Наталья Бакирова

Остановка грачей по пути на юг

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Редактор: Татьяна Тимакова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Смирнова, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Н. Бакирова, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Табурет

Автобус все не появлялся, и эта задержка давала Анатолию Ивановичу шанс передумать. Однако он упрямо ждал возле просевшего пористого и грязного сугроба, щурясь, потея в пуховике под весенним солнцем. Время от времени засовывал руку в пакет, с которым полчаса назад вышел из строительного магазина, и ощупывал гибкую гладкую веревку.

В автобусе было душно. Пыльные солнечные лучи выбеливали обшарпанные дерматиновые сиденья. Высокий кудрявый парень долго пытался открыть люк на потолке – но люк, видимо, заело. За исключением этой чужой неудачи время дороги было пустым и, следовательно, измерению не поддавалось.

Он всегда уезжал на день раньше Маши. Надо было как следует протопить в доме печь, вымыть пол. С утра ставил самовар – ведерный, заслуженный, на углях. Маша появлялась с пирогами: яйцо и лук, капуста и яйцо, мясо и капуста – нежные пироги, хрустящие корочки… Эх, Машенька ты моя…

Дом встретил затхлой сыростью и разбегающимся мышиным топотком. Анатолий Иванович отыскал в кухонном шкафчике водку – секретный ингредиент Машиных маринованных огурцов. В плотно закрытой бутылке оставалось около трети. Машенька, Машенька… И ведь огурцы-то еще не все съели! Перелил из бутылки в чайную чашку, выпил.

В кухне стояло четыре табурета. Анатолий Иванович прикинул, что ни один из них не годится, поскольку ведь потом выбросят, не станут в доме держать. Гарнитур будет неполный – жалко.

Вышел на веранду. Вытащил из-под рассохшегося стола другой табурет. Старый. Такой жалеть нечего. Прошел с ним в комнату, сел на диван, перевернул, чтобы посмотреть, плотно ли привинчены железные ножки.

На бледном исподе сиденья приклеена бумажка. Хороший клей, раз не отпала за столько лет. Очки Анатолий Иванович, конечно, с собой не взял, потому что ничего читать не собирался. Но эту бумагу надо было прочесть обязательно – как проверить документы сотрудника, которого предстояло взять на работу. Где-то тут, вспомнил, была лупа…

Под увеличительным стеклом выступил сначала штамп ОТК, а потом буквы: «Табурет А012. Армавирская мебельная фабрика». И ниже – год изготовления. Анатолий Иванович нахмурился, вчитался снова. Нет, ошибки не было: год изготовления табурета был тем же самым, в который родился он сам. Табурет оказался – ровесник.

Такая же точно по длине жизнь.

И что-то же было в этой жизни! Может, я мальчиком взбирался на него, чтобы достать из кухонного шкафа конфеты, слипшиеся «подушечки» с кисловатым повидлом. А мама… где ты, мама, давно тебя нет на свете, но я помню, как ты вставала на носочки – на нем, на нем, на этом самом табурете! – тянулась, чтобы прикрепить к карнизу новые шторы, старалась ухватить материю тугим металлическим крокодильчиком, и солнце било в форточку, луч шел между твоими руками, щекотал мне щеку…

Анатолий Иванович медленно перевернул табурет, поставил на ножки. Посидел перед ним, как перед столом. И пошел в сарай за дровами.

При мне никто не умрет

повесть

1. Дождливый вечер

Батюшка, в хилой куртке поверх подрясника, дрожал всем телом и тоже был без зонта.

– Что ж вы такое творите-то, Михаил Ильич?

Тьму наполнял ровный гул деревьев и душевой шум дождя.

– На виду у всего города – призыв заниматься сексом!

– Это не призыв заниматься сексом, – деревянным голосом ответил Михаил, не глядя на священника и прижимая к боку сумку-аптечку. – Это призыв заниматься сексом в презервативе.

И зачем поперся через церковный парк, идиот?.. Ветви кустов впереди светились, в них прятался низкорослый фонарь. Листья бились и вздрагивали под золотыми струями – казалось, кусты пляшут на месте.

– Презерватив, вот именно… Ваша акция, уж простите, это какая-то пропаганда разврата!

– А что, по-вашему, должно быть на баннере? Обручальные кольца?

Он ускорил шаг, но отец Игорь не отставал – несся следом и кричал, отплевываясь от дождя:

– Кольца – прекрасная мысль! А? Михаил Ильич! Ведь прекрасная!

Михаил поскользнулся на раскисшей тропинке и наверняка бы шмякнулся, но был подхвачен твердой рукой оппонента.

Кабинет, который ему обустроили в инфекционном корпусе Баженовской медсанчасти, раньше служил обычной палатой. За дверью душ, туалет; белая ширма отгораживает обеденную зону, куда Михаил все собирался и забывал купить чайник.

Кровать вынесли, вместо нее у окна теперь стоял письменный стол со старомодной лампой на гнутом гофрированном рожке. С наступлением сумерек Михаил потянулся было ее включить, но тот, кто сидел напротив, взглянул затравленно – пришлось отвести руку.

– За что? Нет, вы скажите, за что? Ведь один раз, один только! У нас был, знаете, корпоратив, и там женщина… И она… Да если б я гуляка был, я бы в жизни ничем таким не заразился, вот где парадокс! Я бы готов был… у меня бы эти… ваши… как их… «соблазнов много – защита одна» были с собой!

Галстук сидящего висел косо, пиджак был помят, из рукавов выглядывали обшлага несвежей рубашки. Он то и дело приглаживал волосы, которые и без того льнули к маленькой голове, как намасленные, оправдывался, лез в объяснения и так старался, будто ждал, что доктор хлопнет себя по лбу, скажет: «Ах да, конечно!» – и отменит диагноз. Смотреть на это было невыносимо, и Михаил отвернулся, стал смотреть в окно.

Там тоже, естественно, не показывали ничего хорошего. Грязь там показывали, лужи, этот поганый дождь. И черные сосны, которые, как вражье войско, подступали к самым стенам больницы.

– Я ж не хотел… Я не думал… А жена? Господи-и!

В коридоре грохотала ведром уборщица.

– Как ей сказать? А ведь надо… наверное? – Пациент тревожно, искательно заглянул Михаилу в глаза, закивал мелко: – Надо… Надо, понимаю… Но как?

Как! Тут уже не врач, тут психолог нужен. Тут, еще лучше, равный консультант нужен – человек, который уже пережил все то, что этому масленому только предстоит… Вот что мне надо сделать: найти равного консультанта.

Михаил взял ручку, выписал направление на анализ.

– Кровь, – он покосился в карту пациента, чтобы убедиться, что правильно запомнил имя, – кровь, Альфред Кузьмич, будете сдавать регулярно. Наша задача, – он четко произнес слово «наша», – контролировать вирусную нагрузку.

Уборщица просунулась в дверь:

– Долго вы еще тут? Я до ночи ждать не собираюсь!

– Обручальные кольца! – повторил отец Игорь. Они стояли теперь лицом к лицу. – Даже слоган можно оставить тот же: «Соблазнов много – защита одна!»

Михаил подавил желание выругаться.

– Только что поставил на учет одного такого – с кольцом! А беременные? Вы статистику видели? Специально выложил на городском сайте! Четырнадцать за прошлый год! Двенадцать за нынешний! Кольца у всех! Слово такое – «эпидемия» – слышали?

Отец Игорь взглянул прямо, блеснули стекла залитых водой очков.

– Так надо воспитывать молодежь! Верность, любовь, семья – вот чему надо учить. Не презервативам вашим! На Махатмы Ганди школа. Там дети ходят. А вы им – презерватив под нос!

Рванул ветер, вверху хрястнуло, затрещало. Коротко прошумев и подняв брызги грязи, между спорящими шлепнулась огромная ветвь. Оба, не сговариваясь, наклонились, чтоб оттащить ее с тропинки.

2. Божья тварь

За кованой церковной оградой простиралась лужа в оборке опавших листьев, кипевшая от дождя. Поправив на плече лямку сумки-аптечки, Михаил двинулся по краю, стараясь не замочить ног – левый ботинок у него протекал, – прижимался к ограде, цепляясь за железные завитушки. Железо было скользкое, ледяное, пальцы сразу же онемели. Но вот, наконец, и улица: широкий проспект Махатмы Ганди. По асфальту идти стало легче, только вертелись под ногами сбитые шишки. Дождь обмельчал и теперь не лил, а сеялся, мотаясь на ветру. Впереди, между черными стволами сосен, уже виднелись светящиеся окна дома, где Михаил снимал крошечную однушку.

Этот дом – белый, многоподъездный и многоэтажный – был в Баженове самым высоким. Он возвышался над магазинами, над соседними домами, возвышался даже над соснами – плыл под низким тяжелым небом, как лайнер по океану, и все, что тут случалось плохого, происходило либо в этом доме, либо неподалеку. Это в здешнем дворе орудовал педофил, а летом шагнул с крыши десятиклассник. В двадцать второй квартире тлел наркопритон, а в последнем подъезде торговали водкой-самогонкой, и на детской площадке вечно собирались бомжеватого вида пьяницы.

Возле магазина «ПровиантЪ» – совершенно не нужный, но модный теперь твердый знак мигал красным цветом – жалась к стене какая-то бабка. Котомки у ног. Нищенка? Михаил нащупал в кармане сторублевку, подошел, протянул. Бабка подхватилась, цапнула деньги, а ему сунула что-то легкое, теплое… Живое.

– Удача твоя, сынок. Последний остался.

– Э-эм… я не…

Но бабка уже отвернулась. Наклонилась к своим пожиткам, начала что-то перекладывать, бормоча:

– Последний, тьма такая. Никто брать не хотел – у, тьма-тьмущая… Боятся черных котов, что несчастья от них. Придумают тоже: от котов несчастья! Божьи твари в бедах ихних виноваты…

Божья тварь не то зевнула, не то мяукнула беззвучно, показав ряд мелких острых зубов. Бабка, уперев руку в поясницу, с усилием распрямилась.

– Так что аккурат вовремя ты, сынок.

– Да я…

– Топить бы пришлось!

От этих слов горло свело спазмом. Перед глазами заколыхалась мутная стеклянистая масса, стало невозможно вдохнуть – а когда он совладал с собой, рядом никого уже не было. Стоял дурак дураком, держал котенка, чувствуя, как в левый ботинок – промочил-таки! – заползает холодная сырость, а бабка уходила прочь по раздольной улице Ганди: приземистая фигура в ореоле электрического света и сверкающей водяной пыли.

* * *

Голая лампочка под потолком была яркости изуверской, поэтому Михаил привык обходиться торшером. Дернешь за шнурок – свет падает на немощное кресло с вылезающими нитями обивки, на журнальный столик: растрескавшийся лак, ненадежные ножки; на крашенный коричневой краской пол. А кровать уже пряталась в полумраке, только сползал по гнутому железу спинки слабый блик. Вот куда, на хрен, я дену котенка? В этой квартире даже завалящего коврика нет…

Котенок дрожал и, широко разевая пасть, мяукал, почти без звука, будто шепотом. Михаил снял свитер, постелил в углу. Наполнил бутылку из-под минералки горячей водой, обернул полотенцем. Котенок недоверчиво обнюхал все это и опять разразился шершавым мяуканьем.

На руках он успокаивался, прижмуривался и, кажется, засыпал. Однако любая попытка положить его рядом с теплой бутылкой кончалась тем, что он распахивал серые глазищи и начинал дрожать. Черный пух стоял дыбом на жидком тельце.

– Так, зверь, давай-ка ты один побудешь, – в конце концов сказал ему Михаил. – Мне все-таки на работу с утра!

В горле у него скребло, нос наливался насморочной тяжестью. Вот только простыть еще не хватало…

Перетащил все хозяйство со свитером и бутылкой в кухню, плотно прикрыл хлипкую, со стеклянной вставкой, дверь. Спать, спать… Он еще пристроил мокрый ботинок сушиться под батареей, напихав в него скомканных газет, и наконец упал в кровать – завизжали, заныли пружины панцирной сетки.

Голова стала тяжелой, чугунной. Ноги были чугунными тоже, как же трудно переставлять их – шлеп, шлеп по мелкой воде. Они как не свои, ноги: даже боль от камней, впивающихся в босые ступни, он чувствует смутно. Бредет, шатается, а солнце слепит, и горло дерет, а берега нет – плясал берег далеко, издевался. И никогда, никогда он не дотащит до него Лешку.

3. Союзники

Дождь шел всю ночь, а к утру перестал, оставив город мокрым и встрепанным, усеянным мелким сосновым мусором. Хвоинки, ветки-кисточки, потемневшие от воды шишки – все это устилало асфальт, плавало и дергалось в лужах, когда Михаил, измученный жестоким сном, шел на работу.

В инфекционном отделении по-утреннему пахло хлоркой.

– Ведь грех сказать, Михаил Ильич: спокойна за него, только когда он в тюрьме. – Вера Сергеевна держала на коленях разбухшую сумку с отвислыми петлями ручек. Баюкала ее, оглаживала бока, словно старой любимой собаке. – Каждый день, каждый божий день на работу ухожу, думаю: что еще натворит, что еще из дома унесет, там уж и нести-то нечего… А ведь такой хороший мальчик был, в школе-то, говорили все: Гена золото ведь у вас!

Она отвернулась, достала скомканный носовой платок, высморкалась тихонько. Потом подалась вперед, навалившись на стол, глянула близко – белки глаз водянистые, в красных прожилках:

– А иногда… Грех, конечно, но ведь доведет, нет-нет да подумаешь: лучше б уж умер, чем так!

На оконном стекле появились жидкие росчерки: опять начинался дождь.

– И ведь что случись – даже обратиться не к кому, на скорой-то в тот раз как они ругались: зачем, кричат, опять к нам привезли, у нас дети, семьи…

Михаил поднялся: надо накапать ей. Прошел за ширму, налил в стакан воды из графина. Опять я про чайник забыл… Черт, от меня, кажется, несет кошачьей мочой. Накапать, таблетки для Гены выдать и отпустить. Ну, телефон свой написать на всякий случай… И пусть уж она идет, с этой своей сумкой, как со старой покорной собакой.

Наркоманы, конечно, были проблемой.

Наркоманы были той еще задачей! Но в целом он, что надо делать, понимал. Справлялась ведь Европа, Америка; да хоть и Питер, например, где ездил автобус «Помощи без границ». Баженов, конечно, город маленький, автобус никто не выделит. Но какой-нибудь подвал-то найдется? Он написал заявление в городскую думу и вскоре был приглашен на заседание.

Депутаты – все, словно в форме, в черных пиджаках – расселись за массивным дубовым столом. Места для публики пустовали, только у самой стены притулился отец Игорь – впрочем, Михаил тогда еще не знал, как его зовут: священник и священник, подрясник черный, крест на груди, очки в тонкой оправе. Рядом с ним сверкал пуговицами и звездами осанистый полицейский чин.

– Я правильно расслышал? – У священника покраснели кончики ушей. – Вы хотите открыть пункт обмена, извините, использованных шприцев на новые? То есть что – колитесь, братья? Убивайте себя?

– Наркозависимость для человека беда, никто не спорит. – Михаил поднялся и сделал шаг вперед. – Но давайте хотя бы от другой беды его спасем: не дадим заразиться ВИЧ-инфекцией.

Он был логичен, ему казалось. Выступал с точки зрения здравого смысла. Но депутаты все как один проголосовали против. Вовремя встрял служитель культа!

Сев на место, Михаил отвернулся от отца Игоря и невольно уперся взглядом в звездно-пуговичный блеск. Прищурился. Ладно, батюшка… Мы не гордые, мы с другой стороны зайдем.

– Скажите, у вас в милиции…

– В полиции, – поправили его. – Теперь надо говорить: в полиции. Привыкайте.

– У вас в полиции есть отдел по борьбе с наркотиками?

– С незаконным оборотом наркотических веществ. – Звезды-и-пуговицы явно исполнился презрения к неточности его формулировок. – Да, такой отдел имеется.

Михаил помолчал, подбирая слова.

– Будьте любезны, скажите, кто им руководит.

* * *

Дверь с табличкой «Капитан Калашников К. П.» открылась в прокуренную каморку с решеткой на давно не мытом окне. Со стены смотрел канонизированный конторой Дзержинский: «Отсутствие у вас судимости – не ваша заслуга, а наша недоработка». Михаил еще отметил конфетницу, в которой здесь тушили окурки, – она была хрустальная, но матовая от пепла.

Хозяин каморки сидел за столом, уставив на Михаила черные и круглые, как у птицы, глазки. Кирилл, стало быть, Петрович… Через нос его тянулся шрам, череп был обрит. Само собой вспомнилось прозвище – Киллер.

– Можешь так и звать, все зовут. А чё с аптеч-кой-то пришел? – Киллер задрал брови, разглядывая кожаную сумку с выдавленным на ней крестом. – Думаешь, я тут внезапно заболею?

Смех у него был неприятный, мокрый, похожий на бульканье.

– Не исключено, – сухо ответил Михаил.

– Ты и на думу с этим хозяйством ходил? Не, их не вылечить… – Киллер выдвинул верхний ящик стола, сунул туда руку, вытащил сигаретную пачку. – А про наших с тобой недальновидных друзей… – Выщелкнул из пачки сигарету, закурил. – Про наших друзей, страдающих прискорбной зависимостью от химических агентов, я тебе так скажу: не наркомания корень зла в этом мире.

Михаил нетерпеливо переступил с ноги на ногу:

– Можно раздавать им шприцы прямо на улицах. Или где они у вас обычно собираются.

– У меня, – взгляд Киллера сделался профессионально пустым, – у меня они обычно собираются в обезьяннике. В раздаче шприцев я тебе не помощник, извини. Моя работа… как бы так объяснить, чтобы не обидеть… немного в другом заключается.

– Не вижу противоречия.

– Я так и подумал, что не увидишь… Ладно. Ты лучше скажи – тебе ведь надо узнать, есть ли среди моей клиентуры спидоносцы?

– Это называется – люди, живущие с ВИЧ. Можно говорить – ЛЖВ.

– Один хер. Будем их выявлять?

– Выявлять… Что-то я не видел, чтоб наркоман взял да и на анализ крови пришел.

– Ты много чего не видел.

Вот так он и обнаружил Гену и остальных. Киллер звонил и со своим смешком-бульканьем осведомлялся: «Миха? Есть клиент один интересный. Не хочешь попить его кровушки?» Такой звонок мог раздаться хоть среди ночи, да обычно среди ночи и раздавался – можно было не сомневаться, что «интересный клиент» сидит рядом, разговор слышит и что капитан Калашников косит на него страшным своим черным глазом, внушая: вот придут сейчас пить его кровушку, и тогда-а… Душу вместе с кровью вытянут! Пока Михаил, подхватив чемодан-укладку, до милиции добирался, «клиент», очевидно, сообщал Киллеру много полезного.

Ладно. Ладно. У Киллера свои дела, у него свои. Руки чесались поскорее обуздать хворь, что точила, изнутри выгрызала маленький уральский город, бедный город, выросший посреди соснового бора. Все лучшее, молодое и упорное уезжало отсюда в областной центр и дальше, в столицу, – а оставшееся, вялое и равнодушное, отдавалось на произвол алкоголя или наркотиков. А шприц один, идет по кругу, катись-катись, яблочко, да на ком остановишься? Кому встретится, тому сбудется, сбудется – не минуется… Это беда несла болезнь, одна беда несла другую, и потом они спорили, две беды: какая победит? какая добьет? И как ни старался Михаил, вдвоем беда с бедой были сильнее.

4. «Это как СПИД, только хуже!»

У Смерти было лицо с яркими армянскими чертами. Довольно, надо признать, симпатичное. Она улыбнулась и подмигнула.

Михаил отвернулся. Но куда отворачиваться, когда они все здесь такие: ведьма, еще одна ведьма, зомби, скелет, вампир…

– На их вид не обращайте внимания, Михаил Ильич. – Молодая учительница цепко оглядела класс. – Это такое мероприятие. В рамках знакомства с культурой страны изучаемого языка… Пахомов, ты что себе позволяешь!

Пухлый парень с кошачьими ушами неохотно слез с подоконника, где сидел в обнимку с полоротой зубастой тыквой. Учительница с некоторым беспокойством задержала взгляд на висящей через плечо Михаила аптечке и вышла, мелко стуча каблучками.

Он остался стоять у доски. Стоял, сунув руки в карманы, и разглядывал нечистую силу, которая в ответ тоже с готовностью уставилась на него. Ну что ж, посмотрим, насколько вы в теме.

– ВИЧ-инфекция? Это как СПИД, только хуже!

– Что-то страшное…

– Ну, умирают от этого. Вроде.

– Умирают, умирают! – закричала, захохотала Смерть.

Зомби, на шее которого висел фотоаппарат, поморщился:

– Джемма… Ты же не банши все-таки, зачем так орать?

– ВИЧ только у геев, – деловито сообщил парень в костюме вампира с неестественно белыми зубами. – Нам не грозит.

– Тебе, Макар, как раз и грозит!

– Че-го?

– Ну ты же кровь пьешь! Вдруг она заразная?!

Михаил стоял у доски, дышал позабытым со школьных времен запахом мела и слушал.

Чего только не наговорили они! И что подхватить болезнь можно от укуса комара. И что больные долго не живут. Что у них должны быть отдельная чашка и тарелка, а также полотенце и простыня. На вопрос «Кто считает, что он не такой человек, который может заразиться ВИЧ?» все как один подняли руки. Ну ясно. Какие же вы солнышки, не зря отец Игорь боится вам даже презерватив показать…

– Заразиться может любой, – сказал Михаил. – Понимаете? Каждый. Вы начинаете встречаться с кем-то, у вас появляются…

Джемма-Смерть сверлила его взглядом, и он неожиданно для себя замялся:

– У вас появляются… э-э-э… хорошие отношения. И до того, как перевести эти отношения в более серьезную плоскость…

– Простите, это в горизонтальную? – встрял кошачьеухий.

– Прежде чем отношения развивать, – Михаил повысил голос, – надо взять этого человека за руку и привести его к нам на анализ крови.

– К вам – это куда?

Сильно нажимая мелом, он вывел на доске адрес. Добавил, отряхивая руки:

– Когда человек заражается, вирус в крови видно не сразу. Есть так называемый период окна, обычно он длится три месяца. В некоторых случаях – до полугода. Так что если у вас был рискованный эпизод, то кровь надо сдавать каждый месяц.

– Всю жизнь? – ахнула Джемма.

Зомби с фотоаппаратом закатил глаза:

– Пока период окна не кончится, тебе же сказали!

Михаил посмотрел на часы. До звонка оставалось еще целых десять минут. Подавил вздох и спросил:

– Вопросы есть?

Вопросы посыпались, как горох из худого мешка.

– В медицинском долго учатся?

– Вы трупы расчленяли?

– А у Птицы на сайте – это вы статью написали? Там еще что-то про беременных.

Из-за парты рядом с Джеммой выскочила кудрявая толстая девица в костюме медсестры:

– Вы женаты?

– Да не женат он, не женат, успокойся!

– И не женитесь, Капустину подождите! – крикнул вампир Макар.

– Я, – с достоинством сказала толстая Капустина, – не для себя лично интересуюсь. А замуж, – она прищурилась, – за тебя выйду! Должен же кто-то из тебя человека сделать.

Макар покраснел – совершенно по-детски, мгновенно и до ушей. Повернулся к Михаилу:

– Вы ведь тоже считаете, что она дура? Моргните два раза, если да.

Михаил раскрыл глаза пошире, чтобы нечаянно не моргнуть. Солнышки каверзно улыбались.

На выходе из кабинета его уцепил за рукав мелкий светловолосый пацан.

– А в вашей аптечке бинт есть?

– Да, есть, конечно! – Михаил сдернул аптечку с плеча. – Кому нужно, показывай!

– Мне…

Быстро присел, осмотрел мальчишку. Тот был вроде цел.

– Что с тобой случилось?

– Бабушка костюм не дала надеть… Говорит, я этот… анти-христ… А вы… можете мне лицо забинтовать? Чтоб как у мумии… Пожалуйста!

5. «Вы где живете, Михаил Ильич?»

Когда в кабинет вошла эта девушка, Михаил невольно глянул в окно: показалось, что дождь, который зарядил на всю неделю, наконец кончился, и облака разошлись. Но нет, дождь по-прежнему моросил – просто у вошедшей была такая светлая кожа и такие яркие карие глаза, будто бы ей в лицо светило солнце.

– Присаживайтесь, – он глянул в карту, – Виктория Владимировна. Анализ сдавали? Сейчас посмотрим.

Анализом он остался доволен: вирусная нагрузка не определялась. Ну вот, бывают же пациенты! И спокойная такая. Не то что Альфред мой Кузьмич…

Альфред Кузьмич приходил уже два раза на этой неделе. Задавал вопросы, по которым чувствовалось, что он беспорядочно бродит по интернету, читает все подряд, не разбирая источников. А с женой так и не поговорил.

– Скажите… Виктория Владимировна, – задумчиво сказал Михаил, – а вы кому-нибудь говорили, что у вас ВИЧ? Маме? Подруге?

Она молча кивнула.

– Вы где работаете?

– В «Провианте». Продавец-кассир.

– Если кассир, то график, наверное, два через два? Очень удачно. Понимаете… У меня в этом городе почти триста пациентов. И появляются новые… – Он забарабанил пальцами по столу. – Надо, чтобы человек, который только что узнал о своей болезни, мог поговорить с кем-то, кто тоже живет с вирусом, воочию увидеть, что ВИЧ – не приговор…

Ему уже сильно хотелось, чтоб не кто-нибудь, а именно Вика согласилась работать с ним. Но она отводила глаза, мотала головой – Михаил торопился объяснить, убедить, и чем больше старался, тем хуже у него получалось. Чувствовал сам, что все портит, что зря начал этот разговор вот так, с разгону, не подумав, не рассчитав, не подобрав заранее аргументы. Но остановиться уже не мог.

Попробовать зайти с другой стороны?

– Есть не только ваше личное дело, Виктория Владимировна. Есть еще и дело общества.

Вот тут она посмотрела прямо:

– Общество? Оно мне помогло, ваше общество, да?

– Вообще-то – да. Таблетки вы получаете бесплатно.

– Таблетки бесплатно! А вот завтра всем скажу, что у меня ВИЧ, – что еще я получу бесплатно? Мне соседи дверь подожгут! Все бесплатно! С работы выгонят! Вы, что ли, меня будете кормить? Или это ваше общество – бесплатно?

Он не успел ответить – она уже ревела. Всхлипывала, стараясь сдержаться, бормотала бессвязно, что боится, что не хочет жить, нет, не всегда, конечно, но иногда такие мысли, что уж лучше самой, чем этот вечный страх, и страх, что узнают, вы не понимаете, Михаил Ильич, с работы ведь правда сразу выгонят, а ведь так повезло в «Провиант» устроиться, там хотя бы заведующая нормальная, не заставляет просрочку брать в счет зарплаты… «Ну что вы, Виктория Владимировна, не плачьте, все, все, простите, я зря начал этот разговор, успокойтесь, никто ни о чем не узнает, никак. А если даже и узнают – никто вас не выгонит, не имеют права, это только врачей отстраняют на основании такого диагноза». – «Вы где живете, Михаил Ильич? Они найдут себе основания. Да никто меня и не станет из-за болезни увольнять! Скажут – проворовалась… и вообще! Жизни ведь не дадут. Я бы хотела помочь, правда, я все понимаю, но не могу, не могу, у нас вот был один тоже в подъезде, так ему мусор под дверь постоянно вываливали, на стене написали "спидюк"… Вы не знаете, вы здесь недавно! Вы вот спрашиваете, кому я рассказала. Брату! Брату родному! Так он и то… Но сейчас ничего, успокоился, собираемся на кладбище пойти, выбрать место…»

Место на кладбище! Может, она и гроб тоже выберет? И венки? А что, девушки любят шопинг… Михаил поднялся, чтоб принести ей стакан воды, – а Вика вдруг вскочила, кинулась к нему на грудь и, уже не сдерживаясь, разрыдалась.

Неловко, одной рукой, будто сроду никого не обнимал, Михаил похлопал ее между лопаток.

6. Корень зла в этом мире

На этот раз солнышки выглядели вполне обычно, только у Джеммы оказались чересчур ярко накрашены глаза. Михаил написал на доске слово «Стигматизация» и, не объясняя, что оно значит, сразу спросил:

– Предположим, ваш знакомый заразился ВИЧ-инфекцией. Изменится ли ваше отношение к нему?

– Н-ну, я буду общаться, как раньше, – сказал пухлый Пахомов. – Только за руку, наверное, не буду здороваться. Чисто на всякий случай.

– Слабак! – отреагировал Макар. – Я вообще не буду здороваться. Даже разговаривать не буду.

– Почему не будете? Вы считаете, что ВИЧ передается воздушно-капельным путем?

– Я считаю, чтоб заразиться ВИЧ, надо быть полным дебилом! А с дебилом о чем разговаривать?

– В таком случае вы бы и Фредди Меркьюри не подали руки? У него был СПИД, между прочим!

– А кто это – Меркьюри?

Михаил подавил вздох. Солнышки… Аж смотреть на них больно.

Прошелся перед доской, настраиваясь на речь. Ярко вспомнился Лев Семеныч за кафедрой, его острый задиристый тенорок: «Русское слово "врач" происходит от глагола "врать". Спокойно, коллеги! Чего всполошились? В те времена, когда на Руси появились первые врачи, этот глагол не означал ничего плохого. Всего лишь "говорить". Вовремя сказанное слово – тоже дело!»

Михаил говорил долго.

О тех, кто не был виноват, говорил он: нарочно, что ли, порезалась санитарка, поднимая упавший скальпель? Что плохого сделал ребенок, родившийся от ВИЧ-положительной матери?

О тех, кто виноват – был, говорил он тоже. Но разве собственная вина уменьшает несчастье? Подумайте. Перед глазами заплескалась вода, стало трудно дышать, и он сделал над собой усилие, чтобы продолжить. Повторил напористо: подумайте! Человеку ведь только хуже, если он сам виноват во всем…

– Михал Ильич, – сказал Пахомов, – не надо так волноваться. Мы уже поняли. Стигматизация – корень зла в этом мире.

* * *

По мнению черного котенка, корнем зла в этом мире был ботинок хозяина. А именно левый, подтекающий. Зло требовалось немедленно уничтожить, однако хозяин этому почему-то сопротивлялся и раз даже крепко встряхнул спасителя мира за шкирку. Однако кот был не из тех, кто сдается: извернувшись, скосив глаза и сдвинув уши, он азартно впился когтями в карающую длань. Да как впился-то! Михаил еле оторвал. Вытер кровь, сгреб его – маленького, худого, под черной шерстью легкие косточки, – прижал к груди и держал крепко, наглаживая и приговаривая:

– Борзый стал, да? Зве-ерь… Зверюга.

Они договорились, что ботинок зверь трогать все-таки не будет, даст ему просохнуть под батареей – Михаил же в свою очередь выделит на растерзание один свой носок.

Принес из кухни кружку с чаем, опустился в скрипнувшее кресло. Вытянул к батарее ноги – одну в носке и одну босую. Чай крепкий любил: наливаешь – поднимаются в кипящей струе взбаламученные чаинки… Сделал крупный глоток. За окном шумел дождь, капли барабанили по жестяному карнизу. Там что-то ворочалось, шевелилось, задувало, временами срываясь на вой, – и тогда котенок отвлекался от скатанного в бублик носка, который гонял по полу (в подозрительной все-таки близости от ботинка), поворачивал голову и настораживал уши.

7. Тьма

За продуктами Михаил теперь ходил только в «ПровиантЪ», который оказался и правда хорошим магазином. Тут продавали свежие фрукты и овощи, хлеб из собственной пекарни (часто он доставался покупателям еще теплым), сыр, молоко и вообще все, что нужно. Кроме продуктового отдела был отдел бытовой химии с товарами для домашних животных: горой навалены разноцветные мячики, кольца, метелки из перьев на длинных палках. Порывшись в этом легком хламе, Михаил выудил ярко-синюю мышь. Сколько можно бедняге моими носками играть?

За кассой сидела Вика. При виде Михаила сжалась, напряглась. Он понял, здороваться не стал. Выложил на ленту продукты, вставил в ридер пластиковую карту.

И тут зазвонил мобильник.

– Михал Иль-ич… – Он не сразу узнал голос, потому что голос плыл, пропадая. – Гена… везде кровь…

– В скорую сообщили? – быстро спросил Михаил.

– К нам не поедут…

– Поедут! Обязаны! Ладно, я сам… Адрес!

Дом был в двух шагах. Михаил выскочил на улицу, на ходу диктуя адрес диспетчеру скорой помощи.

Руку парень пластанул не слишком сильно, и на ней уже был косой заборчик шрамов. Зебра был Гена. Зебра злостная, упорная и тупая. Всякий раз, наверное, вены режет, когда денег на дозу нет… Жгут накладывать было неудобно, еще и видно плохо: одна слабая лампочка на длинном шнуре горела под потолком. Гена со своей стороны делал все, что мог: выл, стонал, изгибался. Сальные волосы прилипли ко лбу, несло от него потом и страхом. Вера Сергеевна наклонилась к ним тоже, и хотела, и не знала, чем помочь, руки ходили ходуном, кофта надета наизнанку, глаза – словно раны на смятом лице.

– Идите на улицу, фельдшера встречайте, – скомандовал Михаил. Надо было ее отвлечь, занять хотя бы видимостью дела.

Вот тут оно и случилось.

Или не тут. Или раньше, а он только сейчас заметил. Перчатка лопнула, болтался полуоторванный лоскут, и рука была в крови.

Рука в крови, рука, облитая алым, под лампочкой атласно блестящим. Вера Сергеевна ушла встречать скорую, и Гена замолчал наконец. Стало тихо, Михаил слышал, как свербит в лампочке вольфрамовая нить. «Приплыл, – сказал кто-то острым презрительным тенорком. – Завтра пойдешь на прием к самому себе».

* * *

В этот вечер на улицах Баженова погасли фонари.

Сначала свет еще давали окна домов, но и они, одно за другим, гасли: в конце концов тьма воцарилась полностью, безраздельно. Исчез Баженов, нелепый город, со своими домами, улицами, широким проспектом Ганди; со своими заботами, гремящими ведрами, злобой дня; со старшеклассниками-зомби и старшеклассницами-ведьмами; с бабками, за сто рублей готовыми продать каждому божью тварь, порождение мрака, гарант несчастий. Исчез! Только шумели невидимые теперь сосны.

8. В областном СПИД-центре

В окно вплывал слабый свет, имевший тот оттенок свежести и беззащитности, который возможен лишь раз в году, в день первого снега. Лицо Льва Семеновича с одной стороны озарялось этим свежим светом, а с другой его окатывал голубоватым холодом компьютерный монитор. Эх, Миша, Миша… Лучшим ведь был на курсе… Учился остервенело. Говорили, везде и всюду ходит с аптечкой: жизни готов спасать! Невольно усмехнувшись, профессор отметил, что аптечка и сейчас при нем. В больницу – со своей аптечкой. Доктор. Герой. Сколько он проработал? Так, ординатура у меня… Потом воткнули его в этот Баженов… Всего три месяца, значит. Похудел… Но морда, как и была, – упрямая. Как он там кинулся сразу во все стороны! Приемы вел, лекции школьникам читал, с милицией какие-то дела… На местном сайте пишет чего-то… Эх, если бы там не наркоман был! У них вирусная нагрузка обычно зашкаливает, где им помнить про таблетки-то… Доктор. Теперь сидит вот, плечи к ушам тянет. Стыдно ему. Ему, поганцу, стыдно!

Михаил действительно сидел ссутулившись и свесив руки между колен. Взгляд его не отрывался от полированной пепельницы на столе. Пепельница была из бледно-голубого уральского лазурита, ее до краев заполняли железные канцелярские скрепки.

– Мне теперь работу менять?

– Работу? – переспросил Лев Семенович острым презрительным тенорком. – Конечно менять! – Он достал скрепку, разогнул, согнул снова. – Какой ты инфекционист? Ты на руки свои посмотри. Думаешь, спрятал, не вижу? Я чему вас учил? Отвечай, это вопрос!

Михаил положил руки на колени. Пробурчал, глядя в угол:

– «Любая царапина – входные ворота инфекции».

– Помнишь! – Тенорок профессора стал не просто острым – колючим. – Помнишь, а что творишь? Входные ворота! Тебя что, кошки драли?

Михаил спросил снова:

– Мне теперь – работу менять?

В общем, он знал: да, менять. При подозрении на инфекцию врача отстраняют. И почему-то подумал, что так и не купил себе в кабинет чайник.

9. «Есть такие решения, коллега…»

Согласно инструкции, перед использованием чайника надо было дважды вскипятить воду, каждый раз дожидаясь, пока гладкий металлический корпус остынет полностью. Михаил сидел, дожидался – в белом халате, который надел, как только пришел, хотя до начала приема было еще целых два часа.

Чайник уже вскипел вторично, когда в дверь постучали.

– Михаил Ильич, вы вчера расплатились, а продукты-то бросили.

Короткое, как вздох, шуршанье: на пол опустился пакет из «Провианта».

– Я домой забрала все, в холодильник поставила.

В ярких карих глазах отражалось невидимое солнце. Михаил моргнул. Простое слово «спасибо», которое было бы уместно сказать сейчас Вике, на ум ему не пришло. Вместо этого он стал выбираться из-за стола. Вытягивал одну ногу, другую, затем оперся руками о столешницу, начал привставать, одновременно отодвигая позади себя стул, – выбирался, выбирался и в конце концов преуспел.

– Вы так быстро убежали… Это вам кто позвонил?

Вика подождала ответа, не дождалась и вздохнула.

– Думала сначала, что вернетесь, сложила все, ждала-ждала, а вас нет… – Она посмотрела себе под ноги. – Ну, пойду…

Но не пошла, стояла.

– Вы не на работе сегодня? – нашел, что спросить, Михаил.

– Выходной… Мы два через два работаем.

– Так не торопитесь! – Он подхватил пакет. – Давайте чаю попьем.

– А вам это нормально – пить со мной чай?

– У меня прием только в три начнется. Нормально.

– Нет, я… ну, вы не брезгуете?

– Вика!

Имя вырвалось само. До сих пор он называл ее так только про себя, но сейчас она что-то сместила этим своим пакетом, то есть, конечно, его пакетом – взяла и принесла, вот если б он еще не успел нацепить этот чертов халат…

– ВИЧ-инфекция так не передается, – казенным голосом сообщил Михаил.

Да. Она по-другому передается. Например, ваши руки расцарапал ваш кот, а вы подорвались спасать наркомана, несясь впереди скорой помощи, и распороли перчатку.

Когда он спросил: «Мне теперь – работу менять?», скрепка в руках профессора хрупнула и сломалась. Лев Семенович бросил обломки в пепельницу. Сказал сварливо:

– Факт заражения не подтвержден. Так что будешь работать как миленький. – А потом, уже другим тоном, добавил: – Кстати, о работе. Вот, полюбуйся, раз уж ты здесь…

Пошарив на столе, вытащил какие-то листки в белом конверте.

И кто-то злобный сорвался с цепи, заорал в лицо из-за забора восклицательных знаков: «Все вы врете! Честных врачей не осталось!!! Деньги решают все! Сколько людей вы запугиваете, говорите, что у них ВИЧ? Этой болезни нет и не было!!! Вирус никто никогда не видел!!!!!!!!!»

Михаил, прочитав, поднял глаза:

– Ну ясно.

– Ясно ему, – проворчал профессор. – Двадцать пять лет – и все ясно. Мне вот восьмой десяток идет, мне ничего не ясно. Ведь это человек, Миша, женщина, мать! У дочки шестьдесят иммунных клеток. Шестьдесят! Ей ребенка надо спасать, а она меня письмами забрасывает.

– Как вы ей ответили?

– Никак, разумеется! Я, дорогой мой, слишком стар, чтобы общаться с идиотами. По крайней мере, с незнакомыми идиотами… – он бросил на Михаила острый взгляд. – Сообщил куда надо, дочку отберем и будем лечить. А эта дама не мой пациент.

– Но ведь это неправильно!

– Есть такие решения, коллега: неправильные, но единственно возможные. – Профессор забрал у него письмо и бросил в корзину для мусора. – Я не могу помочь человеку, который меня об этом не просит, который моей помощи сопротивляется.

– Да ведь она эту чушь разносит! Она же сама как вирус, Лев Семеныч! Таких людей надо останавливать как-то, объяснять…

– Объяснять! – Профессор, казалось, был чем-то доволен. Откинулся на спинку кресла, на щеках показался румянец. – Школьникам своим объясняй. А эти люди уже во всем себя убедили. Ты зачем в Баженов устроился? Вот этим и занимайся. А столкнешься со СПИД-диссидентом – не лезь.

И потом, уже прощаясь, уже провожая Михаила до двери, сказал о главном:

– Ну что, ты сам все знаешь. Анализ сдавай раз в месяц, на учете годик подержим и, даст бог, – профессор прямо смотрел ему в глаза, – забудем эту историю. С кровью, главное, вообще не работай – ни под каким видом! Ладно, ладно… – замахал рукой. – Не хотел обидеть. Просто знаю я вас. Сидите там, в глуши, берегов не видите. По краю ведь ходишь с этим твоим Убоищем!

– Киллером…

– Я так и сказал.

И Лев Семенович поджал губы с видом человека, который ни разу в жизни не нарушил ни одного правила.

Тот его прямой взгляд… Вот что сказало Михаилу, как мало у него надежды. «"Врач" – от слова "врать"». Ну а чего я хотел? Мне ли не знать, что у наркоманов вирусная нагрузка обычно зашкаливает.

– Вы с лимоном пьете, Вика? Я вроде покупал вчера лимон.

10. Киллер

Докурив и загасив окурок, Киллер не оставил его, как обычно, в пепельнице, а, завернув в бумажку, сунул в карман. Встал, открыл форточку.

Докторишка-то! – анализ предложил сдать. Мне – анализ! Вообще чувак без понятия, из кого можно качать кровь, а из кого нет. День борьбы у них, видишь ли, со СПИДом. Ну не дебилы? День борьбы. День.

