Юрий Барыкин

Государь оклеветанный. Падение великой империи

© Барыкин Ю.М., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

Государь – великий и оклеветанный

Моей замечательной внучке Екатерине Михайловне – с любовью!

(Даты до февраля 1918 года приведены по «старому» юлианскому календарю. Выходные данные книг, указанных в примечаниях, в Списке использованной литературы.)

Как известно, историю пишут победители, а когда они достигли «победы» путем незаконного переворота и ценой разрушения собственной страны в ходе развязанной ими гражданской войны, то их версия «истории» априори не будет являться образцом объективности, причем «проигравшая» сторона безусловно будет всячески ошельмована.

Так произошло и в России. Захватив власть на рубеже 1917–1918 годов, большевики до поры до времени не скрывали своих взглядов на историческую Россию. Вот, например, что писал видный пролетарский поэт В.Д. Александровский (1897–1934), издавший в советское время 13 книг своих стихов и печатавшийся в «Правде»:

Русь! Сгнила? Умерла? Подохла?

Что же! Вечная память тебе.

Не жила ты, а только охала

В полутемной и тесной избе.

Костылями скрипела и шаркала,

Губы мазала в копоть икон,

Над просторами вороном каркала,

Берегла вековой тяжкий сон…

Бешено, неуемно бешено,

Колоколом сердце кричит:

Старая Русь повешена,

И мы – ее палачи.

На этом фоне наибольшую ненависть большевиков-«победителей» вызывала фигура последнего русского Императора. В Большой Советской Энциклопедии (1-е издание, 1939 год) в статье «Николай II» утверждалось, что Император был «ограничен и невежествен», что «до последней минуты Николай II оставался тем, чем был – тупым самодержцем, неспособным понять ни окружающей обстановки, ни даже своей выгоды», и прочие подобные инсинуации. Позднее, уже не позволяя себе столь откровенных выпадов, различные историки, включая некоторых зарубежных и отечественно-либеральных, описывали Императора Николая II как слабовольного, нерешительного, проводившего агрессивную внешнюю политику и проигравшего две войны, противостоявшего реформам и модернизации страны с помощью террора, подбиравшего исключительно неспособных помощников и т. д. и т. п.

Не ограничиваясь личностью Императора, советская историческая «наука» придумала следующий «ловкий» прием: соревнование с «застывшим кадром» – Россией 1913 года, намертво закрепив за последней штампы типа «отсталая», «лапотная», «с безграмотным забитым населением» и т. д. То, что Империя, не будь она разрушена, продолжала бы развиваться темпами, зачастую намного превосходившими советские, «историками» просто замалчивалось. Ниже будут изложены малоизвестные факты, осмыслив которые, как мы надеемся, каждый заинтересованный человек сможет самостоятельно дать оценку, более объективную, чем вышеприведенные, как личности Императора Николая II, так и возглавляемой Им державы.

Но обо всем по порядку…

Наследник Российского престола, Великий Князь Николай Александрович родился в Царском Селе 6 мая 1868 года (в день Святого Праведного Иова Многострадального). Он был первым сыном Императора Александра III (1845–1894) и Императрицы Марии Федоровны (урожденной Марии Софии Фредерики Дагмары) (1847–1928), происходившей из Датского королевского дома.

Затем в Царской Семье родились еще пятеро детей: Александр (1869–1870), Георгий (1871–1899), Ксения (1875–1960), Михаил (1878–1918) и Ольга (1882–1960).

В общей сложности Цесаревич Николай Александрович учился 13 лет, из них 8 – по усовершенствованному гимназическому курсу, из которого были удалены «мертвые» языки – латынь и древнегреческий – и заменены основами минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии. К традиционно изучавшимся в Царской Семье французскому и немецкому языкам был добавлен английский.

Последние пять лет (1885–1890) были посвящены «высшим наукам», по специально написанной программе, соединявшей курс государственного и экономического отделений юридического факультета университета с курсом Академии Генерального штаба.

Экономические науки Наследнику преподавал известный русский экономист, профессор Н.Х. Бунге, юридические – правовед, писатель и переводчик профессор К.П. Победоносцев, международное право – доктор права М.Н. Капустин, химию – академик Н.Н. Бекетов…

Не менее впечатляющим был список «военных» преподавателей Цесаревича. Так, военную географию преподавал начальник главного штаба генерал Н.Н. Обручев, боевую подготовку войск – генерал М.И. Драгомиров, стратегию и военную историю – начальник Академии Генерального штаба генерал Г.А. Леер, фортификацию – один из крупнейших специалистов в этой области инженер-генерал и одновременно композитор, член «Могучей кучки» Ц.А. Кюи…

Как и полагалось Наследнику Престола, Николай Александрович в течение нескольких лет прошел стажировку в гвардейских полках: два лагерных сбора в лейб-гвардии Преображенском полку, два – в лейб-гвардии Гусарском и один – в лейб-гвардии Конной артиллерии.

6 августа 1892 года Николай Александрович был произведен в полковники.

Заметим, кстати, что Император Николай II питал такое уважение к памяти отца, что отказался когда-нибудь принять более высокий чин в армии, Верховным главнокомандующим которой он являлся в годы Первой мировой (Великой) войны.

С 1889 года Император Александр III привлекал Наследника к делам по управлению государством, в том числе заседаниям Государственного совета и Комитета министров. В программу образования Наследника входили путешествия по разным губерниям России, которые он совершил вместе с отцом.

Кроме того, в течение девяти месяцев 1890–1891 годов Цесаревич Николай, под началом генерала В.А. Барятинского, совершил путешествие на Восток, общая длина которого составила более 51 000 км, в том числе 15 000 – по железным дорогам и 22 000 по морю.

23 октября 1890 года, после церковной службы в Гатчине, Цесаревич Николай с сопровождающими отправился поездом через Вену в Триест, где перешел на борт крейсера «Память Азова».

Из Триеста крейсер направился в порт Пирей, где к экспедиции присоединился племянник Императора Александра III греческий принц Георг, граф Корфский (1869–1957).

Дальнейшее путешествие охватило Египет, включая семидневное плавание на яхте по Нилу, Индию, Цейлон, Сингапур, остров Яву, Сиам (Таиланд), Китай, и Японию, где чуть было не произошла трагедия.

29 апреля 1891 года Цесаревич Николай в сопровождении двух принцев: Георга и Арисугавы Тарухито, а также представителей местных властей, совершали поездку из Киото в городок Оцу, расположенный на берегу озера Бива. На обратном пути в Киото Наследник Российского Престола подвергся нападению японского городового Цуда Сандзо, входившего в оцепление, призванное охранять царственного гостя.

Из-за узости улиц Оцу движение происходило с использованием не конных экипажей, а рикш, которым помогали «толкачи». В то время как примерно 50 медленно двигавшихся колясок растянулись по улицам, Сандзо бросился к безоружному Николаю Александровичу и нанес ему внезапный удар саблей, пришедшийся по правой стороне головы над ухом. Благодаря мгновенной реакции прошедшего фехтовальную подготовку Цесаревича удар не стал смертельным, однако вызвал обильное кровотечение. Несмотря на кровь, заливавшую глаза, Николай Александрович сумел уклониться от второго удара, который нападавший наносил уже двумя руками, так что тот лишь вскользь задел лоб. А несколько мгновений спустя проявил находчивость принц Георг, который подбежал к нападавшему сзади и ударом бамбуковой трости, купленной в этот день, сбил того с ног. На упавшего Сандзо навалились рикши, а затем подоспели и охранники.

Когда преступник был обезврежен, раненый Николай Александрович проявил завидное хладнокровие и даже успокаивал японских чиновников и принца Арисугаву, напуганных произошедшим.

Далее последовали высочайшие извинения с японской стороны, а также следствие, в ходе которого выяснилось, что нападавший принадлежал к воинствующей партии самураев. Тем не менее Цуда Сандзо был судим как фанатик-одиночка, приговорен к пожизненному заключению, но после нескольких месяцев пребывания в тюрьме таинственно скончался[1].

Что же касается Цесаревича Николая, то после перевязки на месте инцидента, он был доставлен в Киото, где русские врачи наложили ему швы.

По пути из Японии домой Наследник сделал остановку во Владивостоке (в мае 1891 года), где заложил первый камень вокзала на конечной станции Сибирской железнодорожной магистрали. Дальнейший путь до Санкт-Петербурга, пролегавший через Сибирь и Урал, занял два с половиной месяца.

Заметим, что кроме Николая II ни один русский Император, ни до, ни после воцарения, не посещал Сибири и Дальнего Востока. Возможно, именно поэтому последний русский Государь, как никто другой, осознал всю важность расширения пределов влияния России именно на берегах Тихого океана.

Будущая российская Императрица Александра Федоровна – урожденная принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадская, родилась 6 июня (григорианский календарь) 1872 года.

Она была младшей в семье герцога Людвига IV и урожденной принцессы Алисы Английской (всего – два сына и пять дочерей). Маленькая принцесса являлась всеобщей любимицей, особенно бабушки, английской королевы Виктории I. Близкие называли ее Аликс, а родители величали: наша Санни, то есть Солнышко. В семье хранили память о посещении Дармштадта супругой Александра II Императрицей Марией Александровной (1824–1880), которая, увидев маленькую Алису, сказала баронессе А.К. Пилар: «Поцелуйте у нее руку – это ваша будущая императрица»[2].

В 1878 году в Гессене распространилась эпидемия дифтерии. От нее умерли мать Алисы и ее младшая сестра Мэй, после чего большую часть времени Алиса жила в Великобритании в замке Балморал и Осборн-хаусе на острове Уайт.

Алиса, или Аликс, как будет называть ее царственный муж, была необычайно прилежной ученицей. В 15 лет она основательно изучила историю, географию, английскую и немецкую литературу. Она прекрасно пела и виртуозно играла на фортепьяно, хотя и не любила играть на публику.

В июне 1884 года Алиса впервые посетила Россию, когда ее старшая сестра Элла (в православии – Елизавета Федоровна) в Петербурге сочеталась браком с Великим князем Сергеем Александровичем.

Британский журналист и военный корреспондент Р. Вильтон (1868–1925), многие годы проживший в России, писал об Императрице:

«Едва выйдя из детского возраста, она испытала свою первую, свою единственную любовь. На свадьбе сестры Елизаветы и великого князя Сергея Александровича она увидела молодого цесаревича Николая, наследника российского престола. Любовь вспыхнула вдруг, была взаимна и ни от кого не укрылась»[3].

В течение восьми лет они любили друг друга без надежды на согласие родителей: с обеих сторон брак встречал препятствия по различным причинам.

Отец молодой принцессы не хотел русского брака. Он был в России после убийства Александра II и вынес оттуда тяжелое воспоминание. «Достаточно с меня одной дочери в этой трагической стране. Я не пущу туда второй», – говаривал он. Слова, увы, пророческие, ибо обе там погибли.

В 1889 году Алиса отвергла предложение принца Альберта-Виктора, старшего сына принца Уэльского, следующего после самого принца наследника британского трона.

Первоначально против брака Алисы и Николая Александровича были настроены и родители Цесаревича, надеявшиеся на союз сына с Еленой Луизой Генриеттой, дочерью Луи-Филиппа, графа Парижского. Однако непреклонность Наследника не оставила им выбора, и 8 апреля 1894 года специальным манифестом было объявлено о помолвке Цесаревича Николая и Алисы Гессен-Дармштадской.

В тот же день Цесаревич Николай сделал запись в своем дневнике:

«8-го апреля. Пятница, чудесный, незабвенный день в моей жизни – день моей помолвки с дорогой, ненаглядной моей Аликс… Боже, какая гора свалилась с плеч; какою радостью удалось обрадовать дорогих Мама и Папа. Я целый день ходил как в дурмане, не вполне сознавая, что собственно со мной приключилось!.. Даже не верится, что у меня невеста»[4].

Следующие месяцы Алиса изучала русский язык и основы православия, и 10 октября 1894 года приехала в Крым в Ливадию. Через 10 дней после ее приезда, 20 октября, там же скончался тяжело болевший Император Александр III.

21 октября 1894 года был обнародован высочайший манифест о вступлении на престол Николая Александровича Романова (Николая II). Тогда же чиновниками, придворными и в войсках была принесена присяга на верность новому Императору.

В тот же день через миропомазание состоялось обращение Гессен-Дармштадской принцессы в православную веру с именем Александра и отчеством Федоровна (Феодоровна).

Р. Вильтон: «Немецкая принцесса, дочь англичанки, воспитанная в Англии, она стала всеми своими привязанностями русской, ибо человек, которого она глубоко любила до самой смерти, был русский и потому еще, что, став ревностной православной, она почувствовала себя вдвойне русскою. Она научилась писать и говорить по-русски в совершенстве»[5].

Спустя неделю после погребения Александра III состоялось бракосочетание Императора Николая II и Александры Федоровны. Церемония венчания прошла в дворцовой часовне 14 ноября 1894 года, в день рождения Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны (1847–1928), что позволяло отступление от траура. Свадебные торжества были весьма скромными.

Обмен кольцами по старинному русскому обычаю: жениху – золотое, символизирующее силу солнца, невесте – серебряное, олицетворение луны, отражающей свет дневного светила. Новобрачные должны были испить из одного кубка, наполненного вином и водой, – это символизировало их готовность впредь делить и радость, и печаль.

Александра Федоровна в тот вечер написала: «Я твоя, а ты мой, будь уверен. Ты заперт в моем сердце, ключик потерян, и тебе придется остаться там навсегда»[6].

Господь свидетель – так и случилось…

Коронование Императора Николая II и Императрицы Александры Федоровны состоялось во вторник 14 мая 1896 года в Успенском соборе Московского Кремля.

Священнодействие началось в 10 утра на специальном помосте, установленном посреди собора. Непосредственно перед началом коронования Император воссел на трон Михаила Федоровича – первого царя из династии Романовых, избранного на царство в далеком 1613 году.

Коронационная церемония длилась пять часов. После продолжительной литургии, которую Государь выслушал стоя, началось официальное облачение Царя и Царицы. Затем Александра Федоровна встала на колени, а митрополит Санкт-Петербургский Палладий (1827–1898) прочел молитву о Царе.

Затем уже Николай, один среди стоявшего народа, опустился на колени и совершил моление о России и о Русском народе. После помазания святым миром Николай дал присягу править Империей и хранить Самодержавие как Император и Самодержец всея Руси.

В последующие дни по всей стране устраивались торжества с раздачей подарков. 18 мая 1896 года празднество проводилось в Москве на Ходынском поле и вошло в историю как «Ходынка».

Отметим здесь, что в истории России 1896–1953 годов было немало горя и бед. Но особо выделяются три, если можно так сказать, пары трагедий, которые, несмотря на довольно значительные промежутки времени, разделяющие эти события, носят чуть ли не идентичный характер. Перечислим их.

1. Две массовые давки в Москве: на Ходынском поле в 1896 году и такая же давка во время похорон Сталина в марте 1953 года.

2. Два расстрела демонстраций: так называемое «кровавое воскресенье» 9 января 1905 года в Петербурге и расстрел демонстраций в поддержку Учредительного Собрания в Петрограде и Москве 5 января 1918 года.

3. Два расстрел рабочих на золотых приисках на реке Лена: в 1912 и в 1938 году.

Помимо вполне определенного сходства, все три пары трагедий имеют одно различие: если события 1896–1912 годов, в которых необоснованно был обвинен Император Николай II, хорошо известны всем получавшим образование в СССР, а затем и в России, то все, что произошло после 1917 года, было накрыто плотным покрывалом секретности.

Здесь мы не будем рассматривать историю этих горестных событий. Подробно о них, а также об их малоизвестных «дублях» в истории СССР можно прочитать в статьях: «Два кровавых января», «Два расстрела на реке Лене», «Две массовые давки в Москве» (в соответствии с хронологией советской эпохи).

Возвращаясь к основной теме повествования, отметим, что внешне сдержанная реакция Императора Николая II на ходынскую трагедию, давшая повод недоброжелателям или не слишком осведомленным наблюдателям обвинять его в пренебрежении к жизням простых людей, объясняется совершенно иначе.

Государь Император Николай Александрович получил воспитание, какое обыкновенно давала среда, в которой он родился и жил. Оно привило ему привычку, ставшую основным правилом поведения: быть всегда ровным, сдержанным, не проявлять своих чувств. Всегда он был ровен, спокоен. Государя никогда не видели ни бурно-гневным, ни оживленно-радостным, ни даже в состоянии повышенной возбужденности.

Генерал Ю.Н. Данилов: «Все жесты и движения императора Николая были очень размеренны, даже медленны. Эта особенность была ему присущей, и люди, близко знавшие его, говорили, что Государь никогда не спешил, но никуда и не опаздывал»[7].

Столь исключительное самообладание давало ему силы проводить целые часы за неустанным чтением представляемых докладов и служебных записок. В этом тягостном для него занятии он полагал главное исполнение своего долга и не отступал от него. «Я никогда не позволю себе идти спать, – говорил он, – пока совсем не расчищу моего письменного стола»[8].

Отметим еще один факт: за свое царствование Император Николай II ни разу не применил закон «Об оскорблении Величества», не лишил свободы в «несудебном порядке», то есть своей волей, ни одного человека.

Несколько слов о дневниках Императора, лаконичность записей в которых позволяла недобросовестным историкам упрекать его в черствости. На самом деле и здесь существует весьма простое объяснение.

Дневники Императора Николая II сохранились полностью с 1882 года, когда в возрасте 14 лет он впервые начал вести записи, и до 30 июня (13 июля н.с.) 1918 года, когда была сделана последняя запись. Дневники представляли собой 51 тетрадь, вместившие в себя события 36 лет жизни Наследника Престола, а затем и Императора.

Первые записные книжки для Наследника изготовлялись по специальному заказу, типографским способом. В них все листы были датированы по дням, их размер не позволял делать обширные записи. Именно это наложило свой отпечаток на стиль дневника с характерным отсутствием пространных рассуждений.

Сразу же после большевистского переворота 1917 года предпринимались попытки опубликовать дневники Императора. Значительное количество выдержек из дневниковых записей публиковалось в 20-х годах. Фактически во всех этих публикациях имелись погрешности – допускались купюры, не отмеченные отточиями, допускались смысловые ошибки, неточности в передаче текста[9].

Государь Николай II имел открытое, приятное, «породистое» лицо. Особенными у него были глаза, выразительные, лучистые. Улыбка у Царя была мягкая, стеснительная, слегка грустная. Физически он был хорошо развит и обладал большой силой. По свидетельству многих, когда он сжимал руку, некоторые из визави едва не вскрикивали от боли. Кроме того, Государь был вынослив и поэтому любил простой физический труд, которого не гнушался.

Когда Царская Семья жила в Крыму, Государь, чтобы испытать обмундирование рядового, надевал солдатскую форму, брал солдатский ранец и ходил так целый день в горах. Он мог пройти гораздо большее расстояние, чем это требовалось от рядового, и возвращался свежим и бодрым.

Однажды после такой прогулки, когда Царь возвращался в солдатской форме, часовой не узнал его; пришлось телефонировать дежурному по охране офицеру. Царь наградил часового за хорошую службу часами.

О духовной стороне жизни Императора свидетельствует обер-прокурор Святейшего Синода князь Н.Д. Жевахов (1874–1946):

«Что представлял собой Государь Император?

Это был прежде всего богоискатель, вручивший себя безраздельно воле Божией, глубоко верующий христианин высокого духовного настроения, стоявший неизмеримо выше тех, кто его окружал и с которыми Государь находился в общении. Только безграничное смирение и трогательная деликатность, о которых единодушно свидетельствовали даже враги, не позволяли Государю подчеркивать своих нравственных преимуществ перед другими… Только невежество, духовная слепота или злой умысел могли приписывать Государю все то, что впоследствии вылилось в форму злостной клеветы, имевшей своей целью опорочить его поистине священное имя»[10].

А вот что писал русский публицист, профессор истории С.С. Ольденбург (1888–1940): «Император Николай II обладал живым умом, быстро схватывающим существо докладываемых Ему вопросов – все, кто имел с Ним деловое общение, в один голос об этом свидетельствуют. У Него была исключительная память, в частности на лица. Государь имел также упорную и неутомимую волю в осуществлении своих планов. Он не забывал их, постоянно к ним возвращался и зачастую в конце концов добивался своего.

Иное мнение было широко распространено потому, что у Государя, поверх железной руки, была бархатная перчатка. Воля Его была подобна не громовому удару, она проявлялась не взрывами и не бурными столкновениями; она скорее напоминала неуклонный бег ручья с горной высоты к равнине океана: он огибает препятствия, отклоняется в сторону, но в конце концов, с неизменным постоянством, близится к своей цели»[11].

А вот мнение о Русском Царе президента Французской республики Э. Лубэ (1838–1929):

«Он предан своим идеям. Он защищает их терпеливо и упорно. У него надолго продуманные планы, которые он постепенно проводит в жизнь. Царь обладает сильной душой и мужественным, непоколебимым верным сердцем. Он знает, куда он идет и чего он хочет»[12].

Приведем и впечатления людей «из народа», включая представителей революционных партий.

Так, русский писатель и публицист И.Л. Солоневич (1891–1953) поведал о том, как первый раз в своей жизни встретил Государя Николая II:

«Это было в дни трехсотлетия Дома Романовых на Невском проспекте. Я был, так сказать, в состоянии толпы, сквозь которую – без всякой охраны, но с большим трудом – пробивалась коляска Государя. Со мною рядом стояли два моих товарища по университету: один – левый эсер, другой – член польской социалистической партии. Над Невским гремело непрерывное „ура“ – и оба моих товарища тоже кричали „ура“ во всю силу своих молодых легких: обаяние русского Царя перевесило партийные программы»[13].

Первые годы правления

Уже в первые годы царствования Государь Николай II показал готовность к масштабной модернизации Империи.

Так, в феврале 1895 года, вопреки мнению консервативного большинства, Он одобряет проект денежной реформы, вводившей так называемый «золотой стандарт» рубля. Как итог, выпускавшиеся главным эмиссионным учреждением страны – Государственным банком – бумажные банкноты (кредитные билеты) по указу 29 августа 1897 года обеспечивались золотым запасом государства и свободно разменивались на золото.

Автор проекта – министр финансов граф С.Ю. Витте (1849–1915), признавался:

«В сущности, я имел за собой только одну силу, но силу, которая сильнее всех остальных, – доверие Императора, а потому я вновь повторяю, что Россия металлическим золотым обращением обязана исключительно Императору Николаю II»[14].

2 июня 1897 году в России был принят закон «О продолжительности и распределении рабочего времени в фабрично-заводской промышленности». Максимальный рабочий день для мужчин устанавливался в 11,5 часов, а в случае работы в ночное время, а также в субботу и предпраздничные дни – в 10 часов. Для сравнения: во Франции предел рабочего дня составлял 12 часов, в Италии 12-часовой рабочий день был введен лишь для женщин, для мужчин же никаких ограничений не существовало. То же самое было и в Англии, США, Германии и Бельгии. Только в двух странах рабочий день, установленный правительством, был ниже российского: в Австрии – 11 часов, а в Швейцарии – 10,5 часа.

С первых лет правления Императора Николая II было продолжено строительство Транссибирской железнодорожной магистрали – Великого Сибирского пути. Так, Забайкальская дорога была построена в 1895–1900 годах, Китайско-Восточная – в 1897–1904, Кругобайкальская – в 1899–1905, Амурская – в 1906–1916.

В 1899 году был построен железнодорожный мост через Енисей в Красноярске (автор проекта Л.Д. Проскуряков). Енисейский мост по величине пролетов занял первое место в России и второе – в Европе. Модель моста, экспонированная на Всемирной выставке в Париже в 1900 году, была удостоена золотой медали.

Всего на Транссибе было построено 40 тоннелей, около 500 мостов и виадуков, из которых мост через Амур и поныне самый длинный на материке – 2500 метров.

Всего за период 1890–1916 годы Российская Империя построила 53 300 км. В целом если протяженность российских железных дорог в 1850 году составляла чуть более 500 км, в 1880 году – 23 426 км, в 1890 – 32 126 км, то в 1916 году – уже 85 426 км. Для сравнения: за 72 года (с 1918 по 1990) в СССР было построено 51 375,7 км железных дорог[15].

В целом признано, что в ходе экономического подъема 1890-х годов в российской промышленности завершился в основном технический переворот в области энерговооруженности производства. Мощность паровых двигателей фабрично-заводской промышленности России за 1890–1900 годы выросла с 325,1 тыс. л.с. до 1294,5 тыс. л.с., или на 300 %. Мировой рекордный уровень роста паровой энерговооруженности труда в 1890-е годы в России составил за десятилетие 178 % (против 100 % за этот период в США), дав основание академику С.Г. Струмилину писать о «сверхамериканских темпах» этого процесса в российской экономике[16].

Гораздо менее известна деятельность русского Императора на международной арене.

С.С. Ольденбург: «Провидя опасность великой катастрофы – как ее провидели многие, – Государь, как по своему положению, так и по своим личным свойствам, один оказался в состоянии во весь рост поставить перед миром вопрос о грядущих потрясениях. Нота об опасности вооруженного мира была не практическим политическим ходом; это был вопрос, обращенный к государствам: вы видите опасность, хотите ли вы приложить усилия, чтобы ее предотвратить? И можете ли вы это сделать?»[17]

12 августа 1898 года министр иностранных дел граф М.Н. Муравьев (1845–1900) пригласил к себе послов иностранных держав (французского посла – на два часа раньше других, чтобы подчеркнуть особое отношение к союзнице) и выступил перед собравшимися с обращением, ранее утвержденным Государем.

Вот некоторые положения этого исторического документа:

«Охранение всеобщего мира и возможное сокращение тяготеющих над всеми народами вооружений являются при настоящем положении вещей целью, к которой должны бы стремиться усилия всех правительств…

Все возрастающие бремя финансовых тягостей в корне расшатывает общественное благосостояние. Духовные и физические силы народов, труд и капитал отвлечены в большей своей части от естественного назначения и растрачиваются непроизводительно. Сотни миллионов расходуются на приобретение страшных средств истребления, которые, сегодня представляясь последним словом науки, завтра должны потерять всякую цену в виду новых изобретений. Просвещение народа и развитие его благосостояния и богатства пресекаются или направляются на ложные пути…

Положить конец непрерывным вооружениям и изыскать средства предупредить угрожающие всему миру несчастия – таков высший долг для всех государств.

Преисполненный этим чувством, Государь Император повелеть мне соизволил обратиться к правительствам государств, представители коих аккредитованы при Высочайшем дворе, с предложением о созвании конференции в видах обсуждения этой важной задачи…»[18]

Англия и Германия восприняли идею мирной конференции враждебно, особенно Император Вильгельм. Положительные ответы в первый месяц поступили лишь от Италии и Австро-Венгрии.

Интересно, что на Россию обрушилась с критикой европейская левая печать. Карл Каутский (1854–1938) – один из лидеров германской социал-демократии, теоретик марксизма и редактор 4 тома «Капитала» К. Маркса, разразился статьей «Демократическое и реакционное разоружение», в которой обвинил Россию в использовании мирных предложений для маскировки агрессивной политики.

Старались не отставать от зарубежных марксистов и русские либералы: «в кругах интеллигенции были удивлены этим шагом, резко расходившимся с ходячими представлениями об „империализме“ и „милитаризме“ русской власти»[19]. Тогда Император Николай II послал за границу для переговоров М.Н. Муравьева и военного министра А.Н. Куропаткина (1848–1925), разрешив им давать следующее толкование ноты 12 августа: имеется в виду не разоружение, а ограничение дальнейших вооружений; на первой конференции следует хотя бы приступить к осуществлению этой идеи, не задаваясь целью сразу провести ее полностью.

Не добившись положительного результата и на этот раз, 30 декабря 1898 года русский министр иностранных дел обратился к миру со второй нотой, основанной на опыте последних месяцев и сводившей общие предложения от 12 августа к нескольким конкретным пунктам. В сообщении было подчеркнуто, что вопросы двусторонних отношений государств и договоров между ними на конференции рассматриваться не будут.

И это предложение России в мире было воспринято холодно, однако целеустремленность русского Царя и его дипломатов привела к результату.

Французский правовед Жан де Ла Прадель писал в своей книге о мирной конференции:

«Мир был уже поражен, когда могущественный монарх, глава великой военной державы, объявил себя поборником разоружения и мира в своих посланиях от 12/24 августа и 30 декабря. Удивление еще возросло, когда, благодаря русской настойчивости, конференция была подготовлена, возникла, открылась»[20].

Местом проведения конференции, по предложению России, стала резиденция голландского правительства – Гаага.

Предложение о проведении конференции в Гааге в память о Гуго Гроции – голландском государственном деятеле, философе и юристе, заложившим основы международного права, – приветствовало голландское правительство, разославшее от своего имени приглашения двадцати европейским и шести внеевропейским странам (США, Мексика, Китай, Япония, Персия, Сиам). Голландия в этот период декларировала курс на государственный нейтралитет, которому идея России соответствовала в полной мере. Датой начала форума в знак уважения к августейшему инициатору конференции Императору Николаю II Королева Нидерландов Вильгельмина выбрала день его рождения, 6 мая, в этот день российскому Государю исполнялся 31 год. Накануне открытия конференции, 24 апреля 1899 года, Император Николай II пожаловал 19-летнюю королеву Вильгельмину Большим крестом ордена Св. Екатерины – высшей женской наградой Российской империи.

Конференция проходила в королевском Лесном дворце с 18 мая по 19 июля 1899 года. После торжественного приветствия королевы делегаты 26-ти стран (после обретения Норвегией независимости от Швеции она стала 27-й) избрали своим председателем представителя России, посла в Великобритании барона Е.Е. Стааля (1822–1907).

Перед началом форума российские дипломаты выяснили настроения делегаций и убедились, что ведущие игроки останавливать гонку вооружений не намерены. Поэтому барон Стааль предложил сконцентрироваться на поиске путей предупреждения напряженности и межгосударственных столкновений, что было единогласно поддержано.

Мирная конференция прошла без конфронтации участников и завершилась принятием важнейших документов:

– трех деклараций: о запрещении на пятилетний срок метания снарядов и взрывчатых веществ с воздушных шаров или при помощи иных подобных новых способов; о неупотреблении снарядов, имеющих единственным назначением распространять удушающие или вредоносные газы; о неупотреблении пуль, легко разворачивающихся или сплющивающихся в человеческом теле;

– трех конвенций: о законах и обычаях сухопутной войны; о применении к морской войне начал Женевской конвенции 10 августа 1864 года; о мирном разрешении международных споров путем посредничества и третейского разбирательства.

Плодом этой последней конвенции, разработанной русским делегатом профессором Ф.Ф. Мартенсом, явилось учреждение Гаагского международного суда, действующего и поныне.

Таким образом, русский Царь стал первым человеком на вершине власти, предложившим разоружаться человечеству, которое до этого только накапливало арсеналы.

Интересный факт. В 1901 году была вручена первая Нобелевская премия мира. Ее лауреатами стали Анри Дюнан (1828–1910) из Швейцарии – основатель Международного комитета Красного Креста, один из создателей Женевской конвенции 1864 года; и Фредерик Пасси (1822–1912) из Франции – основатель и президент Лиги мира и свободы (1867 год).

Однако среди номинантов значился и Император Николай II, именно как инициатор 1-й Гаагской мирной конференции. И хотя в итоге премию получили те люди, которые, образно говоря, давно «стояли в очереди», то есть их заслуги относились еще к 1860-м годам, показательно, что в самой России после 1917 года о факте номинации русского Государя на самую первую Нобелевскую премию мира предпочитали не вспоминать. Уж больно не соответствовал этот факт образу «кровавого царя», который усердно лепили из последнего Государя его убийцы.

Впрочем, в остальном мире память не была стерта.

Так, на Вашингтонской конференции по вопросу о морских вооружениях, открытой 9 ноября 1921 года, президент США У. Гардинг (1865–1923) в своей вступительной речи вспомнил о великодушном порыве русского Царя: «Предложение ограничить вооружение путем соглашения между державами не ново. При этом случае быть может уместно вспомнить благородные стремления, выраженные двадцать три года тому назад в Императорском рескрипте Его Величества Императора Всероссийского».

А затем, гораздо позднее, Император Николай II, как инициатор Гаагских мирных конференций, посмертно удостоился за это бюста в штаб-квартире ООН. В родной стране – России, переименованной большевиками в СССР, об этом факте ее новые властители предпочитали не упоминать.

И тем не менее, когда требовалось навести порядок «железной рукой», Государь Николай II проявлял решительность, причем действовал в согласии с другими великими державами. Лучшим примером этого является ситуация вокруг взаимоотношений Российской Империи с Китаем (Империя Цин) в конце XIX – начале XX века.

15 (27) марта 1898 года между двумя странами был заключен договор об аренде Россией сроком на 25 лет, с правом продления, Порт-Артура и прилегающего Ляодунского полуострова. Кроме того, Россия получала право на строительство Южно-Манчжурской железной дороги (ЮМЖД), которая должна была соединить военную базу Порт-Артур и торговый порт Дальний (Далянь).

По этому поводу Император Германии Вильгельм II (1859–1941) обратился с русскому Государю с личным письмом, в котором говорилось: «Я от всей души поздравляю тебя с достигнутым тобой у Порт-Артура успехом…»[21]

Однако в 1899 году в Китае вспыхнуло восстание ихэтуаней (Боксерское восстание), направленное против иностранного вмешательства в экономику и религиозную жизнь Китая. В ответ на массовые убийства иностранцев и китайцев-христиан был создан военный Альянс восьми держав, в который вошли: Австро-Венгрия, Великобритания, Германия, Италия, США, Россия, Франция и Япония. Объединенные войска Альянса (Международная освободительная экспедиция (МОЭ)) насчитывали около 45 000 солдат и матросов под общим командованием русского военачальника – генерал-лейтенанта Николая Петровича Линевича (1838–1908).

В середине июня 1900 года китайцы-ихэтуани вступили в Пекин, где начали осаду дипломатических миссий в Посольском квартале Пекина. В ночь с 23 на 24 июня (по новому стилю) по всей столице началась резня христиан («Варфоломеевская ночь в Пекине»).

13 августа 1900 года войска МОЭ подошли к Пекину. Уже на следующий день корпус Линевича штурмовал столицу Китая, и русская колонна первой вошла в город, понеся потери в 140 человек. В последующих городских боях особенно отличились забайкальские казаки и американские морские пехотинцы. Внезапный штурм Пекина произвел в мире сенсацию, а Линевич сразу приобрел репутацию энергичного и талантливого генерала.

В октябре 1900 года войска Российской империи полностью оккупировали Маньчжурию. Началось восстановление разрушенной КВЖД. Сопротивление повстанцев продолжалось лишь в отдельных провинциях и было окончательно подавлено к концу 1902 года.

В результате восстания ихэтуаней и последующих событий Цинская империя оказалась в худшем положении, чем до этого. 7 сентября 1901 года был подписан так называемый «Заключительный протокол» между Цинским правительством и Альянсом восьми держав, вместе с примкнувшими к нему Испанией, Бельгией и Нидерландами, согласно которому Китай брал на себя обязательства: казнить всех лидеров повстанцев, выплатить контрибуцию, разрешить постоянное нахождение иностранных войск и т. д.

Выгодный для России договор с Китаем от 1898 года был подтвержден.

Русско-японская война

В начале XX века продвижение России к незамерзающим морям на Дальнем Востоке столкнулось с противодействием Японии, лелеявшей собственные великодержавные планы.

Безрезультатно исчерпав возможности воздействовать на своего оппонента экономически, Япония – именно Япония, а не Россия – решила прибегнуть к военной силе.

В ночь с 26 на 27 января 1904 года, без объявления войны, японский флот атаковал русские военные корабли у Порт-Артура.

Графиня В.В. Клейнмихель (1877–1948) свидетельствует: «Со слов сестры Сони, Государь был страшно взволнован, получив это известие, но, как всегда, сделал героическое усилие над собой и, когда принимал первые доклады, внешне уже был совершенно спокоен» [22].

27 января был опубликован Высочайший манифест, в котором, в частности, говорилось:

«В заботах о сохранении дорогого сердцу Нашему мира, Нами были приложены все усилия для упрочения спокойствия на Дальнем Востоке. В сих миролюбивых целях Мы изъявили согласие на предложенный Японским Правительством пересмотр существовавших между обеими Империями соглашений по Корейским делам. Возбужденные по сему предмету переговоры не были однако приведены к окончанию, и Япония, не выждав даже получения последних ответных предложений Правительства Нашего, известила о прекращении переговоров и разрыве дипломатических сношений с Россиею.

Не предуведомив о том, что перерыв таковых сношений знаменует собою открытие военных действий, Японское Правительство отдало приказ своим миноносцам внезапно атаковать Нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт-Артура.

По получении о сем донесения Наместника Нашего на Дальнем Востоке, Мы тотчас же повелели вооруженною силою ответить на вызов Японии…»

Так началась война между Российской и Японской Империями за контроль над Маньчжурией и Кореей, продлившаяся до сентября 1905 года. Ход войны многократно описан многими историками, потому не буду повторяться, остановив внимание на главном.

Бессчетное количество томов исписано историками, осуждающими Россию за эту войну. Однако если отбросить желание в очередной раз «изобличить» Российскую Империю в «отсталости», неизбежность этого столкновения становится очевидной.

Еще в 1902 году генерал-адъютант А.Н. Куропаткин писал министру иностранных дел В.Н. Ламсдорфу:

«Планы господства над большею частью Азии, планы взять в свои руки судьбы 450 миллионов людей, создать мощные армии и дать отпор Европе – волнуют массу японцев»[23].

Министр финансов, а затем – в 1911–1914 годах – Председатель Совета министров Российской империи В.Н. Коковцов (1853–1943) в июне 1905 года, говоря о причинах войны, отмечает, что «…они заключались главным образом в опасении нападения Японии после ее утверждения на азиатском материке и вообще враждебных действий последней по отношению к России. Стремление наше воспрепятствовать Японии стать твердой ногой на материке Азии было основано именно на этом опасении. Отсюда – вытеснение нами Японии после победы ее над Китаем с завоеванного ею Ляодунского полуострова, преждевременный захват Порт-Артура, неудачное устройство, под видом лесной концессии, заслона в Северной Корее и т. п.»[24].

Так что на вопрос-обвинение: «Зачем России понадобилось распространять свое влияние на территории Китая?» ответ прост: затем, чтобы встретиться с Японией в Южной Маньчжурии, а не на Амуре. Затем, чтобы сразиться с японской армией у Порт-Артура, в крайнем случае – Мукдена, а не под Владивостоком, Хабаровском или Читой.

Несмотря на ряд поражений русской армии и флота (Порт-Артур и Цусима), трагедии 9 января 1905 года в Петербурге и прокатившейся после этого по стране волны забастовок, в том числе и на военных заводах, Россия почти не ощущала экономических и финансовых затруднений в связи с войной. Урожай 1904 года был обильным, промышленность снова увеличила свое производство. Налоги поступали как в мирное время, а золотой запас Государственного банка вырос за год до 150 млрд рублей и превышал количество банкнот в обращении.

С другой стороны, несмотря на кажущиеся успехи, Япония находилась в крайне затруднительном положении. Силы японской армии были близки к истощению. Понесенные японцами потери значительно превышали потери русских войск, их было невозможно восполнить. Экономика страны была на грани полного развала.

После года боевых действий возможности России многократно превосходили японские. На майском 1905 года совещании Военного совета Великий князь Николай Николаевич доложил, что, по его мнению, для окончательной победы необходимо: около миллиарда рублей расходов, около 200 тысяч потерь ранеными и убитыми и еще один год военных действий. Все перечисленное находящаяся на экономическом подъеме Российская Империя с населением в 150 миллионов человек могла себе позволить. Но Император Николай II принял решение о вступлении в переговоры, уже дважды предлагавшиеся японской стороной.

Великий русский ученый-энциклопедист, профессор Императорского Санкт-Петербургского университета Д.И. Менделеев (1834–1907) писал:

«Что же, кроме настоящей, сознательной и взвешенной любви к России, побуждало Великого Петра отворить окно в Европу, Александра Освободителя делать его дела, императора Николая II согласиться на мир, когда весь разум говорит, что наступил уже перелом и при возможной настойчивости военные успехи должны были перейти на нашу сторону. Воля-то ведь руководится не только инстинктами или побуждениями самоохраны, общими заразными привычками и соображениями или расчетами разума, но сильнее всего, превыше всего – любовью, в которой сказывается прежде всего отказ от личного и голос общения с близкими»[25].

