вот этот шрам в бедре – в меня стреляли из пистолета. Вот этот – стреляли из автомата… Ну, шарпей слушал-слушал, потом берет себя за складки на лбу и начинает тянуть вниз: раз, два, три, четыре. «Видишь дырку?»

На этом моменте Женька максимально вживается в роль: сильно кривится, прижимает подбородок к груди, левой рукой натягивает невидимую кожную складку к пупку, а правой тычет себя в темечко.

«– Пулевое ранение навылет? – спрашивает доберман.

– Нет, это моя жопа.»

Напряжение среди слушателей увеличивается по мере натяжения шарпеем каждой складки, и последние реплики звучат в едва ли не звенящей тишине, а поскольку половина присутствующих знает, чем дело кончится, и знает финальную фразу, то они почти одновременно взрываются от смеха сразу после слова «жопа». И Женька смеется громче всех – еще более красный и горячий. И рот его еще более кривой, а железных зубов видно вдвое больше обычного.

– Ай, молодец! Могешь, Михалыч! – хвалят его со всех сторон.

Когда-то давно, во времена популярности певицы Тани Булановой, Женька без конца напевал ее хиты. С тех пор ее творчество и образ в сознании Сурена прочно слились с Женькой.

Сурен замечает, что стоящий у самых дверей Андрюха, который все это время разговаривал с Васей, прижимается лицом и рукой к стеклу, чтобы разглядеть, что происходит внутри.

– Андрю! – кричит ему Сурен, ударение на «ю». – Ну что там?

Тот накидывает невидимую петлю на шею и фиксирует конец где-то над головой: мышь повесилась.

– Что могу сказать, Сурен? – громко вздыхает Олег, привлекая к себе внимание. – Скажи спасибо, что руку прижал, а не мошонку.

Нет, это еще не шутка. Это так не работает. Для шутки нужен разгон, инерция. И окружающие лишь улыбаются в ожидании большего. Кто-то громко сплюнул подальше в газон. Кто-то выпустил клубы сигаретного дыма поверх голов, но не угадал движение ветра – облако обрушилось под ноги.

– В его случае был неслабый риск без носа остаться, – шутит Семен, намекая на большой – армянский – нос Сурена.

– У меня в гараже правило одно: с такими ушами к воротам не приближаться, – парирует Сурен: правое ухо Семена сильно оттопырено – юношеская спортивная травма.

Сурен и Семен давние друзья. Оба армяне. Носы – и это всеми признанный факт – у них одинаковые, но неестественно торчащее ухо Семена предопределило вектор шуток в его адрес. Нос Сурена и ухо Семена – самостоятельные персонажи многих историй здешних таксистов.

Из-за спины Сурена появляется рука подошедшего Сухраба. Как кобра она выстреливает в сторону каждого из присутствующих, чтобы незлобно потрепать за ладонь и отпустить. На Сурене происходит заминка. Сухраб не успевает задать свой вопрос, как Олег перебивает:

– Даже не спрашивай, мамой прошу, – и кистью по горлу, и глаза закатил, мол, эта история уже вот тут.

По улыбкам окружающих Сухраб понимает, что пропустил что-то смешное.

– Все самое интересное я пропустил?

– Да там хрен разберешь, что случилось, – отмахивается Олег, не давая теперь вставить слово Сурену, но по голосу, по движению бровей, по косому взгляду понятно, что сейчас будет продолжение. – В общем, Сурен сунул руку туда, куда нельзя с ушами Семена.

– Ха-ха-ха!

Но Олег еще не закончил. Поднял указательный палец, ловя тишину.

– И даже не спрашивай, при чем тут жопа добермана.

– Ха-ха-ха!

– Шарпея, – поправляет Женька.

– Тем более.

– Ха-ха-ха!

Сухраб только недоуменно разводит руками, пожимает плечами, смеется вместе со всеми, но в чем дело – так и не понимает, и Сурен не рассказывает.

Сухраб – таксист из новеньких. Карачаевец по национальности. Катает в сторону Кисловодска. Коренастый, лысеющий, неженатый. Постоянно нервно крутит губами из стороны в сторону. «Муху поймал», – шутят про него таксисты. Он недавно вернулся из тюрьмы: год отсидел за то, что насмерть сбил пьяницу, который перебегал дорогу в неположенном месте. В суде Сухраб вину признал, каялся перед родственниками погибшего, просил о справедливом наказании. После тюрьмы таксисты встретили его с уважением.

В образовавшейся паузе Семен спрашивает Сухраба, вернул ли ему деньги сосед. Это интересно. История длиной в пару месяцев, за которой в аэропорту все внимательно следят. Еще один отличный способ убить время: выслушать, дать совет, рассказать похожий случай.

Суть истории в том, что сосед Сухраба пообещал ему достать новый аккумулятор, через своего знакомого, который продает запчасти. Взял деньги, и вот уже середина марта, а нет ни аккумулятора, ни денег. При этом сосед не пропал, всегда на связи, но каждый раз придумывает отговорку: то приятель заболел, то ждут поставку товара, то привезли не то…

– История получила неожиданный поворот, – отвечает Сухраб. Достает сигарету и жестом просит кого-нибудь дать прикурить. Ясно, что рассказ будет не из коротких. Пожилой кореец Василий Иванович Цой, маленький и молчаливый, тут же протягивает коробок спичек. – Я, это… Когда? Позавчера вечером, получается, встречался с хозяйкой квартиры, чтобы оплатить месяц, и рассказал ей про Гену. И тут она мне выдает… – Он несколько раз глубоко затягивается. – Оказывается, он живет у своей лярвы на птичьих правах. Они не женаты, просто соседствуют, и вроде как она его периодически из квартиры выставляет, потом они мирятся, и он возвращается.

– Ты с ним до этого не был знаком, что ли? – спрашивает Сурен.

– Я в этой квартире полгода живу. Никого в доме не знаю. Ну, видел его на парковке. Здоровались. Видел, что он курит на балконе, поэтому знал, что живет подо мной – и все, – разводит руками, крутит муху. – Короче, вчера утром встречаю ее – ну, лярву евошную – в подъезде, и говорю: здрасте-свистоплясте, я ваш сосед сверху, хочу предупредить, что ваш муж похитил у меня деньги и, если он в течение месяца их не вернет, будем разбираться в полиции.

– Ах ты ж!

– Гонишь!

– Ну-у, хрен знает…

– Порожняка дал.

– Лучше бы дал ему раз по морде.

Пока сыплются реплики, Сухраб снова глубоко затягивается.

– Короче, это оказалось его слабым местом. Она, видимо, ему сделала втык, – как именно, Сухраб показывает: шлепает ладонью по кулаку сверху вниз, с конца сигареты срывается пепел. – И не успел я вчера утром, с девятичасового, стартануть на Учкекен, как он мне звонит с обидками: «Чё ты, блин, творишь? На хрена бабу впутываешь? Я же объяснил ситуацию».

– Сука.

– Мразь конченая.

– А ты?

Затягивается. Выдыхает. Разбивает рукой клубы дыма.

– Иди в жопу, говорю, какая дружба? Запарил кормить завтраками. Либо возвращаешь бабки – аккумулятор мне уже не нужен, – либо я кидаю заяву. Вчера вечером, только я зашел домой, звонок в дверь. Открываю. Он штукарь протягивает и начинает опять: пока могу столько, остальное потом, но на фига ты бабе рассказал, ты мужик или нет? Я ему говорю: слышь, ты – не тебе рассказывать мне про мужское достоинство. Я год как освободился, говорю, поэтому марать об тебя руки не буду, иначе, клянусь Аллахом, я бы забрал бабки по-плохому. Даю тебе неделю, говорю ему. Обижайся, не обижайся, мне насрать. – Сухраб делает паузу, крутит муху. – Короче, сказал, что до вторника вернет. Посмотрим, – затягивается.

В воздухе повисает немой вопрос: а заявление-то писать будешь? Сурена прям распирает от интереса. Он ждет, что Сухраб продолжит. А тот высказался и успокоился. Голову опустил, сплюнул под ноги, стер подошвой. Глубоко затягивается, медленно выдыхает.

Сурен замечает идущих в сторону дверей Альбертыча и Леонида Васильевича.

– А если не вернет? – спрашивает Олег.

– А что я могу? – пожимает плечами. – Бить же я его не буду. Спасибо, мне года хватило, – это он о своем тюремном сроке. – Потом как-нибудь уроню ему на лобовуху кирпич, будем в расчете. – И опять нервная муха побежала по лицу.

– А заявление?

– Травишь, что ли? Я его нюх топтал с этим связываться.

Все понимающе кивают. Ситуация действительно непростая. Идти с заявлением в полицию – это западло. Проучить по-мужски тоже нельзя – какой бы Кавказ горячий ни был, статья 116 тут в ходу. Да и вообще, что можно посоветовать человеку, у которого за плечами срок?

– Лярва-то хоть смазливая? – через плечо Женьки бросает Семен, сбивая повисшее напряжение.

– Кстати, месть через адюльтер самая коварная, – подхватывает Олег, делая акцент на слове «адюльтер», вместо «э» произнося мягкое «е».

– Ха-ха-ха. Адюльтер!

Смеясь вместе со всеми, Сурен продолжает следить за Альбертычем, в его нелепых широких штанах, пока тот увлеченно слушает Леонида Васильевича.

– А что это? Что за акультер? – сквозь смех спрашивает Цой окружающих.

– Василий Иваныч… – Олег делает нарочито карикатурное выражение лица и через паузу: – Да хрен его знает, как это будет по-корейски.

Теперь все смеются над скромным Цоем. Он из тех корейцев, которые не в первом поколении живут в России, в Корее никогда не были и будут «русее» некоторых русских. Скрытный и молчаливый, про него ничего не известно, кроме того, что он из Винсадов и заядлый шахматист.

Подхватывая общую волну настроения, Семен выкрикивает, что по-русски это можно только показать, и складывает из пальцев двух рук простую подвижную конструкцию.

– Ха-ха-ха!

Вперед прорывается Женька и выдает классическое:

– Месье, же не манж па сис жур!

И подмигивает Цою, как бы давая подсказку. И ржет, выдыхая весь воздух из легких, пока не начинает кашлять. Но даже через тяжелый кашель продолжает смеяться, насколько это возможно, и таращить по сторонам слезящиеся глаза, которые от муки удушьем медленно наливаются таким же красным цветом, что и лицо. С ним такое часто бывает. На это никто не обращает внимания. Все смеются, и Женька потихоньку откашливается.

Альбертыч и Леонид Васильевич тем временем проходят мимо гогочущей компании и останавливаются в нескольких метрах от дверей. Народ здесь собирается все плотней: подходят другие таксисты, на безопасном расстоянии парами и поодиночке занимают позиции встречающие.

– Аккумулятора-то она сто́ит?

– Гена же вернул косарь, теперь стоит.

– Ха-ха-ха!

Сурен вспоминает, что хотел не только поговорить с Альбертычем, но и спросить совета про котел. Думает, что нужно это сделать до того, как пойдут пассажиры. Времени остается все меньше. Ловит подходящий момент:

– Мужики, есть вопрос…

Настроение окружающих не сразу принимает деловой тон. Не имея возможности глубоко погрузиться в детали («Сын говорит, что тухнет пламя. Почему? Хрен знает»), Сурен быстро заканчивает, и тут же сыплются вопросы и советы.

– Это жиклер, – категоричен Олег.

– А что за котел? – Женька приспускает куртку до локтей, чтобы было не так жарко.

– Скорей всего, нет тяги в дымоходе. – Игорек стоит скрестив руки, откинув назад голову, смотря сверху вниз.

– Раньше такого не было? – Цой пальцем крутит спичечный коробок, зажатый двумя пальцами второй руки.

– Либо тяга, либо приток вентиляции, – чешет подбородок Семен.

– Термопару надо глянуть, – не вынимая изо рта дымящейся сигареты, предлагает Рябой.

Сурен как может отвечает на вопросы. Общее мнение склоняется к тому, что проблема не существенная, раз котел исправно работал до этого. Олег отметает вариант с термопарой, потому что в этом случае запальник гаснул бы сразу. Говорит, что засорился топливный жиклер.

– Ты зажги котел и посмотри, как он работает. Если проблема в жиклере, то либо вообще не будет работать, либо пламя будет не голубое, а желтоватое, ну и «фунциклировать» он будет нестабильно, будет попукивать. – Олег демонстрирует, как именно: брызгает пальцами в пустоту и при этом надувает и лопает щеки, произнося: «Пук-пук-пук». – Если симптомы такие, то нужно открутить трубочку медную, которая подает газ на запальник. Она короткая такая, рядом с термопарой должна быть.

– Ну-ну, – кивает Сурен. Когда мастер несколько лет назад устанавливал котел, он как раз о чем-то таком и предупреждал. По крайней мере, Сурен точно помнит, где они находятся.

– Ты открути ее. Прям целиком. Со стороны подачи газа на запальник будет такая фигнюшка, с ноготок. Она прям вытаскивается. Это и есть жиклер. В нем собирается что-то вроде осадка, который забивает отверстие для подачи газа.

– Типа окалины?

– Ну, наверно. Я не понимаю, откуда она может собираться, трубка-то сама не перегорает, но каким-то говном вроде окалины забивается. Ты постучи им по чему-нибудь твердому, продуй, проволокой, может, аккуратненько потеребонькай. Я почти уверен, что это жиклер.

– Сурен, – вставляет Семен, – если что, есть у меня цыганчонок в твоих краях – в Острогорке, он как раз котлами-шмотлами занимается. Я тебя с ним сведу, он все порешает.

– Да ну брось ты, что там решать? – отмахивается от цыганчонка Олег. – Если сейчас Аллах милость не проявит, – шутит православный Олег, имея в виду пассажиров с московского рейса, – можем «на тебе» смотаться посмотреть.

– Базара нет. В долгу не останусь. – Сурен тянет к нему левую ладонь, и тот шлепает по ней в ответ.

– Ясный-красный не останешься.

– Ну, что – пойдем? – Женька возвращает куртку на плечи.

Все оглядываются на двери, проверяют время.

– Пора. Пойдем. Надо бы.

Лениво, как спросонья, потягиваются, разминают шеи, фаланги пальцев и идут за Женькой. Кто курил, быстро тушит сигареты о черный край урны. Семен, свернув губы дудочкой, засвистел мотив блатного хита «Собачка лаяла на дядю фраера», но уже на втором выдохе прерывается и начинает разговор с Игорьком. Цой делает пару шагов в сторону, зажимает большим пальцем ноздрю, деликатно оставив в сторону мизинец, и высмаркивается на асфальт.

– Ты смотри, Вася в новых кроссовках, – замечает Сухраб.

Альбертыч как магнит притягивает внимание Сурена. Он стоит на своем привычном месте, в нескольких метрах от дверей, и разговаривает с тем же Леонидом Васильевичем. Из-под норковой шапки не видно, но череп у него лысый и блестящий. Волос только и осталось что на затылке. Щеки впалые, синие от бритой с вечера щетины. Нос тонкий, острый, ноздрястый. Немногословный он, скорее даже молчаливый. Лишнего не скажет, но если скажет, то туго и четко, как теннисная ракетка прикладывается к мячу.

Сурен идет вместе со всеми к дверям и не отводит взгляда от Альбертыча. Внутри его уже ничто не отзывается идее напроситься с ним на охоту. Это ведь и странно, и глупо. Они никогда не были большими приятелями. Привет-пока. Когда-никогда могут зацепиться языками ввиду рабочих обстоятельств, но не на охоту же вместе ходить! «Глупая и пустая идея», – думает он.

Воспоминание об утреннем разговоре с женой теперь тоже потеряло значимость. Ну, посмеялись и посмеялись. Господи, сколько таких разговоров было в жизни. Да и какого черта нужно оправдываться?

На плечо кто-то кладет руку. Оборачивается – Олег.

– Что случилось? – смеется тот. – Смотрю со стороны: идет, головой машет, плечами пожимает… Ха-ха-ха. Переживаешь из-за котла, что ли?

Сурен тоже смеется, но испытывает неприятное чувство, что так легко выдал свои эмоции.

– Да, понимаешь… – вздыхает он, ищет взглядом, за что зацепиться. Видит того же Альбертыча, в его дурацких штанах, Леонида Васильевича, согнувшегося в три погибели, толпу таксистов, бело-синее здание аэропорта, стоптанные каблуки Женькиных туфель. Не решается сказать правду: – Мне ж этот дом в Лермонтове вот здесь встал, – тычет пальцами в горло, – братья любимые… – задумывается, как бы точнее передать, что к ним испытывает, но там только обида, которая не к месту будет упомянута. – Разосрались мы на отлично, так, что глаза б мои их не видели.

Олег идет рядом, продолжает держать руку у него на плече. Сурен чувствует запах его крепкого одеколона. Вспоминает, что не раз уже рассказывал ему про семейный конфликт. В прошлый раз Олег в ответ поделился своей похожей историей.

– Ну, я тебе рассказывал, – добавляет Сурен.

– Да-а-а, – тянет Олег. – Тут советом мы не богаты, но отношения, конечно, вы вряд ли восстановите, – хлопает он Сурена по плечу.

Не успев начаться, разговор прерывается приветствиями с другими таксистами. Ближе к дверям раздается громкий смех по поводу Васиных кроссовок. Семен по-кавказски широко и горячо обнимается с Левоном.

– Поранился. Ерунда. Ничего, – отвечает всем Сурен.

– Привет, – одним словом здоровается с каждым Альбертыч и протягивает свою сухую волосатую кисть. Неожиданно для самого себя Сурен спрашивает его, как дела. Альбертыч удивленно останавливает на нем взгляд мутных карих глаз.

– Пойдет, спасибо. Как у тебя?

– Тоже стараемся.

Как ни в чем не бывало Сурен отворачивается в поисках Олега, который застрял в рукопожатии с Виленом.

На мгновение он остается как бы без компании и продолжает оглядываться, но не замечает ничего, кроме только что виденного выражения лица Альбертыча. Его глаза, всегда немного прищуренные, дергающие за ниточки краешки сухих губ, на вопрос Сурена двинулись, потянув и губы, но тут же вернулись в привычное натяжение.

В карусели рукопожатий и односложных приветствий было странно спросить, как дела, именно у Альбертыча. Сейчас, стоя к нему спиной и еще не успев осмыслить безобидных последствий случайно сорвавшегося вопроса, Сурен чувствует глухую неловкость. К тому же свеж в памяти смех Олега над его неосознанной жестикуляцией. Вздыхает и пытается взять себя в руки.

– Сурен, – окликает его Леонид Васильевич. Бровастый и улыбчивый, сильно согнутый ввиду своего высокого роста, мягким жестом ладони он приглашает Сурена подойти ближе. – Я же тебе обещал рассказать, что там у меня с машиной…

Да, конечно. Сурен принимает это приглашение, и несмотря на то, что в текущий момент это движение на сопротивление (Альбертыч здесь же, он делает его с облегчением внутреннего зажима.

Леонид Васильевич касается локтя Сурена – манера у него такая. Часто во время разговора едва трогает собеседника. Голос бархатный и спокойный.

– Там же как было дело? Он ударил мою машину во дворе. Веришь – нет, там места было, как на взлетной полосе. Надо было реально умудриться в меня попасть.

– Это я помню, – перебивает его Сурен. – Он машину ударил с утра на парковке. Вы его застукали и предложили вызвать гаишников. Он куда-то опаздывал и сказал, что позже по-соседски все возместит, и уехал. А дальше что? Какую дату рождения он перепутал?

– Ну да. Я же думал, он деньгами отдаст, а он ко мне приходит и говорит, что у него в ГАИ зять работает, который оформит ДТП задним числом, чтобы страховая все возместила, но виновника ДТП не укажут.

– Что за ерунда? На хрена это нужно?

Альбертыч согласно кивает.

– В том-то и вопрос. Я ему так и говорю: Пал Андреич, избавьте меня, пожалуйста, от этих ваших манипуляций. Цена вопроса такая. Купить новое крыло, купить новую фару, оплатить работу, – своим огромным указательным пальцем он последовательно загибает пальцы второй руки: мизинец, безымянный и средний. – А он как заведется: Василич, мы с тобой чужие люди, что ли? Мы с тобой первый год знакомы, что ли? Тебе какая разница? Тебе страховая все выплатит. Если не хватит, я добавлю. А мне, значит, слышишь? – Леонид Васильевич трогает Сурена за локоть, чтобы акцентировать внимание, Сурен ловит сочувствующий взгляд Альбертыча. – А мне, говорит, если это ДТП на меня повесят, то страховка будет дороже в следующем году.

– А ничего, что его прав лишат за оставление места ДТП?

– Нет-нет, там же речь о том, что зять задним числом оформит аварию, но его виновным не укажет. Виновного якобы установить не удалось.

– Какой засранец! – Сурен наконец понимает коварную схему.

По всему ясно, что Альбертыч уже слышал эту историю. На возмущение Сурена он одобрительно кивает, растягивает губы в дырявую улыбку.

– Вы с ним действительно давно знакомы?

– Представь себе, почти сорок лет в одном доме живем.

– Он же на преступление вас толкает.

– Сурен… – Леонид Васильевич запинается. Широкая улыбка обнажает нестройные ряды поживших зубов, глубокие морщины, как дужки очков, тянутся за самые уши, глаза добрые и спокойные. – Мы с Рустамом Альбертовичем, – касается локтя Альбертыча, – принадлежим к поколению людей, чью совесть и самомнение изнасиловали и вывернули наизнанку Ленин, партия и комсомол. И Пал Андреич тоже пострадал, но он был по ту сторону баррикад. Понимаешь, да?

Сурен кивает, но не понимает.

– В общем, решили, как решили. Пусть делает. Тем более что он не отбрехивается. Я ему чеки покажу, если не хватит, попрошу доплатить.

Леонид Васильевич как лебедь складывает обе руки за спину.

Дурацкая история. Что тут добавить, когда рассказчик предельно ясно обозначил свои возможности к сопротивлению.

– Ну, главное, чтобы доплатил… – только и остается сказать Сурену.

– Ты расскажи, как он дату перепутал, – напоминает Альбертыч.

Конечно! Самое главное забыл. Голова соломенная – стучит себя по лбу Леонид Васильевич.

– Принес он мне свои бумажки, – касается пальцами нагрудного кармана Сурена. – То есть мои, – этими же пальцами теперь касается своей груди. – Я их на месте проверил. Вроде в порядке. А жена потом досмотрелась, что он дату рождения перепутал. Десять лет мне скинул, – начинает смеяться и опять трогает Сурена за локоть, точнее, опирается на локоть, чтобы не завалить свою согнутую фигуру носом вперед.

– Епрст. Пусть переделывает.

– Да не… У меня ведь жена в страховой работает, – делает многозначительную паузу, смотрит из-под толстых, как проволоки, бровей. – В общем, бумажки примут как есть, а в базу введут корректную дату. Бог с ним, не хочу больше связываться.

Леонид Васильевич вновь складывает руки за спину и по-родственному добро улыбается, как бы давая понять, что на этом рассказ окончен. Сурен тянет многозначительное «Да-а-а», качает головой, улыбается, мол, ну и вляпались же вы, Леонид Васильевич.

Альбертыч кивает на дверь:

– Первый пошел.

Толпа у дверей качнулась, подтянулась, заволновалась и изрыгнула из себя модника в длинном коричневом пальто и ярком красном шарфе, повязанном французским узлом. Не стараясь защититься от назойливых таксистов, выкрикивающих названия разных городов, он держит голову как можно выше, шагает быстро и твердо, улыбается широко. Завидев знакомого, стоящего поблизости, вскрикивает от радости и через секунду ударяется в его объятия.