В белом халате ходит. Архангел, мать его, Михуил. Лечит кого ни попадя. Вот на хера он нариков лечит? Спросил его: «На хера ты нариков лечишь, архангел? Приличных-то людей всех, что ли, вылечили уже?» Распсиховался. «Мы, – говорит, – врачи, наше дело – лечить, а разбирать, кто он такой, – не наше дело». Врачи! Ну вылечит он какого-нибудь торчилу – дальше что? Тот ведь размножаться будет, гены свои гнилые через поколения понесет. И во что мы превратимся лет через тыщу? Не-ет, выживать должен сильнейший. Достойнейший. Всегда так было. А эта медицина долбаная только гробит генофонд человечества.

Еще и проект наш решил прикрыть. Не догоняет! Не догоняет архангел. Здесь капитан Калашников всегда решал, что и когда прикрывать. Можно ведь, если понадобится, доказать, что этого его СПИДа не существует. Нет никакого СПИДа – и все. И халат его белый ему не нужен уже. А доказать – нехер делать. Если с умом, так вообще любую идею можно продвинуть. Даже если кто собрался людей жрать. Хотя бы и мать родную. Дожил до тридцати лет – сожри мать…

Киллер вытащил еще одну, подозрительного вида сигарету[1], закурил и стал смотреть в потолок.

Так-то хорошо, что этот СПИД всякую шваль гасит. Подохнут они – в нормальном мире жить будем.

11. Ночная прогулка

Снег, выпавший было в конце ноября, быстро растаял, и перед декабрьским холодом земля оказалась беззащитной. Сжалась, скукожилась, зачерствела. Тощая бабка с кривым носом и седыми патлами, выбивавшимися из-под шерстяного клетчатого платка, волочила по сухому асфальту пустые санки. Бабку звали Варварушка – это была известная баженовская побирушка.

Скребущий звук полозьев больно отдавался в ее голове, и без того больной после вчерашнего, но на толчки и накаты внутри собственного черепа Варварушка внимания не обращала, давно приучившись переносить боль как что-то от себя отдельное. То маленькое, упорное, чрезвычайно энергичное нечто, которое она могла бы назвать словом «душа», не страдало от боли. Варварушка дважды попадала под машину, перенесла три операции. Перед третьей, когда взяли анализ крови, сказали про инфекцию. Иммуно-дефи-цит! – с удовольствием вспомнила она красивое слово. Шут знает где и подхватила. Уж как только доктор молоденький ни старался, так ничего и не вызнал.

Варварушка стеснительно хмыкнула. На прием к доктору она ходила аккуратно каждый месяц. Ей нравилось сидеть в чистом месте, говорить с кем-то внимательным, тоже чистым. Таблетки он ей дает. Она ничего, принимает. А главное, посидеть хорошо, отдохнуть от всей своей жизни. Ее ведь и собака кусала! И клещ тоже кусал. Даже сыночек родной раз по голове приложил сковородкой. Вроде как обиду хотел причинить, да как на живых людей обижаться? Каждый свое живет, каждый свою коробочку несет, и теснит его эта коробочка, и давит…

Что такое «коробочка», Варварушка, спроси ее, объяснить бы не сумела. Она просто видела каждого человека внутри стенок: у одного толстые стенки, у другого совсем хиленькие, просвечивают. Кому-то они побольше простору дают там, внутри, а кого-то аж под ребра подпирают, как вон доктора. У него уж и не коробочка даже, а будто латы. Ходит: лязг-лязг… Прямо гнет его к земле сбруя эта! Да как он еще людей-то лечит? Как можно людей лечить, когда самому не вздохнуть?

Варварушка заморгала: что это, ровно светлячки впереди мигают? Точно. Дорожка целая светлячков. И приближаются будто. Она прищурилась, вглядываясь в темноту.

Движется по улице цепь огоньков. Вспыхивают фонарики, нежно горят свечи, поставленные в банки для защиты от ветра, – люди идут колонной, переговариваясь, смеясь. Цокают каблуки женских сапожек, глухо стукают мужские ботинки. Слышатся выкрики:

– Будущее России – за свечными заводами!

– Наш город – уютный и чистый. Но нам не видно!

Встречные машины гудят, тормозя. Встречные люди спрашивают:

– Кто вы? Куда идете?

– Нам не видно! – Смех, дружный хор голосов.

Но потом кто-то все-таки объясняет:

– Это флешмоб такой. Присоединяйтесь!

– Ну а что, правда! Света уже три недели нет…

И кто-то лезет в пакет за еще одной свечкой, зажигает ее, ставит в банку, подает новоприбывшему – идет, идет колонна, удлиняется на ходу.

Кто-то кричит раздельно и громко, как речовку:

– Есть ли совесть у мэра?

Дружный отзыв:

– Нам не видно!

И смех.

– Есть ли мозги у Джеммы?

Опять смех, негодующий вопль, и кого-то, кажется, бьют.

Впереди всех – высокий худой парень с фонариком. Он без шапки, и кудри гуляют: то встанут дыбом, то упадут на лоб. Остановившись возле рекламного баннера, пропускает мимо себя людей, ощупывая их лица карманным лучом. Прохожие щурятся, закрываются руками.

– Ну Птица!

– Петька, уйди!

– С дуба рухнул?

Луч упирается в целующуюся пару. Смущенный смех, испуганные глаза, девушка прячет лицо на плече парня. Тот обнимает ее, ухмыляется, глядит бессмысленно.

– Продолжайте, не стесняйтесь, – говорит им Петр по прозвищу Птица, луч, однако, не отводя.

В другой раз ему везет меньше: в луче что-то сморщенное, лохматое, нос кривой, водянистые глазки, – на Петра-Птицу валится навозная брань. Луч вздрагивает, под общий хохот выпускает ядовитую добычу.

Потом в пятне света появляется молодой мужчина с напряженным лицом. Хмурится, поправляет на плече ремень кожаной сумки с выдавленным на боку крестом, щурится, пытается разглядеть того, кто держит фонарик.

– Ого! – удивляется Птица. – А вы, часом, не Волков ли Михаил? Давно хотел познакомиться. Рад, рад…

Михаил не чувствовал себя в силах разделить эту радость. Все, о чем думал, – предстоящий ему завтра анализ крови. С того случая с Геной прошел уже месяц, и если… Ведь отстранят. И что я тогда?..

– Есть смысл в жизни? – кричат в колонне.

– Нам не видно!

На акцию протеста Михаил пошел для того только, чтобы отвлечься от мыслей и как-то скоротать время до завтрашнего утра.

– Спасибо вам большое, – Птица, взмахнув фонариком, отвешивает шуточный поклон. – Вы с отцом Игорем своими спорами оживляете мне трафик. Я про сайт. Точнее, про форум, – поясняет он, очевидно, заметив на лице Михаила недоумение. – Извините, не представился: Зяблицев Петр. Надо было с этого начать, конечно, но я как-то привык, что в этом городе все меня знают. Все-таки владелец единственной приличной онлайн-площадки… Так вот. Простите, Михаил, но батюшка вас уделал.

Луч фонарика уходит вверх, к баннеру, – там вместо слов про соблазны и защиту теперь сияют кресты и купола: «Покровскому храму – пять лет».

– Только вы давно уже на форум не заходили. Имейте в виду, я-то вашу тему все-таки фильтрую, чтоб совсем уж бред не несли. Но они в контакт переметнулись. – Птица лезет в карман за айфоном, протягивает Михаилу.

Это не похоже на письмо, которое Михаил читал у Льва Семеновича. Никакой истерики. Автор пишет уверенно и насмешливо. Авторитетно. «СПИД! Нет никакого СПИДа. И не было никогда. Он только врачам нужен, чтоб на лечении наживаться. Эти таблетки, которыми наш архангел в белом халате людей пичкает, – знаете, сколько они стоят? Поинтересуйтесь».

Михаил молча отдал айфон Птице.

Почему-то вспомнился первый день в Баженове: грело солнце, горячо пахло хвоей. За соснами виднелись белые пятиэтажки. «Словно корпуса санатория» – так он тогда подумал. Бывают же такие города: раз! – и поставили дома посреди бора… Середина августа была, что ли? На улицах продавали увесистые шершавые дыни и виноград. По черным липким гроздьям ползали ленивые осы.

12. Масленица

Зверь, как обычно, вышел провожать. Мурчал и терся о ногу круглой ушастой башкой. Обычно Михаил наклонялся, чесал его за ухом, шутил: «Ты мне дорогу еще перейди!» Но сейчас не сказал ничего. Повесил через плечо сумку-аптечку и закрыл за собой дверь.

На улице сразу ударило, ослепило солнце. Снег, хрустевший под ногами, поддержал ярый налет – грянул снизу мириадами граней. Михаил зажмурился.

Он не сразу заметил, что на улице горят еще и фонари. Удивился было – зачем фонари днем? – но тут же понял: включили проверить, все ли в порядке. Ревизия.

На площади гремела музыка. Напротив Дворца культуры сколочен деревянный помост, на нем крутятся, бьют каблуками девчонки: поверх пуховиков на них желтые и зеленые, синие и красные сарафаны. Рядом с помостом – пятиметровое чучело Масленицы. Народ толпится у палаток, где разливают чай и медовуху, где дымные демоны в белых заломленных колпаках раздают шампуры, унизанные горячими сочными кусками. Пахнет костром. Дергаются и трепещут на ветру гроздья воздушных шаров, трутся друг об друга тугими боками.

На краю площади – старухи с рукодельем на продажу. У одной очки на носу, другая, тучная, вытянула вперед негнущуюся ногу. Среди старух затесалась Варварушка: перед ней на санках расстелена связанная крючком ажурная салфетка, пожелтевшая с одного бока.

– А это что за хобоза́ на колесах? – тучная кивает на фургон с дверцей в боку и ведущей к ней лесенкой.

– Где? – маленькая старушка в пуховом платке вертит головой.

– Возле магазина, глаза разуй. Да не туда смотришь, ворона!

– И смотреть не буду! Место наше заняли, где прошлый год сидели. Там народу-то больше ходит!

– А чё они там делают? Крест, глянь вон, красный, как на скорой помощи.

– Кровь берут. И сразу скажут, спидозный ты или нет.

Старухи ахнули и заголосили.

– С ума посходили!

– Да кто это придумал вообще?

– Ведь праздник!

– Масленица!

Варварушка навострила уши. Кровь берут? Так это сходить ведь надо? Доктор-то молоденький дает ведь таблетки-то. Так, может, помогли? Может, вылечилась уже?

Михаил бродил рядом с фургоном. Мотался туда-сюда, постукивая ногой об ногу, то и дело поправляя на плече ремень аптечки. Мороз лез в рукава, подбирался к груди.

Уходили от него люди, снимались с учета. «Альфред Кузьмич, без терапии ваше состояние будет ухудшаться». – «Знаю я… Это только так, чтоб вам разбогатеть…» – «Да на чем я богатею?» – «А на лекарствах…» – «Не вы же платите за лекарства! Государство платит за вас. Оно бы не позволило себя обмануть». – «Знаю я…» Уходили, бросали лечиться, прекращали сдавать анализы. Искушение неправдой слишком сильное оказалось.

Иллюзии – вот где корень зла в этом мире. Так заманчиво поверить – ничем я не болен на самом деле! – скинуть груз с души. А жить с этим грузом всю жизнь… Да с любым грузом… Михаил потер грудь. Кому нужен доктор, кто захочет его слушать? Ведь он предлагает ужасное: труд ради здоровья. Мало мы, что ли, ради денег трудимся!

– Блины любите? – орал с помоста усатый мужик в костюме скомороха. – Объявляется конкурс на лучший аппетит!

Откуда ни возьмись, вырос Птица – куртка нараспашку, из-под нее видна рубаха в синюю клетку. Пожал руку.

– Я смотрю, тут желающих сдать анализ прямо толпа…

Михаил скривился.

– Ладно, повышу тебе показатели, так уж и быть, – и Птица полез, ухмыляясь, в фургончик.

Блины тем временем съели. Опять выскочил скоморох:

– Подходи, честной народ! Новый конкурс у ворот! Покажем и чужим и нашим силушку богатырскую!

На помост начали заскакивать мужики – все как на подбор кряжистые и низкорослые. Скоморох раздал им медицинские перчатки.

– По моему сигналу! Дуем – пока не лопнет!

И началось. Выпученные глаза, надутые щеки. Народ теснится к помосту, кричит, за кого-то болеет… Хлоп! – одна перчатка лопнула, взлетел общий вопль. За ней еще: хлоп! хлоп!

Михаил ссутулился, сунул руки в карманы.

И тут увидел Киллера.

Киллер стоял у стойки с медовухой, принимал от продавца высокий пластиковый стакан с пенной шапкой. Он тоже заметил Михаила. Сдул пену, сделал глоток. Не спеша подошел.

– Ну что, архангел? Я слышал, у тебя работы уменьшилось?

Круглые черные глазки светились самодовольством.

У Михаила отяжелели руки и ноги – так бывает, когда долго плавал и вылезешь из воды. Видимо, и лицо изменилось, потому что Киллер, еще отхлебнув, отметил:

– Ну слава богу, допер.

Вокруг потемнело, воздух сгустился в мутную, стеклянистую массу.

– Почему… – Михаил усилием воли протолкнул воздух в легкие, – почему ты это делаешь?

Лицо Киллера лоснилось на солнце как масленый блин.

– Почему пиво пью?

Он опять глотнул из стакана и выбрался из толпы на дорожку, которая огибала Дворец культуры.

Михаил рванулся за ним.

За Дворцом простирался заснеженный парк. Посреди него в деревянной беседке собрались победители перчаток. Передавали по кругу бутыль с чем-то мутным, белесым.

– Моих мотивов, Миха, – дружелюбно сказал Киллер, – тебе не понять, не старайся. И вообще. Это же ты наш общий проект прикрыл. Теперь у тебя свои дела, у меня свои.

– Я вижу, тебе этих людей не жалко, – сдерживаясь, сказал Михаил.

– Естественный отбор, – пожал плечами Киллер.

– Но ведь у каждого есть кто-то близкий! Ты представляешь, каково это для матери – сына потерять? У тебя самого – мать есть?

Киллер с хрустом смял пустой стакан, бросил в урну. Лицо его теперь казалось белой, вырезанной из бумаги маской, в которой чернели, будто круглые дыры, глаза. Открылся рот – еще одна дыра. Ответ оттуда выпал тяжелый, как камень:

– Нет.

Поднялся внезапный грай – с деревьев взмыла воронья стая. Взмыла, запятнала небо черными кляксами.

– Что, не можешь меня переиграть, архангел? Ни хрена ты не можешь. Иди домой, халат стирай.

Все стало расплывчатым, мутным. Отчетливой была только эта рожа. Круглые глазки, шрам через нос.

Аптечка упала на снег. И сразу кто-то заорал из беседки:

– Мужики! Нашего Киллера убивают!

13. В кафе Дворца культуры

Михаил сидел за столиком у окна, черпал остывший суп. Ногу жгло. Пусть жжет, нормально. Края раны он обработал антисептиком, наложил тампон – бинтовать не стал, зафиксировал пластырем: крупные сосуды, к счастью, оказались не повреждены. Вот она и пригодилась, аптечка… Medice, cura te ipsum[2].

К столику подошел Птица. Присвистнул:

– Вроде час назад виделись… Ничего себе, жизнь тебя помотала за это время.

Михаил молча убрал аптечку со свободного стула.

Главное во время драки, он знал, – не упасть. Запинают, переломают ребра. И он не падал. Даже тогда не упал, когда что-то ударило в ногу. Как сквозь подушку, услышал: «Сука, сесть хочешь? Нож мне сюда, живо!» А потом почувствовал, что по бедру течет теплое, что намокла и прилипла к телу штанина.

На этом все и кончилось. Беседочные растворились в солнечном свете – поглотив их, черных, встрепанных, протрезвевших, солнце сделалось совсем уж невыносимо ярким, – а Киллер подобрал аптечку, и они вдвоем, с запасного хода пройдя во Дворец культуры, вошли в обширный туалет с зеркалом во всю стену.

Пока Михаил занимался раной, Киллер стоял у двери. «Ну что, жить будешь, архангел? Скажи спасибо, что этот дебилоид перо достал. А то присел бы ты у меня за нападение на сотрудника органов…»

Подошла официантка, полноватая девушка с густыми светлыми волосами.

– Так… Супчик такой же, как у моего друга, – сказал ей Птица. – Если даже его к жизни вернул, значит, реально крутой. Винегрет. И зеленый чай.

Проводив девушку взглядом, развалился на стуле.

– Ну что, как я слышал, лаборантам аж расходников не хватило. Ты ведь знаешь, кому за это спасибо сказать? – Он ухмыльнулся и слегка выпятил грудь. – Когда я пошел кровь сдавать, форумчане решили, что это опять флешмоб. Так что можешь оплатить мой скромный обед. Не откажусь. Хотя… с вашими-то зарплатами…

Михаил ел суп. Птица, конечно, вовремя. Только это напрасно все. Ну выявится еще нескольких заболевших, ну поставит он их на учет. А потом всех уведет Киллер.

– И ведь так страшно, оказывается! – Птица взъерошил свои и без того дыбом стоящие кудри. – Вот я вроде бы не в зоне риска… – Он похлопал по карману, процитировал: – «Соблазнов много, защита одна!» И все-таки переживал. Прямо переживал, представляешь! Но я не твой пациент, не надейся.

Скребнув ложкой, Михаил зачерпнул со дна остатки супа. Через неделю и ему кровь сдавать. Прислушался к себе: я-то совсем не переживаю, что ли? Да чего теперь-то переживать, почти четыре месяца прошло. Даже Лев Семенович повеселел…

Что ж. По крайней мере, работу я сохранил.

– Работа у тебя прикольная! – Птица отодвинулся от стола, чтоб не мешать вернувшейся официантке расставлять тарелки. – Скажи, а как ты вообще решил стать врачом? С детства?

Михаил молча придвинул к себе суп, стал хлебать. Ч-черт… горячий.

Он волок Лешку к берегу, волок, стараясь, чтоб тот не бился о камни. Острые, они больно впивались в ступни. И вот Лешка лежит на мелкой сырой гальке. Не шевелится. Шутит, может, разыгрывает меня? В ушах вода, и голоса слышатся смутно.

«Что ж он друга не откачал?»

«Да как он мог, дети ж совсем…»

«Купаться одни бегают – значит, не дети. Через пять минут еще можно спасти».

И непонятные слова: «прекардиальный удар».

Птица глядел, склонив голову. Потом сказал вежливо:

– Ты, Миша, можешь и дальше есть из моей тарелки.

От догорающего чучела Масленицы валил густой дым.

Торговцы сворачивали палатки.

Опустевшую площадь усеивали окурки, смятые бумажки, использованные пластиковые стаканы. Праздничный красный шар, оторвавшись от связки, полетел ввысь, но не долетел до неба, зацепился за провод, замер на привязи, маленький, одинокий – а потом забился, задергался под налетевшим ветром.

14. В месте покойне

Гена лежал в гробу в черном костюме и белой рубашке. Строгий, красивый: смерть как будто умыла его и ото всего отряхнула. Что ж ты жить таким не умел, каким сейчас в гробу лежишь… Михаил прижал к боку сумку-аптечку.

– Сыночка… Хороший мой, маленький… Как же так… Мы же и лечились с тобой…

Губы у Веры Сергеевны дрожат, и голос дрожит, а руки гладят мертвый лоб, щеки, волосы – как будто сами по себе. Руки – белые птицы.

По углам гроба горят, потрескивают тонкие свечи. В руках собравшихся тоже свечи, светло вокруг от их дрожащих огоньков. К стенам жмутся старушки. Всегда, всегда тут старушки, вечные привратницы в шерстяных платках. Привыкают к смерти, знают, что для них она. Для них сейчас пахнет ладаном и горячим воском. Но иногда что-то идет не так и тогда у смерти другой запах – летней пыли и нагретой травы. Убитая тропинка, листья подорожника… Блеск реки… Река ослепляла. А солнце – нет, солнце было всего лишь мутным соленым пятном, и горло драла злая вода-убийца.

Он волок Лешку, волок, шлепая по мелкой воде, и упал два раза, и уже все равно было, что Лешка чем-то там бьется, главное было – доволочь. И поздно было.

Ничего не было поздно! Прекардиальный удар! Искусственное дыхание!

«А ведь я, пожалуй, молился тогда, – понял Михаил. – Это ведь молитва была: лишь бы при мне больше не умирал никто… только бы при мне больше не умирал никто… Никто больше не умрет при мне. Я им не дам!»

Идиот. Стал бы учителем физкультуры, что ли, если хотел, чтобы при мне не умирал никто. А если уж в мед, как дебил, поперся, так стал бы патологоанатомом, что ли, если хотел, чтобы при мне не умирал никто…

Гулко наполняет воздух плавный баритон отца Игоря. Священник в чем-то белом и золотом, высокий убор покрывает голову, в стеклах очков огоньки стоят неподвижно. Странно: говорит он совсем другим голосом, не таким, которым сейчас поет. Лицо его не выражает скорби об ушедшем. Ничего оно не выражает, лицо это. Да и скорбят ли они, божьи люди? Ведь человек, по вере их, переходит в жизнь вечную, идеже несть ни горести, ни печали.

Гудел баритон, гудел, читал протяжно – или пел? – нет, читал все же.

…прости ему прегрешения вольные и невольные…

…схорони в месте злачне, в месте покойне…

…в блаженном успении вечный покой подаждь…

Под звуки этого голоса исчез Михаил Ильич, врач-инфекционист. Тот, кто минуту назад был молодым мужчиной с напряженным лицом, стоял у дверей и прижимал к боку сумку-аптечку, – исчез и смотрел теперь глазами женщины, сидевшей у длинной открытой коробки, в которой лежал мальчик с бумажным венчиком на каменном гладком лбу. И этим, с венчиком, был он тоже, и тесно было сердцу: так, будто вошел ты в свой дом, а дом только что обокрали. Еще он был ярким жаром, державшимся за конец нити, мог все здесь пожрать, уничтожить, но лишь дрожал тихонько в ложе из горячего воска, а ложе плескалось и жило, утекало вниз по чуть-чуть, по капле – и каждой каплей тоже был он.

15. «Нечего жить, других заражать!»

Кладбище уже совсем в лесу, глубоко. Поверх снега насыпались ржавые иглы сосен. У могилы стоит влажный кисловатый дух: вот так она пахнет, мать сыра земля, когда со скрежетом мелких камешков, царапающих железо, лопатой отваливают пласт, начиная яму. Если копать дальше, глубже, там уже глина, рыже-бурая, плотная, и у нее другой запах, ремесленный, бодрый. На дне ямы мутная, с веточками, вода. Качается в этой воде упавшая шишка. В воду и опускают гроб: плыви, лодочка… И плывет.

Михаил двинулся прочь, проваливаясь в снег, натыкаясь на железные оградки, и никак не мог выйти на дорогу, все путался меж могил, а могилы накопаны тесно, и оградки стоят впритык – тонкие прутья, острые пики. Одна пика вцепилась в ремень аптечки, держит, не пускает – Михаил и понять не понимает, что его держит, пытается пойти, не может, снова пытается, и вот уже тихо трещат лопающиеся нити.

– Давайте помогу, – сказали рядом.

Повернулся – и в тот же миг будто солнечный луч протолкался сквозь плотные облака, отразился в глазах стоявшей перед ним девушки.

– Вика…

Прямо с утра позвонил Марат:

– Собирайся, через час заеду!

Молния на сапоге закусила колготки, а они новые, только вчера купила, – жалко до слез.

– Не реви! Это я реветь буду, когда ты… Тебе-то чего реветь?

Минут через двадцать были на месте: утопают в рыхлом мартовском снегу ее сапоги, его берцы.

– Смотри-смотри, – Вика тормозит брата за рукав, – это же этот, который взорвался в позатом году, помнишь? На газовом баллоне.

Марат нахмурился.

– Ну с женой поругались они! И он самоубийством покончил!

– Дак а чё, он помер, что ли? Его ж в реанимацию увезли!

– Ну да! А там он помер!

– Да не помер!

– Помер, говорю! На могилу-то посмотри.

Марат посмотрел на могилу:

– Во дебил! Если б я каждый раз дом взрывал, как с Анькой посремся, весь город давно в руинах жил бы… Да не его это могила, чё ты мне говоришь! Он и с женой потом помирился, Анькина мать – соседка ихняя, ну!

– Да ты что? А чья это могила тогда?

Но Марат уже смотрел в другую сторону.

– А вон, гляди, этот… – Он покосился на сестру. – У которого ВИЧ-то был…

– Да он и не от него умер! – Вика поджала губы. – Его в гараже бетонной плитой придавило.

– Правильно придавило. Нечего жить, других заражать.

Вика вздрогнула, поглядела на Марата, развернулась и бросилась бежать.

– Стой! – Марат опомнился, закричал вслед. – Я ж не про тебя! Не про тебя, стой, Вишня!

Вика не слушала, убегала. Марат насупился. Буркнул себе под нос:

– Сама же говоришь, не от него помер…

Он сдвинул брови. Не от него… Что-то припомнилось. Такое, мутное, прямо вот недавно попадалось где-то.

Полез в карман за мобильником.

16. Изнанка

Снежный ком, сорвавшись с ветки, почти задел плечо бегущей девушки, упал, рассыпался, ударившись оземь.

Вика бежала, потом шла, постепенно успокаиваясь, пока не наткнулась на доктора, который пытался сняться с пики могильной оградки.

– Ремень надорвали… Ничего. Легко починить.

Михаил глядел на нее: яркие карие глаза, розовые от холода щеки, прядь волос выбилась из-под синей вязаной шапки.

– Вика… Вы как здесь?

– Я с братом. Мы… ну… – Она посмотрела в сторону.

Да что ж такое! Сколько можно говорить: ВИЧ-инфекция на продолжительность жизни не влияет! Принимай терапию и живи сколько хочешь! Детей здоровых рожай! Захотелось схватить ее за плечи, встряхнуть как следует, дуру такую, дурищу, а Вика стояла, опустив голову, и будто как раз этого и ждала; он уже шагнул к ней – но тут рядом оказался плотный низкорослый мужик.

Взгляд у мужика был тяжелый, словно кастет.

– Слышь, ты! Тебе чё от нее надо?

Крепко взял Вику за руку, будто маленькую:

– Набегалась? Пошли.

– Марат! – сконфуженно шепнула Вика. – Это же врач, я тебе говорила…

– Вра-ач? – Марат прищурился. – Слышь ты, врач! Чтоб я тебя рядом с ней не видел. И никаких таблеток твоих ублюдских она пить не будет, понял? Травите только народ. Ладно те, бараны, но за сестру я тебе… Идем, Вишня.

И увел ее, твердо ступая, глубоко проваливаясь берцами в снег.

Михаил стоял, разглядывал порванный ремень. Гудели сосны, все вокруг двигалось, шевелилось. Валились с веток снежные комья. Кто-то безжалостный надорвал этот мир, и теперь он трещал, полз по швам, обнажая изнанку, где остро пахнет травой и солнце весело горячит землю. Солнце – слепящий шар. Переливается по яркому, синему, налитому. Мишка прыгает по тропинке, убитой, твердой, но все же для босых ног – бархатистой. В теле легкость такая, такая! Вот и кости уже полые, птичьи, вот уже – вот-вот! – оперятся лопатки, и ты – р-раз! пор-рх! – и взлетишь: выше кустов, выше леса, до этого яркого, синего, налитого – до неба! Там, где самолет пропахал белую рыхлую борозду. Что он видит, летчик, оттуда, сверху? Лес видит! И луг с ромашками – луг как одеяло для него! Речку видит – серебряную, вон как сверкает! Выстреливает речка искрами ему прямо в глаз! А меня – видит? Лешку видит? Мишка оборачивается посмотреть на друга – как он там, далеко заплыл? А он…

Сначала брызги, потом упругая толщина – жидкое стекло. Оно держит, не пускает; а грудь режет, и горло дерет, солнце превратилось в мутное соленое пятно где-то за этой толщей. Надо – к нему…

17. Джемма

– Интересно, почему он не пришел, в расписании же стояло?

Джемма и Лидка Капустина шагали по улице Ганди. Сырой ветер трепал им волосы. Пахло близкой весной.

– Заболел, может. А что? Врач тоже человек.

Джемма пнула подвернувшуюся шишку.

– Может, мне ВИЧ заразиться? – Она засмеялась.

А Лидка, внезапно остановившись и схватив ее за руку, зашептала:

– Вон он, смотри, смотри! Да ты чего? Вон, в очках черных! В «Провиант» зашел! Так. Мне срочно надо кое-что купить.

– Что? – тоже шепотом спросила Джемма.

– Жидкость для унитазов, балда!

Первым отделом был овощной: ящики с картошкой и свеклой, с морковью – от них тянуло землей; с репчатым луком – золотистые головки в ворохе шелухи.

– Ну пойдем, Лид… Вдруг он нас заметит?

– И что? Мы в магазин не имеем права зайти?

Лидка добросовестно изображала рядового покупателя: разглядывала ценники, взяла с полки баночку оливок, положила в корзинку.

– Сама ведь хотела его увидеть! Смотри теперь – вон он, вон, молоко берет…

– Куда ты меня толкаешь, с ума сошла!

– Смотри, смотри! А-а-а, какой кр-р-расавец!

– Да отпусти, ты чего!

В отделе бытовой химии высилась пирамида из рулонов туалетной бумаги. Сильно пахло стиральным порошком. Волков, в темных очках похожий на секретного агента, шел прямо навстречу. Лидка, вдруг растеряв всю уверенность, застыла как изваяние, и Джемма – кому-то же надо спасать положение! – страшно фальшивым тоном заявила:

– А мне это… жидкость для унитазов! Она где-то здесь?

Развернувшись, махнула рукой – рулонная пирамида качнулась, подскочил паренек в зеленой униформе, хотел подхватить, не успел, пирамида рассыпалась, рулоны поскакали в разные стороны, Джемма, не удержав равновесия, схватилась за Лидку, и обе они грохнулись на пол. Преданно глядя на Волкова снизу вверх, сказали хором:

– Здравствуйте, Михаил Ильич!

* * *

– …Вот что ты творишь, выдра? – выйдя на улицу, Лидка встряхнула пакетом. – Блин, накупила еще из-за тебя всякой херни… Самый дорогой магазин, между прочим!

– Теперь он меня коровой считает…

– Да уж, ты отожгла! «Хочу унитазы чистить!» А потом как звезданешь эту их туалетную башню! Она – как разлетится! Один рулон – сама видела – твой драгоценный поймал!

Джемма хихикнула, но тут же приняла гордый вид:

– И вовсе он не мой.

Как ни крути, а она ведь буквально упала к его ногам. А он… Мог хотя бы руку подать!

18. Бывают такие решения

В Баженов пришла весна. Орали – граяли – по утрам вороны. Они оккупировали каждый островок бора, и когда забредал туда прохожий – грай возрастал многократно. Вороны были агрессивны, иногда набрасывались на людей. Вороны ждали птенцов.

По ночам еще морозило, но днем пригревало, и тогда пахло, как в нетопленой бане: деревом и сыростью. Снег оставался лишь у подъездов, на газонах с вылинявшей перепрелой травой, – лежал там осевшими кучами, пористый, черный. Только больничный двор был покрыт им по-зимнему плотно.

В закипающем чайнике нарастал шум-тарахтенье. Михаил, в джинсах и свитере, стоял рядом: металлический корпус отражал его искривленную, сплющенную фигуру.

Вещи, те мелочи, которыми поневоле обрастаешь, когда проводишь столько времени на работе, уже были собраны – два пакета, завалившись друг на друга, лежали у двери. Чайник тарахтел все сильнее, вот-вот закипит.

«Как вообще узнали – про доктора? Ведь тут должна быть врачебная тайна. Это преступление вообще-то».

«Давайте-давайте сопли разводить – скрывать!»

«Согласна. Если б все знали, у кого СПИД, то новых заражений не было бы.

«По-моему, этих больных вообще нужно изолировать. В какой-нибудь резервации».

«Вы еще колокольчики предложите им на шею повесить, как прокаженным!»

«А скрывать хорошо? У меня насморк, так я и то маску надеваю, стараюсь никого не заразить. А они – ходят среди нас!»

«Да как он вас заразит? Вы пути заражения знаете хотя бы»

«Да как угодно! Упал, нос разбил, ты полез ему помогать – херак, и СПИД. Не-не-не, анонимность тут не канает. Хотя бы соседи знать должны!»

«Вы для своих соседей опасность представляете? Сексом, что ли, с ними занимаетесь или из одних шприцев колетесь? Про геморрой или, допустим, простатит тоже всем рассказывать надо?»

«Скоро полстраны подохнет такими темпами. Колокольчики там или нет, я не знаю. Нашивки пусть носят! Или, лучше, татухи на груди».

«А тут пишут, что СПИДа нет…»

«На заборах тоже много чего пишут!»

«И все-таки непонятно, как узнали-то? Он же сам врач! Кто-то из своих сдал его, что ли»

Птица на уговоры долго не поддавался.

«Ты хоть понимаешь, что тебя ждет?» – спрашивал. «Да и не факт, – говорил, – что поможет». Хмурился, отворачивался. «Я уверен, что это неправильное решение!»

Они опять встретились в кафе Дворца культуры и сидели за тем же столиком, что и в день Масленицы. Глядя в чашку с чаем, Михаил сказал не то Птице, не то себе, не то кому-то другому – старому мудрому обладателю острого тенорка: «Бывают такие решения. Неправильные, но единственно возможные».

Сдался Птица. Что против этого скажешь? И на сайте Баженова появилась новость: «Врач Михаил Волков, который ведет практику по вирусным и паразитарным заболеваниям, стоит на учете в областном СПИД-центре по подозрению в заражении ВИЧ-инфекцией».

Чайник наконец выключился.

Михаил налил кипятка в кружку, бросил пакетик, всыпал сахар-песок. Все можно отнять, но маленьких радостей не отнять. Все можно потерять, а маленькие радости останутся. Они, маленькие-то, сами по себе. Пребудут вечно. И когда начнут кричать: «Так вот почему он вел свою СПИД-пропаганду! Приехал к нам в город и заражает тут всех!» – «А видели вы, он с аптечкой все время? Ясно зачем: там эти лекарства его спидозные!» – «Там у вас в коридоре, извините… кто-то использованные презервативы набросал…» – «А я не буду тут мыть, хоть мне в три раза больше заплатите! Другую ищите дуру!» Когда начнут кричать такое – все равно будет залетать в форточку сырой ветер, и руке будет тепло в пятне солнца, и крепкий чай будет по-прежнему утолять жажду.

Михаил уже допивал чашку, когда в дверях появился низкорослый плотный посетитель.

19. Сторонись, душа, оболью!

Вошедший глянул исподлобья, шагнул, протянул руку:

– Марат.

Рука у него была жесткая как подошва.

– В тот раз на кладбище… – Он отвел взгляд. – Ты, короче, это… Сеструху поставь опять на учет. Ну недопонял, чё, со всеми бывает. Думал, реально нет СПИДа. А как про тебя стали болтать – так, ну… Если уж с врачом такое – болячка, значит, реально есть. Вишня тоже не дура, не думай. Главное, чтоб, ну, не померла.

Марат наклонил голову, будто собрался с Михаилом бодаться, переступил с ноги на ногу.

– И, это… Чё сидеть тут, пустой чай хлебать. Пошли давай к нам. Кто старое помянет, тому глаз вон.

Интересно он ее называет: Вишня. Очень подходит ей. Вишня.

– Жена пирог испечет! – пообещал Марат.

* * *

У себя дома он оказался совсем другим. Исчез заряд агрессивной энергии, ушла неловкость, косноязычность: хозяин был перед Михаилом – ухватистый, складный и даже слегка балагур. Из дохнувшей жаром духовки явился пирог, тяжело опустилась на стол чугунная сковорода с картошкой. И грибы соленые уже были тут – крепкие грузди, скользкие, со слезой, – утонули в сметане, присыпанные кольцами лука.

В рюмках булькнуло, упал в желудок огненный глоток. Михаил прожевал горячую картошку, подцепил на вилку хрусткий груздь. Во всем теле разлилось тепло, электрические искры помчались по вилкам, по опустевшим рюмкам. Марат тут же наполнил их снова. Давай, Мишара! Между первой и второй перерывчик небольшой. Первая – коло́м, вторая – соколо́м, прочие – мелкими пташечками. Чарка на здоровье, чарка на веселье. Сторонись, душа, оболью!

– У женщин знаешь на что надо смотреть? Не знаешь. Молодой еще. А вот на руки, на пальчики. Посмотришь – и сразу ясно, что она за человек. Сейчас некоторые с такими когтями ходят – консервы можно открывать! А теперь на Аньку мою глянь.

– Кому-то, я вижу, уже хватит! – сказала его Анька, поднимаясь: ей нередко случалось быть единственной женщиной во время застолья, и она безошибочно чувствовала момент, когда пора уходить.

Оставшись с Михаилом вдвоем, Марат подмигнул и достал из-за шкафа еще бутылку. Сунул в морозильник:

– Щас охладим чутка… Ты мне пока скажи, кто это воду мутил в интернетах? Там же явно был закоперщик.

– Был, – кивнул Михаил.

– Я думал сначала, тоже врач. Уволился и палит контору. Пирог давай ешь. Анька пироги лучше всех печет! Я его, суку, найти хотел. Но смылся. «Аккаунт удален».

Марат покрутил в руках вилку:

– Ты ведь в курсе кто? Он у меня живо поймет, как людям мозги компостировать.

Михаил выдержал его взгляд:

– Нет, Марат, я не в курсе.

Он поднялся. Пол тут же двинулся и поехал – чтоб не уехать вместе с ним, пришлось схватиться за стол.

– Ты домой, что ли? Не-не-не! Давай сперва на посошок!

20. Зверь

Фонари сплелись в золотую сеть. Эта сеть ловила его и, конечно, поймала, он барахтался в ней как крупная неловкая рыба. Улица моталась перед глазами; то удалялся, то приближался асфальт. Один раз Михаил обнаружил его у самого носа. Удивился. Оттолкнул. Асфальт послушно убрался обратно к ногам.

В прихожей было черно, ничего не видно. А потом из черноты соткался зверь. Глаза зверя светились.

– О… сждаешь… меня?

Почему-то было важно, чтоб зверь не осуждал, а понял. Надо было все ему объяснить. С этой целью Михаил уселся на пол, прислонился спиной к двери, но тут зверь исчез, зато вскочил в глаза грязный потолок лестничной клетки, закачался, мерзко болтая тусклой лампочкой. Михаил замер, соображая, почему он теперь лежит на спине, только что ведь сидел. А! Это я дверь не закрыл.

Он с усилием поднялся, долго ловил убегающую дверную ручку. Закрыл дверь, запер ее на замок. Сел опять, поерзал спиной по двери – не откроется ли снова? И начал рассказывать.

Как ему было плохо – весь проклятый месяц, и предыдущий проклятый месяц, и проклятый месяц до этого. И вот сейчас… ты не прд… перд… ствляешь, зверь, что они творят.

А зато, отвечал зверь, Киллер заткнулся. Ему теперь никто не поверит! Но у тебя теперь враг на всю жизнь, имей в виду. Такие, как он, поражения не прощают. С самого начала не надо было с ним связываться.

Ты давай нотаций мне не читай…

Ладно. В интернете уже на нет сошел этот вороний грай. Точнее, там сейчас другой грай, по твою уже душу… Уж такие они тут люди. Ну страшно им, что! Бог с ними. Главное – пациенты вернулись. Даже твой Альфред Кузьмич. Ты ведь этого добивался?

Этого. Мы оба с Птицей – этого… Птица – он человек. И Марат – человек. И ты – человек, зверь. Зве-ерь! Тьма ты моя ушастая… тьмущая… Дай я тебя обниму.

Тут зверю, видимо, надоело. Дернул он хвостом и пропал. Только глаза продолжали сиять – два их сначала было, глаза-то, потом четыре, потом больше, больше, и вот уже одно сплошное сияние. Расплывчатое, как сквозь воду. И смех доносится. Радостный такой. Лешкин.

А потом смолк смех и Михаил услышал хрип – свой собственный. Он хрипел, дыхания не было, и горло жгло, как будто сквозь него проталкивали занозистую доску. Он нес Лешку: сейчас, когда он стал взрослым, это оказалось нетрудно, – но берег, как всегда, оставался где-то на горизонте. А в воду положить нельзя. Вода – убийца. На сухое надо, обязательно на сухое. Вот только донесу…

Он донес. Стоял и смотрел без единой мысли, как деревянный. А Лешка не шевелился. И Михаил тоже не шевелился, не мог. Не мог даже упасть: стоял. Остановился и сон.

Нет! Не останавливайся, не смей! – уже полупроснувшись, он толкал сновидение силой воли, хотел досмотреть, увидеть, что все пошло по-другому. Я тебя запущу… сейчас… прекардиальный удар… Ага! Сердце пошло, вернулось дыхание, Лешка моргнул, перевалился на бок, изо рта хлынуло.

И только тогда Михаил позволил себе проснуться совсем.

21. I'm just a poor boy

– Тяжко, да? – Голос Птицы в телефоне был сочувственный и насмешливый одновременно.

– В смысле… тяжко?

– Да вот кое-кто рассказал мне, что один доктор… если точнее, наш бывший инфекционист… шел домой, как бы это сказать… элегантно придерживаясь за асфальт.

Михаил промычал что-то неопределенное.

– Ты давай соберись, – посоветовал Птица. – Душ прими, что ли. Чаю крепкого выпей. Ну я не знаю, что там делают в таких случаях. Тебе видней. В три часа нужно, чтоб ты был на Махатмы Ганди.

Зверь провожал до двери. Красавец он все-таки! Шерсть лоснится, еле заметно вздрагивают чуткие уши.

– Ты мне дорогу еще перейди… – сказал ему Михаил.

Не то чтобы похмельный, а все еще будто пьяный, он шел по улице Ганди. На скамейках сидели старушки в цветных платках: зеленых с красными розами, и синих в желтых огурцах, и еще других – разных. Сыпали семечки слетающимся голубям. У голубей были бензиновые радуги на шеях. Откуда-то доносилась музыка. Фредди Меркьюри вскрикивал совсем по-нашему: «Мама!» На распорках был установлен плакат – что на нем написано, Михаил издалека различить не мог, зато видел, как Птица – он был в красной толстовке – вдруг обнял проходящую мимо длинноногую девушку. А вот и еще двое… Да тут все обнимаются! Джемма повисла на шее какого-то верзилы, пухлый Пахомов схватил сразу двух киснувших от смеха старушек. Неукротимая Лидка Капустина облапила отца Игоря. Батюшка, кстати, недовольным не выглядел…

Едва заметив Михаила – это Пахомов его заметил первым и аж подпрыгнул, закричав: «Идет!», – они рванули к нему. Налетели все сразу, обхватили – Михаил пошатнулся, попытался поймать равновесие, не смог, рухнул на газон, где сквозь прошлогоднюю вылинявшую траву пробивалась свежая зеленая щетинка. Солнышки – «Куча мала!» – радостно повалились сверху. Кричали что-то, смеялись.