И 9 августа 1905 года в американском Портсмуте мирные переговоры делегаций России и Японии начались.

В.Н. Коковцов пишет, что Император Николай II изучил доклад, детализирующий возможные предложения Японии по подписанию мирного договора:

«В самом верху доклада Государь написал: „Я готов кончить миром не мною начатую войну, если только предложенные условия будут отвечать достоинству России. Я не считаю нас побежденными, наши войска целы, и я верю в них…“ Напротив вопроса о контрибуции: „Россия никогда не платила контрибуций, и я на это никогда не соглашусь“, причем слово „никогда“ было три раза подчеркнуто»[26].

В ходе переговоров Япония сняла все неприемлемые для России требования, и 18 августа 1905 года Император Николай II издал манифест об окончании войны с Японией:

«16 августа японское правительство уступило по всем предъявленным Нами условиям и настаивало лишь на возвращении ему той захваченной японскими войсками южной части острова Сахалина, которая уже принадлежала Японии до 1875 года и была уступлена России по взаимному договору того же года. По долгу совести Моей перед Богом и перед лицом всей России Я не признал возможным подвергать испытанные доблестные войска Мои и дорогую Нам Родину бесконечным ужасам и жертвам войны ради сохранения части отдаленного острова, уступленного Нам Японией в 1875 году, особенно ввиду обязательств, которые японское правительство взяло на себя по отношению этого острова»[27].

23 августа 1905 года Портсмутский мирный договор был подписан. Подписание договора было воспринято японским обществом как унижение и вызвало в Токио массовые беспорядки, в ходе которых «была сожжена резиденция министра внутренних дел, разгромлены 13 церквей, было ранено 500 полицейских и солдат. Количество раненых мятежников оценивается приблизительно в 2 тысячи, убитых – 17, арестованных – в 2 тысячи, обвинения были предъявлены 308 человекам»[28].

Как видим, граждане Японии оценили свою «победу в войне» куда более скептически, в отличие от русских либералов и разномастных марксистов, завопивших о «безоговорочном поражении царизма».

Кстати, общие финансовые потери России в результате Русско-японской войны составили 6,554 млрд рублей, более половины этой суммы – 3,994 млрд рублей – составили внутренние и внешние займы под военные нужды. Внешние долги, связанные с войной, составили 2,176 млрд рублей и были погашены к 1909 году. На стабильность рубля все эти манипуляции не повлияли[29].

А далее последовал мастер-класс русской Императорской дипломатии по работе с бывшим врагом.

Уже в июле 1907 года министр иностранных дел России А.П. Извольский (1856–1919) подписал с Японией соглашение, по которому Япония признавала русское влияние в Монголии и Северной Маньчжурии, соглашение, подтвержденное в 1910 году в новом Русско-японском договоре. Оба указанных документа до их подписания были сообщены договаривающимися сторонами своим союзникам – Франции и Англии – и получили их одобрение.

Параллельно с процессом нормализации отношений с Японией, 18 августа 1907 года в Санкт-Петербурге тем же Извольским была подписана Англо-русская конвенция. Она разграничила сферы влияния России и Британии в Средней Азии, завершив тем самым складывание Антанты – военно-политического блока России, Великобритании и Франции, противостоящего блоку Центральных держав во главе с Германией и Австро-Венгрией.

Таким образом, итоги русской политики на Дальнем Востоке к 1910 году выглядели так: построена КВЖД, ставшая основой экономического и политического влияния Российской Империи в регионе, не допущено единение Китая, об опасности коего лучшие умы России предупреждали с середины XIX века, разделена сфера влияния с Британией, Япония исключена из «списка врагов».

А уже в 1914 году, во время Первой мировой войны, Российская Империя и Страна восходящего солнца становятся союзниками, и последняя осуществляет крупные поставки в Россию оружия и боеприпасов.

Первая «революция»

Тем временем с начала 1905 года по Российской империи прокатилась волна террора, организованная разного толка революционными партиями.

4 февраля 1905 года на территории Кремля брошенной эсеровским террористом бомбой убит московский генерал-губернатор Великий князь Сергей Александрович, а 28 июня на Тверском бульваре – также эсером – застрелен назначенный вместо него граф П.П. Шувалов.

В сентябре 1905 года уже большевистский вожак В.И. Ленин открыто призывает создавать отряды террористов и забрасывать города Российской империи бомбами:

«Число таких отрядов в 25–75 человек может быть в каждом крупном городе, и зачастую, в предместьях крупного города, доведено до нескольких десятков. Рабочие сотнями пойдут в эти отряды, надо только немедленно приступить к широкой пропаганде этой идеи, к образованию этих отрядов, к снабжению их всяким и всяческим оружием, начиная от ножей и револьверов, кончая бомбами, к военному обучению и военному воспитанию этих отрядов.

К счастью, прошли те времена, когда за неимением революционного народа революцию „делали“ революционные одиночки-террористы. Бомба перестала быть оружием одиночки-бомбиста… Широкое применение сильнейших взрывчатых веществ – одна из очень характерных особенностей последней войны. И эти, общепризнанные теперь во всем мире, мастера военного дела, японцы, перешли также к ручной бомбе, которой они великолепно пользовались против Порт-Артура. Давайте же учиться у японцев!»[30]

Подобные призывы не остались неуслышанными.

Историк А. Гейфман: «За один год, начиная с октября 1905-го, в стране было убито и ранено 3611 государственных чиновников… К концу 1907 года число государственных чиновников, убитых или покалеченных террористами, достигало почти 4500. Если прибавить к этому 2180 убитых и 2530 раненых частных лиц, то общее число жертв в 1905–1907 годах составляет более 9000 человек. Картина поистине ужасающая. Подробная полицейская статистика показывает, что, несмотря на общий спад революционных беспорядков к концу 1907 года (года, в течение которого, по некоторым данным, на счету террористов было в среднем 18 ежедневных жертв), количество убийств оставалось почти таким же, как в разгар революционной анархии в 1905 году»[31].

Ради сохранения согласия внутри страны Император пошел навстречу требованиям оппозиции.

6 августа 1905 года был подписан Манифест об учреждении Государственной Думы и предоставлении ей законодательной власти.

17 октября 1905 года был опубликован Манифест об усовершенствовании государственного порядка, который предоставлял политические права и свободы: свобода совести, свобода слова, свобода собраний, свобода союзов и неприкосновенность личности.

Однако радикальные «революционные» группировки уже почувствовали запах крови – террористические акты не прекратились.

А. Гейфман: «Наихудшие формы насилия проявились только после опубликования Октябрьского манифеста, когда действия радикалов, направленные на ослабление государства вплоть до его падения, превратили страну в кровавую баню… Были дни, когда несколько крупных случаев террора сопровождались положительно десятками мелких покушений и убийств среди низших чинов администрации, не считая угроз путем писем, получавшихся чуть ли не всяким полицейским чиновником;… бомбы швыряют при всяком удобном и неудобном случае, бомбы встречаются в корзинах с земляникой, почтовых посылках, в карманах пальто, на вешалках общественных собраний, в церковных алтарях… Взрывалось все, что можно было взорвать, начиная с винных лавок и магазинов, продолжая жандармскими управлениями (Казань) и памятниками русским генералам (Ефимовичу, в Варшаве) и кончая церквами»[32].

В октябре 1905 года в Москве началась забастовка, которая переросла во Всероссийскую политическую стачку. 9 декабря на улицах города появились вооруженные боевики, принявшиеся строить баррикады и терроризировать население. Местные власти не сумели навести порядок.

Лишь прибытие 15 декабря в Москву Семеновского полка положило конец восстанию. Боевики стали отступать за город и рассеиваться. 18 декабря, после короткого артиллерийского обстрела, отрядом семеновцев была занята – без дальнейшего боя – Пресня.

Вопреки рассказам советских историков никакого ожесточенного сопротивления революционные боевики не оказали. Потери правительственных сил с 9 по 19 декабря составили всего 62 убитых и раненых.

Показательна и реакция горожан, которую хорошо описал один из семеновцев:

«Мы вступили в парализованный и терроризированный город, шли по пустынным улицам, изрытым баррикадами. Мертвая тишина прерывалась лишь беспорядочной стрельбой, а через две недели полк выступил из Кремля к Николаевскому вокзалу и с музыкой шел по тем же улицам, встречаемый громадной радостной толпой народа»[33].

Видный российский общественный и политический деятель, философ, историк, экономист П.Б. Струве (1870–1944) назвал события «Quasi-восстание в Москве» и пояснил свою мысль:

«В Москве не было вооруженного восстания населения, были столкновения отдельных, относительно весьма немногочисленных, групп населения с полицией и войсками, были бутафорские баррикады, воздвигнутые „революционной“ интеллигенцией в союзе с терроризированными дворниками и увлеченными уличными мальчишками; была отчаянно храбрая, геройская борьба нафантазированных, обрекших себя гибели рабочих»[34].

В конце декабря 1905 года генералы А.Н. Меллер-Закомельский (1844–1928) и П.К. Ренненкампф (1854–1918) получили распоряжение Государя – очистить от революционеров Великий сибирский путь.

В ночь на Новый год первый из генералов с отрядом всего в 200 человек выехал из Москвы на экстренном поезде. Второй – со специальным сводным отрядом (батальон пехоты и несколько пулеметов) также на поезде двигался из Харбина (Маньчжурия).

«Такое предприятие могло показаться безумием: говорили, что в Чите многотысячное революционное войско, что запасные, возвращающиеся из Маньчжурии – а в пути их были десятки тысяч, – утратили всякую дисциплину. Но горсть людей с решительным командиром оказались сильнее анархической стихии»[35]. Страх перед отрядом Меллер-Закомельского был так велик, что 20 января 1906 года Чита – где красные господствовали почти три месяца и где в руках революционного комитета были 30 000 винтовок, чтобы не попасть в руки Меллер-Закомельского, – без боя сдалась генералу П.К. Ренненкампфу.

А уже 9 февраля генерал от инфантерии Александр Николаевич Меллер-Закомельский представлял Государю свой отряд в Царском Селе.

Как же после спада «революционного» безумия оценивал ситуацию в стране Государь?

Вот свидетельство депутата II, III и IV Государственной Думы Российской Империи В.В. Шульгина (1878–1976), который пишет о приеме в Таврическом дворце в мае 1907 года – это была его первая встреча с Императором Николаем II:

«Государь говорил негромко, но очень явственно и четко. Голос у него был низкий, довольно густой, а выговор чуть-чуть с налетом иностранных языков… Этот гвардейский акцент – единственное, что показалось мне, провинциалу, чужим. А остальное было близкое, но не величественное, а, наоборот, симпатичное своей застенчивостью.

Странно, что и Государыня производила то же впечатление застенчивости. В ней чувствовалось, что за долгие годы она все же не привыкла к этим „приемам“. И неуверенность ее была большая, чем робость ее собеседников.

Но кто был совершенно в себе уверен и в ком одном было больше „величественности“, чем в его обоих Царственных родителях, – это был маленький мальчик – Цесаревич. В белой рубашечке, с белой папахой в руках, ребенок был необычайно красив.

После речи Государя мы усердно кричали „ура“. Он простился с нами общим поклоном – „одной головой“ – и вышел из маленького зала, который в этот день был весь пронизан светом.

Хороший был день! Веселый, теплый. Все вышли радостные…

Несмотря на застенчивость Государя, мы все почувствовали, что он в хорошем настроении. Уверен в себе, значит, и в судьбе России»[36].

Столыпин

А теперь о человеке, внесшем огромный вклад в модернизацию Империи, а также – в успокоение огромной страны, для чего нам придется еще раз обратиться к теме «революционного» террора.

Человек этот – Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911), муж Ольги Борисовны Нейгард (праправнучки Александра Суворова) и отец шестерых детей.

Послужив в течение четырех лет на посту губернатора Гродненской, а затем Саратовской губерний, 26 апреля 1906 года Столыпин становится министром внутренних дел Российской империи.

А уже 8 июля того же года Император Николай II лично настаивает на назначении Петра Аркадьевича Председателем Совета министров, с сохранением его министерской должности. Столыпин становится самым молодым премьер-министром в истории России.

С первых дней во главе правительства Империи Петр Аркадьевич упорно и последовательно проводит экономические реформы, призванные оздоровить ситуацию в стране, вызывая этим резкое раздражение депутатов Государственной Думы, в большинстве своем жаждавших «революционных перемен», а также значительной части «элиты», не простившей новому премьеру его молодости.

Тем временем революционный террор продолжается. И Столыпин немедленно становится одной из главных целей «революционеров».

Еще в 1905 году саратовские революционеры, пытаясь запугать Столыпина, приговорили его маленького сына к смерти путем отравления. Террористы даже прислали матери соответствующее постановление революционного комитета. Ольга Борисовна была охвачена страхом, она постоянно молилась, чтобы ничего не случилось, а другие дети не хотели выходить гулять, так как боялись, что по возвращении домой не застанут маленького братика в живых. Но сам Петр Аркадьевич оставался невозмутим: «Я буду продолжать свое дело. Да сбудется воля Господня!»[37]

И это было только начало.

12 августа 1906 года, суббота, был приемным днем Петра Аркадьевича на казенной даче на Аптекарском острове в Санкт-Петербурге. Примерно в 14.30 два террориста, переодетые в жандармскую форму, проникли в первую приемную, где столкнулись с генералом Замятиным, ведшим запись на прием. В этот момент дежурный полицейский Афанасий Горбатенко, заметив, что головные уборы вошедших якобы жандармских ротмистров не соответствуют недавно введенному образцу, поднял тревогу. Террористы бросили бывшие при них портфели с бомбами к следующим дверям.

Произошел страшной силы взрыв. Самих террористов разорвало на куски. Однако вместе с ними погибло еще 27 человек. Тяжело ранено – 33, многие потом скончались.

Дочь Столыпина Мария, чудом не пострадавшая во время теракта, вспоминает:

«Мебель была поломана, но стены и пол были целы, тогда как рядом, в моей комнате, вся мебель была выброшена и лежала в приемной и на набережной. Почти сразу, как только мы вошли в гостиную, услыхали мы снизу голос папá: „Оля, где ты?“ Мама вышла на балкон, под которым стоял мой отец, и я никогда не забуду тех двух фраз, которыми они тогда обменялись:

– Все дети с тобой?

И ответ мама:

– Нет Наташи и Ади.

Надо было видеть все описанное, чтобы представить себе, как это было произнесено, сколько ужаса и тоски могут выразить эти несколько слов»[38].

И действительно, в числе раненых оказался трехлетний сын Столыпина Аркадий. В числе тяжело раненых – четырнадцатилетняя дочь Наталья. Врачи настаивали на ампутации ног у пострадавшей, но по просьбе Петра Аркадьевича отложили операцию. Быть может, помогли молитвы любящего отца о здоровье дочери, но, в конце концов, обе ноги девочки удалось спасти. Хотя, спустя еще тринадцать месяцев, Наталью вновь оперировали и ходить на костылях она начала лишь к Рождеству 1908 года.

А в тот кошмарный день на Аптекарском острове чудом не пострадавший Столыпин, глядя на бесформенную груду развалин, которая несколько минут назад была его домом, сказал первому прибывшему на помощь доктору, которым оказался создатель Союза русского народа А.И. Дубровин (1855–1921):

«А все-таки им не сорвать реформ!!!»[39]

При первом приеме после взрыва Государь предложил Столыпину большую денежную помощь для лечения детей.

– Ваше Величество, я не продаю кровь своих детей, – последовал ответ Петра Аркадьевича[40].

Коковцов: «Вспоминая все пережитое в то время, я не могу не отметить, что поведение Столыпина в минуту взрыва и то удивительное самообладание, которое он проявил в это время, не нарушив ни на один день своих обычных занятий и своего всегда спокойного и даже бесстрастного отношения к своему личному положению, имели, бесспорно, большое влияние на резкую перемену в отношению к нему не только двора, широких кругов петербургского общества, но и всего состава Совета Министров, в особенности его ближайшего окружения по Министерству внутренних дел… После 12 августа отношение к новому председателю резко изменилось; он сразу же приобрел большой моральный авторитет, и для всех стало ясно, что, несмотря на всю новизну для него ведения исключительной важности огромного государственного дела, в его груди бьется благородное сердце, он готов, если нужно, жертвовать собою для общего блага, проявляя и большую волю в достижении того, что он считает нужным и полезным для государства. Словом, Столыпин как-то сразу вырос и стал признанным хозяином положения, который не постесняется сказать свое слово перед кем угодно и возьмет на себя за него полную ответственность»[41].

Можно констатировать, что именно взрыв на Аптекарском острове побудил Столыпина ужесточить борьбу с терроризмом.

19 августа 1906 года в чрезвычайном порядке был принят известный закон о военно-полевых судах для гражданских лиц. По большинству дел эти суды приговаривали подсудимых либо к смерти, либо к длительным срокам каторжных работ.

Однако волна террора не спадала: 21 сентября 1906 года – брошенной бомбой смертельно ранен губернатор Симбирска К.С. Старынкевич; 7 ноября – убит полицмейстер Рязани Г.К. Хорото; 9 декабря – в Твери убит член Государственного совета генерал от кавалерии А.П. Игнатьев; 15 декабря – убит омский губернатор Н.М. Литвинов; 27 декабря – убит главный военный прокурор России В.П. Павлов; 25 января 1907 года – убит губернатор Пензенской губернии С.В. Александровский.

В этих обстоятельствах, как верно замечает историк Ричард Пайпс, «никакое правительство в мире не могло бы остаться бездеятельным»; в конце концов, ведь именно революционеры постоянно называли свои действия войной с существующим строем, а объявив войну, они должны были бы ожидать ответных ударов.

16 марта 1907 года Столыпин зачитал правительственную декларацию, содержавшую программу деятельности II Государственной Думы на ближайшее время.

Вот как это заседание вспоминал В.В. Шульгин:

«Он [Столыпин] говорил очень спокойно, очень благожелательно, почти ласково… Он отлично знал, кто сидит перед ним, кто, еле сдерживая свое бешенство, слушает его. Он понимал этих зверей, одетых в пиджаки, и знал, что таится под этими низкими лбами, какой огонь горит в этих впавших, озлобленных глазах, он понимал их, но делал вид, что не понимает. Он говорил с ними так, как будто это были английские лорды, а не компания „Нечитайл“, по ошибке судьбы угодившая в законодательные кресла вместо арестантских нар. Ни малейшая складка презрения, которое дрожало в его сердце, пережившем Аптекарский остров, не затронула его губ. Спокойный, благожелательный, он с большим достоинством и серьезностью излагал план реформ. Но только он кончил, зверинец сорвался. Боже мой, что это было!

П.А. Столыпин, сидевший на своей бархатной скамье в продолжение всех этих речей, забрызгавших его грязью и пеной бешенства, сидевший совершенно спокойно и безучастно, вдруг попросил слова… Разъяренные и злобные, они не ожидали этого. Они с первой Думы привыкли к безмолвию министров перед революционным красноречием. П.А. Столыпин взошел на кафедру, с виду такой же, как прежде. Бледный, бесстрастный, красивый. Но первые же слова, которые вырвались из его уст, вдруг показали многоголовому зверю, с кем он имеет дело. Я не знаю и не видел, как укрощают зверей, но, должно быть, их укрощают так.

Его ораторский талант, сила, образность и красота сравнений и слов, точно кованных из бронзы, меди и серебра, в этот день еще не развернулись во всей своей силе. Все мягкие металлы, глубокие, нарастающие и звенящие, тогда отсутствовали. В тот день говорила сталь. Он говорил недолго. Несколько слов, холодных, но прозрачных, как лед, слов, которыми он безжалостно сорвал лживую кожу ненужных, лишних и затуманивающих фраз с того одного, что было важно в ту минуту, важно потому, что это одно была правда. Это одно правдивое и страшное была смерть. Четырехсотголовый зверь разными словами, в разных формах, разными способами грозил ему смертью. И не только ему, он грозил смертью всему тому, что защищать и чему служить присягнул министр, своему Государю. Они осмелились грозить Ему… И после холодных и прозрачных, как льдина слов, резюмировавших весь смысл их диких речей, сверкнуло вдруг, неожиданно и ослепительно, раскаленное железо:

– Не запугаете!!!

Он сделал неуловимое и непередаваемое движение головой и сошел с кафедры. Маски были сброшены. Зверя пробовали укротить ласковым взглядом, добрыми словами. Зверь не послушался. Тогда укротитель твердой рукой взялся за железо. И зверя укротили»[42].

На следующий день после этого выступления Государь отослал Столыпину телеграмму: «Глубокоуважаемый Петр Аркадьевич! Прочитал Вашу декларацию и вторую речь. Я пришел в восторг и не мог удержаться от потребности сердца и души Вам это высказать. Помоги и храни Вас Бог. Искренно, глубоко Вас уважающий Николай»[43].

Упомянутый закон о военно-полевых судах действовал только 8 месяцев и прекратил свое существование в апреле 1907 года, в дальнейшем рассмотрение дел о тягчайших преступлениях передавалось в военно-окружные суды, в которых соблюдались все процессуальные нормы производства.

Что касается именно военно-полевых судов, то за время своего существования они вынесли 1102 смертных приговора, из которых 683 были приведены в исполнение. Всего же за 1905–1913 года в России было казнено 2981 человек [44], что дало повод «революционерам» назвать Императора Николая «Кровавым».

Да, и 683 казни за 8 месяцев, и 2981 казнь за 8 лет – это много и достойно всяческого сожаления. Однако, поскольку все познается в сравнении, приведем несколько цифр из советской эпохи.

Так вот, судя по секретной ведомственной статистике НКВД, в 1937–1938 гг. органами НКВД (без милиции) были арестованы 1 575 259 человек (87,1 % по политическим статьям). 1 344 923 человека были осуждены, в том числе 681 692 – приговорены к расстрелу (353 074 – в 1937 г. и 328 618 – в 1938 г.)[45].

В советском случае число спасшихся от пули в затылок осужденных было ничтожным. При этом «советский суд» в глазах советских же людей оставался «самым гуманным в мире».

Тем временем, начиная с 1907 года, в Империи наступало успокоение, вызванное не столько пресловутыми военно-полевыми судами, сколько весьма эффективной экономической политикой Столыпина. То самое успокоение, которое революционеры всех мастей называли «эпохой реакции».

10 мая 1907 года, выступая в Думе по вопросу проводимых реформ, Столыпин завершил свою речь поистине исторической фразой, глубочайший смысл которой мы можем оценить более чем через сотню лет после ее произнесения:

«Пробыв около 10 лет у дела земельного устройства, я пришел к глубокому убеждению, что в этом деле нужен упорный труд, нужна продолжительная черная работа. Разрешить этого вопроса нельзя, его надо разрешать. В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия! (Аплодисменты справа.)»[46]

И еще из Столыпина: «Я полагаю, что прежде всего надлежит создать гражданина, крестьянина собственника, мелкого землевладельца, и когда эта задача будет осуществлена – гражданственность сама воцарится на Руси. Сперва гражданин, а потом гражданственность. А у нас обыкновенно думают наоборот…

Итак, на очереди главная задача – укрепить низы. В них вся сила страны. Их более ста миллионов! Будут здоровы и крепки корни у государства, поверьте, и слова русского правительства совсем иначе зазвучат перед Европой и перед всем миром. Дружная, общая, основанная на взаимном доверии работа – вот девиз для нас всех, русских! Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете России»[47].

Столыпинская реформа устраняла последние остатки крепостного права, крестьяне впервые получали экономическую свободу наравне с другими сословиями. Столыпин готовил для русских крестьян экономическую будущность американских фермеров.

Придя к власти, большевики перечеркнули все усилия Петра Аркадьевича, произведя зверскую «ликвидацию кулачества как класса», лишив крестьян стимула к труду и сделав тем самым сельское хозяйство неэффективным. Достаточно сказать, что после 1972 года СССР ежегодно закупал хлеб и муку в США, Канаде и Аргентине, причем рекордная закупка (47 млн тонн) состоялась в 1985 году.

В начале же XX века эффект от проводимых в империи реформ был очевиден.

С 30–40 пудов с десятины в 1908 году урожай зерновых поднялся в 1913 году до 52,7 пуда – ржи, 61 – озимой пшеницы, 59 – ячменя, 54,4 – овса. И как результат, всего за 4 года реформ валовый сбор зерна в России поднялся до 4 миллиардов пудов. В тот же период суммарное производство зерновых в Российской империи было на 28 % выше, чем в Аргентине, Канаде и США, вместе взятых. И к 1916 году Россия имела почти миллиард пудов хлебных излишков. Развивались и другие сельскохозяйственные производства: в 1912 году только в Англию было продано масла на 68 млн рублей, что дало золота в 2 раза больше, чем его годовая добыча на приисках в России[48].

И вновь отметим, что в целом земельная реформа была задумана Государем. Еще в 1902 году он поручает сразу двум министерствам – финансов и внутренних дел – составить проект земельной реформы.

В том же году, выступая перед представителями дворянства, Государь заявил:

«В данное время меня наиболее заботит вопрос об устройстве быта и облегчения земельной нужды трудящегося крестьянства при неприкосновенности частной собственности»[49].

А спустя четыре года в России появился премьер-министр, готовый талантливо и творчески воплотить в жизнь волю Императора.

Также значимой частью аграрной реформы стало содействие государства добровольному перемещению крестьян на окраины Империи: в Сибирь и на Дальний Восток, для чего было создано Переселенческое управление.

Будущие переселенцы снабжались на местах выхода документами («ходячими свидетельствами»), на основании которых производилось их зачисление на новых землях.

Крестьянин получал в собственность участок земли площадью в 15 десятин на душу и 40 – на семью. Каждой семье выдавалось пособие 200 рублей для перемещения всего хозяйства, включая домашний скот, на новое место. Перевоз осуществлялся за государственный счет в специально оборудованных вагонах. Переселенцы на несколько лет освобождались от налогов. В Сибири были размещены казенные склады земледельческих машин, которыми снабжались по низким ценам переселенцы и местное население[50].

За 300 лет владения Сибирью в ней набралось всего 4,5 миллиона русского населения, за 1895–1910 годы прибыло сразу 3 миллиона, из них в трехлетие 1907–1909 – более полутора миллионов[51].

Не имея возможности даже близко повторить достижения Российской империи в области сельского хозяйства, большевики решили просто скорректировать историю.

Л. Панов: «Фундаментальные исследования столыпинской земельной реформы после ее остановки в 1917 г. были направлены на ее дискредитацию, на поиск доказательств того, что она проводилась в интересах „буржуазии и помещиков“… Работа в крупнейших библиотеках Москвы не раз давала повод к выводу, что значительная часть документов, относящихся к столыпинской реформе, подобно инквизиции, уничтожалась большевиками с единственной целью: лишить страну метода завершения перехода от средневековья к цивилизации, а будущих исследователей – неоспоримых доказательств и фактов успеха реформы и поддержки ее большинством крестьянского населения»[52].

И все же свидетельства эффективности реформы Столыпина не исчезли.

В.В. Шульгин, кстати, участник отстранения от власти Императора Николая II (о чем речь впереди), приводит красноречивое свидетельство эффективности политики Столыпина. В советской тюрьме Василий Витальевич сидел с несколькими крестьянами, один из которых рассказал ему следующее:

«У меня было 20 десятин земли. Значит, я был кулак по-ихнему. Ну пусть кулак. Я работал много, но, сказать по правде, получал мало. Не умел хозяйничать. Так было, пока ко мне не попала книжечка Столыпина. Может быть, не сам он ее написал, но так ее называли. Там было все рассказано, как надо хозяйничать. И когда я завел на своей земле такой порядок, как там указано, то стал я прямо богатей. Ну, конечно, когда началось то, что вы сами знаете, то у меня все отобрали и выгнали меня в лес. В лесу отвели мне с семьей четыре десятины. „Довольно с тебя, кулак!“

И вправду было довольно. Все взяли, все-все, но книжечку Столыпина я унес. И вот прошло несколько годов, я опять все завел по Столыпину, и опять был богат, не богат, но достаточен. И опять мне стали завидовать, и опять все отняли и выгнали»[53].

А вот признание «с другой стороны». А.Н. Яковлев (1923–2005), академик РАН, член Политбюро ЦК КПСС, в своих мемуарах приводит собственный разговор с глубоким старцем, бывшим столыпинским переселенцем, состоявшийся в 1969 году на Дальнем Востоке:

«– Царь – умница, денег не жалел, чтобы русская речь звучала на этих берегах.

– Ну а что вы помните о столыпинской реформе?

– Что помню? Да то, что умнее царя и Столыпина никого не было. И добрее, и щедрее. Хорошо помню, при царе и в армии служил. Жили мы на Украине, земли мало, отец и решился на переселение. Приплыли сюда на пароходе из Одессы. Во Владивостоке встретил нас вице-губернатор. „Пашите земли, сколько вспашите, скотины держите, сколько можете, леса рубите, сколько нужно, – говорит начальник. – Нам по сердцу богатый мужик; власти гарантируют закупку хлеба, мяса, рыбы, пушнины в любых количествах. О сбыте не думайте, рядом – Китай, Корея. Купцы все продадут. Накормили Европу, накормим и китайцев. Богатейте, меньше пьянствуйте, больше работайте, Богу молитесь!“

Каждой семье переселенца бесплатно дали лошадь, корову, ружье, топоры, пилы и еще что-то. Налогов не брали, более того, несколько лет казна платила 10 рублей главе семьи, по 3 рубля – иждивенцам…

Господи, – перекрестился дед. – Какое время было! На дворе четыре лошади, восемь коров, свиней штук двадцать, кур, гусей, уток – не считано. А какой дом отмахали! А сколько рыбы пересолили, перекоптили! Какие магазины во Владивостоке были! Вспомнить – как во сне…»[54]

Занимался Столыпин и вопросами государственного устройства, что называется, в принципе. Развитие России, по его мнению, безусловно, должно было проходить в том же направлении, что и развитие Европы.

Сам Петр Аркадьевич говорил: «Наше местное самоуправление должно быть построено по той же схеме, как и во всех благоустроенных государствах. Посмотрите на Францию и Германию. Везде одно и то же. Внизу основой всего – самоуправляющаяся ячейка – сельская община, на которую возложены многие обязанности и государственные, как-то: дела полицейские, дела по воинской повинности и проч. Ни у одного государства нет материальных средств, чтобы довести принцип разделения власти правительственной и общественной до самых низов государства. Но уже в уездах, везде на западе, мы видим подобное разделение. Наряду с самоуправляющимися единицами во Франции – правительственные супрефекты, в Германии – правительственные ландраты. Нечто аналогичное предстоит и в России»[55].

А 5 сентября 1913 года Н.П. Шубинский произнес речь в ЦК «Союза 17 октября» в Москве: «Во внешней политике яркая фигура Петра Аркадьевича нашла выражение. При нем был заключен союз с Англией. В противовес ранее существовавшему тройственному союзу был образован новый тройственный союз: Россия – Англия – Франция. Все предвещало величье России в этом триумвирате. Россия имела огромную континентальную армию; у Англии был лучший в мире флот; у Франции – огромные денежные ресурсы. Тогда мы не имели еще больших золотых запасов. В политическом такте П.А. Столыпина была одна ценная черта. Он никогда не поддавался впечатлениям минуты, отдельного эпизода, какими бы захватывающими подробностями они не были полны. Он жил широкими горизонтами; никогда будущее не ускользало от его напряженного взора»[56].

Деятельность Столыпина во главе правительства была прервана его убийством.

1 сентября 1911 года Император Николай II и его премьер-министр присутствовали на спектакле «Сказка о царе Салтане» Римского-Корсакова в Киевском городском театре.

Во время второго антракта полицейский осведомитель Д. Богров дважды выстрелил в Петра Аркадьевича. Мотивы покушения достоверно не установлены и поныне: вылазка террориста-одиночки; теракт, организованный какой-то из «революционных» партий; или попытка противодействия следствию по скандальному «делу Бейлиса», попавшему на контроль главы правительства, – все это требует дополнительного исследования.

Однако, так или иначе, террористы достигли своей цели: несмотря на первоначальные благоприятные прогнозы, медицина и уход близких людей оказались бессильны спасти раненого, и в конце четвертых суток после ранения, вечером 5 сентября Столыпин скончался.

Вернувшийся на следующий день около 6 часов утра из Чернигова, где он проводил смотр войск, Государь прямо с пристани поехал в лечебницу. Преклонив колена перед телом своего верного слуги, Государь долго молился, и присутствующие слышали, как он много раз повторял слово: «Прости»[57].

Когда вскрыли завещание Столыпина, написанное задолго до покушения Богрова, в первых же строках его стояло: «Я хочу быть погребенным там, где меня убьют».

Это желание усопшего было выполнено. 9 сентября при огромном стечении народа Петр Аркадьевич Столыпин был погребен в Киево-Печерской лавре.

Дочь Столыпина Мария: «В Киеве соорудили грандиозный, прекрасный по идее и исполнению бронзовый памятник, поставленный перед городской думой. Исполнителем этой столь же художественной, сколь поразительной по сходству статуи был скульптор Скименес – итальянец, видевший папá раз в жизни. Он этот единственный раз был в театре во время рокового представления 1 сентября. Скименес видал его лицо, когда он последний раз в жизни, выпрямившись во весь рост, истекая кровью от смертельной раны, собрал все свои физические и духовные силы, чтобы слабеющей рукой благословить царя, за которого отдал жизнь свою. И это лицо произвело на скульптора такое впечатление, что он на память, так за этот один момент запечатлелись в его сознании черты папá, изобразил его лучше, чем это были в состоянии сделать другие скульпторы, знавшие моего отца раньше. На этом памятнике высечены слова, которые еще так недавно слыхала я из уст папá: „Не запугаете“ и „Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия“ и „Твердо верю, что затеплившийся на западе России свет русской национальной идеи не погаснет и скоро озарит всю Россию“. А на передней стороне памятника стояли красноречивые в своей лаконичности слова: „П.А. СТОЛЫПИНУ – РУССКИЕ ЛЮДИ“»[58].

Памятник Столыпину был снесен весной 1917 года представителями «демократической» России. Позднее большевики хотели на месте памятника Столыпину водрузить памятник его убийце Богрову, но то ли не решились, то ли не собрались. В 1923 году на месте Столыпина поставили памятник Марксу, который, по мысли большевиков, видимо, имел большее отношение к России и Киеву, чем российский премьер-министр. Впрочем, немец Маркс тоже не долго устоял и был разрушен своими соотечественниками во время Второй мировой войны, а позднее не восстанавливался.

Что же касается могилы Петра Аркадьевича, то при большевиках были повреждены надгробие и крест, а в апреле 1961 года саму могилу закатали под асфальт. Каменную же могильную плиту закопали под мусором в первом ярусе соседней Большой колокольни.

Восстановлена могила Столыпина была лишь в 1990 году. Нынешний облик надгробия-памятника полностью соответствует историческому оригиналу. В мае 1994 года могилу Петра Аркадьевича в Киеве посетил его внук Дмитрий Аркадьевич Столыпин (1934–2014).

Здесь будет уместно развеять миф о якобы назревшем противостоянии Императора Николая II и его премьер-министра. Разговоры о том, что Государь готовился отправить Столыпина в отставку, причем чуть ли не сразу после Киева, являются домыслами.

Историк Д. Струков: «Дошедшая до наших дней версия о неизбежном разрыве отношений Царя и премьера построена исключительно на гипотетических предположениях. Не существует ни одного официального документа или частного письма, в котором Царь хотя бы косвенным образом показывал свое желание избавиться от Столыпина, в то время как документов с противоположным по смыслу содержанием у нас предостаточно»[59].

В заключение темы приведем две оценки деятельности великого русского реформатора, данные советским государственным деятелем и германским императором.

А.Н. Яковлев: «Столыпин, возможно, первым в мировой истории понял, что основу политической стабильности и экономического процветания составляет средний класс, который только и может справиться с засилием чиновничества, заставив его служить человеку, а не исключительно собственному эгоизму. После смуты 1905–1907 годов и выборов в I Государственную Думу Россия стала страной „правового самодержавия“. Де-юре. Де-факто же она, наряду с США, стала наиболее демократической страной в мире»[60].

Вильгельм II: «Бисмарк был бесспорно величайшим государственным деятелем и преданным престолу и своей Родине, но вне всякого сомнения, что Столыпин был во всех отношениях дальновиднее и выше Бисмарка»[61].

Русский поэт Иван Иванович Тхоржевский (1878–1951) посвятил Петру Аркадьевичу Столыпину следующие строки:

Убит, – и с нами нет его

Теперь, когда гремят стихии!

Но завещал он торжество

Окрепшей, будущей России.

Он был – из одного куска,

Как глыба цельного гранита.

И мысль его была ярка,

Неустрашима и открыта.

Уже забытою порой

Полубезумного шатанья,

Вернул он жизни – твердый строй,

Вернул он власти – обаянье.

Россией новой дорожа,

Он отстоял Россию дедов!

И жил он, ей принадлежа,

И пал, ей верность заповедав.

Блистателен его венец!

Огонь речей, деяний твердость,

И героический конец,

Все – точно знамя: «Честь и гордость».

И что нам грешная вина

И слабости его земные…

Он знал одно: что «нам нужна

Лишь ты, великая Россия!»

И все же, ни в коем случае не умаляя заслуг Столыпина, приведем еще одно мнение, на наш взгляд, наиболее точно отражающее происходившее в России в те далекие годы.

Иван Солоневич: «П.А. Столыпин был убит. Государь продолжал то дело, которое не совсем уж правильно называется столыпинской реформой, правильнее было бы назвать ее николаевской реформой, как всегда медленно и как всегда с огромной степенью настойчивости, – ничего не ломая сразу. Но все переделывая постепенно»[62].

Царская Семья

А теперь поговорим о детях, росших в Царской Семье, о радостях и горестях, связанных с этим.

Фрейлина Императрицы А.А. Вырубова (1884–1964) вспоминала, как однажды, во время прогулки Царской Семьи, с проезжавшего мимо почтового фургона упал большой ящик. Государь бросился помогать рабочим поднимать его.

«Я спросила Его Величество, почему он так поступил, ведь было достаточно людей, чтобы поднять ящик. Государь объяснил свой поступок желанием показать детям, что нет недостойной работы и что они ничем не лучше других детей»[63].

«Ничем не лучше» – именно на этом принципе было основано воспитание детей в царской семье.

Вот свидетельство Татьяны Мельник-Боткиной (1898–1986), дочери русского врача, лейб-медика семьи Николая II, Евгения Сергеевича Боткина.

«Ее Величество, как редкая мать, входила во все мелочи жизни своих детей, выбирая им книги и занятия, распределяя их день, сама читая и работая с ними. Когда кончались уроки, Великие Княжны шли за рояль или за рукоделия, в которых они были большие мастерицы.

Кроме вышивания, они должны были шить на бедных, так же, как и свитские дамы, каждой из которых Ее Величество поручала набирать в свою очередь 12 дам для изготовления определенного количества теплых и необходимых вещей. Все это отсылалось Ее Величеству, разбиралось и сортировалось фрейлинами и Великими Княжнами и рассылалось по приютам или лично им известным бедным семьям»[64].

Пьер Жильяр (1879–1962), окончивший в 1904 году Лозаннский университет, а уже в 1905-м приглашенный преподавать французский язык детям Государя Николая II, писал:

«Великие Княжны были прелестны своей свежестью и здоровьем. Трудно было найти четырех сестер, столь различных по характерам и в то же время столь тесно сплоченных дружбой. Последняя не мешала их личной самостоятельности и, несмотря на различие темпераментов, объединяла их живой силой. Из начальных букв своих имен они составили общее имя „Отма“. Под этой общей подписью они иногда делали подарки или посылали письма, написанные одной из них от имени всех четырех»[65].

Историк А. Труайя пишет о Великих Княжнах: «Ни малейших признаков заносчивости и социального превосходства, с виду не поймешь даже, из какого они сословия. Обыкновенные скромняжечки, отзывчивые и на чужую нужду, и на малейшие знаки симпатии. Всегда опрятно одетые, они в то же время не гнушались ни застелить свою постель, ни принести ведро воды»[66].

О скромности и сдержанности, принятой в Царской Семье, говорит и такой факт: когда стоял вопрос о назначении дворцового врача, выбор Государыни остановился на Евгении Боткине, а не на его знаменитом брате, профессоре Сергее Боткине. По ее мнению, обыкновенный врач заслуживал большего доверия, чем модный и известный.