Таксисты условно выделяют три волны идущих из зоны прилета. Первая – это те, что выходят раньше всех и без багажа. Как правило, это мужики представительного типа (чиновники или бизнесмены), а также обоих полов прилетевшие на похороны. И тех и других чаще всего встречают.

Вторая волна начинается минут через десять, после запуска багажной ленты. Это основная масса прилетевших. В пиковый момент, длящийся до четверти часа, в том месте, где таксисты пропускают через свое сито пассажирский поток («на дверях»), концентрируется больше всего шума, движения и энергии. Самая горячая пора для работы.

Третья волна – запоздалое меньшинство. Как правило, это большие компании (караван в сотню верблюдов идет со скоростью самого медленного) и пассажиры с негабаритным багажом (чаще – лыжники и сноубордисты). Этих пассажиров таксисты любят больше всего, потому что их не встречают, в общественный транспорт они не торопятся, а машин официальных такси зачастую на них не остается.

Таксисты занимают свои позиции. Фиксированного места, понятно, ни у кого нет, но многие удобные – или любимые – локации рано или поздно появляются у каждого. Сурен становится в пяти метрах от двери, с правой стороны относительно движения пассажиров. Тут же Олег и Семен.

Из дверей выходит полная женщина, в траурном черном платке, с красными глазами, под руку с тощим мужиком. В толпе с разных сторон, без напора и, скорее с целью размять голос, раздаются выкрики:

– Такси. Пятигорск. Ставрополь. Такси недорого. Нальчик. Куда надо? Такси, уважаемые. Такси…

– Черкесск, – громко говорит Сурен, хотя по поведению пассажиров понятно, что их встречают.

Только они прошли, Женька, пользуясь короткой паузой, начинает широким жестом левой руки изображать ловящего рыбу медведя. Тут же оглядывается по сторонам, видел ли кто его пантомиму, и, встретившись взглядом с Суреном, довольно смеется.

Это в продолжение вчерашнего разговора о том, что пассажиры, зажатые коридором движения, как животные в дикой природе, ведомые инстинктом, вынуждены идти навстречу хищникам-таксистам. Кто-то привел в сравнение мигрирующих антилоп гну, загнанных львами в западню. Сам Женька рассказывал про дельфинов, окружающих косяки рыб. А про медведя говорил Сурен. На правах уроженца Сахалина, чем при случае он с удовольствием хвастается, он рассказывал и показывал, как медведь занимает позицию на каменистом пороге реки и ловит идущую на нерест форель и нерку.

Дверь вновь открывается, и из нее появляются два лоснящихся чинуши, в дорогих костюмах, широких галстуках, белых рубашках, обтягивающих разные по форме, но одинаковые по сути брюха. Многолетнего опыта Сурена достаточно, чтобы вмиг определить, что их встречают. Взять хотя бы пальто, которые они несут в руках. Так поступают только люди, которых уже ожидает их посадочное место. Не говоря уж про внешний вид, про животы…

– Такси, уважаемые. Такси недорого надо? Такси! Пятигорск! Черкесск! Домбай! Куда едем? Буденновск – едем?..

Следом выходит высокий парень, в деловом костюме, с зачесанными на затылок волосами, на манер моделей мужской туалетной воды. На лице спокойная улыбка, движения плавны. Он окидывает взглядом окружающих и медленно пробирается вперед, держа перед собой ярко-рыжий саквояж. Таксисты тут же обдают его ушатом своих предложений.

Вдруг Олег обращается к нему по имени:

– Алексей! Алексей! Такси недорого по КМВ?

Тот отрицательно качает головой, виновато улыбается, говорит, что его встречают. Сурен замечает у него на шее красный фурункул.

– Значит, в следующий раз? – уже в спину кидает Олег. – Ведущий новостей по телевизору, – поясняет он окружающим. – Конечно, ставропольских, а каких еще?

– Который Прожухальский? Промужальский? – через плечо спрашивает Игорек.

Но Олег тоже не помнит: «Что-то типа того: Прожопский, Прошмопский».

Сурен не знает такого.

– Леся Прошмопский! – максимально уничижительно произносит незнакомое имя Семен. – В чью рожу ни плюнь в телике, обязательно в жидомасона попадешь.

Из дверей выходят новые пассажиры, и таксисты вновь принимаются облаивать их своими объявлениями-миниатюрами.

Семен неплохой мужик, но есть одна деталь, которая Сурена в нем раздражает, – это бытовой антисемитизм. Спорено-переспорено на эту тему было миллион раз. Понять, откуда у него это, невозможно. Пятигорчанин в каком-то поколении, Семен вырос в мультинациональной среде. Сам принадлежит к этническому меньшинству, и уж кому-кому, но точно не армянину ругать евреев в бедах России. Однако с какой-то тупой упертостью он из раза в раз при любом удобном случае заводит свою шарманку, как называет это Сурен.

А злит это Сурена в том числе и потому, что как минимум двое из местных таксистов неофициально считаются евреями – Вася Левин и Леонид Васильевич Соловьев. По крайней мере, Семен всех в этом убеждает. И первый, и второй по этому поводу несколько раз были вовлечены в неприятные разговоры. «Мужики, ничего личного. – Семен поднимал ладони, подчеркивая непредвзятость своих суждений. – Левин он и в Назарете Левин, а Соловьев – птичья фамилия, таких на Руси не было». Вася при этом не зло, но конкретно посылает Семена на три буквы, а Леонид Васильевич игнорирует, но несколько раз за спиной называл дурачком.

Сурен сейчас едва сдерживается, чтобы не обернуться на стоящего позади Леонида Васильевича. Вася слышать не мог, он в азартном порыве балагурит у дверей.

Реплика резанула Сурена еще и потому, что его сын в Москве учится на журналиста. Достойная профессия, требующая, в понимании Сурена, знаний и широкого кругозора. А тут Семен со своим поганым языком…

– Сема-Сема, горбатого могила исправит, – вздыхает он.

– Платон мне друг, но истина дороже, – отвечает тот и подмигивает, и через плечо Сурена мельком бросает взгляд в сторону Леонида Васильевича.

Семен стоит в засаленной дубленке, закашлатившемся шарфе, с поломанными ушами и торчащей в зубах спичкой, с обветренным лицом и темными кругами под глазами. Из его уст это бряцание цитатой звучит нелепо и комично. Тем не менее Сурен считает такое его поведение лишь безобидным кичливым позерством. Улыбка на лице Семена тому подтверждение.

– Не умничай, – шутливо осаждает его Сурен.

Из дверей выходит еще несколько человек, парами и поодиночке. Один из них имел неосторожность уточнить стоимость поездки, и Сухраб тут же к нему прилипает. Однако, смущенный вниманием, пассажир начинает оправдываться, что такси ему не нужно. Развязка ситуации происходит тут же.

– Сколько дашь, за столько и поедем, – рубит Сухраб, наступая на пятки едва не убегающему очкарику.

– Меня встречают. Я просто спросил. Просто спросил, понимаете? – пищит тот.

– А зачем спросил, если встречают?

Сухраб резко отлипает от него, как парашютист от самолета, сгоряча лупит рукой воздух (черт с тобой!) и возвращается на прежнее место.

– Мелковат нынче клиент пошел, – поддерживает его Олег.

– Карасики писюшные, кошке на обед, – смеется Женька, отмеряя две фаланги на указательном пальце.

Наступает перерыв. Таксисты продолжают смотреть на дверь, сохраняющую спокойствие. Торопыги без багажа уже выскочили. Сейчас пойдет вторая волна. Вот-вот пойдет…

Сурен замечает, что Олег и Бабуш посмотрели друг на друга и улыбнулись. Олег кивает в сторону автобусной остановки, мол, туда иди работать, здесь тебе делать нечего. Тот в ответ улыбается еще шире, кивает и отворачивается, но продолжает стоять на своем месте.

Маленький Цой отходит в сторону высморкаться. Женька спускает куртку на локти и топчется в томительном ожидании. У дверей раздается высокий, почти женский хохот Васи, сбивающий лавину низкого гогота окружающих. Сурен, Олег и Семен тоже переглядываются между собой и смеются.

– Но парень вроде ничего, – подмигивает Олег.

Это часть шутки, которую он же и придумал, и, как и многое сказанное им в отношении других таксистов, шутка прочно прилипла к Васе. Далеко не последнюю роль тут сыграла, конечно, ситуация, в которой она появилась. А дело было так: лет пять назад несколько таксистов, включая Олега и Васю, поехали по бабам. Как главный балагур-петрушка, Олег с ходу стал представлять дамам свою свиту. Ну и ляпнул про Васю: «Это Вася, имя как у дурака в сказке, но парень вроде ничего». Экспромтом. Одной из дам так понравилась шутка, что она смеялась до середины ночи, пока не пришло время прощаться. И сострила напоследок, что-то вроде того, что Вася-дурачок ранил ее своей стрелой в самое сердечко. Позже Олег не мог не пересказать эту историю во всех красках, каждый раз по-новому приукрашивая, пока грань между правдой и вымыслом не стерлась.

– Кстати, Олежа, знаешь, как заинтересовать балбеса? – спрашивает Семен.

Ох, уж этот взгляд. Коварный замысел за ним кроется. Сейчас предъявит домашнюю заготовку.

– Ну-ка, удиви меня. – Олег складывает руки на груди.

– Я тебе завтра расскажу, – отвечает Семен и подмигивает. Спичка так и прилипла к губе.

– В смысле?

Олег переглядывается с Суреном, и в следующее мгновение оба начинают ржать.

– Ха-ха-ха! Ах, ты ж сучонок, – трясет головой Олег, не веря, что мог попасться в такую наивную ловушку.

– Было-было, – фиксирует победу Сурен.

Длинный хвост встречающих подтягивается все ближе к дверям, толпа становится плотнее. Родственники не выдерживают томительного ожидания встречи и звонят тем, кто внутри. Кто-то из мужчин, инородный, но смелый, осторожно, не задевая ни одного плеча, пробирается максимально близко к дверям, убеждается своими глазами или вопросом к окружающим, что внутрь действительно не пускают, и медленно возвращается обратно.

Вот-вот пойдут.

Случайному человеку находиться среди таксистов неловко. Их отличительная – или профессиональная – черта: слишком серьезные выражения лиц. Улыбка – это слишком тонкий инструмент, который в условиях аэропортной суматохи может быть истолкован и как скрытая угроза от втирающегося в доверие мошенника, и как непрофессионализм. Кроме того, улыбка дает право на отказ, а задача таксиста втянуть потенциального клиента в разговор, увлечь предложением.

Однако уметь улыбаться для таксиста такой же необходимый навык, как управлять автомобилем. Если пассажир сам улыбается, а тем более шутит, тут нужно переключаться моментально и ловить его волну. Главное, не говорить лишнего.

И еще: есть люди с харизмой, которые одним взглядом располагают незнакомого человека. Взять тех же Олега, Семена, Женьку, Васю… Себя Сурен ставит с ними в один ряд. Но есть таксисты, которые внешне, казалось бы, не способны к установлению контакта. Цой, например, или Альбертыч. На их лицах отпечаток столь сложной человеческой судьбы, что, казалось бы, сесть к ним в машину согласится только оставивший всякую надежду. Но это ложное впечатление. С большим удовольствием каждый раз Сурен наблюдает, как их лица – видавшие жизнь подошвы кирзовых сапог – преображались необыкновенно, стоит им лишь установить зрительный контакт с пассажиром. Как загрубевшие пальцы немолодого рыбака чувствуют тот самый фатальный для карася подход к наживке, так опытный таксист чувствует «своего» клиента, и каким бы мрачным ни было его лицо, а взгляд потухшим, в этот самый момент он не сделает ошибки и умело поддернет леску… Другой вопрос, что не на каждом рейсе есть «свой» клиент.

Наконец, двери открываются, и пассажиры идут. Они буквально вываливаются вперемежку с багажом, шубами и пуховиками, как будто из помещения их выдавливает внутренний клапан. Таксисты тут же оживляются. Проход от дверей до парковки сужается. Нарастает шум чемоданных колес, который дальше, там, где начинается плитка, превращается в нестройное эхо камнепада.

– Такси. Такси надо? Черкесск. Домбай. Архыз. Нальчик. Ставрополь. Пятигорск. Буденновск. Куда надо, уважаемый? Такси недорого…

Бо́льшая часть прилетевших в услугах таксистов не нуждается. Расстегнутые и распаренные, отягощенные чемоданами и сумками, они стремятся как можно скорей продраться через неожиданный частокол мужиков к своим близким.

Другая часть выходит с оплаченными чеками официальных такси. На стойке продажи их предупредили, куда идти, но, ошеломленные встречающей толпой, они начинают задавать вопросы, а в ответ получают сухое «Туда».

Остальные попадают в руки Сурена и его товарищей.

В основном люди едут в четыре главных города Кавказских Минеральных Вод: Пятигорск, Кисловодск, Ессентуки, Железноводск. На этих направлениях конкуренция выше всего. Но это не касается работающих «на дальняк», вроде Сурена, который возит в сторону Черкесска и дальше, в горы Карачаево-Черкесии, или Олега (Буденновск, Нефтекумск…).

Гласное правило здесь такое: «на дальняк» первым клиента берет постоянно обслуживающий маршрут таксист, все остальные за ним в порядке очереди, «по месту» – кто успел, тот и съел.

– Черкесск! Домбай! Архыз! – выкрикивает Сурен, но пока все мимо.

Тем временем поток приезжих постепенно вымывает ряды таксистов. Вот Сан Саныч мимо прокатил красный чемодан, положительно отвечая на вопрос клиентки, можно ли по пути заехать в цветочный магазин. Шепель увел старика Хоттабыча с супругой. Ушел Вася с высокой брюнеткой в переливающейся черной шубе.

– Но парень вроде неплохой, – в спину кивает ему Семен.

– Замечательный, – согласен Олег.

– Попал в самое сердечко, – добавляет Сурен.

Смеются.

Сурен видел, как к Леониду Васильевичу и Альбертычу подошла женщина с мальчиком лет десяти, робким, как новорожденный жеребенок, неся в руках две плотно набитые, но не очень тяжелые спортивные сумки. Подошла, поставила сумки на асфальт и стала обстоятельно торговаться. До этого она проигнорировала с десяток таксистов, но выбрала этих двух, по-видимому, как это часто бывает, ориентируясь на их возраст. В этом смысле шестидесятилетние мужики внушают доверие. В итоге обе сумки взял Леонид Васильевич и увел хозяйку с ребенком за собой.

Впереди мельтешит Женька. Стратегия работы у него такая: он пристраивается к проходящему мимо пассажиру (или пассажирке) и начинает идти с ним в ногу и задавать вопросы, как будто дело уже решенное: «Шеф (мадам), недорого поехали. Машинка готова. Вот здесь на парковке стоит. Куда нужно?» Его тут же отшивают, и, не теряя азарта, он возвращается на свое место и повторяет трюк. Техника суетливая, но рабочая.

Вдруг навстречу Сурену выходит нацмен с усами Руслана Аушева.

– Сколько до Черкесска?

– Как обычно, – отвечает Сурен. Тут главное не торопиться с ценой и можно сверху «нагреть» пару сотен, в зависимости от осведомленности клиента о расценках. – Ты один? Поехали.

Но усатый его останавливает:

– Подожди-подожди. Как обычно – это сколько? – стоит как вкопанный.

Крепкий орешек. Сразу чувствуется, что такого не проведешь. В долю секунды Сурен понимает, что тот либо уже оплатил официальное такси, либо в курсе дел и сейчас приценивается. Завышать не стоит.

– Рубль двести. По старому тарифу ездим.

– За «рубль двести» я поеду с этими… из аэропорта. – Усатый пальцем показывает себе за спину. – Какой мне резон?

Вот это прям совсем легко. Говорено-переговорено на эту тему было много раз. Не моргнув глазом Сурен врет, что работает как индивидуальный предприниматель, поэтому с легальной точки зрения разницы никакой.

– Но только сейчас ты смотришь на меня, оцениваешь. Можешь уточнить какие-то условия: курящий-некурящий салон, заехать туда-сюда и так далее. А с этими, – Сурен кивает головой туда, куда тыкал пальцем усатый, – выбора нет: какую машину дали, на такой и поехал. Заехать на обед? Копейка сверху. А знаешь, сколько там сопляков со свежими правами? – врет, чтобы сгустить краски.

– Это все слова, – держит удар усатый, улыбается в зубы, но не уходит. – Покупатель голосует рублем.

– Это понятно. Потому и катаем по прошлогодним ценам с профитом в гулькин нос, – показывает фигу Сурен. Держится, цену не опускает.

– Понятно, – бросает усатый и разворачивается.

– Погоди. Сколько дашь?

– Я только спросить хотел. Уже взял, – показывает визитную карточку автопарка.

– Я так и понял. – Сурен даже интонацию не поменял, хотя неприятно. Что поделать: производственные издержки. – Запиши мой номер, заберу на обратном пути.

Но усатый отвечает, что прилетел надолго и неизвестно, полетит ли обратно вообще.

Олег ухмыляется, продолжая сдавленным, точно не своим голосом громко рекламировать Буденновск. Сурен за ним следом со своим Черкесском.

А люди все идут и идут. Много слишком толстых женщин с такими же толстыми чемоданами. Им было бы сильно легче, брось они эти чертовы чемоданы. И усатый стоит перед глазами, ну точно Аушев. Осадочек остался.

– Невозможно работать в таких условиях, – глубоко вздыхает Сурен, цитируя старый аэропортовский анекдот.

Олег и Семен смеются.

– Да уж… Царство небесное пацану, – говорит Семен.

В середине девяностых годов среди таксистов промышляли картежные шулера. Они зарабатывали на «пассажирах» (шулерской сленг), которых им приводили в том числе таксисты (таких звали «бурчами»), и делились процентом с «куша». И был среди этих шулеров чернявый молдаванин Рустик. С белоснежными зубами, добрыми глазами и красивыми ухоженными руками. Однажды схлестнулся Рустик в картежном бою с моряком-подводником, который прилетел в Кисловодск подлечиться нарзаном. Следуя коварной стратегии лоховского развода, подводнику через раз давали отыграться. Параллельно с этим он понемногу прикладывался к своему портвейну, который убирал во внутренний карман куртки. В итоге он напился быстрее, чем рассчитывал Рустик, и вдруг заявил, что с него на сегодня достаточно. Начались некрасивые попытки заставить его продолжить игру, которые едва не закончились дракой. В тот момент, когда шума поднялось столько, что это привлекло внимание окружающих, вступившихся за подводника, Рустик с искренним разочарованием разводил руками и говорил, что «в таких условиях невозможно работать».

А Рустик плохо кончил – убили его в Анапе.

Поток людей начинает редеть. Таксистов тоже убавилось на треть. Дело близится к завершению. Женька вновь спускает куртку на локти и грустно оглядывается по сторонам.

– Крокодил не ловится, не растет кокос, – пожимает он плечами.

– «Шьёрт побьери», – поддерживает его Сурен.

Из дверей выходит семья с тремя детьми, до зубов нагруженная сумками и рюкзаками. Каждая часть тела этого многоголового организма что-нибудь да несет. Мать впереди, как пыхтящий локомотив. На обоих локтевых сгибах и на спине, ремнем через красную шею тянет свою ношу отец. Следом такие же замученные и загруженные дети, и даже самый младший катит свой чемоданчик. Они отмахиваются от таксистов, которые не очень-то и настойчивы – еще не понятно, поместится ли это все в машину. Сурен оглядывается, интереса ради, встречают ли их, но они садятся на лавку, и он про них забывает.

Выходят две пары молодых людей в лыжных костюмах и со снаряжением. Но и эти не достались Сурену – поехали с Валерой в Приэльбрусье. Сурену только и осталось, что проглотить голодную слюну при виде такой добычи. По полторы тысячи с носа заплатят точно. И пары странные – в одной и парень, и девушка с брекетами размером с губные гармошки, в другой – оба с кольцами в носу.

– Наверно, не целуются, железками можно зацепиться, – говорит Сурен.

– Это не рот, а щель в заборе, – острит Семен.

– Брекеты – дело хорошее, – непривычно серьезен Олег. – Мы дочери ставили, когда она в школе училась. Ходит сейчас с идеальными зубами. Красиво, эстетично. Для бабы это важно. Но желательно, конечно, в детстве ставить.

– Такси! Такси, уважаемые. Черкесск! Пятигорск! На Буденновск. Такси недорого…

Семейная пара отмахивается от таксистов чеком на уже оплаченную поездку.

Подходит Женька. Губу задрал, как лошадь за морковкой, брови чуть не на темечке.

– Слышь, мужики, – перебивает он Олега. – Олег, слышишь? – из него так и рвется важное. – Анекдот про зебру не рассказывал? Нет? Ну, этот: «Жизнь, – говорит, – она как зебра: белая полоса, черная полоса, белая полоса, черная полоса. Пока не упрешься в жопу».

И взрывается от смеха, задевая осколочными ранениями окружающих, а в следующую секунду начинает тяжело кашлять, пряча голову под мышку.

– У тебя уже второй анекдот заканчивается словом «жопа», – замечает Сурен.

Женьке нужно время, чтобы побороть приступ удушья, но кивками он дает понять, что согласен.

– Центральный персонаж репертуара, – говорит Олег. Вдруг он замечает за спиной Семена Бабуша: – Да ты ж мой яхонтовый.

Все оборачиваются. Уверенной походкой к ним идет Бабуш, сильно разводя в стороны носки туфель и едва сдерживая довольную улыбку. Он ведет за собой мужика с бородкой-эспаньолкой, в шляпе и с черным блестящим дипломатом. Комичности его образу добавляет то, что он едва поспевает за Бабушем.

– Сурен, на Лермонтов сегодня работаешь? – громко спрашивает Бабуш издалека.

Вот так сюрприз! Но Сурен быстро понимает, что Бабуш слышал разговор про котел, поэтому ясно, почему он ведет клиента именно ему.

Сурен бросает взгляд на двери, рассчитывая вероятность, что из них еще выйдут лыжники в Домбай или Архыз. На лыжниках можно заработать, а поездка в Лермонтов – это плюс-минус заправить бак. Четыре человека уже уехали в Приэльбрусье, значит, «негабаритку» выдали, рассуждает он, значит, скорей всего, лыжников больше не будет. Переглядывается с Олегом. Тот воспринимает это как вопрос и утвердительно кивает: «Поехали».

– Конечно, – отвечает Сурен одновременно и Бабушу, и мужику, и Олегу.

В этот момент двери аэропорта вновь открываются, и из них появляется женщина. На нее тут же набрасываются таксисты.

– Сколько? – спрашивает мужик Сурена.

Женщина останавливается прямо у дверей и заговаривает с Сухрабом. Что там? Куда ей?

– Как обычно, – отвечает Сурен. – Один? Без багажа?

На оба вопроса мужик отвечает утвердительно, а про цену спрашивает еще раз. Сурен стоит к нему вполоборота, слушает одним ухом, а сам следит за женщиной. Но развязка наступает быстро.

– Олег, Левокумка, – кричит Сухраб, показывая пальцем на женщину.

Олег показывает ему большой палец (классно!) и просит Сурена подождать пять секунд.

– Пятьсот, – отвечает Сурен, накинув сто рублей к «обычной» цене – отдаст их Бабушу.

– Договорились, – не торгуясь отвечает тот.

– Буквально один момент, и поедем, – просит его Сурен.

Но у Олега дело решенное. Он разводит руками, мол, поехать с тобой не могу, тут клиент. Сурен кивает: понял.

– Держи ухо востро, – бросает он традиционное Семену.