Все-таки они были детьми.

– «День объятий!» Это я плакат рисовал!

– Помните, вы рассказывали? В каком-то городе американском так было.

– Поднимайтесь, Михал Ильич… Дайте я вам спину отряхну.

– Для тех, у кого ВИЧ, чтоб они себя изгоями не считали!

– Но мы про ВИЧ не стали писать – что, у людей других проблем нет?

– У кого-то рак, может. Это еще хуже!

– Да мало ли! Горе там…

– Поэтому вот: «Если кому-то плохо».

– Ну скажите, круто ведь?

Михаил не отвечал. Он увидел Вику. Светлый плащ, тонкие каблуки, волосы убраны в хвост, розовые маленькие уши, сережки-гвоздики – все увидел в одну секунду. А когда Вика прошла по его взгляду (будто эквилибрист по канату: когда вокруг пустой воздух и нет другого пути), он, словно всю жизнь только это и делал, обнял ее и прижал к себе.

– Оу-у-у! – взвыли солнышки.

Поверх Викиной головы он подмигнул им.

Светило солнце. Над широкой улицей Махатмы Ганди разносился бессмертный голос Фредди.

– Is this the real life? Is this just fantasy?[3]

…Нет выхода из реальности, но открой глаза, посмотри в небо…

– I'm just a poor boy, I need no sympathy[4].

…Мама, жизнь только началась…

Варварушка приходит на помощь

Сын спал, тяжело храпел. «Отечное личико-то у него, – подумала Варварушка, – под глазами вон как набрякло. Встанет – поправиться захочет…» Она взяла санки и вышла из дому.

Санки ей были ни для чего не нужны. Но как-то оно солиднее, когда в руках что-то есть: вроде при деле.

Шел снег. Легкий, свежий, он очищал, обелял пространство, смягчал острые грани; прохожие смотрели добрее, и даже декабрьский холод отступил и стал выносим.

По дороге Варварушка заглядывала в урны. Так, на всякий случай – мало ли… Из сорока необходимых рублей – столько старуха из белого дома брала за бутылку – имелось только десять. Ничего. Белый-то дом далеко, минут сорок еще идти. Сама придет – и денежки придут. Деньги Варварушки были легкие, наживные, всегда появлялись в нужный момент.

Пройдя полдороги, она спустилась погреться в подвал-магазинчик: обметенные от снега ступеньки, дверь с яркой хохломской вывеской. На полках шкатулки, деревянные ложки; белые, словно молоком облитые, котята; белые дети с крылышками. Тьфу, баловство…

За кассой стояла молоденькая продавщица, глядела рассеянно. Эх, милая, так будешь глядеть – у тебя весь магазин обнесут… А людей двое: мадама в песцовой шапке и с ней ребенок-девочка.

Варварушка ткнулась в витрину. За ее спиной детский голос просил:

– Мама, купи мне ангела!

– Да зачем тебе?

– Он красивый…

– Ну так что? Играть ты с ним не сможешь, он же фарфоровый, разобьется.

– Ну купи… Чтоб я всегда помнила, что ты меня любишь!

Мама-мадама разжалобилась, подошла к прилавку. Девушка-продавщица упаковала покупку, положила в мешочек, протянула девочке. Та его сразу – цап! – и к двери.

– Что надо сказать? – возвысила голос мадама.

– Спасибо за покупку, приходите еще! – торопливо откликнулась девушка за прилавком.

Когда люди ушли, Варварушка шмыгнула носом и приблизилась.

– Милая… Вот, сына я схоронила…

У девушки стало испуганное лицо.

Варварушка и сама испугалась: какое слово-то выскочило! Но тут же повторила увереннее:

– Схоронила! Пенсию во вторник только принесут, на лекарства денег не хватает… Вот, видишь, руки дрожат… – Она протянула в доказательство руки. – Не одолжишь ли, дочка, тридцать один рубль? До вторника…

Из правого глаза у нее выбежала мелкая шустрая слеза. Девушка торопливо достала из кассы полтинник.

«И в аптеку тогда зайду», – решила Варварушка. Она любила аптеки.

В смирной аптечной очереди Варварушка углядела соседку с пятого этажа, Веру Сергеевну. Хорошая женщина, и говорит тихо так, уважительно. Уважительных Варварушка ценила – они редко отказывали.

– Слышь, Сергевна!

Соседка обернулась.

– За адельфаном, поди? Ты и мне возьми адельфану-то! Денег, правда, может не хватить у меня, так не знаю…

– Добавлю я тебе денег! – досадливо отмахнулась Вера Сергеевна.

Досада относилась не к просьбе Варварушки, а только к ее напористому голосу, который тут же привлек к ним общее внимание. Вера Сергеевна наклонила голову, заторопилась, деньги перед окошечком кассы просыпала, пришлось собирать; и, взяв наконец лекарства, поспешила выйти на улицу.

Там уже успело стемнеть. Падающий снег казался белым и черным одновременно.

– Вот твой адельфан, держи.

– Ты домой, Сергевна? – спросила Варварушка, заглядывая в глаза.

– Домой, домой – куда же? Мусорку вот только дождусь, у меня ведро у подъезда стоит…

В поселке – два года назад ему присвоили статус города, но к этому никто еще не привык, по-прежнему говорили «поселок» – во дворах уже появились мусорные баки, к которым можно выйти в любое время, и караулить мусоровозку было не нужно. Но в старой части, на улочках с бугристым асфальтом, баки устанавливать оказалось негде. Обещали построить специальные площадки, мэр говорил, что это в планах. А пока по-старому ездила машина с зеленым кузовом, открывавшим доступ в зловонный зев, куда надо было опростать мусорное ведро. Ведро Вера Сергеевна захватила с собой по дороге в аптеку, чтоб не подниматься лишний раз на пятый этаж.

Варварушка путалась под ногами.

– Возьми девять-то рублей, остальные я потом, с пенсии…

– Да не надо мне твоих рублей, убери!

– Да как же!

– Говорю: не надо!

Так они спорили всю дорогу. Вера Сергеевна – все с той же досадой, Варварушка – с наслаждением.

Мусоровозка попалась им навстречу. С низким гудением она выезжала со двора.

– Пропустила! – Вера Сергеевна всплеснула руками.

– Ой, да ничего; вот сейчас мы мусор-то твой…

Варварушка схватила ведро и опрокинула прямо в снежную колею на дороге. Рассыпались картофельные очистки, какие-то бумажки, серые тряпки, рыбьи потроха. Среди всего этого роскошно и неуместно, будто украденная, светилась кожура мандарина.

– Всего делов! – объявила Варварушка. Ох уж эти мне уважительные, ничего сами не могут… – Ладно, некогда мне тут с тобой…

И она растворилась в темноте под густеющим снегом.

Вера Сергеевна поспешила скрыться в подъезд. Встала у батареи, осторожно прикасаясь голыми руками к обжигающему железу, ругала тихонько беспутную соседку:

– Надо ж ей было подвернуться…

Вздохнула, вышла опять. Оглядевшись, наклонилась и начала складывать мусор, уже присыпанный снежком, обратно в ведро. Варежки надевать не стала, чтоб не запачкать. Сначала-то ничего, а потом пальцы аж заломило от холода. Она сжала руки в кулаки, распрямилась. Ну, Варварушка! Помогла… И лицо сразу такое гордое стало! Внутри шевельнулся смех. Вера Сергеевна улыбнулась, а потом и засмеялась, тихо, но от души. Слава богу, вокруг никого. А то бы решили – с ума сошла тетка. Она оглянулась: да, никого не было рядом.

Варварушка в это время семенила к белому дому, бормотала что-то себе под нос и думала, не проснулся ли без нее сын. Снег все густел. Некоторые снежинки на лету ласково касались лица, Варварушка отмахивалась от них, как от мух.

Гость

– Как же… доча… что же… – Мать Людмилы сидела, не отирая слез, и вдруг вскочила, закричала, затеребила лежавшую в гробу: – Люда! Вставай! Вставай, доча, пойдем, пойдем отсюда! Вставай! Вставай, Люда!

Такая вера была в ее голосе – встанет! – что и в Денисе возникло это, напряженное, бешеное: она должна была встать! Показалось, что жена слышит, что дрогнули веки на мертвом лице.

И вот все кончилось.

Канула в небытие ее мать. Растворились в суете, из которой и возникли, посмертные гости. И сам Денис почти исчез – у него не осталось ни дел, ни мыслей, ни желаний.

Места Денису не было нигде. Некуда приткнуться. Даже на работу он не ходил: позвонил начальник, тактично предложил написать заявление на отпуск за свой счет, и Денис написал, потому что ходить на работу казалось невыносимым. Однако пустое время, как он вскоре понял, было еще хуже. Денис подолгу задерживался на каждом этапе дня, кое-как переваливал за полночь, и тут его уже караулил следующий день, в котором он должен был пребывать и чем-то заниматься: есть, спать, ходить в туалет, принимать душ. Он никогда не мог вспомнить, делал ли что-то из этого.

Все изменилось с приходом того… Денис морщился, вспоминая первую с ним встречу.

– Здравствуйте, – сказал позвонивший в дверь человечек, прижимая к боку портфель и кланяясь. – Вы Денис, – он протянул маленькую, очень мохнатую свою лапку, потом отдернул ее, потом опять протянул и спрятал за спину тотчас после рукопожатия.

– Входите. – Денис посторонился.

Человечек зашел в прихожую, огляделся, сделал движение, как будто хотел поставить портфель, но вдруг передумал – поплотнее прижал его к боку и заговорил, проходя вслед за хозяином в комнату:

– Я Иван… Понимаете, какое дело… Я Иван…

Денис молчал. Иван не вызвал даже тени интереса, не вызвал даже легкого любопытства, кто он, зачем и почему. Денис просто пережидал Ивана. Впрочем, хорошо, что Иван появился и теперь заслонит собой какую-то часть бесконечного дня.

– Видите ли, как бы это сказать, – я Иван… – продолжал заплетаться гость, но вдруг собрался, глянул строго и враз закончил: – Личный друг Милы.

Сказав это, гость окончательно обрел твердость духа и продолжал уже спокойно, обстоятельно:

– Мне никогда не нравилась двойная игра, я был против, что Мила ведет ее, но она не хотела расстаться с вами. Это было ее право. Но теперь ее нет, и я не могу продолжать вас обманывать.

– В чем обман? Ведь ее уже нет? – спросил Денис. Он не хотел спорить, и говоривший все еще не затронул его ничем; однако этот визит надо было длить, сколько возможно.

– К-как?.. – опять стушевался пришедший. – Я же продолжаю с ней встречаться… Ну то есть мысленно… С ее образом, так сказать… Помнить ее… И расскажите, где ее могила! – внезапно взвизгнул он, уставившись на Дениса.

Вот тут Денис впервые что-то почувствовал. Что-то вздрогнуло, стронулось – какая-то тень проявления воли, пока не определенная, но бесспорно и явно связанная с гостем.

Снаружи послышался приближающийся вой сирены. Голос, механический из-за громкоговорителя и потому зловещий, предупреждал об ураганном ветре: «…не покидать домов… крайней необходимости…».

Денису случалось думать, какой была бы его реакция, узнай он, что у жены есть любовник. Ревниво приглядываясь к ней, красивой, яркой, почти всегда полной какого-то заразительного счастья, Денис понимал: поклонников там стаи. Значит, и любовник мог появиться. Но не Иван же! Гном в дурацких очках. «Врет, – решил Денис. – Самоутверждается». Он глядел на гостя, глядел и морщился.

Гость сидел на краю кресла. Ступни его в темно-синих носках были неестественно вывернуты.

– Давайте помянем! – вдруг выпалил гость, выхватил из портфеля бутылку коньяка, бахнул с размаху о край стола.

Весь коньяк ухнул на пол – в руке осталось одно косо отломанное горлышко, плотно завинченное пробкой.

Денисом овладел смех. Именно овладел: он не мог остановиться и ржал, ощущая себя странным образом чужим самому себе, который вот так ржет, – чувствовал, что тут что-то не так, неправильно что-то, но остановиться не мог. А Иван вдруг заплакал. Он уронил горлышко, уронил лицо в ладони, скорчился за столом – острые лопатки тряслись, из-под пальцев доносился невыносимо тонкий, жалобный звук. Денису представилось, что, раздетый, его гость наверняка напоминает маленькую печальную обезьянку.

Ночью, лежа в постели, Денис вспоминал жену. Пытался совместить ее с Иваном, который просидел у него весь вечер, плакал и жаловался, а Денис морщился, пил водку и слушал. Хотел понять. В сущности, живешь с женщиной и совсем ее не знаешь. И вот она умирает, а ты все еще ее не знаешь, но скорость узнавания после смерти куда выше – твоя женщина перестала наконец меняться, образ завершен; кажется, еще чуть-чуть – и ты поймешь ее полностью… Денис и хотел понять, и боялся этого как окончательного расставания.

* * *

Ураган, вопреки предупреждению, пронесся только через несколько дней. И не над городом – в городе его никто не заметил, – а над лесом, где размещалось кладбище. Сосны покрепче остались стоять как стояли; но много оказалось и таких, что лежали с вывернутыми корнями, смяв оградки и разбив памятники. Тут и там стучали топоры, ревели электропилы, люди в неоновых жилетах таскали ветки и чурки.

Денис допустил тактический промах, позволив Ивану идти вперед. Тот, конечно, засуетился, запутался и вывел наконец совершенно с другой и неудобной стороны, так что пришлось перелезать оградку соседнего захоронения.

Могила Людмилы от урагана не пострадала. Зато там обнаружился человек – он сидел прямо на холмике и пил пиво из банки. Закусывал булкой, оставленной ими вчера.

– Ну-ка, пшел отсюда, – приказал Денис, подходя.

Сидящий поднял на него глаза, встал, отряхнул крошки с коленей и протянул руку:

– Костя.

Из-за спины Дениса тут же выскочил Иван и с готовностью пожал ладонь этого Кости, глядя на него доброжелательно, с любопытством и как бы уже с определенной догадкой насчет того, кто он есть и почему тут находится.

– Иван… очень приятно… то есть не потому, а просто… – бормотал он, и невнятность его речи, чувствовалось, была вызвана не боязнью, как при знакомстве с Денисом, а сосредоточенностью на своих быстрых мыслях.

– Костя, – повторил новый знакомый и опрокинулся на спину от удара в челюсть.

– Вали отсюда! – Денис сгреб лежащего за шиворот и выволок за оградку. – Мне похер, кто ты такой, понял?

– Денис… мы ж на кладбище… нельзя… тише… – суетился Иван, а Костя, поднявшись и чуть отойдя, остановился и ждал.

– Мало тебе? – бешено смотрел Денис.

Ему с лихвой хватало существования Ивана, который пристал к нему как банный лист, чтобы стерпеть еще и этого. Тем более что Костя был красив, строен, белокур – Денис просто смял его и, не в силах остановиться, какое-то время бил упавшего. Иван у могилы закрыл глаза.

– Сука… мало ему… – пыхтел Денис.

Напоследок он засадил Косте по ребрам и, распрямившись, зашагал прочь. Уцелевшие при урагане сосны шарахались, освобождая дорогу, но он все равно в одну из них врезался и долго стоял, уткнувшись лбом в кору, пока не очнулся от боли в стиснутых кулаках: оказывается, все это время он колотил по стволу и, возможно, что-то кричал.

Вечером раздался звонок в дверь.

Денис, собственно, этого ждал. И нисколько не удивился, увидев Ивана. И даже державшемуся в стороне Косте кивнул отдельно.

– Проходи. Не боишься – пришел? – спросил. «Господи, пацан ведь совсем… Сколько ему? Двадцать? Двадцать один?»

Костя был страшен, под обоими глазами темнели синяки – видимо, один из ударов пришелся в переносицу.

– Это я его привел, – влез Иван, который уже сидел в кресле и по-хозяйски скручивал крышечку с бутылки. – Сам бы он никогда…

– Я знал, что Людка замужем, – сознался Костя. – Ну так что? У меня сестра замуж четыре раза выходила. Каждый раз фамилию меняла, дура… Я ей говорю: хоть фамилию-то оставь! Возни столько – охота тебе документы переделывать? Паспорт, пенсионное, права… Ну всякое там, короче…

Денис застонал и обхватил голову руками. Костя замолчал, потом глянул исподлобья и сказал еще:

– Да у нас ничего с ней толком и не было.

– А что вы, молодой человек, в таком случае делали на ее могиле? – ревниво спросил Иван.

Денис в это время думал: «Только бы не убить… только бы не убить никого…»

Костя смешался.

– Не знаю… Она необычная такая, я с ней прямо суперменом себя чувствовал. – Он застенчиво посмотрел на Дениса. Голубыми глазами из фиолетовых провалов. – Умерла – жалко… А мы с моей девушкой тут поругались, я тогда купил пива и думаю: дай на могилу, что ли, схожу…

– О, дурдо-ом! – Денис засмеялся, встал (Костя непроизвольно сжался), ушел на кухню.

– Дурдо-ом! Четырехглазая обезьяна и пацан – штаны на лямках! Получше-то никого не могла найти? – крикнул он, подняв голову к потолку. – А?! Что молчишь?!

* * *

Проснувшись, Денис не ощутил похмелья. Только в голове шумело. «До сих пор пьян», – вяло подумал он.

Костю трижды отправляли за водкой.

Сначала Денис, дав денег, велел:

– Ну-ка метнись. Дедовщину никто не отменял.

Иван засмеялся радостно и второй раз распорядился уже сам, точнее, поспешил распорядиться, заранее зажав купюры в потной волосатой лапке:

– Помнишь про дедовщину? Давай!

– Да что ж это такое! – воскликнул Костя. – Я же среди вас двоих вечно самым младшим буду!

Взял деньги, ушел и вернулся, а посланный в третий раз, исчез: может, менты забрали, а может, уснул где-нибудь. Или к девушке своей пошел мириться. А тут Иван принялся излагать Денису крайне запутанную концепцию идеальной любви и Денис послал Ивана подальше, а Иван, до той поры безропотно все от него переносивший, вдруг обиделся и пропал… Теперь он спал, должно быть, в соседней комнате.

Денис порылся в ящике, нашел что нужно и вышел из квартиры. У него была цель.

Лавируя между живых сосен и обрубков, он думал мрачно: «Если там еще какой ублюдок сидит – точно повешу. Удавлю. И рядом с ней закопаю – пусть и в гробу побалуется, сука. Вот су-ука…» Денис заплакал. Слезы мешали ему смотреть вперед, где уже светилась знакомая оградка, но они все текли и текли, и тогда пришлось вспомнить Ивана, как тот выглядел в первый вечер, и разозлиться на себя, что вот и он стал совсем как эта мартышка-Иван…

А ублюдок на могиле сидел-таки.

Из левой руки его текла кровь, рядом валялся нож. Знакомый нож. Просто родной нож – Денис всегда брал его с собой в лес. Глаза ублюдка горели, распахнутые в пол-лица, – в них дрожал ужас, а при виде Дениса вспыхнула надежда.

– Урод ты, Иван. – Денис стоял, раскачиваясь на носках взад-вперед. Разглядывал сидящего на могиле. – Но вот это ты хорошо придумал… Хвалю. – Денис все качался.

Качался и качался. Качался и качался.

* * *

– Ведь ты даже не понимаешь, как все мне испортил. Воспоминания мои чистые – испортил! Костю этого, чтоб он тоже сдох, – привел! Ведь не хотел я ничего знать. Не хотел! Ну подумаешь, отморозок какой-то на могиле сидит… Ну дать ему по мозгам… – Денис качался, в окне за его головой проносились дома: скорая ехала быстро. Они были вдвоем в салоне, врач сел с водителем. – А теперь и последнее отобрал…

Он наклонился к Ивану совсем низко и шепотом заорал прямо в лицо:

– Ты, урод, зачем вены резал? Мне-то теперь – что делать? Что?

Иван пребывал в обморочной пелене, не понимал ни слова. Ему только смутно представлялось, как он сначала хотел умереть, а потом расхотел, но все равно умер бы, если б не Денис, который сидит теперь рядом и ругается черными словами – видимо, от страха за него, Ивана, и это было прекрасно, что у него появился, наконец, настоящий друг. Все было прекрасно, так прекрасно было Ивану, как никогда в жизни, счастье наплывало, обволакивало… Облако – счастье…

Ночью Денису приснилась Людмила. Первый раз за все время.

Он смотрел на нее и ждал: что-то скажет? Но Людмила молчала. Только глядела ласково и улыбалась.

Тогда Денис попросил:

– Не бросай меня… Я прощу тебе всех твоих любовников, только ты не уходи никуда, ладно? Никогда не уходи, слышишь?

Людмила улыбалась. Обещала: «Конечно не уйду, что ты? Что ты, разве можно?» И Денис, успокоенный, вздыхал во сне. Потом спохватывался: «Но ты не уйдешь? Точно? Никогда?» – «Точно, – говорила Людмила. – Никогда-никогда. Спи».

Шестая дверь

Совсем маленькой мне пришла однажды мысль: надо бы завести любимое число. Как я до сих пор жила без любимого числа, непонятно. Обкатав на языке все цифровые наименования первого десятка, я остановилась на слове «шесть». Оно было самым красивым.

«Ше-есть», – пела я про себя пушистое, ласковое слово.

– Сколько тебе ложек сахара? – спрашивала мама, наливая чай, и я, храня верность своему числу, отвечала:

– Шшесть…

Любимая цифра в моем исполнении звучала достойно. Но никаких шести ложек мне не давали.

Я росла домашним ребенком, послушным, неслышным, никому не мешали мои тихие занятия. Вот возникает на шершавом потертом ковре город из кубиков. «Для кого эти домики, – шутит отец, – для тараканов?» Перед сном я должна убрать за собой, и город исчезает в коробке из-под телевизора. Глянцевитым коричневым тараканам теперь негде уснуть. Бездомные всю ночь шебаршатся на кухне.

Мама частенько берет меня с собой на работу, она преподает русский язык, а я сижу за последней партой, рисую тараканов в красивых домиках, изредка сообщая маминому классу о своих успехах. Это нравится большим детям, но не нравится маме, и в следующий раз по дороге к ней мы сворачиваем в солнечный коридор, где белая дверь, а на двери – моя любимая цифра. Дверь открывается в комнату, где встречает нас женщина. Черноволосая, пожилая.

– Здравствуйте, Тамара Ильинична, – говорит мама. – Вот, привела вам…

Комната тоже была солнечной. Стеллажи в несколько рядов, столы для тех, кто мог бы тут читать или делать уроки. Но в первый день моего появления – пятилетней девочки с двумя косичками – не было никого. Только сидел в горшке большой фикус и цвел вопреки законам своей природы.

Это мне уже потом Тамара Ильинична объяснила, что фикусы не цветут. Цветок, которым я заинтересовалась, был, оказывается, бумажный.

Ходила я к ней часто. И с мамой, и одна – когда начала учиться в той школе. Оставалась после уроков. Мы брали книжки, тоненькие, малышовые, в мягких обложках – подклеивали порванные страницы, аккуратно прорисовывали стершиеся от времени буквы заглавия. Книги доверчиво шли к нам в руки. Начиная лечение, мы уговаривали их потерпеть.

В конце лета получали новые учебники, пахнущие свежей бумагой и типографской краской. Ставили им библиотечные штампы – на форзаце и на семнадцатой странице, а также на сто семнадцатой и на двести семнадцатой, если требовалось. Старые учебники, потрепанные и дряхлые, сдавали в макулатуру.

Перед этим от них надо было отдирать картонные обложки.

– Маша, оторви, пожалуйста, – просила Тамара Ильинична, – я не могу, – смотрела виновато. – Рука не поднимается.

Обложка отрывалась с треском. Отдирался присохший клей, лопались старые, но прочные нити.

– Тамара Ильинична, дайте что-нибудь почитать! – просила я.

Она смотрела внимательно, думая, примеряясь, потом в ее руках появлялась книга. Я приходила домой, раскрывала… Перед глазами неслись захватывающие кадры чужой жизни.

Моя собственная жизнь тем временем текла своим чередом. Я готовила уроки – конечно, с книжкой на коленях, награждая себя десятком-другим страниц за каждый решенный пример. Прибиралась в комнате, пылесосила старый ковер – книга ждала на кровати. Ходила гулять, пересказывая единственной подруге Лерке наиболее яркое из прочитанного – увиденного – в книгах. Мама приходила с работы, садилась проверять тетради, а отец кормил меня ужином и спрашивал, как дела в школе.

Ему не нравилось, что я много читаю. Он говорил:

– Марья! Все горе – от ума! Научилась бы лучше борщ варить.

Настал день, когда Тамара Ильинична отказалась принести мне новую книгу:

– Пора тебе самой научиться выбирать.

Она отвела меня к двум стеллажам, где стояла художественная литература «для детей среднего школьного возраста».

Я выбирала. Я поняла, что на свете есть и никуда не годные книги!

Зато теперь владею искусством выбора в совершенстве и никогда не ошибаюсь. Смотрите: сначала надо подержать книгу в руках и внимательно осмотреть. Сейчас часто пишут на обложке отзывы об авторе. Если их много и все наперебой восторженные – надо насторожиться. Скорее всего, это дрянь, которую изо всех сил пытаются продать. Потом надо аннотацию почитать. И обязательно – обязательно! – пару страниц текста в разных местах.

Все эти премудрости я постигала в ущельях между книжными стеллажами, где было тихо и стоял запах переплетного клея и библиотечной пыли. И вот однажды – однажды туда зашел Васька Паклин. Книга встрепенулась в моих руках, задрожала, зашелестела; я повернулась боком, наклонила голову и с удовольствием вообще бы исчезла с лица земли, но практической возможности для этого не представилось.

– Тебя, Криницына, нельзя в библиотеку пускать! – заявил Паклин.

– Почему? – прошептала я.

– Книги воруешь!

И ушел, унося программного «Дубровского».

Тамара Ильинична не ограничивала географию книжных путешествий. Я забредала в районы, предназначенные отнюдь не для шестиклассниц. И даже такие углы находила в школьной библиотеке, куда вовсе не ступала нога человека. В моей голове возник причудливый набор знаний по психологии, географии, биологии – и все это, как цементом, было спрессовано шедеврами мировой художественной литературы. Мой читательский формуляр чудовищно распух. А формуляр Паклина был совсем тонким. Но тогда казалось, что это не важно.

Он женился на втором курсе института, позвонив мне и спросив:

– Ты не против?

– Мне-то какое дело?

С тех пор от книг меня ничто не отвлекало.

В нашей квартире книги были везде: в комнате, в кухне, даже в ванной. Я читала за едой, за телевизором; я читала перед сном и вместо сна; я читала, лежа в горячей ванне, и, помешивая на плите борщ, я тоже читала. Иногда, не в силах выбрать, я читала по две книги сразу.

Жилось мне совсем не плохо. На вопрос знакомых «Когда ты, наконец, выйдешь замуж?» я научилась отвечать: «Завтра, сегодня уже не успею!» И перелистывала дни, как страницы книг. Когда ложилась спать – буквы мелькали перед закрытыми глазами. Я и во сне читала! Нет, правда: если наяву я не замечала букв – за их ровными рядами всегда распахивалась для меня живая звучащая перспектива, то во сне… Сны мои заполняли буквы. Они двигались, перемещались, играли со мной в свои какие-то игры. А однажды приснилась книга в синей обложке – в ней букв не было, белые листы: я проснулась среди ночи, чувствуя, что простыня сбилась складками, что наволочка мокра и что кто-то колотится изнутри в грудную клетку.

Самое любимое – походы в книжный магазин после получки. Мама настояла, чтобы я сначала заходила домой, чтобы хоть часть денег оставить сохранными в ящичке, куда и отец всегда складывал зарплату, где и сама она хранила свои скудные учительские рубли. А потом – потом я летела в книжный. Он был как библиотека моего детства, только больше и книги оттуда ты уносил навсегда.

И вот там я увидела этот сборник. Точь-в-точь такой, как страшная книга из сна. Тот же формат, толщина, та же обложка синего цвета. Я схватила его – он разломился как пирог.

Буквы были на месте.

Снег такой, как будто поле

Спьяну встало на дыбы.

Снег такой, что даже стоя

Задыхаюсь от ходьбы…

Я невольно посмотрела в окно. За ним и правда мчался снег.

Сборник стихов стал жить у меня. Это был хороший сборник, он был правильно составлен: на каждой странице только одно небольшое стихотворение. Взгляд не уходил, впечатление не размывалось. В стихах – в каждом – было множество смыслов, и это напоминало плотные чешуйчатые почки сирени: мы их, бывало, расщипывали и считали, сколько в каждой спрятано листочков. Мне казалось, я никогда не сосчитаю их все.

Но до того прихода Лерки, подруги, я и не знала, что такое на самом деле эта книга. Или нет… Сначала не Лерка – сначала Васька Паклин пришел.

Вообще-то я и раньше понимала, что книга необычная.

Как-то раз отец пил пиво… Мой отец – он стихов вообще не читает! Но синий томик взял, разломил посередке и, смотрю, втянулся – листает, смотрю. А потом мама позвала меня на кухню чистить картошку. Вернулась и вижу: сборник открыт, отец с кружкой, у обоих вид вполне довольный.

С тех пор он иногда стучал в мою комнату:

– Дай-ка мне твоего поэта, я с ним побеседую…

Правда, всегда при этом пиво пил почему-то. Как пива купит – так всякий раз и просит.

А уж когда Васька Паклин пришел…

Васька Паклин пришел без звонка, зато с ананасом.

– Чаю? – я растерялась и от растерянности ляпнула: – Хотя какой чай, ананасы положено шампанским запивать!

– Я принес, – кивнул Васька и полез в пакет.

Бутылка открылась бесшумно – только легкий дымок пошел из горлышка. Разлили, выпили, и Васька как-то сразу оказался около меня, стал целовать, одновременно расстегивая под кофточкой лифчик. И родителей, как назло, дома не было. Вот, думаю, и сбылась мечта идиота.

Мечта идиота – это особая категория мечты. Во-первых, она несбыточна. Во-вторых – сбывается, несмотря на это. В-третьих, хотя и сбывается, радости не приносит, а приносит одни неприятности. Все это крутилось у меня в голове, пока я пыталась сопротивляться паклинскому напору.

Ба-бах! – мы вздрогнули: я, полураздетая, и энергичный Васька. Оказалось, это синий сборник упал с полки и теперь лежал, раскрывшись, на полу. Паклин отцепил, наконец, от меня свои лапы, наклонился, поднял – взгляд его при этом задержался на странице.

Какое-то время Васька стоял, замерев, потом захлопнул книгу и сказал, не глядя:

– Криницына, ты… это. Неси, что ли, свой чай. А вообще… Знаешь, не надо. Пора мне.

Заперев за Васькой дверь, я бросилась к поэту. Если книгу подержать в руках и резко открыть – она раскроется на том самом месте, где ее читали в последний раз. Я совсем уж было собралась так и сделать, но что-то меня остановило. Не то что испугалась, а просто поняла: не надо.

А Лерка пришла позже, в субботу. Она всегда в субботу приходит. И мама нам с ней поставила, как всегда, графинчик домашней наливки.

– Слушай, Машка, какая ты молодец, что не замужем! – заявила Лерка и, потянувшись, сгребла синий сборник с тумбочки. – Незамужние женщины всегда почему-то хорошо выглядят. Лучше, чем замужние. Слушай, а кто автор-то? А-а-а… Ну давай, за тебя! – Лерка выпила и уставилась в книжку.

Тут я почему-то занервничала. Не знаю. Томик на Леркиных коленях вдруг показался чужим. Праздничным и каким-то, что ли, молодцеватым.

– А ко мне, – безразлично сказала я, – Васька Паклин приходил.

– Да ну!

– Представь! Приходит, такой, с ананасом, с шампанским…

– Ни фига себе! За это надо выпить. – Лерка опять схватила графин. – А с женой они что – развелись?

Я пожала плечами.

– Слушай, ну пришел он – и что, что?

– Что… То! – брякнула я. – А потом, когда уходил, телефон мне свой оставил! Сказал: «Звони обязательно, Машка, как я вообще жил без тебя столько лет?»

И на томик, на томик глазами. А он – ну что с ним будет? – лежит.

– Во-от! – Лерка воодушевилась. – Глядишь, замуж выйдешь! Наконец-то. А то переживаю все время за тебя… Давай: за любовь! Слышь, а хорошая книга. Можно, почитаю возьму?

Я не маньяк, нет. Я не фанатик. Я и Рыжего отдам не глядя, и с Казариным расстанусь. Иванова Алексея – пожалуйста! Сахновского Игоря, хоть он и земляк… Но вот этот стихотворный сборник… Не могу. Не отдам, и все! А Лерке – особенно. Лерке, с ее длинными ресницами и сережками-колокольчиками, – Лерке тем более не отдам!

– Ты знаешь, я его сама еще не дочитала!

Очень скоро Лерка (она была разочарована или мне показалось?) засобиралась домой. У порога пригласила:

– Теперь вы к нам!

Ее обычная прощальная формула. Но на этот раз словечко «вы» меня приятно согрело.

Наша семья

Наша семья – это отец, мать, я и попугай. Мы живем в трехкомнатной квартире и почти не встречаемся. Если бы не попугай, мы бы вообще ничего не знали друг о друге. А так он летает по всей квартире и со всеми разговаривает – отец говорит, что он вообще самый умный из нас четверых.

Когда-то давно, когда попугая еще не было, а я была совсем маленькой, отец взял меня с собой в магазин. И мы пошли с ним: он в большой мохнатой шапке – и я, пяти лет от роду. Шли мы, шли… И в магазине потеряли друг друга. Отец тогда пошел домой без меня. А я увязалась за каким-то дяденькой: у него была такая же, как у отца, мохнатая шапка.

Нашли меня поздно.

По утрам отец встает раньше всех и завтракает в кухне, слушая радио. Потом встает мать и тут же уходит. А когда встаю я, то мой завтрак совпадает с отцовским обедом, поэтому я ем в комнате перед телевизором, чтобы не мешать отцу слушать радио.

Мой отец высокий и толстый. Он любит вставать на весы, которые подарил матери на Восьмое марта. На плече отца обязательно в этих случаях сидит попугай и с любопытством смотрит. Весы всегда показывают одно и то же. Их зашкаливает.

– Хм, – говорит отец, – я вешу… хм… сто двадцать килограммов. Но это – с попугаем!

– Молодец, папа! – говорю я. – Это почти столько же, сколько весит молодой африканский страус.

А попугай крутит в восхищении головой.

Отец научил попугая говорить. Для начала попугай запомнил главное: Кузя… Кузя хороший… Кузя красивый… Кузя умный…

Когда отец приходил с работы, попугай садился ему на плечо и начинал хвастаться:

– Кузя хороший! Кузя умный! Кузя красивый!

– Ты, что ли, красивый? – не доверял ему отец, упирая на «ты». – Ты, что ли, умный?

Попугай и это выучил тоже. И теперь, как только отец приходит, попугай заглядывает ему в лицо и спрашивает:

– Ты, что ли, красивый? Ты, что ли, умный?

Так что отец с попугаем очень вежливым стал.

Моя мать учительница. Она научила говорить и писать на русском языке половину нашего города. А это, наверное, тысяча человек. Когда мать выходит в магазин, она никогда раньше полуночи не возвращается: на улице встречает своих бывших учеников и они все интересуются ее здоровьем и рассказывают про свою жизнь. Так что в нашем доме в магазин в основном ходит отец. Я бы тоже ходила, но не могу: вдруг опять встречу того дяденьку в мохнатой лжеотцовской лжешапке.

Зато иногда я хожу гулять, если недалеко. И меня все время встречают мамины ученики, просят передать ей привет и спрашивают про мою жизнь. Поэтому я долго не возвращаюсь, а мать без меня волнуется и спрашивает отца:

– Где ее черти носят?

– Никуда не денется! – говорит отец.

Он тоже переживает.

– Когда ты уже выйдешь замуж? – допытывается он постоянно. Мать говорит, что отец начал ждать, чтобы я вышла замуж, когда меня только принесли из роддома.

И вот он дождался.

Мой муж очень красивый. Это хорошо, потому что должен же быть кто-то красивый в нашей семье. Но зато, в отличие от меня, он невезучий. Однажды пошел к стоматологу и оказалось, что у него восемь дырок в пяти зубах.

– Извините, – говорит ему стоматолог. – Но у вас восемь дырок в пяти зубах. Я вас сегодня полечу, потом запишу на послезавтра и на через четыре дня.

– Но я, – тут муж тоже извинился на всякий случай, – завтра уезжаю в тундру, ведь я геолог. А в тундре нет стоматологов. Лечите все сейчас.

Стоматолог тогда сделал ему сразу три укола от боли и стал лечить. А муж упал в обморок. А стоматолог не заметил. А когда заметил, то очень испугался. С тех пор, когда кто-то с фамилией мужа приходит лечить зубы, стоматолог начинает бояться и бормашинка трясется в его руках.

За мужем вообще нужен глаз да глаз. Во-первых, он постоянно все теряет. С утра до ночи бродит по дому в поисках очков, пены для бритья, носков и пульта от телевизора. А во-вторых, то и дело влипает в мелкие, но неприятные неприятности. Когда он за что-то берется, это что-то в его руках становится вдруг опасным. Он может порезаться листом бумаги и разбить бровь массажной расческой.

С таким мужем нужно иметь дома аптечку величиной с холодильник. Но у нас аптечки не было вообще. Потому что отец никогда не болел, а если болел, то мы об этом не знали, ведь больной отец ничем не отличался от здорового. Лекарств не пил.

– Организм борется с болезнями, – говорил. – Не надо его заставлять бороться еще и с лекарствами!

Мать тоже не пила лекарств. Но не потому, что она была здоровая, как отец. Наоборот: она была такая больная, что от лекарств заболевала еще хуже. Это называется «аллергия». Так что дома у нас был только темно-коричневый пузырек с йодом. Да и о нем бы никто не вспомнил, если бы муж не собрался чинить стиральную машину.

Когда у нас родилась дочь, мы с мужем совсем перестали спать. Днем стирали пеленки, а по ночам их утюжили. Муж утюжил их всегда с двух сторон и справлялся довольно быстро. Вот только часто забывал включать утюг. Поэтому через день пеленки утюжила я, и так волновалась, чтобы не забыть включить утюг, что забывала его выключить. Поэтому моя мать тоже не спала: караулила, когда я закончу гладить пеленки, чтобы выключить потом утюг. Это отнимало у нее все силы, так что она перестала готовить отцу завтрак, обед и ужин. И он похудел до ста килограммов. Этого он уже не мог перенести и снял нам с мужем и дочерью отдельную квартиру.

И наша семья стала такая: я, муж и дочь. Хорошо бы у нас пошло все как у людей! Но у нас пошло как у нас. Муж все время уезжает в тундру, ведь он геолог. И мы с дочерью по нему скучаем. Мне скучать легче: я хотя бы помню его в лицо. А дочь на улице тянет руки ко всем мужчинам подряд, кричит: «Папа, папа!» – а они вздрагивают.

Наконец она выросла и тоже стала знать папу в лицо. Зато и ее, в свою очередь, стали знать в лицо бывшие ученики моей матери. Они подходят к ней на улице, передают привет бабушке и расспрашивают, как дела. Она тоже расспрашивает, как у них дела. Очень общительная девочка. Так они и общаются, а я сижу дома и не могу найти себе места: волнуюсь, где ходит дочь, и скучаю без мужа.

Когда становится совсем невмоготу, я беру билет и еду в тундру.

Геологи там живут на временной улице, которая составлена из вагонов, и вся эта улица похожа на поезд, сошедший с рельсов.

– Да не вагоны это, а балки, дура! – говорит муж.

Он очень радуется, когда я приезжаю.

Утром он едет на профиль и возвращается ночью. Сразу раздевается, падает на кровать и засыпает. Вообще-то засыпает он даже раньше, чем раздевается, и на кровать падает уже спящим. А мне досадно, что с ним нельзя поговорить, и от досады я кусаю его в плечо. Но кусаю тихонько, чтобы не разбудить случайно, ведь он устал. Работает изо всех сил, чтобы какой-то человек обрадовался, как много у него теперь нефти. Ни муж, ни я не знаем этого человека. Но мне почему-то кажется, что он носит мохнатую шапку.

Видимо, надо завести попугая. Он научится говорить и всем нам все объяснит.

Море

– Все, мы едем на море! – сказал Лёня.

– Ты шутишь, – сказала Марина. – Когда?

– Завтра! – сказал Лёня. – Собирай вещи.

Марина и Лёня жили хорошо. Только иногда Марина обижалась, что Лёня, когда пьет чай, чашку за собой не моет. Она очень хотела с ним на море! Все семь лет, которые они были женаты.

Но первое лето Марина была беременна. Второе лето Сережка был маленький и на третье лето еще не подрос. Он ведь такой, Сережка, – с ним ухо держи востро! Однажды, веселясь, носился по комнате и врезался в стеклянную дверцу книжного шкафа. Рев, кровь, осколки…

Иногда Марина просила Лёню, на, подержи чуть-чуть это буйное детство, у меня уже руки отваливаются. Тогда Лёня отпускал ее в парикмахерскую, или в магазин, или просто погулять по улице – одну, не нагруженную пластмассовыми ведерками и совочками, бутылочками с водой, салфетками, беспокойством. Но при этом он не сидел с Сережкой больше часа – сразу тащил его к бабушке. Это было обидно. Марина думала, что Лёня думает, раз она нигде не работает и только печется о сыне, то, значит, лентяйка, баклушница. А попробовал бы сам! Но Лёня пробовать не хотел. Хватит, говорил, и того, что я деньги для семьи зарабатываю.

Зарабатывал Лёня хорошо: на четвертое лето семейной жизни – Сережка как раз пошел в садик, а Марина в свой офис – смогли взять кредит на машину. Опять не до моря.

Куда подевалось пятое и шестое лето, Марина не знала. Жизнь ведь такая. Зазеваешься, и – вж-жух!

– Скорей бы Сережка вырос! – однажды сказала она свекрови, думая, что вот тогда-то они поживут.