И еще одно – Государыню часто тревожили мысли о будущем ее дочерей. Она пролила немало слез, зная, что как Царские дочери, они никогда не смогут выйти замуж по любви, а выбор их должен быть обусловлен политическими или иными подобными соображениями.

30 июля 1904 года в Петергофе появился на свет Цесаревич Алексей Николаевич, сын Императора Николая II и Императрицы Александры Федоровны.

Сам Государь записал в дневнике: «30-го июля. Пятница. Незабвенный великий для нас день, в который так явно посетила нас милость Божья. В 1 ¼ дня у Аликс родился сын, которого при молитве нарекли Алексеем. Все произошло замечательно скоро – для меня по крайней мере. Утром побывал как всегда у Мамá, затем принял доклад Коковцова и раненного при Вафангоу офицера Клепикова и пошел к Аликс, чтобы завтракать. Она уже была наверху, и полчаса спустя произошло это счастливое событие. Нет слов, чтобы уметь достаточно благодарить Бога за ниспосланное утешение в эту годину трудных испытаний!»[67]

Однако великая радость от рождения Наследника вскоре была омрачена наличием у него унаследованной по линии матери болезни – гемофилии.

Вот первое упоминание в дневнике Государя о роковой болезни Цесаревича:

«8 сентября. Среда. В 11 час. поехал к обедне с детьми. Аликс и я были очень обеспокоены кровотечением у маленького Алексея, которое продолжалось до вечера из пуповины! Пришлось выписать Коровина и хирурга Федорова; около 7 час. они наложили повязку. Маленький был удивительно спокоен и весел! Как тяжело переживать такие минуты беспокойства!»[68]

Болезнь постоянно вызывала кровоизлияния в суставах, причинявших Цесаревичу нестерпимую боль. Для снятия болевых симптомов можно было бы применить морфий, но из-за его разрушительных свойств Наследнику его не давали, и он переставал чувствовать боль, только когда терял сознание.

Императрица Александра Федоровна всеми силами старалась утаить от общества болезнь долгожданного и любимого сына. Однако слухи об этой трагедии стали распространяться.

Генерал П.Н. Краснов (1869–1947) вспоминал, как в январе 1907 года Государь захотел показать Цесаревича Алексея, как шефа, лейб-гвардии Атаманскому полку:

«Государь взял на руки Наследника и медленно пошел с ним вдоль фронта казаков. Я [ген. Краснов] стоял во фланге своей 3-й сотни и оттуда заметил, что шашки в руках казаков 1-й и 2-й сотен качались. Досада сжала сердце: „Неужели устали? Этакие бабы! Разморились!“ Государь подошел к флангу моей сотни и поздоровался с ней. Я пошел за Государем и смотрел в глаза казакам, наблюдая, чтобы у меня-то, в моей штандартной вымуштрованной сотне, не было шатания шашек. Нагнулся наш серебряный штандарт с черным двуглавым орлом, и по лицу бородача красавца вахмистра потекли непроизвольные слезы. И по мере того, как Государь шел с Наследником вдоль фронта, плакали казаки, и качались шашки в грубых мозолистых руках, и остановить это качание я не мог и не хотел»[69].

Летом 1907 года Царская Семья переезжает в Петергоф. Огромный парк со множеством фонтанов, дворцов, укромных павильонов манит Цесаревича, которому всего три года, однако ему запрещают убегать туда одному, запрещают принимать участие в детских играх.

«Алексей протестует, иногда отчаянно, против установленных ограничений. При этом у него вырывается: „Почему я не могу быть таким же, как все?!“ Не менее мучителен этот вопрос для окружающих, которые не могут дать на него ответ»[70].

В итоге Алексей убегает в запретный и такой милый ему парк. Наверное, он был счастлив в эти мгновения.

Великая княгиня Ольга Александровна, сестра Императора Николая II, рассказывает:

Алексей «упал и даже не заплакал – рана на ноге была небольшой. Но после падения начались внутренние кровотечения, и через несколько часов он уже страдал от сильных болей. Царица позвонила мне, и я тотчас же пришла к ней. Это был первый кризис, но вскоре последуют другие. Бедный ребенок лежал, маленькое тело скорчилось от боли, нога ужасно отекла, под глазами – синие круги. Врачи не могли ничем помочь. Лишь испуганно смотрели, как и все мы, и постоянно перешептывались друг с другом. Казалось, ничего нельзя сделать, надежда давно потеряна. Было поздно, и мне посоветовали вернуться домой.

Тогда Аликс [Александра] послала телеграмму Распутину в Петербург. После полуночи тот приехал во дворец. Когда на следующее утро я снова увидела Алексея, то не поверила своим глазам: малыш был не только жив, но и здоров. Температуры как не бывало, глаза ясные и светлые – от опухоли на ноге не осталось и следа! Прошедший ужасный вечер казался кошмарным сном. От Аликс я узнала, что Распутин даже не прикоснулся к ребенку, а лишь стоял у него в ногах и молился…»[71]

Заметим, что Ольгу Александровну ни в коем случае нельзя отнести к поклонникам Распутина.

Комендант дворца, генерал-майор В.Н. Воейков (1868–1947):

«За одну ночь Государь состарился на десять лет: невыносима была мысль о том, что его единственного сына, его любимца Алексея, медицина обрекла на преждевременную смерть или инвалидность. „Неужели во всей Европе нет ни одного специалиста, который мог бы вылечить моего сына? Пусть требует за это, что хочет, – пусть навсегда останется во дворце! Но Алексей должен быть спасен!“ Врачи молчат. Ответ мог быть только отрицательным. Они не могут обманывать Императора и должны сознаться, что даже самые именитые специалисты бессильны против гемофилии»[72].

Несколько слов об упомянутом Г.Е. Распутине (1869–1916), чья фигура мифологизирована в огромной степени. Не вдаваясь здесь в излишние подробности, можно подтвердить многочисленные факты его благотворного влияния на здоровье Цесаревича, а заодно и опровергнуть наиболее вопиющие домыслы: никаких амурных связей «старца» с Императрицей не было, не было «огромного влияния» на принятие решений Государем, не было и нажитых взятками «несметных богатств». Распутин был категорически против Первой мировой войны, а его убийство заговорщиками в ночь на 17 декабря 1916 года можно считать началом февральской «революции» 1917 года.

Но вернемся к Царской Семье. Вот как Н.Д. Жевахов пишет о Цесаревиче Алексее:

«Я искренне любовался и восхищался им и той непосредственностью, какая была им унаследована от Государя. Это был уже большой мальчик, однако совершенно далекий от сознания того положения, какое готовила ему жизнь… В нем не было ничего деланного и искусственного, никаких намеков на тщеславие… Его движения отражали не только безоблачную чистоту, но и задушевность, сердечность и простоту и говорили о тех методах воспитания, какие применялись его мудрой матерью, озабоченной прежде всего нравственной стороною воспитания своих детей…»[73]

С 1912 года наставником Цесаревича Алексея становится упомянутый Пьер Жильяр. Последний вспоминал:

«В феврале 1906 года я увидел в первый раз Цесаревича Алексея Николаевича, которому было тогда полтора года. […] Я уже готовился закончить свой урок с Ольгой Николаевной, когда вошла Императрица с Великим Князем Наследником на руках. Она шла к нам с очевидным намерением показать мне сына, которого я еще не знал. На лице ее сияла радость матери, которая увидела, наконец, осуществление самой заветной своей мечты. Чувствовалось, что она горда и счастлива красотой своего ребенка. И на самом деле Цесаревич был в то время самым дивным ребенком, о каком только можно мечтать, с своими чудными белокурыми кудрями и большими серо-голубыми глазами, оттененными длинными загнутыми ресницами. У него был свежий и розовый цвет лица здорового ребенка, и когда он улыбался, на его круглых щечках вырисовывались две ямочки. Когда я подошел к нему, он посмотрел на меня серьезно и застенчиво, и лишь с большим трудом решился протянуть мне свою маленькую ручку»[74].

Т. Боткина: «При Алексее Николаевиче… появился гувернер-швейцарец месье Жильяр – образованный и удивительно милый человек, которого сразу все полюбили, а Алексей Николаевич завел с ним тесную дружбу и вскоре заговорил по-французски лучше своих сестер…

Помню, как обрадовал моего отца Алексей Николаевич первой, обращенной к нему французской фразой:

– Je vous aime de tout mon petit coeur (фр. – Я вас люблю всем своим маленьким сердцем), – сказал он ему как-то вечером на прощание»[75].

Вообще, в 1912 году болезнь не переставала преследовать и мучить Цесаревича Алексея. И все чаще окружающие слышат его тихую молитву.

«„Господи, Боже, помоги мне! Дай мне умереть! Смилуйся надо мной!“ И, повернувшись к присутствующим, бормочет: „Ведь правда, когда я умру, у меня больше не будет боли, тогда у меня ничего не будет болеть – правда?“ И просит, чтобы хоронили только в хорошую погоду, „с синим небом надо мной“, и желает себе „маленький каменный памятник в парке“»[76].

Можно представить, как эти слова разбивали сердце его матери. Императрица лично, что для женщин с таким положением в России было не принято, ухаживает за ребенком, хотя рядом находятся три няньки. Позже, во время прогулок Царской Семьи на Императорской яхте, в сопровождение Наследника назначаются унтер-офицер гвардейского экипажа (военно-морской части Российской императорской гвардии) И.Д. Седнев (1885–1918) и матрос гвардейского экипажа К.Г. Нагорный (1887–1918), получивший «звание» личного «дядьки» (слуги) Цесаревича Алексея.

Завершая ненадолго разговор о Семье Императора Николая II, приведем мнение генерала В.И. Гурко (1864–1937):

«Вообще более идеальной семейной обстановки, нежели та, которая была в царской семье, представить себе нельзя. На почве общего разложения семейных нравов, как русского, так и западноевропейского обществ, семья русского самодержца представляла столь же редкое, сколь и сияющее исключение»[77].

Год 1913

Говоря о роли Государя в жизни Российской империи, нужно четко понимать, что система принятия решений в стране фактически исключала возможность того, что масштабные изменения в государственной политике могут произойти без явно выраженной воли Императора. Но кроме этого довода общего порядка, к счастью, имеется значительное число документов, показывающих, что реформы в любой из сфер жизни проводились Государем Николаем II настойчиво, последовательно и на серьезной, как любили говорить советские историки, научной основе.

Сам Государь Николай Александрович писал Матери:

«Я несу страшную ответственность перед Богом, и готов дать Ему отчет ежеминутно, но, пока я жив, я буду поступать убежденно, как велит мне моя совесть. Я не говорю, что я всегда прав, ибо всякий человек ошибается, но мой разум говорит мне, что я должен так вести дела»[78].

21 февраля 1913 года исполнилось 300 лет со дня призвания на царство Михаила Федоровича Романова. Трехвековой юбилей Династии был отпразднован с большой торжественностью.

В мае 1913 года императорская семья проследовала на пароходе вниз по Волге, посетила Владимир, Нижний Новгород, Ярославль, Суздаль, Ростов, Кострому.

Посол Франции М. Палеолог, который присутствовал на всех романовских торжествах, писал, что в Костроме перед знаменитым Ипатьевским монастырем энтузиазм народа перешел в исступление.

Там же, в Костроме, в присутствии царской семьи, на краю высокого обрыва над Волгой, был заложен памятник трехсотлетию Дома Романовых.

Министр иностранных дел С.Д. Сазонов вспоминал эти дни:

«Те, кто не видел этого, не может постичь тот глубокий и искренний энтузиазм, который пронесся над Россией в то время. Романовы, трехсотлетие которых праздновалось в Москве и Костроме, были созидателями современной России со всей ее прошлой славой и ее безграничными возможностями мирного развития и благосостояния в будущем».

Офицер-артиллерист Василий Федорович Клементьев, окончивший в 1911 году Виленское военное училище, писал:

«Вспомнился 1913 год. В январе мы с женой обвенчались, а летом приехали в Первопрестольную из Калуги на торжества по случаю трехсотлетия Дома Романовых. Какое это было великое радостное народное торжество! У вокзала – „Добро пожаловать!“, затем через улицу транспаранты: „Боже, Царя храни!», „Славься, славься, наш русский Царь!“ В витринах портреты Государя, на стенах домов двуглавые орлы и флаги. Музыка, цветы и всюду люди, люди. Идут, смеются, ликуют, а сияющая молодежь местами не идет, а просто танцует! „Да здравствует Государь Император! Ура-а!“ – катится по Тверской. Кричим и мы „ура!“, а на глазах слезы. Никогда больше я такого ликования на улицах не видел»[79].

Давайте же посмотрим на те реалии и перспективы, что сложились в Российской империи к 1913 году.

Образование

Начнем с образования. В годы правления Императора Николая II, с 1894 года по 1913, то есть менее чем в двадцать лет, кредиты, ассигнованные Министерству народного просвещения, с 25,2 млн рублей возросли до 161,2 млн. Сюда не входили бюджеты школ, черпавших из других источников (школы военные, технические) или содержавшихся местными органами самоуправления (земствами, городами), кредиты которых на народное образование возросли с 70 млн рублей в 1894 году до 300 млн рублей в 1913 году[80].

Начальное обучение было бесплатным с начала правления Императора Николая II, а с мая 1908 года был взят курс на обязательное начальное образование.

Охват детей школьного возраста образованием непрерывно рос до 1917 года. Несмотря на то, что в сельской местности этот процесс отставал от городов, но все же к 1915 году в начальных школах центральных губерний европейской части Российской империи обучалось почти 100 % мальчиков и примерно 50 % девочек[81].

Престиж профессии преподавателя в Российской Империи был очень высок. А о «европейской направленности» образовательного процесса красноречиво говорит такой, например, факт: возникшая в 1909 году в Москве по «частному почину» графини В.Н. Бобринской организация учительских экскурсий за границу дала возможность многим тысячам русских народных учителей за самую скромную плату посетить Германию, Альпы, Францию, Италию и т. д. Русская власть содействовала этим экскурсиям, освобождая от паспортных сборов и предлагая льготный проезд по железным дорогам[82].

Численность профессорско-преподавательского корпуса высших учебных заведений России выросла с 2458 человек в 1898/99 годах, до 4477 – в 1913/14[83].

В качестве иллюстрации к уровню высшего образования в Российской империи и говоря о перспективах, упущенных в связи с большевистским переворотом 1917 года, приведу фрагмент воспоминаний великого русского, а затем американского ученого.

«Отец телевидения» Владимир Козьмич Зворыкин (1888–1982) так вспоминал свое обучение в Санкт-Петербургском технологическом институте:

«Когда я был на третьем курсе, институт организовал для большой группы студентов поездку за границу. Целью экскурсии было ознакомить будущих инженеров с европейской промышленностью, для чего в сопровождении нескольких профессоров они должны были посетить предприятия Германии, Бельгии, Франции и Англии…

Наша экскурсия осуществлялась под эгидой Международной коммерческой палаты, поэтому везде, куда мы приезжали, нас встречали, по существу, как официальных представителей страны, устраивая банкеты и приемы у мэров городов и других официальных лиц. Для ознакомления нам предоставлялись заводы и большие промышленные лаборатории»[84].

«В учебной программе, – пишет Зворыкин об обучении в Санкт-Петербурге, – была серия экспериментальных работ в физической и технической лабораториях. Физическая лаборатория мне особенно понравилась. Я застревал там, пробуя работать на всех приборах, которые были доступны. Руководителем лаборатории был профессор Борис Розинг, чье влияние на мою последующую жизнь оказалось очень значительным. Он, очевидно, заметил мой интерес к экспериментальной физике, а однажды увидел, что я делаю работу за других студентов. Он отозвал меня в сторону, но вместо выговора сказал, что предлагает участвовать в его собственных исследованиях, если я не против так использовать свое свободное время. Он пользовался авторитетом у студентов, и я с радостью принял его предложение. В следующую субботу я явился в его исследовательскую лабораторию, разместившуюся рядом с институтом, в Бюро стандартов, где профессор Розинг также входил в штат. Здесь я узнал, что он занимается вопросами телевидения, о котором я раньше ничего не слышал. Так я познакомился с проблемой, которая привлекала меня на протяжении большей части жизни.

Как я понял, профессор Розинг изобрел принципиально новый подход к телевидению, с помощью которого он надеялся преодолеть ограничения систем механической развертки, предлагавшихся прежними изобретателями…

В последующие два года я проводил свое свободное время в основном в лаборатории Розинга… Розинг, по существу, обогнал свое время. Система, над которой он работал, требовала элементов, которые еще не были созданы…

Заканчивая институт с хорошими оценками, я получал шанс быть посланным за границу для продолжения образования… Выбор учебного заведения для аспирантских занятий был за самим студентом, профессор только давал совет. С инженерной точки зрения предпочтительными считались учебные заведения Германии или Англии. Я, однако, по рекомендации профессора Розинга выбрал Францию, чтобы учиться в Коллеж де Франс под руководством профессора Ланжевена, которого Розинг лично знал и очень уважал.

После непродолжительной поездки домой в Муром я отправился в Париж. Благодаря личному письму от профессора Розинга я был очень тепло принят профессором Ланжевеном. Последний с готовностью провел меня в лабораторию, определил мне комнату и предложил несколько проблем для исследований…

Профессор Ланжевен был выдающимся физиком своего времени, позже удостоенным Нобелевской премии. Это был чудесный, отзывчивый человек, в его группе работали ученые, ставшие потом широко известными, такие как Де Бройль (впоследствии также нобелевский лауреат), Перрен, Гольвек и многие другие»[85].

Для справки: Борис Львович Розинг (1869–1933) – российский физик, пионер электронного телевидения. Поль Ланжевен (1872–1946), Луи де Бройль (1892–1987), Жан Батист Перрен (1870–1942) – французские физики, М. Гольвек – французский ученый и инженер.

Учеба во Франции проходила в 1912–1914 годах, вплоть до начала Первой мировой войны, во время которой Зворыкин служил в войсках связи, затем в частях ТАОН (тяжелой артиллерии особого назначения).

О своем отъезде уже из Советской России Зворыкин пишет:

«Становилось очевидным, что в обозримом будущем невозможно ждать возвращения к нормальным условиям, в частности для научной работы. Я не находил себе места и мечтал вырваться из этого хаоса, хотя бы просто работать в лаборатории. Кроме того, мой статус демобилизованного оказался ненадежным, так как правительство издало декрет, по которому все бывшие офицеры призывались в Красную Армию. Между тем разгоралась гражданская война, и я решил ни за что не участвовать в ней и выбраться за границу»[86].

В 1919 году Зворыкин прибывает в Нью-Йорк, где получил возможность заняться наукой.

Зворыкин: «Родилось новое телевидение, однако будущее младенца было неясным. Поэтому я с энтузиазмом воспринял предложение… встретиться с директором вновь созданной Радиокорпорации Америки (RCA) Давидом Сарновым… В Сарнове я нашел еще одного фанатика телевидения, ясно представлявшего, как использовать телевидение, когда оно будет достаточно совершенным»[87].

Для справки: Давид Абрамович Сарнов (1891–1970) – организатор американской радиоэлектронной промышленности. В 1900 году вместе с родителями эмигрировал в США из России.

В 1933 году Зворыкин посетил СССР, в частности, Ленинград:

«Казалось, что за прошедшие семнадцать лет Ленинград не изменился, лишь наполнился людьми деревенского вида. В мои студенческие годы это был город, где люди одевались наиболее модно, улицы были заполнены народом, хорошими экипажами, потом автомобилями. Теперь я увидел мало повозок, автомобилей почти не было, по улицам ходили бедно одетые люди. Я отметил, что если раньше соблюдался порядок и пешеходы ходили по тротуарам, а лошади двигались по мостовой, теперь все смешалось вместе, как в дни народного гулянья.

Меня поселили в гостинице „Астория“, которая была одним из лучших отелей города, здесь обычно останавливался мой отец. Впечатление было схожим: снаружи ничего не изменилось, внутри – убогость…

Несколько лабораторий, которые я посетил, не произвели на меня впечатления. Они располагались, как правило, в старых зданиях, были плохо оснащены, резко отличаясь от новых, хорошо оборудованных лабораторий в США…

Конечно, я спросил о профессоре Розинге. Большая часть тех, кого я спрашивал, никогда о нем не слышали. Наконец мне сказали, что он был арестован во время революции, сослан в Архангельск и вскоре умер»[88].

Остается добавить, что Зворыкин в 1923 году подал патентную заявку на телевидение, осуществляемое полностью на электронном принципе. В 1929 году разработал высоковакуумную телевизионную приемную трубку – кинескоп. В 1940-е годы разбил световой луч на синий, красный и зеленый цвета и получил таким образом цветное телевидение.

Во время Второй мировой войны занимался разработкой приборов ночного видения и авиабомб с телевизионной наводкой. В 1950–60-х годах работал в области медицинской электроники. Ему принадлежат более 120 патентов на различные изобретения.

В 1954 году, по достижении 65-летнего возраста, Зворыкин ушел в отставку в должности директора лаборатории RCA. Заслуги ученого перед фирмой были так велики, что специальным постановлением Владимир Козьмич был назначен почетным вице-президентом фирмы. В том же 1954 году он становится директором Центра медицинской электроники Рокфеллеровского института в Нью-Йорке. Накопленный опыт разработки систем телевидения и электронной микроскопии позволяет Зворыкину предложить целый ряд эффективных применений этой техники в медицинской практике.

А в 1967 году 36-й президент США Линдон Джонсон вручил В.К. Зворыкину Национальную научную медаль США. В 1977 году избран в Национальную галерею славы изобретателей.

Но вернемся к российским реалиям начала XX века.

Руководитель Центра исследований научно-образовательной политики Института истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова РАН Д.Л. Сапрыкин пишет:

«Единая система образования, предполагающая полную координацию общего и профессионального образования, в частности, возможность переходов между общеобразовательными и профессиональными учебными заведениями одного уровня, была сформирована в процессе реформ 1915–1916 гг., проведенных П.Н. Игнатьевым при полной поддержке Николая II. Эти реформы создали стройную единую систему национального образования, включавшую: 1) 3-4-летний цикл начального образования; 2) 4-летний цикл посленачального образования (первые четыре класса гимназий, курс высших начальных училищ или соответствующих профессиональных учебных заведений; 3) 4-летний цикл полного среднего образования (последние классы гимназий или профессиональных средних учебных заведений); 4) высшие учебные заведения университетского или специального типа; 5) систему образования для взрослых, которая стала ускоренно создаваться особенно после принятия „сухого закона“ в 1914 году…

Выпускник царской гимназии обычно имел уровень знаний по гуманитарным предметам (языки, историко-филологические, философские дисциплины, право), которого не достигали выпускники соответствующих советских вузов. Гимназический уровень по освоению математики и естественно-научных дисциплин в СССР достигался только в единичных физико-математических спецшколах»[89].

И еще. Любителям порассуждать о «полуграмотной России» полезно будет узнать, что в 1913 году в Российской империи было издано 34 006 различных книг (тиражом 133 миллиона экземпляров) – почти столько же, сколько вышло в том же году в «передовых» США, Англии и Франции, вместе взятых, – 35 367![90]

Успехи в повышении уровня образованности населения были тесно связаны с успехами в развитии промышленности и инфраструктуры Империи.

Инфраструктура

В 1908 году в Риге был создан автомобильный отдел Русско-Балтийского вагонного завода. Первый автомобиль С24-30 «Руссо-Балт» покинул цех завода 27 мая 1909 года. Несколько модификаций выпускались вплоть до 1918 года. Российские автомобили были известны всему миру благодаря победам в престижных соревнованиях, например, Санкт-Петербург – Монте Карло в 1912 и 1913 годах. Не стеснялись отечественного автомобиля и представители российской элиты. Владельцами «Руссо-Балта» были Великий князь Константин Константинович, Великая княжна Мария Павловна, известный промышленник и финансист А.И. Путилов. В 1910 году два «Руссо-Балта» К12-20 и С24-40 были приобретены для двора Императора Николая II.

Совершенствуется дорожная сеть. С 1890 по 1910 год в России прокладывается 23 000 км дорог с твердым покрытием. В 1914 году Министерство путей сообщения разрабатывает проект перспективных автомагистралей. Этот «проект носит характер проведения длиннейших магистралей, непрерывно соединяющих большие города. При его осуществлении любой автомобилист может прокатить из Петербурга через Киев в Одессу почти по меридиану, а из Варшавы – почти по параллели в Уфу»[91].

Инженер, переводчик, участник Гражданской войны в составе ВСЮР (белых Вооруженных сил Юга России) Н.В. Волков-Муромцев (1902–1995) так описал в своих мемуарах автомобильные дороги европейской части Российской империи, в частности, Петербург – Варшавское шоссе:

«Шоссе было замечательное, построенное в конце царствования Екатерины и в павловские времена. Оно стрелой шло мимо Глубокого, от Острова на Опочку, Невель и Витебск.

Мощенное битым камнем 20 футов в ширину и с 10-футовыми, травой покрытыми обочинами с каждой стороны, оно рассекало горы глубокими прорезами, мчалось через реки и озера по колоссальным насыпям с огромными трубами для прохода воды. Местами с шоссе были видны только макушки огромных строевых сосен с обеих сторон под насыпью. Каждые 15 верст были построены станции для почтовых лошадей.

По шоссе ходили автобусы два раза в день в оба направления. Назывались они „ореховые автобусы“. Брали по 15 пассажиров, 14 внутри, по 7 друг против друга, и один рядом с шофером. На крыше была решетка, на которую наваливали ящики и сундуки. Автобусы эти были немецкой постройки „Гагенау“ и кряхтели по шоссе верст 15–20 в час… „Ореховая линия“ была открыта моим дедом, то есть, значит, не позже 1907 года… На станциях стояли бензинные бочки»[92].

Кстати, в 1911 году Императорское российское автомобильное общество заключило договор с Товариществом «Бр. Нобель» относительно «бензиновых станций», и в России появились первые бензоколонки. Уже в 1914 году в крупных городах Империи работало 440 таких станций.

Помимо перечисленного, активно развивается телефонная связь. В 1906 году протяженность телефонных проводов Империи составляла 236,1 тыс. км, в 1913 году – 1045,8 тыс. км[93].

К 1910 году телефонную связь получают уже 314 городов, расположенных в самых разных регионах Империи. В 1897 году телефонная связь появляется во Владикавказе, в 1904 году – в Омске, в 1906 году – в Новониколаевске (Новосибирске). В 1911 году телефон приходит в Якутск и Бишкек.

Одновременно развивается и почтовая связь. Почтовая служба получает в свое распоряжение автомобили, поезда, речной транспорт. В 1894 году общее число почтовых отправлений составило 502,9 млн, в 1913 году – 2780 млн (в 5,5 раз больше)[94].

Кстати, разбивается о реальные цифры большевистский миф о ГОЭЛРО и мудром Ильиче, как родоначальнике отечественной электрификации.

В 1913 году в Империи было выработано 2 млрд кВт/час, в 1924-м (последнем году жизни «родоначальника») – 1,6 млрд кВт/час[95].

К 1916 году в Империи действует 273 электростанции общего пользования, не считая более 6000 автономных фабричных. Помимо перечисленных, в 1910-е годы появляются и сельские электростанции. К 1917 году действовало не менее 150 электростанций в деревнях Московской, Нижегородской, Тамбовской, Тульской и Владимирской губерний.

Железные дороги

Отдельного разговора заслуживают железные дороги России.

Д.И. Менделеев в 1907 году выделял «три невыгодные стороны, относящихся к распределению земель для промышленных целей России»: «отдаленность расстояний, малость морских границ, пригодных для мореходства, и климатические условия». В таких условиях промышленность всех видов может развиваться «в данном крае в широких размерах только при условии легкости сношений его с другими краями и со всем светом».

Вывод, который делает Д.И. Менделеев: «Отсюда становится понятным то явление последних 40 лет, что Россия, имея в виду современное положение вещей, главные свои средства – займов и остатков – посвящает сооружению железных дорог, а имея в виду свое будущее, должна не останавливать и впредь своего железнодорожного строительства…»[96]

Действительно, на стыке веков в России шло строительство Транссибирской магистрали, протяженность которой составила 7416 км, с многочисленными мостами и тоннелями, в несравненно худших, по сравнению с европейскими, климатических условиях.

Начало было положено 30 марта (11 апреля) 1891 года изданием императорского указа о закладке «Великого Сибирского пути». На территории Российской империи строительство шло десять лет.

Кроме того, с 1897 по 1903 годы была построена южная ветка Транссибирской магистрали – Маньчжурская дорога, более известная как КВЖД (Китайско-Восточная железная дорога). Хотя пути шли через территорию Китая, дорога принадлежала Российской империи, строилась и обслуживалась ее подданными.

На КВЖД построено более 21 тысячи погонных метров искусственных сооружений при протяженности главного пути 2500 километров – это более 1440 различных сооружений, в том числе: 912 металлических и 258 каменных (арочных) мостов, 230 водопропускных труб и лотков, 9 тоннелей…

Когда 21 октября (3 ноября) 1901 года движение поездов по гигантской магистрали было открыто, мировая пресса по своему значению приравняла это событие к открытию Америки.

Регулярное сообщение между Санкт-Петербургом и тихоокеанскими портами Владивосток и Порт-Артур было установлено в июле 1903 года, хотя через Байкал поезда приходилось переправлять на специальных паромах. Эта проблема была решена в 1905 году после принятия в эксплуатацию Кругобайкальской железной дороги, после чего регулярные пассажирские поезда впервые в истории получили возможность следовать только по рельсам, без использования паромных переправ, от берегов Атлантического океана (из Западной Европы) до берегов Тихого океана.

Так что, как видим, в конце XIX – начале XX века правительство Российской империи, ставя перед собой первоочередные цели дальнейшего непрерывного развития страны, совершенно справедливо исходило из отнюдь «неевропейских» размеров возглавляемой им державы. Зато управление, в частности, железными дорогами было на вполне «европейском» уровне.

В начале 1890-х, в связи с ростом железнодорожного строительства, особенно с перспективой постройки Сибирской железной дороги, выяснилось, что количество инженеров, выпускаемых Институтом путей сообщения, учрежденным Императором Александром I еще 1 ноября 1810 года, было недостаточным. Было решено открыть второй институт.

Министром путей сообщения в 1895–1905 годах был совершенно незаурядный человек – князь Михаил Иванович Хилков (1834–1909).

Инженер путей сообщения Василий Эмильевич Спроге (1893–1980) пишет о М.И. Хилкове:

«Достаточно сказать, что он, окончив Пажеский корпус, уехал в Соединенные Штаты СА, изучил там с низов железнодорожное дело, дослужился в своей карьере до директора одной из железных дорог, занимал потом министерские посты на Балканах. Он решил придать новому институту новую форму, новый характер, отвечающий запросам времени.

Князь Хилков был знаком с английской системой преподавания в высшей школе, принятой в таких знаменитых университетах, как Оксфорд и Кембридж…

Новый путейский институт по английскому образцу был учрежден в Москве в 1896 году и получил наименование Императорского московского инженерного училища. Как и в английском, студентами могли стать только русские подданные… Теоретический курс заканчивался в три года, после чего студенты зачислялись на государственную службу „инженерами-практикантами“ и получали дипломы после защиты двухлетней практики.

Эксперимент Хилкова имел успех. Инженеры Московского инженерного училища вскоре завоевали прекрасную репутацию»[97].

Эффективное управление имело следствием то обстоятельство, что в рамках дальнейшего совершенствования железнодорожной сети в 1908 году железные дороги Московского узла были соединены между собой Окружной линией, предназначенной для осуществления грузовых перевозок между всеми магистральными железнодорожными направлениями.

А в 1913 году в Петербурге постройкой рельсового полукольца, включавшего железнодорожный мост через Неву, были соединены железные дороги на правом и левом берегах реки.

Удивительно и то, что железные дороги не только не были дотационными, но и приносили реальную прибыль государству.

Последний министр путей сообщения Российской империи Эдуард Брониславович Кригер-Войновский (1864–1933) свидетельствует:

«За 1913 год доход от эксплуатации железных дорог составил 467 миллионов рублей, из которых, за покрытием обязательств по облигационным займам железнодорожных обществ и за отчислением дивиденда по акциям, в казну поступило 360 миллионов. Достигалось это целым рядом длительных мероприятий по улучшению оборудования станций и мастерских, смягчению тяжелых подъемов, усилению типов паровозов и вагонов, удешевлению стоимости разных материалов, потребляемых железными дорогами, наконец, разными серьезными мерами по улучшению утилизации подвижного состава и по поднятию продуктивности труда служащих и рабочих»[98].

Как так получилось? Ответ, возможно, элементарен.

Э.Б. Кригер-Войновский: «В последние годы перед войной атмосфера в высших органах Министерства П.С., в Правлениях железных дорог почти совершенно очистилась; если встречались лица, о которых ходили неблагоприятные слухи, то это были весьма редкие исключения; немало было лиц из высших железнодорожных деятелей, которые обладали более или менее значительными средствами, но средства эти приобретались либо одновременным участием в разных промышленных предприятиях, непрерывно развивавшихся в последнее время перед войной, либо биржевой игрой на железнодорожных акциях, которые за указанное время постоянно поднимались в своей рыночной цене.

Что касается линейных начальствующих лиц, начиная с начальников участков и кончая начальниками дорог, то, прослужа в разных должностях на трех дорогах и несколько лет в Центральном управлении железных дорог, я должен по совести засвидетельствовать, что не только случаи открытых злоупотреблений со стороны служащих указанной категории были исключительно редки, но совершенно ничтожно и число случаев, когда кто-либо из указанных служащих возбуждал против себя подозрения. Наоборот, я могу смело утверждать, что в последние 15–20 лет до войны инженеры всех специальностей и другие старшие служащие на дорогах, за очень редкими исключениями, были сплошь исключительно честными и добросовестными работниками. Если они жили сравнительно хорошо и многие к концу службы скапливали себе некоторые средства, то это объясняется сравнительно хорошим вознаграждением на службе, значительными наградными на частных дорогах и многими удобствами и льготами, которые давала служба на железных дорогах, как, например: казенные квартиры, дешевле топливо из складов дороги, дешевые продукты и товары из кооперативов, бесплатный проезд и пр.»[99].

В итоге к 1917 году в Российской империи действовали 74 железные дороги, паровозы и подвижной состав для которых производят 20 отечественных заводов, в том числе Тверской, еще в начале 1900-х освоивший выпуск двухэтажных пассажирских вагонов. В 1910-е годы начинается электрификация железных дорог. Создаются проекты первых электрифицированных линий в Подмосковье, под Петербургом, на Кавказе и в Крыму. Все это делает Россию крупнейшей железнодорожной державой мира.

Более того, незадолго до февральской «революции» 1917 года закончила работу комиссия под председательством инженера И.Н. Борисова, которая занималась разработкой «плана сети», то есть списка дорог, которые подлежат сооружению в ближайшие годы, чтобы, с одной стороны, удовлетворить назревшие нужды страны, а с другой – создать мощный, согласованный в своих частях единый железнодорожный аппарат, в котором ни одна часть не препятствовала бы, по недостатку мощности, работе остальных частей[100].

Заметим, что Америка решила ввести объединенное руководство работой дорог лишь несколько лет спустя. Это решение было вызвано положительным примером России, в которой по однопутным путям пропускалось до 21 пары поездов в сутки, а по двухпутным по 48 пар. На американских дорогах о такой эффективности не было и речи[101].

И еще. Готовые к реализации строительные проекты твердо говорят о намерении развивать собственные территории. Не «вымыть копыта красных коней в теплых водах Индийского океана», не «напоить красных коней водой Вислы и Рейна», о чем будут трубить дорвавшиеся до власти большевики, а упорно и сосредоточенно работать на мирное развитие и неуклонное процветание огромной страны.

Для примера приведу ошеломительный проект, которому не дано было осуществиться из-за революции: Сибирь – Трансаляска. Железнодорожный путь от станции Канск через Киренск, Якутск, далее через мыс Дежнева на Аляску. Два тоннеля под проливом, один – под русскими водами до острова Ратманов, другой – под американскими. Общая стоимость проекта 470 миллионов золотых рублей.

Несколько сухих цифр.

Прирост протяженности ж/д дорог общего пользования Российской империи (без учета Финляндии) / СССР (тыс. км)

[102]

Производство паровозов в Российской империи / СССР (тыс. шт.)

[103]

Рост выпуска локомотивов в эпоху Государя Николая II обеспечивался созданием мощной производственной базы: основаны Луганский и Харьковский заводы. Выпуск паровозов разворачивается на Сормовском, Николаевском, Краматорском заводах.

В начале 1917 года в Российской империи внедряется система обеспечения заводов пятилетними планами – предприятия получают долгосрочные заказы, что должно было способствовать стабилизации загруженности и более эффективному использованию производственных мощностей[104].

Предлагались и проекты строительства метро, начиная с Москвы и Санкт-Петербурга. Например, в 1913 году Московская городская управа разработала собственный проект подземной железной дороги, состоящей из трех подземных диаметров: Таганско-Тверского – от площади Тверская Застава до Калитников, Арбатско-Мясницкого – от Каланчевской площади до Брянского (Киевского) вокзала и Виндавско-Замоскворецкого – от Виндавского (Рижского) вокзала до сегодняшней платформы ЗИЛ. Проект строительства, намеченный на 1914–1920 годы, был утвержден Городской управой. Строительству помешала начавшаяся Первая мировая война[105].

Потом добавились война гражданская, исход из страны специалистов…

В общем, первая линия метро появилась в Москве только в 1935 году.

Развитие промышленности

Но вернемся в эпоху Императора Николая II.

Если доля Российской империи (без Польши и Финляндии) в мировом промышленном производстве в 1900 году составляла 13,0 %, в 1913 году – 13,8 %, то в 1929 году доля СССР снизилась до 9,0 %, а в 1990 году составила 12,9 %[106].

За период 1885–1913 годов среднегодовые темпы роста промышленного производства в России составляли 5,8 %, в США – 5,2 %, в Германии – 4,5 %[107].

При этом еще в 1896 году в России вводится законодательное ограничение экспорта сырой нефти за границу. Уровень добычи нефти определяется возможностями ее внутренней переработки. В результате вместо дешевого сырья страна стала экспортировать нефтепродукты во все крупнейшие европейские государства.

Научное обоснование такому подходу к нефти дал Д.И. Менделеев в 1906 году:

«Добывать только сырье – значит отказываться от сливок, довольствуясь снятым молоком, потому что сырье само по себе часто не потребляется людьми, и его отправка, переделка и обработка требуют труда не меньшего, чем сама добыча сырья. А так как добывать сырье может и дикарь, ценность своего труда мало ценящий, обработка же производится приемами, доставляемыми образованностью, ценящей свой труд, даже подготовительный, то крупнейшие заработки во всех отношениях достаются на долю лиц обрабатывающих, а не на долю добывателей сырья»[108].

В начале XX века Россия находится на 2 месте в мире по объему добычи нефти, уступая лишь США. С 1894 по 1916 год добыча нефти в России растет с 5,1 до 9,9 млн тонн. Быстро растет производство бензина – перспективного топлива XX века[109].

Нефтяная промышленность обеспечивается специализированным транспортом, растет производство железнодорожных нефтяных цистерн, с 1894 по 1913 год их общее число возрастает с 13 100 до 27 800. Строятся трубопроводы, общая протяженность которых к 1914 году доходит до 1400 км. Трубопровод Баку – Батум (800 км), проложенный в горах Кавказа, к 1914 году – самый протяженный в мире.

А вот итог развития за 43 года семи самых развитых стран мира.

ВВП стран в млн. междунар. долл. 1990 г.

1[110]

Доля отдельных стран в мировом ВВП (в %)

1[111]

Как видно из последней таблицы, в 1913 году доля Российской империи в мировом ВВП вышла на второе место и в полтора раза опережала ВВП Китая. Интересно, не правда ли?

При этом огромный общий рынок Империи к 1913 году включал 170 млн человек (для сравнения, население всей Европы тогда не превышало 300 млн человек) и был без преувеличения крупнейшим в мире.

На фоне этих, казалось бы, показательных цифр даже в наши дни часто приходится слышать, что царизм якобы залез в долговую кабалу перед странами Запада, которые инвестировали в Россию крупные капиталы, вывозя часть прибыли.