– Держи нос по ветру, – отвечает тот.

И уводит мужика.

Глава 6. Трилби

Только они выходят за территорию парковки, мужик спрашивает, куда они идут. Все спрашивают. Сурен указывает пальцем вперед, на скопление машин вдоль дороги. Говорит, что работает здесь двадцать пять лет, а эти – пальцем за спину, на аэропорт – начали рэкетом заниматься: взвинтили ценник на парковку, так что теперь приходится стоять за шлагбаумом.

Мужик то оглянется назад, то перехватит дипломат другой рукой. Через раз чиркает подошвой об асфальт. Сурен все думает про его шляпу. Не выдерживает и говорит, что она называется трилби – узнал на днях, когда разгадывал сканворд. Это веселит мужика. «Не знал, не знал». Говорит, что шляпа новая, подарили недавно. Но тут же поправляется: купил в Москве.

– Померил, понравилась. Почему бы себя не побаловать?

– Это правильно.

Себе бы Сурен такую не купил. Пижонство же. На Кавказе такие не носят. К тому же не по возрасту, не по статусу. Друзья на смех подняли бы. Как с теми голубыми мокасинами, которые сын из Америки привез. Мягенькие, легонькие, с белыми кожаными шнурками. Голубые! Полгода стояли в коридоре. В итоге сказал сыну, чтобы забирал их и носил у себя на Красной площади.

Стоп!

– Так ты московским рейсом прилетел?

Отвечает утвердительно. Но тогда Сурен не понимает, зачем он ходил на автобусную остановку, если все равно вернулся к таксистам. Рейса, что ли, не было? Тот отвечает, что не ходил к автобусам. Просто посидел немного на лавочке и вернулся.

Сурен оборачивается и смотрит на него внимательно. Тот смотрит в ответ, улыбается. Не помнит Сурен, что он выходил из дверей. В такой-то шляпе!

– Чего?

И Сурен улыбается. Идет молча. Смотрит на отъезжающий автомобиль Валеры с лыжами на крыше. Оглядывается. Позади, сильно отстав, Олег с чемоданом и его тяжело идущей клиенткой. Протягивает руку.

– Меня Сурен зовут, – говорит.

– Михаил, – отвечает мужик, перехватывая дипломат левой рукой.

Сурен поздно вспоминает про свою рану, но, к счастью, рукопожатие оказывается мягким, лишь обозначенным.

– Михаил, – говорит Сурен. – Я вот там на дверях работаю много лет… Скажу так: если ты в течение последних тридцати минут действительно оттуда вышел и прошел мимо меня – тем более в этой шляпе, – то это не иначе как чудо.

Тот в ответ то ли хмыкает, то ли подкашливает, ведет плечом, перехватывает дипломат, тянется к шляпе, но уводит руку на затылок и гладит себя по шее.

– Ну, с неба я точно не свалился, правильно? – смеется он. – Получается – чудо.

– Получается – чудо, – примиряюще повторяет Сурен.

Машина Сурена стоит во втором ряду. «Вон та», – показывает он. Они подходят к ней с разных сторон и садятся, почти одновременно захлопывают двери. Прежде чем завести двигатель, Сурен пишет сыну СМС, что сейчас заедет проверить котел. В это время Михаил пытается пристроить свой дипломат: то в ноги опустит, то на колени возьмет, то поставит, то положит набок. Шляпа тоже мешается. Снимает ее и держит в руке.

– Можешь назад бросить.

– Нет-нет, все в порядке, – все-таки опускает дипломат в ноги, а шляпу вешает себе на колено.

Отправив сообщение, Сурен убирает телефон в карман. Быстрым движением пристегивает ремень безопасности, проверяет взглядом, пристегнут ли пассажир, и запускает двигатель. Выжимает педали, трогается с места. Издали машет рукой Олег. Сурен ему в ответ сигналит. Выкатывается на пустую трассу и с удовольствием разгоняет автомобиль.

Через пару минут Михаил замечает, что в машине нет магнитолы.

Так и есть. Дважды крали, рассказывает Сурен, поэтому решил больше не устанавливать. Второй раз специально покупал антиугонный – со съемной панелью. Все равно залезли и утащили блок без панели. Зато, подмигивает, в машине можно петь.

– Лучше такую возможность иметь, чем не иметь, – шутит в ответ Михаил.

Сурену нравится появившаяся в голосе пассажира уверенность. Задает дежурные вопросы. Михаил с готовностью рассказывает, что родом из Амурской области, после выхода на пенсию переехал с женой в Лермонтов, где живет последние семь лет.

– А где именно?

– На Патриса Лумумбы, в таком-то (объясняет) доме.

– Да, знаю этот дом. Там в соседнем доме – такой трехэтажный, с балкончиками…

– У меня на него окна спальни выходят.

– …ну-ну, там в конце семидесятых жила Ленка Свидригайлова.

Сурен вспомнил Ленку. Хорошо вспомнил. Улыбнулся. Продолжает: рассказывает, что она встречалась с его другом Игорьком. Удивительно аппетитная была девчонка. В те времена она была налитая, как инжирная хурма, поэтому казалось, что однажды пуговицы ее блузки могут лопнуть от напряжения. Все Игорьку завидовали.

Сурен вдруг замолкает. Он вспоминает даже не саму Ленку или Игорька, а то ощущение жизни, когда все были молоды и беззаботны.

В общем, продолжает он, раньше они с друзьями сиживали летние слюнявые вечера в том дворе. В итоге Ленка «залетела». Причем не от Игорька. Родила и обабилась. И из налитой инжирной хурмы превратилась в патиссончик.

Сравнение с патиссоном веселит Михаила.

– Он же такой округленький, сбитенький, – не отпуская руль, Сурен разводит в сторону локти и надувает щеки, – но с лишними подбородками вокруг талии, – показывает наросты вокруг руля.

Последнее сравнение вызывает у Михаила еще больший восторг. Он хохочет, хлопая по дипломату. Сурен смеется вместе с ним.

Тем временем они мчатся в сторону Пятигорского шоссе и не обращают внимания ни на слоистый пирог полуденного неба, разлинованный к этому времени суток всеми оттенками сизого, ни на бородавчатые наросты окружающих гор, ставших привычной частью окружающего пейзажа, ни на умиротворенные перекаты холмов и перелесков, радующих глаз иного туриста.

Михаил тыльной стороной руки вытирает лоб и поправляет прическу. Несколько раз как будто порывается что-то сказать, но отворачивается к окну. Вдоль дороги тянется георешетка, укрепляющая склон над обочиной. Скользящие мимо окна ряды плоских булыжников гипнотизируют взгляд. Михаил цепляется рукой за потолочную ручку, но тут же отпускает. Садится полубоком к Сурену.

– Обожаю я, когда люди так просто и легко могут рождать интересные образы. Приземленные, настоящие, так сказать. «Патиссончик с подбородками». Это прелестно.

– Да брось ты. Удачно слово просто подвернулось… – скромничает Сурен, хотя комплимент ему приятен. – Но таланты в наших рядах имеются. Есть у нас пацан в аэропорту, шутник такой, что мама дорогая.

– Чувство юмора – это тоже ценный талант, особенно если шутки не обидные. Но я про другое, про образы. Вот Набоков однажды сравнил нарождающийся месяц на небе с обрезком ногтя. Красиво, а? Я в прошлом учитель русского и литературы, так что не пугайтесь моих филологических рассуждений. Просто вы сказали – патиссончик, а это ведь очень точно. Да, грубовато, и даже обидно. Но с образной точки зрения очень сильно. Ленка тут же приобрела конкретные черты. Сказали бы – толстая, так она бы осталась одной из миллиона других толстых. А патиссончик, он… – посмаковал слово губами, – он особенный! Или вечер назвали слюнявым. Вечер бывает разным. Темным, холодным, долгим. Но вы сказали «слюнявый вечер», и в моем воображении такая глубокая картинка нарисовалась – поцелуи, слюни, вкус чужого языка, потные объятия. Много-много всего нарисовалось из личного опыта, из личных воспоминаний, понимаете?

Сурен смеется. То, что шутка про патиссон Михаилу понравилась, он понял, но то, что тот пустится в подобные рассуждения, – неожиданно. Когда Михаил замолкает, Сурен спрашивает, продолжает ли он работать учителем.

– Нет, с этим завязал. Устал, выдохся. Может, если бы остался в родном селе, то все так бы и шло по накатанной. Но нет. Не хочется. Надоело. Слава богу, сын и дочь помогают, поэтому если и работаю, то только себе в удовольствие.

Такие рассуждения отзываются в душе Сурена. К своему полувековому юбилею наелся он этой баранки (стучит ладонями по рулю) до тошноты. Тоже хотел бы заниматься любимым делом в удовольствие. Чем бы занялся? Огородом. Сажал бы, копал, ковырял, а все, что за забором, – гори синим пламенем. А чем занимаешься-то в свое удовольствие, спрашивает он Михаила.

– Книгу пишу. Да, представьте себе. О любви, о чем же еще? Все книги о любви. К женщине, к родине, к деньгам, но обязательно о любви. Смысл жизни нашей в любви. В Библии так и сказано: Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем. Вы христианин или мусульманин?

Третий человек за неделю его об этом спрашивает. Первый – нищий на рынке в образе Ходжи Насреддина, с витилиго. Рваный белый узор неравномерно окрасил его лицо, и было ощущение, что он в процессе сбрасывания старой кожи. Сурен покупал хычин, как вдруг тот схватил за локоть и спросил, мусульманин ли он, а получив отрицательный ответ, попросил купить еду. Женщина за прилавком недобро посмотрела на попрошайку, но Сурен показал ей два пальца – два хычина.

А второй вопрос был от Мунира – соседа по гаражу. Они встретились по дороге, завели на ходу разговор, и в какой-то момент тот спросил, кто Сурен по национальности. «Мать русская, отец армянин, так что я как маугли – полукровка», – пошутил Сурен. «Значит, мусульманин?» – уточнил Мунир, и был удивлен, когда узнал, что армяне христиане.

– Христианин, – отвечает Сурен Михаилу.

– Впрочем, никакой разницы. В основе всех религий любовь…

Михаил продолжает говорить про любовь, которой наполнен этот мир, и Сурен задумывается, не сектант ли он, уж слишком много в единицу времени слов о любви. Ловит взгляд Михаила (нет ли там горящего сумасшествия?) и ждет проповеди (самое время), но Михаил проваливается в космическую пустоту, которую земляне не могут осознать из-за ограниченности своего воображения, и вдруг замолкает, потеряв мысль.

– Понятно. А сюжет у книги есть?

Тот как проснулся. Проморгался.

– Сюжет есть, конечно. Точнее – нет. Там есть действие, у которого, на первый взгляд, нет логики. Есть главный герой, лирический персонаж, он куда-то идет, что-то делает, с кем-то разговаривает… Живет своей будничной жизнью. Без прикрас, без потрясений. Но то тут, то там всплывают какие-то подробности его биографии, бытовые детали, прочие мелочи, и к концу книги складывается полноценный образ человека. Банального, как три копейки. А суть книги в том, чтобы в будничном показать истинное. А все истинное, как известно, прекрасно.

Сурен слушает, но понимает, что ничего не понимает.

– Но действие какое-то все-таки происходит?

– Происходит. Но не в действии дело, понимаете? Как бы объяснить? Вот есть, например, сапожник. Он живет своей жизнью. На первый взгляд, посмотришь: мужчина пенсионного возраста, посредственного достатка, выпивающий, с некрасивыми руками и скверным характером. Ничего особенного, в общем. Но это только на первый взгляд. Так его видит в маленькое засаленное окошко торопящаяся на работу клиентка, которая принесла на починку туфли. Но если посмотреть на сапожника с другой стороны, с человеческой, с личностной, посмотреть внимательно, не торопясь, как художник смотрит на картину, как филателист разглядывает редкую марку или лепидоптеролог изучает рисунок крыла редкой бабочки, то самый обыкновенный сапожник вдруг превращается в оригинала, ничуть не менее ценного, чем какой-нибудь кусок балтийского янтаря с застывшей внутри мушкой. Потому что внутри этого сапожника есть своя мушка, которая незаметна торопливому глазу, и руки у него хоть и мозолистые, но искусные, и на язык он может быть грубоват, зато добросердечный и отзывчивый. В общем, идея в том, чтобы изобразить самого обычного человека и заставить читателя его полюбить, со всеми его недостатками.

Михаил поджимает губы – такая, мол, история.

Сурен кивает и тоже поджимает губы – мол, понятно. И следом спрашивает, почему именно сапожник?

– Это просто пример для вас. История не про сапожника, – касается пальцами края шляпы, дважды безуспешно облокачивается на покатую дверную панель. – Про школьного сторожа история. Обычного школьного сторожа.

– С элементами автобиографии?

– Нет-нет. Ну, разве что, может, воссоздаю какие-то школьные интерьеры, – кадрирует в воздухе воображаемую картинку, – какие-то детали классов, рисунки линолеума, общие черты школьников. Но нет, история не про меня. Про сторожа. Простого школьного сторожа. С его воспоминаниями, слабостями и надеждами. И вот хочется больше ярких образов, понимаете, словесных оборотов. Думаю, что украду у вас «патиссончика». У меня там что ни учитель, то патиссончик, – смеется.

– Рад был помочь, – говорит Сурен. Писательство, говорит, это отличное хобби. Но слишком оно благородное, «не для нашего ума». Чукча не писатель, чукча читатель. Рассказывает, что он любит книги исторические, особенно про освоение Сибири, про экспедиции на Северный полюс.

Говорит и краем памяти вспоминает те два тома «Угрюм-реки», которые стоят дома на полке, справа от телевизора, выделяясь своими матерчатыми корешками с выцветшими буквами на фоне свежих книг с глянцевыми обложками. Младший сын нет-нет да упрекнет его, что тот не читает. Сурен ему отвечает, что теперь не до книг. Раньше много читал, особенно про Сибирь. «Угрюм-рекой», говорит, зачитывался. «Ну и о чем она?» А Сурен и не помнит о чем. Как отшибло. Что-то про Сибирь, про золотопромышленников, кажется. Про сплав леса тоже было, кажется. «Не помню, сын, не помню, но книга хорошая, почитай».

– …«Угрюм-река», опять же, – говорит Сурен.

– Шишков прекрасен, да, – согласен Михаил. Глубоко кивает. Смотрит на дорогу, на пыльный зад впереди идущего фургона, на котором пальцем написано, что это не пыль, а загар.

Сурен обгоняет этот фургон.

После паузы Михаил спрашивает («А вот, кстати…»), может ли Сурен рассказать ему интересную историю из жизни таксиста. Возможно, Михаил использовал бы эту историю в своей книге, потому что в сюжете есть момент, когда сторож вспоминает, как по молодости пришлось на такси догонять свой поезд Сочи – Москва, и было бы здо́рово дополнить эту часть интересным рассказом.

Сурен задумывается. Говорит, что будни довольно однообразны. Поездов догонять не приходилось. Аварии бывают… Поломки разные… Нет, в салоне никто не рожал. И преступников не догонял… Была история, что прилетел клиент с Дальнего Востока, денег у него с собой не было, и он предложил заплатить красной икрой. У него ее был целый чемодан. Да, согласился…

– Кстати, нет-нет зайцев сбиваю. На дорогу выбегают в ночи. Свет фар их ослепляет, и они попадают под колеса. Намеренно сбиваю. Жена отлично готовит зайчатину. А вчера, представляешь, впервые в жизни сбил, а тот выжил. Искал его вдоль дороги, но так и не нашел…

Тем временем они добираются до эстакады. Сурен перестраивается в правый ряд. Затяжным поворотом дорога делает петлю под саму себя. До Лермонтова остается пять километров.

– Драки на дороге? Конфликтных ситуаций много. Особенно в городе. Но дальше «мать-перемать» не заходит: посигналили, покричали да разъехались. По молодости, может, и было, но сейчас возраст не тот. Кстати, была же история несколько лет назад – террористы школу в Беслане захватили. Вечером прилетел немец-журналист и предлагал таксистам поехать туда с ним и быть рядом, сколько придется. В сутки сто евро платил. Я поехал. Три дня там были. На ближайшей из возможных к школе улице. Журналист готовил свои репортажи, я готовил ему бутерброды, заваривал доширак. Спали прямо в машине. Конечно, было страшно.

Михаилу нравится история, но говорит, что она не подходит, потому что не ложится в контекст бесконфликтного советского прошлого.

– Может, были страшные истории?

Страшные?.. В голове мелькнула история про драку во дворе, которая произошла пару лет назад, когда он летел по подъезду на помощь сыну, противостоящему грабителям машины. Выскочил в чем был. «Стас, я тут!» Ночь, крики, кругом ни души. Стас сломал биту… Не дай бог, конечно… Переволновался тогда не на шутку. Но не про такси эта история… Не стоит даже начинать ее рассказывать.

– Так-так. Вспоминается одна страшная история, да и та может быть плодом воображения. В начале 90-х годов подобрал у бордюра в Черкесске бородатого. Он ехал в Усть-Джегуту – это около двадцати километров. Я назвал цену. Бородатый поторговался. Поехали.

Приехали на место. Тот просит подождать его, чтобы съездить еще по одному адресу. Мы так не договаривались! Сказал, что доплатит. К тому моменту уже стемнело, а Усть-Джегута и тогда, и сейчас во всех отношениях не самое приятное место для посещения. Попробовал было возразить, а тот заявил, что денег с собой нет. Блин, ну что делать?

Поехали на другой адрес в соседний аул. Там частный дом у дороги. Высокий забор. Опять же – ночь. Бородатый ушел и вскоре вернулся. Говорит, у матери денег нет, нужно ехать по третьему адресу, к брату, у того точно будут деньги.

Я злой как собака. А что толку? Поехали на другой адрес. Одиноко стоящий частный дом. Пес на цепи. Неподалеку шумит река. Фары высветили какую-то конструкцию, вроде старого моста. Дороги, считай, нет. По ту сторону обочины то ли лес, то ли сад. Бородатый ушел в дом. Минуты через три появляется на крыльце с такими же бородатыми. Постояли они, посмотрели в мою сторону, повернулись и ушли в дом.

Надо понимать, что времена уже были непростые. Национализм цвел в полный рост, через пару-тройку лет началась первая чеченская. Зарплаты не платили. Что ни день, то грабеж или убийство. Таксистов кидали на деньги постоянно.

И вдруг мне стало страшно. По-настоящему, до дрожи. Посмотрел я на этот темный дом. Посмотрел направо. Посмотрел налево. И представил, что сейчас мне дадут по башке и выбросят тело в реку. Ну его на фиг, подумал, завел двигатель и дал по газам.

Веришь – нет, до сих пор думаю, что тогда мне повезло и я чудом избежал смерти. Уже потом я снова и снова прокручивал в голове все с самого начала. Слишком самоуверенный и веселый для своей неплатежеспособности был бородатый. Слишком дурной взгляд у него был. А может, я все придумал, потому что у страха глаза велики.

Не спеша и подробно рассказывает Сурен эту историю. Видно, что Михаилу она нравится, он заинтересовался, чуть прищурился, как будто мысленно примеряет ее на свою книгу. В итоге так и заявляет:

– Идея хорошая: рассказать историю, которой не было, но которую таксист преподносит как реальную. Эмоции, а не события. Мне нравится.

Взгляд Михаила скользнул в сторону, через окно, на деревья, на поля. Кивает он в такт стучащим по коленке пальцам.

Сурен боковым зрением следит за ним. Шляпа отличная, конечно. Новенькая. Трилби. Такой же новехонький дипломат – блестит замками. Учитель. Писатель!

– Знаешь, – говорит Сурен. – Давай искренность за искренность. Ну не мог ты прилететь московским рейсом. Это невозможно. Просто – невозможно.

Михаил оборачивается. Его мысль еще пару секунд парит за окном автомобиля, прежде чем в глазах отражается понимание вопроса. Он широко улыбается, глубоко вздыхает. Тянется рукой к волосам, но уводит ее за шею. Гладит себя.

Есть секретик, читает его Сурен.

– Я тебе расскажу, – вдруг говорит он. – По одной-единственной причине. Есть у меня примета, собака, которая ни разу в жизни не дала осечку. Короче, если у меня есть от жены секрет, о котором знаю только я, то она обязательно про него узнает. Черт его знает, как это работает. В общем, ты прав. Из аэропорта я не выходил. Никуда не летал. Останавливался на квартире в Минводах. За внимательность тебе пятерка.

В это время они подъезжают к повороту на Лермонтов. Сурен пропускает несколько встречных машин и сворачивает налево.

– Любовь-морковь?

– Это неважно. Но в общем и целом все во благо семьи.

Ясно-понятно. «Не мое дело», – думает Сурен. Разгоняет автомобиль. Собой доволен, а что там за шашни у этого на стороне – плевать.

Вспоминает шутку Олега про адюльтер по-корейски. Мелькает образ хилого Цоя, смеющегося, высохшего, как обезвоженный монах в Киево-Печерской лавре. У Альбертыча такие же впалые щеки. Вот и Шелудивая – бородавка, не иначе.

В кармане вибрирует телефон. Стас? Достает. Так и есть: «Отлично, перезвоню потом». Убирает телефон обратно.

Гора Шелудивая. Какое ужасное название. В ней ли дело, или в этих высаженных вдоль дороги рядах деревьев, как паутина липнущих к небу своими ветками, или в этом убогом заезде в город, с камышами, кустами, бетонными заборами, но атмосфера для Сурена в этом городе отравлена. Здесь даже асфальт по-другому шумит. Наимерзейший городишко.

Отвлекается от приступа эмоций на Михаила. Смотрит на его колени, на шляпу, на стрелку левой штанины, на белые маленькие руки, сцепленные пальцами в замок, на кольцо на мизинце (с этого ракурса не видно обручального кольца), на рукав куртки, на выбритый профиль.

Все это время Михаил смотрит в окно, но словно чувствует взгляд Сурена и оборачивается. Сурен неловко улыбается. Кивает в сторону горы. Тот переводит взгляд в указанном направлении, но не понимает, о чем речь.

– Шелудивая. Гора. Это ж надо было такое название ей дать.

Обмениваются репликами, но все как-то внатяг. Оба чувствуют, что наметившаяся искренность после признания Михаила рассеялась. Михаил достает телефон и начинает пикать кнопками.

Тем временем они проезжают по Комсомольской улице мимо Лермонтовского колледжа, вдоль унылых заборов и достигших пика своей зрелости тополей. Переезжают через давно не используемые железнодорожные пути. Красно-белый шлагбаум навсегда замер на без пяти двенадцать. В нескольких метрах от дороги, за канавой, лежит уставший от жизни тротуар.

Дальше – две автобусные остановки. У той, что справа, в прошлой жизни они со Славкой влетели на мотоцикле в елки. Славка тогда на месте падения нашел деньги и умудрился при куче свидетелей спрятать их в носок. В тот вечер они их и прогуляли. Уже не вспомнить, сколько там было, но им хватило.

Поворот налево – на Патриса Лумумбы. За счет оригинальной архитектуры домов, продуманного озеленения, строгости линий и своей лаконичности эта улица имела все шансы стать украшением Лермонтова, но стала его пенсионным удостоверением.

Еще момент, и они у цели.

– Этот?

– Ага, только лучше с той стороны.

Последний маневр, и передние колеса упираются в бордюр. Михаил тянется за кошельком. Сурен оглядывает знакомый двор. Деревья разрослись. Пропали кусты у детской площадки. Не стало орешника, под которым была лавочка.

Дает без сдачи. Жмут руки. За патиссончик отдельное спасибо. И за страшный рассказ тоже. Указательным пальцем в небо – заострил внимание.