– Зря ты этого ждешь. – Свекровь оглядела свой свежий маникюр. – Ведь когда он вырастет, ты постареешь.

Марине стало страшно: постареть, так и не пожив. Но, слава богу, Лёня сказал решительно:

– Все, мы едем на море!

– И знаешь что? – еще он прибавил. – Сережка останется с мамой. Мы едем вдвоем!

И они поехали. На машине.

А море было от их уральского города далеко, и ехать предстояло трое суток.

Вот по дороге захотела Марина в туалет. А места, чтоб сходить в туалет, не было – степь да степь кругом.

– Так иди в степь, – сказал Лёня.

– Ты что! – сказала Марина. – Тут машины едут.

– Но ведь им, – сказал Лёня, – нет до тебя дела!

– Я, – сказала Марина, – так все равно не могу. Лучше буду терпеть.

Терпеть Марина умела хорошо. Так хорошо, что Лёня даже забыл, что рядом с ним человек сидит, терпит. Ехал-ехал, вечером остановился у кемпинга и пошел мыть руки. Ну а Марина, конечно, побежала сразу к деревянной будочке с буквой «Ж». Открыла дверь – а там не видно ничего, вечер ведь. Стемнело. Шагнешь – чего доброго, в дыру тут же и ухнешься. Тут Лёня подошел и видит: стоит Марина у будочки и дрожит. Лёне стало стыдно, что он про Марину забыл, и он от стыда сразу как давай кричать:

– Ну что ты стоишь тут? Ты почему беспомощная такая! Иди быстро куда надо и спать давай! Хватит мне мозги компостировать! Завтра с утра дальше едем – на море!

– Я, – Марина говорит, – никуда уже с тобой не хочу.

Лёня так обиделся, что ему даже перестало быть стыдно.

И вот они стоят, смотрят друг на друга. А темно! Ничего они не видят совсем.

Спать легли молча. Но утром каждый, проснувшись, подумал: «Ведь море! Так его ждали семь лет…» И Марина по-хорошему попросила Лёню налить ей стакан воды, а Лёня в ответ попросил Марину дать ему чистую рубашку.

Поехали дальше. Лёня в чистой рубашке, Марина со стаканом воды в желудке.

На обед остановились в придорожном кафе. Кухня там была уже не русская. Марина тогда взяла и заказала себе долму. Это голубцы такие, но не в капустных, а в виноградных листьях, и к этим листьям уральский человек совсем непривычен.

– Ужас какой-то, – сказала Марина, – эта долма.

– Вечно ты, – сказал Лёня, – всякую дрянь закажешь! Поехали давай. Нам уже немного осталось.

И Марина тут посмотрела на Лёню с выражением. Будто и не Марина вовсе, а какой-нибудь черт.

– Тебе, – этот черт говорит, – значит, наплевать, что я голодная осталась?

– Сама виновата, – Лёня черту отвечает. – Я вот, например, поел.

– Эгоист! – шипит черт. – Как я с тобой живу вообще! Семь лет с тобой живу, а ты такой эгоист!

– Значит, эгоист? Эгоист я! На море вот тебя везу, как эгоист последний…

– Ты чашку за собой не моешь, когда чай пьешь!

– Че-го? Какой чай? Какие чашки? Совсем спятила!

У Марины потекли слезы. Они испарялись с ее щек и делались в небе маленькими злыми облачками.

* * *

Приехав, первым делом сняли комнату. У высокого вежливого мужчины по имени Александр Ефимович. Слово «старик» к нему как-то не подходило. Он держался прямо, словно корабельная сосна, а деревья ведь наш русский язык не уличает в старости – сосенка становится сосной, и на этом все: нет третьей стадии, нет третьего слова. Так и Александр Ефимович: был мальчик, стал мужчина. И все на этом.

Он жил в маленьком домике с чистой кухней и двумя комнатами. Одна теперь стала Лёнина и Маринина. Стены беленые. От порога бежит к окну длинный половик – такие половики называют на Урале «дорожкой». На окне герань. У окна кровать. За окном куст, худой и лохматый как бродячая собака.

Марина и Лёня посмотрели друг на друга. И это – все? Мы ехали вот за этим?

И вечно так, вздохнул Лёня.

Как он всегда мечтал о своей семье! Думал: буду вставать утром, а на столе – завтрак. Чай с сахаром, румяные оладьи. Теплый младенец спит в кроватке, сжав кулачки. Жена, Марья-искусница, провожает его, Лёню, на работу… А вышло? Сын просыпается раньше всех и кричит. Марина лохматая, в растянутой, липкой на груди футболке. Завтрак самому готовить. Сахар кончился. И теперь вот этот собачий куст за окном… Лёня хотел опять вздохнуть, но сдержался. Делать нечего: надо жить и радоваться.

Они стали радоваться изо всех сил. Съели по чебуреку. Накупили лаковой влажной черешни. И, взяв махровые полотенца, отправились к морю.

Море оказалось разгорожено заборами и размечено буйками, как будто кто-то решил запереть его в клетку. Заходить в клетку с морем мало кто хочет – люди лежат на прибрежной гальке, и солнце лупцует всех без разбору по голым пузам. Сумасшедший ветер швыряется запахами пота, дынь, шашлыка, сладких духов. И шум вокруг не морской, а человечий.

– Чурчхела! Чурчхела!

– Вадик, ты куда панаму дел?

– Девушка, арбуз бери, дыню бери, ай какая дыня – возьми дыню!

– Горячая кукуруза! Большая кукурузина, как у Ивана Кузина!

– Вадик, панама где, я спрашиваю?

– Девушка, сфотографироваться не желаете? С обезьянкой!

– Креветки вареные! Вареные креветки!

– Зачем ей твоя обезьянка, у нее муж такой же.

– Чурчхела! Чурчхела!

Марина и Лёня посмотрели друг на друга.

– Давай, – Марина отважно говорит, – искупаемся, а потом позагораем.

Весь день они загорали и купались, а вечером оказалось, что они сгорели и простудились.

– Помажешь мне спину? – попросила Марина.

– А ты мне чаю с медом налей, – согласился Лёня.

Он был так рад, что они перестали ругаться! И Марина была такая красивая: круглые коленки, пушистая макушка, нежные мочки с крошечными сережками. Когда легли в кровать, Леня не удержался и погладил ее по спине.

– Ай! – закричала Марина, ошпаренная Лёниной ладонью. – Совсем обалдел?

Выскочила из кровати и понеслась на кухню.

* * *

В кухне на глянцевом черном окне не задернуты белые занавески. Чайник кипит, на столе блюдце с баранками, за столом Александр Ефимович пригорюнился. У него-то какое горе? Живет тут один как в раю. А они добирались три дня!

Александр Ефимович посмотрел на Марину – светлые глаза человека, который ничего не скрывает. Чаю ей налил.

– Значит, путешествуете, Мариночка? Правильно. Мы с Витой вообще никогда не жили больше двух лет на одном месте.

Марина побрякала в чае ложкой, подняла взгляд – над головой Александра Ефимовича висел портрет женщины: блестящие светлые локоны, внимательные глаза. На артистку похожа.

– Ваша жена?

Чуть не спросила: «А где она теперь?», но удержалась.

– Кем же вы работали, что так часто переезжали?

Александр Ефимович взял баранку, разломил на четыре части.

Они все мечтали быть военными, киевские мальчишки конца тридцатых. Все занимались в авиамодельных, пулеметных или стрелковых кружках. В сорок первом Александр закончил десятый класс. Июнь, получение аттестата. Золотая медаль! И всю ночь, конечно, они гуляют. Тепло; пахнет травой, свежестью, свободой. Днепр шумит… Когда появилось солнце, небо стало синее-синее и такое большое, что казалось им вечным.

Потом в небе появились самолеты.

После того дня на улицах сразу стало много военных. То там, то здесь – крик, гам, толпа: поймали шпиона! Голова идет кругом, и надо уезжать. Александр зачислен в Высшее военно-морское инженерное училище в Ленинграде.

Марина, обхватив ладонями горячую чашку, слушает про то, как он добирался через Белоруссию, и в поезд не брали беженцев, а если брали, то без вещей – все перроны были завалены брошенными тюками, между которыми метались тощие, тоже брошенные собаки.

В училище наскоро прошли военную подготовку, приняли присягу. Две роты сразу кинули на фронт, в жадную пасть войны – из этих ребят только пятеро остались живыми. А все училище эвакуировали под Горький, в Балахну. Зимой учеба, летом – боевые действия на Каспии, в Заполярье…

– В сорок четвертом, за год до выпуска, вернулись в Ленинград. Там я ее, Виту, и встретил. – Александр Ефимович отвернулся к окну.

Марине показалось, что в окне отразился не он теперешний, а тогдашний: молодой, быстрый, с блеском в глазах, с мечтой служить на Тихоокеанском флоте – ландыши в руках, идет приглашать девушку на свой выпускной вечер.

Виолетта училась в театральном и уже снялась в одном фильме. В эпизоде, конечно, но этот фильм просто гремел в Советском Союзе: «Небесный тихоход». Все наперебой прочили ей большие роли, зрителей, портреты на открытках. Это ж надо, как повезло в жизни, такая молодая, а уже артистка! Действительно, повезло. Из всей семьи только одна осталась в живых: родителей расстреляли фашисты, брат сгорел в танке.

Александр окончил училище одним из лучших, он мог выбирать. Он мог остаться в Ленинграде, где театры, где лучшая на свете киностудия. Но Вита знала, что мечта у него другая. И, отвернувшись, чтоб он не видел выражения ее глаз, написала пальчиком на запыленной секции подводной лодки: «Хочу на ТОФ».

* * *

Ночью Марина долго не могла уснуть. А когда уснула, ей приснилась комната в деревянном доме, с колонной голландской печки. Рядом с печкой тепло, а под кроватью, которая стоит у стены, хранят, как в морозильнике, рыбу, и вода в кружках по ночам превращается в лед.

– Это ты сгорела просто, вот тебя и морозит, – утром Лёня говорит. – Может, дома сегодня побудешь?

Марина, глаза несчастные, выглянула из-под одеяла. В горле у нее скребло, в ушах свистел ветер с Тихого океана.

«Угораздило же, – подумал Лёня. Вздохнул и пошел в магазин за коньяком: вечером, решил, посидим с хозяином. Все равно весь отдых насмарку.

* * *

– А трудно жить с артисткой, с красавицей? – Лёня Александра Ефимовича спрашивает, по третьей рюмочке наливая.

– С любой женщиной, Лёнечка, трудно. Но я тебе так скажу: любовь определяется общим пережитым.

Виту разыскал ее дядя. Это просто чудо: у нее, оказывается, был дядя! Родной мамин брат! Он уехал из России еще во времена нэпа и теперь жил в Америке. Писал оттуда письма, выражая надежду, что «Сашин пароход когда-нибудь проплывет мимо наших берегов и мы сможем встретиться в Лос-Анджелесе». Холодная же война! А он как будто и не слышал никогда таких слов.

Александр доложил командованию о факте переписки с родственником – гражданином враждебного государства. Ему сказали: ну что теперь делать? Ведь это семья. Главное, не урони честь советского моряка. Ну и не болтай, конечно…

Общение продолжалось. «Что вам прислать?» – спрашивал дядя. «Спасибо, у нас все есть! Может быть, это вам что-нибудь нужно?» – «О! Я бы не отказался от баночки красной икры…»

А потом на судне появился новый замполит.

– «Низкопоклонство перед Западом» – так это называлось. Тут, Лёнечка, мне и сказали: на флоте тебе больше не служить, скажи спасибо, что из партии не выгнали. Правда, был один выход…

– Какой?

– С Витой развестись. Не по-настоящему, а на бумаге. Потом, как шум утихнет, опять пожениться. Но я это даже не рассматривал.

Вот тогда они и решили, что задерживаться нигде не будут. И не выбирали при этом, где лучше, где выгоднее, где легче живется. Донская станица, в которой Александр Ефимович выполнял заветы Хрущева, выращивая кукурузу на целине, – что уж могло быть дальше и глуше? Уезжали оттуда – шофер полуторки стоял на подножке и крутил руль одной рукой: в ветровое стекло из-за метели ничего не было видно.

– А как умерла она, Вита моя, я сюда перебрался. Воздухом морским напоследок подышать. Зимой тут хорошо, на Тихий похоже… немного.

Зимой хорошо. На кухне по вечерам сидеть, баранки ломать на четыре части… Вита их так ломала. Ее бытовые привычки теперь перешли к нему, и он их берег. Вставать утром тоже начал, как она, рано. Подходил к окну, смотрел, как светает. Из окна было видно куст рододендрона и кусочек неба. Совсем маленький – надолго не хватит. Но синий-синий.

* * *

Марина спала весь день и к ночи выспалась. Полежала немного с открытыми глазами, а потом пошла туда, где шумело освобожденное от дневной людской суеты море.

У моря, думала Марина, безбрежная память. Оно помнит, наверное, даже кистеперых рыб. Все помнит и все принимает: упругие тела дельфинов и рыхлые тела туристов, круизные пароходы и военные корабли. Не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается и не мыслит зла. Все покрывает и все переносит.

На пляже было темно и пусто. Только одинокая фигура сидела, сгорбившись, у самой кромки – он, Лёня. Марина подошла, хрустя галькой, села рядом. Пахло водорослями, йодом, солью. На холодной и жесткой гальке сидеть было неудобно, но Марина не шевелилась, потому что Лёня положил ей на плечо руку. Небо было полным-полно звезд, луна расстелила на волнах длинную мерцающую дорожку.

Март

В этом огромном пространстве, особенно жутком осенними и зимними ночами, когда выл ветер, когда гудел и что-то замышлял лес, полный волков и филинов, характером обладали не только люди, но и вещи. У ларя, например, натура была мрачная, склочноватая, но иногда он выказывал добродушный юмор, обнаруживая, скажем, давно пропавшую ложку, или заботливость: когда у Надежды заканчивались и продукты, и деньги, в ларе можно было найти полотняный мешочек с гречкой или немного муки на донышке берестяного короба.

Ларь помещался в сенях, где зимой компанию ему составляли двухведерный бидон – в нем хранилась квашеная капуста – и придавленная старой чугунной ступкой кастрюля с мороженой мойвой для кота Сережи.

– Ты чё так кота назвала? – как-то спросила Клавка, почесывая Сережу за ухом. – Совсем человечье имя.

– А какое кошачье – Васька, что ли?

– Извиняемся, Надежда Васильевна…

У Надежды дом образцового быта. Так сообщает прибитая к воротам чуть выше предупреждения о злой собаке жестяная табличка, появившаяся в те времена, когда жизнью командовал исполком и активисты ходили по домам, проверяя, не оскотинился ли советский человек. Табличка давно проржавела от дождей, но (в отличие от той, второй, про собаку) сообщала по-прежнему правду. Надежда поддерживала образцовый порядок даже в подполе. От ящиков с картошкой пахло сухой землей, полки были уставлены банками с солеными огурцами, маринованными перцами, грибной икрой; тут же и варенье, и вишневая, позапрошлого года, наливка в бутылках из-под водки – их всегда было много в доме благодаря Николаю.

Двоюродная сестра Надежды Людмила свое хозяйство вела не хуже. Даже в чем-то и лучше – по-современному. В ее доме, например, был устроен слив, так что не нужно было каждый раз проверять, не наполнилось ли ведро под умывальником, не пора ли выносить его в дальний угол огорода и опрастывать в склизкую яму, в которой зимой вода стояла, плохо уходила, и которую надо было закрывать тяжелыми обледеневшими досками. Да и сам умывальник у Людмилы был другой: во-первых, на два ведра, а во-вторых, с краником, как в городе. Дом ее стоял на краю деревни, как на краю света. Поздно вечером выглянешь в окно: ничего нет – тьма, тьма и тьма.

Это пространство всегда было велико для людей. Серые бревенчатые домики казались чем-то временным и почти случайным рядом с бесконечными полями, которые раньше назывались колхозными, а еще раньше помещичьими, а теперь фермерскими. Да еще злой этот лес, куда так страшно было ходить за шишкой и брусникой, а грибы брали лишь по самому краешку, по солнечной опушке, – из-за грибов уж точно не стоило терпеть страх. «Вот, кстати, грибную икру надо достать», – подумала Надежда, скатала дорожку и потянула за железное кольцо крышку подпола. «Клавка ее любит, икру, дам ей с собой баночку…»

После того как у Клавки умерла мать – сколько уж с тех пор прошло, года три? – Надежда старалась при каждом случае подсунуть ей вкусненького. Внезапное сиротство Клавка переживала как ребенок, и утешить ее тоже хотелось как ребенка. Тем более что своих заготовок она не делала – негде хранить: жила Клавка не в доме, а в благоустроенной квартире, что считалось признаком неудавшейся судьбы. В обеих малоэтажках, которые, перед тем как обанкротиться, выстроил для своих рабочих леспромхоз, вечно не было то воды, то отопления. Да и вообще: двери в подъезд черные, скрипучие, в самом подъезде, как в могиле, сыро, темно, промозгло…

Хозяйство Клавка вела бестолково и невнимательно. В кухню зайдешь – клеенка на столе липкая, по углам колышутся пыльные зайцы, цветок на подоконнике засох. Только блюдечко под молоко всегда чисто вымыто: Клавка ставила его в угол у батареи и молоко каждый день наливала свежее. Не для кота, кота никакого не было, – для домового. Клавка считала, что он хоть молока и не пьет, а все-таки им питается. То есть не им собственно – а проявленной через молоко человечьей заботой.

Личная жизнь у Клавки тоже была бестолковая. Сына подняла в одиночку, теперь ждала внуков и уже лет семь крутила роман с женатым мужчиной по фамилии Кадкин. Что ей! Молодая. Шестидесяти нет. Но хоть и молодая, а тетеха: ноги толстые, талию никакому Кадкину не обхватить. И вечно встрепанная, одетая не пойми во что, пальцы все в кольцах – как сорока, любит блескучее. Людмила в свои семьдесят выглядит куда лучше. Надежда однажды слышала, как слегка поддавший сосед крикнул из-за забора:

– Ты чего, Люд, не пришла вечером? Приходи! Я ведь еще в могуте!

Замуж Людмила выходила – стыд сказать, сколько. И работу меняла все время. Каждый новый муж пристраивал к новому месту, но, как расставались, ее неизменно с этого места выживали: слишком красивая! Кому захочется, чтоб рядом сияла такая красота? Красивая, красивая Людка. И одеваться умеет. Всегда вязала, шила… Раньше что было делать? Только шить, если хотелось выглядеть не как все.

Надежда шить не умела и одевалась в готовое. Имелся у нее один жакет «на выход», с привинченным к лацкану знаком отличника народного просвещения – так всю жизнь в нем и проходила: и в пир, и в мир. Сейчас приходилось носить этот жакет не застегивая: живот с возрастом стал требовать простора. Зато ноги как у молодой: сухие, легкие. Что до лица, тут однозначно не скажешь. Красивая или нет? Ну так… Внешность учительская. Вечно кто-нибудь незнакомый спрашивал: «Вы не учительница случайно?» По молодости обижалась: я что, не могу быть никем другим? Может, я актриса! А теперь была скорее довольна. Во всем должен быть порядок. Раз уж ты учительница, то не выгляди как продавщица…

Закрыв крышку подпола, Надежда дорожку обратно раскатывать не стала, а собрала еще и по комнате все половики, вынесла за ворота и как следует там выбила. На снегу остались пыльные круги. Откуда вот пыли столько? От печки, наверное. Все равно какой-то сор древесный от нее разлетается…

Следующим делом было вымыть полы, что заняло полтора часа: мыла тщательно, на два раза. Вот и все дела на сегодня. Осталось только опару поставить. Стряпать уж завтра, чтобы свежее.

Отмечать Восьмое марта она вообще-то не собиралась. Но позвонила дочь: «Мы приедем, мам. Что ты будешь одна?» Приедут они… Ехать сутки. Наталье придется отгулы брать, Танька школу пропустит, а ведь девятый класс. Деньги, опять же. Твердо сказала: «Нет. И не одна я, чего выдумываешь? Людмилу с Клавдией позову». Вот и пришлось звать, раз уж сказала.

Угощение продумала за неделю. Конечно, шаньги картофельные, салат мимоза. Из закусок – ну икру достала уже, капустки надо будет еще наскрести. Капуста в бидоне зимой смерзалась, Надежда скоблила ее заточенной ложкой. Это Николай придумал: ложку наточить, чтобы капусту легче доставать. И есть ее надо было, пока не совсем отошла. Если долго стоит в тепле, то размякает. А пока холодная, с мороза – хрустит! Надежда, когда ее квасила, добавляла ягоды клюквы, они взрывались во рту маленькими кислыми бомбочками. Теперь, в старости, вкус не тот, многое уже и пресным кажется, а такая капуста – ух, ядреная!

Мясных заготовок – сала там или тушенки – никаких не было, скотину они с Николаем не держали. Один только раз, в позапрошлом году, завела кур на мясо: Танюшка, внучка, все летние каникулы, а иногда и зимние тоже жила у них, а в магазинах – шаром покати, чем-то же надо кормить ребенка! Купила пять цыплят-бройлеров. Звала их «типы» – «цыпы» как-то так переделались: маленькими они были хорошенькие, с белыми пуховыми головами. Надежда никогда не сюсюкала с детьми, ни с Танькой, ни со своей Наташкой, а вот тут – поди ж ты.

К концу лета типы выросли. Длинноногие, голенастые, копошились в своей сарайке; а попав в огород, неслись в самый дальний угол, к малиннику. Стоило Надежде выйти и отчетливым учительским голосом позвать: «Ти-пы!» – тут же, хлопоча и спотыкаясь, куры бежали к ней. Иногда компанию им составлял пес Каштан, если его отпускали с цепи. Куриц он вроде как охранял, и они совсем его не боялись. Это была та еще картина: стоит Надежда-командирша, перед ней куры вытянулись во фрунт и пес – правофланговый…

– Внучку бы так любила, как своих кур! – ворчал Николай. – Куриная нянька!

– Для нее же и рóстим! – обижалась Надежда, и Николай эту обиду сразу понимал по неправильному словечку: от сильных эмоций Надежда как будто забывала полученное образование и сорок пять лет безупречной учительской речи, срывалась на деревенский говор своего детства. – И вообще, Танька не безрукая: поесть захочет – сама возьмет! А куры… Ты бы, дед, пошел лучше да червей накопал. Для них.

– Че-го?

– Ладно, ладно… Без вас обойдемся!

Надежда копала, а Танька, которая всегда вертелась рядом с бабушкой, бесстрашно хватала извивающихся червяков цвета сырой говядины.

Куриный обед стал со временем целым представлением. Надежда выходила, командовала:

– Ти-пы!

Куры вырастали возле ее ног как из-под земли.

У Николая в это время всегда находились дела во дворе. Однажды, наблюдая за прожорливыми типами, он заметил:

– Кормишь их будто на убой…

Надежда обернулась, замерла и какое-то время бессмысленно смотрела на мужа.

Когда Танька приехала в январе, типы все еще процветали. Зимовать их определили на кухню. Николай, хвативший по случаю приезда внучки «Белебеевской», ел суп. Свободной рукой придерживал на коленях курицу. Танька засмеялась, глядя на это: здоровенная типа сидит на заднице, дура дурой, ноги в разные стороны, между ними куцый хвост торчит. Время от времени дед вылавливал из супа лапшинки, пихал в раскрытый клюв.

– Они и лапшу едят? – засмотрелась Танька в круглые курьи глазки.

– Они у нас все едят! – В голосе Надежды звучала гордость.

– Да-а. – Николай осторожно спустил курицу на пол. – Жили-были дед и баба, и была у них – курочка ряба… В количестве пяти экземпляров…

Он уже не помнил, как ругал жену: дура, что ли, куриц в дом пускать!

– Рехнулась! – орал; а Надежда, вид которой в начале разговора был самый кроткий и даже заискивающий, хряпнула на стол огромный топор, притащив его из сеней.

– Вот! Иди! Руби! Только учти – я ни щипать! ни потрошить! ни жарить! а тем более – есть… – она всхлипнула, – не буду!

На слове «есть» Николай и сломался. Понял, что первый же кусок курятины застрянет у него в горле.

– Но как вы сами-то обедаете? Воняет же! – сморщилась Танька.

– Ничего, ничего… Ты возьми тарелочку да иди в комнату, там вон и фильм по телевизору начался. – Надежда слегка подтолкнула внучку. – Иди-иди… Колбаски, может, еще отрезать?

* * *

Пришла весна. Николай стал копать в огороде грядки. Копая, выбирал из земли червяков и складывал в литровую стеклянную банку, ярко блестевшую на солнце. Куры, гладкие, на загляденье отъевшиеся, лопотали, приноравливаясь к свободе и сырому весеннему воздуху. На ночь Надежда по-прежнему забирала их домой, ей казалось, что по ночам все еще подмораживает. Но наконец решилась оставить в сарае.

Спала в эту ночь плохо, мерещилось, что во дворе кто-то ходит. Утром только встала – и сразу на улицу, накинув халат поверх ночной рубашки. Николай вышел с ней.

И хорошо, что вышел. Вскрикнув, Надежда вцепилась в его руку: прямо перед крыльцом, испачканные в земле, лежали пять отрубленных куриных голов. Рядом сидел Каштан – правофланговый.

* * *

Опара за ночь поднялась и теперь ползла из кастрюли наружу, подняв алюминиевую крышку. Кухню наполнял сдобный, чуть кисловатый запах.

Надежда сыпанула горсть муки прямо на стол, застеленный клеенкой, растерла и принялась раскатывать круглые, размером с блюдце, лепешки. Думала при этом о Клавке. Та, вечно сидящая без денег, не хотела и слышать о продаже оставшегося после матери дома. Упустила уже двух выгодных покупателей. Так жила бы сама, тетеха! Дом хороший, крепкий. Свою бы квартиру продала и жила. Тоже нет. Чего вот ей? С ума сходит…

* * *

Клавка пришла в материн дом, когда с похорон прошло уже три месяца. Ей показалось, что бревна сильно потемнели за это время и окна стали тусклыми – дом глядел понуро, за версту от него веяло покинутостью, безлюдьем. Но внутри все оказалось как раньше, даже пыль не легла. Клавка ощутила благодарность и, затруднившись эту благодарность адресовать кому-то конкретному, бессознательно остановила взгляд на иконе, которая висела в дальнем правом углу. Сколько она помнила, эта икона всегда висела в одном и том же месте. На ней был изображен старичок, лысый, крутолобый, чем-то похожий на Надькиного Николая, только Надькин-то все больше с бутылкой, а этот, наоборот, книжку держит. В детстве Клавка звала старичка боженькой.

Стала навещать дом каждую неделю. Вдруг захотелось навести в нем порядок. Дом был старый, не как у Людки – у той дом молодой: пол голый, ни половиками, ни дорожками не оброс; печь красуется кафелем; легкая светлого дерева мебель. А тут – буфет еще бабушкин, комод тоже древний, все ящики набиты разноцветным тряпьем: обрезками, оставшимися после шитья.

Мать, как и многие, шила. В основном простое: ночнушки, халаты. И материал брала простой: белый в горох сатин, красный ситец с мелкими синенькими цветочками. В этом ситчике Клавка на улице бегала с пацанами…

Вообще-то она была не из тех, кто вспоминает прошлое. Прожитая жизнь стала как бы уже совсем чужой, да и не факт, что взаправдашней: так, кто-то сочинил историю, рассказал, а потом забыл. Но вещи в материном доме возвращали этой невзаправдашней жизни фактуру, звук, цвет – объем. Вот с таинственным скрипом открывается деревянная шкатулка, обклеенная ракушками. В ней пуговицы: и простые, белого пластика, и старинные, тяжелые, с искрой в глубине темного стекла. Хотелось забрать шкатулку себе: можно, мам? Некому ответить.

Она прибрала в доме, в ограде, даже наняла мужиков почистить колодец. Увлеклась огородом, стала понемногу сажать. Не огурцы, конечно, не помидоры – за ними уход нужен, а что попроще, что сразу съестся: зеленый лук, укроп, петрушку, редис… Потом решилась на грядку зимнего чеснока. Сначала вообще не верила, что так можно – сажать под зиму, а Надежда ей: посади да посади, потом спасибо скажешь, чеснок, он вообще от всего помогает. Правду сказать, вырос на загляденье. Головки крепкие – одна к одной! Клавка и есть-то их старалась поменьше, так они ей нравились. Сама ведь вырастила. Сама! Надо Надежде к празднику занести хоть одну штучку, у нее-то, небось, весь чеснок уже кончился…

В ночь на Восьмое марта Клавка проснулась оттого, что кто-то сидел у нее на груди. Она, конечно, сразу поняла – кто. Ишь, отяжелел как, на молоке-то… Заставила себя спросить – губы почти не шевелились:

– К добру или к худу?

– К ху-у-уду! – дохнуло погребной затхлостью ей в лицо.

* * *

Прибрав кухню после готовки, Надежда вытирала таз, в котором мыла посуду. Влажный фартук прилип к ее большому животу. Шаньги – перед тем как отправить в печь, Надежда смазала каждую сметаной поверх картошки – отдыхали на кухонном столе под белым льняным полотенцем. Кот Сережа сидел рядом на табурете, делал вид, что ему все равно, и только тень, которую он отбрасывал на стену, слегка поводила ушами.

Дом дышал, окна запотели. Не видно, что там, снаружи: сплошная белынь. Надежда стянула фартук. Прошлась по дому, включила лампочки над рассадой – специальные, свет как разбавленная марганцовка, – Николай приделал. Руки золотые, еще если б не пил… Ей захотелось лечь. Слушать, как трещат угли, глядеть на рыжие отблески в овальном отверстии печной дверцы. Вспоминать. И не надо этого глупого Восьмого марта совсем.

* * *

Отрубленные куриные головы Николай закопал под рябиной. Каштана отлупил – Надежде было жалко собаку, но понимала: что ж голоса-то не подал, охранник, когда наших кур рубили? Каштан после этого сбежал. Не только кур, еще и пса лишились… А Николай запил. В огороде ей пришлось одной все сажать, и картошку одной окучивать оба раза – месяц ведь пил, целый месяц! Конечно, тут любой сляжет. До нужника еле доходил. Исхудал. До сих пор она так и видела его лицо на подушке: глаза ввалились, лоб упрямый, крутой… Ведь ни в какую не дал врача вызвать! «Отлежусь. Врач придет – скандал устрою». Стыда, наверное, не хотел перед чужим человеком.

А в августе ничего, лучше стало, начал ходить нормально, чем-то и по дому заниматься, картошку понемногу подкапывать: варили и ели, с солью, с укропом, с подсолнечным маслом. Потом сентябрь подошел…

Сентябрь был сухой, ясный. Рябина покрылась ягодами густо как никогда. Стояла яркая в синем небе, и на одной из веток пировал дрозд: в глазах его горели солнечные точки, из клюва сыпалась оранжевая мякоть. Надежда позавидовала птице.

– Коль, может, пособираем?

– Чего ее собирать? Горькая.

– В газете пишут, от давления помогает. Давай! Наморозим. Табуретки неси.

Достала две литровые банки с привязанными к ним поясками. Они с Людмилой с самого детства так ягоды собирали, мать научила: обвязать горлышко банки старым пояском от халата – и на шею. Удобно, обе руки свободны.

Только взобрались на табуретки – откуда ни возьмись налетели еще дрозды. И как давай рябину хватать! Надежда начала рвать быстрее. Николай тоже приналег. Рвали, уже не очищая от веточек, бросали в банки чуть ли не целые кисти – а дрозды наверху шуршали и перепархивали. На головы Надежде и Николаю сыпалась труха.

– Набрала? Давай сюда банку, опростаю!

Николай вошел в азарт, соревнуясь с дроздами. Высыпал рябину из банок в синее пластмассовое «ягодное» ведро, опять кинулся собирать.

– Осторожней, Коль! Все ветки переломаешь!

Не прошло и часа, как все было кончено.

Дрозды улетели. Ощипанная рябина казалась растерянной.

И у Николая в глазах тоже появилось что-то незнакомое: смущение, неуверенность. Попросил:

– Попить принеси…

Когда вернулась с кружкой, он был там, под рябиной, лежал навзничь, и ягоды из опрокинутого ведра образовали вокруг его головы красный нимб.

Гроб поставили посреди комнаты на те же самые табуретки. Это был красивый гроб, дорогой: за него заплатила Людмила, испуганно отмахнувшись в ответ на Надеждин вопрос о деньгах. Печь не топили, поэтому Наталья с Татьяной легли спать в теплой одежде: ночами уже было холодно. Сват, Равиль, заставил Надежду выпить водки и тоже отправил в постель: завтра похороны, тяжелый день, спи. Она пошла, чтоб не обижать свата, а он всю ночь просидел возле Коли, что-то пел по-башкирски тонким голосом, пил и плакал. А она лежала на кровати, без слез, смотрела в потолок и думала: что же ты меня бросил?..

Зима пришла ранняя. Пришла, откуда всегда приходила – из лесу, укрыла бесконечные поля толстым снегом. Глаз уставал от снежной белизны. Было жалко, что оборвали рябину: раньше-то хоть яркие гроздья напоминали об осени, о лете… Теперь не было ничего. И в доме все стало рушиться, ломаться. Ветром задрало на крыше лист железа, оборвало водосточную трубу. И свист. Она не слышала или и раньше так свистело в окнах? Лес подступил ближе, иногда даже слышался оттуда вой. Надежде он казался знакомым.

Под Новый год почему-то не позвонил никто. Ни дочь, ни Танька. Ни один бывший ученик. Дата, что ли, с ума свела всех? Не каждый все-таки раз наступает новое тысячелетье. Слово еще такое придумали для него, скользкое как обмылок: миллениум. А раньше-то с самого утра звонили, поздравляли! Коля все ворчал: звонят как министру, на стол собрать не дадут, давай я сам, что ли, – только скажи, что делать. Ворчал, сердился с виду, а глаз-то блестел: гордился, значит, что у него такая жена – всем нужна, все ее помнят… А вот и не нужна никому.

Одна в пустом доме, посреди подступающей к ней разрухи, Надежда сидела за кухонным столом, брала с блюдца ледяные, из морозилки, рябининки и медленно, по одной, жевала. Холодно. Горько.

А потом Людмила пришла. Румяная с мороза, в белом оренбургском платке: Снегурочка! Разделась быстро, чайник, как у себя дома, поставила, затормошила:

– Ну чего ты сидишь-то, Надь? Полы вон у тебя грязные… Завтра ведь Новый год! Хоть не праздновать, а отметить надо.

– Завтра? – Надежда скосила на нее красный слезящийся глаз.

– Да, завтра уже тридцать первое. Где у тебя календарь?

Надежда подвинула Людмиле блюдце с ягодами:

– Будешь? От давления помогает.

* * *

«К ху-у-уду!..»

Клавка весь день ходила сама не своя. Из рук все валилось. Мама в таких случаях ворчала: «Говном бы тебе намазать руки-то…» Мама! Точно… Клавка поняла ясно, что это «к ху-у-уду!» – про материн дом. Уже наступил вечер и пора было к Надежде, но если прямо сейчас не пойти к матери и не посмотреть, что там, – это ведь никакого покоя не будет и весь праздник пойдет насмарку.

А идти далеко… Вспомнилось, что недавно какого-то мужика – тоже по темноте куда-то потащился – ударили по башке, обчистили карманы.

– Ладно, не убьют, – бормотала Клавка, одеваясь. – Взять с меня нечего… – Она поколебалась, подошла к зеркалу, вынула из ушей золотые сережки, кольца с пальцев сняла. Нечего взять!

Без украшений стало неловко – будто голая. Да и праздник ведь. Людка небось вся расфуфыренная придет… Ладно, мы тоже не лыком шиты.

Натянула черную юбку в обтяг и блузку металлик. Обулась в высокие сапоги на шпильках, сунула в карман пуховика чесночную головку для Надежды и вышла в холод и тьму, где свистел, нагибая кусты, ветер.

Шпильки, конечно, тут же до самой подошвы ушли в снег. Вот ведь дура. Модница-сковородница! Вернуться, обуть валенки? Клавка затопталась на месте. Нет, нельзя. Возвращаться – плохая примета.

Свистел ветер. Гудел лес. Снег скрипел под ногами. Чем ближе она подходила к дому матери, тем меньше попадалось прохожих. В конце концов прохожие исчезли совсем. Клавка, втянув замерзшие руки в рукава – варежки она забыла, – все прибавляла шаг, почти бежала. Издалека доносился чей-то вой. Вряд ли волки, волков сроду не слышно… Они тут такие, скрытные. То ли волки, то ли крысы, не понять. А кто воет тогда? Пес Надеждин, может, этот самый, который сбежал? Клавку передернуло. Эта псина страхолюдная хуже любого волка… Снег яростно скрипел под ногами. Чересчур громко скрипел.

* * *

Людмила, шагнув через порог, положила на табуретку многослойный газетный кокон. Внутри были тюльпаны. В этом году решила вырастить их дома к Восьмому марта – это называлось «выгонка», – и вот, получилось.

– Клавки-то нет еще? Странно.

Надежда, сняв фартук, вытирала об него руки.

– Да уж, обычно первая прибегает. Ты давай тут сама, я сейчас… – И она скрылась в другой комнате.

Людмила сняла с тюльпанов бумагу, достала из Надеждиного серванта вазу – и вот они на столе: алые тугие бутоны; а листья такой сочной зелени, что от них хочется откусить. Потом занялась сервировкой: что-то переставила, что-то совсем убрала, возле тарелок уместила принесенные из дому салфетки, красиво сложенные в виде лебедей.

– И зачем это? – вернувшаяся Надежда смотрела на лебедей без одобрения. – Полдня небось извела на бумажки…

Она переоделась: поверх обтянувшего живот платья был выходной жакет со значком отличника народного просвещения. Прошлась по комнате, привыкая: ведь с самых Колиных похорон не одевалась по-человечески. Подумала: не обуться ли в туфли? Да нет, какие туфли после целого дня на ногах… Осталась в тапочках.

– Садись давай, Надь.

Надежда неуверенно села, будто не в своем доме, а в чужом.

– Ведь первый раз, Люд, вот так собираемся, чтоб вообще без мужчин…

Людмила кивнула.

– Давай выпьем, может?

– А Клавка?

– Ничего, придет – наверстает.

Клавка прибавила шагу – скрип снега становился все громче, доносился сзади, догонял. Она попыталась на ходу оглянуться и, взмахнув руками, повалилась в сугроб – каблук подвернулся. Забарахталась, пытаясь подняться. Но толку-то? Не успеть! Вот уже надвигается кто-то – большой, темный… Кажется, что и не человек даже. Клавка не выдержала и зажмурилась.

Кот Сережа вспрыгнул на свободную табуретку.

– Никогда не понимала, что ты разводишься все время. – Надежда, выпив, потянулась за салатом. – Всякое бывает, конечно… У нас с Николаем вон тоже… Но родной же человек. Я не знаю… как своя же рука. Мы ведь с ним… – Вилка звякнула по тарелке. – Мы с ним, Люд… за всю жизнь – ни одного секрета…

Людмила отвела взгляд. Протянулась к коту почесать за ухом, но Сережа увернулся и соскочил на пол.

Клавка, все еще с зажмуренными глазами, почувствовала, что ее ухватили под мышки и тянут вверх.

– Ну что ж ты, девушка, на таких каблучонках бегаешь? – произнес одышливый мужской голос. – По нашим-то улицам – только в лаптях со стельками!

Клавка открыла глаза: перед ней стоял невысокий мужик в шапке-ушанке. От него пахло водкой и табаком.

– Поздно гуляешь! Ногу не подвернула?

– Это вы гуляете, – отрезала Клавка, злясь на этого мужика за свой испуг. – А я по делу.

– Ну раз по делу, давай провожу, что ли. С праздником тебя, кстати.

– Жену свою поздравляйте!

– Умерла жена. А то бы поздравил. – Мужик пошел рядом. – Мы с ней хорошо жили. После похорон я даже в больничку с расстройства прилег. Язва, сказали, прямой кишки. А? – мужик засмеялся. – Если бы с сердцем что – понятно. А то – кишка! Я ее кишкой любил, что ли?

За углом показалась крыша материного дома.

– Ну давай… – попрощался мужик. – Знай край – не падай!

И пошел своей дорогой, а Клавка, сделав несколько шагов, замерла.

В черных окнах бродил огонек фонарика.

* * *

Тюльпаны стали понемногу раскрываться в тепле, на подоконниках под марганцовочным светом ламп шевелились листья рассады, и Надежда чувствовала, что и у нее каждая жилочка расправляется, вытягивается и отдыхает. Налила еще по одной, улыбнулась Людке. Но та, не выпив, отодвинула от себя рюмку:

– Хорошо, что Клавы нет. Мне с тобой, Надя, надо поговорить.

Их с Николаем тайна мучила Людмилу все эти месяцы после его смерти. Тайна лежала в глубине души, как сдохшая в подполе мышь, и отравляла своим присутствием все вокруг. Избавиться от нее можно было только одним способом: наконец-то признаться.

* * *

Первой мыслью Клавки было броситься за тем мужиком с кишкой, позвать обратно. Но он, наверное, уже был далеко. Да и что они вдвоем сделают? Их тут, воров, может, целая банда! Она осторожно заглянула в ограду. Дверь в сени была открыта, а прямо на крыльце стоял аккуратно увязанный в материно покрывало тюк. Сверху, поблескивая окладом в свете луны, лежала икона. Не думая, Клавка бросилась к ней, схватила – в доме стукнула дверь, кто-то выругался, на крыльцо вырвался луч фонаря, желтый электрический круг упал на снег, зацепив носки Клавкиных сапожек.

В два прыжка оказалась у колодца. Кинулась на снег, скорчилась за низким срубом, прижалась щекой к шершавому бревну. Из дома что-то, матерясь, выносили. Да что ж за день-то такой! Все время приходится по сугробам отсиживаться…

Клавка старалась не дышать, прислушиваясь, как эти там переговариваются в ограде. И вдруг поднялась в сердце обида. Да что ж я! В родном доме прячусь! Как будто это я тут вор! И, не успев подумать, она вынеслась из-за колодца, ободрав щеку о бревно, и заорала что-то несусветное, и помчалась прямо к ним, козлам вонючим, – а сзади вдруг раздался бешеный лай, и мимо Клавки махнула страшная мохнатая тень.

* * *

Придя к Людмиле, Николай пройти в ее красивую комнату со светлыми полами отказался. Не раздевшись, сел на порог. Сидел, смотрел в угол – но слова выбирал точные: куриц надо тайно от Нади забить.