Конечно, в XXI веке, когда правительства всех стран мира борются за иностранные инвестиции, подобные обвинения кажутся особенно удивительно-неоправданными.

Однако посмотрим на следующие две таблицы.

1[112]

2[113]

Как видим, русские акционерные компании по всем показателям превосходят иностранные, так что слово «кабала» здесь явно не соответствует реалиям.

Впрочем, лучший комментарий иностранным инвестициям дал Д.И. Менделеев еще в 1906 году:

«Видеть и помнить только уходящие из России дивиденды – значит просто жадничать и лежать как собака на сене. Ведь этот дивиденд на займы или на вложенные капиталы во всяком случае… составит никак не более, вместе со всеми барышами, как 20 % в год, Россия же получит за это ежегодно все остальное, не считая единовременного обзаводства, которое израсходуется тоже в России и ее достатки увеличит. По моему мнению, это бьет наповал всех тех, которые горячо будируют против иностранных капиталов, входящих ради промышленности в Россию. Но, сверх этого, надо вновь обратить внимание, во-первых, на то, что возбуждению русской переделывающей промышленности, если она разовьется правильно и широко без постоянных перерывов и сомнений, должен ответить вывоз части продуктов, производимых промышленностью, за границу, что и поправит баланс страны. К этому, следовательно, и должно направлять дела, не страшась непонимающих ворчунов. Во-вторых, не надо же забывать, что так быстро возросшая промышленность С.-А. С. Штатов вся возникла не иначе как при помощи иностранных капиталов, которые быстро в Америке погасились вместе со всеми долгами, оставшимися после внутренней неусобицы. То же будет и у нас, если вместо политиканства мы займемся промышленностью, опираясь на свободы, дарованные Государем и вызываемые прежде всего именно надобностью в развитии промышленности»[114].

Вот только большевики не дали русской промышленности развиваться «правильно и широко без постоянных перерывов и сомнений». А, следовательно, чтобы объяснить отсутствие собственных достижений, им пришлось придумывать сказку про «закабаленную иностранцами Россию».

Наука

Теперь убедимся в том, что именно в те годы в России закладывается основа передовой науки общемирового уровня.

Значимым показателем развития той или иной страны является наличие лауреатов Нобелевской премии. Эта награда стала присуждаться начиная с 1901 года. И уже спустя три года, в 1904-м, Нобелевская премия в области физиологии и медицины была присуждена русскому ученому Ивану Петровичу Павлову (1849–1936), а в 1908-м лауреатом Нобелевской премии в той же области становится Илья Ильич Мечников (1845–1916).

А ведь работали в начале XX века в России В. Бехтерев и Г. Россолимо, А. Попов и К. Циолковский, В. Вернадский и Д. Менделеев…

А теперь о менее известном.

10 мая 1904 года в подмосковном Кучине был основан первый в мире Аэродинамический институт. Лишь спустя четыре года, в 1908-м, во Франции была образована лаборатория Эйфеля, в 1912-м – Немецкий институт аэродинамики, а в 1915-м в США – Национальный консультативный комитет по воздухоплаванию или NACA, позже, в 1958 году, преобразованный в ныне столь известное NASA (Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства).

Аэродинамический институт в Кучине, в собственном имении, был основан представителем династии промышленников Рябушинских, совладельцем банкирской фирмы братьев Рябушинских – Дмитрием Павловичем Рябушинским (1882–1962), при содействии основоположника гидро- и аэродинамики Н.Е. Жуковского (1847–1921), ставшего почетным сотрудником института. Затраты на оборудование института составили более 100 000 рублей в 1904 году и дополнительно около 36 000 рублей ежегодно. Все эти средства были выделены лично Д.П. Рябушинским.

Чтобы в полной мере оценить уровень развития науки в Российской империи и ее перспектив, приведу слова самого Д.П. Рябушинского, сказанные им в марте 1914 года, в связи с десятилетием работы Аэродинамического института:

«Дальнейшая деятельность… представляется мне в следующем виде: будут продолжены опытныя и теоретическия исследования в области динамики реальных жидкостей с целью возможно полнаго заполнения многочисленных пробелов этой молодой науки…

Что касается самого важного практического применения аэродинамики – воздухоплавания, то, по-видимому, все главное, что необходимо было изучить для этого вопроса, уже почти изучено; законы давления относительно потока на крылья известны, законы функционирования гребных винтов также; аэродинамический подсчет летательной машины любых размеров производится теперь легко…

Задача аэродинамического полета разрешена, но на смену ей выдвигается новая, гораздо более трудная и грандиозная проблема, – проблема перелета на другую планету.

Блестящия научныя завоевания человечества дают право мечтать о том, что и этот вопрос будет когда-нибудь разрешен терпеливыми и преемственными усилиями изследователей, которые увлекутся наличием этой идеи.

В Аэродинамическом институте в Кучине будут также предприняты изследования в этом направлении»[115].

В свете только что приведенного совершенно неудивительно, что в 1909 году русское правительство отклонило предложение американцев братьев Райт, тремя годами ранее поднявших в воздух первый в мире самолет, о покупке их изобретения. Было решено создавать самолет самостоятельно.

И уже 16 июня 1910 года поднял в воздух свой самолет С-2 И.И. Сикорский (1889–1972).

Дальнейший прогресс русского авиастроения вызывает лишь восхищение.

26 мая 1913 года около 9 часов утра с Корпусного аэродрома в южной части Санкт-Петербурга стартовал четырехмоторный самолет «Русский витязь», также известный как «Гранд». Специалисты по аэронавтике не верили, что самолет, весящий более 4 тонн, сумеет подняться в воздух.

Посрамив скептиков, первый полет на «Русском витязе» совершил его конструктор – 24-летний недоучившийся студент Санкт-Петербургского политехнического института, приглашенный тем не менее на должность ведущего специалиста воздухоплавательного отделения Русско-Балтийского вагонного завода тот самый И.И. Сикорский.

Идею Сикорского о строительстве большого четырехмоторного самолета поддержал М.В. Шидловский (1856–1921) – Председатель правления Акционерного общества Русско-Балтийского вагонного завода. Михаил Владимирович руководил производством автомобилей «Руссо-Балт». По его инициативе на открытом в 1912 году в Санкт-Петербурге авиационном филиале завода, выпускавшего до того момента небольшие одномоторные самолеты, началась сборка «Русского витязя». Самолет успешно выполнил все полетные задания, а Шидловский был настолько уверен в его безопасности, что совершил полет на этой машине со всей семьей.

Государь Николай II выразил желание осмотреть «Русский витязь». Самолет прилетел в Красное Село, Царь поднялся на борт и был восхищен увиденным. Вскоре Сикорскому передали подарок Императора – золотые часы.

В дальнейшем Государь неоднократно приезжал на завод к Сикорскому для подробного знакомства с устройством его самолета. За заслуги в авиастроении Сикорский был награжден орденом Святого Владимира, а из личного Императорского фонда конструктор получил 100 000 рублей на дальнейшее усовершенствование своих моделей.

И уже 22 декабря 1913 года поднялся в воздух четырехмоторный самолет С-22 «Илья Муромец», установивший в дальнейшем ряд рекордов грузоподъемности, числа пассажиров, времени и максимальной высоты полета.

«Илья Муромец» стал первым в мире пассажирским самолетом. Он впервые в истории авиации был оснащен отдельным от пилотской кабины комфортабельным салоном и туалетом. На самолете имелось отопление (выхлопными газами двигателей) и электрическое освещение. 12 февраля 1914 года в воздух было поднято 16 человек и собака, общим весом более 1200 кг. Пилотировал самолет Сикорский лично.

Во время Первой мировой войны более 60 «Муромцев» использовались в качестве бомбардировщиков и показали себя прекрасно.

В декабре 1914 года Шидловский по приказу Императора Николая II был призван на действительную военную службу с присвоением звания генерал-майора и назначен начальником эскадры бомбардировщиков, состоявшей первоначально из 10 самолетов «Илья Муромец». Впервые уникальная для того времени эскадра была использована в бою 15 февраля 1915 года, когда она поднялась с аэродрома в Польше и нанесла удар по германской военной базе в Восточной Пруссии. С этого дня эскадра Шидловского выполнила более 400 атак по Германии и региону Балтии.

В апреле 1917 года Шидловский был снят с должности и отозван в Петроград, а 20 июня уволен со службы. В 1919 году Михаил Владимирович был арестован чекистами по обвинению в шпионаже и расстрелян 14 января 1921 года.

Что же касается Сикорского, то он в феврале 1918 года через свободный от большевиков Архангельск выехал из России. С 1919 года жил и работал в США.

До 1939 года создал около 15 типов самолетов. С 1939-го перешел на конструирование вертолетов одновинтовой схемы с автоматом перекоса, получивших широкое распространение.

Первый вертолет Vought-Sikorsky 300, созданный в США, оторвался от земли 14 сентября 1939 года. По существу, это был модернизированный вариант его первого российского вертолета, созданного еще в 1909 году. На его вертолетах были впервые совершены перелеты через Атлантический (S-61; 1967) и Тихий (S-65; 1970) океаны (с дозаправкой в воздухе).

В 1963 году награжден высшей научной наградой Американского общества инженеров-механиков – медалью ASME.

Далее. Одним из первых, кто в полной мере осознал силу, скрытую в атомном ядре, был ученый-естествоиспытатель В.И. Вернадский (1863–1945).

29 декабря 1910 года на торжественном ежегодном заседании Императорской санкт-петербургской академии наук Вернадский зачитал программный доклад «Задачи дня в области радия». Речь шла о настоящем переломе в сознании человечества:

«Благодаря открытию явления радиоактивности мы узнали новый негаданный источник энергии. Мы, дети ХIХ века, на каждом шагу свыклись с силой пара и электричества. Мы знаем, как они изменили всю социальную структуру человеческих обществ. А теперь перед нами открываются в явлениях радиоактивности источники атомной энергии, в миллионы раз превышающие все те источники сил, какие рисовались человеческому воображению»[116].

Именно благодаря Вернадскому в 1911 году началось изучение имевшихся в России радиоактивных минералов, поддержанное государством и частными инвесторами. Академия наук направила экспедицию на Урал, Кавказ и в Среднюю Азию для поисков урановых месторождений. Летом 1914 года экспедиция нашла «слаборадиоактивные ванадаты меди и никеля» в Ферганской долине и пришла к заключению, что некоторые из этих месторождений могут разрабатываться в промышленном масштабе.

Средства на начало первого российского атомного проекта дает русский бизнес. Лаборатория Вернадского оснащается оборудованием на деньги Фонда Леденцова, созданного на основании завещания крупного предпринимателя Х.С. Леденцова (1842–1907), и обеспечивает, как сегодня принято говорить, инновационные исследования и целые научные направления. На средства Леденцова – все оборудование для нобелевского лауреата академика Павлова, а также Циолковского, Жуковского, Зелинского, Лебедева. Фонд финансирует мозги России. Леденцовское общество будет закрыто в 1918 году по личному распоряжению Ленина[117].

Параллельно с Фондом Леденцова работают уже упомянутые братья Рябушинские. В 1913 году Вернадский выступает в доме старшего из братьев – П.П. Рябушинского (1871–1924) по проблеме радия. Речь идет о новых источниках энергии. Рябушинские дают огромные деньги на геологоразведку. 29 июня 1914 года Государственная Дума одобряет правительственную смету на радиевые исследования. Все портит начавшаяся через месяц Первая мировая война.

Оценим же по достоинству русских предпринимателей, которые давали деньги на развитие родной страны. Оценим же и последнего русского Императора Николая II, во время правления которого в России была создана столь благоприятная ситуация для, говоря современным языком, инвестиций в собственную страну.

О трудящихся и рубле

А теперь от предпринимателей к работникам. Каков был уровень реальной оплаты труда в России, свидетельствует академик С.Г. Струмилин (1877–1974):

«Средний годовой заработок в обрабатывающей промышленности США по цензу 1914 года достигал 573 долл. в год, 11,02 долл. в неделю, или 1,84 долл. в день. В пересчете на русскую валюту по паритету дневной заработок американского рабочего составлял 3 руб. 61 коп. золотом. В России, по массовым данным 1913 года, годовой заработок рабочих деньгами и натурой равнялся за 257,4 рабочих дня 300 руб., т. е. не превышал 1 руб. 16 коп. в день, не достигая, таким образом, и трети (31,2 %) от американской нормы. Отсюда и делались обычно поспешные выводы о резком отставании уровня жизни рабочих России от американских стандартов. Но с учетом сравнительной дороговизны жизни в этих странах выводы получаются другие. При сравнении цен на важнейшие пищевые продукты в России и США оказывается, что в США продукты стоят в три раза дороже, чем в России. Опираясь на эти сравнения, можно сделать вывод, что уровень реальной оплаты труда в промышленности России следует оценить не ниже 85 % американского»[118].

Однако, добавляет Струмилин, это без учета более низкой квартирной платы, меньшей тяжести налогового обложения в России и без учета безработицы, гораздо меньшей в России.

И еще: количество выходных и праздничных дней у русских рабочих было значительно больше, чем в других странах. У промышленных рабочих число выходных и праздников составляло 100–110, у крестьян достигало 140 дней в год. К 1917 году продолжительность рабочего года в России составляла в промышленности в среднем около 250, а в сельском хозяйстве – около 230 дней. Для сравнения, в Европе продолжительность рабочего года составляла около 300 дней, а в Англии – около 310[119].

Революционер, советский экономист и социолог Е.А. Преображенский (1886–1937) вспоминал о «своеобразии» условий большевистской пропаганды среди рабочих в 1905–1906 годах:

«Один агитатор, приехавший на Урал из Москвы или Петербурга…, очень красноречиво распинался о необходимости для рабочих восьмичасового рабочего дня. Его пропаганда встретила живейшее одобрение со стороны присутствующих, причем выступавшие вслед за ним рабочие говорили: „Товарищ оратор вполне правильно говорит, что нужен восьмичасовой рабочий день, а то мы работаем сейчас по шести часов, а при шестичасовом много ль заработаешь?“ (Вследствие перенаселения на заводах наличная работа на них обычно делилась между всеми взрослыми; отсюда получалась неполная рабочая неделя, неполный рабочий день, неполный заработок)»[120].

Вот свидетельство Н.С. Хрущева (1894–1971), Первого секретаря ЦК КПСС в 1953–1964 годах:

«Я женился в 1914-м, двадцати лет от роду. Поскольку у меня была хорошая профессия (слесарь), я смог сразу же снять квартиру. В ней гостиная, кухня, спальня, столовая. Прошли годы после революции, и мне больно думать, что я, рабочий, жил при капитализме гораздо лучше, чем живут рабочие при Советской власти. Вот мы свергли монархию, буржуазию, мы завоевали нашу свободу, а люди живут хуже, чем прежде. Как слесарь в Донбассе до революции я зарабатывал 40–45 рублей в месяц. Черный хлеб стоил 2 копейки фунт (410 граммов), а белый – 5 копеек. Сало шло по 22 копейки за фунт, яйцо – копейка за штуку. Хорошие сапоги стоили 6, от силы 7 рублей. А после революции заработки понизились, и даже очень, цены же – сильно поднялись…»[121]

А вот ленинский телохранитель большевик А. Шотман (1880–1937), с 1928 года – член президиума ВСНХ СССР, описывает ситуацию начала XX века на казенном Обуховском сталелитейном заводе, на котором работало около 6000 человек:

«Главная масса рабочих состояла из оседлого элемента, работавшего на заводе по нескольку лет подряд: были, например, такие, которые работали по 20 и даже по 30 лет без перерыва. Большая часть из этих старожилов имела казенные квартиры в так называемых „казенных домиках“, состоявших из 4–6 квартир, по две комнаты с кухней каждая. Многие рабочие имели собственные домики; были даже и такие, которые имели по нескольку собственных домов, которые они сдавали в аренду. Понятно, что среди этой категории рабочих вести какую-либо агитацию за свержение существующих порядков было бесполезно»[122].

Чем не признание: вести пропаганду среди умеющих и желающих работать «бесполезно», тогда мы пойдем к «алкоголикам, хулиганам, тунеядцам».

А теперь о рубле. Русский писатель М.Е. Салтыков-Щедрин (1826–1889) говорил: «Это еще ничего, что в Европе за наш рубль дают один полтинник, будет хуже, если за наш рубль будут давать в морду».

Эту фразу очень любят все, кто скептически относится к достижениям Российской империи. Однако заметим, что многоуважаемый Михаил Евграфович умер до начала правления Императора Николая II и никак не мог оценить по достоинству реальное положение дел в начале XX века.

1[123]

Добавим, что «валютный прогноз» Салтыкова-Щедрина вновь стал оправдываться уже после отстранения от власти Государя Николая II.

После «февраля» и крушения Империи единственным экономическим рецептом нового правительства стала ускоренная печать денег, после чего количество нулей на денежных купюрах стало быстро расти.

Пришедшие вскоре к власти большевики продолжили практику Временного правительства, все так же активно накачивая денежную массу. С 1919 года, наряду с введением тотальной и всеохватывающей «продразверстки», Советским правительством начали печататься так называемые «совзнаки». Скорость печати совзнаков была такая, что их пришлось деноминировать два раза – в 10 тысяч раз в 1922 г. и в 100 раз в 1923 г.

Под конец эпохи «военного коммунизма» страна лежала в руинах, экономика окончательно деградировала, любое доверие к советским дензнакам было подорвано. Частью начатой большевиками новой экономической политики (НЭП) стало введение обеспеченной золотом параллельной валюты.

Обмен был произведен по курсу 50 000 старых «совзнаков» на 1 золотой рубль. Однако лишь к 1924 году инфляцию удалось более-менее погасить. Суммарная накопившаяся деноминация рубля составила к этому моменту 50 миллиардов (то есть за 10 лет рубль обесценился в 50 миллиардов раз)[124].

Однако, благодаря «мудрой» сталинской политике, советский рубль быстро потерял конвертируемость и уже к 1932 году перестал в реальности обмениваться на золото и котироваться за границей. На советских казначейских билетах 1938 года уже нет никакого упоминания о золотом содержании, вместо этого «билет обеспечивается всем достоянием Союза ССР».

В 1947 году была проведена конфискационная денежная реформа. Она отменила все виды обращавшихся ранее советских дензнаков и серьезно пощипала сбережения населения. Все вклады советских граждан свыше 3 тысяч рублей были урезаны на треть, свыше 10 тысяч – на две трети, а наличные рубли – так и вовсе обменивали один к десяти, то есть уменьшили в десять раз.

Заметим, что и после того, как «товарищ» Сталин преставился, в СССР и России были проведены и другие «реформы». В итоге, начиная с 1917-го и по 1998 год, рубль был деноминирован суммарно в 500 триллионов раз[125].

Культура

Сравнительно хорошо известно об успехах России начала XX века в области культуры. И действительно: поэты «серебряного века», И. Бунин и А. Куприн, И. Репин и В. Кандинский, А. Павлова и Т. Карсавина, С. Рахманинов и И. Стравинский. Какое еще государство того времени могло похвастаться такими именами?

Однако все перечисленные люди, составляющие гордость России, вынуждены были покинуть Родину после большевистского переворота.

Всего за годы Гражданской войны 1917–1922 годов из России эмигрировало 2 000 000 человек[126].

При этом нужно учесть, что эмиграция продолжалась и после окончания горячей фазы Гражданской войны. Среди уехавших: И. Сикорский, В. Зворыкин, П. Сорокин, Н. Бердяев…

Сколь же «удивительным» мышлением надо обладать, чтобы, подобно адептам большевизма, всерьез рассуждать, что от отъезда всех этих людей Россия «ничего не потеряла» или даже – «только выиграла»?

Надо сказать, что, как и практически во всех областях, расцвет русской культуры был вполне закономерен и стал результатом долговременной политики. Чтобы доказать это на примере театра, приведу безусловно авторитетное мнение Федора Ивановича Шаляпина (1873–1938), одного из величайших оперных певцов, покинувшего Россию уже советскую в 1920-х годах:

«Прежде всего актеры и вообще все работники и слуги императорских театров были хорошо обеспечены. Актер получал широкую возможность спокойно жить, думать и работать. Постановки опер и балета были грандиозны. Там не считали грошей, тратили широко. Костюмы и декорации были сделаны так великолепно – особенно в Мариинском театре, – что частному предпринимателю это и присниться не могло… На особенной высоте в смысле артистических сил стояли императорские драматические театры, действительно блиставшие плеядой изумительных актеров, живших в одно и то же время. На очень большой высоте стоял императорский балет. Наряду с театрами существовали славные императорские консерватории в Петербурге и Москве с многочисленными отделениями в провинции, питавшие оперную русскую сцену хорошо подготовленными артистами, и в особенности музыкантами.

Существовали и императорские драматические школы. Но исключительно богато была поставлена императорская балетная школа. Мальчики и девочки, в нежном возрасте принимаемые в специальные балетные школы, жили в них все интернами и, помимо специального балетного курса, проходили в самих стенах этих школ еще и общеобразовательный курс по полной гимназической программе. В какой другой стране на свете существуют столь великолепно поставленные учреждения? В России же они учреждены более ста лет тому назад. Неудивительно, что никакие другие страны не могут конкурировать с Россией в области художественного воспитания актера»[127].

Подкреплю сказанное впечатлениями зарубежного свидетеля. Швейцарский писатель Альберт Бехтольд (1885–1965), будучи молодым человеком, прожил в России с 1913 по 1918 годы. Вот как он вспоминал о своем первом посещении театра в Киеве в компании с неким соотечественником:

«…Встретился с чудом, возможным только в России, которое, как и всякое чудо, словами не опишешь. Музыка! Великолепие костюмов и декораций! Балет! Голоса!.. И когда окончился первый акт, началась такая буря оваций, что, казалось, театр развалится…

– Это что, на каждом представлении так?

– О, дитя мое! Если бы ты оказался здесь, когда выступает Шаляпин или Гельцер, Павлова, Карсавина, Нижинский, Дягилев с Петербургским балетом или Московский художественный театр, тогда весь дом так и ходит ходуном! Но на такие спектакли билетов не достать»[128].

Именно на эту базу будет опираться советский театр, а также пресловутый «балет», в области которого, согласно поэту Ю. Визбору, «мы [СССР] впереди планеты всей».

Вспоминал Ф. Шаляпин и о Государе: «Последний Император, Николай II, любил театр преимущественно за замечательные балеты Чайковского, но ходил и в оперу, и в драму. Мне случалось видеть его в ложе добродушно смеющимся от игры Варламова или Давыдова»[129].

Демография

Пришло время дать оценку основному показателю успешности любого государства – динамике демографических процессов. И здесь констатируем, что неуклонное повышение уровня жизни в России вело к столь же неуклонному увеличению численности населения, по своим темпам ставшему рекордным в мире.

Ко времени восшествия на престол Императора Николая II в России насчитывалось 125 миллионов жителей, двадцать лет спустя уже 175 миллионов; что означало прирост населения на два с половиной миллиона в год[130].

По темпам прироста населения Россия того времени опережала все европейские страны. Кроме того, в России столь же стремительно снижалась динамика смертности.

Все это позволило Д.И. Менделееву сделать следующий прогноз: население Российской империи должно было составлять к 1950 году – 282,7 млн человек, а к 2000 г. – 594,3[131].

В реальности население СССР в 1950 году составило 179,22 млн человек. В 2002 году на постсоветском пространстве проживало 286,877 млн. Как видим, ни СССР, ни постсоветское пространство к расчетным цифрам великого русского ученого даже не приблизились.

Интересно, что по отношению к США расчет Менделеева оказался гораздо более точным: там к 1950 году должно было проживать 180 млн[132].

Америка «опоздала» лишь на 10 лет и достигла отметки в 179 979 000 в 1960 году.

И еще один прогноз Д.И. Менделеева от 1901 года: «Таким образом, современное население России (около 130 млн), развивая все виды промышленности, может свободно возрастать в 6 раз (до 800 млн) и находить на своей земле все условия для достижения такого же достатка, каким пользуются ныне богатейшие страны умеренного климата, подобные Англии, Франции, С.-А. С. Штатам и т. п. А так как ежегодный прирост в России числа жителей ныне не менее 1,2 %, то ушестерение населения может достигаться у нас в 150 лет и всем хватит места и дел»[133].

И хотя до обозначенного Дмитрием Ивановичем срока (2051 год) в текущем 2024 году остается 27 лет, каждый может сам сделать предположение, возможно ли будет за оставшиеся годы достичь числа населения в 800 миллионов человек. По всей видимости, «великие победы советского народа», одержанные после 1917 года, делают прогноз великого русского ученого неосуществимым.

Добавим ко всему приведенному выше выводы французского историка А. Труайя:

«Правление Николая II не то что не знаменовало собой упадок, но, напротив, постоянный рост… С 1897 по 1913 год рост поступлений в казну составил двамиллиарда рублей – и это без увеличения налогов, которые оставались самыми низкими в Европе на душу населения. За тот же период сбережения в сберегательных кассах возросли с 360 млн до 2 млрд 200 млн рублей. С 1909 по 1913 год производство железной руды возросло со 175 до 283 миллионов пудов, стали – со 163 до 300 млн пудов, угля – с 16 до 22 млн; производство хлопка и сахара возросло более чем вдвое, а нефти – на 65 процентов. Число фабрично-заводских рабочих возросло до 3 миллионов. Их профсоюзные права обрели силу закона в 1906 году. В 1912 году по их инициативе была создана первая система социального страхования. Со всех сторон в страну текли капиталы, пересекая границы. Иностранные инвестиции вскоре превысили 2 миллиарда рублей. Объем внешней торговли за десять лет возрос вдвое. И агрокультура отнюдь не плелась в хвосте этого триумфального шествия: в 1913 году производство в России основных видов злаков на треть превышало суммарное производство Аргентины, Канады и США. Россия обладала более чем половиной мирового поголовья лошадей. Она поставляла до 50 процентов яиц, экспортируемых для мирового рынка…»[134]

Успехи Российской империи не остались незамеченными авторитетными российскими и иностранными наблюдателями тех лет.

Так, Главноуправляющий земледелием и землеустройством, один из ведущих участников проведения в жизнь аграрной реформы, А.В. Кривошеин (1857–1921), заявил в 1912 году: «России нужно тридцать лет покоя и мира, чтобы стать самой богатой и процветающей в мире страной»[135].

В 1913 году повторил эту оценку председатель синдикальной палаты парижских биржевых маклеров М. Вернайль, приехавший в Петербург для выяснения условий предоставления России очередного займа и предсказавший неизбежный в течение ближайших 30 лет громадный подъем российской промышленности, который можно будет сравнивать с колоссальными сдвигами в экономике США в последней трети XIX века[136].

В 1914 году французский экономист Эдмон Тери писал: «Если дела у великих европейских наций в 1912–1918 гг. будут идти так, как они шли в 1900–1912 гг., то к середине века Россия будет доминировать в Европе как с политической точки зрения, так и с точки зрения экономико-финансовой»[137].

Известный британский писатель Герберт Уэллс (1866–1946), впервые посетивший Москву и Санкт-Петербург в том же 1914 году, после возвращения в Англию предложил ввести русский язык как третий иностранный в английских школах, наряду с французским и немецким.

А французский поэт и философ Поль Валери (1871–1945) писал в своем дневнике, что знает только три чуда в мировой истории: античную Элладу, итальянское Возрождение и Российскую империю[138].

В заключение этой части – несколько слов о проектах П.А. Столыпина в области внешней политики, как продолжении политики Государя первых лет его правления.

После длительных переговоров с министром иностранных дел С.Д. Сазоновым (1860–1927) Столыпин в мае 1911 года разработал предварительный план создания Международного парламента, в который входили бы все без исключения государства, как большие, так и малые. На рассмотрение Парламента должны поступать обращения отдельных государств о тех или иных нуждах или недоразумениях с другими государствами. С такими же просьбами могли бы обращаться и отдельные страны, находящиеся под протекторатом того или иного государства. При Парламенте должно быть создано статистическое бюро, которое собирало бы исчерпывающие сведения по каждому государству о количестве и движении населения, о прожиточном минимуме, о росте в каждом государстве промышленных и торговых предприятий, о природных богатствах, о среднем размере вознаграждения рабочих и служащих, о количестве безработных и т. д.[139]

Если бы такой орган был образован, то Государь и русское правительство не только приняли бы большое участие в создании и работе такого Парламента, но и охотно сделали бы что только возможно для создания помощи тем государствам, которые почему-либо находятся в трудном положении. Россия, обладая исключительно большой территорией и природными богатствами, не нуждается ни в расширении своей территории, ни в эксплуатации, подобно другим государствам, каких-либо колоний и их населения. Россия озабочена лишь тем, чтобы постепенно привести в полный порядок свое государственное управление и улучшить культурное и экономическое положение населения[140].

Столыпин считал, что каждому государству в отдельности периодически приходится переживать трудности финансового и экономического характера. Для разрешения этих проблем мог бы быть создан Международный банк, акционерами которого состояли бы эмиссионные банки всех государств. Такой Банк, капитал которого состоял бы из собранных вкладов всех государств, мог бы финансировать или же открывать кредиты как для развития промышленности, так и для благоустройства городов и путей сообщения. При Банке мог быть создан экономический совет, который, пользуясь данными статистического бюро при Международном парламенте, в состоянии был бы оказывать большую помощь отдельным государствам и предотвратить те экономические кризисы, которые неизбежны периодически то в одном, то в другом государстве[141].

Кроме того, Международный парламент мог быть полезен для предотвращения большой войны, возможность которой очень беспокоила Столыпина.

Главная роль, которую мог бы сыграть Парламент, – это полное запрещение изготовлять и применять те виды вооружения, цель которых – величайшее разрушение и массовое уничтожение населения, дабы заставить правительство своего противника капитулировать перед более мощным государством[142].

Убийство Столыпина в 1911 году притормозило реализацию этих проектов, а уже в 1914-м разразилась Первая мировая война.

Напомним, что Лига Наций (Международный парламент) провела первое заседание 16 января 1920 года. СССР присоединился к Лиге Наций, по сути, задуманной в России, лишь 18 сентября 1934 года, да и то уже 14 декабря 1939 года был исключен из этой международной организации «за развязывание войны с Финляндией».

А Всемирный банк, проект которого также разрабатывался в России, был основан 27 декабря 1945 года. СССР отказался от участия в деятельности как Всемирного банка, так и Международного валютного фонда (начало деятельности – 1 марта 1947 года). Россия стала членом указанных организаций в июне 1992 года.

Мировая война

28 июля 1914 года началась Первая мировая, или, как называли ее современники, Великая война между двумя блоками государств: Центральные державы (Четверной союз) – Германская, Австро-Венгерская и Османская империи и Болгарское царство, против Антанты (Союзники) – Британская и Российская империи и Французская Республика. На стороне Антанты выступили Сербия, Бельгия, а позднее – Япония, Италия, США и др.

Переходя к теме Первой мировой, отметим, что рассказы о том, будто это царское правительство «втянуло» Россию в ненужную ей войну, не соответствуют действительности.

Сэр Уинстон Черчилль (1874–1965), будущий премьер-министр Великобритании (1940–1945 и 1951–1955), занимавший пост Первого лорда Адмиралтейства (1911–1915) и министра вооружений Великобритании (1917–1919), признанный «величайшим британцем в истории», писал о времени накануне Великой войны:

«Как многие другие, я часто воскрешаю в памяти впечатление от тех июньских дней. Мир на краю катастрофы был чрезвычайно прекрасен. Страны и империи с коронованными государями и правителями величественно возвышались в окружении сокровищ, накопленных во времена долгого мира. Казалось, что их основы непоколебимы. Две могущественные европейские системы сверкали и бряцали доспехами, но спокойно смотрели в глаза друг другу…. Старый мир на закате был прекрасен.

Однако в воздухе витало необычное настроение. Неудовлетворенные материальным процветанием, нации беспрестанно вовлекались во внутренние или внешние конфликты. Национальные страсти, чрезмерно экзальтированные при упадке влияния религии, разгорались в недрах почти каждой страны яростным, хоть и скрытым пламенем. Можно было бы едва ли не предположить, что мир желает страданий. Конечно, люди повсюду горели желанием рискнуть и бросить вызов. Со всех сторон военные приготовления, меры предосторожности и контрмеры достигли апогея. Франция ввела трехлетнюю службу. Россия наращивала стратегические железные дороги. Древняя империя Габсбургов, недавно пораженная бомбой в Сараево, страдала от невыносимых расовых стрессов и внутреннего распада. Италия противостояла Турции; Турция сталкивалась с Грецией; Греция, Сербия и Румыния выступали против Болгарии. Британию раздирали внутренние распри, и ее почти не воспринимали в расчет. Америка находилась в трех тысячах миль от Европы. Германия, с ее пятидесятимиллионным налогом на капитал, который расходовался на военное снаряжение, с завершенным увеличением армии, с Кильским каналом, открытым в тот самый месяц для линкоров-дредноутов, пристально наблюдала за ситуацией. Внезапно ее изучающий взгляд загорелся»[143].

Историк Р. Пайпс: «Уже задолго до 1914 года российские государственные деятели имели ясное представление о германских планах в отношении России. Планы эти предполагали расчленение Российской империи и установление экономического господства над ее территориями и территориями прилежащих регионов. Архивные документы… подтверждают, что в политических, военных и деловых кругах Германии падение России и контроль над ее ресурсами считались важнейшими условиями осуществления глобальных германских амбиций. И первостепенной задачей была для Берлина нейтрализация военной угрозы со стороны России и вытекающей отсюда перспективы ведения войны на два фронта, а также получение доступа к материальным и человеческим ее ресурсам, которыми можно было бы уравновесить ресурсы Франции и Великобритании…

После ухода с политической арены Бисмарка перед правительством России уже не стояло выбора отсидеться ли в изоляции или ввязаться в большую политику со всеми вытекающими отсюда последствиями. Этот выбор сделала за Россию Германия, и выбирать оставалось лишь одну из двух дорог: выступить против Германии в одиночестве или же действовать совместно с Францией, а возможно, и с Англией. Ответ на вопрос, поставленный под таким углом, напрашивается сам собой. Если только Россия не готова отказаться от имперского величия, не готова свернуться до границ Московской Руси XVII века и превратиться в германскую колонию, ей следует координировать свои военные планы с планами других западноевропейских стран»[144].

Все сказанное суммирует и подтверждает такой, лежащий на поверхности, факт – 1 августа 1914 года именно Германия объявила войну России, не оставив последней никакого, даже сугубо теоретического, выбора.

Так что война действительно была не нужна, вот только решение о ее начале принималось не в Петербурге, а в Берлине.

Современники событий в России в основной своей массе встретили начало войны взрывом патриотизма. Достаточно взглянуть на настроение публики, когда Государь приехал в Петербург читать в Зимнем дворце манифест об объявлении войны.

Когда Их Величества проходили по залам Зимнего дворца, то возбужденная публика, забыв все этикеты, кидалась к ним, обступая их кольцом, целуя руки им обоим и подол платья Императрицы, у которой по красивому одухотворенному лицу текли крупные, тихие слезы радости.

Огромная масса людей заполнила Дворцовую площадь. Когда Николай Александрович и Александра Федоровна вышли на балкон Зимнего дворца, толпа опустилась на колени. Государь поднял руку, попытался говорить – передние ряды затихли, однако позади возбуждение было столь велико, что его слова потонули в шуме. Потрясенный Николай Александрович склонил голову, и в этот момент толпа запела царский гимн:

Боже, Царя храни,

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам…

Эффект был необыкновенным. Государь и Государыня рука об руку стояли на балконе и плакали вместе с толпой.

Посол Франции Ж.М. Палеолог (1859–1944): «Для этих коленопреклоненных тысяч собравшихся в этот момент царь действительно был самодержцем: военным, политическим и религиозным правителем своего народа, абсолютным господином их душ и тел»[145].

Председатель Государственной Думы III и IV созывов М.В. Родзянко (1859–1924), которого невозможно заподозрить в положительном отношении к Императору Николаю II, пишет о том дне, когда был оглашен манифест о войне с Германией:

«Огромная толпа собралась перед Зимним дворцом. После молебна о даровании победы Государь обратился с несколькими словами, которые закончил торжественным обещанием не кончать войны, пока хоть одна пядь русской земли будет занята неприятелем. Громовое „ура“ наполнило дворец и прокатилось ответным эхом в толпе над площадью. После молебствия Государь вышел на балкон к народу, за ним Императрица. Огромная толпа заполнила всю площадь и прилегающие к ней улицы, и когда она увидела Государя, ее словно пронизала электрическая искра и громовое „ура“ огласило воздух. Флаги, плакаты с надписями: „Да здравствует Россия и славянство“ склонились до земли, и вся толпа, как один человек, упала перед царем на колени. Государь хотел что-то сказать, он поднял руку, передние ряды зашикали, но шум толпы, не смолкавшее „ура“ не дали ему говорить. Он опустил голову и стоял некоторое время, охваченный торжественностью минуты единения царя со своим народом, потом повернулся и ушел в покои»[146].

На площади Родзянко спросил нескольких рабочих, каким образом они оказались здесь, если незадолго до этого бастовали и чуть ли не с оружием в руках предъявляли экономические и политические требования. Рабочие ответили:

«То было наше семейное дело. Мы находили, что через Думу реформы идут очень медленно. Но теперь дело касается всей России. Мы пришли к своему царю, как к нашему знамени, и мы пойдем с ним во имя победы над немцами»[147].

Именно во время войны произошли определенные изменения в качественном составе «пролетариата». Многие рабочие-патриоты ушли на фронт. А на заводы, в поисках брони от призыва в армию, потекли разного рода люмпены. В связи с растущими военными заказами рабочих требовалось все больше, соответственно росла масса людей, восприимчивых к большевистской пропаганде.

Единение царской династии и народа было продемонстрировано и на полях сражений, и в глубоком тылу.

Уже 27 сентября 1914 года близ деревни Пильвишки в районе Владиславова, в ходе боя, был смертельно ранен командир взвода кавалеристов, Князь императорской крови, правнук Николая I, Олег Константинович Романов (1892–1914).

28 сентября он был доставлен в госпиталь в Вильну, где был прооперирован. В тот же день он был награжден орденом Святого Георгия IV степени «за мужество и храбрость, проявленные при атаке и уничтожении германских разведчиков, причем Его Высочество первым доскакал до неприятеля».

Узнав перед смертью о награде, Олег Константинович произнес: «Я так счастлив, так счастлив! Это нужно было. Это поддержит дух. В войсках произведет хорошее впечатление, когда узнают, что пролита кровь Царского Дома».

3 октября 1914 года Князя Олега похоронили в имении Осташево Московской губернии. По воспоминаниям современников, в траурной процессии участвовали тысячи людей. Гроб с телом князя несли на руках около 6 километров, разделявших железнодорожную станцию Волоколамск и Осташево. Олег Константинович был погребен с золотой шашкой. После октябрьского переворота 1917 года имение Осташево было разграблено. Разорили и могилу Князя Олега, украв первым делом шашку.

Что касается тыла, то уже в первые дни войны после своего приезда в Царское Село старшие Великие Княжны и Ее Величество стали усердно готовиться к экзаменам на сестер милосердия и слушать лекции, для того чтобы иметь право работать наравне с остальными сестрами. И впоследствии они работали так, что доктор Деревенко, человек весьма требовательный по отношению к сестрам, говорил, что ему редко приходилось встречать такую спокойную, ловкую и дельную хирургическую сестру, как Татьяна Николаевна. Великая Княжна Ольга Николаевна, более слабая и здоровьем, и нервами, недолго вынесла работу хирургической сестры, но лазарета не бросила, а продолжала работать в палатах наравне с другими сестрами, убирая за больными.

Э. Хереш: «Татьяна ухаживает в лазарете в Царском Селе за капитаном улан, в самом начале войны получившим тяжелое ранение в ногу. Прелестной Великой Княжне он, очевидно, особенно мил. Алексей это тоже замечает, после того как неоднократно застает их за душевными беседами, и поэтому поддразнивает свою сестру. Военный рассказывает Татьяне о своих любимых лошади и собаке, более того, он даже дарит ей потом щенка из помета своей собаки; пес будет сопровождать Царевну до конца ее жизни»[148].

Естественно, рядом с дочерьми трудилась и Государыня.

А. Вырубова: «Я видела Императрицу всея Руси, стоявшую у операционного стола со шприцем, наполненным эфиром, подающую инструменты хирургу, помогающую при самых страшных операциях, принимающую из рук хирурга ампутированные руки и ноги, снимающую с солдат завшивленную одежду, вдыхающую все зловоние и созерцающую весь ужас лазарета во время войны… Императрица сказала мне однажды, что единственный раз в жизни она испытала подлинное чувство гордости – это было, когда она получила диплом сестры милосердия»[149].