На здоровье, ради бога, всегда пожалуйста, удачи с книгой.

Хотел было пошутить про секрет от жены, но шутка так и не родилась. И даже про шляпу не добавил. Замер, наблюдая, как Михаил неуклюже вылезает из салона, путаясь в последовательности вытаскивания ног и дипломата.

Хлопает дверью. Уходит.

Сурен достает из кармана наличку. Добавляет к ней новые купюры. Складывает общее целое пополам и убирает в карман. Задним ходом возвращается на Лумумбу.

Последний километр до дома. Около полугода там не был. Старался лишний раз не надоедать сыну наездами. Не хотелось мешать ему строить личную жизнь. И сейчас, двинувшись с места, почувствовал, что это движение на сопротивление. Как же не хочется встретить ни Жорку, ни Андрея. Быть бы подальше от этого дома, забора (холодный, хлопает) и воспоминаний. И от самого Лермонтова тоже. Каким был этот город чужим, таким и остался.

Приятные воспоминания о Лермонтове связаны с первыми годами жизни здесь, то есть сразу после армии. Эти воспоминания – как старые фотокарточки, – они вроде бы есть, ты вроде бы на них запечатлен и вроде бы даже помнишь, при каких обстоятельствах они были сделаны, но при этом не можешь отделаться от ощущения, что было это не с тобой и воспоминания не твои. Это было время клеша, «авиаторов» и волос до плеч. Время кильки в томате и завышенного самомнения. Время влюбленности. Но ты ли на этих фотокарточках такой модный?

Автомобиль катится по знакомым чужим улицам. Время как крупнозернистая наждачная бумага прошлось по воспоминаниям, оставив из них лишь самые объемные, да и те, если приглядеться, могут оказаться ложными. Сурен и не приглядывается. Ни сейчас, ни вообще. Когда-никогда может обратить внимание на все еще растущий орех за забором углового дома на соседней улице, с которого Пашка Губарь упал и сломал позвоночник. Или взглянет на окна одного-другого старых знакомых, за которыми, возможно, эти знакомые уже тысячу лет не живут. Это не проверить, потому что ни с кем связь не поддерживает. Или на общежитие посмотрит, которое раньше (и теперь, и каждый раз) напоминает Сурену палубы пассажирского лайнера. Или – на какое-нибудь архитектурное новшество, например магазин, вдруг выросший на свободном клочке газона. Обратит внимание, сверит увиденное с фотокарточкой из прошлого, не сделает никаких выводов и переключит внимание.

Катится вперед. Поворот. Еще поворот. Мысленно он не здесь, не в машине, а в ближайшем будущем – уже у дома, у забора.

Есть два сценария: либо кого-то из них встретит, либо нет. Ни тот ни другой разговаривать с ним не будут. В худшем случае Жорка может сидеть, стоять, курить возле калитки, но вряд ли заговорит, просто отвернется. Андрея же в это время там быть не может – он живет в другой части города, в многоэтажке.

А если заговорит? Он уже намекал Стасу, что крышу нужно починить. Если спросит про крышу? Плевать. Остановлюсь, выслушаю с каменным лицом и пойду дальше.

Сурен поднимает и опускает брови. Растягивает губы в улыбке. Расслабляет лицо. Смотрит на себя в зеркало – проверяет, как выглядит его невозмутимость. И опять стреляет вчерашняя мысль: лицо стало чужим, неродным – тяжелое, восковое, уставшее. И с усами что-то творится.

Финишная прямая. Улица ползет вверх, плотно уставленная одноэтажными домами, выглядывающими из-за заборов. Отсюда не видно, но вот за тем прерывающимся бордюрным рядом по левую руку – последний поворот. Ага, за этим самым. И яма эта вечная на повороте. Вот и дом. Накатом к нему. Останавливается напротив калитки. Вот здесь. На улице никого. Занавески задернуты. Прекрасно.

Здравствуйте, родные пенаты.

Глава 7. В доме

На дом не смотрит, хотя окна так и манят.

Нужно вести себя беззаботно. Задержаться перед машиной. Напротив его окон. Если смотрит, то пусть рассмотрит. У меня все хорошо, пусть не переживает. Я не спешу. Смотрю на машину. Хороша красотка. Все с ней в порядке. А теперь к калитке. Не спеша. Руку в карман, за ключом, расслабленно, легко, вот так. И не поддаваться на провокацию окон.

Руку в щель. Калитка холодная. Гвоздь на месте. Захватывает указательным и средним пальцами – и от себя. Раз, два. Гвоздь вылезает из паза и отпускает натяжение. Прикрыть за собой осторожно. Чтобы не хлопала. Как у той, в поселке, – ударила, сотрясла вселенную. За калиткой длинный проход вдоль дома прямо под «его» окном. Там наверняка и занавеска есть, но глаза не поднимать. Можно смотреть на соседский «москвич», гниющий за рабицей.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать шагов до крыльца. И еще – раз, два, три, четыре, пять, шесть ступенек вверх. Этого места из Жоркиного окна не видно – слишком острый угол.

Находит на связке нужный ключ, открывает дверь и проваливается внутрь.

Тепло. Пахнет сигаретами и химией: дезодорант, одеколон?

Сразу, не разуваясь, оглядывает коридор: чисто. На вешалке несколько курток – все Стаса. Обувь убрана на полку. Дальше, вглубь, вдоль шифоньера, разобранная гладильная доска, на ней утюг, свесивший хвост. Дверь в комнаты прикрыта.

Направо от порога – кухня. В раковине – посуда, на столешнице – кухонное полотенце, на столе – корзинка с конфетами.

Разувается. Вешает куртку.

Время: начало первого. Следующий рейс в два. Чуть больше часа у него есть.

Проходит в кухню. Светлая, просторная. Сурен сам пристроил ее к дому. Гордится этим.

Судя по посуде в раковине (сковородка, тарелка), Стас что-то жарил. Яичница? Открывает холодильник. Колбаса в пакете. Подъеденный брикет масла. Банка сметаны. Банка консервов. Банка соленой капусты. Несколько свежих помидоров и огурцов. В двери: яйца, гнутый пакет майонеза, зеленый лук, горчица, варенье. Открывает морозильник: пачка пельменей, сало. На полке с часами стоит полупустая бутылка коньяка. Проверил мусорный пакет под раковиной – ничего необычного. Следов женского присутствия нет.

Открывает шкафчик для посуды. Там несколько тарелок и с десяток разноразмерных и разноцветных кружек, как если бы их принесли несколько случайных людей. Единственный бокал (остальные разбил?) забился в дальний угол, боясь своей хрупкости, а по щеке – слезные потеки.

Увлеченный розысками, Сурен проходит в зал, минуя ванную с котлом. Сторона дома теневая, поэтому в окно хорошо видны освещенные дневным светом грядки, садовые деревья, подсобные постройки. Задняя часть двора делится с Жоркой, поэтому он может в любую минут пройти мимо окна и заглянуть внутрь. Отсутствие приватности вызывает дискомфорт.

Сурен приближается к окну и из-за занавески рассматривает двор. Когда-то эти сараи вдоль забора были надеждой на братское созидательное будущее («Будем ульи делать и продавать!», «Откроем плотницкую мастерскую!»), но превратились в склад несбывшихся надежд. За постройками, за забором, живут соседи. Раньше, когда и построек не было, и заборы были прозрачны, соседская жизнь была проста и понятна. Сейчас это другой мир. Как они там, соседи, живы?

С правой стороны Сурен замечает приставленную к стене лестницу. Ему виден лишь фрагмент лестницы, но он помнит, что ей не хватает полуметра до края крыши. Если придется лезть наверх чинить дымоход, то нужно будет выполнить каскадерский трюк. Надеется, что не придется.

Отворачивается от окна и оглядывает зал. Крохотный, квадратный, заставленный мебелью, телевизором и пустым аквариумом. Всюду лежат мелкие предметы: ножницы, клей, упаковка с батарейками, бумажные визитки, старый телефон, солнечные очки, чехол от очков…

Проверяет пальцем пыль на столе – чисто. В этой части города – тихой и спокойной, а в теплый сезон еще и обильно зеленой – всегда мало пыли. Мать Сурена часто обращала на это внимание. Лермонтов удачно прячется от сквозняков за горами. В том же Кавказском ветер дует почти всегда – поселок расположен на горном склоне, и пыли много. А в Черкесске ветра не бывает (он в яме), но пыли все равно много.

Прислушивается. Прямо за стенкой находится Жоркин зал. А за стенкой спальни – Жоркина спальня. Иногда (не сейчас) можно слышать, как по ту сторону громко разговаривают и передвигают мебель. Обычно Жорка шумный и скандальный. По телефону разговаривает так, что слышит вся улица. Но сейчас молчит. Сурен почти уверен, что он затаился, сидит в чулане, копит злость и, когда станет совсем невмоготу, когда глаза нальются кровью и желчь будет брызгать из ушей, выскочит и облает окружающих. Но сейчас притих.

Сурен проходит в спальню. Посреди комнаты огромная кровать, застеленная покрывалом с леопардовым принтом. Застелена неровно, буграми. У дальней от окна стены стоит большой шкаф. Он здесь расположен удачно: глушит эхо комнаты и не пропускает звуки «оттуда». С одной стороны окна стоит стеллаж, с другой – компьютерный стол. На полу гантели.

Заглядывает в шкаф. В нем только вещи Стаса.

В комнате звенящая тишина. Затаился Жорка так затаился. Возможно, припал ухом к стене. Стакан подставил, чтобы слышать получше. Стул из кухни принес, чтобы не стоять. Спешить ему некуда, он безработный. На два-три часа его терпения хватит.

За окном по крыше постройки крадется кот: голову пригнул, хвост вытянул. Он подбирается к другому коту, спящему под жидкими лучами солнца. Приближается, обнюхивает. Тот вдруг вскидывает голову, поджимает лапы, но быстро признает своего. Виляет хвостом, кладет голову на прежнее место.

Из темной комнаты эта кошачья история в светлом прямоугольнике окна выглядит как сцена из немого кино. Как фрагмент ожившей картины, потому что все иное, кроме котов, неподвижно, акрилово и молчаливо. И даже небо, узкая полоска которого видна с этого ракурса, которое весь день сегодня клубилось и менялось, сейчас равномерно окрашено в бледно-голубой цвет.

Сурен вспоминает свою мечту, которую лелеял долгое время, воображая момент истинного счастья в свои «после пятидесяти». В этой мечте он смотрел на этот двор – в окно ли, сидя ли в садовом кресле на улице – и видел жену, видел катающихся на качелях внуков, видел сыновей. В небо курился дым мангала. Были еще какие-то люди – добрые и хорошие. Звенел смех. Звучала музыка. Все было красиво, как в кино.

Потом случилось многое, что похоронило мечту, заретушировало счастливые «после пятидесяти» и сделало и этот дом, и двор, и город местом, непригодным для жизни.

Воспоминание о мечте вспыхнуло в зрачках Сурена и тут же погасло, как упавшая звезда. «Не стоит предаваться излишней сентиментальности», – думает он.

Замечает, что не закрыл дверцу шкафа. Аккуратно, чтобы не хлопнула, прикрывает ее и направляется в ванную.

Когда Сурен делал ремонт в ванной комнате и устанавливал газовый котел, то экономил на всем и торопился закончить до морозов. Это сказалось на результате: и цвет плитки выбрал неудачный, и котел с коммуникациями разместил неаккуратно, и унитаз стоит далековато от стенки. Все надо было сделать иначе. Теперь каждый раз эти огрехи бросаются в глаза.

Принимается тестировать котел. Все так, как рассказывал Стас: пламя тухнет через секунды, не способное зацепиться за жизнь. «Попукиваний», о которых говорил Олег, нет, но Сурен твердо решил проверить именно жиклер. Разбирает боковую стенку котла, шуруп за шурупом, пока не освобождает металлическую трубку, которая должна подавать газ на воспламенитель. С конца трубки снимает маленькую шайбу с крошечной дырочкой – жиклер. Постукивает им по плитке. Из него сыплется свинцового вида стружка – окалина. Пробует продуть и прочистить внутри пальцем, но пальцы слишком толстые, не достать. Иголку бы. В коридоре за зеркалом находит шкатулку со швейным набором.

«Потеребонькай», – сказал Олег. Сурен улыбается, смешное слово.

Кончиком иглы чистит жиклер внутри. Окалина мелкой крошкой сыплется на пол. Ее совсем мало, она растворяется в воздухе, не долетая до пола. Продувает его с обеих сторон так сильно, как позволяют легкие. Разглядывает. Заблестел жиклер. Вроде готово.

Собирает раскрученное обратно. Не спешит, внимателен. Следит, чтобы нигде не перетянуть резьбу. Каждый шуруп строго на свое место. Все действия в точной обратной последовательности. Заканчивает.

«Ну, была не была…» – поворачивает тумблер.

Заурчал котел, зашумел, зашипел. Синий огонек пламени с непривычки задергался, засуетился, удивился своему рождению, но быстро согрелся и успокоился. Горит и не тухнет. Через минуту Сурен выключает котел и включает снова. Работает!

Решает позвонить Олегу и сыну. Начинает с Олега.

– Все, как ты и сказал: достал жиклер, потеребонькал и он «зафунциклировал».

– И слава богу, – перекрикивает Олег шум ветра в динамике. – Судя по диагнозу, других вариантов и быть не могло. Это только жиклер. Ахиллесова пята всех котлов.

С клиентом в салоне Олег немногословен. Хотел было Сурен пошутить, что котел «не попукивал», но не стал. Женщину он взял взрослую, больную – тяжело она шла до машины. Еще обсудят котел.

Звонит Стасу.

– Батя, привет.

И тоже по голосу понимает, что сыну говорить неудобно.

– Починил я твой котел. Все в порядке.

– Да ладно?! Ну, спасибо! – И молчит, слушает.

– Жиклер прочистил…

– Ага, ага.

– Давай потом созвонимся, я расскажу.

– Спасибо. Ага, давай-давай.

Занят. Работает. И слава богу.

Позвонить жене? Перед глазами утренний образ: она стоит перед зеркалом в белом халате, в новых ботинках, крутится из стороны в сторону, морща под каблуком коврик. А до этого смеялась: «Будешь на голубей охотиться на балконе». Фартук повязан узлом на спине.

«Вечером ей расскажу про котел. Или завтра утром. Как повезет».

Время обеденное. Раньше, когда сын только переехал жить в дом, Сурен частенько заезжал сюда то одно проверить, то другое, и постоянно у него обедал. Чаще бутербродом обходился, но мог и яичницу пожарить. Иногда мог приготовить картошку, с запасом для сына. Когда Стас стал строить личную жизнь, заезжать перестал. Но сейчас, раз уж здесь… Еще пока с котлом возился, решил, что приготовит яичницу с помидорами.

Сковородку придется мыть. Предполагает, что сын не хотел с утра возиться в холодной воде – котел ведь не работал. Закатывает рукава. Рана чувствует горячее. Неприятно. Пенит губку пальцами.

Кухня – лучшая комната в доме. Огромное окно на южную сторону. Солнце всегда здесь. Света до потолка. Соседская слива старая, но невысокая – расти уже не будет, не мешает. Обзора бы побольше, простора бы перед окном. Но куда смотреть? На Шелудивую? Или на соседскую сливу? Глаз привыкает, и ему все равно, куда смотреть. Как тот в шляпе: едет и даже не замечает горы. Любовничек. Может, он гей?

Сурен замирает. В голове закружились слова и жесты Михаила. Мужик как мужик. Самое неочевидное – его пижонский вид. Но главное – это подозрительная история со съемом квартиры в соседнем от жены городе. Любой бы хвастался горячей любовницей, а этот «все во благо семьи». Руки у него слишком аккуратные. А какие должны быть руки у учителя? Дипломат новенький. Гладко выбритый, аккуратный. Сел в кресло, схватился за ручку, заерзал. Все детали поездки пролетели перед глазами Сурена, но все-таки предположение неочевидное. Прогоняет эту мысль.

Как мать научила резать помидоры, так всю жизнь и режет: сначала пополам, потом каждую половинку на шесть кубиков.

Всегда у нее передник был запачкан – руки вытирала. Готовила легко и как будто небрежно. Порежет и бросит в тарелку. Порежет и бросит в кастрюлю. Ножиком стучит по доске шустро. Щепоть соли захватит, в блюдо бросит, пальцы вытрет. Тут же хватает ложку и мешает. Два раза в одну сторону, два в другую. Постучит о край сковороды, собьет остатки, положит ложку, убавит газ и дальше что-то режет, что-то мешает. Несколько блюд готовила одновременно. И все движения точные, лаконичные, но как будто незавершенные. Возможно, потому, что между действиями пауз не делала. Приготовление борща, или голубцов, или супа с галушками, или картошки с лисичками – все это у нее делалось в одном порыве. Только подошла к плите, в ту же минуту все кипит и шкварчит, поплыли по дому ароматы овощей и жареного мяса. Захватит край передника, вытрет слезящиеся от лука глаза, посмеется.

Так яичницу с помидорами и готовила: на большой сковороде сразу на троих детей. Красно-белая масса пузырится, лопается, матовеет. Поперчит ее сверху, чихнет в локоть, зеленым луком посыплет обильно, чтобы без остатков. «Быстро за стол!» – скомандует. Не любила, чтобы еда ждала едоков. На стол бросит подставку. На нее сверху опустит горячую сковороду. Каждому по вилке, по куску хлеба, по кружке чая. Стоит тут же, смотрит, как едят, руки об фартук вытирает. Пугает, что за очередную проказу пожалуется отцу.

А отец не ругался. Был жестким, но не страшным. Поздними они были у него детьми. Пятьдесят лет ему было, когда они родились. Сначала лагерная, а потом ссыльная жизнь оставили свой отпечаток на характере.

Перед глазами Сурена отец: сидит в полумраке в кресле и чистит ножом налет нарочно горелого на огне куска хлеба. Во рту самокрутка. Рядом на газете крупная соль. Тут же очищенная головка лука и стакан чифира. На стене разговаривает радио. За окном бесконечная сахалинская зима. Откусит сухарь, крепкий и хрусткий, глотнет чифиру. Макнет лук в соль, откусит.

Сурен, Жорка и Андрей здесь же: стоят опустив головы, ждут приговора. После очередного глотка отец скажет с сильным акцентом:

– Еще раз мать обидите, три шкуры спущу. Понятно?

Чего тут непонятного?

– Идите.

Уходят, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Толкаются локтями, кто вперед. Груз с плеч. В этот раз пронесло. Рука у отца тяжелая. Не часто, но давал затрещины.

Тем временем яичница готова. Сурен садится за стол и ест прямо из сковороды. И вилкой, и хлебом лезет в самое жерло. Дольки помидора горячее, чем белок. Движется от края к центру. Зачищает дно корочкой хлеба, не позволяя маслу заполнять освободившееся пространство. Чем горячее, тем вкуснее, поэтому ест быстро. Да и проголодался здо́рово.

Тяжелая была у отца рука, но справедливая. Братья были слишком сложными подростками. От них страдала школа, улица и целый район. Нельзя было с ними по-другому. Каждая из полученных оплеух была заслуженной. Особенно та…

В школе с друзьями они браконьерничали. Однажды, возвращаясь с такой рыбалки с полными мешками, попали в засаду рыбоохраны. Все бросились врассыпную, но Сурена поймали. Другим ничего не оставалось, как сдаться. Доставили их в отделение. Вызвали отца. Большими неприятностями все это могло обернуться в первую очередь для него, потому что они-то несовершеннолетние – с них спросу мало. Только отец зашел в кабинет, как наотмашь влепил пощечину каждому из них. По-взрослому так, как никогда прежде. Сейчас кажется, что ударил по разу, но может, и больше. В памяти осталось, как они прятались от него под столом майора. Отец попросил инспекторов не составлять протокол и простить их, а он с ними дома сам разберется. Отцу пошли навстречу, потому что он был уважаемым ветеринаром.

Вышли из отделения и побрели молча в сторону дома. Отец впереди, они сзади. Отошли подальше, он и заговорил. Другим голосом, уставшим и ровным. Извинился перед ними, сказал, что не мог иначе. А они и не обижались – за дело ведь.

Спустя годы, когда осознал, что браконьерничали они с согласия родителей, икру и рыбу ведь хранили в семейном подвале, извинение отца заиграло другими красками.

Сурен поднимается, чтобы вскипятить воду в чайнике. Проверяет, есть ли внутри вода. Нажимает кнопку. Смотрит, задумавшись, на чайник, дожевывая кусок хлеба. Вскоре чайник начинает шуметь.

В том доме на кухне была белая чугунная раковина с темными сколами. Пол был красным. У стены, под часами, стоял тяжелый табурет, крашенный той же красной половой краской. Кружевная салфетка лежала на журнальном столике – место хранения очков матери. В спальне были полосатые обои, которые имели удивительную особенность: при тусклом свете, если смотреть на них расфокусированным взглядом, полоски приобретали объем, свою тень и даже становились цветными. Хорошо запомнился запах яблок, которым наливалась комната через открытое окно. Запомнилась мордочка поросенка, который год жил у них в доме – отцовский магарыч. Ресницы у поросенка были редкие и белые, а улыбка самая человеческая. Он стучал копытами по полу, спал с ними в кровати, тяжело вздыхал после плотного обеда. Когда отец его зарезал, то тут же засмолил уши и отдал их детям. Хрящи звучно лопались на зубах. Был еще кот – черный, пушистый и совсем не ласковый. В дом он ходил только есть, а жил на улице. Зимой мог проситься погреться. Сурену кажется, что он до сих пор помнит запах того кота.

Печально, что многие образы застыли в памяти статично, в одном ракурсе. Их нельзя ни сдвинуть, ни обойти кругом. Например, Сурен помнит, каким на ощупь и по весу был красный табурет, но иначе как стоящим посреди кухни его представить не может. Бывал ли тот табурет вообще за кухонным порогом?

Или журнальный столик с кружевной салфеткой, на котором лежали очки матери. Но ведь мать в этих очках вязала, читала, писала. Но вспомнить столик без очков не получается.

Или помнит, как мать готовила пельмени. Как замешивала тесто, раскатывала его скалкой. Помнит тот самый стол, который скрипел от давления ее рук, и ей приходилось прижимать его к стене бедром; помнит бокал с фигурной ножкой, которым она нарезала кругляшки. Помнит, как остатки муки она соскребала ножом, собирала в тарелку, а потом просеивала через сито и возвращала в бумажный пакет. Но молодых рук матери не помнит. Она с замужества носила на левой руке массивное кольцо с рубиновым камнем, но это кольцо он помнит только на ее старческих руках, сухих и рябых. А так хотелось бы знать наверняка, снимала ли она кольцо, когда катала скалку.

С удовольствием Сурен ловит мельчайшие дуновения ностальгии. Сладкие мгновения, которыми невозможно вдоволь насладиться: стоит лишь осознать момент, как пелена времени вдруг обрывается и образы теряют четкость, затуманиваются и разваливаются на части.

Наконец чайник щелкает кнопкой. Сурен заваривает бумажный пакетик. Бросает в кружку две ложки сахара, размешивает. Выбирает из вазочки конфету. Кипяток крутой, так просто не отпить. Дует на воду. Осторожно прикладывается губами к краю. Закусывает конфетой.

Многое помнит, но память ненадежна. Раньше, когда отношения с братьями сохранялись, они любили предаваться воспоминаниям и удивлялись, что общие истории помнят по-разному. Как тот случай с горящей баней. Сурен ясно помнит, как они смотрели на пожар, сидя на заборе. По воспоминаниям Андрея, они туда прибежали с ведрами, но взрослые их не пустили. Сурен и Жорка ведер не помнят. При этом Жорка говорит, что в тот вечер он ногу гвоздем проколол, чего не помнят ни Сурен, ни Андрей.