– Мне, Люд, тоже, знаешь… Но что делать-то? Сама посчитай.

Она посчитала. Куры живут до семи лет, при хорошем уходе могут прожить и двенадцать, а уж у Надьки, конечно, уход такой, что эти куры вообще вовек не умрут. Представила, как Надька с этой ее учительской добросовестностью будет кормить и холить бессмертных кур… Сожрут они ее время, всю душу выклюют!

– Я бы сам все сделал, – виновато сказал Николай, – но одному не справиться, надо же быстро.

Они договорились, что он зарубит кур, головы прикопает, а Людмила в эту же ночь унесет тушки.

– Продай их, Люд. И деньги себе оставь, нам не надо. Ну водочки, может, когда купишь мне…

В ту ночь она стояла с Каштаном, он прыгал вокруг, бил хвостом, хороший Каштан, верный пес, верный…

Николай, все сделав, передал ей мешок:

– Тяжелые… Донесешь?

Людмила кивнула.

Деньги за куриц отложила до Надеждиного юбилея, когда можно будет на законных основаниях сделать дорогой подарок. Все решала, что купить, чем порадовать сестру. Порадовала. В красивом гробу Николая схоронили, всем на загляденье.

* * *

Сережа поднял голову, насторожил уши, и в ту же секунду в сенях что-то стукнуло, зашебаршило – ввалилась Клавка. Вся в снегу – каталась она в нем, что ли? – на щеке ссадина, в руках что-то прямоугольное, вроде доски, замотанное в платок, из воротника торчит голая шея. А ведь у нее серег в ушах нет! – увидела Надежда и похолодела. Ограбили! Еще и похуже что, может!

Расстаться со своей доской, или чем там, Клавка ни в какую не пожелала. И сапоги, и пуховик пришлось стягивать с нее, как с ребенка, поправлять перекрученную задом наперед юбку, а уж блузку-то нацепила, тетеха, – сияет как самовар!

– Лебедь какой… к-красивый, – стукнула зубами Клавка, когда ее усадили за стол. – Ой! Погоди.

Побежала к вешалке, вытащила из кармана пуховика горсть снега. Протянула:

– Вот, тебе, Надя…

Надежда, решившись не спорить, подставила руки. Вместе с ледяной влажностью почувствовала что-то твердое. Чеснок!

– Да ты выпей, Клав, – Людмила наполнила рюмку.

Клавка хватила наливку одним махом. Икона, все еще завернутая в платок, лежала на столе у ее локтя.

Надежда подождала, пока Клавка наложит себе салат, и велела:

– Ну, рассказывай.

Клавка уплетала салат, глаза у нее блестели, а щека припухла.

– Рассказывай, – повторила Надежда. – Как ты чеснок хранишь?

– В муке, – с набитым ртом ответила Клавка. – Лучший способ. Банку трехлитровую возьму, головки туда наложу, мукой засыплю. Все свеженькое, как вчера выкопано! Сама видишь.

Она распеленала икону, подала Надежде:

– Вот. Это мамина. Я бы к себе взяла, но у меня ж домовой, обидится… да и Кадкин еще… В общем, у тебя ему лучше будет.

Из-под платка показались знакомые глаза, большой покатый лоб. Надежда так и замерла с протянутой рукой – икону перехватила Людмила:

– Святитель Николай…

Выражение святителя было строгим. Он смотрел прямо на Людмилу, как будто говорил: ты чего задумала, а? Хочешь, чтоб она тебя предательницей считала? И меня заодно? Мне-то ведь уже и не отслужить, не оправдаться. Правду сказать она решила! А как человеку жить потом с твоей правдой? Нет уж. Взяла груз – неси.

Людмила тихонько прислонила икону к вазе с тюльпанами. Клавка всхлипнула. По щекам побежали черные дорожки. «Накрасилась, что ли» – успела подумать Людмила, а в следующий миг уже и сама плакала. А потом в голос, не по-учительски, завыла Надежда.

Людмила плакала оттого, что вот пришла старость, что сколько ни выходила замуж, а осталась одна, и надо, может, подумать, не сойтись ли с соседом, который «в могуте», он, кажется, добрый человек, – и что рассказывать Надежде про кур, конечно, нельзя, она ведь пообещала это Николаю, а обещания надо держать, значит, так и придется всю жизнь носить эту мышь в сердце. Надежда, вытирая мокрые щеки салфеточным лебедем, плакала оттого, что, вот, благодаря Клавке за их столом появился-таки мужчина, небесный Коленька, и сколько еще лет она будет жить так, с небесным.

А Клавка ревела, конечно, от пережитого страха.

* * *

Надежда, переглянувшись с Людмилой, протянула руку к наливке.

– Слушай, а пес этот, который их спугнул, – Каштан, тебе показалось? Может, вернется еще? А что там в тюке лежало?

– Когда мне смотреть-то было?

– Пошли сейчас сходим! Они ведь, наверное, убежали, вдруг что осталось?

Клавка замотала головой. Как объяснишь? Ходили по материнскому дому оборванные серые люди. Роясь, и выбирая, и торопливо увязывая. Там, в родном, родительском, плевали на пол, огрызались по-волчьи, ногти грязные, желтые клыки… Клавку передернуло, и она закричала:

– Надька, дура, не ставь бутылку перед боженькой!

Все замерли. Потом Людмила засмеялась, а вслед за ней и Надежда: такие круглые испуганные глаза стали у Клавки! Впервые после смерти Николая они вдвоем хохотали, и Клавка, глядя на них, хохотала тоже, а кот Сережа впрыгнул Надежде на колени, и она не согнала его, прижала рукой к животу.

И так, все вместе, сидели они долго-долго. Они сидели и говорили о разном, и смеялись, и опять плакали, и так хорошо пришлись к чаю картофельные шаньги, а в небе всходили звезды, обещая завтра погожий день, на подоконнике у огуречной рассады разворачивались новые шершавые листья, в окно тихонько постукивала голыми ветками рябина, и месяц светил над домом, над далеким лесом, который замер у навечно определенной ему границы. Кот с человеческим именем Сережа сидел на коленях хозяйки, мурчал и терся щекой о значок отличника народного просвещения.

Из цикла «Правила атомщиков»

Портрет и книга

Суп, с разварившейся лапшой и волоконцами куриного мяса, с мягкими кружками моркови и крахмалистыми кубиками картофеля, с лавровым листом и горошинами перца, – суп кончился еще вчера. Кондратьевна придет только завтра, он же и велел ей не приходить чаще чем два раза в неделю. А самому плиту уж не включить, после того дела. Газовый вентиль Кондратьевна, уходя, перекрывала. Никогда не забывала про это, карга старая… И, как будто дед мог со своей коляски до этого вентиля дотянуться, еще и спички прятала.

Дед подавил вздох и, с трудом развернувшись в тесной кухне, вернулся в комнату. Подкатил к столу.

Полированная, когда-то гладкая, но теперь потрескавшаяся поверхность – в живописи такая называется «кракелюр», а в быту «этому столу место на помойке» – была завалена бесплатными газетами. Дед к ним не прикасался, но Кондратьевна все равно тащила и тащила эту макулатуру. «Смотри, кроссвордов сколько! Будет чем заняться. Вот, я тебе и карандашик наточила…» Он с отвращением поглядел на «карандашик» – обглодыш длиной с мизинец, много лет скитавшийся по школьным пеналам всех Кондратьевниных внучат. Заточен остро, да… Делать мне больше нечего, только кроссворды разгадывать. «Настенный ковер с вытканным узором, семь букв»… Тьфу.

Рядом с газетами, рядом с очками (стекла такие толстые, что напоминают лупы) лежала книга в серой картонной обложке. Главное, нашел-то ее случайно: из шкафа она выпала, с верхней полки. Он уж и забыл, что эта книга у него есть, а тут слетела, упала на пол – он подобрал. И просиживал теперь с ней часами. Можно сказать, больше ничего и не делал с тех пор, как Кондратьевна забрала его из гериатрического центра. Вот тоже слово: гериатрический центр. Нет чтобы прямо сказать: дом престарелых.

Дед поморщился и открыл книгу.

Здесь, на этих страницах, и духу не было Кондратьевны с ее кроссвордами. Другая жизнь. «И снег, и ветер, и звезд ночной полет…» Жизнь одного такого парня по имени Витька Суклета.

Дед усмехнулся. Витька ему нравился: борзый он был и не трусливый, мчал по жизни на всех парусах. Самого Курчатова знал – тоже очко в его пользу.

Первый раз Витька увидел Курчатова, когда тот выступал в МГУ. Увидел и глазам не поверил: отец советской атомной бомбы оказался стилягой! Брюки клеш, пиджак чуть ли не до колен, гладкий малиновый галстук прикрыт бородой, но все равно видно – шелковый! А про бороду говорили, что Курчатов ее отрастил во время войны, поклявшись не сбривать до Победы. «Вот когда прогоним фрица, будет время, будем бриться». Так ведь семь лет уже как прогнали, не сбрил-то почему? Привык, наверное…

Сам Витька, к сожалению, в войне не участвовал. Мать на семейных праздниках любит рассказывать, как он, пятилетний, ревел: «Ты не могла, что ли, меня раньше родить!» А вот Курчатов – тот для Победы много чего сделал. Немцы в Черном море накидали мин, так он придумал размагничивать корпуса кораблей; еще броней занимался – для танков, для самолетов. А потом, конечно, и бомбой.

Когда Витька писал диплом в Институте атомной энергии, Курчатову внешняя разведка доставила документы по этой теме: всех, кого можно было, усадили переводить. Четыреста рублей пообещали за секретность и срочность. Витька перевел свою часть, явился за деньгами – а из приемной навстречу генерал: осанистый, толстый – из-за щек ушей не видно! – но бурый, как свекла, и трясется весь. За ним еще один, в таком же плачевном виде. Секретарша Людочка зашептала:

– Уходи давай, уходи… Борода сегодня не в духе! Потом придешь.

Но потом Витька уже уехал. По распределению, в Северодвинск.

Добирался на поезде. Пил чай с сахаром; сдвинув белую занавеску, наблюдал, как щедрый пейзаж средней полосы сменяется скуповатым северным. Ложечка в стакане дребезжала, сосед с верхней полки все на нее поглядывал, но Витька – толстяк этот в растянутой майке сразу ему не понравился – нарочно ложку не доставал: пусть позлится. А потом забыл про него, стал думать о полярном сиянии. Вот бы увидеть! Не увидел, конечно: его мир на Севере был без неба. Атомный подводный флот Союза Советских Социалистических Республик – во куда его занесло.

Дед погладил книгу по обложке.

Потом, после чернобыльской аварии, атомщиков стали здорово прижимать насчет безопасности. А в те времена – лишь бы скорей. Топливные каналы опускали в реактор вручную, спали на ящиках с источниками. Спать приходилось по очереди: из-за них, гражданских, экипажи подлодок увеличились чуть ли не в два раза. А что делать? Кто-то должен был учить военных управляться с атомными реакторами.

Дед нахмурился, фыркнул. Он как-то по-глупому заимел сахарный диабет – жил-жил, и на тебе: очки-лупы, ногу отняли, коляска теперь эта… Весь пол вон в комнате колесами избит… Витьку же и радиация не брала. И всегда Витька ждал от жизни хорошего. А деду чего ждать? Кондратьевну? Он выпятил челюсть. Тарелка супа – вот и все его виды на будущее.

Вдобавок болтливая она, Кондратьевна, вечно несет и с Дона, и с моря. В прошлый раз сунула бумагу какую-то подписать: жалобу, мол, мы составляем в мэрию. На что, спросил, жалуетесь? А вот на деревья. Тебе, говорит, хорошо, ты на улице не бываешь. А там – жуть что творится! Поспели эти грушеяблоки, будь они прокляты, попадали на газон – аж травы из-под них не видно. И лежат, бродят на солнце. Запах от них. И мухи. А еще голуби их клюют. Нажрутся забродивших яблок и спят потом на газоне. Весь газон покрыт яблоками и пьяными голубями. Вчера один такой, вдрабадан, в окно влепился…

И пойдет, и пойдет чесать. Нет уж. Он, дед, лучше без супчика денек посидит, только бы бабу эту лишний раз не видеть. Хорошо было Витьке – здоровый да молодой!

Дед шмыгнул носом.

Главное – имя. У Витьки было имя. А он – дед, и все. Не личность, да и не человек почти, часть того, что называется старостью. Старичье. Не позволяйте! Не позволяйте имя у себя отбирать. Ведь как невинно начинается: «Беги, малыш, к бабе! Посмотри, кто это? Скажи: ба-ба!» А потом не только малыш, уже все так называют красивую женщину Ольгу Николаевну, и она перестает быть сначала красивой, потом женщиной, потом человеком. Ах ты, Оленька моя… Не получилось у меня за тобой уйти, ты уж прости. Вернули с полдороги, поймали… Дед сморщился, уперся подбородком в грудь, поднял руку к лицу, хотел снять очки – но вместо этого, поморгав, торопливо схватился опять за книгу.

Полгода Витька мотался по морям. А когда снова ступил на пирс Северодвинска, то рухнул на колени: ноги не держали на твердой земле. Долго привыкал, разминался и все не мог оторвать взгляд от бледного северного неба, которое и безо всяких сияний казалось ему красивее всего на свете.

Получить звание капитан-лейтенанта и принять командование боевой частью Витька отказался. Любил делать невозможное возможным, а делать возможное действительным ему было скучно. Опять же Борода что говорил? «Атом должен быть рабочим, а не солдатом!» Вперед, вперед на Урал, где строят первую в стране промышленную атомную электростанцию!

К поселку строителей он подъезжал на бортовой машине. Воздух дрожал над прогретой бетонкой, на зубах скрипела пыль, ревел движок – а вдоль дороги сплошь сосны. Настоящие, таежные. Он уже и не помнил, когда видел такие в последний раз.

Перед главным корпусом станции росли малиновые цветы с гладкими лепестками. Сам корпус белый-белый, над ним трубы в черную полоску, высоко на фасаде – бронзовый барельеф: знакомое лицо, характерная борода. Крупные буквы: «Я счастлив, что родился в России и посвятил свою жизнь атомной науке Страны Советов». Витька постоял, стянув кепку. Подумал: «И я».

Дед вздохнул. Курчатов повсюду сопровождал Витьку, прямо-таки реял над ним как ангел.

Вздохнул опять, стащил очки, обмяк в коляске – то ли задумался, то ли задремал.

* * *

Реактор назывался – АМБ-100. Атом Мирный Большой, проектная мощность – сто мегаватт. Каналы с топливом помещались в графитовой кладке, и те, кто эту кладку монтировал, так и ходили по поселку с чумазыми рожами: графитовую пыль попробуй отмой! Дразнили их трубочистами, но это, конечно, от зависти. Все знали, какую работу выполняет человек с таким лицом. А монтаж самого реактора – в белой спецодежде. С завязочками на спине, как у хирургов: кому надо, чтобы под нейтронным потоком валялась оторвавшаяся пуговица?

На вахтах потом все тоже только в белом работали. И Витька весь в белом был в тот день, когда своей рукой нажал кнопку пуска, включая первый блок атомной станции в энергосистему страны.

Вообще-то пуск назначен был на время дежурства предыдущей смены, утренней, – но те не успели. Локти кусали, не хотели уходить, да куда там! Дисциплина. Фотография потом была в журнале «Огонек»: сидит Витька за пультом управления, лицо аж каменное от переживания момента.

Двенадцать лет он по сменам проходил, а потом вызвали в Минэнерго: на Чукотке тоже атомную станцию пускают, так партия вам, товарищ Суклета, доверяет пост главного инженера. Вроде как честь оказывали, а на самом деле дураков не было ехать под Магадан.

Ох, Витька, Витька, каждой бочке затычка! Так и тянуло его в места, от которых нормальные люди старались держаться подальше. Все хотел попробовать. Дед же – ничего не хотел. Старость, он понимал теперь, это когда нет желаний. Как пропадут желания, так и знай, что времени у тебя немного. Одной ногой уже в могиле, считай. Он похлопал по культе и хихикнул.

Значит, Чукотка. «По хрустящему морозу поспешим на край земли!» Там ископаемые мамонты, там живые медведи: идешь, а вместо сторожа лежат сапоги… Север, в общем, он полюбил. Ел оленину, рыбу ловил; повидал наконец и небо в цветных занавесках. За десять лет на посту главного инженера пустил все четыре блока атомной станции. Его уже собирались поставить там директором, вот только местный фельдшер не смог вовремя определить начавшийся диабет.

Дед кряхтит. Ему хочется в туалет. А ведь это непросто. Эх, сколько же всего теперь непросто… Подумал о Кондратьевне. Проклятая баба. Если б не она – остался бы в доме престарелых. Но ведь как упрашивала, только что слезу не пустила – ей за уход вроде платят деньги какие-то. Деньги! Глупая баба.

Вернувшись, опять берет книгу. Надевает очки, перечитывает название: «Атомная энергия для военных целей». Трансжелдориздат, 1946 год. Когда тебе тринадцать лет и такая книжка в руки попадает – это ж надо думать! Это ж надо, чтоб совсем ни ума, ни фантазии: такую книжку увидеть и прочь отложить. На форзаце надпись, сделал ее на своем юбилее. Каким он был в пятьдесят? Бодрым, крепким. И крепко выпил, надо полагать, если написал с таким пафосом: «Эта книга определила жизненный путь Виктора Николаевича Суклеты».

Дед потянулся к столу. Ухватил Кондратьевнин карандаш. Дописал: «Путь пройден». Надо же, почерк совсем другой… И почерк тоже.

Он выключил свет, откатился к кровати, вывалился туда со своей коляски и завозился, устраиваясь. Простыня была старенькая, мягкая – того гляди разлезется: две такие Кондратьевна уже забрала на тряпки. Поднял руку, потрогал висящий на стене жесткий шершавый гобелен с портретом Курчатова – в тот самый юбилей подарили.

– Что, Борода? – пробормотал тихонько. – Помнишь, что должен-то мне остался? Зажа-ал деньги-то, зажа-ал…

На улице прошумела машина, свет фар мазнул по стене: Курчатов мелькнул на мгновение и пропал.

Дед вытянулся навзничь, задрал подбородок. Хихикнув, сложил руки на груди. Таким вот манером в ящик и упакуют – лети посылочкой на тот свет. А там, на том свете – если есть он, конечно, – он опять станет крепким, бодрым, на двух своих ногах. Совсем забыл уже, каково это, на двух-то ногах! Ничего, будет привыкать, разминаться. А там, глядишь, Борода выйдет из-за какого-нибудь облачка, в пиджаке этом своем стиляжьем до колен. Скажет:

– Что, атомщик? Прибыл на место службы? Ну здравствуй, Виктор Николаич!

И пожмет ему руку.

Остановка грачей по пути на юг

повесть

Этот фонтан он сам и проектировал. То есть его ребята. Быстро поняли, что нет для начальника цеха большей радости, чем упрощение технологических схем. Выводили из контуров лишние фланцы, обратные клапаны: как бы ни был хорош проект, в эксплуатации всегда есть что поправить. Энергоблок-то несерийный! И когда во втором контуре обнаружился ненужный насос – тут же убрали, приспособили для фонтана. Вымостили вокруг дорожку, чтобы пенсионеры могли гулять, – березовая рощица, оставленная строителями за Дворцом культуры, сразу превратилась в парк. Вот и Георгий Борисович теперь один из тех, кто дышит здесь воздухом, ступает по скользким ненадежным листьям вслед за осторожной палочкой. Ну, у него не палочка, конечно: трость – деревянная, резная, с удобной ручкой-набалдашником.

Еще бы это меняло дело.

Первый раз выходил рано утром. Темно, конечно, зато к пронзительной осенней свежести еще не примешалась бензиновая выхлопная вонь. Прохаживался. Временами останавливаясь под фонарем, доставал из кармана записную книжку, чтобы крупными каракулями прихватить пришедшую в голову мысль. Дома подолгу не мог разобрать, что там нацарапал. Но не брать же с собой еще и очки! С очками, тростью, книжкой, карандашом он точно не справится.

Писательская работа оказалась сложной. Слова, такие бодрые, когда их произносишь, на бумаге коченели, выпячивали отвратительнейшие суффиксы и вступали в предосудительные связи. Знакомый журналист, с которым Георгий Борисович поделился этой бедой, посоветовал писать так, будто беседуешь с человеком. Тогда, сказал, все получится. «Только выбери, – плечи расправил, подмигнув, – кого-нибудь прям крутого!»

Сначала Георгий Борисович подумал о Суворове. Я ведь ваши принципы, Александр Васильевич, в энергетике применял. Универсальные они оказались. «Укрепляй фланги двойным огнем!» Лучше не скажешь. Вот мы тогда навалились на систему аварийного расхолаживания реактора. Другой бы решил – да зачем это нам, турбинистам, пусть в реакторном цехе мучаются! Нет, друзья, это наш фланг. Он должен быть под усиленным контролем. И вообще: «Сам погибай, а товарища выручай!»

Георгий Борисович постарался поточнее припомнить Суворова, каким видел его на портретах: с широкой голубой лентой через плечо, в пудреном парике, сухонького и напряженного, готового куда-то помчаться. У нас ведь, Александр Васильич, реактор особенный: на быстрых нейтронах; а теплоносителем служит жидкий натрий… Так. Теперь надо объяснить про натрий, про его свойство самовозгораться на воздухе, а водой не потушишь: взорвется.

Тут он отвлекся, вдруг заметив в утренних сумерках множество черных птиц. Это были грачи. Они каждый октябрь на полдня населяли парк, но Георгий Борисович видел их впервые и поразился: надо же, какие черные и как много! Поежился от налетевшего ветра и заново – парик, лента, панталоны – вообразил екатерининского фельдмаршала, которому намеревался поведать об атомном реакторе с натриевым теплоносителем. Хм-гм… Надо, наверное, все-таки кого-то поближе.

Птицы расхаживали между березами, выклевывали что-то из земли. Одна, мощно взмахнув крыльями, взлетела, пронеслась совсем близко. Галлай! Галлай, конечно! И как я раньше про него не подумал? Тот, кто Гагарина учил летать, точно поймет.

Однако стоило представить себя перед Галлаем, как подошва скользнула, мысль сорвалась, еще миг – и он рухнет с высоты своего немаленького роста лицом в листья, носом, носом и лбом! Листья холодные, влажные, трость, конечно, отскочит – не достать… Сосед с первого этажа в прошлом месяце вот так сломал шейку бедра: врачи сказали – не встанет…

Ну ты, брат, точно писатель, одернул себя Георгий Борисович. Подумаешь, беда – поскользнулся, а уж напридумывал, навоображал!

Однако на следующий шаг оказалось трудно решиться.

Стоял. Сжимал гладкую рукоять трости, старался унять колючее трепыханье в груди – а эти, цвета обгоревших поленьев, бродили рядом, ворошили клювами листву и задумывались на камнях дорожки.

Понемногу сердце успокоилось. И грозный блеск славы Галлая заодно поутих, как если бы реальный Марк Лазаревич из мундира со звездой Героя над орденскими планками переоделся в халат и тапочки. Ощутив себя в состоянии с ним, таким, беседовать, Георгий Борисович шагнул наконец вперед.

Я, Марк Лазаревич, книгу пишу. Хм-гм… Ну как пишу. Попросили. Опыт, говорят, ваш необходим. В третьем тысячелетии живем: стыдно до сих пор бояться атомной энергии. Даже эти ребята, чайфы, всегда их любил, а такую песню написали: «Я не хочу, чтоб эта гадость была рядом со мной!» Гадость! Это про нашу станцию! Вот книжка-то и нужна, чтоб понимали, кто мы такие и как работаем. Конечно, какой из меня писатель… Я турбинист, маслопуп. Мое дело – обнаруживать и устранять дефекты.

Георгий Борисович замер. Ага! Вот как мы ее! Стукнул тростью – черные птичьи головы повернулись на звук – вот как мы эту книжку-то и прищучим! Он зашагал уверенней. Устранять дефекты – это ведь тоже принцип универсальный. Сначала изложу все, как умею, все истории расскажу, а потом буду рихтовать потихоньку. А историй у меня много.

Тут его шаг снова стал медленным, тяжким. Много историй… Могло бы, честно говоря, и поменьше быть.

Домой успел вернуться до начала дождя и первым долгом включил чайник. Татьяна подарила: «Твое, пап, чудовище со свистком давно пора выбросить». Баловство это, конечно, электрический чайник, но ведь за минуту закипает. За минуту!

Залил кипятком заварку; с удовольствием принюхался к пару, прежде чем закрыть крышечку. Погрел ладони о жаркие фарфоровые бока.

Открыл холодильник. Как в старые добрые времена, тот был набит битком, хотя угощать теперь некого. А ведь до последнего, даже когда Лиду уже в больницу увезли, собирал своих ребят по праздникам и от души кормил. Так кормил – до девятой отрыжки! Помню, Танюша, ты надо мной смеялась: «У тебя, пап, не котлеты, а котлетищи!» Чего там, котлетищи? По ладони лепил. Георгий Борисович посмотрел на свою еще крепкую крупную ладонь. Хм-гм… Ну надо ж, чтоб было чего откусить-то!..

Понимаешь, мне это важным казалось. Помнишь, рассказывал тебе… Рассказывал или нет?

Ничего не достав, закрыл холодильник. Отошел к окну – проворный дождь уже исчеркал его, – тяжело оперся на голубой, с растрескавшейся краской, подоконник. Потом потянулся к форточке, впустил в дом влажный шелест и шум.

Нет, не рассказывал. Ничего я тебе не рассказывал, дочка… Лет десять мне было – возвращался из школы, брал литровую банку и уходил в поле. Картошку искал. А ее ведь убирали всю, подчистую. То, что находилось, не картошка уже – так, горох. Но все-таки нас, таких охотников, всегда по этому полю несколько человек бродило. Бродим, еле ноги волочим, на каждом ботинке здоровенный ком грязи налип. Что уж я там приносил в своей банке?! Но приносил чего-то. Как сейчас помню: прихожу, отмываю в кастрюльке мелочь эту, а мама варит потом.

Шуму дождя за окном вторил жестяной стук капель по карнизу. Вдруг подумалось: как там эти, черные, в парке? Промокнут ведь.

Опять пошел к холодильнику, достал вишневое варенье. Бессознательно экономя оставшийся от жены запас, Георгий Борисович ухитрился растянуть его на целых три года, но эта банка была последняя. Каждый день он зачерпывал оттуда чуть меньше, а варенье все-таки неотвратимо кончалось.

С кружкой чая – на дне две сморщенные ягодки – прошел в кабинет, сел за стол. Подумав, поднялся и придвинул еще один стул – для Галлая. Надел очки, развязал тесемочки папки, пухлой от вложенных бумаг: тут и грамоты, и поздравительные открытки; фотографии, которые он не поместил в альбом из-за надписей на оборотах; кулинарные рецепты; пожелтевшие газетные вырезки. Сразу, конечно, сунулась в руку та, за май тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Отложил ее торопливо: нет, нет, это не надо, а ты вот лучше, Марк Лазаревич, погляди – про моего Колю Баскакова статья. Тоже восемьдесят шестого, тридцать пять лет берег. И не зря: директор он теперь, Коля-то. Директор! За месяц до того, как мне медосмотр завалить, утвердили. Валентину его в тот день встретил – прямо сияет вся. А ведь ни в какую не хотела переезжать! Скучно ей, видишь, в нашем поселке казалось. Мелькнет раз-другой на празднике, простучит каблучками – и фьють. Обратно уезжает в Свердловск. Отмечали мы, помню, Новый год в кафе «Улыбка». Смотрел я на нее, смотрел… Брови такие, знаешь, тонкие, платье в цветах. Согласись, Марк Лазарич, лучше наших женщин на свете нет! Ездил я во Францию, так только двух красивых встретил там: одна из Москвы, другая из Ленинграда. «Феникс» мы тогда изучали, во Франции-то. Нет, ты скажи, есть у людей соображение: реактор фениксом назвать? Хм-гм… Да, про Валентину. Смотрю, значит, на нее: сидит скучает. Не против, говорю, Коля, я твою жену на танец приглашу? Она мне ручку свою легкую этак на плечо положила. А я: «Вы почему препятствуете развитию атомной энергетики?» Опешила. Ну это я так, слегка усугубил, конечно. «Инженер, – говорю, – не может работать спокойно, если его мысли о семье, которая далеко». Квартиру двухкомнатную дали им в тот же месяц, проблему с детским садом я тоже решил. Танюшка моя обижалась: мол, собственную внучку отказался в садик устраивать, а чужим людям – пожалуйста… Так ведь у меня работать было некому! Ты представь, Марк, оператора, который турбиной управляет. Я ведь до дела не допускал, пока не увижу, что человек оборудование знает не хуже меня. А у нас этого оборудования знаешь сколько? Коля как-то показал, как он к моему экзамену готовился: рулон от самописца метров на сорок исписан!

Он меня на пенсию и провожал. Хорошо проводил, с банкетом. Пропуск на территорию выдал – бессрочный. Ну, я им не пользуюсь, конечно…

Георгий Борисович опустил голову. Ему до зарезу хотелось знать, что сейчас происходит на станции. Третий блок ведь строим, еще один быстрый реактор, весь мир за этим следит! Но вот заявится он, допустим, на оперативку. Костюм напялит, который уже год без дела висит в шкафу. Войдет в конференц-зал, втиснется в кресло… Гостевое, не за столом, а у стены… Нет. Пропуск, конечно, больше не пригодится.

Он допил чай, вытряхнул в рот набухшие в горячем и уже не сладкие ягоды и раскрыл свой гроссбух.

На чем я остановился? Натрий. Жидкий натрий, да… Говорят: вода дырочку найдет, так и натрий тоже – найдет обязательно. Тонн двадцать сожгли на испытательном стенде, пока нашли способ его тушить.

Георгий Борисович усмехнулся, вспомнив, как при первой протечке натрия пожарные, прибывшие по тревоге, бестолково тыркались, его ребятам только мешая: «Ну а воду-то, воду когда подавать?» Он им показал потом воду. Специально отвел на полигон, дал полюбоваться взрывами, раз уж у бедолаг в школе по химии двойка была.

Знаешь, Марк… Никто ведь на самом деле мне эту книгу не заказывал. Просто так пишу. Сам.

Он тяжело поднялся и, шаркая тапочками, сходил вымыть кружку. Потом подошел к стоявшему на полированной тумбочке телефону. Поднял трубку, подержал, послушал гудки. Опустил: занята ведь ты, наверное, дочка… Какой-нибудь симпозиум или у филинов брачный период.

Георгий Борисович до сих пор корил себя, что не поехал тогда провожать Татьяну в аэропорт: энергоблок выводили из ремонта. Не поехал, не обнял на прощанье, только мысли в голове крутились, мысли-шахидки, каждая со своим смертоносным зарядом. Первая: что ж ты внучку-то от меня увозишь, разве ж я смогу на Кунашире ее навестить?! И вторая: а чего ты ждал, старый хрыч? Каково семя, таково и племя.

Закололо сердце. С таблеткой под языком прилег на диван. Лежал, ждал, пока отпустит, а потом задремал незаметно.

Приснилось то самое поле. Шел по нему, едва волоча ноги, шел почему-то в тяжелом зимнем пальто и хороших ботинках. Земля раскисла, ноги вязли – с трудом вытягивал их и шел. Рядки позади простирались до самого горизонта. Выходило, что это он уже отшагал столько: и когда успел? Совсем близко был край поля с налысо облетевшим кустарником. По сухой вылинявшей траве бродили черные птицы. Пахло костром: где-то, видимо, жгли картофельную ботву. Георгий Борисович нес литровую банку. За каждой картошинкой приходилось нагибаться, выковыривать из земли, отчищать от липкой грязи, а воздух наполнял переливчатый звон.

Открыв глаза, он еще чувствовал в руке скользкую округлость литровки. С трудом сел, медленно сознавая, что звонит телефон. Нашарил у дивана тапочки и побрел к аппарату, который не умолкал – видимо, звонивший был терпелив и к тому же уверен, что Георгий Борисович в этот час может быть только дома.

– Пап, я тебе зачем мобильник покупала? Чтоб ты его отключал все время?

– Хм-гм… это батарейка села, наверное.

Разговаривая с дочерью, Георгий Борисович топтался у тумбочки и твердил про обузу, балласт, тяжкий груз; упомянул даже неизвестно откуда взявшийся оберемок. Что он значит, «оберемок» этот? Сроду я таких слов не произносил… Положив трубку, прошелся по квартире, безо всякой надобности открывая дверцы шкафов. Затем отправился в кухню, постоял у окна, заложив за спину крупные свои руки, скрывая сам от себя факт, что они дрожат. Потом вернулся в кабинет, к столу.

Работать надо. Посмотри, Марк, во что я превратился. Рассиропился как последний салабон… Она говорит: варенья твоего любимого наварю. Книгу, говорит, ты и у нас можешь писать, а я хоть за Лелишну буду спокойна: девка одними чипсами с кока-колой питается, котлеток бы ей твоих, котлеточек… Лельке-то тринадцать теперь. Пять лет ее не видел – а, нет, на похороны они приезжали… три, значит, года…

Работать не получалось. Подошел к книжному шкафу, потрогал тесный ряд корешков. А вот их я куда, к примеру? Льва Толстого двадцать два тома, ЖЗЛ вся практически. Кое-что, наверное, можно городской библиотеке отдать… Или школе, где Танюшка училась.

Он внезапно ощутил прилив энергии. Нажарю-ка я, точно, к обеду котлет! Где-то у меня были наморожены.

Повязался фартуком, который подарили его ребята на семидесятипятилетие – со значением подарочек, с вышивкой. Любят всякое выкамаривать. Молодые они, вот в чем дело… Молодость – это когда не нужно выбирать: на все время есть, на все сил хватает.

Он уже выложил котлеты на сковородку (влезли только две), когда телефон зазвонил снова.

– Да, Танюша? Что?

– Добрый день. Это Баскаков.

Георгий Борисович выпрямился и торопливо, комкая, стянул с себя фартук.

– Слушаю, Николай Васильевич.

Эх, поймал бы меня тогда кто, на картофельном-то поле, грязного, оборванного, в желудке свистит, сопли бахромой… Поймал бы, взял за пуговицу, сказал: ты, пацан, не на какую-нибудь валенко-валяльную фабрику пойдешь – будешь эксплуатировать лучший в мире реактор на быстрых нейтронах!

Георгий Борисович желал страстно, чтоб и сейчас его кто-нибудь взял за пуговицу и рассказал, что нового появится в энергетике через двадцать лет. Термоядерный синтез? Что-то еще, совсем непредставимое, как для Суворова расщепление атомного ядра?

Оставив котлеты шипеть и трещать на сковородке, достал из папки ту проклятую газетную вырезку, расправил на столе. Бумага на сгибах потерлась, но фамилии, которые лишились по этой причине букв, он мог назвать и так.

Девчонки из химцеха тогда сразу поехали в Москву. Всех, кто лечился в шестой клинической больнице, срочно выписали, а новые пациенты поначалу ничем не отличались от прежних: так же лежали под капельницами, так же шутили со своими сиделками. К одному, двадцатипятилетнему парню, приходила беременная жена. Да, поначалу не отличались… Только лица становились все темнее, через кожу на руках сочилась кровь. Потом начали уходить. «От сердечной недостаточности», – сообщалось официально.

Георгий Борисович потер грудь. Восемнадцать человек умерло на руках у наших девчонок. Их, пациентов шестой клинической, хоронили, как хоронят ядерные отходы: под слоем бетона.

Нельзя было допустить, чтоб дело тоже погибло! А оно едва не погибло. Чернобыль подорвал доверие к отрасли. Строительство замораживалось, проекты закрывались – и какие проекты: завод МОКС-топлива! плавучая АЭС! Главное же – институты сокращали подготовку людей. Столько лет потом на станцию не принимали новых сотрудников, а прежние старели, уходили на пенсию… Вот так и вышло, что нет сейчас у них никого, кто знал бы на опыте, что такое пуск энергоблока – куда смотреть, что контролировать при монтаже оборудования. Вот и звонит Николай мой Васильевич: «Рабочий день не больше четырех часов, ежедневный врачебный осмотр…» Интересно, он только мне позвонил лично или всем остальным тоже? Наверное, всем. Да и кому там звонить-то? Косаргин, говорят, пьет. Суклета без ноги на своих северах остался, Макарихин умер месяц назад… А к Татьяне я поеду. Обязательно поеду, годика через три, когда блок пустим. Хм-гм… Ну, все равно. Она поймет. Знаю, что поймет: каково семя – таково и племя.

Пойти померить костюм. Сидит ли? Должен сидеть.

Сад

Вера драила сковороду. Опять у Галки картошка пригорела. Да уж приготовила бы как-то по-другому, что ли, Дунька с мыльного завода! В мундире или пюре.

Тоня, составив на поднос тарелки и кружки, взяла его, чтоб унести в комнату.

– Дверь придержи, Вер… – И вдруг остановилась, быстро поставила поднос обратно. Тарелки брякнули. – Ой! Тебя же Спасский ждет! Все, оставь тут, я сама домою! Все-все, собирайся! Да брось ты эту сковородку уже… Платье в шифоньере висит – беги, беги, автобус пропустишь!

Накануне, узнав, что у Веры нет ни одного платья, Тоня заставила ее примерить свое и два Галкиных: «Ну? Картинка! К Спасскому в синем пойдешь».

– Я вообще не понимаю, почему я должна к нему идти! – Вера отвела со лба челку мокрой рукой. – Я же не на станцию работать устраиваюсь.

– Он всегда лично принимает, если должность важная.

«Важная должность»… Вера почувствовала, что польщена. И тут же рассердилась на себя за это чувство.

Про Спасского ей тут все уши прожужжали. «Да он… да ты знаешь! Он по дороге на работу всегда магазины объезжает: проводит носовым платком по прилавку – у него такой платок белый есть, – и не дай бог пыль!», «Одному инженеру жилье не давали долго, так он с утра зашел к Спасскому, пожаловался – и что ты думаешь? Вечером вернулся уже в свою квартиру! Пока был на работе, ему и вещи перевезли, и жену с детьми!», «Да козел этот ваш Спасский, козел! Барин проклятый. Муж со станции уволился: сколько можно, возвращается то в восемь, то в девять, нормальные люди в шесть часов дома уже! Так теперь никуда не берут – ни в монтажное управление, ни в Уралэнергоремонт. Этот гад всем позвонил! У него кругом связи. Даже в министерстве».

Отбившись от Тоньки с ее платьем, Вера завела ижик (Сашка говорил «ижак», но это ей не нравилось), рванула с места и понеслась туда, где в трех километрах от поселка маячили полосатые трубы атомной станции.

У проходной рос большой куст сирени, весь в коричневых метелках созревших плодов. Рядом с ним стояли и разговаривали двое: парень в военной форме и мужчина в пиджаке, с папкой в руках – вылитый бухгалтер. Оба, конечно, уставились на примчавшуюся Веру во все глаза, но, когда она заглушила мотор, сразу отвернулись. Не слезая с мотоцикла, она сняла шлем, тряхнула головой, чтоб расправились слежавшиеся волосы. В это время «бухгалтер» спрашивал военного:

– Это правда, что у вас все мужики в свинцовых трусах ходят?

Тот вытаращился:

– А ты что – без них, что ли? – И Вере подмигнул.

У «бухгалтера» на лице отобразился такой ужас, что она едва не расхохоталась.

Все еще сдерживая смех, прошла через проходную. С белого фасада главного корпуса смотрел бронзовый барельеф. Волевой взгляд, знаменитая борода. «Я счастлив, что родился в России и посвятил свою жизнь атомной науке Страны Советов». Вера постояла, задрав голову, и пошла искать здание дирекции.

У нее все уже было придумано. Возле РУСа[5] высадить кусты снежноягодника, а напротив Дворца культуры устроить клумбу – такую… разносортную. Одни цветы чтоб распускались в марте – к примеру, весенник; а весенник отцветет – другие начнут. И так до самого снега. Пойдет ноябрьская демонстрация, а на клумбе – цветы! Есть такие астры, что им и снег нипочем. И сирень возле проходной надо заменить. Это же атомная станция, а не бабкин палисадник! Если возьмут на работу, она им сюда голубые ели привезет. В кремлевском питомнике можно достать. Спасскому должно понравиться, если он правда такой, как про него говорят…

Круглые часы в приемной показывали, что она приехала на полчаса раньше.

– Присядьте, – секретарша с высокой прической кивнула на диван возле массивной дубовой двери в кабинет директора.

Худой черноглазый парень с готовностью подвинулся, давая Вере место.

Зашел высокий мужчина в костюме и галстуке, похожий на Джона Кеннеди. Протянул секретарше исписанный лист:

– Людочка, вот это перепечатай, пожалуйста, – насчет ремонта в турбинном цехе докладная. Две копии нужно. Одну сразу отдай Владимиру Петровичу.

Он повернулся уходить, но подскочил черноглазый:

– Юрий Иваныч, выручай. Опять я проклятую удавку дома забыл! А Спасский, ты же знаешь…

Кеннеди вздохнул.

– Эх, Николай… – И потянул с шеи галстук.

Дубовая дверь открылась – выкатился толстый дядька с очень потным лицом. Черноглазый Николай, торопливо сунув голову в галстучную петлю и уже на ходу ее затягивая, рванул в кабинет.

Тут Вера впервые подумала, что сама-то она в комбинезоне и тяжелых мотоциклетных бутсах. Еще и запылившихся по дороге. Может, Тоня была права насчет платья? Она тряхнула головой. Стану я бояться какого-то там пижона!

* * *

Почти половину директорского кабинета занимал стол. На нем, кроме телефонного аппарата – в черном карболитовом корпусе горит солнце, – не было ничего. Поэтому взгляд притягивали руки сидевшего за столом человека. Очень чистые, загорелые, с гладкими блестящими ногтями. На белоснежных манжетах золотые запонки. Одна рука поднялась и указала на кресло напротив: садись. И столько власти, столько спокойной уверенности было в этом жесте, что Вера почувствовала: что бы ни сказал сейчас Спасский, она готова согласиться с каждым его словом.

Он не сказал ничего. Смотрел молча. А потом спросил, будто продолжая беседу:

– Что думаете насчет тополей?

Вера вздрогнула. Отвела челку со лба:

– Тополя сажать не буду. Хоть увольняйте.

И тут же вспыхнула: какое «увольняйте», ее еще даже не приняли! Опустила голову.