Русское правительство всегда критиковали за неготовность армии к войне и так называемый «снарядный голод», особенно ярко проявившийся в 1915 году. Якобы это демонстрирует «отсталость» России. Однако давайте взглянем, как обстояли дела в «высокоразвитой» Британии.

У. Черчилль (1874–1965) писал о снабжении британской армии в том же 1915 году:

«Кризис с поставкой снарядов становился острее день ото дня. Запросы лились шквалом. Объем контрактов был смехотворно низок, а их выполнение недопустимо затягивалось. Британская армия во Франции с трудом собирала и накапливала снаряды для наступления на немецком фронте, которое предполагалось начать в начале мая. Наличное количество по позднейшим стандартам было, конечно же, ничтожно малым и совершенно недостаточным для выполнения такой задачи на Западном фронте»[150].

И еще: «В армии проходили обучение 100 000 человек. Согласно плану, количество дивизий должно было увеличиться до 70 или даже до 100, но никто не позаботился заказать винтовки более чем для двух третей новобранцев. Заказов для артиллерии было ничтожно мало. Новые, совершенно особые реалии войны, казалось, совсем не принимались в расчет. Не было даже запланировано полномасштабное производство пулеметов, которое покрыло бы все нужды армии. Снарядов всех видов, особенно бризантных, выпускалось недопустимо мало; ощущалась острая нехватка средне- и крупнокалиберной артиллерии. Производство минометов, бомб, ручных гранат находилось буквально в зачаточном состоянии»[151].

А вот свидетельство канцлера казначейства (министра финансов) (1908–1915), министра вооружений (1915–1916), военного министра (1916), а затем и премьер-министра (6.12.1916–1922) все той же Великобритании Д. Ллойд Джорджа (1863–1945), сделанное им 22 февраля 1915 года:

«Первая и величайшая трудность – это вопрос о военном снаряжении. Число людей, которое мы можем выставить, чрезвычайно ограничивается из-за недостатка пушек и ружей… Что касается невыгоды нашего положения, то оно состоит в том, что германцы, а также австрийцы уже в начале войны имели гораздо большее количество военных материалов и более мощные заводы для выпуска снаряжения по сравнению с союзными странами. С тех пор они, несомненно, достигли гораздо большего в области использования своих промышленных ресурсов для увеличения производства военных материалов. Германия – наиболее организованная страна во всем мире, и ее организованность сказалась полностью»[152].

И еще: «Начало войны застало Англию совершенно неподготовленной к сухопутным военным действиям в европейском масштабе… К сожалению, военное ведомство находилось во власти реакционных традиций. Политика военного ведомства, казалось, сводилась не к подготовке будущей войны, а к подготовке предыдущей или предпредыдущей войны»[153].

О боевых действиях и не только

Приведем некоторые подробности боевых действий, вернувшись в самое начало Первой мировой.

Германский план Шлиффена – план ведения войны, названный по имени разработавшего его генерала графа фон Шлиффена, возглавлявшего германский Генеральный штаб до 1906 года, основывался на том факте, что на мобилизацию России из-за больших пространств, громадных расстояний и относительно недостаточного развития сети железных дорог должно было потребоваться на пару недель больше, чем Германии. Исходя из этого, фон Шлиффен предлагал сосредоточить основные силы и раздавить Францию молниеносной атакой, пока русские войска не успеют сколько-нибудь серьезно углубиться в территорию Пруссии. Затем предполагалось при поддержке Австро-Венгрии обратить всю мощь на Россию.

Однако этот план был сорван наступлением двух русских армий (Восточно-Прусская операция): от Ковно (Каунаса) продвигалась 1-я армия под командованием генерал-адъютанта П.К. Ренненкампфа, а из междуречья Нарева и верховья Вислы – 2-я армия под командованием генерала от кавалерии А.В. Самсонова (1859–1914).

В советской историографии последующие события, в ходе которых 2-я русская армия потерпела поражение в битве при Танненберге, понеся значительные потери, но сохранив при этом основные силы, презрительно назывались «самсоновской катастрофой».

В реальности, как обычно, все было гораздо сложнее, чем это старались изобразить «историки» с партбилетами.

Григорий Порфирьевич Чеботарев (1899–1985) – казачий офицер и будущий профессор Принстонского университета – писал:

«Россия действительно потеряла при Танненберге почти три армейских корпуса, но из-за стремительного и рискованного (намеренно!) марша русских войск через покрытый лесами и озерами укрепленный район Восточной Пруссии у германского главнокомандования не выдержали нервы, и с Западного фронта были сняты два армейских корпуса. Именно их отсутствие в критический момент битвы на Марне позволило осуществить „Марнское чудо“, когда французы сумели остановить германское наступление. Маршал Жоффр, главнокомандующий французскими войсками, с благодарностью признал это в своих мемуарах»[154].

Для справки: Марнское сражение, или Битва на Марне, – крупное сражение между англо-французскими и немецкими войсками 5-12 сентября 1914 года, закончившееся поражением немецкой армии, в результате которого был сорван стратегический план наступления Германии, ориентированный на быструю победу на Западном фронте и вывод Франции из войны. Об ожесточенности сражения говорит тот факт, что победители потеряли убитыми и ранеными более 250 000 человек.

За свою помощь союзникам Россия также заплатила высокую цену. В боях под Танненбергом (25–31 августа) и у Мазурских озер (5-15 сентября) армия генерала А.В. Самсонова потеряла убитыми и пленными около 100 000 человек.

Г.П. Чеботарев: «Не подлежит сомнению, что двое немецких командующих – фон Гинденбург и фон Людендорф (так в тексте, в действительности – Людендорф без дворянской приставки «фон». – Ю.Б.) – сумели блестяще воспользоваться преимуществами своей позиции, а двое русских командующих совершили немало тактических ошибок. Все это, однако, не идет ни в какое сравнение с глобальной стратегической ошибкой германского главнокомандования, которая заключалась не только в том, что из Франции были выведены два немецких армейских корпуса, но и в том, что сняты они были с ключевого – правого – фланга германских войск, где в результате у армии фон Клюка не хватило резервов, чтобы опрокинуть французскую контратаку. Если бы не это, Германии, скорее всего, удалось бы сразу, в соответствии с планом Шлиффена, сокрушить Францию и выиграть войну»[155].

Французский маршал отмечает: «И все же, несмотря на катастрофу, русские сделали для нас в точности то, что я от них ожидал; ибо, как я узнал на следующее утро, в тот самый момент, когда из Танненберга были получены эти дурные вести, два германских армейских корпуса уже покидали наш фронт, направляясь в Восточную Пруссию»[156].

А вот мнение У. Черчилля: «Мы видели, как в первые две недели после начала войны верный союзному долгу русский царь бросил свои доблестные армии в стремительное наступление на Восточную Пруссию. Теперь нам известно, что нервы германских штабистов не выдержали русского наступления, и во время Марнского кризиса два армейских корпуса были отозваны с правого фланга Западного фронта. Конечно, можно спорить относительно решающего значения этого события с точки зрения победы в Марнском сражении. Но если это правда, то будущее поколение, возмещая неблагодарность нынешнего, еще отвесит низкий поклон русскому царю и воздаст должные почести его солдатам»[157].

Однако, как видим, никакого «поклона русскому царю и почестей его солдатам», во всяком случае от доморощенных историков, «будущее поколение» никак не дождется. Скорее наоборот.

Почти одновременно с относительной неудачей генерала Самсонова на южном участке Восточного фронта в августе-сентябре 1914 года состоялась Галицийская битва – одно из крупнейших сражений Первой мировой войны, в ходе которого 3-я, 4-я, 5-я, 8-я и 9-я русские армии в составе Юго-Западного фронта (главнокомандующий – генерал от артиллерии Н.И. Иванов (1851–1919)) одержали победу над четырьмя австро-венгерскими армиями. В результате русские войска заняли почти всю Галицию, включая город Львов, Буковину и осадили австрийскую военную крепость Перемышль с внешним кольцом обороны в 45 километров.

Этот успех, без сомнения, компенсировал неудачу в Восточно-Прусской операции, тем более что 22 марта 1915 года после продолжительной осады Перемышль был взят русской армией.

Г.П. Чеботарев писал о взятии Перемышля: «Через шесть месяцев осажденные попытались прорваться через один из секторов сомкнувшегося вокруг них кольца. Их удалось отбить артиллерийским огнем – атакующих просто не подпустили к русским траншеям. На следующий день (9/22 марта 1915 г.) 117 000 защитников Перемысля сдались. Отец в то время командовал всей артиллерией атакованного сектора; за эту операцию он был произведен в генерал-майоры»[158].

В апреле 1915 года Государь совершил свою уже седьмую поездку на фронт, пожалуй, самую рискованную.

Генерал А.И. Спиридович (1873–1952), начальник Дворцовой охранной агентуры, сопровождавший Государя во всех поездках на фронт и отвечавший за его охрану в Ставке в Могилеве, вспоминал:

«Я получил приказ выехать немедленно со своим отрядом в Галицию, во Львов, явиться к генерал-губернатору Бобринскому и принять все нужные меры охраны ввиду приезда в Галицию Его Величества. Я был поражен.

Как, Государь поедет во Львов? В город, только что отвоеванный у неприятеля, где мы ничего не знаем. Как же можно так рисковать, да еще во время войны, ведь это безумие? Генерал Воейков был вполне согласен со мной: поездка эта весьма рискованная, меры приходится принимать наспех, но такова воля Государя»[159].

Утром 18 апреля Императорский поезд прибыл в Барановичи. 22-го Государь со свитой прибыл на пограничную станцию Броды, где его уже ждал Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич. Отсюда дальнейшее путешествие в 100–120 километров до Львова должно было быть совершено на автомобиле. Государь ехал с Великим князем Николаем Николаевичем, в других автомобилях расположились начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Н.Н. Янушкевич (1868–1918), генерал Ю.Н. Данилов, Великие князья Петр Николаевич и Александр Михайлович, принц Ольденбургский и свита.

Генерал Спиридович: «День был жаркий, и вереница автомобилей катила, окутываемая клубами пыли. По пути два раза останавливались на местах сражений. Государь выслушивал доклады. Несколько раз он подходил к белым могильным крестам, которыми был усеян столь победоносно пройденный русской армией путь. Около пяти часов подъехали ко Львову. На границе города, на холме, ожидал с рапортом генерал-губернатор Бобринский. Выйдя из автомобиля, Государь принял рапорт… Затем приехавшие стряхнули пыль, и кортеж двинулся дальше. Войска, стоявшие шпалерами, и масса народа встречали Государя восторженно. Встреча со стороны населения была настолько радушна (а население было не русское), что как-то невольно пропал всякий страх за возможность какого-либо эксцесса с их стороны. Казалось, что при таком восторге, при виде Белого Царя со стороны галицийского населения какое-либо выступление против Государя практически невозможно. Убранство улиц флагами и гирляндами дополняло праздничное настроение толпы»[160].

В огромном манеже, превращенном в военную церковь на 10 тысяч человек, Государя встретил приветственным словом архиепископ Евлогий. Затем отслужили молебен.

Генерал Спиридович: «После молебна Государь пропустил церемониальным маршем почетный караул. На правом фланге шагал Великий князь Николай Николаевич. Осмотрев затем госпиталь Великой княгини Ольги Александровны и наградив многих раненых Георгиевскими крестами и медалями, Государь поехал во дворец. Перед дворцом выстроился почетный конвой от лейб-гвардии казачьего полка Его Величества. Кругом масса народа. Гремит ура…»[161]

Генерал Данилов: «В день приезда Государя во Львов во дворце наместника был прием, затем обед и вечером раут, на котором граф Бобринский получил звание генерал-адъютанта. На всех этих празднествах присутствовали сотни приглашенных»[162].

После ночлега во Львове, 23 апреля предстоял железнодорожный переезд в Самбор – место расположения 8-й армии генерала А.А. Брусилова, затем в Хырове – смотр III Кавказскому корпусу, затем – прибытие в Перемышль.

Генерал Данилов: «Вечером состоялся приезд Государя со всеми сопровождавшими его лицами в недавно взятую австрийскую крепость Перемышль. Свыше 100 тыс. пленных и до 1000 орудий принесла русской армии эта сдача!.. На следующий день… посещение нескольких полуразрушенных нашим огнем и неприятельскими взрывами фортов, краткие доклады о событиях и завтрак-обед в прекрасном помещении гарнизонного собрания, на который сквозь прозрачное покрывало неопределенными глазами смотрел из рамы огромного портрета престарелый Император Франц-Иосиф.

Посещением Перемышля закончилась главнейшая часть императорского путешествия по прекрасной Галиции, так близко напоминающей по своей чудной природе соседнюю Волынь и Подолию! Обратный путь Государь и сопровождавшие его лица совершили до Львова на автомобилях с краткими остановками для выслушивания встречных приветствий, а от Львова – по железной дороге до Брод, куда прибыли уже поздно вечером»[163].

Вскоре после этой поездки, 23 августа 1915 года Император Николай II принял на себя обязанности Верховного Главнокомандующего. Это решение Государя, которое многие подвергают критике, можно назвать вынужденным. Требовалось остановить отступление Русской армии, что и удалось сделать в относительно короткое время.

Более спорным, как мы увидим далее, было решение Государя назначить на должность начальника своего штаба генерала М.В. Алексеева (1857–1918), хотя на данном этапе это назначение было одобрено большинством армейского генералитета.

Не ставя перед собой целью последовательно излагать многократно описанные события Великой войны, тем не менее приведу несколько весьма ярких и красноречивых свидетельств, на которых в силу разных причин не делало акцент большинство других исследователей.

Важные эпизоды

Начнем с пресловутого «русского пьянства» и «трезвости» европейцев.

Ллойд Джордж свидетельствует, что для Великобритании одним из самых серьезных препятствий для увеличения производства военного снаряжения явилось пьянство: «Потребление спирта стремительно возрастало. Пьянство значительно увеличилось, особенно в промышленных районах, от которых мы зависели в снабжении»[164].

Такая же картина наблюдалась во всех союзных странах. Именно поэтому Россия запретила водку, а Франция – абсент.

Приняли меры и в Англии: «Принудительное разведение спирта и упразднение пива крепких сортов имели особенно благотворное влияние, значительно сокращая содержание спирта в потребляемых напитках»[165].

Общее потребление чистого спирта в Великобритании за годы войны:

1[166]

Итак, англичанам удалось сократить «потребление». А что в России? Заглянем в дневник П. Паскаля, в котором он писал о ситуации в России:

«Запрещение алкоголя, иначе говоря, <потеря> для бюджета дохода в 900 миллионов рублей. Он был замещен 25 %-м налогом на железнодорожные билеты, разного рода сборами. Крестьянин обогащается, прекратив пить и продавая дороже, ибо именно ему достается повышенная выгода, поскольку он продает много больше, чем покупает»[167].

Для справки: Пьер Паскаль (1890–1983) – французский историк, переводчик, участник Первой мировой войны, в 1916 году, после двух ранений, направлен во французскую военную миссию в России. Сблизился с большевиками и жил в Москве с 1918 по 1933 годы, после чего вернулся во Францию.

Об отношении к русским времен Императора Николая II.

Вот свидетельство Максимилиана Ронге (1874–1953), последнего руководителя военной разведки Австро-Венгерской империи:

«Уже первые вторжения русских в Галицию раскрыли нам глаза на положение дел. Русофилы, вплоть до бургомистров городов, скомпрометировали себя изменой и грабежом. Мы очутились перед враждебностью, которая не снилась даже пессимистам. Пришлось прибегнуть к таким же мероприятиям, как и в Боснии, – брать заложников, главным образом, волостных старост и православных священников…

Россия вела пропаганду также в Богемии и Моравии при помощи возвращавшихся на родину русофилов-чехов. Они остерегались проявлять открыто свои враждебные государству настроения, но то здесь, то там вспыхивали антивоенные и антиавстрийские демонстрации. Ряд анархистских и национал-социалистических союзов был закрыт, и их пресса запрещена»[168].

Прорусские настроения местного населения приводили к срыву даже фронтовых операций австро-венгерской армии, как, например, в октябре 1914 года.

М. Ронге: «Ряд причин заставил нас отложить предполагавшееся нами наступление через Сан. Наши войска страдали от ненадежности русинов – главных обитателей этой местности; после побед русских население сильно симпатизировало врагу, причем влияние в этом направлении оказывали и летучки, исходившие от архимандрита Почаевского монастыря Виталия, освободившего „галицийских братьев“ от верности присяге австрийскому императору»[169].

О том, когда «окраины» Российской Империи стали стремиться к самостоятельности, мы будем говорить ниже.

А пока несколько слов о «страдающих от недоедания русских пролетариях». Реальная картина в противоборствующих странах была такова.

Карточная система на хлеб была введена в Германии уже 31 января 1915 года и к концу 1916-го распространена по всей стране и на все важнейшие продукты народного питания – картофель, мясо, молоко, жиры, сахар. Городская норма потребления хлеба составляла 200–225 г на человека в день, мяса – 250 г в неделю. В 1917 году норма хлеба понизилась до 170 г, или 1600 г печеного хлеба в неделю, масла и жиров – до 60–90 г в неделю; молоко получали только дети и больные. Немыслимого состава «военный хлеб» образца 1917 года примерно соответствовал хлебу блокадного Ленинграда в 1942 году как по качеству, так и по количеству. В 1917 году потребление мяса и жиров сократилось до одной пятой довоенного[170].

В России карточная система возникла только летом 1916 году, но применялась в разных местностях различно. В провинциальных городах нормированию подлежали только сахар и хлеб, причем по нормам в несколько раз бóльшим, чем в Германии. В Петрограде накануне февральских событий хлеба выдавалось в день на человека 615 г – в 3,6 раза больше, чем в Германии. В Москве карточная система на хлеб была введена только 6 марта 1917 года. Лишь с декабря 1917-го (то есть уже при большевиках) в обеих столицах большинство продуктов питания стало распределяться по карточкам[171].

П. Паскаль свидетельствует: «Цены на съестное в Виннице близ Киева: говядина – 5 коп за фунт, яйца – 20 коп дюжина. Белый хлеб, пирожные. В Финляндии – в Выборге и Таммерфорсе и на других станциях – все, что пожелается. Остался в силе старый обычай: платишь на входе в буфет 3–4 марки и можешь есть все, что пожелаешь, закуски во множестве»[172].

Об «огромных потерях» русской армии на Восточном фронте.

Вот как оценивал положение на Восточном фронте на 1 июня 1915 года (самый пик кризиса русской армии, на взгляд советских историков) У. Черчилль:

«Некоторое ослабление российской линии фронта не приводит к увеличению давления на нее и по-прежнему настолько затрудняет наступление немцев, что нет никаких оснований опасаться того, что Россия прекратит возобновлять и даже усиливать военную мощь, или того, что она перестанет удерживать на своем фронте большое количество войск противника»[173].

Специально для любителей порассуждать о «неудачах» русской армии, приведем цитату из Ллойд Джорджа:

«Впоследствии западный фронт стал храмом Молоха, требовавшего и оправдывавшего такие жертвы, которые даже самому фанатичному из его служителей казались немыслимыми в 1915 г.

Политику таких гекатомб на западном фронте общественное мнение Англии, Франции и Италии терпело лишь благодаря искусной системе сокрытия неудач и умолчания о потерях»[174].

Для того, чтобы слова Ллойд Джорджа о «гекатомбах жертв» стали понятнее, придется, забегая вперед, назвать ориентировочные потери, понесенные «основными» странами-участницами в Первой мировой войне.

Центральные державы (на обоих фронтах): Германия – 1 770 000, Австро-Венгрия – 1 200 000, Турция – 325 000, Болгария – 87 000 (всего 3 382 000).

Союзники на Западном фронте: Франция – 1 350 000, Великобритания – 900 000, Италия – 650 000, США – 125 000, Бельгия – 13 000 (всего 3 038 000).

Союзники на Восточном фронте: Россия – 1 260 000 человек, Румыния – 335 000 (всего 1 595 000)[175].

Из приведенных цифр явствует, что Западный фронт для союзников был практически вдвое более кровавым, чем Восточный. Да, выход России из войны в начале 1918 года позволил Центральным державам перебросить дополнительные войска на запад, что, несомненно, повысило потери союзников (об этом речь впереди). Тем не менее приведенные цифры соотношения потерь опровергают заявления о якобы совершенно «немыслимых» потерях России, которые до сих пор позволяют себе некоторые исследователи.

Другое дело, что уже после выхода России из Первой мировой войны, на ее просторах разразилась развязанная большевиками война Гражданская (1917–1922 годы), унесшая еще 10 500 000 жизней[176].

А разразившийся затем массовый голод 1921 года обошелся несчастной России еще в 5 000 000 жизней[177].

И вот число жертв братоубийственной войны и массового голода как раз и должно признаваться «немыслимым».

В целом то, что Первая мировая война была крайне упорной и кровопролитной, можно оценить по цифрам потерь. У русской армии случались и отступления, случались и блестящие победы, как всем известный Брусиловский прорыв летом 1916 года.

Генерал-майор сэр Альфред Нокс (1870–1964), военный атташе Великобритании в России в годы Первой мировой войны, глава британской миссии на Востоке России во время Гражданской войны, писал о сражениях 1916-го:

«Брусиловский прорыв стал самым выдающимся военным событием года. Он превосходил другие операции союзников и по масштабу захваченной территории, и по количеству уничтоженных и взятых в плен вражеских частей. Благодаря этому продвижению и захвату части Румынии Россия оттянула на себя огромные силы неприятеля. Следующие цифры говорят сами за себя. Против Англии и Франции 1 июля, в день начала операции на Сомме, действовали 1300 батальонов. 1 января 1917 г. их было 1327. России на Восточном театре 4 июля – в день начала Брусиловского наступления – противостояли 509 германских и 534 австрийских батальона; 1 января 1917 г. против нее действовало 854 германских, 708 австрийских и 24 турецких батальона. Таким образом, на Восточном театре силы неприятеля выросли на 345 германских, 174 австрийских и 24 турецких батальона, против увеличения всего на 27 германских батальонов на Западном театре военных действий»[178].

Именно на фоне успехов летней кампании составлялись планы на 1917 год.

12 декабря 1916 года Император Николай II в «Приказе по Армии и Флоту» объявил:

«Среди глубокого мира более двух лет Германия, втайне издавна подготавливавшаяся к порабощению всех народов Европы, внезапно напала на Россию и ее верную союзницу Францию, что вынудило Англию присоединиться к нам и принять участие в борьбе…

Под натиском немецких армий, до чрезвычайности сильных своими техническими средствами, Россия, равно как и Франция, вынуждены были в первый год войны уступить врагу часть своих пределов, но эта временная неудача не сломила духа ни наших верных союзников, ни вас, доблестные войска мои. А тем временем, путем напряжения всех сил государства, разница в наших и германских технических средствах постепенно сглаживалась. Но еще задолго до этого времени, еще с осени минувшего 1915 года, враг наш уже не мог овладеть ни единой пядью Русской Земли. Весной и летом текущего года испытал ряд жестоких поражений и перешел на всем нашем фронте от нападения к обороне. Силы его, видимо, истощаются, а мощь России и ее доблестных союзников продолжает неуклонно расти…

Достижение Россией созданных войной задач, обладание Царьградом и проливами, равно как и создание свободной Польши из всех трех ее разрозненных областей еще не обеспечено. Заключить ныне мир значило бы не использовать плодов русских войск и флота. Труды эти, а тем более священная память погибших на полях доблестных сынов России, не допускают и мысли о мире до окончательной победы над врагом, дерзнувшим мыслить, что если от него зависело начать войну, то от него же зависит в любое время ее окончить…

Будем же непоколебимы в уверенности нашей в победе, и Всевышний благословит наши знамена, покроет их вновь неувядаемой славой и дарует нам мир, достойный ваших героических подвигов, славные войска мои, мир, за который грядущие поколения будут восславлять вашу священную для них память»[179].

Это было ответом на германские предложения – Константинополь, а не только свободный проход проливами; вся Польша, а не только прирезок из Восточной Галиции, да еще в обмен на «русские земли» до реки Нарева[180].

Кстати, У. Черчилль подтверждает российские притязания: «В первых днях марта [1915 г.] Великобритания и Франция уведомили российские власти, что согласны на аннексию Константинополя Россией как одно из условий мира после победы. Этот знаменательный факт стал достоянием общественности 12 марта»[181].

17 и 18 декабря 1916 года состоялись совещания военачальников под председательством Государя, посвященные разработке планов активных операций весной 1917 года. Главный удар было решено нанести на Юго-Западном фронте вследствие того, что по климатическим условиям там можно было начать операции раньше, а позиции противника там были более слабыми. После успеха на Юго-Западном фронте намечено было перейти в наступление и на других фронтах[182].

Все эти планы перечеркнула «февральская революция» 1917 года…

Итоги войны, которую вел Император Николай II, блестяще подвел У. Черчилль:

«Несомненно, ни к одной нации судьба не была более зла, нежели к России. Уже фактически пережив шторм, ее корабль затонул в пределах видимости порта. Все жертвы остались позади; был проделан тяжкий труд. Отчаяние и измена узурпировали власть в тот самый момент, когда задача была выполнена.

Долгие отступления закончились; прекратилась острая нехватка снаряжения; хлынуло потоком оружие; более сильные, более крупные, лучше снаряженные армии охраняли огромный фронт; казармы переполнились здоровыми и крепкими мужчинами. Алексеев руководил армией, а Колчак – флотом. Более того, сейчас не требовалось никаких сложных военных действий: оставаться на месте; давить тяжелой массой на далеко вытянувшуюся линию фронта тевтонцев; удерживать без особой активности ослабевшие вражеские войска на своем фронте – одним словом, продержаться – это было все, что стояло между Россией и плодами всеобщей победы»[183].

Но этого мало.

Российская империя «выстроила для кампании 1917 года гораздо более крупную и лучше оснащенную армию, чем та, с которой она начала войну. В марте царь оставался на троне; российская империя и народ стояли крепко, фронт был в безопасности, а победа – бесспорна.

Легкомысленное современное объяснение – царский режим пал, будучи недальновидной, порочной, неспособной тиранией. Но обозрение его 30-месячной войны с Германией и Австрией должно исправить эти поверхностные впечатления и показать главные факты. Силу Российской империи можно измерить тем градом ударов, которые она вынесла, теми бедствиями, которые она пережила, теми неистощимыми войсками, которые она развернула, и тем восстановлением, которое она осуществила…

Это были поля сражений Николая II. Почему он не стяжал на них славы? Самоотверженный натиск русских армий, который спас Париж в 1914 году; преодоленная агония отступления при отсутствии военного снаряжения; медленное восстановление вновь собираемых сил; победы Брусилова; вступление России в кампанию 1917 года непобедимой, сильной как никогда, – разве нет в этом его лепты? Несмотря на большие и ужасные ошибки, строй, который он олицетворял, которым он руководил, электризуемый его персоной, в этот момент выиграл войну для России»[184].

Добавим, что при Петре I Великом шведская армия Карла XII дошла до Полтавы, при Александре I Благословенном французы Наполеона заняли Москву, при Генералиссимусе Сталине, гениальнейшем – по версии большевистских историков – из всех полководцев мира, немцы Гитлера дошли до Ленинграда, Волги, Кавказа и той же Москвы. А вот при Государе Николае II, который, согласно официальной версии, не был ни «Великим», ни «Благословенным», ни тем более «Гениальнейшим», врага дальше Царства Польского не пустили.

Год 1917

Что же послужило движущей силой так называемой «февральской революции» 1917 года? Совершенно точно не партия большевиков, которая к тому времени не представляла из себя существенной силы, превратившись в таковую только к июлю, благодаря щедрому немецкому финансированию группы ленинцев и слияния последней с «Межрайонной организацией объединенных социал-демократов» Л.Д. Троцкого (1879–1940) и уральскими боевыми группами Я.М. Свердлова (1885–1919).

Поэтому приходится констатировать, что основным центром оппозиции, а фактически – заговора, Императору Николаю II к концу 1916 – февралю 1917 годов стала Государственная Дума IV созыва.

Сложился и соответствующий фон для действий «заговорщиков»: дело в том, что в Петрограде и окрестностях к началу 1917 года скопилось около 200 000 солдат, по большей части – новобранцев, а также выздоравливающих после ранений. Предполагалось, что к началу весеннего наступления эти части будут почти целиком отправлены на фронт.

Солдатская масса была проникнута одним желанием – чуда, которое избавит ее от необходимости идти под немецкие пули. Всю эту массу держал в повиновении лишь железный обруч дисциплины. Стоило сбить обруч, и вся властная конструкция в Петрограде становилась шаткой. Кто же поддерживает дисциплину в армии? Непосредственно в частях – офицеры, но они подчиняются генералам. Стоило найти общий язык представителям Думы и генералам, как в руках «заговорщиков» оказывалась возможность перейти к активным действиям.

Уже после февральских событий лидер кадетов П.Н. Милюков (1859–1943) в письме монархисту И.В. Ревенко признавал, что оппозиция твердо решила «воспользоваться войною для производства переворота. Ждать больше мы не могли, ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна была перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство и вызвали бы в стране взрыв патриотизма и ликования»[185].

Родзянко: «Если Россия получит желанную победу из рук императора Николая, то власть его укрепится навсегда, поэтому накануне решительной и верной победы Дума должна спешить отнять у Государя власть, чтобы в России создалось впечатление, как будто победа дарована Думой»[186].

О подробностях заговора членов Государственной Думы, генералов и представителей революционных партий, а также противостояния заговорщиков и армии смотри в статьях Неизвестный «товарищ» Керенский и Корниловский «мятеж».

Сложившуюся ситуацию очень точно описал И. Солоневич:

«Что было делать Николаю II? Только одно – готовить победу. Что было делать П. Милюкову? Только одно – срывать победу. Ибо если бы конец 1917 года – как на это рассчитывал Николай II – принес бы России победу, то карьера П.Н. Милюкова и вместе с ней все надежды и все упования русской революционной интеллигенции были бы кончены навсегда»[187].

Итак, Император Николай II готовил победу в Великой войне – победу, для которой требовалось напряжение сил всей Империи. И это объясняет нежелание Государя применять жесткую силу.

Историк П. Мультатули: «Государь не применял репрессий к оппозиции, так как полагал, что эти меры только ускорят нарастание противостояния в обществе, опасного накануне большого наступления на фронте. В силу своих нравственных убеждений Император Николай II думал, что оппозиция, какой бы радикальной она ни была, не сможет пойти на государственный переворот во время тяжелой войны»[188].

Вечером 21 февраля Император сказал дворцовому коменданту Воейкову, что «на днях из Крыма вернулся генерал Алексеев, желающий с ним повидаться и переговорить по некоторым вопросам». Из слов Воейкова можно понять, что причина поспешного отъезда Николая II в Ставку заключалась в том, что генерал Алексеев настаивал на немедленном разговоре с ним[189].

Собственно, выбора у Государя не было – ведь он командовал вооруженными силами страны и должен был быть в Ставке.

И уже на следующий день, 22 февраля 1917 года, в 14 часов, проведя в столице 66 дней, оставив заболевших корью детей, Император Николай II выехал из Царского Села в Ставку.

А 23-го на улицы Петрограда вышли более 80 тысяч бастующих рабочих, подталкиваемых деятелями, близкими к Думе, и благоволящими последним дипломатами из Британии и Франции, не желавших делиться с царской Россией плодами предстоящей победы.

В последующие дни хаос в столице нарастал.

27 февраля, получив наконец достаточно веские данные о положении дел в Петрограде, Государь решил лично отправиться в столицу, но перед этим он отдал приказ об отправке туда шести кавалерийских дивизий и шести пехотных полков под командованием генерала Иванова – из самых надежных, коих на фронте было достаточно. Генерал Алексеев был против отправки этих частей, считая, что «при существующих условиях меры репрессий могут только обострить положение». По словам того же Алексеева, Государь «не захотел разговаривать с ним». И тогда приказ Государя был сорван: командующий Северным фронтом генерал Н.В. Рузский своей властью распорядился не только прекратить отправку войск в помощь генералу Иванову, но и вернуть обратно в Двинский район уже отправленные эшелоны. В ту же ночь из Ставки было послано на Западный фронт от имени Государя предписание: уже отправленные части задержать на больших станциях, остальных – не грузить. Что же касается войск Юго-Западного фронта (гвардии), то Ставка еще днем 1 марта сообщила генералу Брусилову, чтобы отправка не производилась до особого уведомления.

Таким образом, меры противодействия «революции» – отправка войск в восставший Петроград – были отменены именем Государя, но помимо его воли.

Знал об этом Император Николай II или нет, но он счел нужным дезинформировать Алексеева, передав тому, что решил остаться в Могилеве, после чего ночью выехал к своему поезду. Однако, несмотря на спешный отъезд, собственный Его Императорского Величества поезд сразу же попал под недружественный контроль.

По поводу маршрута поезда генерал А.И. Спиридович писал:

«Прямое, кратчайшее расстояние от Могилева до Царского Села по Московско-Виндаво-Рыбинской дороге – 759 верст. Но соглашением инспектора императорских поездов Ежова и дворцовым комендантом для Государя был установлен Могилев – Орша – Вязьма – Лихославль – Тосно – Гатчина – Царское Село протяженностью около 950 верст, захватывающий пять различных дорог. Почему выбрали более длинный маршрут, когда, казалось бы, надо было спешить добраться до Царского Села – неизвестно»[190].

К пяти часам утра 28 февраля императорские поезда покинули Могилев. В 3.45 утра 1 марта литерные поезда смогли добраться через Бологое до Малой Вишеры. Здесь было получено сообщение, что станции Тосно и Любань находятся в руках взбунтовавшихся солдат и не пропустят поезда к столице.

В 4.50 Император приказывает вернуться на Бологое, а откуда направиться в Псков, где имелся телеграфный аппарат Хьюза для прямых переговоров и располагался штаб Северного фронта генерала Рузского.

За это время беспорядки в Петрограде фактически закончились победой восставших, подавивших оба центра прежней власти – Совет министров и штаб Петроградского военного округа. В ночь с 27 на 28 февраля был захвачен Мариинский дворец, в котором ранее заседало правительство, а к полудню 28 февраля остатки войск, сохранявшие верность правительству, были распущены из здания Адмиралтейства по казармам.

Кроме того, с утра 28 февраля Родзянко от имени только что созданного Временного комитета Государственной Думы разрешил депутату оной – новоявленному комиссару железных дорог А.А. Бубликову рассылать по ходу предполагаемого следования царского поезда своих эмиссаров, которые на узловых станциях насильно отстраняли от выполнения обязанностей начальников станций и лиц, ведающих телеграфной связью, определяя на их места своих людей.

Связь, таким образом, попадает под контроль думских «заговорщиков». Не отставали от них и «заговорщики» военные.

П. Мультатули: «Так как все телеграммы из Петрограда на имя Государя сначала попадали в Ставку и только затем передавались дворцовому коменданту, то можно быть уверенным, что Алексеев имел полную возможность самому решать, какие из них передавать Царю, а какие – нет. Так же перехватывались и телеграммы Государя, отправляемые из поезда. Таким образом, можно утверждать, что уже 28 февраля Император Николай II находился в информационной блокаде. Эта блокада была создана Ставкой с одной стороны и революционным правительством – с другой»[191].

1 марта в 15.00 императорский поезд прибыл на станцию Дно. Здесь его ждала телеграмма все того же Родзянко с просьбой дождаться его прибытия для обсуждения мер, необходимых для спасения России. Государь, надеясь как можно быстрее оказаться в штабе Северного фронта, приказал двигаться дальше на Псков, ответив Родзянко, что там с ним и встретится.

В Пскове, куда императорский поезд прибыл около семи часов вечера, Государь оказался отрезанным и от столицы, и от армии. И именно местный начальник – генерал Рузский – первым начал разговор с ним о необходимости отречения.

Только теперь перед Царем стала проясняться вся глубина заговора. «Когда же мог произойти весь этот переворот?» – спросил он Рузского. Тот отвечал, что «это готовилось давно, но осуществлялось после 27 февраля, т. е. после отъезда Государя из Ставки». «Перед Царем встала картина полного разрушения его власти и престижа, полная его обособленность, и у него пропала всякая уверенность в поддержке со стороны армии, если главы ее в несколько дней перешли на сторону врага», – пишет генерал Дубинский[192].

С этого момента Император окончательно понял, что он в ловушке.

2 марта в 10.45 Рузский принес Государю запись переговоров с Родзянко, который сообщал, что «везде войска становятся на сторону Думы и народа» и грозные требования отречения в пользу сына при регентстве брата Царя Великого князя Михаила Александровича (1878–1918) «становятся определенным требованием»[193].

Государь молча прочитал запись, отошел к окну вагона и стоял там неподвижно.

Затем, прервав молчание, он сказал: «Я опасаюсь, что народ этого не поймет: мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования; меня обвинят казаки, что я бросил фронт»[194].

В 21.45 того же дня в Псков прибыли депутаты Государственной Думы А.И. Гучков и В.В. Шульгин. Весь смысл их поездки заключался в том, чтобы создать видимость «отречения» Императора Николая II при представителях нового правительства.

Затем, согласно официальной версии, в 23 часа 40 минут 2 марта 1917 года Император Николай II передал Гучкову и Шульгину некий документ, известный как Акт об отречении: за себя и своего сына в пользу младшего брата – Великого князя Михаила Александровича.

Шульгин: «Мы вышли из вагона. На путях, освещенных голубыми фонарями, стояла толпа людей. Они все знали и все понимали… Когда мы вышли, нас окружили, и эти люди наперебой старались пробиться к нам и спрашивали: „Что? Как?“ Меня поразило то, что они были такие тихие, шепчущие. Они говорили так, как будто в комнате тяжелобольного, умирающего…

Им надо было дать ответ. Ответ дал Гучков. Очень волнуясь, он сказал:

– Русские люди… Обнажите головы, перекреститесь, помолитесь Богу… Государь Император ради спасения России снял с себя… свое царское служение. Царь подписал отречение от престола. Россия вступает на новый путь… Будем просить Бога, чтобы он был милостив к нам…

Толпа снимала шапки и крестилась… И было страшно тихо»[195].

Итак, отстранение от власти Императора Николая II состоялось.

В эти трагические минуты поведение Государя удивительно точно повторяет евангельские события. Об этом прямо пишет С. Позднышев: «На Гучкова с ненавистью смотрел стоявший у дверей молодой офицер лейб-гвардии Московского полка. Вот он схватил шашку, может быть, сейчас блеснет сталь. Государь заметил движение руки, быстро сказал: „Соловьев, успокойся, выйди в соседнее помещение. Я не хочу ничьей крови…“ Как будто в глубине двух тысячелетий возникла другая картина, и ветер веков донес из тьмы Гефсиманского сада: „Петр, вложи меч твой“»[196].

Символично, что в день отречения Императора Николая II один из будущих соправителей Советской России и ярый богоборец Троцкий, будучи в США, дал интервью газете «Нью-Йорк таймс».

«– Пришла телеграмма о том, что в Петербурге министерство Гучкова – Милюкова. Что это значит?

– Что завтра будет министерство Милюкова – Керенского.

– Вот как! А потом?

– А потом – потом будем мы»[197].

Прощание

3 марта после полуночи Императорский поезд отбыл из Пскова на Могилев, в Ставку. Согласно официальной версии, Николай Александрович хотел попрощаться с генералами и встретиться с матерью, которая специально для этого приехала из Киева.

Когда поезд «Литера А» тронулся в путь, Государь записал в свой дневник: «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена, трусость и обман»[198].

Говоря о мотивах поездки Государя в Ставку, ни на секунду нельзя забывать, что Он не был свободен в своих действиях. Когда 5 марта ему наконец разрешили позвонить в Александровский дворец, Он в разговоре с Императрицей сказал: «Я думал, что смогу приехать к вам, но меня не пускают»[199].

Вечером 3 марта генерал Алексеев и другие чины Ставки встречали поезд «отрекшегося» Царя. К тому времени стало известно, что Великий князь Михаил Александрович, в свою очередь, отказался от престола. Власть в стране перешла в руки Временного правительства и Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.

4 марта 1917 года Государь Николай II встретился со своей матерью вдовствующей Императрицей Марией Федоровной.