Или как химик, когда у него сдавали нервы, кидался мелком. «Эписофчок!» – кричали они и падали под парты. И ржали как кони.

Или та драка в лесу, когда на Сурена с Андреем напали выпившие дембеля. Драка вспыхнула вдруг, и поначалу все шло не в пользу братьев. Как вдруг из ниоткуда появился Жорка и с ходу полез в самую гущу. Втроем они быстро переломили ситуацию. Крови с обеих сторон было много, но победа осталась за ними. Эта история у них любимая, все знакомые слышали ее много раз. Только деталей там столько, что со стороны и не разберешь, где правда, где ложь, кто первый ударил, кто второй, кому нос разбили, кому майку порвали… Но шишки на скулах, к которым он прикладывал холодные камни, Сурен помнит хорошо.

На улице раздается четыре равномерных стука. Или в доме? Прислушивается. Жорка? Подходит к окну. Стук был такой, как будто гвоздь в доску забивали. За окном только и виден что соседский двор, но там ни души. Проходит в коридор. Тишина мертвая. Замечает под потолком паутину. В одном месте отклеились обои. Видит свое отражение в зеркале, обрезанное по колено. В руке держит кружку с чаем.

Проходит в зал. Навстречу опять бросается окно, к которому жмется двор. Во дворе все так же пусто, если не считать кота.

Так и представляет, как Жорка по ту сторону сидит на стульчике, ухом к стене: пеленгует. Молотком в стену постучал и в засаду. Провокатор хренов.

А если не Жорка?

«Значит, Жорка думает, что провокатор – это я», – думает Сурен.

В любом случае прямо сейчас он там. Телевизор выключил. Затих. Слушает. Ненавидит. Копит желчь.

Сурен присаживается на диван. Отпивает из кружки. Странное это желание – в своем доме скрывать свое присутствие от соседа – от брата – за стеной. Тишина звенящая.

Оглядывается. Когда-то всерьез рассчитывал встретить в этой комнате старость. В родительском доме, на родительской половине. Эту часть дома такой запланировал и построил дед. Комнаты маленькие, тут особо не разгуляться. Телевизор Сурен планировал повесить на эту стену. Напротив поставить два кресла. Между ними столик с шахматами. Хотел, чтобы комната использовалась как гостиная, то есть никаких спальных мест.

Отпивает из кружки. Тепло приятно разливается по груди. Мало кто пьет такую горячую воду. Обычно разбавляют. У него это от отца. Тот пил крутой кипяток, громко хлюпал, протяжно вздыхал. Пил из граненого стакана. Двумя пальцами брал его за верхний ободок. Сунь палец – ошпаришь, а нёбо терпит.

Смотрит на часы: пора собираться. В кружке остается меньше половины.

Делает глоток. Думает, что нужно помыть посуду.

Делает еще глоток. Проверяет рану на руке. Кровавый полумесяц. Дотрагивается ею до кружки. Уже не больно. Даже не щиплет.

Допивает в два глотка.

Возвращается на кухню и моет посуду.

Напоследок заглядывает в ванную. Котел стрекочет сверчком в глубине себя. Выключает его и снова включает. Голубой язычок пламени внезапно рождается из искры и замирает как оловянный солдатик. Сурен дует на него несколько раз, чтобы сбить спесь с малахольного, а тот хорохорится, но не уступает.

Удовлетворившись, Сурен гасит его принудительно.

Оказавшись на улице, он вдруг думает, не заглянуть ли на задний двор. Он раньше всегда туда выходил, когда приезжал в дом, хотя бы на одну минутку. Делать ничего не делал, но мельком оглядывал, убеждался, что все в порядке, смотрел, что там с Жоркиными грядками, которые тот упорно возделывал на земле Сурена.

Но только он подумал про задний двор, как внутренний голос стал его от этого отговаривать: уж больно высока была вероятность столкнуться с братом. Больше всего сейчас ему хотелось исчезнуть из этого города. Но нет! Не желая идти на уступки ни себе, ни Жорке, проглотив трусливую слюну и практически ступая себе на горло, он идет смотреть двор.

Что тут смотреть? Все как прежде. Вот куча сухой травы, не сожженная осенью и теперь гниющая, как компостная помойка. Здесь под ногами – земля совсем не ухоженная, туда дальше – Жоркины грядки. Деревянные сараи, с каждым годом тяжелеющие под гнетом времени и копящегося на их крышах барахла. В том сарае, под остатками ульев, должны быть Славкины инструменты. Оттуда – от торчащей из-под хлама железной спинки кровати – до угла дома должен быть забор между участками Сурена и Жорки. Эта вишня останется у меня, та – у него. Два окна, желтая крашеная стена. Приставная лестница, не достающая до крыши. Слава богу, не пришлось лезть наверх…

Посмотрел? Посмотрел. И слава богу.

На часах двадцать минут второго. Пора.

Идет обратно вдоль стены, к забору с гвоздем, мимо окна с занавеской. Снова хочется поторопиться, чтобы как можно меньше, чтобы незаметно, чтобы случайно не… Умеряет шаг. Чувства чувствами, но гордость и яйца, будь добр, продемонстрируй. Достань и предъяви, как Маяковский, из широких штанин. Тем более под «его» окнами. Чтобы он видел. Чтобы хорошо разглядел. Чтобы знал, что все не так просто, как могло показаться. Ори не ори, плюйся не плюйся – я здесь, и это мой дом. Захочу – к чертям все продам, и будешь налаживать быт с новыми соседями. Как миленький протянешь заборчик. Будешь горевать по вишенке, по грядочкам, по потерянному семейному гнездышку…

Но Жорки может и не быть за занавеской. Он может сидеть на лавочке за своим забором. Курить и прислушиваться. И чтобы ему меньше слышалось, Сурен старается идти по гальке как можно тише, при этом сохраняя беззаботный вид на случай тайного дозора.

Вытаскивает гвоздь, открывает ворота, выходит на улицу, закрывает за собой, придерживая, чтобы не хлопнула.

Машина ожидает на месте. Новая. Кричит блеском поверхностей. Такой хочется гордиться и хвастаться, как женой-красавицей или сыном-отличником. Особенно перед злопыхателем и подлецом. Рассмотри как следует, засранец.

Сурен не спеша обходит машину, едва не присвистывая. Опускает руку в карман, зачерпывает со дна горсть ключного месива. Глаза так и просятся – туда, на крыльцо, на окна… Но нет. Он открывает дверь и садится в кресло.

Звенит СМС. Стас? Сурен тянется за телефоном, и то ли случайно, то ли нет взгляд широкой полосой скользит по дому от угла до угла, от кухни до спальни, от окна с открытой форточкой и светлыми занавесками, не сведенными по центру, до окна с цветком на подоконнике и новогодней звездой на стекле, от своих ворот до дальних соседских деревьев – просканировал все до сантиметра, как сканер с листа. И теперь, пока рассеянный палец пытается разблокировать телефон, анализирует увиденное.

Следов слежки не заметил. Может, хорошо прячется. Но тишина слишком подозрительная. Так не бывает. Неслучайная случайность. Тем более тот стук. Четыре удара и тишина. Не бывает так. Не бы-ва-ет.

СМС от оператора: сообщает, что нужно пополнить баланс.

Жорке, если он действительно стоит сейчас за занавеской любого из своих окон, легко разглядеть Сурена. Сурен это учитывает. Он продолжает играть роль для своего единственного воображаемого зрителя. Локти держит на руле, телефон на виду, чтобы «тому» было понятна причина задержки. После прочтения СМС убирает телефон в карман, смотрит куда-то вперед, вверх, влево – куда угодно, но только не вправо. Заводит двигатель, выжимает сцепление, трогается и медленно уезжает вниз по улице.

И чем дальше отъезжает, тем дышать становится легче. Прямо груз падает с плеч, хотя зажим в теле еще сохраняется. Он разминает плечи и шею, широко открывает рот, чтобы «раскрыть» желваки. Смотрит по сторонам. Замигали частоколы. Длинной лентой потянулись вспять прочие декорации.

Каждая мысль – расстройство. Каждый приезд – стресс. Каждый контакт – конфликт. Как ни старается, Сурен слишком близко к сердцу все это принимает. Порой кажется, что эти ссоры угнетают его больше, чем их. Жорка дурак: шумит, кричит, кидается, но он по-другому и не умеет, это его нормальное психическое состояние, поэтому, наверно, он даже дополнительный стресс не испытывает. Он как пес на привязи – на всех кидается, никого не кусает, но таким макаром может дотянуть до глубокой старости.

Андрей же… Тот другой. Тот смог в жизни добиться чуть большего, поэтому был только рад братьев-неудачников держать на расстоянии. Как только дела пошли в гору, так и скрысился. Закрылся у себя там, забаррикадировался, свет потушил. И ладно бы с Жоркой поругался. Там-то и причина была. Не был Сурен свидетелем, слышал в пересказе, но представить может, как Жорка огрызался: «В долг брала жена, с нее и спрашивай, зачем ко мне пришел?» И ведь правда она брала, а не он. А какой спрос с жены брата? Да и знал Андрей, что с них взять нечего, поэтому и не настаивал. Упустил свое наследство, так и не пощупав.

Но разлад в отношениях Сурена и Андрея иного рода. Там причины как таковой не было, если не считать образовавшейся материальной разницы. Не известно, признает Андрей или нет, что все закончилось именно после того, как Сурен один раз попросил у него деньги в долг (когда град побил машину) и получил отказ, а потом второй раз (после аварии сына) – и тоже получил отказ. А тогда было прям очень нужно. Болезненно воспринял. Только Машка Травникова – чужая, в сущности, Машка Травникова – и помогла. Разорвалась невидимая братская связь именно после того.

Он все катит и катит вниз по дороге, поворачивая с одной улицы на другую, но мысли догоняют. Вспыхивают воспоминания о разных скандалах. Когда-то произнесенные слова, в иной бы ситуации прозвучавшие безобидно, оставили в памяти грубые рубцы. От каких-то ситуаций и слов не осталось, только памятны общим фоном эмоции, жесты, глаза. События другого рода вообще не имеют физической оболочки, кроме как понимание, что за спиной тебя оболгали и обманули. Это калейдоскоп образов без начала и без конца, от магического мерцания силуэтов которого так просто не отмахнуться.

У Сурена встает перед глазами и тот холодный снежный день, когда они за домом, чтобы мать не слышала, ругались из-за финансирования пасеки и нервно ели снег, который тут же собирали с земли.

И видит, как Андрей, сидя у него в машине, держась рукой за потолочную ручку, рассказывает, что Жорка кинул его, и постоянно повторяет фразу: «Сучок такой, ты понимаешь?»

И как Жорка кружку поймал, которую в порыве эмоций криво поставил на перила, а чайная ложка из нее выскользнула и полетела вниз по ступенькам крыльца.

И кладбище на Пасху, в тени высоких деревьев, когда встретились семьями и не знали, как разговаривать друг с другом. И дети были рядом, глазами хлопали, здоровались со своими дядями и тетями, с братьями и сестрами, и глаза опускали, потому что не понимали, как себя вести.

И бритые затылки, белеющие на фоне загорелых шей и ушей.

И отечные красные веки с шариками папиллом.

И как вместе смеялись. До слез. И глаза вытирали фалангами.

У одного взгляд колючий и манера говорить дерзкая. Всегда был такой.

Второй говорит через губу. Оплыл жировым подбородком. Взгляд презрительный. Его взгляд всегда был такой.

Один в истерике теряет покой и носится с места на место.

Второй выкричится, а потом дергает нижней губой и булькает изжогой.

Такой пожар эмоций можно потушить только встречным палом. Через силу, через напряжение у переносицы Сурен пытается подумать о другом, отвлечься, как он делает это каждой ночью, чтобы скрыться от неприятных мыслей, паразитирующих на эмоциональном ресурсе. И начинает в одну кучу валить и котел с жиклером, и тяжело идущую за Олегом тетку, и хитрого Ваньку Сокола с его коварной улыбкой, и Светку с ее рыбой, и жену с ее Шариком и голубями, и Шелудивую. Кстати, вот она – бородавка на планетном теле. Уселась на камень как жаба и глаза прикрыла от удовольствия. Королева этого зловонного лермонтовского болота. Не гора, а куча говна.

Скорей бы добраться до трассы. Там Шелудивая бессильна. Туда, туда. Проскользнуть мимо стоящих по стойке смирно тополей, штыками в небо, животы подобраны, подбородки не выпячивают, готовые к действию. На всей скорости мимо них. Выкусите, опричники, будьте вы прокляты. Жаба, можешь даже не пытаться магнетизировать меня своим величием. Нет у тебя такой власти. Закончилась она. Выдохлась. Чпок, добрый вечер. Раньше надо было. Не стерпеть, не вынести истощения. Пёр, волочил, а потом – бац! – и случается эта… Усталость материала случилась. Обрушилась конструкция, понимаешь? Сложилась как карточный домик. Но от этого не легче, потому что основа пропадает. Прежние смыслы стали бессмысленными. И вот она – отрыжка жизненного опыта. Мать с отцом только и были смыслами и скрепами. Слишком хлипким оказалось многое, и иллюзорное братство – едва ли не самая горькая потеря, потому что дело рукотворное и непоправимое…

В какой-то момент Сурен понимает, что, увлеченный переживаниями, уже несколько минут как едет по трассе и успел добраться до поворота на Минводы. Включает поворотник, уходит вправо и улыбается еще не остывшей мысли о магнетической силе Шелудивой.

Над головой серое огромное облако коровьим одутловатым брюхом почти полностью заслонило голубое небо, и по его нижнему – западному – краю длинной полосой тянется волнистый гребень. Неровный изгиб ближайших холмов напоминает лежащую на боку женщину. Между ними тянется натруженная асфальтовая дорога, простая и эффективная, как застежка-молния.

Сурен мчит вперед, оглушенный и истощенный одновременно. Так бывает, что мыслей не бывает. Дорожная обстановка складывается благоприятно, и он с легкостью обгоняет один автомобиль за другим. То и дело поглядывает на часы, скорей по привычке, чем от нужды. Периодически гладит рану, определившуюся со своим болевым порогом. Ревет мотор двигателя, послушно отзываясь на указания педалей и коробки передач. Дорога успокаивает, это правда.

Едет, как под колпаком: не пробиться сквозь лобовое стекло внешним раздражителям. Между маневрами в него нет-нет да стукнется со всего размаху мысль или образ, из тех, что свежи и горячи, но отрикошетят. И даже решетка радиатора – кладбище беззаботнокрылых – и та не сохранит и намека на этот мыслепад, как не помнит и других подобных столкновений. А ведь образ мог бы получиться красивый…

Глава 8. Попытка вторая

Вот и вышка аэродрома. Пост ДПС. Мартыненко тут же: глянул на Сурена и отвернулся к товарищу. Сурен дальше – к шлагбауму. Опускает стекло, тычет в кнопку пальцем, получает талон. Проезжает по внутренней территории. Возвращает талон второму шлагбауму. Тот глотает его и вскидывает культю. Сурен под нее и вперед, к парковке бомбил, в свободную дырку. Встает удачно у края: и идти недалеко, и объезжать других при выезде не придется.

Была не была. Должна наконец-то прерваться серия неудачных рейсов. Может, Бабуш со своим подгоном ее и прервал. Кстати, Бабуш!

Сурен на ходу достает деньги, отделяет из стопки сторублевую купюру и убирает ее в отдельный карман – так проще будет ее вернуть.

Вспоминает про жиклер. В голове зреет шутка про «потеребонькать». Например, так: «Потеребонькал мальца, как Олежка учил, тот и дал искру».

Улыбается довольный.

Отсюда – от шлагбаума – уже видны «двери». Там собралась толпа. Он задирает пальцем рукав, смотрит на часы. Самолет должен был сесть. Оглядывает небо – чисто. Москва редко задерживается. Тем более «Аэрофлот». Сел, скорей всего. Пассажиры вот-вот пойдут.

Чтобы не забыть – деньги Бабушу нужно отдать первым делом. Но издалека его не разглядеть – все там одинаковые, все в темном. Альбертыча легко узнать: стоит в стороне, костыль в норковой шапке. Друг его – Леонид Васильевич – забрал с одиннадцатичасового тетку с мальчишкой, вот он и один. Странные штаны у него. Такие ведь и на рынке не найдешь. Донашивает старье.

Сурен бодрым шагом идет прямо на него и пытается представить его в охотничьей форме, с ружьем, в сапогах. Но образ не вяжется с охотником. Тщедушный на вид, но семижильный.

В приподнятом настроении духа Сурен вдруг задумывается, а почему бы в лоб не спросить его про охоту. Да хоть бы шутки ради. Почему вообще он накрутил такие масштабы вокруг, в сущности, плевого дела?

Альбертыч вдруг поворачивается в его сторону и улыбается. Сурен ему в ответ. Тот отводит взгляд. Ноги сами несут Сурена к этому разговору.

– Альбертыч, все хотел тебя спросить: ты охотой-то еще занимаешься?

Тот полусловом, полужестом отвечает что-то положительно-отрицательное. Но улыбается тепло, радый неожиданному вниманию.

– Ну, то есть ты прям с ружьем, с ночевкой ходишь в поля?

Альбертыч скромный. Смеется, вздыхает, чешет рукой по синей щеке. Говорит, что в последнее время ходит реже, охотится на уток, одна ночь максимум.

– Один ездишь?

– Да.

– Взял бы с собой хоть раз, – говорит Сурен. Но легко говорит, притворяется несерьезным, как и планировал.

Альбертыч в ответ улыбается в той же манере, качается с носка на пятку, мучимый ожиданием рейса.

Альбертыч знает, что Сурен не охотник. Какие у них могут быть интересы? Они прежде даже не общались толком. Его единственный товарищ – Леонид Васильевич. Если его нет, то и компания ему не нужна. Между рейсами читает книгу или слушает радио. А тут на́ тебе: Сурен нарисовался.

Но Сурен не торопится уходить.

– Думаешь, стоит купить ружье? Интересно это вообще?

– Пострелять хочешь? Лучше в тир сходи. Может, тебе не понравится. Покупать ружье ради такого не стоит.

Он пожимает плечами и отводит взгляд. С ним всегда было сложно общаться, потому что поддерживать беседу он не умеет. Ты ему вопрос – он тебе ответ. Вопросов к окружающим у самого Альбертыча не бывает.

Сурен улыбается, понимающе кивает, смотрит в сторону таксистов. Они там дружно смеются под Женькин кашель. И Бабуш там же. Сурен трогает карман – сторублевка на месте.

Пауза затягивается. Сурен успевает подумать, что пойти на охоту с этим «болтуном» – последнее дело. Но все-таки решает довести начатое до конца.

– Знаешь, захотелось мне тут, черт возьми, на природу. Как в старые добрые времена, по-комсомольски, помнишь: с палаткой, с ночевкой, половить рыбку, пожарить в костре картошку, ушицы наварить, выпить-закусить. Сейчас тебя увидел и вспомнил, что ты охотник, ты же наверняка все это практикуешь?

– Без костра и ночлег не ночлег – это правда. Но уха и картошка – нет. Я с собой ношу, что жена соберет. Да и вообще мало ем. Видишь, какой худой? Но я понимаю, о чем ты. Раньше все это было душевней, что ли? Другая картошка была, другой воздух. Деревья были большие, – смеется. – Потом постарел, наверно.

– Может, нам с пацанами, – это Сурен про таксистов, – с Леонидом Васильевичем, – это чтобы зацепить душевную ноту Альбертыча, – скооперироваться, сделать выезд. Корпоратив устроить, а? – Сурен подмигивает, но получается фальшиво. Понимает, что разговор – увы – не получился.

Альбертыч тихо смеется. Завилял взглядом как хвостом. Качнулся с носка на пятку.

– Организуешь? – без ножа режет Альбертыч.

Сурен хрюкает, приглаживает усы. Говорит, что пошутил. Через паузу добавляет, что если тому нужен будет оруженосец (слово-то какое вспомнил!), то может на него рассчитывать.

Альбертыч улыбается тонкими губами, дырявым ртом, кивает добродушно, моргает тяжелыми глазами и не отвечает.

– Ну, ладно, увидимся, – говорит Сурен.

– Ага, давай, – отвечает Альбертыч.

Жмут руки, что тоже странно – здороваться уже здоровались, а прощаться еще не прощаются. Сурен уходит. Получилось как получилось.

Осознание глупости допущения, что с этим немногословным татарином можно было пойти на охоту, оставляет горькое послевкусие, которое так и хочется сплюнуть. Что Сурен и делает, отойдя на приличное расстояние. В голове даже начинает зреть план не рассказывать жене про этот разговор вовсе и не оправдываться за утреннюю слабость, ибо какого черта… Но мысль обрывается, потому что его встречает Семен – руки в брюки (под края дубленки), в зубах спичка, самодовольный позер.

– Ну, что там? – спрашивает он, очевидно, про котел.

Сурен не успевает отойти от разговора с Альбертычем и поэтому с ходу не может вспомнить заготовленную шутку, но помнит, что она предназначалась для более широкой аудитории. Говорит, что починил. Обнимает одной рукой Семена, и они вклиниваются в толпу таксистов.

– Так что там – тяги не было? – не унимается Семен.

– Как оно, Сурен? – перекрикивает возбужденного Женьку Игорек.

Народ скучал, все поворачиваются к нему.

– Все нормально, все починил. Там же этот… Как его? – поймал внимание. – Короче, как Олежка научил, я жиклер потеребонькал, он и дал искру.

Ну-у-у… Переоценил шутку. Не попал в настроение. Все только понимающе закивали.

Сурен рассказывает о своих манипуляциях с котлом. Лишь на пару секунд отвлекается, чтобы вернуть деньги Бабушу («Артемка, спасибо, товарищ»). Таксисты народ рукастый, до технических разговоров охочий. Они с интересом слушают инструкцию по прочистке жиклера, хотя большинству из них эта информация никогда в жизни не пригодится.

Первым отвлекается Цой – отходит высморкаться, вытирает руку о штанину.

Начинается сессия вопросов и ответов, которая перетекает в монолог Семена. Он невпопад рассказывает про знакомого цыгана, который на заработке от ремонта котлов за пять лет построил двухэтажный дом. Таксисты не верят. Сыплются контраргументы, которые однозначно лишают незнакомого цыгана славы честного ремесленника.

Рябой рассказывает историю про подругу жены, живущую рядом с Курортным парком в Ессентуках. Якобы на продаже мороженого из холодильника за летний сезон она «поднимает» миллион рублей. Тоже сомнительное заявление, хотя Рябой готов спорить.

Вперед вырывается Женька. Он без куртки – потеплело. У него есть история про этот парк. «Охренительная история». Он просит всех его послушать, но говорить получается не сразу, смех так и рвется из него наружу. Он запинается. Рассказывает, как поехал в этот парк с женой выгуливать родную сестру с севера. В какой-то момент устал и сел на лавочку, а жена с сестрой пошли дальше «круги наматывать». Был август, было жарко. Купил мороженое, вернулся на лавочку. И вдруг захотелось пустить газу. Оглянулся. Вроде никого. «Дал кислого втихаря». Как вдруг две дамочки сворачивают с тропинки и прямо по газону идут к нему.