Он уже в июле начинал облетать, этот тополь. Листья лежали на густой летней траве, от них шел горьковатый запах, от которого Вере всегда хотелось плакать.

Спасский, внимательно посмотрев на Веру, поднял трубку сверкающего черного телефона, крутнул диск, и через минуту в кабинет вошел давешний, похожий на Кеннеди, мужчина.

– Вера Сергеевна против твоей идеи с тополями, – сказал ему Спасский. В его голосе Вера услышала явственное удовлетворение.

– Почему против? – Кеннеди повернулся к ней: – Они легко приживаются. Их везде сажают.

– Вот именно! – Спасский хлопнул по столу. – Я был в Нововоронеже: у них на улицах абрикосовые деревья растут. В первый раз кому-то позавидовал. Абрикосы прямо на газонах валяются, представь! Местные их собирают – на компот, на варенье… Ты абрикосы любишь?

– Я груши люблю.

Спасский посмотрел на Веру. Она нахмурилась, размышляя:

– Есть такой гибрид, груша-яблоко, он морозоустойчивый. И плоды вкусные.

А ведь хорошо может получиться… Пусть на Курчатова, самой длинной улице поселка, растут грушеяблони! Если в два ряда посадить, в шахматном порядке… Да! Не просто аллея, а сад, протянувшийся вдоль дороги.

– Я не представил вас. – Спасский откинулся на спинку кресла. – Это Юрий Иванович Собинов, наш главный инженер и главный любитель природы. А это Вера Сергеевна Галлер, – тут он сделал паузу, – с этого дня – руководитель бригады озеленителей.

Вера вспыхнула, закусила губу, стараясь сдержать радость, – а Спасский уже распоряжался:

– Квартиру надо выделить молодому специалисту.

– Зачем? – испугалась Вера. – Не надо! Я в общежитии… мы с девчонками… вместе.

* * *

– Ну и дура, что отказалась. – Галка вернулась с работы с целой сумкой грибов и теперь вынимала по одному, раскладывала на столе. – И вообще дура: поймал тебя Спасский на фуфу. Руководитель бригады! Там во всем ЖКХ полтора землекопа. Гляньте, какой подберезовик! С картошкой нажарим. А ягод, Верка, столько в этом году было! За угол завернешь – черничник! Зачем нам озеленитель вообще, и так в лесу живем.

– Ну что ты такое говоришь-то! – Тоня, постелив на краю стола газету, села чистить грибы. – Город же строим! Ты только представь, что тут будет! Тут проспекты будут! На проспектах что – сосны тебе должны расти?

– А в ЖКХ правда людей нет? – спросила ее Вера.

– Ну почему нет? – ответила Тоня с преувеличенной убедительностью. – Три человека там работает…

– Один инвалид и две бабки! – фыркнула Галка. – Ты, Верка, поселок будешь до пенсии озеленять.

После ужина, надев синее платье и покрутившись перед зеркалом, Галка куда-то усвистала. Они уже постели стелили, а ее все не было.

– А! – Тоня махнула рукой. – У нее если назавтра смена с шестнадцати, так она всегда вечером убегает. К нам физиков на полгода прислали из Москвы. Веселые такие, через день да каждый день в ресторане гуляют.

На полу, на стенах лежали прямоугольники света от уличных фонарей. Было тихо, только из-за стены слышалось неразборчивое бормотание радиоприемника.

– Как это ты к Спасскому – и в комбинезоне?

– Да ну… Не люблю платьев.

– А я так очень люблю! – Тоня вздохнула, мечтательно глядя в потолок. – Один раз такое красивое себе сшила, белое, в горох! Юбка – колоколом… И пошла на танцы. Я же тут давно, со строительства. Начинали грузчиками, потом на бригадира бетонщиков отучилась. У нас комплексная бригада была: и сетку вязали, арматуру, и мешали бетон. У меня стали такие бицепсы – ты не поверишь! И вот один студент пригласил танцевать. А я в этом платье. Руки открытые. И что-то мы с ним раскружились-раскружились, музыка – раз! – и закончилась, а он все меня держит, не пускает. Я от него оттолкнуться хочу, и тут эти бицепсы ка-ак сработали! Он смотрит: «Что это?» Мне так стыдно стало… Как будто я пацанка какая-то! А ты вот спокойно к этому: комбинезон… мотоцикл…

– Это брата. Он помешан на технике. – Как и всегда, говоря о Сашке, Вера не смогла произнести слово «был». – Мы сначала в совхозе жили, под Калугой. Так он все лето пропадал в совхозных гаражах. Отец уже с четырнадцати лет его к работе привлекал, на каникулах. Вот он с утра в гаражи уходит, а мама ему: «И Верку возьми!» Ох он злился! Я же маленькая – мешала ему, все время лезла под руку. Но потом привык, начал для смеха даже чему-то учить… А когда в Обнинск переехали, оба в мотоклуб стали ходить.

На самом деле у Веры не было увлечения мотоспортом. Была только привычка таскаться за Сашкой хвостом. Она с детства перенимала его замашки, характерные словечки, интонации. Потом – после – это стало еще заметнее. Собственные подруги куда-то пропали, их заменили Сашкины друзья; отец начал разговаривать о таких вещах, которые раньше и не думал обсуждать с дочерью. Как будто Вера бросила жить собственную жизнь и подхватила недожитую Сашкину.

– Так ты из Обнинска? – Тоня приподнялась на локте. – И Курчатова видела? Ой, Вер, ты такая счастливая! Вот сейчас посадишь у нас эти твои грушеяблони… А быстро они вырастут, Вер? А когда урожай? На следующий год будет?

* * *

В лесочке за автобусной остановкой развернули полевую кухню. Оттуда уже тянуло костром. Спасский, в костюме, галстуке и до того начищенных ботинках, что они прямо-таки сияли на солнце, имел довольный вид.

– Я вам обещал, что вы будете руководить бригадой, Вера Сергеевна? Принимайте работников!

Вера изо всех сил старалась скрыть растерянность. Перед ней толпилось человек сто. Мужчины, женщины, постарше и молодые, все с лопатами. Юрий Иванович, который стоял рядом со Спасским, одетый в старые штаны и спецовку, объяснил не без юмора:

– По решению Владимира Петровича профком проголосовал, чтобы каждый сотрудник станции десять часов отработал на благоустройстве поселка.

Спасский серьезно кивнул:

– Так что, Вера Сергеевна, смело планируйте любые объемы работ!

С этими словами он сел в сверкающий черный автомобиль и уехал.

Вера осталась стоять перед толпой. Все смотрели на нее. Оказалось, что, когда вот так стоишь, очень трудно пристроить руки. Как-то они глупо свешиваются. Тоже лопату бы… Вперед протолкалась Тоня в зеленой косынке:

– Что делать, говори!

Выручил Юрий Иванович. Он быстро разбил народ на группы, каждой группе определил свой участок, где копать ямы, в каждой назначил главного, подвел этих главных к Вере – на инструктаж.

Работа пошла.

Лопаты взрезали дерн, от обнажившейся черной земли тянуло прохладой и сыростью – так же было на кладбище, когда хоронили Сашу. И так же было, когда, положив конец безобразному спору о том, каким должен быть памятник (год прошел, могила осела, и бабушка требовала крест, а отец – пирамидку со звездой), Вера пришла туда посадить тополь. Он вырос неожиданно быстро. Тогда-то, пораженная этой отзывчивостью, она и решила, что хочет сажать деревья: кажется, впервые в жизни ей захотелось чего-то не Сашкиного, а своего.

Грузовик подвез саженцы: тоненькие, но хорошо облиственные, они теснились в открытом кузове, словно дети, которым пообещали прогулку.

– Говорят, особый какой-то гибрид.

– Яблони как яблони. У меня в деревне росла такая.

– Нет, у этих вкус, как у груши.

– Поедим!

– В «Юности» статья о Блоке вышла – читали?

Под крышей ближнего дома ожил репродуктор. Зазвучала песня – новая, Вера ее раньше не слышала:

А нам не страшен ни вал девятый,

Ни холод вечной мерзлоты —

Ведь мы ребята, ведь мы ребята

Семидесятой широты![6]

Тоня, посадив деревце, завязала на одной из веток свою косынку:

– Это будет моя грушеяблоня! Беру над ней шефство!

– Ой, Тонька, она на тебя похожа, Тонь! Маленькая, а бодрая: все ветки кверху торчат.

Светило солнце. От полевой кухни все сильнее пахло готовящимся обедом. Гадали: что там такое? Суп с мясом? Гуляш? Мелкий ушастый пацан – видимо, чей-то младший брат, – выкопав яму, закричал оттуда:

– Эй! Смотрите! Такой хватит глубины?

Из ямы торчала его лохматая макушка.

– С ума сошел, по уши закопался! – крикнули ему, и тут же – хохот: яма была обычной, просто пацан сидел там на корточках.

Только тот парень, Николай, которого Вера видела в приемной у Спасского, не поддавался общему настроению. Лицо у него было хмурое, лопатой он махал быстро и нервно, будто окопы рыл. Вдруг, что-то прошипев сквозь зубы, бросил работу, пошел к Юрию Ивановичу:

– Да что это такое! Почему я должен тут?.. Я инженер!

– А я, – спокойно сказал Юрий Иванович, поддев лопатой землю (мелькнул гибкий хвост дождевого червя), – главный инженер. Копай, Коля, копай.

Посаженных яблонь становилось все больше. Вера, переходя от одной к другой, привязывала их к колышкам, чтобы не сломало ветром. А если бы Сашка не умер, нашла бы она свое, поняла, чем хочет заниматься?

Это была плохая мысль. Как будто она купила счастливую жизнь ценой жизни брата. Но никуда не денешься: сырой земляной дух был теперь не только запахом горя. Оказалось, горе и радость можно испытывать одновременно. Они не смешиваются и не отменяют друг друга.

Возле полевой кухни раздались удары по железу, кто-то протяжно крикнул:

– О-о-бе-ед!

Тут же подхватили, зашумели:

– Обедать! Перерыв! Перерыв, Вера Сергевна!

Повернувшись, Вера встретила взгляд того парня, которого видела в приемной директора. Воткнула лопату в землю:

– Обедать зовут. Пойдем?

Парень быстро подошел, тоже воткнул лопату. Два черенка оказались совсем рядом, почти касались друг друга.

Солнце зашло за облако и сразу появилось опять – будто подмигнуло.

И настанет час

повесть

1

Петр Зоркальцев пытался читать, сидя в кресле у торшера и временами бросая взгляды на занавешенное одеялом окно. В его очках а-ля диктор Кириллов поблескивали две маленькие отраженные елочки.

Зоркальцев был в своем самом теплом свитере, который почти никогда не надевал: от колючего ворота страшно чесалась шея. И сейчас чесалась. Напрасные мучения – ни свитер не спасал, ни лыжные штаны. В конце концов он не выдержал – поднялся и бесшумно, чтоб не разбудить Линку, спящую в своем уголку за шкафом, прошел на кухню.

Там бормотало радио. На плите шипела и строчила паром скороварка. Пахло бульоном, лавровым листом. Окно запотело, и очки Зоркальцева тут же запотели тоже. Раскрасневшаяся Маша в домашнем халатике расставляла по столу миски для холодца.

– Маш, чайник закипел?

– Давно.

– Ну а чего молчишь? Я там околел уже.

Дернула плечом. Зоркальцев расшифровал это движение в смысле «так тебе и надо». Шмыгнул носом.

– Может, я помогу все-таки?

Раньше этот тон и виноватое выражение не только лица, но и всей долговязой фигуры мужа Машу сразу обезоруживали. Однако теперь она только поморщилась. Зоркальцев подавил вздох и полез за кружкой.

– Где-то я лимон с работы приносил…

Лимон явно не доспел, зато был с тонкой кожурой и без косточек. Зоркальцев отпластнул от него кружок, выдавил в чай бледную зеленоватую мякоть, набухал сахара. Отхлебнул и, чуть не зарычав от разлившегося внутри тепла, с кружкой в руках вернулся в комнату.

Дверца шкафа скрипнула, отворяясь, – пробежал по полировке теплый блик. Показалась ушастая кошачья башка. Вид у кота был одурелый. Линка, ложась спать, вечно норовила утащить его с собой, вот бедняга и привык заранее прятаться где придется. Кот вылез из шкафа, встряхнулся, задрал хвост, прошел по ковровой дорожке и, коротко муркнув, лег возле хозяина. Зоркальцев дружелюбно подпихнул его ногой: что, Барс, нелегко тебе с Линкой? Понимаю… Еще раз отпил из кружки – эх, горячо, хорошо! – и углубился в чтение.

Текст, которым он был поглощен, назывался «Ядерный удар в зимнее время».

Зоркальцев управлял реактором почти год, когда ему предложили готовиться в начальники смены станции. А начальник смены станции – это… Таких людей всего восемь на АЭС. Они должны всё оборудование понимать не хуже главного инженера. Да, Петр Евгеньевич, абсолютно все оборудование! Не только задвижки и циркнасосы вашего реакторного цеха. Так что пожалуйте на стажировку: к электрикам, к химикам; у турбинистов поработайте, да лучше во время ремонта, когда есть дело для лишней пары рабочих рук.

Турбинным цехом руководил великий и ужасный Георгий Борисович Муратов с предсказуемым прозвищем Победоносец. Посмотрев на него, Зоркальцев подумал, что, пожалуй, пришел не вовремя.

В красном колпаке с прорезями для глаз, чуть ли не на полметра возвышаясь над своими малорослыми подчиненными, Победоносец размахивал устрашающих размеров клещами. В клещах было зажато тавро. Сомневаться в кровожадных намерениях Победоносца не приходилось: двое подручных уже волокли изгибающуюся жертву – черноглазого и черноволосого парня в синей спецовке, задранной на животе. Одного из подручных Зоркальцев знал – Мишка Пучков из вахты Айдара Мусатаева.

– Давайте, Георгий Борисыч, в печень! – азартно крикнул Мишка и пихнул жертву в бок: – Ну, чего не орешь?

– Мама-а-а! – тут же заорал черноглазый. На тощем пузе появились буквы СИУТ.

Муратов, не снимая колпака, повернулся к Зоркальцеву, который как вошел, так и стоял возле двери.

– Проходи, Петруччио, не дрейфь. А ты, – он обратился к «жертве», – отныне носишь гордое звание: старший инженер управления турбиной! Это уже не просто маслопуп… Поздравляю с успешной сдачей экзаменов. Вот, кстати, знакомься, Петя: Баскаков Николай. Толковый парень, только излишне романтичный. Знаешь, чем после работы занимается? Сидит на крыше деаэраторной этажерки. Обозревает окрестности. – Муратов говорил насмешливо, но по его глазам было видно, что Баскаков чем-то успел заслужить уважение сурового начальника и ходил бы у него в любимчиках, будь Победоносец хоть чуточку похож на обычных людей.

– Венттруба-то повыше будет, – сказал Зоркальцев, пожимая Баскакову руку.

– На ней сидеть неудобно, – застенчиво улыбаясь, ответил тот.

Муратов передал вымазанное краской «тавро» Мишке и, все еще в колпаке палача, прогремел:

– Творческий перерыв окончен! Все за работу!

Грозный глава турбинного цеха любил повторять, что подчиненных надо воспитывать, воспитывать и воспитывать. Причем предпочитал пользоваться непечатным аналогом этой фразы. В выражениях он сроду не стеснялся и за словом в карман не лез. Молодые турбинисты – из тех, кому удалось пережить процесс воспитания, не возненавидев начальника, – с обожанием и восторгом за ним записывали. Итогом этого добровольного труда стал небольшой сборник избранного, которому дали название «Краткий курс эксплуатации атомной станции в шутках и афоризмах». Муратов ворчал, что заголовок длиннее самого курса, но, кажется, был растроган.

Некоторые изречения из самопальной книжицы имели глобальный характер: «В энергетике мелочей не бывает, и в жизни тоже». Однако большая часть все-таки несла узкопрактический смысл: «У машиниста турбины в одной руке должна быть тряпка, а в другой – инструкция!» Следуя этой максиме, весь молодняк цеха ползал с тряпками по трубопроводам и учил наизусть нормативные документы. Зоркальцеву со всей очевидностью предстояло то же самое.

– Оставайся у меня, – сказал Муратов по окончании стажировки. – Хоть кто-то, прости господи, не будет в пуп дышать.

Турбинный цех на три четверти состоял из бывших моряков-подводников, а на подлодки, по понятным причинам, брали людей тощих и невысоких. Муратов смотрелся среди них великаном. Огромный, плотный, плотоядный – рассказывали, что пацаном он здорово наголодался в военные годы, и поэтому теперь любил поесть, и готовить любил, и вообще был жаден до всего на свете, всегда радуясь, когда встречал такую же ненасытность в ком-то еще.

– Серьезно, Петр. С твоими мозгами года через два до зама дорастешь.

Интеллектуальные возможности Зоркальцева Муратов ценил высоко в первую очередь потому, что тот помогал ему дополнять инструкции. Дело тут было не столько в уме, сколько в памяти: Зоркальцев всегда мог сказать, надо ли вносить что-то новое в документ или подобный пункт там уже есть.

В инструкции Победоносец верил свято. Составлял их с усердием человека, пережившего на работе ряд неудобных ситуаций и не желающего их повторения. А поскольку днем было полно других дел, то Муратов корпел над документами вечерами. Однажды директор станции Владимир Петрович Спасский, сам представитель той породы людей, для которых японцы придумали слово «работоголик», лично выгнал его из кабинета, выразившись в том смысле, что если Муратов и дальше будет засиживаться до полуночи, то он, Спасский, составит для него инструкцию по обращению с женой и заставит вызубрить от слова до слова.

Зоркальцев усмехнулся воспоминаниям. Еще раз подпихнул ногой кота и снова погрузился в чтение «Ядерного удара».

В обязанности старшего НСС входила организация гражданской обороны предприятия, поэтому он читал внимательно и даже делал пометки на полях – притом что на тумбочке лежали выпрошенные у Муратова «Двенадцать стульев». Несгибаемый начальник смены станции за весь вечер отвлекся на них от силы три раза.

2

Когда первый блок Баженовской АЭС подключился к энергосистеме страны, вузы еще не готовили нужных специалистов. Само слово «атомщик» звучало как слово «космонавт». Поэтому на работу приходилось брать энергетиков с тепловых станций, физиков из НИИ, заманивать отслуживших подводников.

Из них для оперативного управления энергоблоком не подходил никто. Энергетики не понимали в работе реактора; физики зачастую пренебрегали инструкциями; моряки с атомных подводных лодок были всем хороши, но у них вместо высшего образования – четыре года армейки. А оператору «вышка» – входной порог.

И после этого порога еще целая лестница. Изволь начать в своем цеху с простого рабочего, потрудись обходчиком, машинистом, слесарем: года три на это потрать. «Каждый инженер должен все оборудование потрогать руками!» – значилось в муратовском «Курсе эксплуатации». Потом экзамен сдай. Если сможешь. Он двое суток идет. И уж тогда переодевайся во все белое и добро пожаловать на блочный щит, откуда ведется управление основными системами атомной станции.

Журналисты сравнивали блочный щит с космическим кораблем. С чем-то же им, беднягам, надо было его сравнивать. Из понятного там – только разноцветные телефоны на полированном письменном столе. Первые вопросы были всегда про них: почему четыре? а зачем этот, красный?

Красный был междугородний. По белому звонили в поселок, серый служил для переговоров внутри станции (использовали четырехзначные номера). Про черный телефон журналистам не рассказывали ничего. Отмахивались небрежно: «А, этот у нас так, без дела стоит… Вы лучше посмотрите на рабочие места операторов!»

Труженики пера смотрели куда велено, старательно сохраняя понимающий вид. Но что реально они могли понять? Два широких белых пластиковых… э-э-э… стола. На них ключи, пульты, рукояти. Стена напротив занята панелями с контрольными приборами, лампочками сигнализации, циферблатами, экранами… Одно слово: космический корабль.

На самом-то деле сходства ноль. Корабль маленький, и сидит в нем один человек, который на курс этого корабля никак не влияет. «То ли дело старший инженер управления реактором! – с горечью думал Зоркальцев. – Повернет не ту задвижку – и готово дело: двести каналов с топливом, распухнув, застряли в графитовой кладке». Он первый месяц работал в должности НСС – и сразу такое. А все потому, что СИУР Игошин вышел не со своей вахтой и трубил двенадцатый час подряд. Усталость не зря слово женского рода: будешь ее игнорировать – отомстит.

Оперативники, надо сказать, вечно подменяли друг друга, стараясь накопить побольше дней для отдыха. Между дежурствами один отсыпной да один выходной – не разбежишься. А если два дежурства отработать – вот уже освободилось целых четыре дня. Можно в Москву слетать, погулять по Красной площади… Игошин это и планировал. Ну, Зоркальцев и показал ему Москву. Запретил самостоятельную работу, перевел в другую вахту стажером: пусть еще поучится. И в правила эксплуатации лично внес дополнения: отныне никогда, ни при каких обстоятельствах оперативник не будет брать второе дежурство подряд!

Ремонт реактора занял шесть месяцев. Застрявшие каналы выдергивали подъемным краном, а когда это не получалось, то вырезали кольцевой фрезой. Кладку разворотили прилично. И это еще не самое скверное. Куда неприятнее сам факт, что полгода пришлось торчать в реакторном зале, где в штатном режиме вообще не должно быть людей: с радиацией шутки плохи.

От нее есть только три способа надежной защиты: стальная стена толщиной в полметра, время и расстояние. Из них, как правило, реально доступно только второе. Дозиметристы заранее измеряли фон, рассчитывали, сколько часов – или минут – можно работать без последствий для организма. Затем каждому работнику на грудь цеплялся кассетный дозиметр. Когда расчетное время кончалось, кассета начинала издавать неприятные звуки – «базлать». Это значит: все, ты «выбрался» – взял свою дозу. Уходи, другой займет твое место.

Первыми «выбрались», конечно, сами реакторщики. А каналы-то вытаскивать надо! Кто только этим ни занимался. И турбинисты, и химики, и электромонтеры, и гордые конструкторы, и даже волшебники из научно-исследовательского отдела. Но вот загадка: при всех них безотлучно находился один и тот же мастер ремонтного цеха. Низкорослый, кряжистый, бородатый – этакий гном, вечно одетый в тельняшку. Сколько бы он ни работал, дозиметр оставался спокоен и нем.

Наведя о заколдованном ремонтнике справки, Зоркальцев выяснил, что зовут его Иван Гримайло, что он из бывших подводников – известная, даже героическая личность: на одной из первых атомных лодок совершил большой переход и награжден за это орденом Боевого Красного Знамени. Вряд ли, однако, радиоактивные частицы имели пиетет к орденоносцам… Зоркальцев стал за подводником наблюдать. И быстро выяснил: перед тем как войти в реакторный зал, Гримайло отстегивает кассету и оставляет ее за дверью.

В тот же день вызвал его к себе – у сменных НСС был общий кабинет, за стены из стекла прозванный аквариумом.

– Вы женаты? – спросил вместо «здрасте».

Гримайло нахмурился.

– Дети есть, – уже утвердительно добавил Зоркальцев. – Мальчик и девочка… – Попытался сдержаться, не смог и заорал на ремонтника не хуже Победоносца.

Вспоминать об этом было тошно. Зоркальцев никогда не думал, что может вот так орать на живых людей. Но все равно вспоминалось: как Гримайло стал красно-бурого цвета, как сам он, Зоркальцев, совершенно потерял лицо и кричал, чуть ли не брызжа слюной, про то, что Гримайло собрался оставить собственных детей сиротами, что такие, как он, и превращают атомную энергетику в пугало для народа, что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя отцеплять дозиметр, что он, Зоркальцев, объявляет Гримайло строгий выговор и отстраняет его от работ.

И ведь в этом проклятом «аквариуме» их еще и всем было видно!

В это же время разладились отношения с Машей. Жену можно понять: его и правда было в чем упрекнуть. Но почему именно сейчас!

– Можно подумать, на тебе там все держится! Если не на работе, так за книжками, дочь – сирота при живом отце…

Тут, как назло, позвонили с Нововоронежской. Предложение по всей форме. Квартира, холодильник без очереди. Служебный автомобиль. Река Дон, а не эта ваша худосочная Пышма…

Как Маша хотела в Нововоронеж! Как просила, как уговаривала! Там климат какой, подумай, – абрикосы прямо на улицах растут! И ты, Петь, – ты посмотри, как они тебя уважают! Условия какие дают! У тебя что, совсем честолюбия нет?

Честолюбие тут при чем? Меня ведь, Маш, пока я на НСС готовился, Муратов по всему блоку таскал, в каждую трубу носом тыкал и спрашивал, что это, откуда, куда и зачем. Ну представь, идешь по коридору, под потолком труба – из одного помещения в другое. И надо знать, для чего! А на любой станции этих трубопроводов – километры.

– Представь, сколько всего опять придется запоминать!

Сказал так и тут же подумал: «А ведь точно! Даже просто в помещениях освоиться – уже целое дело!» Мишка Пучков рассказывал, как он на работу устроился – накануне Первомая дело было, – пошел зачем-то к электрикам, а на обратном пути заблудился. Думал: «Все, народ уйдет на демонстрацию, потом шашлыки жарить, а меня только после праздников и найдут». Переходы, лестницы, коридоры без окон… Лифты, лестницы для перемещения по высотным отметкам… На АЭС нет такого понятия, как этаж, там слишком все сложно устроено. Есть тоннели, где ходишь согнувшись, а есть огромные залы типа машинного: от пола до потолка можно уместить девятиэтажный дом. Поэтому говорят – «отметки»: шестнадцатая отметка, двадцатая… Отметка означает метр. Плюсовые отметки – расстояние от земли. А есть еще «минуса» – под землей, внизу…

– Да с твоей памятью ты уже через месяц все это знал бы! Не ври, – уличила Маша. – Просто не хочешь уезжать от нее. Старший начальник смены станции! Ты бы лицо свое видел, когда тебе с работы звонят.

Когда среди ночи зазвонил телефон, Зоркальцев постарался сделать лицо как можно равнодушнее.

3

Поскольку Баженовская станция была первой промышленной АЭС в Советском Союзе, строили ее всей страной. Ехали из Орска, из Алма-Аты. Ехали из Ленинграда, оставив его мосты и дворцы. Соседка Зоркальцевых Антонина приехала из древнего деревянного города Верхотурья: там сорвался с места и двинул на Средний Урал целый выпускной класс. Причем вместе с классной руководительницей. Зоркальцев все расспрашивал, как это вообще пришло им в голову. Один человек – даже два – еще мог быть авантюристом, но весь класс? Ведь только из-за парт, ничего не умеют! Он бы так не смог. Вместо института – в поезд, с рюкзаком, в кирзачах… Слушал жадно Тонины рассказы: как шумели на собраниях, как получали путевки, и что сказали родители, и что ответила Нелли Дмитриевна, и как полезли в конце концов в вагон, кричали, махали из окон…

Поезд прибыл на станцию Баженово ночью. Август – лето на полставки: днем жара, а ночами холодно. Выпрыгивали на перрон, прогоняя озноб, выгружали багаж, передавали из рук в руки рюкзаки, сумки, гитару, опять рюкзаки; кожаный – и желтый, кажется (при фонарях не разобрать), – чемодан.

– Кто у нас такой пижон, с чемоданом?

– Это мой.

– Ой, Нелли Дмитриевна… Я хотел сказать: красивый у вас чемоданчик…

Грянул туш. Обернулись: литавры, валторны, тубы! На раструбах горят электрические искры. Надутые щеки, вскинутые руки… Оркестр еще раз ударил и смолк.

– Дорогие верхотурцы! Приветствуем вас на баженовской земле! – из-за спин музыкантов выскочил пухлый рыжеватый парень. – Здесь еще сплошной лес, в скальных впадинах – непроходимые болота! Сколько труда и энергии нужно затратить, сколько предстоит борьбы с суровой природой! Пусть это вас не испугает!

Опять окатило музыкой. А потом рыжеватый совсем другим, будничным тоном спросил:

– Все вышли-то хоть? В вагоне никого не забыли? Ну тогда поехали. Грузовики там, за вокзалом.

Из-под колес крупными кляксами летела грязь.

– Это у вас называется дорогой?

Небеса заворчали, будто обидевшись на критику здешних мест. Сверкнуло, грохнуло – хлынул ливень. Холодные тугие потоки били по головам, по плечам. Тоня зажмурилась, но все равно видела ярко-белые вспышки молний. От почти непрерывного грохота закладывало уши.

Грузовик наддал на повороте, накренился – еле удержались, чтоб не вылететь за борт, – и сразу же взревел, дернулся и завяз.

– Эй, комсомол! – водитель высунулся из кабины. – Помогай!

Повыпрыгивали из кузова, навалились.

– Тоня, а ты-то куда?

– Что мы, хуже вас, что ли? Давай, девчонки!

Все вместе, парни и девушки, упершись ладонями в шершавый дощатый борт, под надсадный рев двигателя вытолкнули увязшую почти до ступиц машину и полезли обратно.

– Давайте подсажу вас! – возле Тони суетился рыжеватый.

– Да я сама, сама…

Тоня трясет рукой – занозила! – прыгает на колесо, а с него, уцепившись за борт, забирается в кузов. Не отрываясь смотрит на дорогу: ей хочется первой увидеть, куда их везут, что там, впереди. Но разглядеть ничего невозможно. Темно. Только пахнет после ливня сырой землей и что-то большое шевелится, словно караулит.

Потом в темноте показались огни костров.

– Приехали!

Тянет мясным, картофельным дымом. От костров к ним бегут, машут.

– Поди голодные, с дороги-то?

– И грязные, и мокрые…

– Баня у нас по воскресеньям!

– А еда каждый день?

– Пятиразовое питание! Санаторий!

– Вы всегда гостей такой грозой встречаете?

Все шутят, смеются, знакомятся, гомонят. Стараются заглушить свои мысли. Да вовсе не их это мысли! Это оно, страшное, большое, тянется к ним из леса, заставляет напрягать спину, подвигаться ближе к костру. Неужели и осенью они будут жить здесь? А зимой? Ведь ничего же нет, ни единой постройки – солдатские палатки среди сосен стоят.

– Палатки-то какие! Прямо шатры! – Тоня первая зашла внутрь. Подняла голову: натянутый брезент показался ей слабой защитой. Да, это не двускатная, листовым железом крытая крыша. Зато на утоптанном земляном полу – самые обычные кровати. Чуть не засмеялась: дома такая же! Такие же гнутые спинки железные… Подошла, потрогала: точно!

* * *

Телефон в квартире Зоркальцевых зазвонил, когда полночь уже миновала – в снегу и звездах пришел последний день года. Прощай, семьдесят пятый! Ты удался вполне: в Испании подох, наконец, фашист Франко, Америка на нас не напала, станция досрочно выполнила план по электроэнергии, в поселке начал работать бассейн. Есть за что благодарить судьбу. Вот только мороз… Далеко, в Нижнем Тагиле, в здании металлургического комбината балка, на которой держатся бетонные плиты перекрытия, сократившись в размере, выходит из пазов опоры, и страшно рушится многотонная крыша. Грохот разносится далеко-далеко – так, что вздрагивают в уральской тайге чуткие лапы сосен.

– Мусатаев не прилетел, Кольцово не принимает, – доложил НСС Леонид Повышев. – Минус пятьдесят два! Я и не знал, что на Урале такое может быть. Останусь еще на одно дежурство.

Зоркальцев, борясь с раздирающей зевотой, переступил с трубкой в руке на холодном полу. Останется он… С другой стороны, а что делать? Это кого-то придется сейчас будить, вызывать. Весь график полетит. А еще и Новый год на носу. У людей – планы…

– Не надо, Евгеньич, лишних движений, – сказал Повышев, без труда читая его мысли. – Я человек молодой, мне, в отличие от некоторых, сорокет еще не корячится. Могу себе позволить лишнюю смену без вреда для здоровья.

Тридцатитрехлетний Зоркальцев, которому, стало быть, корячился сорокет – время, когда человеческий организм, по мнению салаги Повышева, начинает чахнуть, сохнуть и рассыпаться в труху, – хмыкнул:

– Нелли, что ли, на вахте? Ясно, почему тебе остаться хочется.

– Да, женщина завлекательная, приятно с такой ночку провести… – Повышев понимал, что разговор этот и шуточки эти – так, время потянуть. Евгеньич – это ж ходячая инструкция, бумажная душа! Вопрос только в том, кого он назначит на смену и по какому адресу надо будет присылать дежурку.

01.01.1976 г. Протокол № 0-85463 Б.

Вопрос: Почему в ночь с 30 на 31 декабря вы оказались на станции? Смена была не ваша.

Ответ: Сменный НСС не смог выйти со своей вахтой, нужна была замена.

Вопрос: Но вы, как старший начальник смены станции, могли назначить в эту вахту любого другого. И тем не менее поехали лично. Почему?

4

Идея посадить женщину на блочный щит принадлежала директору БАЭС Владимиру Петровичу Спасскому. До этого в Советском Союзе женщин-СИУРов не было. Разжалованный в стажеры Гена Игошин митинговал по углам: не буду я бабе подчиняться! С таким же успехом мог жаловаться в ООН или выкопать в лесу ямку и прокричать о своих обидах туда.

Спасский пришел на станцию из монтажного управления, где был заместителем начальника. Накануне пуска энергоблока тогдашний директор объявил, что снимает с себя полномочия: вы, мол, тут собираетесь разламывать атом, я этим руководить не готов. Дело наверняка хорошее, но я-то всего-навсего строитель, поищите себе другого кого-нибудь. Тогда в райком и явился монтажник Спасский со словами:

– Лучше меня вам никого не найти.

К пуску были готовы плохо. Пробный толчок турбины прошел с таким уровнем вибрации, что хоть разбирай ее и собирай заново; генератор вообще еще не испытывали; в вахтах не хватало людей. Остро требовался руководитель. И вот он пришел.

Прошел по красно-белой плитке машинного зала, поглядел, задрав голову, на сорокаметровый портрет Владимира Ильича Ленина в полный рост: Ленин был в таком же, как у самого Спасского, черном костюме.

– Сколько здесь света! – отметил с приятной улыбкой. – Надо вдоль окон поставить кадушки с лимонными деревьями.

И кивнул держащемуся рядом Муратову: исполняйте, мол.

Зоркальцев при эпохальном событии, которое в анналах Баженовской станции значилось как «Приказ директора номер один», не присутствовал, поскольку устроился на станцию только пять лет спустя. На его расспросы: «И вы тут же начали сажать лимоны? В машзале? Вместо того, чтоб генератор испытывать?» – Муратов только ухмылялся, отводя глаза.

Так впервые проявилась особенность Спасского: что бы он ни сказал, собеседнику хотелось немедленно согласиться.

Кое-кто – в частности, мятежный мастер Гримайло – не был рад такому начальнику: да вы посмотрите на него, какой он атомщик? Он пижон. Портной личный, парикмахер на дому. Есть подозрения, что даже маникюр делает. Как баба!

Маникюр – если он был – не помешал Спасскому принять участие в уборке после достопамятного ремонта. Оставив в раздевалке санпропускника свой индпошив, директор надел синюю спецовку рабочего и вместе со всеми отправился в реакторный зал.

«Реакторный зал! – насмехались муратовские маслопупы. – Вот у нас в машинном: и турбина, и генератор, и насосы. Действительно машинный, не поспоришь. А у вас где тут реактор, ну-ка, показывайте!»

Реактора действительно в зале не было, он располагался на более низких отметках. А здесь, на шестнадцатой, вровень с полом, находилась только крышка биологической защиты – мозаика тяжелых блоков из бетона, графита и чугуна. По ней-то и бегал Спасский, собирая мусор и инструменты.

– Ничего себе, как защита ноги жжет! – пожаловался в перерыве.

– Что, пятки подгорели? – с угрюмым удовлетворением отозвался Гримайло. Отстраненный Зоркальцевым от непосредственных работ, он был вынужден руководить, и это оскорбляло его до глубины души. Находясь в расстроенных чувствах, он не думал о том, что разговаривает сейчас с директором и надо бы выбирать выражения. – А я просил валенки на резине! Жлоб из отдела снабжения даже не почесался.

Окончив уборку, все пошли в душ. Помывшись, в чем мать родила проходили через автоматический пост дозконтроля. Кое-кто потом вынужден был возвращаться обратно в кабинку: не всегда после работы на реакторе удавалось вымыться с первого раза.

Гримайло отмываться было не от чего, поэтому он вышел быстро. Тем не менее его уже поджидали: с отвращением глядя на голого подводника, «жлоб из отдела снабжения» сообщил, что срочный заказ на валенковаляльную фабрику подготовлен и пусть он, Гримайло, согласует количество и размеры «спецобуви». Только пусть сначала прикроет срам.

После этого случая Гримайло решил, что директору можно, пожалуй, простить его сибаритские замашки.

Что касается Зоркальцева, то он получил случай узнать Спасского поближе в конце весны, перед назначением на должность. С будущими НСС Спасский всегда знакомился лично: «Это, – говорил, – ночные директора станции. В мое отсутствие они здесь за все отвечают – я должен им доверять как себе!»

Пригласил в свой кабинет, усадил в кресло. На столе появилась бутылка «Наири».

– Ну что, – спросил, – как жизнь? Бытовые условия как – устраивают?

Зоркальцеву жаловаться и вообще-то не приходилось, а уж теперь, после бокала лучшего армянского коньяка, сама мысль о том, что в этой жизни можно быть чем-то недовольным, казалась абсурдом. Нет-нет, Владимир Петрович, спасибо, все по высшему разряду. Квартира двухкомнатная, автобусная остановка за углом, на холодильник очередь вот-вот подойдет… Разве что дочке уже почти четыре года, а в детский сад не берут, ну так это понятно: садик единственный, мест не хватает. Давайте за процветание поселка!

Спасский усмехнулся, оторвал листочек от настольного перекидного календаря. Написал на нем что-то:

– Вот, передашь заведующей.

Зоркальцев сунул листочек в карман брюк и перевел разговор на газовую систему реактора, которую хорошо было бы реконструировать. В том, что в садике нет мест, он не видел особой проблемы. Нет так нет. Посидит Линка дома еще год-другой, ничего страшного… В школу пораньше отдадим.

* * *

– Петь, я к маме хочу съездить на выходные, – сказала Маша. – Ты не на сменах, за Линкой присмотришь?

– Да не вопрос! Что, заяц? Отпустим маму к бабушке?

Он не ожидал, что это окажется настолько похожим на его собственную работу. Когда реактор на мощности, операторы блочного щита тоже вот так «присматривают» за оборудованием. На взгляд со стороны – просто сидят. Анекдоты травят. Мишка Пучков, большой любитель современной эстрады, поет иногда.

А пароход кричит: «Ау!»,

Дымок по ветру стелется,

А та, которую зову,

Решиться не осмелится.

Поет, на Нелли поглядывает. А в следующий миг – раз! – и совсем другая песня: сирена. Реагируй, СИУР. А как реагировать? Надо сперва понять, что случилось. Попробуй пойми. Несколько секунд у тебя есть.

Пятнадцать, если быть точным. Пока отрабатывает автоматика, пока погружаются в активную зону стержни аварийной защиты.

С Линкой не было даже этих секунд. Только что щебетала – и уже ревет. Как ревет, с чего? Да с чего угодно! То с кресла на кровать не допрыгнет и шмякнется, то схватится за нож, который он не успел убрать, то начнет в носках скользить-разгоняться по полу прихожей и влепится в дверь – чудом же в глаз не воткнулась латунная ручка! Или придумает высохшее белье снимать, полезет к веревкам, стоя на носочках на эмалированном бортике ванны. Зоркальцев диву давался, как Маша ухитряется спасать эту сорвиголову от увечий. Главное, энергии сколько! Куда там реактору…

На второй день с дочерью Зоркальцев вспомнил о календарном листочке. Полез за ним в брюки, но в карманах оказалось пусто. Точно, стирка ведь была – Маша, наверное, все выбросила. И что? Снова идти к Спасскому?

Содержательный, с крепкими армянскими нотами разговор имел важное следствие: началась реконструкция газовой системы реактора. Зоркальцеву поручили экспертизу чертежей, которые присылали из конструкторского отдела. Работы шли бодро, но однажды в «аквариуме» раздался звонок – сняв трубку, Зоркальцев услышал, что если шибко умный начальник взялся контролировать дело и утвердил чертеж, который приличным людям только мешает изготавливать оборудование, то пусть теперь спустится на нулевую отметку и ему покажут на месте, как именно этот чертеж лучше всего использовать. Позвонивший не представился, но его голос Зоркальцев не перепутал бы ни с чьим другим.

Гримайло ждал в дежурном помещении – слесарке. Здесь держался особый, полурабочий-полудомашний уют: вешалки для спецовок, стеллажи с инструментами, и тут же – столик, электроплитка с чайником, даже какое-то подобие ковровой дорожки. Приняв позу циркового борца, Гримайло, одетый в неизменный тельник, стоял в кругу других слесарей и помахивал куском изогнутой трубы: ну что, Петр Евгеньевич, попробуйте эту трубу присобачить к теплообменнику, который мы изготовили по вашим дурацким бумажкам! А не сумеете, я ее сам приварю вам к… – Гримайло четко обозначил, к чему именно приварит трубу.

Зоркальцеву хотелось протереть очки. Труба к патрубку теплообменника действительно не подходила. Слесаря нехорошо улыбались и подталкивали друг друга локтями. Вот ведь, чертов гном, еще и зрителей собрал…

Зачесался нос. Чтобы выиграть время, Зоркальцев уставился на теплообменник.

Гримайло, постукивая себя трубой по колену, спокойно ждал. Конечно, куда ему теперь торопиться? Зоркальцев прищурился: стоп-стоп-стоп… Господа присяжные заседатели! Обратите внимание! Теплообменник неправильно закреплен. Конечно! Чего можно ждать от людей, которые чертежи толком читать не научились, а работать берутся?

Он высказал все, что думал о таких людях, и дал несколько советов, и апеллировал к зрителям, и был красноречив, как сам Остап Бендер. Слесаря ржали. Лицо подводника приобрело традиционный для встреч с Зоркальцевым красно-бурый цвет.

«А моя рожа еще хуже будет выглядеть», – думал Зоркальцев, представляя, как придет к Спасскому и скажет: «Владимир Петрович, жена ваше распоряжение выбросила…» Однако вернувшаяся Маша, с удивлением посмотрев – «Когда я что-то твое без спросу выбрасывала, ты чего, Петь?», – отдала ему все, что выложила перед стиркой из карманов. Зоркальцев взял помятый листок, прочитал, что на нем написано. Потом прочитал еще раз. «Нет, – решил, – я это не понесу. Позориться-то…»

Никакое это оказалось не распоряжение. Просто слово. Одно.