Фрейлина З. Менгден: «Поезд Императрицы остановился. Два казака и два офицера стали у дверей вагона Марии Федоровны. Она спустилась вниз и пошла навстречу своему сыну, который медленно приближался к ней. Они обнялись. Окружающие приветствовали их, склонив головы. Воцарилась глубокая тишина. Затем мать и сын вошли в небольшой деревянный сарай, служивший, по-видимому, гаражом… Когда после некоторого промежутка времени Императрица-мать и Царь вышли наружу, их лица были спокойны и ничто в их облике не выражало той глубокой боли, которую они испытывали»[200].

В те дни Императрица Мария Федоровна записала в дневнике:

4 марта: «В 12 часов прибыла в Ставку, в Могилев, в страшную стужу и ураган. Дорогой Ники встретил меня на станции. Горестное свидание!»

5 марта: «Была в церкви, где встретилась с моим Ники, молились сначала за Россию, затем за него, за себя, за всю семью»[201].

Чего стоили Императору Николаю II эти псковские и могилевские дни, хорошо видно из воспоминаний подруги Государыни – Юлии Ден (1888–1963):

«Когда мы вошли в красный салон и свет упал на лицо Императора, я вздрогнула. В спальне, где освещение было тусклое, я его не сумела разглядеть, но сейчас я заметила, насколько Его Величество изменился. Смертельно бледное лицо покрыто множеством морщинок, виски совершенно седые, вокруг глаз синие круги. Он походил на старика»[202].

8 марта 1917 года Государь Николай II был арестован в Могилеве прибывшими из Петрограда представителями Думы – А.А. Бубликовым, В.М. Вершининым, С.Ф. Грибуниным и С.А. Калининым. Объявил Царю об аресте генерал Алексеев.

Вечером того же дня состоялся отъезд Императора из Ставки в одном поезде с думскими комиссарами и с отрядом из десяти солдат, которых отдал под их начало все тот же генерал Алексеев.

Генерал Д.Н. Дубенский свидетельствует: «Государь вышел из вагона Императрицы матери и прошел в свой вагон. Он стоял у окна и смотрел на всех, провожавших его. Почти против его вагона был вагон Императрицы матери. Она стояла у окна и крестила сына. Поезд пошел. Генерал Алексеев отдал честь Императору, а когда мимо него проходил вагон с депутатами, он снял шапку и низко им поклонился»[203].

В 4.50 поезд отбыл из Могилева. При отъезде не было ни приветствий, ни враждебных выкриков.

Императрица Мария Федоровна отбыла в Киев через несколько часов после отъезда Государя, записав в дневник: «Сегодня один из самых горестных дней в моей жизни! Я рассталась с моим любимым Ники!»[204]

Перед отъездом в столицу Император Николай II издал прощальный приказ:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему.

Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия.

Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять Россию от злого врага. В продолжении двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестную нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайте ваших начальников. Помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.

Ставка, 8/21 марта 1917 года. Николай»[205].

Этот приказ Императора был передан в армию, но дошел лишь до штабов корпусов, ибо «получив копию этого приказа, военный министр Гучков экстренной телеграммой в штабы фронтов, помимо Ставки, воспретил дальнейшую передачу в войска»[206].

Говоря об отстранении от власти Государя Николая II, не забудем исторические аналогии, которые очень точно подметил И.Л. Солоневич: «Кинжал Брута не мог предусмотреть даже Цезарь. Святой Елены не предусмотрел Наполеон. А были – „великие люди“»[207].

А вот мнение У. Черчилля:

«Критикам, никогда не переживавшим подобных испытаний, легко перечислять упущенные возможности. Они, не задумываясь, говорят об изменении основополагающих принципов устройства Российской империи в тяжелой военной обстановке, о превращении ее из абсолютной монархии в подобие английского или французского парламентского государства… Никто и никогда не сможет доказать, что царь, сохранивший три четверти или половину власти, мог бы вместе с получившими оставшуюся часть власти парламентом управлять чем бы то ни было. Собственно говоря, после отречения царя ни один русский уже ничем не управлял, и лишь тогда, когда группа безжалостных догматиков и интернационалистов построила на руинах христианской цивилизации свою нечеловеческую систему, в России вновь возникла какая-то форма порядка. Поэтому никак нельзя быть уверенным, что общепринятая точка зрения на то, какие действия следовало предпринять, верна или что царь был неправ. В конце концов, он был в двух шагах от спасения и успеха. Еще один месяц – и с присоединением к союзникам Соединенных Штатов российское общество получило бы новый заряд энергии, новую надежду и моральный стимул. Уверенность в победе, которая никогда бы уже не угасла, разгорелась бы новой зарей над просторами Азии и Тихим океаном. Всего лишь месяц до рассвета!.. Этого месяца не хватило»[208].

С 9 марта по 1 августа 1917 года Государь и его семья жили под арестом в Александровском дворце Царского Села. Начальником охраны был назначен полковник Е.С. Кобылинский (1875–1927), лояльно относившийся к царской семье и к тем людям, что остались рядом с ними.

Вот как описывает Жильяр день 22 июня 1917 года.

«Так как у Великих Княжон после болезни сильно падали волосы, им наголо обрили головы; когда они выходили в сад, то надевают шляпы, сделанные, чтобы скрыть отсутствие волос. В ту минуту, когда я собирался их фотографировать, они по знаку Ольги Николаевны быстро сняли шляпы. Я протестовал, но они настояли, забавляясь мыслью увидеть свои изображения в этом виде и в ожидании возмущенного удивления родителей. Несмотря на все, время от времени их юмор вновь прорывался; это действие бьющей ключом молодости!»[209]

Тем временем Временное правительство, якобы опасаясь нарастающей анархии в Петрограде, решило отправить арестантов в Сибирь.

Дети, которым было предложено на выбор либо поселиться с Императрицей Марией Федоровной в Крыму, либо сопровождать родителей в Тобольск, избрали последнее, хотя и были предупреждены, что их ждут те же трудности и испытания, что и Императора с Императрицей.

1 августа железнодорожный состав с членами императорской семьи и обслуги под охраной отряда Кобылинского отправился из Царского Села и 4 августа прибыл в Тюмень. Дальнейший путь проделали по реке. 6 августа 1917 года пароходы «Русь», «Кормилец» и «Тюмень» подошли к Тобольску. Царственные узники несколько дней провели на пароходе «Русь», а 11 августа перебрались в бывший губернаторский дом.

Жизнь семьи протекала так: Государь с детьми летом занимались садом, а зимой устраивали снежные горы; пилили дрова для физического развития. По праздникам семья посещала ближайшую церковь. Внутри дома поддерживался этикет: в присутствии кого-либо из семьи не смел сесть никто из охраны, включая ее начальника. Почта, адресованная Государю, контролировалась, но пропускалась.

С 8 марта 1917 года в Тобольске во главе духовенства стоял епископ Тобольский и Сибирский Гермоген (Долганев) (1858–1918), расценивавшийся местными большевиками как крайне «реакционная фигура».

На Рождество священник Васильев и дьякон Евдокимов в той церкви, которую посещала Царская Семья и в ее присутствии, провозгласили многолетие «Его Императорскому Величеству». Приблизительно в то же время неизвестный монах, которому удалось скрыться, распространил в городе листовки с призывом встать на защиту «Веры, Царя и Отечества»[210].

Однако еще к началу октября местным большевикам удалось организовать среди охранников «большевистское ядро» в 12–13 человек во главе с подпрапорщиком Матвеевым. А вскоре последовал и переворот в Петрограде, после которого контроль над царской семьей перешел к большевикам.

Тобольский совет, в котором большевики были в меньшинстве, собрался на экстренное заседание. Эсеры, с телеграммами Крестьянского союза в руках, призывали к вооруженной борьбе против большевиков. Была поднята тема «пломбированного вагона» (доставившего в Россию большевистских вождей через территорию воюющей Германии и в сопровождении германских офицеров. – Ю.Б.). В защиту «петроградского пролетариата» выступил один лишь лидер местных большевиков И. Коганицкий. Его прервал «невообразимый рев, вой и крики: «размозжить ему голову», «предатель» и т. п. Сам председатель Совета Никольский, крича, что Коганицкий – немецкий шпион, бросался на того «с кулаками». Большевика спасла «группа преданных гвардейцев», что не помешало Совету принять резолюцию, осуждающую переворот в Петрограде.

На одном из городских собраний эсер Прокалейко, официально выступавший от своей партии, призывал бросать бомбы в большевиков, а по поводу армии заявил, что она «состоит из дезертиров и жандармов и поэтому присоединилась к восставшим в Петрограде»[211].

На этом фоне выборы в Учредительное собрание показали победу в Тобольской губернии партии эсеров.

Перетягивание «политического каната» продолжалось в Тобольске вплоть до ранней весны 1918 года, когда в город прибыл большевистский отряд латышей и рабочих Екатеринбурга во главе с матросом-кочегаром Павлом Хохряковым.

Получив перевес в военной силе, большевики объявили перевыборы в Совет, которые дали большинство коммунистам. В числе последних оказались и представители охраны царской семьи.

Большевистское большинство сложилось и в губисполкоме, который тут же приступил к реорганизации охраны царственных узников.

И. Коганицкий: «Часть [охраны] демобилизовали и распустили по домам; влили туда свежих людей и самым усиленным образом повели кампанию против ставленников Керенского. Сами солдаты из охраны заставили их отказаться от постов и покинуть город. Вместо них был назначен т. Дуцман, приехавший для этой цели из Омска. Николая решили перевести в каторжную тюрьму № 1… Но вскоре приехал т. Яковлев с поручением из центра перевезти Николая в Москву»[212].

Но об этом ниже.

А еще в Тобольске произошло, на первый взгляд, малозначительное событие: солдатский Комитет постановил обязать Николая II, Наследника Цесаревича и всех офицеров снять погоны.

«Кобылинский и Матвеев отправляют в Москву следующую телеграмму: „Отряд постановил снять погоны с бывшего императора и бывшего наследника. Просим санкционировать. Председатель Комитета Матвеев, командир отряда Кобылинский“»[213].

Через день пришел ответ из Москвы: «Скажите, что бывшие император и наследник находятся на положении арестованных и постановление отряда снять с них погоны Центральный Исполнительный Комитет находит правильным. Аванесов»[214].

Это событие, ставшее настоящим оскорблением для Государя и Цесаревича, интересно еще и потому, что ответ из Москвы, подписанный верным свердловцем Аванесовым, четко демонстрирует, кто именно из большевистской верхушки держал ситуацию с Государем и его семьей под контролем.

Тем временем в Петрограде шло расследование «преступлений царизма».

4 марта 1917 года Временным правительством была учреждена «Чрезвычайная Следственная Комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств» (ЧСК). Председателем Комиссии был назначен адвокат Н.К. Муравьев (1870–1936), наделенный правами товарища министра юстиции. Сей господин выступал доселе в основном на политических процессах, защищал в разное время участников русской «революции» 1905 года, социал-демократов всех мастей, в частности Л.Д. Троцкого, Л.Б. Каменева, Г.И. Петровского и др.

В распоряжение ЧСК были переданы архивы бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений, а также материалы и сведения, касающиеся политического сыска всех правительственных и общественных учреждений. Следователи получили возможность производить опрос «чинов Департамента полиции и жандармского надзора и лиц, имеющих касательство к политическому розыску, как находящихся в местах заключения, так и пребывающих на свободе».

Итог работы ЧСК оказался следующим: Комиссия не смогла подтвердить никаких обвинений ни в адрес Царя, ни в адрес Царицы или министров царского правительства, кроме генерала В.А. Сухомлинова (1848–1926), бывшего (до июня 1915 года) военного министра, который был признан виновным в неподготовленности русской армии к войне. Об итогах работы ЧСК советские историки предпочитали не распространяться, напрочь «позабыв», особенно после жестоких поражений Красной Армии 1941 года, даже о «деле Сухомлинова».

Н.Д. Жевахов: «Нашелся честный человек, [следователь] В.М. Руднев, коему было поручено произвести дознание об этих «преступлениях» и коего ни в каком случае нельзя было заподозрить в пристрастии, ибо, будучи товарищем прокурора провинциального суда, он мог быть скорее предубежденным против Царя и верить распространяемой клевете, разобраться в которой было в провинции трудно… И вот этот честный человек крикнул на весь мир: „Я просмотрел все архивы Дворцов, личную переписку Государя и могу сказать: Император – чист, как кристалл“»[215].

Сам В.М. Руднев констатировал:

«Нравственный облик Императрицы Александры Федоровны достаточно ярко выяснился для меня из ее переписки с А.А. Вырубовой и с Государем. Эта переписка, веденная на французском и на английском языке, была вся проникнута горячим чувством любви к мужу и детям. Воспитанием и образованием своих детей Императрица заведовала лично сама, почти по всем предметам, кроме узкоспециальных. В помянутой переписке Императрица неоднократно указывала на то, что детей не надо баловать игрушками и пробуждать у них страсть к роскоши. Вместе с тем также переписка носила печать глубокой религиозности. Государыня в письмах к мужу часто описывает свои переживания во время прослушанных ею богослужений и часто говорит о чувстве полного удовлетворения и нравственного покоя, которые она испытывала после горячей молитвы. Вообще надо заметить, что во всей этой обширной переписке почти нет никаких указаний или рассуждений на политическую тему; переписка эта носит чисто интимный, семейный характер. Те места переписки, в которых говорится о Распутине, именуемым в ней „Старцем“, достаточно освещают отношения Императрицы к этому человеку, как к проповеднику Слова Божия, к прорицателю и искреннейшему молитвеннику за царскую семью»[216].

Кстати, еще одним результатом работы Следственной комиссии Временного правительства стало крушение мифов о Распутине: не подтвердилась принадлежность Старца к секте хлыстов; не подтвердились слухи об огромных денежных средствах, якобы хранящихся на счетах Распутина и его близких; при проверке оказалась грубой фальшивкой книга Илиодора (Труфанова) «Святой черт»[217].

Все это, естественно, нимало не смутило большевистских и позднейших советских «историков», продолжавших рисовать образ Распутина исключительно в черных тонах.

Напомним также, что еще при «демократическом правительстве» вечером 22 марта 1917 года гроб Распутина был тайно вынесен из склепа в часовне в Царском Селе, где он был погребен, и увезен в Парголовский лес, в 15 верстах к северу от Петрограда. Там был устроен большой костер из сосновых ветвей. Отбив крышку гроба, саперный офицер и несколько солдат вытащили из него труп, причем, не решаясь прикоснуться к нему руками, сделали это при помощи жердей. Затем втащили труп на кучу дров, облили керосином и жгли до самой зари, более десяти часов[218].

В своем докладе на I съезде Советов, 17 июня 1917 года, Председатель Верховной следственной комиссии Муравьев опроверг «убогую либеральную басню о германофильстве царского двора и об его стремлении к сепаратному миру. Ни в каких бумагах не было найдено ни намека на что-либо подобное, к великому огорчению наших убогих сверхпатриотов»[219].

Летом того же 1917 года Керенский лично был вынужден признать, что в действиях «Николая II и его супруги не нашлось состава преступления». Не смогла ЧСК предъявить обвинений в коррупции ни одному из бывших царских министров или других высших должностных лиц как гражданского, так и военных и морского ведомств.

Как тут не вспомнить слова Столыпина, обращенные к бюрократии: «Там, где деньги – там дьявол. Родина требует себе служения настолько жертвенно чистого, что малейшая мысль о личной выгоде омрачает душу и парализует работу».

Что же касается капиталов царской семьи, которые, «по слухам», выражались в миллиардных суммах, то, по подсчетам правительственного комиссара Головина, у Царя в России оказалось около миллиона рублей, у Царицы – около полутора миллионов[220].

Двадцать миллионов фунтов стерлингов, которые со времени царствования Императора Александра II (1855–1881) держали в Лондонском банке, были истрачены Императором Николаем II на содержание госпиталей и иных благотворительных учреждений, находившихся во время Великой войны под личным покровительством царской семьи[221].

Факт этот не был известен широкой публике по той простой причине, что не в правилах Государя было сообщать во всеуслышание о своих добрых делах.

И вообще, когда русская династия очутилась в эмиграции после 1917 года, то у нее не оказалось ни копейки, никаких текущих счетов ни в каких иностранных банках[222].

И для сравнения: вот публикация «Нью-Йорк Таймс» от начала апреля 1921 года:

«Целью „рабочих“ лидеров большевистской России, видимо, является маниакальное желание стать вторыми Гарун-аль-Рашидами с той лишь разницей, что легендарный калиф держал свои сокровища в подвалах принадлежащего ему дворца в Багдаде, в то время как большевики, напротив, предпочитают хранить свои богатства в банках Европы и Америки. Только за минувший год, как нам стало известно, на счет большевистских лидеров поступило:

От Троцкого – 11 миллионов долларов в один только банк США и 90 миллионов швейц. франков в Швейцарский банк.

От Зиновьева – 80 миллионов швейц. франков в Швейцарский банк…

От Дзержинского – 80 миллионов швейц. франков.

От Ганецкого – 60 миллионов швейц. франков и 10 миллионов долларов США.

От Ленина – 75 миллионов швейц. франков»[223].

Да и в самой России финансовая чистоплотность новых властителей и их подручных оказалась ниже всякой критики.

Характерный пример: в том же 1921 году комиссар Петрокоммуны Куклин утешал рабочих, жаловавшихся на утечку продуктов тем, что крадут не очень уж много, только… 20 % всего[224].

Собственно, чтобы понять, как обстояли дела с экономикой в Российской империи периода Первой мировой войны и Советской России через пять лет пребывания у власти большевиков, достаточно посмотреть следующую табличку.

«Рост уровня цен в России в 1913–1923 гг.

1[225]

Нужно ли тут что-то комментировать?..

А вот документ, найденный позднее среди бумаг царской семьи, позволяющий заглянуть во внутренний мир тобольских узников. Это стихотворение «Молитва», написанное С.С. Бехтеевым, братом Зинаиды Толстой, близкой подруги Императрицы Александры Федоровны, в октябре 1917 года и посланное в Тобольск с посвящением Великим Княжнам Ольге и Татьяне. Вот эти строки:

Пошли нам, Господи, терпенье

В годину буйных мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

Дай крепость нам, о Боже правый,

Злодейство ближнего прощать

И крест тяжелый и кровавый

С Твоею кротостью встречать.

И в дни мятежного волненья,

Когда ограбят нас враги,

Терпеть позор и униженья,

Христос, Спаситель, помоги!

Владыка мира, Бог вселенной!

Благослови молитвой нас…

И дай покой душе смиренной

В невыносимый смертный час.

И у преддверия могилы

Вдохни в уста Твоих рабов

Нечеловеческие силы

Молиться кротко за врагов.

Год 1918

В 1917–1918 годах начался процесс распада Российской империи.

Первой о своей независимости объявила 6 декабря Финляндия; за ней последовали Литва – 11 декабря, Латвия – 12 января 1918 года, Украина – 22 января, Эстония – 24 февраля, Закавказье – 22 апреля, Польша – 3 ноября (все даты по новому стилю).

Обратим на это особое внимание: национальные окраины Империи побежали не от Государя Николая II и даже не от Временного правительства, а только от большевиков.

Последние, в свою очередь, 3 марта 1918 года в Брест-Литовске подписали с противниками России по Первой мировой войне сепаратный мирный договор, обеспечивший Советской «республике» выход из войны ценой гигантских территориальных потерь и выплаты контрибуции, которую прежде «Россия никогда не платила».

То, что Государь внимательно, насколько это было для него возможно, следил за событиями на фронте, говорят записи в его дневнике:

7 (20) февраля 1918 года: «Судя по телеграммам, война с Германией возобновлена, так как срок перемирия истек; а на фронте, кажется, у нас ничего нет, армия демобилизована, орудия и припасы брошены на произвол судьбы и наступающего неприятеля! Позор и ужас!!»

12 (25) февраля 1918 года: «Сегодня пришли телеграммы, извещающие, что большевики, или, как они себя называют, Совнарком, должны согласиться на мир на унизительных условиях герман. прав[ительст]ва, ввиду того что неприятельские войска движутся вперед и задержать их нечем! Кошмар!»

И вместе с этим, 28 февраля (13 марта) 1918 года Государь пишет:

«…В последние дни мы начали получать масло, кофе, печенье к чаю и варения от разных добрых людей, узнавших о сокращении у нас расходов на продовольствие. Так трогательно!»[226]

При этом немцы не оставляли надежду договориться с Государем и убедить его пойти на сепаратное соглашение с Германией, шантажируя его угрозой гибели его семьи. Издаваемый русскими монархистами журнал «Двуглавый орел» писал в 1927 году: «Незадолго до ужасного конца Государя ожидало великое испытание, испытание соблазном спастись изменою Родине. В Тобольск два раза приезжали под видом организации Красного Креста члены германской миссии и предлагали Государю подписать договор о сепаратном соглашении с Германией, обещая за это спасение его и всей его семьи. Кто другой устоял бы перед таким соблазном?! „Скорее отрежут мне руку, чем подпишу позор России“, – отвечал Государь»[227].

В то же время министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Оттокар Чернин (1872–1932) свидетельствует, что летом 1917 года Император Вильгельм II говорил с ним о судьбе сверженного Царя и «о своем желании помочь ему, а затем и вывезти его в Германию». Причем желание это было продиктовано не династическими соображениями, а «из чисто человеческих движений души». Он несколько раз повторял, что мысль о мести совершенно ему чужда и что он «подымет пораженного врага»[228].

Весной 1918 года посол Германии в Советской России граф В. Мирбах имел встречу с председателем ВЦИК Я.М. Свердловым.

Мирбах заявил Свердлову, что «хочет увидеться с бывшим царем». Свердлов, на словах, «пошел навстречу желанию Мирбаха и сказал, что распорядится доставить Николая II в Москву»[229].

Однако на деле Свердлов приступил к реализации собственного плана.

22 апреля в Тобольск прибыл отряд в 150 человек, во главе которого стоял «чрезвычайный комиссар» В.В. Яковлев (Мячин) (1886–1938). Последний предъявил полковнику Кобылинскому свои документы, подписанные Свердловым, и объявил, что Царская Семья должна покинуть Тобольск.

В то время, когда свердловский порученец прибыл в Тобольск, Цесаревич Алексей страдал от очередного обострения болезни.

25 апреля Яковлев заявил Кобылинскому, что по постановлению ВЦИКа он должен увезти всю семью.

Кобылинский: «Как же? А Алексей Николаевич? Ведь он не может ехать. Ведь он болен. Яковлев мне ответил: „Вот в том и дело. Я говорил по прямому проводу с циком. Приказано всю семью оставить, а Государя – он называл обыкновенно Государя „бывший Государь“, – перевезти… Я думаю завтра ехать“»[230].

В ночь с 25 на 26 апреля 1918 года Император Николай II с Александрой Федоровной, дочерью Марией, Е.С. Боткиным и еще несколькими сопровождающими лицами под конвоем отряда Яковлева были направлены в Екатеринбург.

Дочь доктора Боткина, Татьяна Мельник-Боткина, пишет:

«Я с содроганием вспоминаю эту ночь и все за ней последующие дни. Можно себе представить, каковы были переживания и родителей, и детей, никогда почти не разлучавшихся и так сильно любивших друг друга, как любили Их Величества Их Высочеств… Часа в два ночи пришли солдаты за последними вещами и чемоданом моего отца… Наконец ворота загородки открылись и ямщики, один за другим, стали подъезжать к крыльцу… Все тронулись. Поезд выехал из противоположных от меня ворот загородки и загнул мимо забора, прямо на меня, чтобы затем под моими окнами повернуть налево по главной улице. В первых двух санях сидели четверо солдат с винтовками, затем Государь и Яковлев. Его Величество сидел справа, в защитной фуражке и солдатской шинели. Он повернулся, разговаривая с Яковлевым, и я, как сейчас, помню его доброе лицо с бодрой улыбкой. Дальше опять были сани с солдатами, державшими между коленей винтовки, потом возок, в глубине которого виднелась фигура Государыни и красивое, тоже улыбающееся такой же ободряющей улыбкой, как у Государя, личико Великой Княжны Марии Николаевны, потом опять солдаты, потом сани с моим отцом и князем Долгоруковым. Мой отец заметил меня и, обернувшись, несколько раз благословил»[231].

Надо сказать, что из Царских детей, остававшихся в Тобольске дожидаться улучшения здоровья Цесаревича, наиболее сильной волей и твердостью характера отличалась Великая княжна Татьяна Николаевна.

Госпожа Битнер говорит, что «если бы семья лишилась Александры Федоровны, то „крышей“ для нее была бы Татьяна Николаевна. Она была самым близким лицом к Императрице. Они были два друга. Она и не была взята Государыней при отъезде из Тобольска, так как на нее был оставлен Алексей Николаевич». А полковник Кобылинский добавляет: «Когда Государь с Государыней уехали из Тобольска, никто как-то не замечал старшинства Ольги Николаевны. Что нужно, всегда шли к Татьяне: „как Татьяна Николаевна“»[232].

В итоге двуличный «товарищ» Свердлов перехитрил немцев, одной рукой исполняя требование графа Мирбаха о вывозе Государя из Тобольска, другой выполняя собственный план – направляя царственных узников в Екатеринбург, свою вотчину еще со времен 1905–1907 годов.

Прибывшие 17 апреля в Екатеринбург члены Царской Семьи были заключены в «дом особого назначения» (ДОН), обретшей трагическую известность как «дом Ипатьева», по имени его владельца Н.Н. Ипатьева.

П. Мультатули: «Символичность придания ДОНу названия „Ипатьевского“ уже неоднократно отмечалась многими авторами: в 1613 году в Ипатьевском монастыре был избран на царство первый царь из Дома Романовых Михаил Федорович, в Ипатьевском доме Екатеринбурга – убит последний царь из Дома Романовых Николай Александрович. Но кроме этой параллели существует еще и другая: в Ипатьевской летописи подробно излагались обстоятельства убийства „первого царя“ – Великого Князя Андрея Боголюбского»[233].

Прошел целый месяц, прежде чем состояние оставшегося в Тобольске под присмотром сестер Цесаревича настолько улучшилось, что он мог перенести дорогу до Екатеринбурга.

Вот как описывает очевидец отъезд Великих Княжон и Наследника из Тобольска на пароходе «Русь».

«Был в городе. Вижу – народ бежит к пристаням. Часть с цветами в руках, другие рвут попутно цветы. Что такое? Пришел пароход. Погрузили какие-то вещи, чемоданы из Дома особого назначения. Сейчас пойдут сестры и Наследник. Увозят и их, нашу радость. Побежал и я, хватая цветы. Весь берег покрыт народом. Идут сестры, кланяются. Народ бросает цветы, плач и крики, многие их крестят. Сестры спускаются в каюты. Подъезжает пролетка, и в ней матрос и Наследник в матросской форме, машет фуражкой. Тихо всходит сам, его слегка поддерживает нянька, матрос. Наследник всходит на командную рубку. Слезы, рыдания, вопли усиливаются. Откуда-то из толпы: – Боже, Царя храни…

Свисток парохода. Все падают на колени. Наследник перекрестился и, пока был виден пароход, машет фуражкой»[234].

23 мая 1918 года Царская Семья воссоединилась в Екатеринбурге с тем, чтобы уже никогда не разлучаться.

Гибель Романовых

То, что происходило с царской семьей в Екатеринбурге до трагедии 17 июля, достаточно полно описано многочисленными источниками. Не буду поэтому повторяться, остановившись лишь на паре характерных эпизодов.

Во-первых, вот еще два человека, о которых уже упоминалось: Иван Седнев и Климентий Нагорный. Оба матроса добровольно последовали в ссылку вместе с царской семьей. Оба не могли спокойно смотреть на поток оскорблений, исходящих от команды «тюремщиков».

Э. Хереш так описывает обстановку в Ипатьевском доме:

«Двери в личные комнаты членов царской семьи сняты с петель. Караульные входят, когда им заблагорассудится. Когда семья садится за стол, появляются солдаты или комиссары и угощаются. Иногда у Царя выбивают вилку из руки или бьют локтем по лицу, если он тянется за чем-нибудь на столе. Двери ванной комнаты исписаны похабными ругательствами. Семью обворовывают, взломана даже кладовка с их багажом»[235].

Ситуация постепенно обостряется. Когда один солдат хочет забрать у Цесаревича пару сапог, Нагорный его останавливает: когда одна пара промокнет, Алеше понадобится другая. Протест ни к чему не приводит.

Затем следует другая сцена – солдаты забирают себе золотую цепочку, на которой висели у кровати больного Алексея Николаевича его образки. Седнев и Нагорный, «эти два милых малых», по словам Жильяра, не скрывают своего возмущения[236].

Дело едва не заканчивается рукопашной схваткой. Караульные спасаются от императорских гвардейцев лишь угрозой применения огнестрельного оружия. Угрозы и попытки обращения к «пролетарской солидарности» не помогают большевикам перетянуть матросов на свою сторону. И тогда 15 мая 1918 года Седнев и Нагорный были разлучены с царской семьей и помещены в Екатеринбургскую тюрьму.

А 6 июля 1918 года императорские гвардейцы Седнев и Нагорный, в группе других заключенных, были выведены из тюрьмы за город и убиты выстрелами в спину.

Попытались большевики переманить к себе и лейб-медика Е.С. Боткина. Незадолго до 17 июля 1918 года его вызывают в комиссариат. Там ему почти открытым текстом дают понять, что судьба Царской Семьи решена окончательно и бесповоротно. «И было бы жаль, если и вас постигнет та же участь. Разве вы не хотите работать в одном из наших госпиталей?» – спрашивает его комиссар. Пораженный Боткин молчит. Спустя некоторое время он берет себя в руки и решительно отклоняет предложение: «Мое место возле Его Величества – до конца»[237].

А затем приходит ночь с 16 на 17 июля 1918 года.

Около 12 часов ночи комендант ДОНа Я. Юровский разбудил царскую семью. Во втором часу ночи Император Николай II, Императрица Александра Федоровна, Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия, лейб-медик Е.С. Боткин, лейб-повар И.М. Харитонов, камердинер полковник А.Е. Трупп и комнатная девушка Императрицы А.С. Демидова выходят из своих комнат и спускаются в полуподвал. Наследник не может идти, и Государь несет его на руках.

Затем в комнату входит расстрельная команда – 11 человек. Юровский начинает читать приговор.

Произошедшее далее описывает председатель исполкома Уральского областного совета А.Г. Белобородов:

«…Романов слушал приговор спокойно, как будто не вполне понимая его значение, потом спросил: „Так меня судит Россия?“

– Вас судим мы, революционный народ, – ответил Юровский, и чтение приговора продолжилось. Когда дошли до слов: „Вместе с бывшим царем Николаем Александровичем Романовым расстрелу подлежат его жена Александра Федоровна Романова, его сын Алексей…“, Царица, вскрикнув, бросилась к Наследнику и прижалась к нему. За ней выскочил Боткин и заслонил их собой. Тогда Юровский начал стрелять… Первые пули попали в Боткина и Царя, они зашатались, стали падать, увлекая за собой Александру Федоровну, не выпускавшую Наследника. Тогда стали стрелять все. Получился ужас. Ольга, раненая, пыталась выбраться из-под упавших на нее. Цепляясь за них, дотянулась до отца. Охватила его, живого или мертвого, не знаю, но ее так и добили. Вместе с Наследником, тоже раненым, застрелили не отпускавшую его Царицу. Пуль не жалели. Не успевали менять только обоймы. Татьяна была буквально изрешечена пулями. Но если та, которая попала в лоб, была первой, то смерть ее была легкой…»[238]

Один из убийц топчет ногами собачку Татьяны – помните, ту, что подарил ей раненый капитан…

Представим себе, как на глазах детей убивают их горячо любимого отца, как мать тщетно пытается защитить своего сына, как настоящий русский доктор пытается заслонить собой своего маленького пациента, как израненная дочь, собрав последние силы, обнимает труп своего отца и как звери в человеческом обличии стреляют из своего оружия – вновь и вновь, вновь и вновь…

И как же прав был Иван Солоневич, сказав: «Нет, революции нет никакого оправдания. И в ней не было никакого „народа“. Была грязь, предательство, бездарность, бесчестность – немецкие деньги, английское влияние, безмозглое своекорыстие, – кровь и грязь, грязь и кровь…

В грязи и крови родился Февраль. В грязи и крови погибнет Октябрь, его законный наследник. А платить – придется нам. И не только нам: платит и еще будет платить все человечество. Заплачена уже поистине страшная цена, но заплачена еще не вся.

Кровь Царя-Искупителя и на нас, и на детях наших. Тут просто ничего не поделаешь. Это уже факт»[239].

И вот – жертвы мертвы. Но преступление еще не завершено. Тела убитых были перевезены за пределы Екатеринбурга, в глухой рудник, носивший в народе название «Ганина яма». Здесь убийцы пустили в ход топоры и серную кислоту, а после сбросили обезображенные тела в «глубокую трясину».

Наследник Цесаревич Великий Князь Алексей Николаевич, не доживший 13 дней до своего четырнадцатилетия, мечтал когда-то о «маленьком каменном памятнике». Но не получил и этого…

А вот что написал в своих воспоминаниях о страшном лете 1918 года подданный далекой Швейцарии, скромный преподаватель французского языка Пьер Жильяр:

«Среди полного крушения России было все же два места, где оказывали сопротивление; во мраке этой глубокой ночи оставались два очага, где теплилось пламя веры.

Это была, с одной стороны, доблестная маленькая добровольческая армия генерала Алексеева, отчаянно боровшаяся против советских полчищ, в рядах которых находились германские офицеры. Это был, с другой стороны, Государь, который также, за дощатою оградой своего узилища, вел свою последнюю борьбу. Поддержанный Государыней, он отклонил всякое соглашательство. Им, кроме жизни, нечего было принести в жертву. Они предпочли отдать ее, нежели идти на соглашательство с врагом, который погубил их родину, похитив ее честь.

И смерть пришла. Но ей претило разлучать тех, кого жизнь так тесно сплотила, и она взяла их всех семерых, соединенных одною верой и одной любовью»[240].

В ночь с 24 на 25 июля 1918 года белые войска под командованием полковника С.Н. Войцеховского (1883–1951) заняли Екатеринбург. Советские власти в панике бежали в Пермь, бросив множество документов, но не забыв отправить специальным поездом награбленное у жителей города, а в особенности – ценности и документы, принадлежавшие царской семье. Екатеринбург встретил белые войска толпами ликующих людей, музыкой, цветами и слезами радости[241].

Скажу и о судьбе остальных представителей династии Романовых.

В ночь с 12 на 13 июня 1918 года в Перми было совершено убийство высланного туда большевиками Великого Князя Михаила Александровича и его секретаря Николая Николаевича (Брайана) Джонсона, отправившегося в ссылку добровольно.

В ночь на 18 июля, на следующий день после екатеринбургской трагедии, в Алапаевске были зверски убиты большевиками: сестра Императрицы Александры Федоровны – Великая княгиня Елизавета Федоровна, Великий князь Сергей Михайлович, князь императорской крови Иоанн Константинович, князь императорской крови Константин Константинович (младший), князь императорской крови Игорь Константинович, князь Владимир Павлович Палей, Федор Семенович Ремез, управляющий делами Великого князя Сергея Михайловича и сестра Марфо-Мариинской обители Варвара (Яковлева), келейница Елизаветы Федоровны.

Последним актом расправы с Романовыми стал бессудный расстрел в Петропавловской крепости Великих князей Николая Михайловича, Павла Александровича, Дмитрия Константиновича и Георгия Михайловича. 27 января 1919 года они были расстреляны как «заложники» за убийство в Германии местных коммунистов К. Либкнехта и Р. Люксембург.

Как видно, совсем не «народная месть» настигла представителей Дома Романовых. Никакого суда ни над кем из них проведено не было.

Как точно и емко на этом фоне выглядит оценка исторической России, которую дал генерал М.К. Дитерихс (1874–1937) – участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн, один из руководителей Белого движения, земский воевода Приамурского земского края (23 июля 1922 – 17 октября 1922), фактически – последний представитель законной власти на территории России:

«Периоду царствования династии Романовых скромное Московское Государство обязано возвеличением до степени Великой Российской Державы. За эти 300 лет Россия стала величайшей мировой страной, не только по своим размерам, но и по своему государственному и политическому значению. Этим в достаточной мере определяется историческое значение для русского народа периода царствования самодержавной династии Романовых, и этого ее значения из истории России ничто не может исключить…»[242]

Подводя итог всему сказанному, на наш взгляд, вполне можно заключить, что практически все обвинения против последнего русского Императора, высказанные его недоброжелателями и прямыми убийцами, несостоятельны.

«Ограниченный, невежественный и тупой», «слабовольный и нерешительный» человек испаряется, уступая место «обаятельному» Царю «с сильной душой и мужественным, непоколебимым верным сердцем».

Куда-то исчезает, при ближайшем рассмотрении, и агрессивная внешняя политика Царя, а Его поражения в войнах уже не кажутся столь безусловными. Внутренняя политика оказывается продуманной, модернизация страны неуклонной и эффективной. Террор оказывается «орудием» не Государя, а его противников. Ближайшие помощники Императора оказываются «во всех отношениях дальновиднее и выше Бисмарка».

Коренным образом изменяется и образ «отсталой, лапотной» России, «губы мазавшей в копоть икон», сменяясь на третью экономику мира, развивающуюся «сверхамериканскими темпами», с растущим населением, с блестящими, опережающими эпоху, научными, техническими и культурными достижениями, ставшую к 1913 году «величайшей мировой страной, не только по своим размерам, но и по своему государственному и политическому значению».

Трагедия Российской Империи заключается в том, что мировая война застала ее в процессе модернизации. «Крепкий хозяин», которого так лелеяли последний русский Государь и его верный премьер-министр, еще только создавался. Из 20 лет покоя, которых желал Столыпин, начиная свою деятельность, до начала мировой войны прошло только 7.

И сколь пророчески звучат сегодня слова лауреата Нобелевской премии по литературе (1933) Ивана Бунина (1870–1953), сказанные им в «окаянные дни»:

«Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, – всю эту мощь, сложность, богатство, счастье…»

А в заключение разговора о великом русском Государе скажем несколько слов о последних годах жизни его матери – Императрицы Марии Федоровны.

Еще 21 и 22 июля 1918 года Императрица-мать, находившаяся тогда в Крыму, записывает в своем дневнике:

«Распространяются страшные слухи о судьбе нашего любимого Ники. Не могу и не хочу верить им, но просто не представляю, как я смогу вынести такое напряжение»; «Была с детьми в церкви, с удивлением услышала, что священник молится за меня. Господи Боже, внемли же моим молитвам, спаси и сохрани моего несчастного Ники. От него по-прежнему никаких вестей, только гуляют страшные слухи»[243].

Менее чем через год, 11 апреля 1919 года, по настоянию английского короля Георга V, Императрица Мария Федоровна на британском крейсере «Мальборо» покидает Россию. Живет в Англии, затем переезжает в Данию в замок Видере к северу от Копенгагена, приобретенный вместе с сестрой Александрой еще в 1907 году.

6 мая 1923 года следует еще одна запись в дневнике: «Сегодня день рождения моего милого Ники! Невыносимо жить в постоянном неведении и только одной надеждой!»

Мария Федоровна умерла 13 ноября 1928 года в Дании в возрасте 80 лет. До последнего дня она надеялась увидеть своего любимого сына. На похороны последней Императрицы из династии Романовых съехались представители всех августейших европейских фамилий.

А офицер Русской армии поэт Павел Булыгин посвятил ей стихи:

К Твоим стопам, Страдалица Царица,

Дерзаю я смиренно положить

Разрозненные первые страницы

Своей тоски и мыслей вереницы

И о прощеньи Родины молить.

И верю я, что Ангел Утешитель,

Собравши слезы Царственных очей,

Их отнесет в Священную Обитель,

И сам Христос, Великий Искупитель,

Утешит скорбь и боль души твоей.

Список использованной литературы

Айрапетов, О. На пути к краху. Русско-японская война 1904–1905 гг. Военно-политическая история. – М., «Алгоритм», 2015.

Аксенов, Г. Вернадский. – М., «Молодая гвардия», 2010.

Антонов-Овсеенко, В.А. В семнадцатом году. – М., «Кучково поле», 2017.

Анфимов, А.М. Народное хозяйство в 1913 году. – Петроград, Типография Редакции период. изданий М-ва Финансов, 1914.