– Отвернулся от них, а сам вижу боковым зрением – идут. Японский городовой! Ноги растопырил, харкнул под себя, мол, я дебил, идите на хер. А им пофиг: «Добрый день, не занято?» Я отвернулся. Думаю, хана. Они сели. Секунда, вторая, третья. Вдруг подрываются и убегают в кипише. Это был финиш лихача. Обосрался на ровном месте. Они ржут, оглядываются. Я им помахал мороженкой. Джони Бон Джови, ептить.

Кульминационная сцена далась Женьке не сразу. Его душил и смех, и кашель, который он отхаркивал через вздох. Мужики орут и плачут от восторга. И не столько история хороша, сколько Женька заразителен со своей красной мордой, железным ртом и слезящимися глазами.

У дверей начинается волнение. Длинный хвост встречающих поджимается. Таксисты, продолжая обсуждать Женькин рассказ («Дал кислого!»), занимают свои позиции. С ними и Альбертыч, все такой же одинокий. Сурен украдкой глядит на его синие щеки, обтягивающие скулы.

Через толпу к дверям пробирается Вася – успел вернуться после рейса.

– Куда гонял? – спрашивает Сурен.

– В Горячку, – отвечает Вася, имея в виду Горячеводск.

– Телефон стрельнул? – шутит Семен. Точно-точно, он ведь увез шикарную брюнетку в шубе.

– Не в моем вкусе, – подмигивает Вася.

Смеются.

Вася уходит на свою позицию, ближе к дверям.

– Но парень вроде неплохой. – Семен кивает Сурену на удаляющегося Васю.

Сурен пожимает плечами, закатывает глаза, мол, что поделать?

Все внимание на двери. Даже само здание аэропорта притихло и приготовилось. Таксисты осторожно, как в окопе перед боем, продолжают перебрасываться репликами. Сурен замечает на спине дубленки Семена след от ожога, вроде того, что может оставить пепел от сигареты. Говорит ему об этом. Тот крутит шею, тянет воротник – никак. Снимает дубленку. И тут двери открываются…

Пошли первые пассажиры – без багажа, налегке. Заголосили таксисты:

– Пятигорск! Куда едем? Ессентуки! Кисловодск! Такси! Нальчик!

– Черкесск, Домбай, – выкрикивает Сурен.

– Брат, куда надо? Поехали, – в глаза проходящим заглядывает Семен, продолжая держать в руках дубленку.

Первых пассажиров чаще всего встречают: родственники, друзья, водители.

Удача улыбается Женьке. Верный своей тактике, он цепляется к молодому парню, ловит его темп шага и задает вопросы, как будто дело решенное. Парнишка тут и сдается, хотя только что прошел мимо десятка таких же таксистов. Женька машет всем на прощание и уводит его за собой.

Ревниво смотрит Сурен на Женьку. Поймал медведь свою рыбку. В этом деле может помочь только смирение и прилежание. Бывают черные полосы, но они заканчиваются. Своего клиента нужно дождаться.

Больше обычного сегодня суетится Сухраб. Прям цепляется к выходящим, встает у них на пути, они об него спотыкаются, обходят. Вообще, таксисты не любят тех, кто откровенно тянет одеяло на себя. Тут есть свои правила, свой неписаный кодекс. Но Сухраб не новичок вроде бы. Сурен думает, что, наверно, ему очень нужны деньги.

Из дверей выходят два парня: волосы окрашены, на лицах татуировки, цветастая одежда. Парни крепкие и плечистые. Их тут же осыпают предложениями, но они отмахиваются и продираются вперед. Сухраб тоже за них цепляется. А они идут все дальше – и все ближе к Сурену. «Черкесск, Домбай», – выкрикивает он, но не вызывает у них интереса. А Сухраб все по пятам, все пытается поймать их на крючок, а сам внимательно разглядывает их со стороны. И только когда они поравнялись с Суреном, он понимает, что вызвало заинтересованность Сухраба – в мочки их ушей вставлены кольца диаметром с чайное блюдце. Африканские размеры! Сурен слышит, как Сухраб спрашивает, не сатанисты ли они. На что один из них огрызается, чтобы он отвалил.

Сухраб отстает. Смеется, оглядывается, кивает им в спину.

– Шайтаны, клянусь, я их нюх топтал, – говорит Сухраб, крутя муху по часовой и против часовой.

– Дурачье!

– Но ребята крепкие.

Первая волна пассажиров заканчивается. Сухраб останавливается рядом с Суреном и Семеном.

– Уши видели? Там кожа вокруг кольца тонкая, как провод от телефона.

– Они как насекомые, знаешь, такие уродливые, чтобы их другие боялись, – смеется Сурен.

– Можно ведь порвать ухо, если зацепишься, – брезгливо морщится Семен.

– Конечно! Если порвешь, две сопли будут висеть. Их ведь даже не зашьешь. Там лишнее нужно будет отрезать, а из остатков мочку собирать.

– Я так скажу. – Семен сплевывает под ноги. – Ребята крепкие, но к боевым искусствам отношения не имеют. С такими ушами нельзя. Меня сейчас «раз на раз» с любым из них поставь, я вырублю каждого. Сурен правильно говорит, они как страшные насекомые – страшные, но безобидные.

Обсуждают и поглядывают на двери. Сухраб говорит, что делать такое со своим телом запрещено в исламе. Семен добавляет, что с такими ушами нельзя не только драться, но даже бегать. Сурен вспоминает про африканские племена, которые растягивают тарелкой губу. Двери вновь открываются, и сафари таксистов продолжается.

Это вторая волна пассажиров. Эти уже с чемоданами, им без машины нельзя. Если их не встречают и они не заказали такси в терминале, то теперь уехать можно только с неофициалами. Ну, или на автобусе, что неудобно.

Опять движение толпы и крики («Пятигорск! Нальчик! Черкесск! Ессентуки!»). Застучали по плитке колесики чемоданов. «Наташа!» – кричат из-за спины Сурена женщине. В толпе появляется Бабуш. «Поехали», – каждому встречному говорит Альбертыч. Семен возвращает дубленку на плечи. «На Черкесск, на Домбай», – повторяет громко и упрямо Сурен. Он всматривается в лица идущих, но не находит ответного взгляда.

Одни пассажиры продираются сквозь таксистское воронье с улыбкой. Другие оглядывают горизонт, безуспешно стараясь увидеть долгожданные горы. Третьи вытягивают шеи в поисках встречающих. Четвертые, не скрывая недовольства, стремятся как можно скорей проскочить эти жернова. И только пятые – или шестые, или седьмые – заговаривают с таксистами. Как голуби на хлеб, бросаются на них таксисты и тут же отступают, когда слышат не свое направление.

У «дверей прилета» есть физическая особенность: они тихо открываются и громко захлопываются. По этому звуку, если отвернуться, можно различать динамику движения выходящих пассажиров. Сейчас хлопанье прекратилось, потому что люди пошли сплошным потоком.

Чемоданы, разные по весу, размеру и диаметру колес и катящиеся с разной скоростью, сейчас до краев наполнили пространство динамичным резонансным звуком. Ни шум заходящего на посадку самолета, ни звуки и объявления из мегафонов терминала не вызывают в таксистах столько волнения, напряжения и азарта, сколько этот рваный шум десятков чемоданных колес под выкрики: «Такси!», «Пятигорск!», «Кисловодск!»…

И вдруг:

– Сурен!

Вася кричит. Машет рукой. Показывает два пальца. Больше губами, чем голосом: «Домбай».

«Да неужто?!» – думает Сурен и направляется к нему.

Рядом с Васей стоит молодая парочка. Он повыше, она пополней. У него чемодан, у нее цветные подушки под шею для путешествий. У обоих вид растерянный.

Вася жестами изобразил что-то вроде «Будьте знакомы» и отвернулся дальше работать.

«Домбай?» – «Домбай». – «Отличный выбор». – «Сколько будет стоить?» – «Как обычно: два пятьдесят». – «Это сколько?» – «Ну, две пятьсот». – «Понятно, окей».

Торгуется она. Он даже не пытается открыть рот. Смотрит оценивающе на Сурена. На лице смесь страха и любезности. Типичное выражение лиц москвичей, впервые прилетевших на «черный Кавказ». Много таких повидал Сурен.

«Впервые на Кавказе?» – «Да». – «Москвичи?» – «Да». – «Давай с чемоданом помогу». – «Все в порядке, не нужно».

Оглядывает окружающих таксистов. Кивает тем, с кем пересекается взглядом. По пути жмет руку Семену.

– Держи по ветру, но не простудись.

– Держи востро, но не уколись.

В стороне Альбертыч: кивнули-моргнули взаимно.

Дальше только встречающие. Потом шлагбаум. Потом машина, дорога, Домбай…

Глава 9. Свет

Почти до шлагбаума, пока девушка не спрашивает, куда они идут, Сурен думает, не продешевил ли. Отвечает ей, что почти пришли, и показывает на парковку у дороги. Она задает следующие частые вопросы: почему он припарковался не на территории аэропорта и почему не сотрудничает с таксопарком аэропорта. Получает отрепетированные ответы. Обычно Сурена еще спрашивают, работает ли он официально, но в этот раз девушка не спросила и ему не пришлось обманывать.

Положить чемодан в багажник Сурену все-таки доверяют. Схватившись за ручку, он вспоминает про рану, но не отпускает. Рывком: поднял – опустил.

Парень садится вперед и тут же пристегивается.

– Сразу видно – москвич: сел и пристегнулся. – Сурен довольно улыбается, оглядывается на девушку, а она сидит непристегнутая, хлопает глазами, застигнутая врасплох.

– Сзади тоже нужно?

– Ну, здрасте. Конечно нужно. И нужно не мне, а вам.

Заерзала в поисках ремня, пристегнулась.

– С богом, – говорит Сурен, подмигивает в зеркало, заводит двигатель.

Зажужжала работяга, завертела шестеренками, побежала по дороге. Чувствует, шельма, настроение хозяина, ободренного долгожданным заработком. Попробуй скажи потом, что это бездушная груда металла. Не будь в машине пассажиров, запел бы Сурен, закричал от радости, а так лишь оглянулся на них и засмеялся, не способный сдержать эмоций.

– Эх, ребята… – запнулся, задумался, но сориентировался: – Домбай – отличное место. Первый раз? Завидую. Сам бы сорвался на пару дней.

Парень улыбается, трет ладонями колени. Девушка – Сурену видно ее в зеркало заднего вида – оживилась, попробовала податься вперед, но ремень не пустил.

– Часто ездите туда? Что рекомендуете посмотреть? – спрашивает она. Лицо у нее обычное, но улыбка красивая, зубы ровные, глаза добрые. Сурен это отмечает.

Часто ли он ездит в Домбай? В месяц до десяти раз бывает, если повезет. Может ли что-то порекомендовать? Вряд ли. Обычно как бывает: привез клиента, высадил и поехал домой. Все как-то недосуг самому приехать белым человеком, погулять да посмотреть. Но в прошлом году жена вдруг организовала однодневный выезд. И по мосту через Алибек прошли, и на канатке поднялись до «Тарелки» (гостиница), и фотографий наделали. Поэтому сейчас Сурен легко привирает:

– Регулярно вожу туда клиентов. Нет-нет да и с семьей заедем. Горы, отели, рестораны – все, что нужно для отдыха, есть. Воздух чистый, прямо пьянит. Горы мощные, смотришь на них и цепенеешь от их колоссальности и при этом заряжаешься от них энергией. Как батарейки аккумуляторные заряжаются, так и ты – погуляешь там, посмотришь по сторонам, подышишь горным воздухом – и следующий месяц ходишь отдохнувший и помолодевший.

Это Олегово сравнение – про аккумуляторные батарейки, но оно показалось Сурену таким точным, что он его запомнил. И потом, когда год назад был в Домбае, пытался почувствовать эту энергию. И ведь чувствовал! Удивительное ощущение. Возвращался домой, как заново родился. Правда, уже следующим утром стало понятно, что энергия куда-то выветрилась. Но сравнение хорошее…

Девушка спрашивает, что там делать, куда ходить, что смотреть.

Мост, канатка, кафе с хычинами… Кажется, больше Сурен ничего и не видел.

– Везде ходить. Все смотреть, – бодро советует. – Подняться на канатке. Пообедать в одном кафе, поужинать в другом. Местная кухня – что за прелесть: хычины, лакумы, шашлыки. Если катаетесь на лыжах, то сам бог велел.

– А это что за горы?

Они уже отъехали от аэропорта и сейчас мчатся по трассе Минводы – Кисловодск в сторону Черкесского шоссе. С левой стороны возвышаются невысокие горы.

– Их тут несколько вокруг Пятигорска. Я знаю названия некоторых: Змейка, Чертов палец, Медовая, Шелудивая. Вон та, большая, вроде бы Развалка. Но это не те горы, ради которых приезжают на Кавказ. Эти просто общий антураж создают.

Сурен смотрит по сторонам. Пытается понять, какие первые впечатления от Кавказа могут быть у этих ребят. Похвастаться завораживающими красотами пейзаж с дороги, конечно, не может. И даже те редкие просветы, которые выстреливают между холмами, окружающими дорогу, открывают слишком плоские перспективы. Обманчив и некрасив вид отсюда. И даже горы слева не имеют должного масштаба.

– А Пятигорск далеко?

– Тут все близко, – отвечает он. – До Пятигорска полчаса, до Ессентуков сорок минут, до Кисловодска пятьдесят. В Пятигорске гора Машук, кстати. Если будет время, то рекомендую в эти города тоже заехать, задержаться на пару дней. Всероссийская здравница, как-никак. Нарзаны, парки, достопримечательности.

Сурен смотрит на парня, смотрит на девушку в зеркало, мол, такая вот история, спрашивайте еще. Они понимающе кивают, но ртов пока не открывают. Вопросы не сразу рождаются, повисает непродолжительная пауза, частично вызванная вниманием на обгон, который делает Сурен. Он торопится завершить маневр до начала сплошной линии и успевает аккурат вовремя.

– Вас Сурлен зовут? – спрашивает парень.

«Сурен», поправляет его Сурен. Они знакомятся. Степан и Полина.

Степан руки не протягивает – обнимает рюкзак. Знает про москвичей такое Сурен. Руль тоже не отпускает. Полина машет ладошкой в зеркало.

Степан спрашивает, много ли в эти края приезжает туристов в марте, потому что время демисезонное. Но только Сурен успевает сказать, что в Домбай и Архыз люди едут круглый год, как у Полины звонит телефон и она отвлекается. Чтобы не перебивать ее, он замолкает.

Мама звонит. Долетели хорошо. Степе привет. И ей от Степы. Он машет через плечо, не оглядываясь. Погода нормальная: облачно, но дождь не обещают. Взяли такси. Ехать час. «Час, да?» – не отрываясь от трубки, спрашивает она Сурена, смотря на него в зеркало и подаваясь вперед, насколько пускает ремень. «Два с половиной», – отвечает он. «Два с половиной», – повторяет она. На пару ночей всего, на выходные, в понедельник на работу. Да, квартиру затопили. Днем случилось, жильцы были на работе. Обои отошли. Потолок красить придется. Могло быть и хуже. Попробует с соседями поговорить о компенсации, а там как получится…

Слушает Сурен и вспоминает, что забыл позвонить жене. Сейчас Полина закончит, и он наберет ее. Достает телефон из кармана, чтобы был под рукой. Пропущенных звонков нет. Жена будет рада. «Я и не сомневалась», – скажет она.

Так и видит, как она кружилась в белом халате, морщила под ногой коврик. Красными губами в воздух «чмок», пахну́ло запахом ее духов…

К восьми Сурен будет дома. Может, Светке позвонить? Но нет – устанет как собака. В другой раз.

Полина выключает телефон, и Степан спрашивает, что она сказала про затопление квартиры.

– Ничего такого. Если ее прямо не попросить, то она и не предложит.

– Ты слишком легко преподнесла. Нужно было сгустить краски. Придать драматизма.

Не нравится Сурену, как он это говорит. Знает он такую породу манипуляторов. Краем глаза смотрит на его руки, не видит кольца. Может, не женаты.

– Ладно, разберемся, – закрывает тему Полина.

Сурен звонит жене. Она берет трубку почти сразу: «Да». Легко говорит, на выходе, как сквозняк потянул форточку. Занята, понимает Сурен.

– Звездунь, еду на Домбай, к ужину буду.

Это все, что он хотел сказать. По сути, даже ответ ее не нужен. И теперь она знает, что у него все хорошо, а он знает, что она за него рада. И настроение сегодня вечером и завтра утром у них будет хорошее. Будут завтракать, будут строить свои скромные планы на будущее.

– Это хорошие новости. Аккуратней на дороге. Буду ждать, – говорит она.

– Пока.

– Пока.

И мысль мелькает – сейчас только мелькает, но ранее ее не раз обдумывал, – что нет на свете второго человека, кроме жены, с кем хочется делиться даже таким пустяком. Время так крепко связало их, что это уже какой-то психический диагноз. С детьми почему-то нет такой связи. С друзьями тем более. Друзья? Кто такие друзья? Вот эти «пацаны» из аэропорта, как они называют себя, – мужики всех возрастов? Не дружба это, конечно. Это товарищество, коллектив, приятели. Ну, хорошо – «близкое» знакомство, «крепкое» товарищество. Но не дружба.

Мчится автомобиль вперед. Никак не попадет в его бок трассирующая очередь разделительной полосы. Плывут вокруг тканые пейзажи с холмами и перелесками. Шумит мотор.

– Музыки у вас нет? – спрашивает Степан.

Нет ни магнитофона, ни радио, отвечает Сурен и рассказывает, почему так получилось. Частично оправдывается тем, что из-за гор радио в дороге все равно не ловит.

– А вы лезгинку слушаете?

Смешной вопрос. Сурен улыбается про себя.

– Лезгинку никто не слушает, под нее танцуют.

– И вы танцуете?

Да что ж ты будешь делать?! Теперь уже Сурен улыбается в открытую. Смотрит на ребят – издеваются или нет. Только что по телевизору показывали, как в столице кавказцы танцуют лезгинку на Красной площади и как это не нравится москвичам. Но это же дикость. Просто так лезгинку никто не танцует. А те, что у вас на Красной площади танцуют, – это мелкие провокаторы. Сурен пытается это объяснить. Степан внимательно слушает. Полина понимающе кивает.

Да и не танцевал он никогда лезгинку. Более того, даже не любит смотреть, когда ее танцуют не умеючи. Эти пошлые движения, с выбрасыванием кулаков то в одну сторону, то в другую, на носках в туфлях со стоптанными каблуками. Асса! Если не умеешь, то лучше и не надо. Хотя один раз – ну, может, до этого, по молодости, тоже было – десять лет назад, в сорокалетний юбилей они с братьями устроили торжество во дворе дома. Напились порядком, понятное дело. Кто-то включил лезгинку. «Давай-давай». Потянули за рукав с одной стороны, с другой. И в какой-то момент, экспромтом, втроем – Сурен, Жорка и Андрей – понеслись пьяные между столами. И сами насмеялись, и гостей повеселили… Но в целом не любит он, когда танцуют лезгинку не умеючи.

– А кто вы по национальности – «карачаево-чер-ке-синец»? – спрашивает Полина, спотыкаясь на каждом слоге.

Сурен не удивится, если следом она спросит, кто тут президент страны или какая здесь валюта. Среднестатистический житель России плохо представляет, что такое Кавказ. Некоторых таксистов это задевает, потом они рассказывают эти истории как анекдоты. Но среди таксистов также гуляет замечание, оброненное забытым философом, что москвичи так же далеки от кавказских реалий, как кавказцы от остальной России.

Нет такой национальности – «карачаево-черкесец». Карачаевцы – один народ. Черкесы – другой. Первые относятся к балкарскому этносу. Вторые – к кабардинскому. То есть у них даже языки не похожи. Ирония еще в том, что в двух соседних республиках – Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии – «перепутаны» пары, потому что с точки зрения родства логичнее было бы иметь Карачаево-Балкарию и Кабардино-Черкесию.

Сурен не большой эксперт в этом вопросе, но его комментарий получается убедительным.

– …Вообще, – заканчивает он, – я ни к тем ни другим отношения не имею. Я русский.

Степан поворачивает на Сурена голову, Полина поднимает глаза. Забавно, что из его уст эта фраза всегда производит одинаковое впечатление на собеседников: с его-то носом, с его-то лицом быть русским…

– Отец у меня армянин, а мать русская. И есть у меня еще два брата-близнеца. Да, я из тройни. Мы выросли на Сахалине, и первых настоящих армян, кроме отца, я увидел только в армии. И жены у нас русские. Шутка в том, что мои братья считают себя армянами и детям дали армянские имена, а я считаю себя русским, и у детей моих русские имена. Вот такие близнецы.

– Три близнеца? Ничего себе, – удивляется Полина.

Они добираются до съезда на Черкесское шоссе, и автомобиль уходит на съезд вправо.

Много раз рассказывал Сурен эту историю, но она не до конца правдивая. На самом деле он никогда искренне не мог себе ответить, кто он по национальности. И с именами детей все не так просто. Старшего называл он, поэтому выбрал нейтральное – Станислав, Стас. А младшего жена называла – Сергей.

Полине приходит СМС-сообщение.

– Все, мы в роуминге, – сообщает она.

Степан начинает ковыряться в рюкзаке, зарываясь в него все глубже и все больше нервничая.

– Все-таки потерял наушники, – вздыхает он.

– Да, точно потерял. В «Сапсане» они были – мы вместе слушали, а потом, наверно, вывалились из кармана. Скорей всего, когда билет доставал для прохода через турникет.

– Кстати, по поводу музыки. – Степан поворачивается к ней полубоком. – Я тебе рассказывал свою теорию о разрушительном влиянии классической музыки на человека?

Он снова садится лицом вперед и рассказывает, глядя на дорогу:

– Мысль такая… Я к ней пришел, когда жил в общежитии с соседом, который играл на скрипке. Когда его накрывала депрессия, он доставал ее и пиликал до изнеможения. Это был акт, простите за выражение, музыкальной мастурбации. В один момент я понял, что музыка для него – это попытка избежать действительности. То есть вместо того, чтобы бороться с действительностью, он прятался за гармонию звуков.

– Не экстраполируй опыт одного человека на всех музыкантов, – говорит Полина.

– Подожди… И после этого открытия я стал обращать внимание на других музыкантов. «Экстраполировать», как ты говоришь. Возьмем уличных музыкантов. За редким исключением это маргиналы, которые плохо устроены в жизни.

Есть такой грешок за москвичами, думает Сурен, использовать «умные» слова. Интернет, технологии, мобильные телефоны. «Экстраполировать», «маргиналы». Не говорят так здесь. Младший сын как уехал учиться в Москву, потом вернулся на каникулы, и тоже стал говорить по-другому. Слова другие, выражения заковыристые. Умнее они там, думает он. Вспоминает про «патиссончика» и «слюнявый вечер» – слова, которые подарил тому типу в трилби. Думает, что в провинции люди попроще даже в словах. Печки-лавочки.

В это время они проезжают село Новоблагодарное. Дорога плавно скользит между невысокими холмами, и по правую руку открывается черное поле. Перед глазами Сурена мелькает образ тяжело идущего по пустырю человека, и он вспоминает вчерашнее виде́ние охотника. Поле как будто было именно это. Был такой же уклон. Чуть в стороне лесополоса. Только время суток было другое. Свет был серый, как при высоком тумане. Сурен даже вспоминает тяжесть своих кирзовых сапог и ощущение босых ног в них.

– …С таким же успехом можно сказать, что спортсмены ищут спасения в спортзале, художники – в рисовании, а какие-нибудь…

– Я не про это, а про то, что серьезное отношение к музыке может стать опасным антидепрессантом, который вместо того, чтобы побуждать человека к сопротивлению, глушит в нем инициативу. Музыкант выплескивает эмоции и успокаивается, а по факту остается на том же месте, где проблему встретил.