А потом Линка наелась клубники. Они свежую клубнику от нее прятали из-за аллергии. Варенье-то ничего, ела спокойно, особенно если немного. А тут нашла ягоды. И сразу: глаза-щелочки, губы как пельмени. Даже уши, ему показалось, увеличились… Ничего более пугающего, чем лицо собственной четырехлетней дочери, Зоркальцев в своей жизни не видел ни до, ни после.

А еще она почти не могла дышать.

Он кинулся звонить в скорую. Машу вытолкнул за дверь – стой у подъезда, встречай! Не хотел, чтоб она была тут, показалось, что скорая не успеет. Маша потом не находила себе места: как же так, не смогла уследить! Но Зоркальцев знал, что виноват во всем он. Должен был понимать, какая у жены накопилась усталость за четыре года постоянной бдительности. На следующее же утро взял дурацкий календарный листок, уже порядком помятый, и, чувствуя себя полным идиотом, понес его в детский сад.

* * *

У заведующей были золотые кольца и шаровидная прическа, которая раза в два увеличивала ее и без того немаленькую голову. Аромат «Красной Москвы» почти полностью пропадал в химическом запахе лака для волос. Мадам взяла календарную страничку – как показалось Зоркальцеву, брезгливо, – несчастный листочек в сверкающих золотом пальцах стал выглядеть совсем уж ничтожным и жалким. Выражения лица заведующей Зоркальцев понять не мог. В основном потому, что и не смотрел ей в лицо. Разглядывал ковровую дорожку.

– Страница от восемнадцатого мая, – наконец сказала заведующая.

Зачем-то понюхала листок. Строго посмотрела на Зоркальцева:

– Что ж вы так долго не шли?

* * *

На очередном заседании профкома (которые он обычно, кстати, и не посещал: в цехе были специальные люди) Зоркальцев захотел выступить:

– Я всегда считал, что тепличных условий на атомной станции не создать и стремиться к этому не нужно. Но у нас в машинном зале лимоны…

Сидевший рядом Муратов с любопытством повернул к нему голову.

– …разрослись так, что корни уже из земли вылезают. Надо бы, – старательно не глядя на Победоносца, продолжал Зоркальцев, – сделать им новые кадушки.

5

В машзале было ночное экономное освещение и нарисованный на стене Ленин казался живым. Учитывая сорокаметровый рост Ильича, выглядело это жутковато. Но только не для Зоркальцева, которому после стажировки у Победоносца машзал – с его запахами горячего металла, теплоизоляции, смазочных масел и креозота от рельсов внутренней железной дороги – казался уютным, как собственная квартира.

С приглушенным светом контрастировал бодрый рабочий шум турбины – цилиндр в два человеческих роста находился ровно по центру, организовывая пространство. Все остальное – насосы, конденсаторы, трубопроводы и даже мостовой кран – уже теснилось вокруг него.

01.01.1976 г. Протокол № 0-85463 Б.

Вопрос: У вас в машинном зале были дела?

Ответ: Нет, я просто шел через него на блочный щит.

Вопрос: Скажите, какова протяженность машинного зала?

Ответ: Какое это имеет значение?

Вопрос: Вы можете ответить?

Ответ: Сто пятьдесят метров.

Вопрос: Чтобы пройти сто пятьдесят метров даже неторопливым шагом, нужно никак не больше трех минут. По нашим данным, вы провели в машзале двенадцать. Что вы там делали?

Вдоль темных замороженных окон шеренгой стояли лимоны. Они были в новых кадушках. Идя мимо и помахивая полученными от ремонтников бумагами, Зоркальцев чувствовал себя генералом на параде, который удался. Он невольно замедлял шаг, а иногда и вовсе останавливался, чтобы полюбоваться. Приятно ведь, когда у твоих слов появляются такие красивые последствия.

Его предложение на профкоме было не просто принято – оно вызвало, по выражению Муратова, настоящую «лимонную лихорадку» и в конце концов вылилось в соревнование между цехами.

– «Слишком много шику», – процитировал Победоносец, увидев первые результаты. И ехидно поинтересовался: – За победителя лимоны будут голосовать?

Но азарт было не остановить никаким ехидством. Кадушки собирали из деревянных реек; плели из лозы; декорировали пустые бочки из-под технического спирта. А главный приз на этом празднике жизни достался строительному отделу: там отлили кадушку из цемента, в который вдавили ракушки, камни-голыши и цветные бутылочные стекла. Увесистое произведение искусства называлось «Хочу на море!»

Приехав на станцию (Повышев выслал за ним дежурку), Зоркальцев, как всегда, первым долгом прошел в «аквариум»: нужно было почитать оперативный журнал, где фиксировалось все сделанное вахтой. Начальники смен писали этот отчет частями, делая пометки по мере поступления информации, отчего запись приобретала отрывистый и немного интригующий характер репортажа. И только Зоркальцев, слегка бравируя отличной памятью, записывал все сразу непосредственно перед тем, как сдать смену. Его запись больше походила на аналитическую статью.

Прочитав отчет, он расписался в журнале, отправил Повышева домой и пошел в обход – проверять рабочие места.

Если нет ремонта, ночью на станции не так много сотрудников. Дежурные слесари, электрики, обходчики реакторного оборудования, «дозики», машинисты. Иногда могли дополнительно вызвать химиков, если баки под душевыми кабинами близились к заполнению. Ну и охрана, конечно.

Все эти люди, как убедился Зоркальцев, были при деле. Вышколенные Муратовым турбинисты ползали с тряпками на «минусах». Электрики, у которых на морозе лопнул один из воздушных выключателей, под чутким руководством ветерана цеха Егора Войцеховского собирали новый. В отделе радиационной безопасности проявляли пленки индивидуальных дозиметров. Слесари в своей дежурке расписывали пульку.

Одним из преферансистов был Иван Гримайло. Зоркальцев покосился на запись: подводник уже изрядно залез в гору. А ты азартен, Парамоша…

Гримайло глядел исподлобья. Зоркальцев почти физически ощущал источаемую подводником энергию давней жажды реванша. «Ждет, – подумал он. – Ждет, что я им разнос устрою».

Устраивать разнос было совершенно не за что. Когда дежурный слесарь на смене в преферанс играет – это значит что? Это значит, что оборудование осматривается регулярно, дефекты устраняются в зародыше и внезапных сбоев можно не опасаться. Конечно, нет предела совершенству и какая-нибудь работа обычно все равно находилась, но сейчас, перед Новым годом, по всем цехам прокатились субботники, и даже прибирать было нечего – ни мусоринки. Однако что-то же надо им сказать?

– Запись у вас кудрявая…

Поле для записи баженовские преферансисты чертили обычно без особых изысков. Иногда даже не на альбомном, а на тетрадном листе. Здесь же было настоящее произведение искусства. Дорожки пули аккуратно проведены по линейке – так же, как и линии, отделяющие гору от вистов. Изумительно ровная «елочка» под распасы. А по краям – мелким чертежным шрифтом – образцы народной мудрости:

«Ты всегда ходи с бубен, если хода нет».

«Карта не лошадь, к утру повезет».

«Знал бы прикуп – жил бы в Сочи».

«Как я рад, как я рад, мы играем Сталинград!»

«Валет для дамы, дама для туза».

«На девятерной вистуют только попы и студенты».

«Дети хлопают в ладоши – папа в козыря попал».

Зоркальцев покачал в восхищении головой.

– Хочешь, возьми пару листиков, – буркнул Гримайло. – У нас много накопировано.

– Не откажусь.

– Чайку, может, с нами? – предложил кто-то.

От этого тоже отказываться не следовало. Сама судьба давала случай наладить наконец отношения с упрямым подводником. Да и вообще. Чай у ремонтников славился на всю станцию. Секрет заварки старались выпытать, купить, подсмотреть. Коля Баскаков, желая сделать приятное Муратову (хотя гордый Победоносец никогда не признался бы, что этот секрет его хоть сколько-нибудь интересует), однажды подошел с прямым вопросом.

К его удивлению, Гримайло вполне добродушно предложил присесть, вручил ручку с листочком и начал диктовать.

– Берешь фарфоровый чайник… лучше с цветочком. Ошпариваешь изнутри кипятком… Потом кладешь туда щепотку чая… улавливаешь? Закрываешь крышкой… это называется: «сухая заварка».

– Сухая-то зачем?

– Надо, раз я говорю! Считаешь до ста…

Изверг диктовал минут десять. И все для того, чтобы под ржание слесарей триумфально закончить: «Выливаешь эту гадость и идешь пить чай к дяде Ване в слесарку!»

В общем, каждый рад был бы оказаться сейчас на месте Зоркальцева. Но ему пора было идти на блочный щит.

* * *

Сигнальные лампочки на блочном горели по-новогоднему. Нелли наряжала небольшую пластмассовую елочку, Игошин за телефонным столом подписывал открытки. Это было традицией: кому-то ведь придется встречать праздник на смене – им оставляли веселые пожелания. А в своей вахте и подарки дарили, какие-нибудь нужные в хозяйстве мелочи.

– На! – Мишка Пучков протянул Игошину штопор. – Это тебе от Дедушки Мороза. Если опять реактор пережжешь, пригодится каналы из кладки выковыривать.

Зоркальцев хлопнул Игошина по плечу – мол, шуточки, конечно, придется потерпеть, но вообще-то за одного битого двух небитых дают – и обратился к Нелли:

– Тебе от Тони привет.

Верхотурских ребят в Баженове осталось немного. Кто-то в первую же зиму уехал домой: попробуй пожить в палатке, когда мороз! Утром просыпаешься и голову не можешь поднять: волосы примерзли к железным прутьям кровати. Потом, в бараках, было немногим лучше – за ночь вода в умывальнике покрывалась коркой льда. Зоркальцев думал об этом с завистью. Как же им повезло, строителям: ведь с самого начала тут, с первого колышка!

Когда станцию пустили, почти все они уехали: дело было сделано. Но несколько человек окончили техникум и стали работать: кто на котельной, кто в ремонтном цехе, кто в химическом, как Антонина.

Нелли укрепила на елочке верхушку-звезду.

– С Тоней совсем редко видимся в последнее время. Она по сменам, я по сменам.

– Ничего, увидитесь. Ее в этом году профком Снегурочкой назначил. Так что придет к тебе, да еще и…

Слова «подарок подарит» потонули в тяжком грохоте и вое сирены.

* * *

В первые секунды аварии Зоркальцев – он уже замечал это за собой – словно переставал быть человеком и превращался в какое-то другое существо. Даже не существо, потому что границы личности исчезали, а часть огромного организма. В этом состоянии он функционировал безукоризненно и безэмоционально, время замедлялось, восприятие становилось точным, дискретным: каждый фрагмент реальности с небывалой четкостью фиксировали ухо и глаз.

Серая телефонная трубка, зажатая в женской руке. Голос:

– Пожар?

И снова, с ужасом:

– Пожар!

Взгляд на часы. Мысленная отметка для будущей записи в оперативном журнале: «Сообщение о возгорании в машинном зале поступило в четыре часа восемнадцать минут. Из пожарной части выехал дежурный караул – две машины в боевом расчете».

– Масло упало! – кричит Пучков от своего пульта.

«В системе регулирования турбины резко понизилось давление масла».

Белый телефон в руках Игошина. Он набирает номера «аварийного списка», согласно которому на станцию в чрезвычайных обстоятельствах должны выехать главный инженер, руководитель службы безопасности и начальники цехов.

Зоркальцев знал, что самый нужный человек не приедет, и знал почему, но Игошин все-таки объяснил:

– Спасский в Москве.

Накануне вечером директор был приглашен в столицу получать орден за десятилетнюю успешную эксплуатацию атомного энергоблока.

6

Начальник пожарной части № 35 Семен Окулич, поднятый с постели звонком диспетчера, стоял во дворе своего дома, ожидая машину. За спинками деревянных лавочек возле подъездов громоздились высокие, в человеческий рост, сугробы. Из них кое-где торчали голые ветки кустов. Фонари светили уютным оранжевым светом – при взгляде на них вспоминалась старинная новогодняя открытка, которую Семен как-то видел в шкатулке своей бабушки: такой вот фонарь, и пышная ель, и рядом девушка в крытой синим бархатом шубе. То есть выглядит как девушка, а сама лисица: мордочка, ушки, из-под шубки – огненно-рыжий хвост. Мелькнула мысль: может, еще ничего? Мелочь какая-нибудь загорелась… Приеду – а там уже все потушили.

Окулич стал начальником пожарной части всего полгода назад. Жизнь вела его к этому посту сложным путем. Воспитанный бабушкой сирота, после восьми классов он двинул в энергетический техникум, чтобы потом пойти на БАЭС электриком и зашибать деньгу. Но сначала надо было послужить в армии. Благодаря телосложению и отличной физической подготовке он попал в «войска дяди Васи», а когда такие люди демобилизуются, им редко удается вернуться к прежним гражданским планам. Вышколенный десантник, хвативший лиха, впитавший принцип «кто, если не ты», мгновенно оказывается нужен всем. Особенно – военным и военизированным структурам. «Много ты помнишь про свое электричество? Да и что это за работа? Или в щите, или под щитом», – с отеческой интонацией выговаривал партийный начальник. Елькин, Ельцов… Фамилию Окулич не запомнил, а больше с ним уже не встречался: мимоходом решив чужую судьбу, начальник ушел в область на повышение.

У Окулича быстро выработался профессиональный взгляд на вещи: куда бы ни пошел, везде автоматически отмечал, где находятся гидранты; оказываясь в частном секторе, прикидывал, сколько времени займет сюда доехать и где, при необходимости, можно «встать на воду». Пожары, впрочем, в Баженове возникали не часто и серьезной опасности не несли. В основном горели старые бараки, строительные вагончики или деревянные сараи, где жители хранили закатанные в трехлитровые банки огурцы и черничное варенье. Раза три вызывали в хрущевки по Курчатова.

Однажды увидел, как напарник, уходя из залитой водой кухни, сунул в карман фарфоровую солонку. Заметив взгляд Семена, подмигнул:

– Чтоб хозяева больше не горели. Примета! Учись, салабон.

Окулич потом на комсомольском собрании двинул речь про эти приметы. Имен не назвал, но выступил однозначно:

– Люди нас считают спасителями, благодарят! А спаситель ложку украл…

Бабушка говорила: живи, Сеня, так, будто на тебя все время смотрят. Бабушка, бедная, конечно, господа бога имела в виду. Сам же Окулич, в справедливости ее слов нисколько не сомневаясь, считал, что смотрит не бог, которого, разумеется, нет и не было, а народ. Люди. Единый организм, многоочитый Солярис. И ничего не остается незамеченным – ни плохое, ни хорошее. Преисполненный веданьем таин и глубин всего на сем свете происходящего, этот коллективный разум вершит свой суд. Окулич чувствовал, что на этом самом высшем уровне его одобряют, и даже догадывался, чем заслужил: легким характером, надо думать, умением справляться с трудным делом без нахмуренных бровей.

«Осознанный оптимизм», – говорил про это свойство главного баженовского пожарного Победоносец. Как руководитель цеха – владельца почти всех горючих веществ и материалов – именно он отвечал за пожарную безопасность предприятия и раз в квартал организовывал масштабные учения. Окулич с увлечением лазил по отметкам, научился легко ориентироваться во всех коридорах и переходах БАЭС и лично выбрал помещение для штаба спасательных работ, от души надеясь, что этот штаб только на учениях и понадобится. Надежда была вполне обоснованна: в конце концов, в машзале располагалась автоматическая установка пожаротушения. Сам отлаживал. Работала как родная!

Однако в ночь с 30 на 31 декабря она не включилась.

Окулич обошел дом и встал возле дороги, чтоб водитель не тратил время, заезжая во двор. Холодно было так, что, казалось, мерзнет даже роговица глаза.

Послышался шум мотора, из-за угла вывернул новенький уазик. Рядом с водителем сидел Муратов в большой мохнатой шапке.

– Давай напрямую!

Уазик свернул с дороги, по которой автобусы возили сотрудников станции, и помчался к мосту через отводящий канал. Сбросные воды никогда, конечно, не замерзали, от канала поднимался густой пар, и березы по берегам покрылись куржаком: каждая тончайшая веточка в кристалликах снега и льда. Они красиво сверкали и переливались в свете пламени, стоявшем над главным корпусом энергоблока.

Возле аварийного входа уже ждал Зоркальцев – несмотря на мороз, на нем была только белая спецовка оперативника. Окулич рванул мимо него в машинный зал. Там полыхал маслобак. Поискал глазами работающие стволы: где караул? подает ли воду на охлаждение ферм? Поднял голову и оторопел. Вместо потолка было звездное небо.

* * *

На дрогнувшего Окулича обрушилась картина гибели караула. Столб огня ударяет вверх, в крышу, металлическая балка опоры не выдерживает разницы температур, деформируется, вылетает из пазов, вслед за ней падают бетонные плиты. Первая мысль – бежать, спасти! – но тут он видит цилиндр турбины: его смяло будто бумажный стаканчик. А ведь это сверхпрочная сталь – не черепной свод, не сердце, не позвоночник… Перед глазами поплыли бесформенные черные пятна с огненными ободками. Вот оно, смерть, жало твое, вот она, ад, твоя победа…

Тут до него донесся шум: пожарные были целы. В боевой одежде, в масках, они разматывали рукава и подсоединяли стволы.

Тушение начать не получалось. Вода застыла и пожарные рукава примерзли к земле. Окулич велел подключаться к внутренним кранам и подумал о том, что время упущено – теперь уже не справиться силами караула, надо поднимать весь личный состав. И вызывать службу газодымозащиты: в машзале копоть, химикаты…

Муратов, отставший лишь ненамного, тоже заскочил в машзал – и тут же выскочил, захлопнув дверь. Турбинное масло разлилось по полу и горело с едким удушливым дымом, который сразу забил нос и рот. Напрягшись и задержав дыхание, снова взялся за ручку – но тут дверь распахнулась ему навстречу сама.

– Мы не на учениях, Георгий Борисыч, – сказал Окулич. – Вам туда нельзя. Пойдемте в штаб.

7

Зоркальцев стоял у телефонного стола, опершись на него сжатыми кулаками. Реактор был заглушен, по инструкции надо ждать пять часов, пока активная зона охладится до нужной температуры. А потом заливать в каналы воду. Пять часов! Кто бы еще дал гарантию, что они есть.

Сухие каналы лопнут, застрянут в графитовой кладке. То самое, что нам Игошин уже устраивал. Только тут не двести штук – тут все лопнут, после такого реактор уже не восстановить.

Ты всегда ходи с бубен, если хода нет… Что, если залить сразу? Вот прямо сейчас.

Отличный план. Если давление не удержим, то реактор просто взорвется как скороварка.

Слова «радиационное поражение» до сих пор употребляли только в связи с Хиросимой и Нагасаки. Зоркальцев в свое время добыл книгу Медгиза, перевод американской Medical Effects of the Atomic Bomb in Japan. Книжка была с фотографиями. Сейчас эти снимки ожили, воплотились: возникли и встали перед Зоркальцевым мужчины, женщины, подростки, сфотографированные кто за сутки, а кто и за два часа до смерти: волос нет, на коже язвы, кто-то ослеп, у кого-то идет горлом кровь, некоторые в черных пятнах некроза.

Зоркальцев на секунду зажмурился и отошел от стола. К черту, надо действовать по инструкции. Все будет хорошо, нечего наводить тень на плетень! В конце концов, там сейчас Сеня Окулич.

* * *

– На каждый ствол – звено из трех человек, – распорядился Окулич. – Работать по очереди. Две минуты – и на улицу. Дышать!

Действуя таким образом, огонь в машинном зале победили еще до того, как примчались поднятые по тревоге бойцы резерва. Однако горящее масло успело протечь в шахты, где находились электрические кабели. Обнаружив это, Окулич еле сдержался, чтоб не садануть ногой только что потушенный маслобак.

Огонь – честный противник пожарного. Он ведет себя предсказуемо и понятно. Он даже убивает милосердно: из всех погибших на пожаре лишь единицы сгорают заживо, в основном люди гибнут в бессознательном состоянии, надышавшись дыма.

Другое дело – электричество. Это враг коварный и злой. Семену приходилось попадать в зону шагового напряжения, он до сих пор помнил это ощущение – будто мышцы отдираются от костей. К тому же именно электричество становится причиной большинства возгораний. Проводку закоротило – готово дело, набирай ноль один. Такова жизнь! Любая сила, которую человек привлекает себе на службу, только и ждет, чтобы его убить.

Надо сообщить Гильманову, запросить помощь. Окулич поморщился: этого сильно не хотелось. Будто ты малыш – испугался, плачешь и зовешь маму… Позвонил Зоркальцеву на блочный щит:

– Петр, обесточивай блок. Иначе мы не сможем продолжать тушение.

01.01.1976 г. Протокол № 0-85463 Б.

Вопрос: Вам известно, что вода является проводником электрического тока?

Ответ: Странный вопрос.

Вопрос: Тем не менее на требование майора Окулича обесточить блок вы ответили отказом.

Ответ: Я не мог обесточить блок. Иначе перестала бы работать система охлаждения реактора.

Вопрос: Но реактор к этому времени был остановлен.

Ответ: Цепная реакция не останавливается мгновенно. Температура в первом контуре поднималась, отключение системы охлаждения привело бы к радиационной аварии.

Вопрос: Под каким напряжением находились горящие кабели?

Ответ: Шесть тысяч вольт.

Зоркальцев вернулся к столу с телефонами и снял трубку черного. Да… Не думал, никогда не думал, что придется звонить по этому телефону и говорить эти слова.

А потом приказал заливать каналы.

Нет, он не ожидал, что его сразу послушают. Но Игошин завопил прямо-таки неприлично – про инструкцию, диверсию, ядерную физику, – и этот бунт на корабле пришлось прекращать такими словами, которых Зоркальцев никогда раньше не произносил и даже не думал, что знает их. Но слова нашлись сами и подействовали: Игошин заткнулся. Зоркальцев же кивнул Нелли: давай.

Нелли потянулась к рабочей панели – и вот тут он сам еле сдержался, чтоб не завопить и не схватить ее за руку. В этот момент Зоркальцев ее, красавицу, умницу, почти ненавидел – за то, что так хладнокровно выполняет его невозможный приказ.

* * *

Окулич надел противогаз. Жар чувствовался даже сквозь него. Коридор был узок, не больше метра, по обеим сторонам на этажерках располагались кабели. С них капал гудрон. С трудом оторвав взгляд от черной капели, Окулич забрал у ближайшего звена ствол. Поднял. Бросил струю по крутой дуге – и сразу отвернул ствол в сторону. Жив!

Его стали бить по плечам: не зря ты, Сеня, оканчивал энергетический техникум! Шаришь! Ребята поняли мысль. Струю воды надо прервать – тушить не прямо, а набросом.

Действовали все так же, звеньями. Пятнадцать минут работы, потом перерыв – сменить кислородный баллон. Пока тебе другой надевают – отдыхаешь… Дым стал таким плотным, что до стволов приходилось добираться на ощупь, по протянутым рукавам. Окулич взялся за ствол в третий или четвертый раз, когда это случилось: кинув струю, он опоздал отвернуть. Всего лишь на долю секунды.

* * *

Звонок Зоркальцева по черному телефону видимых результатов не принес. Но за триста километров от Баженова немедленно запели другие звонки. В школы, детские сады и закрытые на зиму санатории повезли консервы, крупы, одеяла, посуду, валенки, воду в канистрах, сахар-песок. Распахивались двери, в спортивные залы вносились раскладушки, отпирались склады; разбуженные люди, моргая, что-то спрашивали, получали ответы и в свою очередь начинали будить кого-то еще. В гаражах, взревев, ожили крытые брезентом грузовики. Включив фары, они выезжали на дороги. Был туман, гололед, к обочинам подступали угрюмые сосны, сторожили малейшую ошибку водителя. Поэтому машины шли медленно, двигаясь в морозной тьме, словно невиданные огромные животные.

8

Вернувшись с женой из театра, глава пожарной охраны области полковник Гильманов уютным сдобным тенорком напевал отрывок из оперы Глюка:

Пусть же сойдет он в ад!

Нет на пути преград!

– На самом-то деле Эвридика не воскресла. – Галина расстегивала пуговки на кофте, надетой поверх толстого свитера.

– На каком «самом деле», Галь? – весело глядя на жену, осведомился Гильманов.

– Ну это же все знают. Орфей нарушил правило, оглянулся. И все. Осталась бедная женщина в аду.

«А Галка-то… будто на десять лет помолодела! Ишь, глаза блестят…» Гильманов и себя ощущал на удивление молодым: музыка действовала на супругов сходным образом.

– Дай-ка я тебе помогу, что ты там путаешься в этих пуговицах…

Мгновенно включаться из любого состояния в ликвидацию катастроф для полковника проблем не составляло. Но здесь он столкнулся с непредвиденным обстоятельством. А именно: в рельсобалочном цехе Нижнетагильского металлургического комбината обрушение кровли вызвало короткое замыкание и, как следствие, – пожар. Все опытные бойцы были там.

Стараясь не думать о том, что будет, если в эту проклятую ночь загорится еще какая-нибудь фабрика, Гильманов приказал поднимать по тревоге курсантов пожарных училищ.

– Собирай колонну, – велел своему заместителю, – а я с первым взводом поеду прямо сейчас.

* * *

Внутри автобуса с курсантами все – потолок, поручни, боковые стенки – было покрыто толстым слоем игольчатого инея. На окнах нарос матовый лед. Гильманов очистил от снежной шубы свободное сиденье, сел – водитель выключил свет в салоне, автобус дернулся и пошел. Колеса на морозе еле крутились, дорогу видно не было и казалось, что они буксуют на месте.

– От радиации, – произнес в темноте кто-то невидимый, – вроде волосы выпадают…

– Волосы, ха! – ответил другой голос. – Кое-что другое тоже… это… падает.

– Детей не будет потом.

– А нам же дадут… ну, свинцовую защиту какую-то?

Холод, однообразный шум двигателя и ничем не разбавляемая тьма питали то страшное, что возникало в воображении курсантов. Голоса становились громче, тоньше, и уже слышались в них нотки паники.

– Отставить разговоры! – скомандовал Гильманов. – Баженовская атомная станция – передовое предприятие. Там ни разу не случалось утечки радиоактивных веществ.

Курсанты примолкли. В наступившей тишине Гильманову померещилось недоверие: «Ага, так они вам все и расскажут!» Это его разозлило.

– Топать ногами! Растирать щеки! На пожаре должны быть бойцы, а не замороженные цыплята-бройлеры!

Убедившись, что курсанты выполняют приказ, Гильманов отвернулся к белому непроницаемому окну.

Двадцать три деревни… Названий сейчас не вспомнить. Да и не положено их помнить. Какими проклятиями кидались хозяйки, узнав, что ничего нельзя взять с собой! А она стояла тихо, девчонка лет семи, коса лохматая, руки исцарапаны, – прижимала к животу бело-рыжую с черными лапками кошку. Говорят, такие, трехцветные, приносят счастье. «Девочка, дай ее мне». – «Это Муська. Она отдельно поедет, с другими кошками? А с нами ей нельзя? Я ее еле поймала!» – «Она больше не убежит». – «Ой, спасибо! Возьмите. Она не кусается!»

Кошка действительно не кусалась.

На штабные карты, как тень, легла тонкая штриховка, помеченная четырьмя буквами: ВУРС[7]. Тень покрыла полтора миллиона гектаров. Кошек, собак, коров и бройлерных куриц они закопали в траншеях. Лопатами закопали: экскаваторы уже были переброшены в другое место. Гильманову иногда снилась земля, падающая на белые перья, на открытые глаза, на трехцветную шерсть.

И в Баженове, кивнул сам себе Гильманов, могло случиться все, что угодно. Может, мы и не на пожар едем вовсе.

Он поудобнее устроился на сиденье.

* * *

Плотный едкий дым заполнял коридоры энергоблока. Приняв командование тушением, Гильманов сразу заявил о необходимости эвакуировать операторов блочного щита.

– Если эти люди отсюда уйдут, – сказал Муратов, – то мы все здесь останемся.

Зоркальцев дым едва замечал. Все его мысли были о том, что сейчас происходит в реакторе. Он покосился на Нелли. Ей хорошо. Она почти спокойна, она ему доверяет. Хотел бы он сам доверять себе!

Раздался кашель. Причем откуда-то снизу – это явился Победоносец. Он передвигался почти ползком, внизу легче дышалось. Снизу же и спросил:

– Когда гореть-то перестанете, вахта?

От его спокойного тона Зоркальцеву стало как будто легче.

– Пожарных собрали, – сообщил Муратов по-прежнему снизу. – Свердловск, Асбест, Каменск-Уральский… Первая партия уже тут. Остальные едут.

– Хорошо! – обрадовался Пучков.

Муратов поднялся в полный рост:

– Хорошо? Вспомни себя, Миша. Они тут все сразу заблудятся. Нужны сопровождающие. Вот список, вызывай людей.

Пучков тут же поднял трубку белого телефона.

– Да нет там телефонов ни у кого. Тем, у кого были, я сам уже позвонил.

– А тогда как?

Муратов закашлялся, покраснел и заорал:

– …об косяк!

И не глядя больше на своего СИУТа, схватил микрофон громкой связи:

– Внимание! По территории энергоблока передвигаться только по двое! Повторяю: в одиночку по энергоблоку передвигаться запрещено! – И, опять шмякнувшись на пол, удалился, буркнув напоследок, чтоб они тут держались и что скоро доставят противогазы.

Нелли и Пучков противогазы надели легко и быстро: тренировки по гражданской обороне давали себя знать. Зоркальцев повернулся к Игошину – как он?

Игошина на месте не оказалось.

9

Когда Тоня выскочила из дома, фонари уже погасли и утренние сумерки разбавлял только свет из окон домов. Кое-где в окнах мигали развешанные на гардинах гирлянды. Снег под ногами кряхтел и крякал: шла Тоня быстро.

Поверх пальто на ней была надета голубая шубка Снегурочки. Шубку выдали в профкоме, и Тоня до позднего вечера расшивала ее блестками и мишурой. Мишуру пришивать было легко, а вот с блестками намучилась. Маленькие! Шьешь-шьешь, а толку… Но глаза боятся, а руки делают. Тоня вытянула рукав, чтоб полюбоваться – сверкает, переливается!

Мешок с подарками она тащила за собой на санках. Вообще-то мешок должен был нести Дед Мороз. Но Дед, Копылов Юрка, куда-то пропал. Ждала его до последней минуты, а потом – ну сколько можно? Двадцать адресов в списке! И это только сегодня. Побежала сама. Простудился, наверное, Дедушка Мороз. Немудрено в такой колотун. Вон как уши щиплет, и пальцы ног уже не чувствуются, надо было не сапоги, а валенки надеть.

Тоня бежала по улице, прикрывая нос варежкой, посмеивалась: приду сейчас к Пучковым вся ледяная, звонкая, точно – Снегурочка… Ресницы у нее заиндевели, воротник возле лица опушился белым.

Оставив санки в подъезде, она заволокла мешок на второй этаж и позвонила в квартиру. Дверь распахнулась мгновенно, будто за ней стояли.

– С Новым годом! – Тоня-Снегурочка шагнула в прихожую, радостно улыбаясь. На лице хозяйки проступило острое разочарование.

– Деда Мороза ждали? Ничего-ничего, мы и без него справимся…

Тоня попыталась вспомнить, как хозяйку зовут. Спросить неудобно… В тепле у нее начало ломить ноги – наклонилась скорее снять сапоги. Мишки что-то не видно. Спит, наверное, после смены.

Из комнаты выскочил сероглазый малыш. В лыжных штанах, в двух шерстяных кофтах – плотный, круглый, будто клубок.

– Ты Снегу'очка? А где Дедушка Мо'оз?

– Работает Дедушка. Решил к празднику все заморозить. Вон погода какая! На улицу даже не выходи!

– Хочу на улицу! – немедленно закричал малыш, и хозяйка посмотрела на Тоню с укоризной.

– А он тебе подарок прислал, – сменила тему Тоня и присела на корточки. – Но велел обязательно стихотворение прочитать. Ты выучил?

– Да что мы в прихожей-то! – спохватилась наконец хозяйка. – Проходите, дорогая Снегурочка, проходите… Миша, встань как следует! Как я тебя учила? Подожди, не читай, елочку зажжем…

«И ведь еще только утро!» – радостно подумала Тоня.

Ее радость была чистой, беспримесной, как у ребенка, которого не касается суетливая озабоченность качеством нарядов и угощений, и на душе легко и ясно, потому что не успел еще сделать в жизни ничего неправильного, никого не обидел – а если обидел, то уже прощен… На елке висели стеклянные шары и сосульки, в них отражались мигающие звезды электрической гирлянды. Мишка-младший стоял «как следует», вытянув руки по швам и смешно оттопырив попу, читал с выражением, и вообще старался изо всех сил. Когда дочитал, Тоня подскочила к нему, обняла, затормошила – таким он был молодцом: все запомнил, ни разу не сбился!

– Вот тебе подарок от Дедушки Мороза, держи!

Она уже обувалась, чтобы уходить, когда в прихожей на тумбочке зазвонил телефон.

– Ну наконец-то! Где тебя носит? Что-о? – Хозяйка вцепилась в трубку. – Снегурочка? – Она непонимающе посмотрела на Тоню. – Да, у нас. Уже уходит… – И Тоне: – Простите, вы не могли бы задержаться?

Сбегала в комнату, вернулась с тетрадкой, прижала трубку плечом и принялась писать под диктовку. Тоня, ничего не понимая, ждала. Наконец трубка звякнула, вернувшись на рычажки. Хозяйка вырвала из тетради исписанный лист.

– Вы ведь все равно по квартирам ходите… Вот этих людей надо вызвать на станцию. Срочно. Миша просил. Там – пожар.

* * *

Основные силы пожарных прибыли после десяти утра, когда полковник Гильманов уже увел авангард на блок. Курсанты высыпали из автобусов и машин, собрались перед главным входом. Изо ртов у них вырывался пар, ресницы и брови заиндевели. В сереньком свете начинающегося дня с фасада смотрел бронзовый барельеф Курчатова: волевой лоб, знаменитая борода. «Я счастлив, что родился в России и посвятил свою жизнь атомной науке Страны Советов».

В распахнутом полушубке вышел Муратов. Крикнул сорванным голосом полководца:

– Все под контролем! Операторы не покинули свой пост и следят за расхолаживанием реактора!

* * *

Дым на блочном щите стал таким густым и плотным, что разглядеть лампочки сигнализации можно было, лишь подойдя к ним вплотную. Поэтому Нелли и Пучков не отрывались от рабочих панелей – ходили вдоль них туда-сюда, в своих рабочих костюмах и противогазах похожие на водолазов или инопланетян.

Зоркальцев, расставив руки и шаркая ногами, методично обходил помещение. Игошина нигде не было.

Вдруг сверху зашумело, забурлило, ударило в потолок и загрохотало так, что задрожали стены, – в деаэраторе наверху вскипела вода. Сейчас только девяноста тонн кипятка над башкой не хватало… Зоркальцев испытывал скорее раздражение, чем страх: деаэратор покипит-покипит и остынет. В его уверенности было не столько доверие к проектантам, которые должны же были заложить запас прочности, сколько почти детское «да не может быть, чтоб еще и это!»

Удары между тем нарастали. Уже не только стены тряслись, но и пол уходил из-под ног.

– Зальет! Нас сейчас зальет! – раздался истошный крик.

Зоркальцев бросился на голос.

Игошин стоял у окна. Разбил стекло и дышал. Думал, балбес, что свежим воздухом! А на самом деле – вырывавшимся в окно дымом. Зоркальцев подхватил дурака под мышки: тот уже шатался, вот-вот потеряет сознание. Спасибо, Пучков подскочил, и они вдвоем поволокли Игошина в служебный корпус, где был развернут пункт экстренной медицинской помощи.

На обратном пути хотелось хоть на минуту заглянуть в штаб, узнать новости. Но на блочном оставалась Нелли. Возвращались бегом.

Существо, которое ринулось им навстречу, с Нелли ничего общего не имело. Круглые стекла вместо глаз, резиновое лицо, уходящий за спину хобот – противогаз не приспособлен выражать чувства, но Зоркальцев ясно прочел панику в искусственных чертах. Кинулся к панелям, уже предчувствуя, да что там – уже зная, что произошло. Пока они возились с Игошиным, насосы, подающие воду на охлаждение реактора, отключились.

01.01.1976 г. Протокол № 0-85463 Б.

Вопрос: Каковы были ваши действия после отключения насосов?

Ответ: Включить резервный. Поскольку кабели управления к этому времени сгорели, насос можно было запустить только одним способом: вручную вкатить тележку выключателя в ячейку питания шесть киловольт.

Вопрос: Как вы сами оцениваете эту операцию с точки зрения безопасности исполнителя?

До отсека распредустройства дым не дошел, и Зоркальцев с облегчением снял противогаз, чувствуя, как намокла изнутри резина. Вытер лицо, нацепил очки и уже взялся за рукояти тележки выключателя, когда его кто-то схватил за плечо. Обернулся – Гримайло.

– Тебя чпокнет, – подводник употребил другое слово, – кто командовать будет? Думаешь, я?

Зоркальцев отпустил рукояти. Прав, чертов гном. Надо вызывать кого-то из электроцеха. То есть не кого-то, а самого опытного. Войцеховского.

Они теряли время.

* * *

Крытые брезентом грузовики добрались до Баженова утром и, погасив огни, стали курсировать по улицам темной неторопливой колонной. Позже к грузовикам добавились автобусы. Число их росло и скоро превысило сотню. Люди смотрели из окон на это неостановимое кружение тяжелых машин и молчали. Из дома в дом, из квартиры в квартиру ходила Снегурочка в сверкающей голубой шубке. Она весело улыбалась детям, слушала стихи, вручала подарки, а потом отзывала родителей в сторону и что-то им сообщала. Женщины бледнели, мужчины одевались, заматывали лица шарфами, выходили на улицу и шли туда, где в тяжелом зимнем небе, обложенном облаками, почти растворился белый корпус атомной станции.

10

Момента, когда заработал аварийный насос, Зоркальцев не помнил.

До этого помнил все: как Войцеховский берется за рукояти тележки-выключателя, как делает первый шаг, как тележка вздрагивает и начинает катиться к ячейке питания. Помнил буднично обтянутую синей спецовкой спину – можно подумать, мужик катит тачку с картошкой на своем огороде. В голове еще включился мерзкий голосишко, который произнес с пакостным сочувствием: вот это и значит быть начальником, уважаемый Петр Евгеньевич. Именно это и значит… А потом – будто уснул в кинотеатре и проснулся к финальному кадру – Войцеховский поворачивается и показывает большой палец.

– Дети хлопают в ладоши – папа в козыря попал… – деревянным голосом сказал Зоркальцев.

Именно здесь он понял то, чего впоследствии никогда уже не забывал: большой начальник не может быть хорошим человеком.

* * *

На панелях блочного не горела ни одна лампочка. Это значило, что огонь добрался до проводов. Оборудование не управлялось, не работали приборы контроля, следить за температурой активной зоны реактора стало невозможно.

– Нелли, домой! – скомандовал Зоркальцев. – А ты, Миша, мне понадобишься.

Он охотно отправил бы домой и Пучкова, но, согласно приказу Победоносца, никто не мог ходить по блоку без сопровождения. Ничего. До реакторного отделения меня проводит, веревку протянем, а там я справлюсь и сам.

01.01.1976 г. Протокол № 0-85463 Б.

Вопрос: Зачем вам понадобилось в реакторное отделение?

Ответ: На блочном щите приборы уже не работали. А в реакторном зале у нас была установлена термопара для контроля температуры графитовой кладки. Показания фиксировались самописцем.

Вопрос: Как часто вы проверяли температуру?

Ответ: Каждый час. Она повышалась.

Вопрос: И все время ходили сами? Почему не отправили подчиненного вам инженера?

В реакторном отделении, с его герметичными дверями, было все как всегда. Разве что тьма египетская, а так – будто и не горел главный корпус. Но до реакторного надо было еще добраться: в густом дыму знакомые коридоры расширялись и удлинялись, приобретали неожиданные повороты, изменяли направление.

«Хватит с меня, – думал Зоркальцев, одной рукой держась за стену, другой – за протянутую ими с Пучковым веревку. – Если начальник – тот, кто должен сидеть и смотреть, как другие делают дело, то я не начальник. Хватит с меня… Вот был бы здесь Спасский!» – Его обожгло обидой на кого-то несуществующего. Будь тот здесь, пожар потушили бы в первые два часа. При Спасском бетонная плита небось не посмела бы упасть на установку пожаротушения. И насосы не отключились бы. А уж пожарные из области точно появились бы вовремя. Не тащились бы на идиотских тихоходных автобусах – на вертолетах бы прилетели!

Но и без Спасского блок сопротивлялся беде. В цехах эвакуировали оборудование, работала команда горноспасателей, дежурили поднятые по тревоге медики, электрики прокидывали кабели от дизель-генераторов, устанавливали в нужных местах прожектора. Прибывающие на блок люди получали дозиметры, фонарики, веревки и указания. Кто-то командовал всем этим хаосом, кто-то стремился ввести в него элемент порядка.

Но, несмотря ни на что, огонь через кабельные шахты продолжал распространяться все дальше. Пожирал дерево, плавил пластик, уничтожал бумагу, корежил металл. Температура в реакторе по-прежнему повышалась.

Муратов устроил в служебном корпусе точку питания. Лично принес огромный алюминиевый бак – стоило открыть крышку, как ударил горячий запах сдобы. Беляши! Пучков ухватил один, вцепился зубами в мягкий бок – соленый мясной сок потек по подбородку. Только сейчас он осознал чувство голода.

Ели мрачно, ожесточенно. Пропахшие дымом, в грязной одежде, с сажей на лицах, собравшиеся здесь походили на племя людоедов, пожирающих труп врага.

Когда Муратов втащил сорокалитровую флягу с молоком, Пучков посмотрел на своего грозного начальника и тихонько сказал:

– Обедоносец…

Никто, кажется, не услышал.