Архив русской революции. Т. II. – М., «Терра», Политиздат, 1991.

Архив русской революции. Т. ХIХ. – М., «Терра», Политиздат, 1993.

Аэродинамический институт в Кучине. 1904–1914. – М., «Т-во И.Н. Кушнерев и К», 1914.

Бехтольд, А. Петр Иванович. – С-П., «Алетейя», 2018.

Бок, М. Петр Аркадьевич Столыпин. – М., «Центрполиграф», 2007.

Борисюк, А.А. Рекорды Империи. Эпоха Николая II. – М., «Вече», 2021.

Бубликов, А.А. Русская революция. – М., «Кучково поле», 2016.

Бьюкенен, Д. Моя миссия в России. – М., ПРОЗАиК, 2018.

Волков-Муромцев, Н.В. Юность. От Вязьмы до Феодосии (1902–1920). – М., «Русский путь», «Грааль», 1997.

Гейфман, А. Революционный террор в России, 1894–1917. – М., «Крон-пресс», 1997.

Генерал Дитерихс. – М., «Посев», 2004.

Грицанов, А.А., Тарас, А.Е. Научный антикоммунизм и антифашизм. – Минск, «ФУАинформ», 2010.

Гучков, А., Заговор против Николая II. Как мы избавились от царя. – М., «Алгоритм», 2017.

Данилов, Ю.Н. Великий князь Николай Николаевич. – Жуковский; М., «Кучково поле», 2006.

Дитерихс, М.К. Убийство царской семьи. – М., «Вече», 2008.

Дневники Императора Николая II. – М., ЦГАОР СССР, «Орбита», 1991.

Дневники Императрицы Марии Федоровны. – М., «Вагриус», 2005.

Дубенский, Д.Н. Революция, или Как произошел переворот в России. – М., АСТ, 2017.

Жевахов, Н.Д. Воспоминания Обер-Прокурора Святейшего Синода. – С-П., «Царское дело», 2014.

Жильяр, П. Император Николай II и его семья. – Вена, 1921.

Зеньковский, А. Правда о Столыпине. – М., «Аграф», 2002.

Исторические хроники с Николаем Сванидзе. Годы 1948, 1949, 1950. – С-П., «Амфора», 2014.

Клейнмихель, В., Клейнмихель, Е. В тени царской короны. – Симферополь, «Бизнес-Информ», 2013.

Клементьев, В.Ф. В большевицкой Москве (1918–1920). – М., «Русский путь», 1998.

Коковцов, В.Н. Из моего прошлого (1903–1919). – Минск, «Харвест», 2004.

Комлева, Ю. «Претерпевший до конца спасется»: врачебный и нравственный долг доктора Боткина.

Краткие сведения о развитии отечественных железных дорог с 1838 по 1990 г. – М., Б.и., 1996.

Кригер-Войновский, Э.Б. / Спроге, В.Э. Записки инженера. – М., «Русский путь», 1999.

Куликов, С., Зыкин, Д. Террористическая война против империи. Из архивов царского правительства. – М., «ТД Алгоритм», 2018.

Ленин, В.И. ПСС (5-е издание).

Ллойд Джордж, Д. Военные мемуары. Т. 1–2. – М., Государственное социально-экономическое издательство, 1934.

Лукомский, А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – М., «Айрис-пресс», 2012.

Мельгунов, С.П. Судьба Императора Николая II после отречения. – Нью-Йорк, 1991.

Мельник-Боткина, Т. Воспоминания о царской семье.

Менделеев, Д.И. К познанию России. – М., «Айрис-пресс», 2002.

Мировая экономика. Глобальные тенденции за 100 лет. – М., «Юристъ», 2003.

Миронов, Б.Н. Российская модернизация и революция. – СПб, «Дмитрий Буланин», 2019.

Мультатули, П. Николай II. Дорога на голгофу. – М., АСТ, «Астрель», 2011.

Мультатули, П. Кругом измена, трусость и обман. Подлинная история отречения Николая II. – М., «Астрель», 2012.

Мультатули, П.В. Император Николай II и заговор 17-го года. – М., «Вече», 2013.

Мультатули, П.В., Залесский, К.Л. Русско-японская война 1904–1905 гг. – М., РИСИ, 2015.

Мэддисон, Э. Контуры мировой экономики в 1-2030 гг. – М., Издательство Института Гайдара, 2012.

Мэсси, Р. Николай и Александра. – М., «Интерпракс», 1990.

Неизвестная Россия. XX век. Т. 4. – М., «Историческое наследие», 1993.

Николай II. Воспоминания. Дневники. – С-П., «Пушкинский Фонд», 1994.

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Т. 1. – Белград, Издание Общества Распространения Русской Национальной и Патриотической Литературы, 1939.

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Т. 2. – Мюнхен, Издание Общества Распространения Русской Национальной и Патриотической Литературы, 1949.

Пайпс, Р. Русская революция. Том 1. – М., РОССПЭН, 1994.

Пайпс, Р. Русская революция. Том 2. – М., РОССПЭН, 1994.

Палеолог, М. Дневник посла. – М., «Захаров», 2018.

Панов, Л. Земельная реформа в России. Истоки и уроки. – М., Издательский дом Центросоюза, 2001.

Паскаль, П. Русский дневник 1916–1918. – Екатеринбург, ГОНZО, 2014.

Платонов, О.А. Терновый венец России. Заговор цареубийц. – М., «Родник», 1996.

Последние дни Романовых. – М., «Книга», 1991.

Правда Столыпина. – Саратов, «Соотечественник», 1999.

Пролетарская революция. Исторический журнал. – М., Государственное издательство, 1922, № 4.

Родзянко, М.В. Крушение Империи. – Харьков, «Интербук», 1990.

Романов, Б. Император, который знал свою судьбу. И Россия, которая не знала. – СПб, «БХВ-Петербург», 2012.

Ронге, М. Разведка и контрразведка. – Киев, «Синто», 1993.

Российский рубль: история конфискаций и девальваций.

Россия 1913 год. Статистико-документальный справочник. – СПб, Институт Российской истории РАН, «Блиц», 1995.

Руднев, В.М. Правда о русской царской семье и темных силах. Российский архив. История отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Том VIII. – М., Студия «ТРИТЭ» Никиты Михалкова, «Российский архив», РЦХИДНИ, 1998.

Рябов, Ю.А. Богохранимая страна наша Российская. Государство и общество в России на рубеже XIX–XX веков. – СПб, САТИСЪ, 2004.

Светлый отрок. – М., «Диалог», 1990.

Сикорский, Е.А. Деньги на революцию: 1903–1920. – Смоленск, «Русич», 2004.

Соколов, Н.А. Убийство царской семьи. – М., «Советский писатель», 1990.

Соловьева, А.М. Промышленная революция в России в XIX в. – М., «Наука», 1990.

Солоневич, И. Наша страна. XX век. – М., Изд-во журнала «Москва», 2001.

Сорокин, П. Социология революции. – М., «Территория будущего»-РОССПЭН, 2005.

Спиридович, А.И. Великая война и февральская революция (1914–1917). – Минск, «Харвест», 2004.

Столыпин, П.А. Нам нужна великая Россия. Полное собрание речей в Государственной Думе и Государственном Совете 1906–1911. – М., «Молодая гвардия», 1991.

Струков, Д. Столыпин. На пути к великой России. – М., «Вече», 2012.

Суханов, Н.Н. Записки о революции. Том 2. – М., «Политиздат», 1991.

Троцкий, Л.Д. Наша первая революция. Часть I. – М., T8RUGRAM, 2018.

Труайя, А. Николай II. – М., «Эксмо», 2003.

Федоров, Б.Г. Петр Аркадьевич Столыпин. – М., «Гареева», 2003.

Хлевнюк, О. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. – М., РОССПЭН, 2010.

Хереш, Э. Цесаревич Алексей. – Ростов-на Дону, «Феникс», 1998.

Царствование и мученическая кончина Императора Николая II. – Париж, Союз Ревнителей Памяти Императора Николая II, 1993.

Чеботарев, Г. Правда о России. 1917–1959. – М., «Центрполиграф», 2007.

Чернин, О. В дни мировой войны. – М., Петроград, Государственное издательство, 1923.

Черчилль, У. Мировой кризис. Восточный фронт. – М., PRINCIPIUM, 2014.

Черчилль, У. Мировой кризис. Часть 1. 1911–1914 годы. – М., PRINCIPIUM, 2014.

Черчилль, У. Мировой кризис. Часть 2. 1915 год. – М., PRINCIPIUM, 2015.

Черчилль, У. Мировой кризис. Часть 3. 1916–1918 годы. Книга 1. – М., PRINCIPIUM, 2015.

Шаляпин, Ф. Маска и душа. – М, АСТ, 2013.

Шамбаров, В., Чавчавадзе, Е. Лев Троцкий. Тайны мировой революции. – М., «Вече», 2016.

Шотман, А. Как от искры возгорелось пламя. – М., «Старый большевик», 1934.

Шульгин, В.В. Дни/1920. – М., «Современник», 1989.

Эрлихман, В. Потери народонаселения в XX веке. Справочник. – М., «Русская панорама», 2004.

Яков Михайлович Свердлов. Сборник воспоминаний и статей. – Л., Государственное издательство, 1926.

Яковлев А. Омут памяти. – М., «Вагриус», 2000.

Два кровавых января

В истории России XX века иногда случались парные события. Так, две трагедии случились в 1905 и 1918 годах, оба раза в январе месяце. И если о событиях, известных как «кровавое воскресенье 1905 года», знал каждый человек, получавший образование в СССР, а затем и в России, то о кровопролитии января 1918 года до сих пор знают далеко не все.

К тому же каноническая советская версия «кровавого воскресенья», под давлением вновь появившихся в историческом обороте документов, выглядит сегодня далеко не столь убедительно, как во времена «развитого социализма».

Так давайте бросим свежий взгляд на русские трагедии уже более чем столетней давности. А заодно сравним, как все случилось во времена якобы «кровавого царского режима» в январе 1905 года, а как повели себя в январе 1918 года сами критики «царизма» – большевики, захватившие к тому времени власть в России.

Но обо всем по порядку…

Кровавое воскресенье 9 января 1905 года – разгон шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу, повлекший трагические последствия.

Шествие было подготовлено легальной организацией «Собрание русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга», созданной в 1903 году. А само «Собрание» было образовано на базе рабочей организации, отцом-основателем которой являлся начальник Особого отдела Департамента полиции С.В. Зубатов (1864–1917). Уходя в отставку в августе 1903 года, Зубатов способствовал тому, что священник Георгий Гапон (1870–1906) стал фактическим руководителем «Собрания».

События, непосредственно предшествующие сей акции, развивались стремительно. 3 января 1905 года по причине увольнения четырех рабочих началась забастовка на Путиловском заводе, организованная при непосредственном участии руководства «Собрания». Уже 5 января стало ясно, что владельцы завода не пойдут на уступки и забастовка проиграна. Однако столь же ясно было, что примкнувшие на тот момент к забастовке 26 000 рабочих не простят «Собранию» поражения. В таких условиях Гапон и его помощники решили идти до конца и обратиться с петицией к Царю.

Тем временем стачка стала общегородской. 7 января в последний раз вышли газеты – забастовка распространилась на типографии. К вечеру 8 января в Санкт-Петербурге не работало более 450 заведений с более чем 110 000 рабочих. Популярность Гапона достигла небывалых высот.

Тогда в кипящую рабочую массу была брошена идея похода к Зимнему дворцу. Идея принадлежала Гапону и его окружению.

Вот что говорилось в записке прокурора Петербургской судебной палаты на имя министра юстиции от 8 января 1905 года:

«Сейчас получены сведения, что по инициативе свящ. Гапона предполагается сборище рабочих завтра, 9 января, в 2 часа дня на площади перед Зимним дворцом для подачи петиции… Названный священник приобрел чрезвычайное значение в глазах народа. Большинство считает его пророком, явившимся от бога для защиты рабочего люда. К этому уже прибавляются легенды о его неуязвимости, неуловимости и т. п. Женщины говорят о нем со слезами на глазах. Опираясь на религиозность огромного большинства рабочих, Гапон увлек всю массу фабричных и ремесленников, так что в настоящее время в движении участвует около 200 000 человек. Использовав именно эту сторону нравственной силы русского простолюдина, Гапон, по выражению одного лица, „дал пощечину“ революционерам, которые потеряли всякое значение в этих волнениях, издав всего 3 прокламации в незначительном количестве»[244].

Вечером 8 января у министра внутренних дел П.Д. Святополк-Мирского (1857–1914) состоялось совещание, на котором обсуждалось сложившееся положение в Санкт-Петербурге.

Присутствовавший градоначальник И.А. Фуллон (1844–1920) настоял, что митингующих нельзя допускать на Дворцовую площадь, чтобы не повторить Ходынку (массовую давку на Ходынском поле в Москве, произошедшую 18 (30) мая 1896 года и унесшую жизни более 1200 человек).

Именно этим было продиктовано наличие войск в центре города, а вовсе не необходимостью охранять Государя Николая Второго (1868–1918).

Однако гапоновская «пощечина революционерам» была иллюзией, за которой скрывался тайный замысел тех же самых революционеров, план, о котором – на вечер 8 января 1905 года – градоначальник Фуллон не знал.

Были и другие обстоятельства, которые советские историки и пропагандисты предпочитали не замечать на протяжении всего существования СССР, а их «творческие наследники» не замечают и до сих пор. Но поскольку замалчиваемое очень существенно, не сказать о нем – это и значит порождать историческую неправду.

Начнем с того, что события «кровавого воскресенья» 1905 года невозможно точно оценить вне контекста шедшей в то время Русско-японской войны. И вот почему.

Еще до начала войны японская разведка проявляла интерес к российским оппозиционным партиям, среди которых были Бунд, эсеры и, естественно, социал-демократы, разделившиеся к тому времени на меньшевиков и большевиков. С началом боевых действий этот интерес только увеличился и стал абсолютным, когда выяснилось, что никакой быстрой победы не получится, а в затяжном противостоянии шансы Японии значительно ниже шансов Российской империи.

До начала войны определилась и подходящая фигура для контактов с русскими антиправительственными силами. Этим человеком стал полковник Акаси.

Для справки: Мотодзиро Акаси (1864–1919). В 1889 году окончил Высшую военную академию Императорской армии в Токио. Учился в Германии. В январе 1901 года назначен военным атташе во Франции. В августе 1902 становится военным атташе в России, прибыл в Санкт-Петербург 1 ноября 1902 года. С началом Русско-японской войны назначен военным атташе в Стокгольме, активно работает на японскую разведку.

Через Акаси финансировались финские, польские и кавказские сепаратисты в России. В июле 1904 года Акаси встречается в Женеве с теоретиком марксизма и видным деятелем российского и международного социалистического движения Г.В. Плехановым (1856–1918), а также с молодым лидером большевистской фракции РСДРП В.И. Лениным (1870–1924).

Акаси через ряд посредников финансирует проведение Парижской конференции революционных и оппозиционных партий, состоявшейся в сентябре-октябре 1904 года, а также Женевской конференции революционных партий, проходившей в апреле 1905 года, созванной по инициативе организатора «кровавого воскресенья» священника Георгия Гапона.

11 сентября 1905 года, после заключения Портсмутского мирного договора между Японией и Российской империей, Акаси отозван в Японию. После отчета о проделанной работе он вновь назначается военным атташе в Германии. Однако в 1906 году в России была опубликовано исследование «Изнанка революции. Вооруженные восстания в России на японские средства», в которой освещалась деятельность Акаси. После публикации этой информации в европейских газетах Акаси отозван в Японию.

За свои заслуги перед Японией Мотодзиро Акаси был удостоен титула барона, в 1913 году произведен в генерал-лейтенанты, в апреле 1914 назначается заместителем начальника Генерального штаба Японии, а в 1918 году назначен генерал-губернатором Тайваня.

Теперь буквально несколько слов о боевых действиях.

В ночь с 26 на 27 января 1904 года, без объявления войны, японский флот атаковал русские военные корабли у Порт-Артура. Началась битва двух Империй за контроль над Кореей, Маньчжурией и Желтым морем.

23 августа началось и 4 сентября 1904 года окончилось генеральное сражение под Ляояном (Китай). Поле боя осталось за японской армией, но, вопреки ожиданиям, эта победа не привела к разгрому русских сил. Командующий русской Маньчжурской армией генерал А.Н. Куропаткин (1848–1925), организованно отступив, сумел сохранить свои основные силы.

Потери русских составили 16 000 человек, японцев – 23 000.

Германский генерал Кемерер, находившийся в качестве наблюдателя при русской армии, прокомментировал итоги сражения под Ляояном так: «Япония не в состоянии выигрывать много таких побед, а Россия может перенести еще несколько таких поражений»[245].

Становилось очевидно, что идея «маньчжурского блицкрига» терпит крах и война опасно затягивается. Все это, вероятно, и заставило японский Генштаб согласиться с предложением Акаси об активизации подрывной деятельности в России.

31 августа в Стокгольм на его имя поступила телеграмма за подписью заместителя начальника Генштаба Японии генерала Нагаока с уведомлением о согласии Токио выделить требуемую сумму. Тем самым финансирование русской революции превращалось в важное, хотя и негласное, направление японской внешней политики в условиях войны.

Профессор С.С. Ольденбург (1888–1940), живописуя деятельность «мятежного попа» и его «собрания фабричных рабочих», замечает:

«Сначала Гапон действовал „сдержанно и осторожно“. Но к концу ноября 1904 г. деятельность общества „приняла характер систематической пропаганды“. Гапон стал искать сближения с левой интеллигенцией и обещал подготовить рабочее выступление; только – говорил он – я должен ждать какого-нибудь внешнего события; пусть падет [Порт] Артур»[246].

В этот момент непосредственно попа Гапона направлял и поддерживал эсеровский «куратор» Рутенберг.

Для справки: Петр (Пинхус) Моисеевич Рутенберг (1878–1942) – инженер, бизнесмен, активный участник русских революций 1905 и 1917 годов, один из руководителей сионистского движения. В мае 1915 года выехал в США, где под псевдонимом Пинхас Бен Амми опубликовал статью «Национальное возрождение еврейского народа». Один из организаторов, вместе с Зеевом Жаботинским и Иосифом Трумпельдором, Еврейского легиона (воинское подразделение британской армии). Участвовал в создании Американского еврейского конгресса (1914–1915).

Незадолго до событий 9 января инженер М.К. Парадовский неоднократно беседовал со своим хорошим знакомым – Рутенбергом.

Парадовский: «…Так как я знал, что он близок к Гапону, я, естественно, заговорил с ним об этом… Он… только твердил, что, чем хуже царю, тем лучше всем его верноподданным. Когда я сказал ему, что верноподданные царя – это русский народ и не Гапону быть представителем народа, Рутенберг рассмеялся и сказал: „Гапон – это пешка, и весь вопрос, кто эту пешку двигает“»[247].

23 декабря 1904 года (5 января 1905 года) Гапон и революционеры дождались желаемого – под натиском японской армии пал Порт-Артур. Хотя потери японцев были в разы больше потерь русской армии, последние также оказались весьма значительными.

А вот как на гибель 15 000 русских солдат отозвался Ленин в своей статье «Падение Порт-Артура», напечатанной 1 (14) января 1905 года в газете «Вперед», издававшейся, кстати, на японские деньги:

«Дело русской свободы и борьбы русского (и всемирного) пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия. Это дело много выиграло от военного краха, внушающего страх всем европейским хранителям порядка… Русский народ выиграл от поражения самодержавия. Капитуляция Порт-Артура есть пролог капитуляции царизма»[248].

Оказывается, потеряв пятнадцать тысяч своих сынов, в целом русский народ «выиграл».

Не скрывал своей радости по поводу неудач русской армии и тогда еще малоизвестный «товарищ» И. Сталин (1878–1953):

«Редеют царские батальоны, гибнет царский флот, сдался, наконец, позорно Порт-Артур, – и тем еще раз обнаруживается старческая дряблость царского самодержавия»[249].

А вот мнение Л. Троцкого (1879–1940):

«Разгром армии Куропаткина окончательно решает судьбу всей войны, с которой самодержавие так тесно сплело свою собственную свободу. Решительная минута гибели царизма все ближе и ближе»[250].

Отметим для себя, как сходятся в своем желании поражения России поп Гапон, Пинхус Рутенберг, а также «товарищи» Ленин, Сталин и Троцкий.

Однако ликование революционеров по поводу гибели тысяч русских солдат оказалось преждевременным.

Падение Порт-Артура было представлено врагами императорского строя как катастрофа. Между тем, по оценке русского генерального штаба, падение Порт-Артура хотя и влекло за собой бесспорное усиление противника, тем не менее «не внесло никаких существенных изменений в стратегических условиях, определяющих собою ход военных операций в Маньчжурии»[251].

Россия почти не ощущала экономических и финансовых затруднений в связи с войной. Урожай 1904 года был обильным, промышленность снова увеличила свое производство. Налоги поступали как в мирное время, а золотой запас Государственного банка вырос за год до 150 млрд рублей и превышал количество банкнот в обращении[252].

И тем не менее повод для «выражения народного недовольства» был найден. А мирной демонстрации рабочих была уготована роль ширмы, под прикрытием которой революционеры надеялись спровоцировать массовое вооруженное восстание в столице Империи.

И не важно, что императорский штандарт над Зимним дворцом 9 января был приспущен, как это делалось всегда в отсутствие Государя в Зимнем. Не важно, что и сам Гапон, и другие руководители рабочих организаций (не говоря уже об эсерах из ближайшего окружения Гапона) знали, что свод законов Российской империи предусматривал подачу петиций Государю разными способами, но никак не во время массовых демонстраций.

Экономические требования эсеры собирались заменить в день шествия на радикально-политические, а внедренные в ряды рабочих боевики – открыть огонь по войскам и полиции.

Постарались внести свою лепту и большевики, чьи силы и популярность в начале 1905 года были несопоставимо меньше эсеровских, однако амбиции которых уже перехлестывали через край. Большевики «сколачивали отряды, каждый из которых состоял из знаменосца, агитатора и ядра, их защищавшего (т. е. фактически из боевиков). Все члены РСДРП обязаны были быть к шести утра у пунктов сбора. Готовили знамена и транспаранты: „Долой самодержавие!“, „Да здравствует революция!“, „К оружию, товарищи!“»[253].

И еще момент, который надо учесть, – простой разгон демонстрации не входил в планы ее организаторов, им была нужна пролитая кровь. О том, что Гапон готовил кровопролитие, нам известно из его воспоминаний.

Историк П. Мультатули: «Во-первых, Гапон заранее знал, что Николая II нет в Петербурге, то есть он заранее обманывал людей в том, что ведет их на встречу с Царем. Когда же слух этот дошел до рабочих, то Гапону пришлось изворачиваться: „На одном из митингов одна старушка спросила меня: а что, если Царь-Батюшка долго к нам не выйдет? мне сказали, что его нет в Петербурге? Да, ответил я, но он не далеко, в получасе езды от Петербурга. Мы должны ожидать его до глубокой ночи“.

Во-вторых, Гапон заранее знал, на что он ведет рабочих: „Великий момент наступает для всех нас, сказал я, не горюйте, если будут жертвы не на полях Манчжурии, а здесь, на улицах Петербурга. Пролитая кровь сделает обновление России“»[254].

А вот что ответил Гапон в узком кругу уже после событий 9-го января, когда один из сподвижников спросил: «Ну, отче Георгий, теперь мы одни и бояться, что сор из избы вынесут, нечего, да и дело-то прошлое. Вы знаете, как много говорили о событиях 9 января и как часто можно слышать суждение, что, прими Государь депутацию честь-честью, выслушай депутатов ласково, все обошлось бы по-хорошему. Ну, как вы полагаете, о. Георгий, что было бы, если бы Государь вышел к народу?»

Совершенно неожиданно, но искренним тоном, Гапон ответил: «Убили бы в полминут, полсекунд!»[255]

А вот еще подробности от Гапона:

«Вечером 8-го января, в одном из помещений рабочего клуба, собрались многие представители социал-демократической и социал-революционной партий… „Решено, что завтра мы идем, сказал я им, но не выставляйте ваших красных флагов, чтобы не придавать нашей демонстрации революционного характера. Если хотите, идите впереди процессии. Когда я пойду в Зимний дворец, я возьму два флага, один белый, другой красный. Если государь примет депутацию, то я возвещу об этом белым флагом, а если не примет, то красным, и тогда вы можете выкинуть свои красные флаги и поступать как найдете лучшим“. В заключение я спросил, есть ли у них оружие, на что социал-демократы ответили мне, что у них есть несколько револьверов, из которых, как я понял, они приготовились стрелять в войска, если те будут стрелять в народ».

Заметим, что как бы ни старался Гапон прикинуться идиотом, но даже ему должно было быть понятно, что «несколько револьверов» совершенно недостаточно, чтобы дать отпор войскам, а вот чтобы эти войска спровоцировать – большего и не требуется.

Ночь на 9-е Гапон провел в отделении Союза за Нарвской заставой, куда его сопроводил его телохранитель Филиппов, «кузнец, громадного роста и хорошо вооруженный». Этот Филиппов также пал жертвой «кровавого воскресенья».

В 9 утра в помещение Союза явился «посланный от Фуллона», который просил Гапона поговорить с градоначальником по телефону.

«Отговариваясь недосугом», Гапон послал вместо себя одного рабочего, но рабочий вернулся, не дойдя до телефона[256].

Затем случилось то, что случилось. Утром 9-го января порядка 300 000 человек собрались в четырех районах города. Около 11 часов началось движение колонн к центру города.

В некоторых местах между ними и войсками, вследствие упорного сопротивления толпы подчиниться требованиям разойтись, а иногда даже нападения на войска, произошли кровопролитные столкновения. Войска вынуждены были произвести залпы: на Шлиссельбургском тракте, у Нарвских ворот, близ Троицкого моста, на 4-й линии и Малом проспекте Васильевского острова, у Александровского сада, на углу Невского проспекта и улицы Гоголя, у Полицейского моста и на Казанской площади. На 4-й линии Васильевского острова толпа устроила из проволок и досок три баррикады, на одной из которых прикрепила красный флаг, причем из окон соседних домов в войска были брошены камни и произведены выстрелы, у городовых толпа отнимала шашки и вооружалась ими, разграбила оружейную фабрику Шафа, похитив оттуда около ста стальных клинков, которые, однако, были большей частью отобраны; в 1-м и 2-м участках Васильевской части толпою были порваны телефонные провода и опрокинуты телефонные столбы; на здание 2-го полицейского участка Васильевской части произведено нападение, и помещение участка разбито; вечером на Большом и Малом проспектах Петербургской стороны разграблено 5 лавок[257].

Генерал А.И. Спиридович пишет, что именно «социал-демократы, где могли, стали руководить беспорядками». На Васильевском острове после ограбления оружейной мастерской Шафа они «построили баррикады, сделали нападение на полицейский участок, завладели одной типографией и собирались печатать в ней тогда же прокламацию, чему, однако, помешала прибывшая воинская часть»[258].

А вот как действовали подстрекатели у Нарвских триумфальных ворот. Кстати, церковные хоругви, которые мелькали в толпе манифестантов, были силой отобраны боевиками в одной из часовен.

Большевик Серебров, участник событий: «Около ворот нас встретила пешая и конная полиция, но ни уговорами, ни застращиванием не могла остановить толпу. Подскакал эскадрон; но лошади не шли на народ, и он вернулся обратно, открыв перед нами мост через речку Таракановку и площадь перед нею. За мостом находились Нарвские ворота, а по обеим сторонам их стояло по роте, не более, солдат. Толпа сначала шла через площадь. Затем, увидев, что солдаты берут на изготовку, руководители бросились бежать на них, толпа за ними. Три раза играл рожок сигналы; два раза стреляли солдаты в воздух. Толпа все бежала и была уже у входа на мостик, когда третий залп в упор сбил хоругвеносца и пристава, останавливавшего толпу. Раздались крики, вопли, стоны, толпа и мы, шедшие впереди, быстро легли… [Солдаты] били в середину толпы; а мы, бывшие маленькой кучкой организованных впереди всех, остались живы. Мы подползали поодиночке к обрыву речки у самого начала моста, спускались по снегу на лед и выходили, а потом задворками и переулками – к Обводному каналу. Сзади нас оставался ад: десятки людей корчились и стонали на площади…»[259]

Вот и вся технология: «руководители» побежали, увлекли, отползли, а потом: «задворками и переулками»… Вытащить из «ада» хоть кого-то из «корчившихся и стонавших» никто из революционных радетелей за народ, естественно, даже не попытался…

При этом следует отметить, что войска всюду, где только могли, старались действовать увещеваниями, уговорами, пытаясь предотвратить кровопролитие. Там, где не было революционных подстрекателей, или их было недостаточно для воздействия на толпу, офицерам удавалось избежать крови. Так, в районе Александро-Невской Лавры и Рождественской части никаких жертв и столкновений не было. То же самое и в Московской части.

К Дворцовой площади толпа митингующих вышла уже к 12 часам. На призывы разойтись никто не реагировал. Более того, из толпы летели оскорбления и угрозы в сторону солдат, затем полетели камни.

Тогда правительственные войска сделали первые выстрелы – холостыми патронами. Толпа уже готова была развернуться, но Гапон с помощниками упорно шли вперед. Затем раздались одиночные выстрелы с крыш домов, где засели революционеры-снайперы, начали стрелять боевики, шедшие в толпе.

Именно так пригодились те «несколько револьверов», о которых упоминал Гапон.

И только тогда, в ответ, войсками также был открыт огонь боевыми патронами.

Кстати, министр внутренних дел Святополк-Мирский созвал в тот же день совещание, чтобы выяснить, кто дал распоряжение стрелять. В результате выяснилось, что командиры не получали централизованной команды стрелять, они действовали согласно общим уставным положениям[260].

Интересно, что Рутенберг, шедший в толпе митингующих рядом с Гапоном, бросился на землю сам и потянул за собой «мятежного попа» буквально за несколько мгновений до первых выстрелов…

Официальные данные о жертвах расстрела выглядят так.

Всего 9-го января оказалось 96 человек убитых (в том числе околоточный надзиратель) и до 333 человек раненых, из коих умерли до 27-го января еще 34 человека (в том числе один помощник пристава)[261].

Итого: 130 убитых и около 300 раненых.

И это безусловно страшные цифры. Однако сами «революционеры» чуть позже представили свою версию.

В.И. Ленин, пребывавший в те дни в Цюрихе, сам поведал о первой реакции «революционной эмиграции» на трагедию в Санкт-Петербурге:

«Шли январским вечером с Надей [Крупской] по улице – навстречу Луначарские, радостные, сияющие: „Вчера, девятого, в Петербурге стреляли в толпу! Много убитых!“ Как забыть его, ликующий вечер русской эмиграции! – помчались в русский ресторан, все собирались туда, сидели возбужденные, пели, сколько сил добавилось, как все оживились… Длинный Троцкий, еще вытянув руки, носился с тостами, всех поздравлял…»[262]

А вот свидетельство профессионального «революционера» П.Н. Лепешинского (1868–1944), также обитавшего в те тревожные дни в сытой Швейцарии.

Получив известия о трагических событиях 9 января 1905 года в Петербурге, П.Н. Лепешинский рассказал обо всем своей жене, тоже большевичке, Ольге Борисовне Лепешинской (урожденной Протопоповой) (1873–1961) – будущему биологу, академику Академии медицинских наук СССР (1950) и лауреату Сталинской премии первой степени (1950), признанной многими специалистами «лжеученой»:

«– На… вот… читай… – прерывающимся голосом произношу я, бросая ей газету, и сам опускаюсь на стул.

Она прочла и тоже разволновалась: и всплакнула, и затанцевала на босу ногу, и прокричала ура… У нее тотчас родилась в голове идея: во что бы то ни стало опередить меньшевиков и эсеров, пока те еще будут раздумывать, что им предпринять, и обойти как можно скорее и как можно больше кварталов с подписным листом: на русскую революцию. Для этого нужен только бланк с партийной печатью. Наша экспедиция его, конечно, выдаст. Нельзя только терять времени: ни четверти часа, ни минуты, ни секунды.

Она быстрее, чем при пожаре, одевается, бежит в экспедицию, получает подписные листы, прихватывает двух-трех сподручных большевиков (или большевичек), и вот уж они мчатся по улице, заходя из дома в дом…

Обегав в течение 2–3 часов главнейшие фешенебельные улицы Женевы, жена успела собрать по подписке около двух или трех тысяч франков. Когда спохватившиеся меньшевики вздумали было пуститься по ее следам с намерением тоже постричь немножко женевскую буржуазию, было уже поздно. Недоумевающий буржуа очень подозрительно встречал новых пришельцев и заявлял, что у него уже были русские революционеры, и он уже отдал свою дань сочувствия русской революции»[263].

Не здесь ли лежат корни эпизода с «сыновьями лейтенанта Шмидта», столь гениально отраженного Ильфом и Петровым в своем «Золотом теленке»?

А затем «борцы за свободу трудящихся» принялись за собственные подсчеты.

Вот что из благополучной и мирной Швейцарии разглядел «товарищ» Ленин:

«Тысячи убитых и раненых – таковы итоги кровавого воскресенья 9 января в Петербурге»[264].

Троцкий, в силу большего, чем у Ильича, литературного таланта, добавил красочные подробности: «Кровью рабочих окрасился снег. Падали десятки, сотни, тысячи. На смену злодейке-пуле приходила казацкая пика. Трупы мужчин и женщин покрыли улицы. Дети, маленькие дети, обозначили своими маленькими тельцами поле битвы… Несколько тысяч рабочих было убито и ранено…»[265]

Уцелевший, благодаря Рутенбергу, Гапон несколько дней скрывался по разным квартирам.

Затем, 12 января, «мятежный священник» с «другом» поездом выехали из Петербурга, доехали до «известной станции», где вышли из вагона и пересели в другой поезд. За ночь они такое «проделали не меньше 4-х раз». Наконец, проведя весь день в разъездах взад и вперед, поздно ночью, отъехав, в сущности, от Петербурга «весьма недалеко», Гапон прибыл в назначенное место. «Друг» уехал в Петербург, а «мятежный священник» отправился в некую «окруженную лесом усадьбу», где ему предстояло скрываться в ближайшее время[266].

Через 7 дней из Петербурга явился гонец, который сообщил Гапону, что больше в его убежище оставаться нельзя. Недолго думая, тот подался «в бега», после ряда приключений оказавшись в германском Тильзите (после 1946 года – Советск), а затем отправился в Швейцарию, Париж, Лондон…

Говоря о личности Гапона, констатируем один момент, характерный для подавляющего большинства руководителей «революционной борьбы пролетариата».

По свидетельству известного террориста, одного из руководителей партии эсеров Бориса Савинкова (1879–1925): «Гапон любил жизнь в ее наиболее элементарных формах: он любил комфорт, любил женщин, любил роскошь и блеск, словом, то, что можно купить за деньги. Я убедился в этом, наблюдая его парижскую жизнь»[267].

Тем временем, завершив математически упражнения и вдохновленные спровоцированным расстрелом питерских рабочих, как грандиозным успехом эсеров, большевики взяли курс на более тесное сотрудничество с последними, а заодно и с «любителем элементарных форм жизни» Гапоном.

«На почве практической подготовки вооруженного восстания началось сближение большевистской фракции РСДРП с партией эсеров. Именно этой проблеме была посвящена беседа Ленина с Гапоном, состоявшаяся во время их знакомства в середине февраля 1905 г.»[268].

По свидетельству А.В. Луначарского (1875–1933), при последующих встречах с Лениным Гапон «толковал о необходимости перебросить в Петербург контрабандой значительное количество оружия и о том, что они с [эсером] Рутенбергом будто что-то в этом направлении подготовили». Ленин настолько воодушевился этой идеей, что со своей стороны написал план „Боевого соглашения для восстания и образования Боевого комитета“. Судя по его сохранившемуся наброску, в плане были конкретизированы цели и принципы деятельности объединенной межпартийной организации, призванной руководить подготовкой и проведением массового вооруженного антиправительственного выступления»[269].

Дадим слово и полковнику Акаси, прокомментировавшему произошедшую трагедию в Петербурге:

«То, что священник, всего лишь пользовавшийся доверием рабочих, смог возглавить десятки тысяч, которые принадлежали к разным партиям, и в итоге потрясти столицу России, – это далеко выходило за рамки моих ожиданий»[270].

Взрыв надежд японской агентуры находит свое отражение в телеграмме, ушедшей 25 января 1905 года из Стокгольма в Токио, с просьбой «об экстренном переводе уже 400 тыс. иен немедленно, еще 250 тысяч месяц спустя, всего – порядка одного миллиона иен, а, в случае успеха, – и больше»[271].

12 февраля Акаси телеграфирует из Парижа в Токио:

«Обстановка в России неожиданно ухудшается. Посему нет сомнения, что своей цели – свержения русского правительства – мы непременно добьемся… (…) Поэтому нам следует продолжать поддерживать нынешнее оппозиционное движение, чтобы ослаблять правительство; в июне мы попробуем раздуть всеобщее движение [восстание] под руководством социалистов-революционеров. Это движение определит судьбу и оппозиционных партий. Мы просим японское правительство увеличить субсидирование, дабы вполне обеспечить успех.

По моим подсчетам, необходимо 440–450 тысяч иен, которые следует выплатить в начале мая; выплаты можно произвести и в два этапа»[272].

Ушло в Токио и сообщение Акаси с оценкой большевистского предводителя: «У меня о нем сложилось мнение как об искреннем человеке, лишенном эгоизма. Он пойдет на все ради своей доктрины. Ленин – это личность, способная вызвать революцию»[273].

Согласно западным источникам, ссылающимся на японцев, Акаси для начала выделил «способному вызвать революцию» Ленину 50 тыс. йен. На первый взгляд, маловато, но таков уж тогда был политический вес Ильича.

Однако, несмотря на японскую подпитку, планы большевиков по сотрудничеству с Гапоном так и остались планами.

И все потому, что «неуязвимый» священник Георгий Гапон был убит в марте 1906 года боевиками-эсерами под руководством того самого Рутенберга, который помогал мятежному священнику организовывать кровопролитие 9 января. Перед расправой Гапон был обвинен в сотрудничестве с властями и предательстве революции. Удивляться тут нечему, древний принцип – Я слишком много знал! – действует безотказно.

Рутенберг пригласил Гапона на снятую заранее дачу близ станции Озерки, где их дожидались, остававшиеся незаметными до поры до времени, несколько рабочих. Там, по всей видимости, состоялся разговор, в ходе которого Гапон, думая, что общение идет тет-а-тет, попытался убедить собеседника поступить на полицейскую службу.

Борис Савинков: «В пустой комнате, за прикрытой дверью, несколько рабочих слышали разговор Рутенберга с Гапоном. Гапон никогда не говорил так цинично, как в тот раз. В конце разговора Рутенберг открыл внезапно дверь и впустил рабочих. Несмотря на мольбы Гапона, рабочие тут же повесили его на крюке от вешалки».

Савинков пишет, что, рассказывая ему об убийстве Гапона, Рутенберг чрезвычайно волновался: «Я вижу его во сне… Он мне все мерещится. Подумай, ведь я его спас 9 января… А теперь он висит!..»[274]

Кстати, один из лидеров австрийской социал-демократии Виктор Адлер (1852–1918), когда стало известно о появлении Гапона за пределами России, мрачно заметил:

«Есть люди, которых лучше иметь мучениками, чем товарищами по партии»[275].

Подводя итог сказанному, еще раз отметим, забастовки на заводах и фабриках Санкт-Петербурга произошли в январе 1905 года, то есть именно в то время, когда Россия вела войну с Японией (февраль1904 – сентябрь 1905 г.), а многие из этих предприятий имели важное военное значение.

Роль «революционеров» в трагедии недолго оставалась тайной для правительства.

Уже 11 января 1905 года министр финансов В.Н. Коковцов (1853–1943) писал Государю:

«Сколь ни велика вина подданных Ваших, – столичных рабочих на фабриках и заводах, – поднявших смуту в тяжкую годину военных испытаний, я осмеливаюсь доложить Вашему Императорскому Величеству, что, по глубокому моему убеждению, далеко не все и даже не большинство подняли свою руку на спокойствие столицы. Их невежеством и слабостью воспользовались другие, натолкнувшие на преступление рабочую массу из своекорыстных видов»[276].