– Спортсмены могут так же бороться со своей депрессией и через поход в спортзал игнорировать…

– Да нет же! Спорт действует на организм ободряюще. В моменте ты выматываешься, но после готов свернуть горы. У музыкантов такого нет. Потому что музыкант восстанавливается через эмоциональный экстаз, а спортсмен – через физическую нагрузку. Ну, натурально, как онанизм: ты сегодня себя удовлетворил, пар выпустил, но как не было у тебя девушки, так и нет ее. А спортсмен хотя бы мышечную массу набирает, кубики на прессе тренирует, становится привлекательнее.

– Степа, ты себя слышишь? – вздыхает Полина. – Ладно, я не буду спорить. – Она отворачивается.

Сурен улыбается про себя. По поводу спорта как средства от плохого настроения – это он и сам знает. А вот на музыкальных инструментах не играет. Попробовал было представить, какая может быть разница между скрипачом и спортсменом, но управление автомобилем к этому не располагает. Мысль как курица застучала крыльями, но осталась на месте.

Через несколько минут Полина начинает задавать Сурену вопросы: далеко ли отсюда Чечня? Есть ли шанс, что чеченцы устроят теракт в Домбае? Много беженцев в Карачаево-Черкесии? Не опасно ей будет ходить по Домбаю без платка на голове? Кого больше на Кавказе – русских или нерусских? У вас есть пистолет для самообороны?

Сурен отвечает на эти вопросы. Ему это даже интересно. Пытается «умно» строить предложения, взвешивает каждое слово. Несколько раз поправляет Полину, что чеченец не равно террорист. Говорит, что на Кавказе не опаснее, чем в Москве. Рассказывает про многонациональность местного населения, что было стабилизирующим фактором в 90-х годах. Рассказывает про захват школы в Беслане и зрителей мюзикла «Норд-Ост» в Москве как пример угрозы, которая одинаково близка и далека для россиян по всей стране.

Въезжают в Суворовскую.

Про то, что события в Беслане происходили на его глазах, тоже рассказывает. У Полины и Степана это вызывает интерес, и он во второй раз за день пересказывает, как там оказался, как кормил журналиста бутербродами, как спали в машине, как слышали штурм школы. Вспоминает, что журналист был простоватый на вид, что еще по пути в Беслан он купил несколько блоков сигарет, которыми потом делился с нужными людьми. «Тертый калач». Подумал было упомянуть про сына, который в Москве учится на журналиста, но не стал.

Мысль о сигаретах подхватывает Степан. Говорит, что никогда не понимал готовности курильщиков делиться сигаретами. Одни этим бессовестно пользуются, другие на это вечно ведутся, при этом делиться с алкашами им не жалко, но бабке-попрошайке фиг кто подаст.

Сурен согласен. Говорит, что это из-за нашей истории, в которой половина страны прошла через лагеря. Там поделиться с соседом табаком или спичкой значит помочь, значит остаться человеком. Времена изменились, поколения сменились, а народная травма осталась.

Полина рассказывает, что за границей не просят сигареты, потому что они там дорогие. Попробовали они в Амстердаме «стрельнуть», но их каждый раз переспрашивали, что именно они хотят, не веря своим ушам, и все равно отказывали.

– «Тамлык», – читает Степан название на дорожном указателе. – А что значит «Тамлык»?

Тамлык – это река. Но значит ли это что-то на местном языке, Сурен не знает.

Степан говорит, что до этого еще была река Кума.

– У меня двоюродный брат живет в Краснодарском крае, – рассказывает он, – он всех кругом называет кумами или кумовьями. Так смешно. Какие-то вечера на хуторе близ Диканьки.

– Есть такое, – подтверждает Сурен. – Все русские тут называют друг друга либо брат, либо кум. Это чисто южная тема.

Продолжает рассказывать про реку. Мост через Куму, говорит, был при въезде в Суворовскую со стороны Пятигорска, а при выезде (то есть со стороны Черкесска, пальцем тычет в его сторону) течет мелководный Тамлык. Кума длинная, впадает в Каспийское море.

– В Каспийское? – удивляется Полина.

Сурен задумывается, не перепутал ли. Может, в Черное? В общем, то ли в Черное, то ли в Каспийское, говорит он. Но тут же себя поправляет:

– Точно в Каспийское, потому что в тех краях много сел носят ее имя – Нефтекумск, Левокумское, Правокумское…

Зачем-то Сурен на всю жизнь запомнил, что из Левокумского («Левокумки») была родом жена Пашки (фамилию забыл), с которым они работали в пожарке. Давным-давно Пашка с семьей уехал из Кавказского в Левокумку, и связь с ним пропала. Сейчас Сурен вдруг вспомнил Пашку, его непослушные редкие волосы, вечно разбросанные по огромному лбу, широко посаженные глаза.

Степан зевает и через неприкрытый кривой рот замечает, что оригинальностью названий местные поселения не отличаются: Левокумское – Правокумское.

– Вилларибо и Виллабаджо, – смеется Полина.

Впереди появляется пост ГАИ. Сурен предупреждает, что будут проверять ремни безопасности. Оглядывает обоих – пристегнуты. Уж что-что, но ремень на посту не прощают. Бодаться потом бесполезно.

Насколько позволяет дорожная разметка и впереди идущий автомобиль, Сурен выглядывает вперед, пытаясь разглядеть, кто дежурит. С утра на той стороне был шепелявый. Есть надежда, что сейчас он будет на этой стороне. Они часто так делают. Видимо, пытаются разнообразить свои будни.

По мере приближения к посту автомобили сбрасывают скорость, чтобы остановиться у знака «STOP». На обочине уже досматривают «шестерку» с черкесскими номерами («ноль девятыми»).

Шепелявый остался на той стороне. А на этой…

– Человек-ноздря. Наш парень, – кивает Сурен на гаишника.

Кто? Что? Полина и Степан не понимают, о чем речь.

Человек-ноздря, как и шепелявый, тоже из давних служивых на этом посту. Старая гвардия хороша тем, что они меру беспредела знают и работяг-таксистов попусту не дергают. Молодые, так те из вредности, от скуки, могут ночью, в пургу, заставить выйти из машины и открыть багажник. Ноздрястый не такой. Славка его зовут. Нос у него вздернут, ноздри наружу. Смотрит на тебя, как четырехглазый.

Дождавшись своей очереди, Сурен опускает окно, останавливается, где положено, и улыбается.

– Добрый день.

– Добрый день, – отвечает тот, всей позой выдавая свое безразличие.

И слава богу. Поехали дальше.

Смеется Степа. Загадывает загадку: почему у гориллы большие ноздри?

Ответ: потому что у нее большие пальцы.

– Может, он жезлом ковыряет? – хохочет Полина.

На самом деле при виде этого гаишника Сурен всегда вспоминает две истории. Первая случилась лет пятнадцать назад. Для формальной проверки документов Сурен был приглашен внутрь поста. Там уже была небольшая очередь, пришлось подождать. Вдруг с улицы вошел ноздрястый, что-то сказал коллеге и пошел обратно. Проходя мимо Сурена, он увидел таракана на стене и с ходу прихлопнул его голой ладонью. Уж насколько Сурен не брезгливый, но тараканы в нем всегда вызывали чистое отвращение, поэтому тот случай хорошо запомнил.

Другая история была в девяносто восьмом году, в конце августа. Только-только случился дефолт, впереди первое сентября. Чудом у Сурена оказалась заначка в двести пятьдесят долларов, которая в буквальном смысле спасла положение. Сурен хорошо запомнил гнетущее чувство, с которым вез семью на вещевой рынок «Людмила» под Горячеводском. Обозначил жене бюджет. Вдруг в толпе увидел ноздрястого, который под руку вел девочку с ДЦП. Сурен разглядел их и отвернулся, чтобы не быть опознанным, а когда разминулся с ними, то обернулся. Ноздрястый нес сумки. Девочка тяжело переставляла тоненькие ножки. В тот момент все перевернулось в душе Сурена. Как правильно выразить, что он тогда испытал? С тех пор на ноздрястого, то есть на Славку, он смотрит другими глазами.

– …Это ведь странно. Она скорее желтая, чем синяя. Ну, можно было назвать ее «желтица»? Это было бы логично. Со снегирем такая же история. Не ассоциируется он у меня с краснобрюхой птичкой. Снегирь должен быть снежным, синим, морозным. Вот голубь – голубой, тут попадание в точку, – рассказывает Полина параллельно мыслям Сурена.

– Я читал, есть такая психологическая особенность, когда в мозгу смешиваются разные системы восприятия. Например, человек может видеть боль как цвет или чувствовать вкус слова, – говорит Степан.

Не успевает Сурен сказать, что это называется «синестезия», как Полина его опережает. Она говорит, что в ее случае цвета слов цепляются за буквы-подсказки: синица – синяя, голубь – голубой. Говорит, что у нее точно не синестезия.

Это слово Сурен узнал пару месяцев назад, разгадывая сканворд. Посмотрел в подсказках, запомнил. И вдруг Полина его называет. Вот так совпадение.

Как сканворды стали частью его жизни, Сурен не помнит, но помнит момент, когда после десятого или двадцатого сканворда неведомое препятствие рухнуло и они вдруг стали разгадываться сами собой. Там ведь большинство вопросов гуляет из одного сканворда в другой. Тот же верблюд нар – без него же вообще не обходится! Дошло до того, что теперь Сурен с ходу может заполнить любой подвернувшийся сканворд больше чем наполовину. На остальные слова тратит еще минут тридцать. Редко когда остается больше трех-пяти слов неразгаданных. Он посмотрит их в подсказках и добросовестно запомнит на будущее.

Сканворды везде – от программы телепередач до кулька с семечками. Сурен так и шутит: «Я их щелкаю как семечки». Последнее время он покупает целые журналы сканвордов. Специально для этого дела даже ручку возит в бардачке. Хорошую, гелевую. Раньше таких не было.

Ах, ты ж – чуть не пропустил стелу, сообщающую о въезде в Карачаево-Черкесию. Поравнявшись с ней, дает протяжный приветственный сигнал. Перебил Степана на полуслове. Полина даже обернулась – что случилось?

Забавляет это Сурена. Излюбленный трюк для увеселения пассажиров. Он объясняет, в чем дело. Говорит, что возвращается в родную республику, как домой, как сын кричит матери, чтобы шла встречать его, несла воды напиться с долгой дороги.

Степан шутку не понял, а Полина расхохоталась. Спрашивает, все ли так делают? А что делать, когда выезжаешь из республики? А если не сигналить, то это дурная примета? А что пассажиры делают – свистят, кричат, хлопают в ладоши?

Впереди появляются первые приметы следующего поста ГАИ: над дорогой виднеются металлические конструкции с камерами движения, вдоль обочины – дорожные знаки. Левее дороги можно различить синюю крышу одноэтажного здания.

Сурен рассказывает про разницу между двумя постами, про отношение к «ставропольским» и «черкесским» номерам здесь и там. Когда под боком была чеченская война, на Кавказе проводилась контртеррористическая операция, эти посты между республиками имели смысл. Сейчас они не нужны. Тем более что это секрет Полишинеля, как их объехать.

На дежурстве Аслан из Кавказского. Он то ли друг, то ли одноклассник старшего сына Сурена. Знакомы шапочно. Он это рассказывает, пока они медленно подъезжают к «стопу».

Опускает окно. Здороваются. Желают друг другу хорошего дня. Поднимает окно. И вновь автомобиль, беспрекословно следуя воле водителя, набирает привычные восемьдесят километров в час.

После очередного зева Степа сообщает, что будет спать, опускает спинку и отворачивает голову в сторону.

Замолкает и Полина. Смотрит в поля. Шумит дорога за окном.

Сурен вспоминает слово «синестезия». И шляпу трилби. Тоже ведь слово из сканворда. Была бы польза от этих знаний. Что же вы такие бедные, если вы такие умные? Но фантик смешной был – шляпа! Дипломат! Писатель! Вспоминает про «Ленку-патиссончик». У них в школе, говорил тот, каждая вторая учительница – патиссончик! Где-то они сидели компанией, и Сурен смотрел искоса на Ленкины бугры. Свинья еще была такая в «Ну, погоди!», которая шила мешки с новогодними подарками.

Обронил слово, а писатель подобрал его. Взрастит, обогреет, поставит на ноги, и будет слово жить своей жизнью. Но слова эфемерны, пусты, как облако сигаретного дыма. Вроде бы вот оно, смотри на него, хватай, трогай (синестезия?), но оно рассеялось, и не вернешь.

«Же не манж па сис жур!» – кричал красномордый Женька. И так это было железобетонно, что возьми в руки, отнеси домой, покажи своим, посмейтесь. Но ведь и близко не пересказать, как он это говорил и таращил глаза.

Или жена со своим Шариком: «Голубей на балконе стрелять будешь». Она не создавала образ, но била по самолюбию. Было у кого-то из классиков что-то про слово, которое ранит. Но не со зла она. Жизнь такая. Нервы – как оголенный провод. А тут я – большая тележка просроченных проектов. Как так получилось, что завтрашние планы вдруг стали вчерашними мечтами?

Здесь зайца ночью сбил. Вот Водораздельный. Небо выгнулось линзой. Зажатая черными полями дорога. В марте сильно хочется больше зеленых красок.

Полина и Степа задремали. Ну или сидят с закрытыми глазами. Москвичи дернули на отдых. Молодые, красивые, полные жизни. Эх, ребята, знали бы вы, сколько впереди вас ждет замечательных шансов остаться без шансов. Фокус с исчезновением времени у мироздания самый поразительный. Как песок сквозь пальцы. Вроде бы только были полные горсти. Столько, что не жалко. Фьють – и нету.

«Ему жить как мухе осталось», – говорит Андрей про стариков. Не его фразочка, заимствовал у кого-то. Собирает он образные выражения и крутит ими, как фраер четками. Жорка такой же.

Как мухе осталось… Время пожирает всех без разбора, не велика разница, человек это или муха.

Перед глазами образ. Они что-то натворили, стоят у стенки с опущенными глазами. Мать ругает, а старый отец сидит в стороне, двигает челюстями и вдруг начинает кивать, не говоря ни слова, и отворачивается. Делает это так, как будто ему «все понятно». А что понятно? Молчание из тех, что хуже пытки. И запивает чаем. Часто он так кивал и ничего не говорил.

Глубина и смысл тех киваний стали понятны с годами. Что мог он – тбилисский армянин, известный на весь город хирург, попавший в жернова сталинских репрессий, – в свои шестьдесят (побитые временем и судьбой) сказать десятилетним мальчишкам? Жизнь – это дорога, которую нужно пройти самостоятельно. Нужно однажды обжечься, чтобы понять, что есть горячо. Нужно стать жертвой неразделенной любви, чтобы научиться любить. Нужно пережить потерю близкого, чтобы понять, что этой участи не избежать.

Сурен тоже так иногда кивает. Отца копирует. Пока сыновья жили под боком, злоупотреблял этим. Кивал и как бы смотрел на себя со стороны: достаточно ли драматично? Взгляд такой же глубокий? Чувствует сын, что я чувствовал? Но это лишь кривляние. Семейная шутка. У отца было по-другому – взгляд был мозолистый.

Смотрит сейчас на себя в зеркало Сурен. А какой у него взгляд? Вчера и сегодня было в нем что-то незнакомое, а теперь этого «чего-то» уже и нет. Света много в салоне, поэтому кожа как будто помолодевшая. Может, это психологический эффект от радости предстоящего заработка?

Но усы и виски продолжают предательски обильно седеть.

Тем временем Сурен уже проскочил указатель Мичуринского и сквозь мысли всматривается в виднеющийся с правой стороны дороги ларек, за которым обычно прячутся дэпээсники… Но не в этот раз.

Виски, допустим, давно седые, хотя раньше это не бросалось в глаза, и даже теперь они не портят. А вот седеющие усы – это неприятно. К тому же они стали жесткими и непослушными (трогает ладонью). Стали непослушными, как брови.

За своим отражением он краем глаза контролирует спящую Полину. Голова у нее повернута в сторону, но если она откроет глаза, то может заметить его манипуляции перед зеркалом. Не хотелось бы.

Проснутся до поселка? Успеет показать им «свою деревню»?

Казбек, приятель по поселку, тоже обладатель усов «под Сталина», как-то пошутил, что за усами нужно следить так же внимательно, как за ширинкой. Сурену же нравится говорить, что усы должны быть такими ухоженными, чтобы создавалось впечатление, будто они приклеены. Почти тридцать лет он ухаживает за ними так же тщательно, как юнец в пубертатный период. Но теперь они быстро седеют и лезут, как старый веник, думает Сурен и подушечками пальцев разглаживает непослушные проволочки в одну и другую сторону.

И дальше он начинает перебирать в голове всех знакомых, которые носят усы, пытается вспомнить, когда они это начали делать, меняли ли форму, стали ли их усы с годами выглядеть лучше, начали ли седеть. Только у двоих, пришедших на ум, опыт оказался неудачным: Виктор, брат жены, зря с ними экспериментировал, и Женька-таксист. И слава богу, что сбрили в конце концов. Глеб однозначно поступил правильно – скрыл шрам от исправления заячьей губы. А Сухраб, который не просто усы, а целую бороду отрастил, как будто даже помолодел.

Дорога делает плавный поворот налево, последний перед Кавказским. Чуть в стороне, за канавой, торчит тот самый пень, шириной, высотой и цветом напоминающий забытый сапог.

Сурену борода не идет, потому что щетина не густая, не ровная, и если три-четыре дня он не бреется, то выглядит изможденным, как после пьянки. «Порода наша не волосатая», – говорил отец. Так оно и есть. Ни на лице, ни на груди, ни на спине волос особо нет ни у одного из братьев. Спасибо, что на голове волос густой.

«А на груди моей широкой вьется волос одинокой».

Проснутся до поселка? Оглядывает пассажиров – спят.

Светка со своей рыбой… Может, и позову, если силы останутся. Кстати, Стас должен был перезвонить. Время сейчас уже – проверяет – полтретьего. Работа кипит. Наверно, позвонит после четырех. С котлом, однако, ловко справился. Потеребонькал. Там делов-то – знать бы, что теребонькать. Сколько взял бы за это специалист? Как лоху проехал бы по ушам, что жиклер нужно менять на новый. Фокус в маржинальности. С копейки рубль зарабатывать. Тысячи три взял бы. Сколько на этом можно зарабатывать в месяц? Было бы здо́рово, конечно, шабашить на ремонтах. С другой стороны, народ кругом бедный, а потому рукастый – сами с усами. Нельзя на этом заработать много. Двухэтажный дом не построишь. Врал Семен.

Здравствуй, Кавказский.

Спят москвичи.

За лесополосой замаячили белые плитки домов с ровными рядами черных окон. У трассы остановка, которую так неудобно (в смысле – далеко от проспекта) поставили, что ее игнорируют и пассажиры, и автобусы. Первый поворот направо – к дому тещи, к школе, к техникуму, на «Собачий хутор». Дальше за деревьями скользит олимпийский дом, аптечный дом. Дорога расширяется в трехполосную. Зевнул проспект Ленина (в ночной иллюминации он красивее). Здание суда. Заброшенная автобусная станция. Кафе «Ивушка». Пожарка. Газовая заправка. УССАЛК УМЕЧОБАР АВАЛС (читает по ходу движения задом наперед). Вправо уходит объездная дорога. Заправочная станция. Двуногий указатель: конец населенного пункта Кавказский.

Проспали москвичи «деревню».

Вдруг со встречной полосы на полосу Сурена выезжает автомобиль, обгоняя впереди идущий грузовик, он переоценил свои силы, мощности двигателя не хватает для завершения маневра, и ситуация быстро становится опасной. Сурен резко сбрасывает скорость и прижимается к обочине. В следующий момент сразу три движущихся автомобиля оказываются на одной линии на двухполосной дороге в опасной близости друг от друга. Одновременно и Сурен, и водитель грузовика гневно сигналят лихачу.

…Увидел Сурен его глаза. Усатый Фредди Меркьюри наложил в штаны от своих действий. Лет тридцать ему. Опасно получилось…

«Баран!» – ругает про себя он беспечного гонщика.

Сигнал будит Степу. Он приподнимается, крутит головой, оборачивается на Полину.

– Все в порядке?

Сурен кивает положительно.

– Вы посигналили, да?

– Да, все нормально.

Не пересказывать же ему, что случилось. Да и что было-то? На дню таких историй по нескольку штук. Думает Сурен про это и всей ладонью гладит шею и подбородок. От натяжения кожи стреляет свежая рана на руке. Выворачивает кисть, разглядывает кровоподтек. Пробует, как теперь рана реагирует на сжимание и разжимание кулака.

Степа смотрит по сторонам, а пейзаж здесь не из приметных. За полями справа лысая невысокая гора. За полями слева Малое озеро. В обе стороны от дороги тянутся лесополосы. Не будь облаков, открывался бы оглушительный вид на Эльбрус и Кавказский хребет, но словами не пересказать, как это красиво.

Степа достает телефон. Говорит, что потерял счет времени. Спрашивает, сколько он спал.

С учетом того, что объявил он о своем намерении поспать сразу за черкесским постом, Сурен определяет, что прошло минут пятнадцать-двадцать.

– Еще час остался?

– Полтора.

Сурен думает, что полтора часа поездка займет при благоприятном стечении обстоятельств. Дорога длинная, непростая, всякое может случиться. Однажды из Карачаевска они ехали со свадьбы Таиной дочки. Накануне в горах прошел сильный дождь, почернели реки, набрались водой, а в одном месте – в низине – вода даже вышла из берегов и текла через дорогу сплошным потоком. Перед преградой собрались десятки машин, не смея ее преодолеть. Но некоторые смельчаки все-таки рисковали, и Сурен тоже рискнул. Уже через несколько метров он пожалел о своем решении, потому что уровень воды вдруг стал подниматься и появился риск, что поток может поднять машину и утащить на обочину. Все обошлось благополучно в тот раз. Хотел было Сурен рассказать про тот случай, но при виде спящей Полины передумал. Степу же не сильно волнует сон подруги.

– А чем вообще народ здесь зарабатывает?

Даже голос не понизил. Выспался. Заскучал. Созрел до разговора. Не нравится это Сурену.

Тем же, говорит, чем и везде, – кто в «бюджетке», кто в чиновниках, кто таксует, кто поля пашет.

А в индустрию туризма много людей вовлечено? Минеральная вода «Архыз» в Черкесске разливается? Неужели Березовский здесь такой авторитет, что его выбрали в депутаты Госдумы от республики?

Про Березовского Сурен не слышал. «Правда, что ли» – «Да, правда». У Степы брат учится на политолога. Он из тех, кто любой разговор сводит к политике, а через десять минут всех называет предателями. Про Березовского он рассказывал.

Сурен далек от политики, но убежден, что мнение народа в этой стране не стоит ломаного гроша. Если про Березовского правда, то это однозначно купленное решение. На выборы, говорит он, никогда не ходил и ходить не собирается.

Тут Степа возражает («Позвольте, не соглашусь»), что ходить на выборы нужно хотя бы для того, чтобы испортить бюллетень.

– В Москве все результаты нарисованы заранее, а эти перформансы на местном уровне – мулька для отвода глаз, – говорит Сурен.

Их разговор все-таки будит Полину. Она какое-то время сидит молча, чистит пальцем закись в уголках глаз, пока не восклицает («Красиво!») при виде открывшегося из-за поворота вида на Черкесск, лежащий в низине между холмами.