Въездные ворота на станцию были распахнуты. Распахнут вход в главный корпус – к нему тянутся шланги от красных пожарных машин. Двери лифта на нулевой отметке заклинило льдом. Лед на лестнице. Лед в машинном зале. Матовый, черный. Огромные сосульки свисают сверху, поднимаются над генератором. Пахнет гарью; трубопроводы разорваны, разворочены; черный, пустой, обгорелый стоит маслобак. Ремонтники в шапках и телогрейках обшивают досками уцелевшие насосы. Тут и там бочки с горящим древесным углем: способ обогрева, о котором Петр Зоркальцев накануне вычитал из брошюры под названием «Ядерный удар в зимнее время». Из разбитого потолка торчат прутья арматуры, на них повисли остатки плит перекрытия. Тяжеленные бетонные блоки висят, качаются прямо над головами работающих людей.

11

Колю Баскакова в список лиц, подлежащих вызову на работу, Муратов не включил. Однако, проснувшись, Баскаков выглянул в окно, увидел вдали клубы дыма – и рванул на станцию, не дожидаясь особого приглашения.

– Пожарные приехали… Видишь, в чем дело… Станцию-то они не знают совсем… – Муратов говорил натужно и через силу. По его лицу можно было подумать, что он совсем и не рад, что его любимый сотрудник примчался на помощь. Казалось, он даже хочет отправить Баскакова обратно домой.

Но почти сразу Победоносец взял себя в руки и заговорил с обычной напористостью:

– В общем, поведешь пожарный расчет на блочный щит. Попробуйте подобраться к нему по восточной лестнице.

Как только Баскаков открыл дверь на лестницу, его отбросило потоком дыма. Дым был как река. Хлынул – черный, синий, плотный. Потеряв возможность хоть что-нибудь видеть, Баскаков на ощупь нашел дверь, навалился на нее всем весом и с силой закрыл. О том, чтоб пройти к блочному этим путем, нечего было и думать.

Гримайло, Зоркальцев и Пучков сидели в «кормушке». Между ними на табуретке стояла тарелка с беляшами, у каждого в руке – стакан с молоком.

– Вода-то идет на охлаждение? Может, с насосом что?

– Может, и с ним…

– Кто знает? – шмыгнул носом Мишка. – Блочный-то… того. Не проверишь.

Зоркальцев и Гримайло встретились взглядами. Проверить было можно. Пощупать подводящие трубы. Но для этого требовалось снять несколько чугунных блоков групповой защиты реактора.

– Подъемный кран не работает, – напомнил Зоркальцев.

Гримайло молча вытянул вперед руки и пошевелил толстыми короткими пальцами.

Пучков вскочил, готовый немедленно бежать в реакторное отделение.

– Ты ж маслопуп, Миша, – сказал ему Гримайло. – Только под ногами будешь путаться. Своих слесарей возьму.

– Пусть идет, – решил Зоркальцев. – Нам же свет понадобится. А прожектор туда не втащишь. Возьми, Миша, пару фонариков.

«Может, еще подождать? – лихорадочно соображал он. – Ведь хапнем сейчас… С другой стороны – а вдруг и правда нет охлаждения?»

Возле двери в реакторный зал обговорили порядок действий. Потом каждый надел «лепесток», закрыв рот и нос, чтоб в дыхательные пути не попали радиоактивные частицы. Зоркальцев отцепил дозиметр и положил его на пол. Так же поступили остальные.

Фонарики давали мало света, и защиту, которая сквозь перчатки обжигала руки, разбирали практически на ощупь. Как только показались подводящие трубы, Зоркальцев схватился за них: холодные! Значит, вода в реактор все-таки шла.

* * *

Снегурочка Тоня зашла в собственный подъезд. К обеду она совсем измучилась – не от усталости, конечно, а от переживаний. Но дело делала: не пропустила ни одного адреса в списке. Заставляла себя улыбаться, слушая детей, старалась казаться радостной. Дети-то в чем виноваты? У них должен быть праздник. Тем более что… Она заглушила возникшую мысль, до отказа вдавив дверной звонок.

У открывшей дверь Маши было осунувшееся лицо, глаза покраснели. Тоня шагнула к ней – обнять:

– Не переживай…

– С чего я должна переживать? – Маша отстранилась. – Конечно, хотя бы перед Новым годом мог дома побыть. Но кто я такая по сравнению с вашей обожаемой станцией!

Тоня нахмурилась. Сказала сухо:

– Я поздравить пришла Ангелину.

Маша молча посторонилась, пропуская ее в прихожую. Линку, схватившую подарок, одернула:

– Сначала поешь! Тонь… А ты сама-то обедала? Давай с нами. – Она посмотрела виновато. – Я говядину потушила. Из газеты рецепт. С черносливом!

– Да я как-то…

– Ну хоть чаю попей! Давай, горячего!

Из носика фарфорового чайника с цветком на пузатом боку поднимался терпкий, вкусный индийский пар. Новенький холодильник ЗИЛ, похожий на оплывший кусок льда с приделанной к нему автомобильной ручкой, время от времени вздрагивал и начинал рокотать, будто участвуя в разговоре.

– Ему же, кроме работы, вообще ничего не надо, Тонь. Один раз в жизни к маме уехала, думала: хоть с дочкой побудет… А он сразу после этого в детский сад ее сдал. Вдруг я снова с ней посидеть попрошу! Не знаю… Как мы будем жить дальше?.. Понимаешь, он ведь в Баженов из Томска приехал. Из научного института. Я замуж-то выходила – за ученого. Диссертацию собирался писать. Годик, сказал, тут побудем, пока материалы соберу, а потом тебя в Томск увезу. Я, как дура, поверила. Линка родилась. Думала, в большом городе станет жить, не как я. Что я видела в детстве, кроме репьев в собачьем хвосте? У нас даже дороги нормальной в деревне не было, вечно по болоту этому хлюпаешь. В школу ходили в галошах. Весь сентябрь – в галошах! Теперь вот… Туфли у меня, модные эти, знаешь? А толку!

Тоня старалась не смотреть Маше в глаза. Сочувствовать ей она не могла, а ругать не хотела. Поэтому просто отставила чашку:

– Спасибо… Пойду.

Уже на улице поняла: Машка-то ничего не знает! Она и не знает, что пожар! И что нас эвакуировать собрались. Грузовиков этих жутких не видит! У них, вон, окно одеялом завешено!

* * *

Есть выражение: «Дело требует всего человека». Но таких дел на свете почти и нет. Человек больше дела, он знает и умеет многое, что делу не нужно. Вот, к примеру, кто-то работает врачом. А в свободное время любит петь. Как это помогает ему лечить людей? Никак. Но настанет час, когда человеку и правда придется действовать всем собой. Что он умеет, что знает, во что верит и чего боится – все получит применение, все станет критически важным и повлияет на исход событий.

Зоркальцев ощущал это на себе.

Он никогда не мог, конечно, подумать, что борьба с пожаром окажется не штурмом и натиском, а тяжелой продолжительной работой, – но чувствовал себя так, будто кто-то нарочно готовил его именно к этой работе, и кругом видел доказательства неслучайности происходящего.

К десяти вечера огонь насытился и начал играть с людьми. Прятался под завалами, затаившись, выжидал, чтобы снова вспыхнуть, броситься под ноги – никак не желал успокаиваться и затихать. Момент, в который можно стало сказать: «Мы все потушили!», так и не наступил. Точнее, его не удалось отследить. Который из язычков огня, выскочивший из-под груды покореженного металла и тут же залитый водой, стал последним? Когда исчезли с улиц Баженова мрачные грузовики и автобусы с замороженными окнами? Никто этого не запомнил. Ясно было одно: к тому времени, как пожар потушили, энергоблок уже не существовал. Выгорели дотла его нервы – кабельные каналы, погиб мозг – информационно-вычислительная система «Карат».

Блочный щит выглядел так, будто в него кидали гранаты: окно разбито, панели покорежены, оплавлены рукояти. Зоркальцев, с фонариком в руке, стоял на пустом месте, где был когда-то телефонный стол. Заметил какой-то предмет у себя под ногами, наклонился подобрать. Хоть что-нибудь взять на память…

12

Неизвестно, какими посулами или, наоборот, угрозами Победоносцу удалось выманить на работу поваров, но в двенадцатом часу ночи столовая распахнула двери для пожарных и вахты. Тарелки с горбушей в кляре, кастрюльки с маленькими круглыми котлетками, графины с томатным соком, салатницы с оливье, большие прямоугольные, заранее порезанные пироги, бутылки с красным вином.

Курсанты сдвинули несколько столов вместе и уселись большой компанией. Хватив редкого в их жизни алкоголя: «Можно?» – «Нужно, ребятки!» – они с удовольствием ужинали. Пережитая опасность уже начала превращаться в приключение.

– …и стена прямо раскалилась! Бордового цвета, а на ней такие светящиеся прямоугольнички, белые аж…

– Слушайте, слушайте, там такая дверь толстенная из железа, а на ней надпись: «Осторожно, радиация!» И череп с костями!

– И что?

– Да что! Зашли, тушить-то надо.

– Ну все, теперь жди: хвост вырастет.

– Ничего страшного, спрячет под халатом.

– Под каким еще халатом?

– А таким, с завязочками на спине. Ты посмотри на себя, до сих пор от страха бледный, точно в психушку попадешь…

– Хвост – ерунда! А вот вторая голова! Прикиньте, у Калаша две головы будет?

– Он и с одной-то не дружит.

– Сам ты!

– А кто, кроме тебя, мог на пожаре обморозиться?

Обморожения получили трое. Еще у пятерых оказались химические ожоги. Двенадцать человек отвезли в больницу с отравлением продуктами горения. Гильманов кивнул своим мыслям, убрал кожаный планшет и налил стакан сока. Покосился на сидевшего рядом Окулича:

– Тебя, говорят, током ударило?

– Да что… так, щипануло. Что, много пострадавших?

– Вот как ни странно! Прямо новогоднее чудо, Сеня.

Окулич подумал о черной капели. Потянулся за пирогом. Сейчас бы, по бабушкину примеру, щепоть ко лбу, к животу, от плеча к плечу…

– Пироги у них вкусные. Умеют!

Неизвестно откуда возникнув, поплыл бой курантов. Все поднялись со своих мест, подняли стаканы. Победоносец хотел было что-то сказать, не смог, махнул рукой, выпил залпом.

Баскаков тоже выпил:

– Сволочи вы. Блочный спалили. Я только допуск к самостоятельной работе получил…

Глаза у него были больные. Зоркальцев оглядел всех сидящих в столовой: веселившихся курсантов и мрачных эксплуатационников – потом повернулся к Баскакову и протянул ему вещь, которую подобрал на блочном.

– Держи. Самый главный наш аппарат. Даже поработал сегодня.

Баскаков вытянул губы в трубочку, будто собирался свистнуть: это был черный телефон. От жара он не расплавился, а съежился, стал маленьким, как детский кулачок.

– Ничего себе, как скрючило! Петь… А отчего вообще этот пожар начался?

Зоркальцев встал. Пора было домой, Маша там с ума сходит…

– Компетентные органы разберутся.

01.01.1976 г. Протокол № 0-85463 Б.

Вопрос: Геннадий Евсеевич Игошин сообщил, что вы появились на блочном щите управления буквально за две минуты до сообщения о пожаре.

Ответ: Да, где-то так.

Вопрос: По пути на БЩУ вы проходили через машинный зал?

Ответ: Проходил, все было в порядке.

Вопрос: Там в это время находились люди?

Ответ: Нет.

Вопрос: Значит, вы были в машинном зале абсолютно один?

* * *

После ухода Зоркальцева Баскаков подсел к Муратову:

– Георгий Борисыч, Петру теперь орден дадут?

Муратов нисколько не изменился в лице, но Баскаков, который за время работы научился читать мысли начальника, понял, что отвечать на этот вопрос Победоносец не хочет. И тут же сменил тему:

– А вы как думаете, почему загорелось?

Муратов опустил голову:

– Рано мы на атом замахнулись, Коля. Атомоходы, атомобили… Ядерное дробление руды… плавучая АЭС… Это же все для людей. А мы разве люди? Как были обезьянами, так и остались. Кабели с горючей изоляцией, крыша в машзале – из говна и палок…

– Ну что сразу обезьяны-то… реактор-то ведь спасли!

Спасли… Да реактор сгорел бы как миленький, если б Петька Зоркальцев не решил его заливать сразу после останова вопреки инструкции. Авантюра! И ведь случайно оказался на смене именно он, такой смелый. Разве ж это дело, что успех технологии зависит от случайности…

– Домой иди, Коля. Завтра много работы.

Баскаков послушался.

Но по дороге все-таки не преодолел искушения: зашел в пропахший гарью главный корпус, оскальзываясь на залитых льдом ступенях, поднялся на сорок третью отметку и вылез оттуда на крышу деаэраторной этажерки. Мороз сразу продрал ему уши, щеки – но Баскаков не обращал внимания.

Из пролома в машинном зале вырывались клубы пара. Рядом с этой клубящейся бездной виднелся яркий огонек – это газорезчик, обвязанный веревкой, резал прутья арматуры с нависшими на них обломками, спасая от опасности работающих внизу людей. Баскаков задрал голову, посмотрел вверх. Темное небо тоже было полно огоньками.

13

Первого января Муратов, одетый в ослепительно белую рубаху и заграничный пиджак (который на нем не сходился), с самого утра сидел в служебном корпусе. Работы было по горло: организовать очистку лестниц и помещений от копоти и льда, направить людей разбирать завалы и уносить погибшее оборудование. Безрадостный труд могильщика.

Он не пошел обедать, только пил чай, принесенный из дома в двухлитровом термосе, и работал, работал, спасаясь от мысли, что в главном корпусе, в проветренном от дыма «аквариуме», сейчас находятся люди в сером. И они – тоже работают.

Уже дважды вызывали к себе Зоркальцева. Эх, зацепил дракон Петьку, теперь не вырвется… Хотя почему, собственно, не вырвется? Допустим, по их серой логике, он диверсант. Не знаю таких диверсантов, которым под силу управлять погодой. Нехорошо так думать, но в Нижнем Тагиле тоже, вон, загорелось, и тоже потому, что крыша от мороза рухнула. Нехорошо… Тем более там люди погибли. Но факт остается фактом: мы не одни! Так что ничего они Петьке не сделают.

Муратов ненадолго успокаивался, но потом тревожные мысли снова появлялись, как языки уже вроде бы потушенного огня.

После обеда ввалился Баскаков:

– Я знаю, почему загорелось!

– Это все знают, Коля.

Баскаков, не слушая, грохнул на стол два изуродованных куска железа, завернутых в промасленную бумагу.

– Сравните!

Муратов внимательно осмотрел куски. Кто-то, видимо, постарался придать им вид образцов: на одном была наклеена литера «А», на другом – «Б». Образцы значительно отличались друг от друга. Что бы с ними ни происходило, это были разные процессы.

– Один кусок деформировали, будто он с высоты рухнул, потом нагрели. А другой наоборот – сначала нагрели, потом деформировали. Я специально к слесарям ходил!

К слесарям Баскаков, осененный гениальной идеей, пришел в семь утра. Гримайло уже был на месте. В углу дежурки валялись ватник и что-то еще, скатанное в валик, не оставляющее сомнений, что ватник используют как постель.

– Ты и ночуешь здесь, что ли? Жена не выгонит?

Гримайло посмотрел так мрачно, что Баскаков заподозрил, что эта неприятность уже произошла. Быстро заговорил о деле:

– Слышь, дядя Ваня… Образцы из балок надо вырезать. Из поврежденных и целых.

– Целые-то зачем?

– Надо, раз я говорю!

Пока Муратов осматривал образцы, Баскаков нетерпеливо переминался рядом. Его распирало от мысли, что на всей станции только они с Гримайло знают, что именно случилось в прошлую ночь.

– Смотрите. – Он вытащил и положил на стол еще один образец. – А вот этот кусок вырезан из упавшей балки.

Потянулась пауза. Баскаков не выдержал:

– Получается, сначала был пожар, а потом уже крыша рухнула! Видите?

Глаза Муратова налились кровью, щеки покраснели и затряслись.

– Ничего я не вижу! – рявкнул Победоносец. И заорал на своего любимого турбиниста: – Хорош херней заниматься! Еще и меня от дела оторвал! Марш отсюда! Марш! Марш!

Оставшись один, упал в жалобно пискнувшее под ним кресло.

Итак… Зоркальцев явился на работу не в свою смену. В машинном зале пробыл где-то пятнадцать минут. Говорит, что просто шел через него на блочный щит, но за такое время машзал можно было три раза кругом обойти. Если бы я не знал Петра, я бы и сам решил, что он диверсант.

Потянулся за термосом. Побулькал – в термосе было пусто.

А с чего я, собственно, решил, что знаю Петра? Приехал к нам откуда-то из Сибири, сказал, что ненадолго, а сам остался. Занял должность, которая давала ему доступ к стратегически важному оборудованию. Неплохо справлялся с этой должностью, кстати. Я его даже на Нововоронежскую рекомендовал. Думал, услугу окажу… Но нет, он моей услуги не принял. Ему было важно остаться здесь.

Муратов закряхтел, кресло под ним застонало.

Выход был только один: узнать, из-за чего возник пожар в машинном зале.

Причиной явно стало масло. Но оно могло загореться и само по себе, безо всяких диверсий – достаточно было нескольким каплям попасть на горячий коллектор. А вот как оно протекло из маслопровода? Прокладку пробило? Но ведь мы все меняли во время ремонта. Или какая-то раззява…

Мысль о том, что в славные ряды маслопупов могла затесаться личность, забывшая о том, что в энергетике мелочей не бывает, и не сменившая во время ремонта прокладку, потрясла Победоносца. Да я эту сволочь сам, своими руками… Он сжал кулаки, ноздри у него раздулись – сейчас начальник турбинного цеха гораздо больше походил на палача, чем в тот день, когда наряжался в красный колпак.

Чтобы узнать правду, достаточно было поднять график ремонта, а потом разыскать соответствующий наряд.

Муратов встал – кресло взвыло – и прошелся по кабинету. Два простых действия, проще некуда… Вот только все документы хранились в главном корпусе. Пожар их уничтожил. И нечем заткнуть пасть дракону, который собрался сожрать хорошего парня Петьку Зоркальцева.

14

Зоркальцев появился в служебном корпусе, одетый будто на свадьбу. Даже в галстуке. Муратов одобрительно кивнул: молодец, Петруччио. Понимает. Морда только подкачала… Молодой еще.

– «Молодость, – процитировал, – недостаток, который быстро проходит».

– А?

– Ты-то мне и нужен, говорю, Петя. Хорошо, что пришел.

– Тоже допрашивать будете?

Муратов сощурился.

– Извините, Георгий Борисыч… Все нервы вымотали, – пожаловался Зоркальцев, падая на стул. – Где был, да что делал, да почему все так точно помню!

Что ж, это логично. Память у Петьки уникальная, они такого не видели. Понятно, решили, что он заранее все рассчитал, придумал легенду…

– Садись. Чай кончился. Коньяк будешь?

– Так ведь четыре часа только?

– И что? Ты, как я понимаю, уже не начальник смены станции.

* * *

– …так, значит, «черный ящик» им выдал… А? – Муратов расхохотался.

– Сам не знал, что так материться умею, – криво улыбнулся Зоркальцев. – Еще и при Нелли…

– Да, не зря все-таки женщин в СИУРы не берут.

– Не скажите. Мужики работают активней, если женщина рядом. Точно говорю. Это их… тонизирует.

– Особенно Игошина. Ты знаешь, что он сразу, как из больнички вышел, на тебя жаловаться побежал? И что реактор ты заливал не по правилам, и что насосы упустил, потому что где-то шлялся… Да черт с ним. Слушай, Петя. Ты стажировку у меня в ТЦ хорошо помнишь?

Зоркальцев прикрыл глаза. Стажировка в ТЦ! Сейчас бы, как тогда: взять в руки кувалду, ключик… тряпку, в конце концов…

– Я тут график ремонта восстанавливаю. Бумаги-то все – того…

– Да зачем вам сейчас этот график?

– Во всем должен быть порядок. И прошлые дела нельзя забывать.

– Годовую премию, что ли, не знаете, кому выдать?

– Да, – тяжело подтвердил Победоносец. – Выдать надо бы… кое-кому. В общем, давай, говори, я записываю.

Когда Зоркальцев ушел, Муратов откинулся на спинку кресла. Обычно отзывающееся на каждое его движение, сейчас кресло мертво молчало.

Работы на генераторе, в том числе и ревизию напорного маслопровода, курировал Коля Баскаков.

* * *

Никогда в жизни Муратов не считал справедливой поганую русскую поговорку «не по хорошу мил, а по милу хорош». Для него люди были милы именно «по хорошу»: любил тех, кого уважал, а уважал тех, кто умел работать. И ведь Баскаков умел! А глаз какой? Кто заметил, что бетонные блоки в машзале висят, угрожают людям? Как банный лист ведь пристал: отправь да отправь туда газорезчиков, еле-еле их отыскал, трезвых, тридцать первого-то декабря…

Инстинкт руководителя говорил Муратову, что Баскаков – человек не только не пропащий, но очень способный. И даже вполне может стать когда-нибудь директором станции. Но ведь есть принципы! В его же собственном «Кратком курсе» записано: «Небрежность – хуже, чем измена Родине».

Муратов скрипнул зубами. Ну давай, давай, Георгий, копай дальше. Какой-то слесарь прокладку не поменял. Баскаков за этим не проследил. А ты, ты сам? Ты начальник цеха! Именно ты здесь отвечаешь за все! Полномочия делегировать можно, ответственность передавать нельзя. Баскаков виноват. Но и ты виноват не меньше.

В кабинет вежливо постучали. Муратов нахмурился: кто там такой не по времени деликатный? Серые! И до меня очередь дошла.

Но это оказался Гримайло.

– Борисыч, там этот твой птенец… вороненок… шустрый больно. С утра прибегает: это вырезать, то нагреть… Заморочил меня совсем.

Муратов, прищурившись, внимательно смотрел на подводника.

– Короче. Я там, в общем, ярлыки перепутал. На образцах. Где должно быть «А», сейчас «Б». Переклеить надо.

– Вот как… – медленно сказал Муратов, не отводя взгляда.

Гримайло тоже уставился на него не моргая, как сыч.

– Сначала не пожар, – уточнил он, причем лицо его приобрело красно-бурый цвет. – Сначала крыша упала.

– Я понял, Иван, понял.

Уже взявшись за ручку двери, Гримайло обернулся:

– Если б не Зоркальцев, мы бы тут…

– Знаю, Иван. Иди.

Он внезапно развеселился. Ишь, как его приперло… И это Иван! Прямее которого на станции – только венттруба.

* * *

Дальнейшим действиям Победоносца суждено было сохраниться в устных пересказах, чтобы не сказать – в легендах. Прежде всего он двинул в машинный зал, где голыми руками вырвал поврежденный маслопровод, сбил с него густо наросшие сосульки и, взвалив на обтянутое тонкой заграничной тканью плечо, отправился в «аквариум», где трое серых пили кофе, желая взбодриться после трудного дня. Причем один из них – имея, очевидно, привычку пить на ходу («Да просто устал у него рабочий орган: подумайте, столько сидеть!») – стоял с кружкой в руках лицом к двери. Он-то якобы и принял первый удар. Падая, серый успел метнуть кружку, кофе выплеснулся на грудь Победоносца, Победоносец взвыл, ошпаренный, и так начался этот бой. «Вы с трубой, я вижу, – пролаял из-за стола другой серый, схватил трубку телефона: – Я тоже с трубой!» И начал набирать номер. Победоносец же поднял маслопровод…

Муратов пытался протестовать: никакой маслопровод он вообще не выламывал, а просто проводил товарищей в машинный зал, показал, как выглядит поврежденное оборудование, и объяснил, что когда выбило прокладку (ее, кстати, потом нашли, такие прокладки – они негорючие), то фонтан масла ударил в раскаленные коллекторы турбины и мгновенно превратился в фонтан огня. Диверсант, без сомнения, был бы тут же поджарен, а потом прихлопнут упавшей крышей. Грохот и падение давления масла зафиксированы были одновременно, это и ваш сексот Игошин подтвердит. А поскольку Зоркальцев появился на блочном щите не в виде цыпленка табака, а в своем собственном натуральном виде – не лучше ли вам, уважаемые товарищи, позволить квалифицированному инженеру вернуться к работе? А вы лучше обратите внимание на дефекты проекта: почему материал опорной балки не был рассчитан на уральские зимние температуры? Ведь, не упади крыша, пожар тут же был бы потушен автоматической установкой!

А рубашку пришлось выкинуть. Пятно от кофе с нее так и не отстиралось.

15

К вечеру хватка мороза, наконец, ослабла. С освобожденного неба повалил снег. Он сыпал на энергетиков и физиков, на мятежных подводников, на правых и виноватых, на тех, кто любил снег, и тех, кто его ненавидел. Засыпал улицы поселка: главную Курчатова, извилистую Ленина и широкий будущий проспект Махатмы Ганди, пока еще пребывавший в качестве пустыря. Падал на крепкие уральские сосны, на одинокую елку перед Дворцом культуры – никто не пришел к ней водить хороводы, никто не катался с горок и не бегал по снежному лабиринту: напрасно горели гирлянды, и яркие разноцветные блики ложились на снег тоже напрасно.

Зоркальцев по пути домой завернул в машинный зал. Значит, прокладка… Разве же это причина – прокладка? Причина – горючая изоляция кабелей, опорные балки, не рассчитанные на мороз, отсутствие резервной установки пожаротушения, негерметичные двери в помещения, стены не из огнестойких материалов… Все это предстоит анализировать, чтобы учесть на будущее. Сколько еще атомных станций предстоит построить в стране!

Пакостный голосишко, с недавнего времени обосновавшийся в личном мире Зоркальцева, вякнул было: смотри, как пожар-то полезен оказался… Зоркальцев его тут же задавил. Да. Проекты. Ими и займусь. А что еще делать, не тут же оставаться – могильщиком? Устроюсь в ЛОТЭП[8].

Эта мысль вызывала у Зоркальцева мучительную тоску. Такую, что хоть волком вой прямо на эту вот мерзкую луну, показавшуюся в проломе крыши. Ну, зато Маша обрадуется: наконец-то будем жить в большом городе. Мосты, дворцы… Зоркальцев дернул внезапно одеревеневшей шеей.

В машинном зале, где холодный свет луны странно мешался с желтым светом прожекторов, было много людей. Ремонтники демонтировали покореженные трубопроводы; электрики резали кабель; прилетевшее из Москвы начальство ходило в засыпанных снегом ондатровых шапках. У стены, под сорокаметровым Лениным с черным от копоти лицом, стояла и плакала Снегурочка.

* * *

Профком постановил, чтобы единственной в стране женщине-СИУРу тоже вручили новогодний подарок. Тоня оставила ее адрес напоследок: Нелли Дмитриевне было, конечно, необходимо прийти в себя. Ну и потом: если к ней последней пойти, можно же спокойно посидеть, чаю выпить и поговорить, наконец.

Окно выходило прямо на площадь перед Дворцом культуры, где стояла новогодняя поселковая елка.

– Красиво горит…

– Что горит? Где? – Нелли подскочила, расплескав чай.

Со стола пришлось все убирать, снимать скатерть, а потом они уселись снова и, качая в руках чашку, Нелли сказала:

– Я, знаешь, решила… Уеду назад, в Верхотурье. Буду опять в школе преподавать. Думаешь, не возьмут? Конечно, я все забыла уже… Но повторю, подучусь…

В ее чашке плавал горячий жидкий электрический свет.

Оказавшись на улице, Тоня поняла, что просто не сможет пойти домой. Вскочила в автобус и вскоре была на станции.

Благодаря организаторскому таланту Победоносца и усилиям множества людей, черный лед с лестниц уже убрали. Тоня почувствовала облегчение: все как всегда, разве что света нормального нет, временный кабель прокинут… А потом вошла в машзал.

Там светила луна, сыпал снег, дул ветер и вдоль стен уже собрались сугробы. На черных переломанных ветках лимонных деревьев лежали снежные шапки.

* * *

Тоня уткнулась в плечо Зоркальцева, пахнущее так же, как весь энергоблок, – гарью, – зажмурилась, стараясь унять слезы.

К ним, отделившись от начальственной группы, подошел высокий мужчина. Не в пример остальным, его шапка и плечи оставались чистыми, будто в машзале и не бесчинствовал снегопад. Это был Спасский.

Он пожал Зоркальцеву руку, кивнул Тоне, погрозил ей пальцем и сказал:

– Ничего. Мы все восстановим.

Зоркальцев услышал сверху какой-то шум, поднял голову и увидел, что проем в крыше уже затягивают временным перекрытием из брезента.

Его именем

– Что рассказывать-то вам, не знаю… Что для газеты нужно-то? Ну ладно, с начала так с начала… Я родилась по счету третьей. А вообще нас было семь человек детей. Самая младшая, Валя, появилась в аккурат перед войной: двадцатого июня день рождения у нее… Во время войны в городе работали пленные немцы – строили ГРЭС на горной речушке, на Туре. Мы голодали, а как немцы-то эти голодали! Они ходили иногда по домам, и один раз вот к нам зашел немец. Зимой, лютой зимой, весь замотанный – в чем, непонятно… Зашел и у мамки-то просит: «Млеко, яйки…» В кино так все время немцы говорят, и они на самом деле так говорили. А она ему: «Посмотри!» – и показала на печку, а там нас много, на печке-то… И он стал перед ней на колени. Он стал на колени, ей поклонился и заплакал. Так он плакал! И ей его жалко стало. А пекли тогда лепешки – там и лебеда была, и отруби, картошки маленько примешивалось, – мама эти лепешки пекла в русской печи, на таких больших железных листах. Смазывала – масла-то не было, ну так солидол, чтобы не пригорало. Он невкусно пах! Но когда есть хочешь, не замечаешь. И вот она поделилась с ним этими теплыми лепешками. У них фляжки были, у немцев, и мама ему на эту фляжку показывает: «Давай!» Вынесла стакан молока. У нас тогда коровы не было, нечем кормить, но было две козы. Они жили прямо в доме, в сенках. И я все помню: как мама вороночку принесла, и как он оберегал этот стакан, чтобы ни капли не пролить, как у него рука дрожала…

Летом мы их провожали, этих немцев. Их отправляли в Германию, и вот они с нами прощались и все норовили нам что-то подарить, свои какие-то вещи. А мы, помню, у мамы выпрашивали: «Мама, дай что-нибудь, я не буду есть, я сама не буду есть, но я какому-нибудь немчику… Мама, они ведь, наверное, голодные совсем!»

Я крещеная была в детстве. Мама крестила. Папка-то коммунист был, и даже секретарь партийной организации, но он никогда не возбранял ей. У нас висела иконка святого Симеона – она так висела, что увидеть мог только тот, кто знал. Любой, кто приходил и кто знал, – они на эту икону смотрели и крестились. В городе много верующих людей жило, очень много. В то время храмы почти никакие не работали, монастырь был весь испохаблен, там сделали детскую трудовую колонию, и по монастырской стене – белая такая стена каменная – колючая проволока шла и вышки стояли для часовых. Но на кладбище храм никогда не закрывался, и мама нас водила на причастие в этот храм Успения Пресвятой Богородицы. Там такие росписи были! Там все было живое. И крещение Иисуса так нарисовано, что прямо видно, что он живой. Когда мы с мамой ходили к причастию, она всегда говорила: «Не верти головой», – а я никак не могла, мне все хотелось смотреть, смотреть и смотреть.

Жили бедно, конечно. Все с заплатами ходили, одетые во все перешитое, но всегда чистое и выутюженное – притом утюг-то был такой, который грелся на углях! Нашу семью уважали за то, что вот такие аккуратные, чистые мы всегда, и мы всегда здоровались – обязательно, обязательно первые – и никого не обижали. В городе много татар было, сосланных из Крыма, – они жили семьями, у некоторых русские жены были и дети, конечно, и вот с этими детьми мы бегали играли. Кто-то, бывало, и обзывался на них, поговорки всякие были обидные, а нас мама так воспитывала: не смей никого обижать, все люди!

Когда я училась в десятом классе, пошел шум, что строится атомная станция, комсомольская ударная стройка, и мы, конечно, все захотели на эту станцию. В институт, может, человека два-три только поступило из всего класса, остальные по путевкам комсомола на стройку эту поехали.

Привезли нас в палатки. Такие палатки солдатские – в каждой человек сорок помещалось и солдатские кровати стояли. Вот в лес прямо привезли! Огромная площадка расчищена, и палатки расставлены там рядами. Мы этим рядам дали свои названия, будто улицам; костры мы жгли – ой, как все здорово и весело было! Так все весело было, пока мороз не начался. С первых чисел ноября такие метели страшенные – заметало все кругом, а работали мы на улице. Вот тебе утром надо на работу идти, ты должен поспать немножко, так мы что придумали: мы стали сдвигать кровати-то и матрасы класть поперек – только чтобы боком лечь, чтобы нам сэкономить часть матрасов и еще сверху набросить. Главное было: спать – не шевелиться. Не шевелиться, иначе весь замерзнешь! И вот так мы спали, вот так мы спасались. А к концу ноября нас поселили в дощатые бараки. Ох, как холодно тоже там было! И тогда уже некоторые начали сбегать, уезжать – не выдерживали.

Пять лет я на стройке проработала, у меня специальностей полно было всяких. Сначала, как мы приехали, – нас на перевалочную базу, грузчиками. Мы разгружали вагоны – с кирпичами, со шлакоблоками, с тесом. Денег мало платили. А у меня же еще дома сестры младшие остались, еще же учились! Мне нужно было помогать обязательно, а тут даже самой-то не хватало. Но все равно чего-то скапливала. Хорошо, в столовой хлеб давали бесплатный, горчица была бесплатная, чеснок, лук. Хлеба давали сколько угодно, и никто не возбранял, что мы его с собой уносили.

Из грузчиков нас взяли на бетонный завод. Собрали комплексную бригаду, там все делали: и сетку вязали, арматуру-то эту, и мешали бетон. Там один вибратор весил тридцать два килограмма! Еще лес для водохранилища мы рубили. И пилили, и рубили, там некоторых и змеи жалили. Страха такого мы натерпелись! Как где-нибудь зашуршит, с визгом бежим и топоры побросаем! Мне, я помню, березки-то эти все было жалко. Бригадир подойдет: «Ну что ты опять жалеешь, что ты жалеешь? Ведь здесь будет водохранилище. Представляешь, что это будет!»

Потом объявили, что набирается уже персонал для атомной станции. И мы – я не помню, транспортом или пешим ходом, – в управление. Принимал нас директор, сам. Прекрасный человек! Умница! Сам лично нас принимал, первые кадры мы были – первый из всех, который пустился, был химический цех.

Отправили нас учиться на лаборантов. Это ж от кувалды и ломика, от вибратора в тридцать два килограмма – и вдруг тебе колбы! Я помню, первый раз ее беру – а рука никак не поднимает ее, не понимает – и я эту колбу разбила. Это сейчас руки – ух, как угодно, всякую работу, а тогда-то! И вот она у меня вылетела. Я даже заплакала от обиды. Вот вроде так из меня слезы не выжмешь, а тут от обиды: я ведь всегда умела работать, а тут вот что… А потом все я поняла, рука почувствовала, и так я стала специалистом химводоочистки.

Однажды на Восьмое марта пошли мы вечером в клуб. Подружка мне говорит: «Ты знаешь, парней молодых сюда шпионов ловить пригнали. Специальных этих энкавэдэшников, которые в армии служили и под землей на военных заводах работали». Пришли мы на этот вечер, и вот она мне: «Слушай, там парень такой мощный – физкультурник, наверное, – на тебя смотрит и смотрит!» Я говорю: «Где? Объясни». А как увидеть? Нельзя же вот так сразу повернуться и посмотреть. Думаю: как бы мне скосить глаза? А мне же еще в ночь на работу, ночная смена тогда у меня была. Посидела там, встаю потихоньку – и вышла. Надо переодеться, до общежития еще добежать, мы уж в общежитии тогда жили – бегу, несусь, чтоб не опоздать на автобус. И слышу топот, такой топот сзади! «Девушка, подождите, подождите, я Роман… Да подождите! Ведь скользко, вы можете упасть!» Я говорю: «Какой еще там роман? Я на работу, мне надо бежать!» Догнал. Ну, тут я на него все-таки глянула. Он говорит: «Мне ведь тоже в ночь на работу. Я вас подожду на улице и на автобус вместе пойдем». И вот мы с ним поехали на этом автобусе. Он был охранник, их действительно специально набирали – шпионы там, не шпионы, но все-таки атомная же станция! Вот так мы с ним познакомились. Авдеев, он мне сказал, Роман Григорьевич… Сколько парней за ним ходили, говорили: «Мы тебя с двадцать четвертой отметки сбросим, если ты еще к ней подойдешь!» И вот однажды действительно на него трое парней напали, а он их раскидал только так. Он, оказывается, боксер был.

Свадьбу я не захотела праздновать. Денег не было таких, мне же все время помогать надо было. К этому времени уже мама умерла и я взяла себе воспитывать Валю, сестру. И вот нам назавтра в загс идти, а Рома мне говорит: «Сейчас я тебе одну вещь скажу, и ты меня бросишь». Я – что могла подумать? Я решила, что он был женатый. У нас считалось, что ты как неполноценная, что ли, если за разведенного выходишь. А он говорит: «Я не Авдеев». – «Как не Авдеев?» – «Я Айнутдинов. И не Роман, а Равиль». – «Как, – говорю, – Рома?» И он сидит, голову опустил: «Ну все, я знал, что ты отставку мне дашь, я знал…» Я говорю: «Да погоди ты, успокойся. Да зачем ты это сделал-то? Все девчонки уже знают, что я Авдеевой буду! Там в химцехе уже стол накрыт…»

Значит, мы пошли в загс, расписались, а к четырем на работу. Девчонки там что-то подготовили, туш значит, и кто-то кричит: «Ав-де-е-ва!» Я вышагиваю вперед и думаю: ну, надо одним разом сказать! Говорю: «Ошибочка произошла! Ведущий неправильно фамилию назвал!» И сразу тишина такая… Рома стоит, не знает, куда деваться… Они: «Как ошибочка? У нас сценарий вот, все по сценарию у нас!» Я говорю: «Ошибочка, ошибочка в фамилии! Я не Авдеева! Я – Айнутдинова! Антонина Ильинична!» Тишина. Только слышно, как фильтры – чам-чам, какой-то насос – тум-тум… А потом громовой хохот раздался и мужская половина подошла Романа поздравлять.

Потом, конечно, забеременела. И все работала на химводоочистке, по сменам, до самого конца. Мы воду чистим и делаем регенерацию фильтров, чтобы они служили как следует. Там наверху задвижка специальная, во время регенерации надо ее открыть – и ты туда лезешь, как вот люди на башенный кран поднимаются. А у меня уже животик приличный был, как-то я повернулась не так и застряла. Никак не могу развернуться – бывает же такое, и смех и грех. Кто-то за начальником цеха сбегал, и он сам меня вызволял. Ух и ругался! «Попросить-то, – говорит, – никого не могла, что ли? Зачем сама-то полезла?»

Сын родился, Виталий. Рома когда свою службу дослужил, наш начальник его сразу к себе забрал, мы стали в одном цехе работать. Потом только, лет за пять как ему погибнуть, он к ремонтникам перешел…

С тех пор живу одна. Ну что ж, это моя судьба, и все, что в ней было, все мое. Это честно все мое, больше ничье. Вот, уже второй год на пенсии. Мне грустно, что я перестала работать, я хотела еще работать, я этого не скрывала. Когда ты не работаешь – ты как бы никому не нужный человек, и потом, конечно, сразу не стало денег хватать. Но на медосмотре врач, терапевт, сказала: нет, нет и нет, пора вам на заслуженный отдых. Ну, до семидесяти одного года все-таки проработала. Это не каждый может, до таких лет…

Что спросили-то вы? А, чем горжусь… Ну, чем гордиться-то, нечем. Хотя был один случай. У нас как-то собрание комсомольское объявили, раньше ведь все время собрания были всякие, и вот на одном из таких собраний я предложила, чтоб нашей станции присвоить имя Игоря Васильевича Курчатова. Мне наши-то говорят девчонки: какая ты молодец, Тоня, и как это тебе в голову пришло! Ни одна ведь атомная станция больше ничье имя не носит. И все проголосовали тогда, и потом монтажники с БМУ, они из красной меди – многие думают, что из бронзы, нет, это не бронза, это есть такая красная медь! – сделали барельеф: там лицо Курчатова и борода. Лицо такое, знаете, хоть и из меди, но оно прямо живое: кто Курчатова видел, они говорили, что он и правда так смотрел. На главном корпусе укрепили. А он килограмм двести весит, барельеф-то этот, – так монтажники прямо полдня там на стене просидели, в таких специальных подвесных люльках. Зато теперь, как через проходную идти, его сразу видно. Любой, кто через проходную идет и кто голову чуть-чуть поднимет – они на Курчатова смотрят. Человеку всегда надо, чтоб было на кого взгляд поднять…

Notes

1

Является наркотическим веществом и запрещено на территории Российской Федерации. – Прим. ред.

2

Врач, исцели себя (лат.).

3

Это настоящая жизнь? Это только иллюзия? (англ.)

4

Я просто несчастный парнишка, меня не нужно жалеть (англ.).

5

Районный узел связи.

6

Песня Станислава Пожлакова на слова Леонида Лучкина.

7

Восточно-уральский радиоактивный след.

8

Ленинградское отделение Всесоюзного государственного проектного института «Теплоэлектропроект».

Content

Наталья Бакирова
Остановка грачей по пути на юг

Табурет

При мне никто не умрет повесть

1. Дождливый вечер

2. Божья тварь

3. Союзники

4. «Это как СПИД, только хуже!»

5. «Вы где живете, Михаил Ильич?»

6. Корень зла в этом мире

7. Тьма

8. В областном СПИД-центре

9. «Есть такие решения, коллега…»

10. Киллер

11. Ночная прогулка

12. Масленица

13. В кафе Дворца культуры

14. В месте покойне

15. «Нечего жить, других заражать!»

16. Изнанка

17. Джемма

18. Бывают такие решения

19. Сторонись, душа, оболью!

20. Зверь

21. I'm just a poor boy

Варварушка приходит на помощь

Гость

Шестая дверь

Наша семья

Море

Март

Из цикла «Правила атомщиков»

Портрет и книга

Остановка грачей по пути на юг повесть

Сад

И настанет час повесть

Его именем

Notes