Дорога змейкой спускается с горы. На холме слева, в километре от трассы, лесная опушка в форме утенка. Сурен обращает на это внимание. «И правда – утенок», – говорит Полина. «Скорей уж пистолет», – говорит Степа.

Гора, по которой они сейчас спускаются, необычная. Во-первых, она невысокая, и это скорее холм, и у нее (у него) и названия нет как такового. Во-вторых, она «ползучая». Точнее, стала такой лет двадцать назад, как говорят, из-за активизировавшихся подземных вод. В общем, последние годы она постоянно сползает вниз, а федеральная дорога Черкесск – Пятигорск, которая проходит по ее склону, вследствие этого находится в перманентно ремонтируемом состоянии. Инженеры применяют любопытную тактику – они пропускают осыпающиеся земли под дорожным полотном. Им это удается, но год за годом дорога тоже неизбежно опускается вслед за ползучим склоном и немного меняет свою форму и траекторию. Из-за этого несколько лет назад в одном месте, ближе к нижней части спуска, исчезла неровность, плавный прогиб. При попадании в него на скорости возникало ощущение едва ли не свободного падения, что вызывало характерное замирание в животе, и даже перехватывало дыхание. Долгое время Сурен любил таким образом и клиентов своих развлечь, и особенно своих сыновей. «Папа, давай, как на самолете!» – хлопали они его по плечу с заднего кресла. Бесценны воспоминания о тех счастливых глазах и улыбках, предвкушающих яркие эмоции, и как потом – после «самолета» – они смеялись и описывали свои чувства. Сколько лет уже нет этой неровности на дороге, но, сделав первый поворот направо, а потом стремительно спускаясь вниз по затяжному плавному повороту налево, Сурен до сих пор ждет, а вдруг, как тогда, много лет назад, машина ухнет в лакуну и все внутренности в животе замрут на мгновение, поднимутся под ребра, дыхание пропадет на секунду, и от необычного чувства захочется улыбаться.

Спустились вниз. Степа обращает внимание на речку со смешным названием Овечка.

– Длинная?

– Мелкая речушка. Чуть дальше можно встретить ее в селе Чапаевском, а потом, кажется, она впадает в Кубань, но мы едем в другую сторону – в горы.

– Речка-малипуська, – говорит сзади Полина.

Через пару сотен метров, на перекрестке с круговым движением, возвышается постамент с танком. «Настоящий?» – «Конечно». – «С чеченской войны?» – «С Великой Отечественной».

Подъезжают ближе, и Степа читает вслух:

– «Танк установлен в честь 40-летия Победы в Великой Отечественной войне».

Сурен рассказывает, что местные этот выезд из города так и называют – «у танка». Отсюда удобно уезжать на транспорте, который не заезжает в центр города. А там дальше (машет рукой вправо, куда именно – ребятам не видно), на следующем круговом перекрестке, выезд называют «Ветерком», по названию давно закрывшегося продуктового магазина.

Объездная дорога Черкесска не примечательна. Вдоль нее расположены типичные организации, где водители всех видов авто могут получить все виды сервиса (от шиномонтажа до мойки), а строители могут удовлетворить самые смелые запросы с поправкой на кавказский колорит в дизайне и общую бедность региона. Чугунную ванну, например, не купить, только акриловую – модную в этом сезоне. И все равно еще остаются свободные от застройки участки земли, где владельцы домашнего скота из близлежащих дворов устраивают мини-пастбища, если ленятся гнать скотину через дорогу на свободные поля.

– У тебя конфеток не осталось? – спрашивает Полина.

Степа лезет в рюкзак и достает из него целую горсть конфет, делится со всеми. Шоколадные, с нугой и орехом. Сурен шутит, что с пассажирами ему повезло, как никогда.

Какое-то время едут молча, жуют. Вскоре Полина, держа откусанную конфету перед собой как микрофон (так получилось, она не намеренно), начинает рассказывать про такой вид медитации, который позволяет замедлить течение жизни, почувствовать себя в моменте.

– Есть много разных практик, но одна из них связана с едой. Нужно откусить, например, конфету и все свое внимание обратить на вкусовые рецепторы, максимально на них сфокусироваться. Поиграть с едой языком, прижать к нёбу, к кончику языка, к середине языка, смочить слюной и потянуть из нее «сок», вдохнуть ртом и ощутить, как новый вкус себя ведет при соприкосновении с воздухом, а потом медленно проглотить и при этом продолжать следить за вкусовыми ощущениями, которые сохраняются во рту, и физиологическими ощущениями – проследить движение пищи по горлу в желудок, пока она не растворится в теле. Все это нужно делать в три-четыре раза медленнее, чем мы обычно едим, и тогда вдруг окажется, что еда, любая – хоть хлеб, хоть конфета – имеет совершенно другой вкус, более глубокий и интересный.

Сурен скептически относится к медитациям, которые в его представлении имеют связь с йогой, а йога в его картине мира – это запудривание мозгов. Но по мере того, как Полина углубляется в пояснение сути медитации с едой, ему становится интересно, и он пробует повторять – смакует конфету во рту, думает о своих ощущениях. Все в машине на время замолкают. И ведь действительно, вкус как будто более интересный, а конфета как будто еще вкуснее.

– Вкус ореха мне просто сносит башку, – говорит Степа.

– А разве это имеет отношение к медитации? – спрашивает Сурен.

– Конечно, ведь медитация – это когда человек впадает в состояние отрешенности от происходящего, концентрируясь на чем-то конкретном – на дыхании, на звуке…

Полина долго и умно объясняет, но Сурен улавливает только первую часть тезиса – «состояние отрешенности, с концентрацией на чем-то конкретном». Он несколько раз прокручивает эту мысль, пока не признает ее разумной, а в таком случае, решает для себя, пусть зовется «медитацией», ради бога.

Только Полина замолкает, чтобы перевести дыхание, как Сурен говорит, что такой прием проделывает с каждым глотком первой бутылки карачаевского пива. Полина и Степа живо поддерживают пример с алкоголем, говоря, что и первый бокал любого вина, и даже первые сорок граммов любого виски идеально подходят для того, чтобы помедитировать.

Затем они перебирают любимые виды закусок, которые как нельзя лучше подходят для медитации, где Сурен своим фаворитом называет икру сушеной рыбы – воблы, тарани, леща, окуня… Нужно, говорит, рассасывать кусочек до тех пор, пока волокна не станут пресными. Полина настаивает на заграничных сырах, но они непременно должны вонять, а если не воняют, то быть твердыми и употребляться с медом или вареньем. Степа говорит, что лучшей закуски, чем фуа-гра, быть не может.

– Это печень утки?

– Да, но в России ее готовят так, что иначе как печенью утки ее не назовешь, а во Франции – это именно фуа-гра. Пальчики оближешь.

– Не пробовал, но вот печень трески к водке – это настоящий деликатес. – Сурен представляет жирный кусок печени, плавающий в масле в консервной банке, который мягко намазывается ножом на хлеб.

– Ненавижу ее с детства, – фукает сзади Полина. – Тогда уж лучше шпроты с батоном.

– Килька в томате, – поправляет Степа.

– Только не килька в томате! – единогласно протестуют Сурен и Полина.

За разговорами о еде они проезжают через окраинную часть Черкесска, сначала вдоль улицы Шоссейной до улицы Доватора, там через железнодорожный переезд по неиспользуемым рельсам до первого поворота налево, на Октябрьскую, где виды редких многоэтажек поначалу манят проезжающего миражом предстоящих урбанистических пейзажей, но видение быстро рассеивается, и вот уже вдоль дороги лишь неприветливая архитектура малых форм: небольшие продуктовые магазины, вещевой рынок, который местные называют «Вязаный», вновь и вновь заправочные станции и автомойки, заляпанные рекламными баннерами двух-трехэтажные торговые центры.

Про Октябрьскую улицу можно сказать одно – она не получилась. Все тут нелепо и случайно. Она долго и нудно тянется вперед, все дальше и дальше, постоянно загибаясь в правую сторону, пока не упирается в проспект Ленина, который в этой части города уже находится на последнем издыхании, и если не знать, то ни за что не догадаться, что это продолжение центрального городского проспекта.

Степа интересуется названием пива, которое упомянул Сурен. Хорошее? Стоит попробовать?

«Карачаевское»? Лучше пива на свете нет! Его здесь пьют все. Легкое, светлое, с горчинкой, при этом чуть-чуть сладковатое. И дешевое, что немаловажно. Обычно Сурен берет домой не больше двух бутылок. Первую выпивает залпом, едва переодевшись в домашнее, а вторую берет в комнату к телевизору, где проводит с ней следующие несколько неспешных благословенных минут.

Пока Сурен это рассказывает, он вспоминает о Светкином предложении выпить пива с астраханской вяленой рыбой и сам себя убеждает, что ее нужно сегодня непременно позвать – позвонить ей сразу, как только высадит пассажиров.

– Больше двух бутылок сам на сам редко пью. Если в компании, могу выпить три-четыре. Вот сегодня на обратном пути захвачу несколько штук, потому что моя… в общем, родственница моя угощает вяленой рыбой. Будем с ней «медитировать», – оглядывается на попутчиков, – и вас будем вспоминать.

– Степа, мы сегодня тоже должны попробовать это пиво. – Полина хлопает его по плечу.

– Тоже будем вас вспоминать. – Степа поднимает большой палец вверх.

Дома Сурен пьет пиво в двух случаях: либо после работы, либо в гостях у тестя, что бывает нечасто. Если с тестем, то настроение обязательно праздничное. Соберутся с женой, пойдут вечером в гости. Сидеть непременно будут на кухне за старым раскладным столом цвета домашней сметаны. Тесть на своем месте – у холодильника, лицом к двери. В вазочке на столе будут конфеты и печенье. Над столом – икона Божьей Матери. Она в окружении бумажных ликов еще каких-то святых, разноформатных, случайным образом собранных. Жена с тещей посидят немного и уйдут в зал. А Сурен с тестем засядут надолго, и не потому, что будут много пить, а потому что тесть будет медленно, с длинными паузами, в который раз рассказывать свои хриплые истории из жизни.

Про тестя Сурен тоже сейчас подумал, но к нему точно не пойдет, потому что два собутыльника за вечер – это слишком.

– И все-таки лучший способ замедлиться – это заземлиться, – говорит Степа. – В прямом смысле слова. С палаткой, с костром, в хорошей компании. Мы прошлым летом с Полиной сплавлялись на байдарках по реке Медведице в Тверской области. Нас было человек пятнадцать. Днем плывем: речка медленная, берега красивые, вода чистая как слеза. Вечером стоянка: костер, песни, полевая баня. Так бы и жил всю жизнь.

Степа как знал – надавил на мозоль. Сурен полностью согласен. Он припоминает свое детство на Сахалине, походы в сопки, рыбалку. Потом, говорит, переехал на Кавказ, женился, завел детей, и отдых на природе отошел на десятый план, хотя как раз накануне, говорит, подумывал, чтобы сходить на охоту, но не пострелять, а «подышать природой, погреться у костра, насмотреться на звездное небо».

Степа был на охоте лишь однажды: в детстве ездил к бабке на лето в Кировскую область, там старший двоюродный брат как-то взял его с собой. Дал несколько раз стрельнуть по макушкам деревьев. Потом ловили рыбу в Вятке…

Сурен слушает Степу, и вдруг его пронзает простая и холодная, как лезвие ножа, мысль: а зачем идти на охоту с Альбертычем, если можно взять палатку, спальники и поехать с женой? От удивления он аж слюной подавился и закашлялся.

Степа замолкает, но Сурен показывает, что все в порядке, и тот продолжает рассказывать про сковородку жареных лисичек.

Просто палатка. Просто костер. На берегу Большого Зеленчука или Теберды, с видом на ущелье. Вдоль трассы сотни туристических стоянок. Пару лет назад они с женой и друзьями так и ездили, только без ночевки: еду привезли с собой, разложились на покрывале и провалялись до вечера. Как просто! А что мешает поехать с ночевкой? Почему эта мысль не приходила ему раньше?

– …все лето я на этой лодке плавал, потому что больше там делать было нечего. Целыми днями гребу то туда, то сюда. Короче, в тот год я так развил плечевой пояс, что когда в Москве пошел в бассейн…

Сурен как в бреду: и слышит Степу, и не слышит. Перед глазами проплывают места туристических стоянок. Высятся горы. Шумит река, от которой тянет прохладой. Дышит жаром костер.

Голос Полины возвращает его из мечтаний:

– Все должно быть в меру, и все зависит от того, о ком мы говорим – о мужчинах или женщинах. Женщина с фигурой моржа – когда у тебя вот такенные плечи, а жопа с гулькин нос, – это некрасиво.

А Сурен уже думает о том, где раздобыть палатку: взять у того же Альбертыча (и тут же: да ну его на фиг!)? Может, купить? Сколько она может стоить?

Краем уха он слышит Полину и понимает, что она говорит про пловчих, как продолжение истории Степы про развитые греблей плечи. «А может, у мужа учительницы спросить палатку?» И тут же вспоминает недавние кадры по телевизору, где показывали российских ватерполисток. Они улыбались и махали в камеру. На головах у них были дурацкие шапочки с ушными протекторами. Были они крупные и мощные. «Тюлени, но изящные», – подумал тогда Сурен.

– Горы! – Степа стучит по стеклу с правой стороны.

В полукилометре, за невидимой отсюда Кубанью, появился длинный каменистый склон горы. Это еще не те вертикальные масштабы, которые замаячили впереди на горизонте, но уже внушительно: торчит из земли огромный край слоеного пирога, отрезанный могучим нартом.

Лучше бы, думает Сурен, не покупать палатку, а взять в аренду. Говорят, сейчас там простые механизмы, можно одному поставить за пять минут. А какие палатки были раньше! Минимум вдвоем нужно было натягивать, а лучше вчетвером, иначе не выровняешь.

Со времен армии Сурен помнит металлические колышки с загнутыми краями. По «шапочкам» было удобно бить, чтобы загнать их в землю, а крючки, которые образовывались с обратной стороны, были идеальной формы, чтобы браться за них двумя пальцами и выдергивать колышки из земли. Тогда, восемнадцатилетним пацаном, Сурен задавался вопросом, специально ли советские инженеры придумали такой удобный крюк или это совпадение. Тридцать лет спустя помнит и тот вопрос, и те крючки. Помнит тепло нагретого солнцем брезента.

Вдруг пассажиры замолкают, и в салоне повисает тишина. Сурен даже оглядывается, все ли в порядке. О чем они только что говорили? Оба смотрят на дорогу – там въезд в Усть-Джегуту.

«Идея с палаткой замечательная. Галка (это он про жену) обязательно согласится на такой выезд. Но стоит ли ей рассказать об этом заранее?» – думает Сурен и тут же отвечает: «Не стоит. Сообщу ближе к делу. В мае. Или летом. Или если напомнит про сегодняшний утренний разговор».

«Давай мы тебе купим фоторужье, как у Шарика, и будешь на голубей с балкона охотиться», – сказала она. Он видит, как она стоит к нему спиной – моет посуду в раковине. Плечи трясутся от смеха. Он встает, прижимается к ней. Тянется поцеловать шею, но она отталкивает локтем. Он успевает коснуться губами ее волос и почувствовать их запах.

Усть-Джегута имеет статус города, хотя городом здесь и не пахнет. Это большая деревня, зажатая между Кубанью и Большим Ставропольским каналом, нанизанная как шашлык на извилистую дорогу. Из интересного тут только вид на дамбу, через которую идет сброс воды в канал (Сурен обращает на нее внимание своих попутчиков), и длинные ряды теплиц агрокомбината «Южный». Рассказывает, что они принадлежат Москве и все овощи поставляются только в столицу.

Степа и Полина удивляются, какую большую территорию занимают теплицы («Около пяти километров»), и еще больше, что овощи «прямиком идут на Москву» («В восьмидесятых годах построили для поставки москвичам, и так оно до сих пор и работает»).

– Это же сколько людей нужно, чтобы обрабатывать такую территорию?

– Там все автоматизировано по последнему слову техники. Десять-пятнадцать человек – вот и все хозяйство.

– Серьезно? Пятнадцать человек? – удивляется Степа.

– Может, двадцать…

Сурен всегда рассказывает своим пассажирам историю про автоматизацию и десять-пятнадцать человек. Откуда у него эта информация, он уже не помнит.

А горы становятся все ближе, выше и тяжелее. Город Усть-Джегута плавно перетекает в село Важное. За Важным, сразу за небольшим подъемом, горный хребет с правой стороны принимает форму морской волны, грубо валящейся на небесную серую гладь. Над ним, чуть левее, солнце прорвало плотную завесу несколькими тугими желтыми лучами, которые уперлись в дальние холмы, как распорки.

– Красиво. – Полина фотографирует вид телефоном.

И пока машина делает плавный поворот, справа открывается первый по-настоящему кавказский вид на долину, с горными снежными хребтами, выглядывающими из-за спин друг друга. Над ними обозначился край серого неба, за которым, как проталина, показалась голубая лагуна. В эту небесную брешь, в невидимую за горными хребтами яму, льется свет. Дорога, плавно виляя, ведет в ту сторону – сторону золотого света на горизонте.

Ниже по ущелью, прямо под лысыми холмами, как грибы после дождя, только что проклюнувшиеся из-под земли, торчат одноэтажные дома станицы Красногорской. Но буквально через несколько сотен метров, после очередного подъема, дорога ныряет вниз и оказывается между двух полей, за которыми видны дома уже следующих поселений – крошечного поселка Правокубанского (Юрий Антонов обзавидовался бы наименованиям здешних улиц: Вишневая, Грушевая, Садовая, Ромашковая, Виноградная, Малиновая, Клубничная, Абрикосовая, Тюльпановая, Сиреневая, Зеленая, Южная – ох!) и большего аула Сары-Тюз, название которого переводится как «желтая долина», что довольно точно описывает окружающую природу.

Местность здесь гористая, а земля дефицитная. Самые благоприятные участки для жизни вдоль рек, на их скудных неровных берегах. Села и аулы становятся более вытянутыми, границы между ними размываются, дома и заборы начинают походить на своих хозяев – натруженных жизнью крестьян, с обветренными лицами и мятыми губами.

За мостом через Кубань лежит аул Кумыш. Он быстро переходит в поселок Орджоникидзевский. С той стороны реки виднеются Малокурганный и дальше, выше по течению, Новый Карачай. Здесь уже не отличишь, где кончается гора и начинается жилище. Человек тут окончательно слился с природой: там дом нависает над рекой, здесь огород заканчивается под отвесной скалой… Где стена? Где скала?

Линия горизонта непривычно близка и высока – это те самые горы.

Едут уже около двух часов. Дорога утомила. Все молчат. Степа показывает причудливый рисунок слоистых скал над головами. Заскользили взгляды по отвесной каменной поверхности, но реплика безответно повисает в воздухе. Нет сил разговаривать.

В мыслях Сурена рваные воспоминания дня. Прожженная куртка Семена. Загребущими движениями Женька изображает медведя, ловящего рыбу. Васины кроссовки. Чудак с дипломатом. Маленький жиклер: стучит им по ладони, продувает. А поверх этих видений Альбертыч в меховой шапке, со впалыми щеками, длинным носом и равнодушным взглядом – стоит обособленно, наблюдает со стороны, и нет никакого желания просить у него палатку.

Мысли не отвлекают Сурена от дороги. Езда по серпантину способствует концентрации внимания. И черный автомобиль, появившийся на спуске в паре сотен метров левее от трассы, он тоже замечает. Перед глазами Альбертыч, с новым чемоданом, с блестящими металлическими замками, на которых остаются жирные следы пальцев, пытается сказать что-то про палатку, про ремонт котла, палатки, впалые щеки, пока тот летит на скорости прямо на трассу, хотя пора тормозить, выворачивает колеса слетает в поле поднимает пыль и по кратчайшей траектории вылетает на дорогу сильно ударившись днищем и вскинув передние колеса прямо на него…

– Держись! – успевает рявкнуть Сурен, выкручивая руль в сторону.

Их там полная машина. За рулем мальчишка. Огромные глаза на белом лице. Тонкие пальцы на руле. На пассажирском – нерусская женщина в платке. Она кричит в ужасе. За ней еще три детских лица.

Момент удара – это всегда самое эмоциональное воспоминание об аварии. Миг прерывания продолжительного плавного движения, когда вдруг вырывает из потока и дергает так, что ни мозг, ни мышцы не успевают среагировать, тело будто по щелчку выключается и дальше не способно даже на инстинктивную защиту. Несколько раз так было в жизни Сурена и всегда похоже: хлопок, провал в памяти, глаза открываешь – приехали. А в животе «послевкусие». Потом даже не можешь пересказать, как это было.

Удар… и тишина. Внешняя тишина, которая изнутри наполняет тело пульсирующим звуком давления крови в висках. Поразительный чистый звук, неестественный, будто подается через наушники прямо в ушную раковину. Магнетизирующий ритм ударов сердца поверх учащенного дыхания, когда вдыхаешь и ртом, и носом, чтобы восстановить нехватку кислорода. Сбитое бегом дыхание. Страх перед невозможностью заставить ноги бежать. Зыбкий песок. Ноги в нем так и вязнут. Падаешь на руки и ползешь. Вверх, выше, выше, хотя бы до корней, торчащих из-под обрыва, из-под дерна, чтобы ухватиться и вытянуть себя. Но сил не остается. Камешки и иголки впиваются в ладони. Ноги как не свои. Песок во рту и в глазах. А тот – безликий и неотвратимый – сзади: хрипит, тянется, хватает за штанину. Раз – неудачно. Второй – неудачно. Но в итоге достает. Цепляет. Подминает.

Сурен открывает глаза. Первое время не понимает, где он и что случилось, но быстро приходит в себя и начинает панически себя ощупывать. Живой, невредимый, слава богу. Слава богу! Глубоко и с облегчением вздыхает, и по всему телу разливается легкость и благодать. Перед глазами бледное лицо мальчишки.

«Ах ты сукин сын, – думает Сурен. – За малым не погубил».

Перед глазами жена. Она стоит там внизу, четырьмя этажами ниже, на ступеньках, в пальто, в новых ботинках, обернулась к нему, смотрит вверх не отрываясь, широко улыбается. Она и далеко, и близко, потому что глаза ее буквально на расстоянии вытянутой руки, и накрашенных красной помадой губ можно коснуться, только потянись. Она будто хочет что-то сказать, но не решается.

И сын обнимает, некрепко и долго, как тогда на перроне, худенький и маленький. Родной до невозможности. Вот-вот ослабит объятия, но не ослабляет.

И старший здесь – смотрит, смеется, зеленоглазый. Развалился то ли на диване, то ли в кресле, трогает рукой свое колено, и Сурен понимает, что это то самое больное колено.

Сурен смеется и как бы говорит им, что он ни при чем, что был осторожен, скорость не превышал, сам был пристегнут и этих пристегнул… Показывает через плечо на своих пассажиров, но обнаруживает, что их нет. Оглядывается в одну сторону, в другую, вверх, вниз – пусто. Нет ничего. Совсем ничего. Белым-бело.

И вдруг у Сурена случается озарение…

И в ту же секунду кругом разливается чистая и вездесущая любовь…

И больше нет ничего, кроме нее одной…

Сноски

1

Запрещенная в России террористическая организация.

Content

Сергей Авакян-Ржевский
Дорога Сурена

Глава 1. Заяц

Глава 2. Ночь

Глава 3. Утро

Глава 4. Дорога

Глава 5. Аэропорт

Глава 6. Трилби

Глава 7. В доме

Глава 8. Попытка вторая

Глава 9. Свет

Сноски