Председатель Совета министров С.Ю. Витте (1849–1915) уговаривал Государя открыто объявить народу, что он не причастен к трагедии «Кровавого воскресенья». Но Император отклонил это предложение. Он не хотел, чтобы общественность винила во всем армию. Вместо этого 19 января 1905 года он принял депутацию рабочих из тридцати четырех человек.

В своей речи Государь сказал:

«Прискорбные события с печальными, но неизбежными последствиями смуты произошли от того, что вы дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей родины.

Приглашая вас идти подавать мне прошение о нуждах ваших, они поднимали вас на бунт против меня и моего правительства, насильственно отрывая вас от честного труда в такое время, когда все истинно русские люди должны дружно и не покладая рук работать на одоление нашего упорного внешнего врага…»[277]

Хоть и не всеми, но слова Государя были услышаны. Рабочий Андрей Иванович Агапов – участник событий 9 января – написал в газету «Новое время» (август 1905 года), обращаясь к зачинщикам провокации:

«Вы обманули нас и сделали рабочих, верноподданных Царя – бунтовщиками. Вы подвели нас под пули намеренно, вы знали, что это будет. Вы знали, что написано в петиции якобы от нашего имени изменником Гапоном и его бандой. А мы не знали, а если бы знали, то не только никуда бы не пошли, но разорвали бы вас в клочья вместе с Гапоном, своими руками»[278].

Вообще, тот же Троцкий признает, что 7 января число бастовавших достигло 140 000 человек. Кульминационным пунктом стало 10 января. А 13-го уже начали приступать к работам[279].

Так или иначе, события 9 января 1905 года стали безусловной трагедией.

По их итогам было проведено гласное расследование. Министр внутренних дел П.Д. Святополк-Мирский, министр юстиции Н.В. Муравьев (1850–1908) и градоначальник И.А. Фуллон ушли в отставку.

Все погибшие были похоронены за государственный счет. Все пострадавшие семьи получили компенсацию, причем весьма значительную. Только из личных средств Государя им было отпущено 50 000 – огромная по тем временам сумма.

Вскоре закончилась и Русско-японская война. К концу лета 1905 года силы Японии были истощены. Русский Царь также предпочитал прекратить войну, однако вести переговоры, начавшиеся при посредничестве президента США Т. Рузвельта (1858–1919), повелел с позиции силы.

В ходе переговоров Япония сняла все неприемлемые для России требования, и 23 августа (5 сентября) 1905 года Портсмутский мирный договор был подписан. Подписание договора было воспринято японским обществом как унижение и вызвало в Токио массовые беспорядки.

Как бы там ни было, с этого момента Токио потерял всякий интерес к вооруженному восстанию в России и к русской революции вообще. 11 сентября 1905 года Генштаб отозвал Акаси домой, и 18 ноября японский полковник покинул Европу. Таким образом, его миссия, длившаяся все 19 месяцев русско-японской войны, завершилась.

Что же касается «первой русской революции», то, прокатившись волной революционного террора по всей Российской империи, она разбилась о железную волю П. А, Столыпина (1862–1911), назначенного в 1906 году Государем Николаем II сначала министром внутренних дел, а затем и председателем Совета министров.

Однако уже в июле 1914 года разразилась гораздо более страшная, чем Русско-японская, – Первая мировая война. Та самая, которой суждено было погубить Россию.

Теперь о январе 1918 года.

В отличие от «кровавого воскресенья» 1905 года, подробности трагических событий, разыгравшихся на улицах Петрограда и Москвы в январе 1918 года, известны не столь широко. Советские историки и пропагандисты совершенно забывали упомянуть о них в своих исторических балладах. А эта «забывчивость» влекла за собой удивительный побочный эффект – значительное, на наш взгляд, искажение истории захвата власти большевиками. Да еще и со смещением акцента с подлинных «героев» на лиц безусловно важных, но объявленных таковыми в более позднем варианте советской истории.

И опять же, давайте разберемся…

Если в 1904–1905 годах Русско-японская война шла за тысячи километров, в Азии, и не играла в жизни России определяющей роли, то Мировая война 1914–1918 годов, бушевавшая на Европейском континенте, разрушила всю привычную жизнь страны.

И снова нашлись силы, готовые встать на сторону смертельного врага. Только теперь это были не эсеры, которые, подобно другим национальным революционным партиям европейских стран, заняли патриотические позиции. Теперь открыто подыгрывали врагу исключительно большевики.

А поскольку размах Мировой войны был несравним с войной 1905 года, несравнимы были и деньги, вложенные внешними противниками России в ее врагов внутренних: на счета Ленина со товарищи вместо 50 000 иен от полковника Акаси пришли 50 000 000 марок только от Германии.

В октябре 1917 года государственный секретарь этой страны барон Рихард фон Кюльман (1873–1948) констатировал:

«Россия оказалась самым слабым звеном в цепи наших противников. Перед нами стояла задача постепенно ослабить ее и, когда это окажется возможным, изъять из цепи. Это и было целью подрывной деятельности, которую мы вели за линией русского фронта, – прежде всего стимулирование сепаратистских тенденций и поддержка большевиков. Только тогда, когда большевики начали получать от нас через различные каналы и под различным видом постоянный поток денежных средств, они оказались в состоянии создать свой собственный орган – „Правду“, проводить энергичную пропаганду и расширить значительно свою прежде узкую партийную базу»[280].

А были еще деньги, которые получали другие «вожди революции» – Лев Троцкий, Яков Свердлов (1885–1919)…

Так или иначе, после длительной подготовки, финансируемой германским Генеральным штабом и отдельными организациями из стран-союзниц России по Антанте, в ночь с 25 на 26 октября (7–8 ноября по новому стилю) 1917 года в ходе вооруженной операции большевики арестовали Временное правительство, заседавшее в Зимнем дворце Петрограда, и объявили о создании правительства собственного.

Вот само «Постановление об образовании рабочего и крестьянского правительства». Читаем:

«Образовать для управления страной, впредь до созыва Учредительного собрания, временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом Народных Комиссаров…

26 октября (8 ноября) 1917 г.»[281].

Дело в том, что Учредительное собрание – это голубая мечта русских революционеров нескольких поколений.

Вот, например, лозунги, которыми Троцкий закончил свою очередную статью еще от 17 марта 1905 года, размещенную в «Искре»:

«Да здравствует Всероссийское Восстание! Да здравствует Революционное Временное Правительство! Да здравствует Всенародное Учредительное Собрание! Да здравствует Великая Российская Революция!»[282]

Неоднократно расписался в признании Учредительного собрания и сам Ленин. В «Заключительном слове по докладу о мире» от 26 октября 1917 года он четко заявил:

«Мы все предложения мира внесем на заключение Учредительного собрания»[283].

В изложенном заключается ответ на вопрос – почему в России спокойно восприняли большевистский октябрьский переворот? Кроме, говоря современным языком, «продвинутых» Петрограда и Москвы, в российских городах и губерниях никто не заметил никакого переворота – было одно «Временное правительство», стало другое, такое же «Временное». Проведение выборов в Учредительное собрание, а затем и созыв оного, было объявлено конечной целью деятельности этого правительства. Так чего волноваться?

27 октября 1917 года Совнарком принял и опубликовал за подписью Ленина постановление о проведении в назначенный срок – 12 (25) ноября 1917 года всеобщих выборов в Учредительное собрание.

Результаты выборов были удручающими для большевиков. Убедительную победу одержали эсеры – 51,7 %, большевики набрали лишь 24,5 % мест.

Большевикам, формально бывшим у власти, не удалось даже получить контроль над Комиссией по проведению выборов в Учредительное собрание. Более того, эта самая Комиссия объявила, что считает Октябрьскую революцию незаконной и не признает власти большевистского Совнаркома. Лишь 23 ноября, воспользовавшись «правом грубой силы», Совнарком все же назначил Моисея Соломоновича Урицкого (1873–1918) комиссаром, осуществлявшим контроль над Комиссией, с правом смещения ее членов.

30 ноября состав Комиссии был изменен, согласно требованиям вновь испеченного «надзирателя». Однако большевики опоздали – к тому времени выборы практически завершились.

Неприятным фактом для новой власти стало и то, что в состав Собрания были избраны А.Ф. Керенский (1881–1970), казачьи атаманы А.И. Дутов (1879–1921) и А.М. Каледин (1861–1918), украинский генеральный секретарь военных дел С.В. Петлюра (1879–1926)… Все это ставило под угрозу большевистские планы «преобразования» России.

Решение проблемы было найдено простое: раз не удавалось процесс возглавить, значит надо его запретить, и дело с концом.

26 декабря 1917 года в «Правде» публикуются ленинские «Тезисы об Учредительном собрании».

«Созыв Учредительного собрания в нашей революции по спискам, предъявленным в половине октября 1917 года, происходит при таких условиях, которые исключают возможность правильного выражения воли народа вообще и трудящихся масс в особенности выборами в это Учредительное собрание.

Всякая попытка, прямая или косвенная, рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формально-юридической стороны, в рамках обычной буржуазной демократии, вне учета классовой борьбы и гражданской войны, является изменой делу пролетариата и переходом на точку зрения буржуазии»[284].

Итак, по мнению «товарища» Ленина, народ «неправильно выразил свою волю». Но вот беда, выборы-то состоялись по всем заранее оговоренным правилам и были признаны, в том числе за границей.

Первое заседание законно избранного Учредительного собрания было намечено на 12 часов дня 5 (18) января 1918 года в Таврическом дворце в Петрограде.

Альтернатива для большевиков была ясна – участвовать в работе Собрания в условиях, когда они были бы неспособны навязать свою волю, или разогнать избранных депутатов, подавив возможное народное возмущение.

Ближайший сподвижник Ленина В.Д. Бонч-Бруевич (1873–1955) в своих воспоминаниях достаточно откровенно поведал о планах большевиков в случае, если Учредительное собрание получит народную поддержку в противостоянии правительству Ленина – Свердлова.

«Приходившие в Смольный под разными предлогами меньшевики и эсеры нередко задавали мне вопрос: что мы будем делать, если будут демонстрации против правительства.

– Сначала уговаривать, потом расстреливать, – коротко отвечал я.

Я очень хорошо знал психологию этих заячьих душ. Из долголетнего опыта я вывел одно заключение: со всей этой братией нужно говорить лаконично и твердо, и притом так, чтобы они чувствовали, что слова не будут расходиться с делом, что за словом последует его выполнение – твердое, неуклонное, железное»[285].

Вот как развивались события дальше.

Телеграмма комиссара по морским делам П.Е. Дыбенко (1889–1938) в Центробалт (Центральный комитет Балтийского флота) 3 января 1918 г.: «Срочно, не позже 4 января, прислать на двое или трое суток 1000 матросов для охраны и борьбы против контрреволюции в день 5 января. Отряд выслать с винтовками и патронами, – если нет, то оружие будет выдано на месте. Командующими отрядом назначаются товарищи Ховрин и Железняков».

В.Д. Бонч-Бруевич: «Мы подходим к 5 января, и я хочу предупредить вас, что мы должны встретить этот день с полной серьезностью… Все заводы и воинские части должны быть на полной изготовке. Лучше преувеличить, чем преуменьшить опасность. Пусть с нами будет уверенность, что мы готовы отразить и подавить, если нужно, беспощадно каждый направленный удар».

П.Е. Дыбенко: «С раннего утра, пока обыватель еще мирно спал, на главных улицах Петрограда заняли свои посты верные часовые Советской власти – отряды моряков. Им дан был строгий приказ: следить за порядком в городе… Начальники отрядов – все боевые, испытанные еще в июле и октябре товарищи. Железняк со своим отрядом торжественно выступает охранять Таврический дворец – Учредительное собрание».

В.Д. Бонч-Бруевич: «Город был разбит на участки. В Таврическом дворце был назначен комендант, и на эту должность выдвинули М.С. Урицкого. Благонравов остался начальником нашей базы – Петропавловской крепости, а Еремеев – в должности командующего войсками Петроградского округа. Меня на дни Учредительного собрания назначили комендантом Смольного и подчинили мне весь район… Я был ответственен за весь порядок в этом районе, в том числе и за те демонстрации, которые ожидались вокруг Таврического дворца… Я прекрасно понимал, что этот район является самым главным из всего Петрограда… что именно сюда будут стремиться демонстрации».

А вот что вспоминал первый и последний председатель Учредительного собрания, один из основателей партии социалистов-революционеров В.М. Чернов (1873–1952):

«Надо было морально обезоружить… большевиков. Для этого мы пропагандировали демонстрацию гражданского населения абсолютно безоружную, против которой было бы нелегко употреблять грубую силу. Все, на наш взгляд, зависело от того, чтобы не дать большевикам и тени морального оправдания для перехода к кровопролитию».

5 января 1918 года более 200 000 человек вышли на демонстрацию в поддержку Учредительного собрания. В толпе было много женщин, гимназистов, детей. А вот вооруженных боевиков, в отличие от 1905 года, не было.

С 9 утра колонны манифестантов двинулись от петербургских пригородов к центру.

Расстрел произошел на углу Невского и Литейного проспектов и в районе Кирочной улицы. Была рассеяна главная колонна численностью до 60 тыс. чел., однако другие колонны демонстрантов достигли Таврического дворца и были рассеяны только после подхода дополнительных войск. Разгоном демонстрации руководил специальный штаб во главе с В.И. Лениным, Я.М. Свердловым, Н.И. Подвойским, М.С. Урицким и В.Д. Бонч-Бруевичем[286].

Манифестанты шли с лозунгом: «Вся власть Учредительному собранию!» Колонны наткнулись на большевистские части, которые открыли стрельбу. Десятки убитых, сотни раненых. Как назло, на свой съезд в Петроград съехались крестьяне. Делегатов от большевиков среди крестьян тоже не оказалось. Крестьяне тоже вышли на демонстрацию. В них тоже начали стрелять. Тоже убитые и раненые[287].

М.М. Тер-Погосьян: «…На Литейном нас было – я не могу точно сказать, но когда я поднялся на тумбу около ворот и посмотрел, я конца этой толпы не мог видеть, – огромная, много десятков тысяч. И вот я помню, я шел во главе…

В это время против нас с выступа появились со стороны Окружного суда большевистские части – регулярные части и, значит, отрезали нас и начали давить. Потом они отошли и с обеих сторон улицы стали на колени на изготовку, и началась стрельба»[288].

Рабочий Обуховского завода Д.Н. Богданов:

«Я, как участник шествия еще 9 января 1905 г., должен констатировать факт, что такой жестокой расправы я там не видел, что творили наши „товарищи“, которые осмеливаются еще называть себя таковыми, и в заключение должен сказать, что я после того расстрела и той дикости, которые творили красногвардейцы и матросы с нашими товарищами, а тем более после того, когда они начали вырывать знамена и ломать древки, а потом жечь на костре, не мог понять, в какой стране я нахожусь: или в стране социалистической, или в стране дикарей, которые способны делать все то, что не могли сделать николаевские сатрапы, теперь сделали ленинские молодцы…»

М. Горький (1868–1936) писал 9 (22) января 1918 года:

«Лучшие русские люди почти сто лет жили идеей Учредительного собрания – политического органа, который дал бы всей демократии русской возможность свободно выразить свою волю. В борьбе за эту идею погибли в тюрьмах, в ссылке и каторге, на виселицах и под пулями солдат тысячи интеллигентов, десятки тысяч рабочих и крестьян. На жертвенник этой священной идеи пролиты реки крови – и вот „народные комиссары“ приказали расстрелять демократию, которая манифестировала в честь этой идеи. Напомним, что многие из „народных комиссаров“ сами же, на протяжении всей политической деятельности своей, внушали рабочим массам необходимость борьбы за созыв Учредительного собрания. „Правда“ лжет, когда пишет, что манифестация 5 января была сорганизована буржуями, банкирами и т. д. и что к Таврическому дворцу шли именно „буржуи“, „калединцы“.

„Правда“ знает, что в манифестации принимали участие рабочие Обуховского, Патронного и других заводов, что под красными знаменами Российской с.-д. партии к Таврическому дворцу шли рабочие Василеостровского, Выборгского и других районов.

Именно этих рабочих и расстреливали, и сколько бы ни лгала „Правда“, она не скроет позорного факта…

Итак, 5 января расстреливали рабочих Петрограда, безоружных. Расстреливали без предупреждения о том, что будут стрелять. Расстреливали из засад, сквозь щели заборов, трусливо, как настоящие убийцы»[289].

Помимо самих фактов, изложенных знаменитым пролетарским писателем, отметим для себя вот это ставшее бессмертным горьковское: «Правда лжет»… Вот уж действительно – блестящая характеристика для всей большевистской пропаганды.

В отличие от 9 января 1905 года, 5 января 1918 года большевиками были расстреляны не только питерские рабочие. Была расстреляна еще одна демонстрация в поддержку Учредительного собрания – в Москве.

«Известия ВЦИК» от 6 января 1918 года назвали официальную цифру погибших в Петрограде – 21 человек, раненых сотни.

Тот же источник от 11 января 1918 года называет число погибших в Москве – более 50 человек, раненых – более 200.

Можно не сомневаться, что истинное число погибших во много раз больше.

Излишне говорить, что никто из большевистских главарей в отставку не ушел, ни одна семья жертв январских расстрелов в Петрограде и Москве не получила никакой помощи или компенсации. В советском варианте истории России об этих событиях предпочли забыть.

Завершая рассказ о 5 января 1918 года, приведем слова уже упомянутого Чернова из его пространного письма к Ленину.

«…Вы – человек аморальный до последних глубин своего существа. Вы себе „по совести“ разрешили переступить все преграды, которые знает человеческая совесть…

И никогда и ни в чем не сказались с такой яркостью эти Ваши социально-психологические черты, как в двух делах, которые Вам пришлось совершить, чтобы расчистить путь к власти. Эти два темных и грязных дела – расстрел 5-го января 1918 года мирной уличной манифестации петроградских рабочих и разгон Учредительного собрания…

Ваша фракция, действительно, удаляясь из предпарламента, свое заявление об уходе заканчивала возгласом: „Да здравствует Учредительное собрание!“ Скажите, Владимир Ильич, чем эта здравица Учредительному собранию отличалась от знаменитого в истории Иудиного поцелуя, этого вечного образца нравственной фальши и лицемерия?..

В тот самый день, когда собиралось Учредительное собрание, – 5 января 1918 года – Вы дали во все газеты сообщение о том, что Совет Народных Комиссаров признал возможным допустить мирную манифестацию в честь Учредительного собрания на улицах Петрограда. После такого сообщения расстрел мирных демонстрантов я вправе заклеймить именем изменнического и предательского, а само сообщение – величайшей политической провокацией. Это предательство, эта провокация должна жечь Вам руки. Ничем, никогда Вы ее не смоете, потому что убийство, связанное с обманом и предательством, смешивает кровь с грязью, и эта ужасная смесь несмываема.

Ваша власть взошла, как на дрожжах, на явно обдуманном и злостном обмане.

Я доказал это документально. Отпереться от своих слов Вы не можете. Написанного пером не вырубить топором. Но когда власть в самом происхождении своем основывается на глубочайшей лжи, на нравственной фальши, то эта зараза пропитывает ее насквозь и тяготеет над ней до конца…»[290]

А вот листовка Комитета Московской организации РСДРП (меньшевиков):

«…Почему же были расстреляны мирные манифестанты в день 5 января?

Не для того, чтобы предупредить вооруженный заговор против советской власти, как лживо писали большевистские газеты: ибо ни единого выстрела не раздалось из рядов мирных манифестантов. Ибо ни один корниловец, ни один калединец не был убит или арестован в день 5 января. Ибо ни одно зеленое кадетское, ни одно голубое калединское знамя не было захвачено в этот день победителями-красногвардейцами как победный трофей.

Они были расстреляны потому, что большевистские вожди с тревогой почувствовали, как теряют к ним веру рабочие массы, которым они вместо хлеба, мира и свободы дали голод, гражданскую войну и новые цепи.

Они были расстреляны потому, что рабочие массы все больше и больше стали связывать свои надежды с Учредительным собранием и от него одного стали ждать прочного мира вовне, прекращения гражданской бойни – внутри, спасения России от разрухи, голода и окончательной гибели.

Захватчики власти боялись, что десятки тысяч манифестантов-рабочих зальют улицы с лозунгом „Вся власть Учредительному собранию!“ – если они не удержат их угрозой расстрела.

И, чтобы удержать власть в своих руках, они расстреляли рабочих и разогнали Учредительное собрание.

Теперь самые слепые должны прозреть: в день 5 января большевистские вожди окончательно сбросили с себя тот фиговый листок демократизма и социализма, которым прикрывались до сих пор…»[291]

И еще. Писатель В.Г. Короленко (1853–1921) зафиксировал в своем дневнике:

«Мирная манифестация за Учредительное собрание 5 января расстреляна большевиками… Между прочим, убита Леночка Горбачевская, которую мы знаем с ее детства. Двоюродная ее сестра Леля Селихова была рядом и описывает эту смерть удивительно просто. Они шли по Литейному. „Мы совсем назади, – сказала Леля. – Постой, начнут стрелять, разбегутся, мы окажемся впереди“. Так и оказалось. Они оказались впереди, когда упал рабочий, державший знамя. Девушки взяли знамя (для этого нужно было трое). Какой-то красногвардеец, очевидно прицелившись, попал прямо в сердце. Девушка с голубыми глазами, задумчивыми и грустными, упала сразу…

Одному латышу-красногвардейцу сказали:

– Зачем вы убиваете рабочих?

– Рабочим было приказано сидеть дома…»[292]

Владимир Галактионович не случайно упомянул красногвардейца-латыша. Это как раз те самые кадры – интернационалисты, на которые опирались большевики в первые месяцы после захвата власти: латыши настоящие, а также «латыши как собирательный образ» – бывшие военнопленные немцы, австрийцы, венгры, по приказу германского Генштаба вступавшие в ряды Красной гвардии для защиты Ленина, Свердлова, Троцкого…

Сейчас мы знаем, что число интернационалистов в первые месяцы после большевистского переворота превышало 29 500 человек[293].

Много это или мало? Для сравнения: в начале января 1918 года у белых генералов Л.Г. Корнилова (1870–1918) и М.В. Алексеева (1857–1918) в Добровольческой Армии было под ружьем 4000 бойцов.

А затем произошло то, ради чего и стреляли в безоружных демонстрантов.

Делегация большевиков, в том числе и Ленин, прибыла в Таврический дворец к часу дня.

По воспоминаниям Бонч-Бруевича, Ленин «волновался и был мертвенно бледен, так бледен, как никогда. От этой совершенно белой бледности лица и шеи его голова казалась еще большей, глаза расширились и горели стальным огнем […] Он сел, сжал судорожно руки и стал обводить пылающими, сделавшимися громадными глазами всю залу от края и до края ее»[294].

Ленинские переживания не удивительны – именно в этот момент решалась судьба большевистской диктатуры.

К четырем часам дня на улицах были рассеяны последние значительные группы манифестантов. Теперь можно было не тянуть с открытием заседания. Делегаты стали быстро заполнять зал. Галереи для публики были забиты сторонниками большевиков и левых эсеров. Об этом позаботился начальник охраны дворца и будущий кровавый шеф Петербургской ЧК М.С. Урицкий (1873–1918), распределявший входные билеты. Ровно в четыре часа представитель фракции эсеров И.Н. Лордкипанидзе (1890–1937) указал на позднее время и предложил старейшему из членов Учредительного собрания открыть его.

Старейшим был Е.Е. Лазарев (1855–1937), но по предварительной договоренности он уступил старшинство С.П. Швецову (1858–1930).

Большевик, депутат собрания и будущий наркомвоенмор Ф.Ф. Раскольников (1892–1939) вспоминает: «Свердлов, который должен был открыть заседание, где-то замешкался и опоздал […]. Видя, что Швецов всерьез собирается открыть заседание, мы начали бешеную обструкцию. Мы кричим, свистим, топаем ногами, стучим кулаками по тонким деревянным пюпитрам. Когда все это не помогает, мы вскакиваем со своих мест и с криком „долой“ кидаемся к председательской трибуне. Правые эсеры бросаются на защиту старейшего. На паркетных ступеньках трибуны происходит легкая рукопашная схватка […]. Кто-то из наших хватает Швецова за рукав пиджака и пытается стащить его с трибуны».

Эсер М.В. Вишняк (1883–1976) вспоминал:

«Это была бесновавшаяся, потерявшая человеческий облик и разум толпа. Особо выделялись своим неистовством Крыленко, Луначарский, Скворцов-Степанов, Спиридонова, Камков. Видны открытые пасти, сжатые и потрясаемые кулаки, заложенные в рот для свиста пальцы. С хор усердно аккомпанируют. Весь левый сектор являл собой бесноватых, сорвавшихся с цепи»[295].

Швецов попытался объявить перерыв. Но в этот момент в зале появился Я.М. Свердлов. Явившись с тех самых улиц, которые были залиты кровью расстрелянных в том числе по его приказу манифестантов, Яков Михайлович буквально вырвал председательский колокольчик из рук Швецова и характерным металлическим голосом объявил заседание открытым.

Вот некоторые положения из речи Свердлова при открытии Учредительного собрания:

«Октябрьская революция зажгла пожар социалистической революции не только в России, но и во всех странах. Мы не сомневаемся, что искры нашего пожара разлетятся по всему миру и недалек тот день, когда трудящиеся классы всех стран восстанут против своих эксплуататоров так же, как в Октябре восстал российский рабочий класс и следом за ним российское крестьянство. […]

Центральный Исполнительный Комитет выражает надежду, что Учредительное собрание, поскольку оно правильно выражает интересы народа, присоединится к декларации, которую я буду иметь честь сейчас огласить от имени ЦИК…

1) Россия объявляется республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Вся власть в центре и на местах принадлежит этим Советам.

2) Советская Российская республика учреждается на основе свободного союза свободных наций, как федерация Советских национальных республик. […]

Поддерживая Советскую власть и декреты Совета Народных Комиссаров, Учредительное собрание считает, что его задачи исчерпываются установлением коренных оснований социалистического переустройства общества…»

По сути, это был ультиматум Собранию, предъявленный в самом первом выступлении одного из депутатов, подкрепленный присутствием многочисленных вооруженных сторонников большевиков.

А вот как Яков Михайлович закончил свое выступление:

«Позвольте надеяться, что основы нового общества, предуказанные в этой декларации, останутся незыблемыми и, захватив Россию, постепенно охватят весь мир!»[296]

Что это, если не официально озвученная претензия на всемирное господство? И прозвучало это из уст «товарища» Свердлова.

Однако, несмотря на красноречие Якова Михайловича, Собрание большинством голосов (237 против 146) отказалось даже обсуждать предложенную Декларацию и перешло к выборам Председателя Всероссийского учредительного собрания.

Эсеры выдвинули кандидатуру Чернова, большевики – М.А. Спиридоновой (1884–1941). Избрали Чернова. За него проголосовало 244 депутата, против – 151.

Выход Чернова на трибуну был встречен аплодисментами большинства Собрания и ревом протеста со стороны большевиков. А слова Чернова, прокричавшего в бурлящий зал: «Сам факт открытия Учредительного собрания означает конец гражданской войны в России!», вызвали еще больший гогот сторонников Свердлова, Ленина и Троцкого.

На самом деле то, что произошло в здании Таврического дворца к утру 6 января 1918 года, означало прямо противоположное – а именно только самое начало ранее не виданной гражданской войны в России.

В начале пятого утра 6-го января фракции большевиков и левых эсеров покинули заседание. Первым ушел Ленин, в сопровождении В.Д. Бонч-Бруевича.

Последний живописует этот момент:

«Мы пошли одеваться. Надев драповое пальто на вате, с барашковым воротником, Владимир Ильич схватился за боковой карман, где у него всегда лежал браунинг. Револьвера не было. Осмотрели все карманы, место вокруг вешалки – нигде ничего не было. Ясно, что револьвер украли. В это время подошел Урицкий.

– Кто ответственен за порядок в здании Таврического дворца? – задал ему вопрос Владимир Ильич.

– Я, Урицкий! – ответил наш старый товарищ, ударяя себя рукой в грудь.

– Позвольте заявить вам, – полушутя обратился к нему Владимир Ильич, – у меня из кармана пальто вот здесь, в Таврическом дворце, украли револьвер.

– Как? Не может быть! – воскликнул потрясенный Урицкий.

– Да, да-с! Украли!

Урицкий был крайне смущен»[297].

Пока большевистская охрана обворовывала собственного вождя, а ее начальник «смущался» сего факта, в зале Собрания царила настоящая вакханалия.

«Говорит Церетели… Шум, гам, наведенные винтовки. Говорит Чернов… Говорят многие другие. И речи всех ораторов текут в безудержном шуме, в хаосе диких звуков, которые рождает галерка. И от этого все речи, даже самые красивые, самые честные и благородные, кажутся ненужными, беспомощно-жалкими. Хохот, пьяный хохот господствует над всем. И только тогда, когда всходят на кафедру большевистские депутаты, бурными аплодисментами приветствует их галерка»[298].

Некоторые из депутатов не выдерживают психологического давления, покидают зал заседания. Вместо них появляются все новые матросы и красногвардейцы. Чернов предложил оставшимся членам Собрания не расходиться до тех пор, пока не будет завершено обсуждение законов о земле, мире и государственном устройстве.

Однако в половине пятого утра, в разгар дебатов, к председателю подошел матрос А.Г. Железняков (1895–1919).

«– Предлагаю всем присутствующим покинуть зал заседания, потому что караул устал.

– А кто вы такой? – спросил Чернов.

– Я начальник караула Таврического дворца, – сказал матрос…

Чернов вскипел:

– Все члены Учредительного собрания также устали… Но никакая усталость не может прервать нашу работу, на которую смотрит вся Россия! Учредительное собрание может разойтись только в том случае, если будет применена сила. Только через наши трупы…

Но тут начал медленно гаснуть свет. Сначала потухли боковые лампы, потом стала меркнуть центральная люстра. Зал погружался в темноту… Становится все темнее и темнее, и, словно с того света, из загробного мира, доносятся последние слова Чернова:

– Итак, на сегодня заседание Учредительного собрания объявляется закрытым»[299].

В 4.40 утра Учредительное собрание прекратило свою работу.

Когда утром того же дня Раскольников и Дыбенко рассказывали о разгоне Собрания Ленину, тот «сощурив карие глаза, сразу развеселился», а услышав, что Чернов «не сделал ни малейшей попытки сопротивления», глубоко откинулся в кресло и «долго и заразительно смеялся»[300].

6 января 1918 года на заседании ВЦИК, констатируя разгон Учредительного собрания, Ленин заявил: «Народ хотел созвать Учредительное собрание – и мы созвали его. Но он сейчас же почувствовал, что из себя представляет это пресловутое Учредительное собрание. И теперь мы исполнили волю народа, волю, которая гласит: вся власть Советам»[301].

Блестящий комментарий произошедшего от «господина соврамши», особенно сильно сказано про «чувства» и «волю народа», расстрелянного из большевистских пулеметов.

Историк Ричард Пайпс: «В некотором смысле слова можно утверждать, что большевики пришли к власти в России не в октябре 1917 года, а в январе 1918-го».

«И в самом деле, разгон Учредительного собрания во многих отношениях определил судьбу России больше, чем Октябрьский переворот, совершавшийся под прикрытием лозунга „Вся власть Советам“. Если задачи Октября были практически скрыты от всех, даже от рядовых членов партии, 5 января относительно намерений большевиков не оставалось уже никаких сомнений, настолько ясно они продемонстрировали, что не собираются считаться с народным мнением»[302].

То, что сами большевики впоследствии объявили днем своего прихода к власти именно 25 октября (7 ноября) 1917 года, а не 5 января 1918 года, объясняется, на наш взгляд, достаточно просто. Если в октябре 17-го большевики захватывали Зимний дворец якобы ради передачи власти пролетариату, то в январе 18-го они этот самый пролетариат, вышедший на защиту законно избранного Учредительного собрания, расстреливали из пулеметов. Согласитесь, вторая дата мало подходила в качестве символа установления власти рабочих и крестьян. Поэтому о 5 января 1918 года было приказано забыть, а об октябрьских событиях трубить на весь мир, упуская, естественно, все «несущественные» детали.

И снова Р. Пайпс: «8 января большевики открыли собственное „законодательное собрание“ – Третий съезд Советов. Здесь им никто уже не пытался возразить, поскольку они оставили за собой и за левыми эсерами 94 % мест – в три раза больше, чем им полагалось, если судить по выборам в Учредительное собрание. Крошечное число мандатов они оставили социалистической оппозиции – чтобы иметь мишень для издевательств и оскорблений»[303].

А.Н. Потресов (1869–1934), один из основателей РСДРП, идейно разошедшийся с Лениным, писал:

«Есть летописное сказание о том, что татары, одержав свою первую победу над русскими в битве при Калке, разложили доски на трупах, уставили яства и пития и стали пировать. И этот пир на трупах поверженного врага, как эмблема татарского ига, как символ нагрянувшего варварства, стала притчей во языцех. Память о нем переходила из поколения в поколение, зажигая сердца жгучей ненавистью, призывая к борьбе с тем насильником, для которого и прах убитого есть только предмет издевательства…

Съезд Советов на месте вытесненного им Учредительного собрания, заседая под тем же куполом старого потемкинского дворца, заставил вспомнить легендарного татарина на Калке.

Мне кажется даже, что он его превзошел. Мне кажется даже, что матрос Железняков, тот самый, который приставил к груди Учредительного собрания штык, затмил этого татарина своей удивительной речью на Съезде Советов.

Разгонщик позволил себе презирать разогнанное им Собрание! Он назвал его собранием трусов, ибо оно лишило его благодарного случая руками своей вооруженной до зубов команды храбро перестрелять безоружных избранников русской земли, имевших наивность приехать не воевать в Петрограде, а устраивать государство российское!

Поощренный своей безнаказанностью, наш неустрашимый воитель на внутреннем фронте изъявил готовность в дальнейшем перестрелять, буде нужно, не то что собрание в несколько сот депутатов, но даже и миллион – таких же безоружных людей!»[304]

Оценим еще один момент: Троцкий и Ленин объявили о победе большевиков на Втором всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов. Звучит громко, однако есть нюансы. Во-первых, большевиками было объявлено о том, что их правительство тоже носит название «Временное», то есть действует до созыва Учредительного собрания. Во-вторых, среди сил, присутствовавших на ленинско-троцкистском съезде, отсутствуют крестьяне, коих, напомним, в России было подавляющее большинство. В-третьих, со съезда со скандалом ушли эсеры и меньшевики, что, естественно, еще больше понизило ценность упомянутого сборища.

А еще стоит учесть, что в ночь на 26 октября был создан Комитет спасения Родины и революции, в который вошли представители Петроградской городской Думы, Предпарламента, ЦИК 1-го созыва, ЦК партий меньшевиков, эсеров, кадетов, почтово-телеграфного и железнодорожного союзов, плюс фракции меньшевиков и эсеров, покинувшие большевистское сборище. Как видим, у Комитета довольно авторитетное представительство, во всяком случае не меньшее, чем у так называемого Второго съезда Советов…

А вот открытие законно избранного Всероссийского учредительного собрания, созванного для определения государственного устройства России, никаких «противовесов» не имело.

И вот что важно: на чисто большевистской говорильне 26 октября (8 ноября) 1917 года выступали Ленин и Троцкий. Но 1(14) ноября 1917 года новый состав Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов (ВЦИК) принял резолюцию, в которой четко говорилось: «правительство ответственно перед Центральным Исполнительным Комитетом». То есть глава Совета народных комиссаров СНК) Ленин формально был подчинен председателю ВЦИК, коим 8 (21) ноября становится Свердлов.

Подтверждение факта политического лидерства Якова Михайловича мы видим на заседании Учредительного собрания – сцене, по сути, международной. Здесь, да еще и с фактическим объявлением войны всем правительствам всех стран мира, выступал именно глава ВЦИК, то есть глава большевистского государства – Яков Свердлов.

И в связи с этим напрашивается вывод: это потом, после смерти (убийства!) Свердлова, его роль стала «второй», вслед за Лениным. На самом деле в 1918 году именно Яков Михайлович был самой влиятельной фигурой большевистской партии.

И в заключение: после разгона Учредительного собрания и расстрела рабочих демонстраций в Петрограде и Москве, путей отступления у большевистских вождей не осталось. Любое новое правительство за все содеянное попросту перевешало бы «товарищей» Свердлова, Ленина и Троцкого вместе с подельниками, на ближайших деревьях или фонарных столбах. И исчезнуть куда бы то ни было у всех поименованных также не было возможности. Люди, обладавшие полной информацией о «немецких деньгах», «финансировании с Уолл-стрит» и связями с иными «темными силами», в случае собственного провала, стали бы настолько нежелательными свидетелями для всех, что их жизни оборвались бы неминуемо и очень быстро. А потому другого выхода, кроме как любыми методами и с любыми потерями победить в развязанной ими же Гражданской войне, у «товарищей» большевиков не было…

Список использованной литературы

Айрапетов, О. На пути к краху. Русско-японская война 1904–1905 гг. Военно-политическая история. – М., «Алгоритм», 2015.

Арутюнов, А. Ленин. Досье без ретуши. Том 1. – М., «Вече», 2002.

Бонч-Бруевич, В.Д. Воспоминания о Ленине. – М., «Наука», 1965.

Горький, М. Несвоевременные мысли. – М., «Советский писатель», 1990.

Драбкина, Е. Черные сухари / Повесть о ненаписанной книге. – М., «Советский писатель», 1963.

Записки Георгия Гапона. Очерк рабочего движения в России 1900-х годов. – М., 1918.

Земан, З., Шарлау, У. Кредит на революцию. – М., «Центрполиграф», 2007.

Инаба Чихару. Японский резидент против Российской империи. – М., РОССПЭН, 2013.

Исторические хроники с Николаем Сванидзе. 1913–1933. – СПб, «Амфора», 2008.

Конев, А.М. Красная гвардия на защите Октября. – М., «Наука», 1989.

Короленко, В. Дневники. 1917–1921. – М., «Советский писатель», 2001.

Красный архив. Исторический журнал. Т. 4–5 (11–12). – М., Л., Государственное издательство, 1925.

Ленин, В.И. ПСС (5-е издание).

Лепешинский, П.Н. На повороте. – М., Государственное издательство политической литературы, 1956.

Мультатули, П. Ложь от доктора Калашникова.

Мультатули, П.В., Залесский, К.Л. Русско-японская война 1904–1905 гг. – М., РИСИ, 2015.

Октябрьская революция: Мемуары. – М., «Орбита», 1991.

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. – Белград, Издание Общества Распространения Русской Национальной и Патриотической Литературы, 1939.

Пайпс, Р. Русская революция. Том 2. – М., РОССПЭН, 1994.

Павлов, Д. Русско-японская война 1904–1905 гг. – М., «Материк», 2004.

Платонов, О.А. Терновый венец России. История русского народа в XX веке. Т. 1. – М., «Родник», 1997.

Потресов, А.Н. Рубикон. 1917–1918. – М., РОССПЭН, 2016.

Пролетарская революция. Исторический журнал. – Государственное издательство, 1922, № 5.

Романов, Б. Император, который знал свою судьбу. И Россия, которая не знала. – СПб, БХВ-Петербург, 2012.

Савинков, Б. Воспоминания террориста. – М., ПРОЗАиК, 2013.

Свердлов, Я.М. Избранные произведения. Том 2. – М., Издательство политической литературы, 1959.

Сикорский, Е.А. Деньги на революцию: 1903–1920. – Смоленск, «Русич», 2004.

Спиридович, А.И. История большевизма в России от возникновения до захвата власти. – М., «Айрис-Пресс», 2007.

Сталин, И.В. ПСС.

Струков, Д. Столыпин. На пути к великой России. – М., «Вече», 2012.

Сысоев, Б.А. Кровавая пятница 5 (18) января 1918.

Троцкий, Л.Д. Наша первая революция. Часть I. – М., T8RUGRAM, 2018.

Троцкий, Л.Д. Наша первая революция. Часть II. – М., T8RUGRAM, 2018.

Фельштинский, Ю. Крушение мировой революции. – Лондон, 1991.

Фельштинский, Ю., Чернявский, Г. Лев Троцкий. Революционер. – М., ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012.

Хронос. Всемирная история в Интернете. Записка прокурора Петербургской судебной палаты на имя министра юстиции от 8 января 1905 года.

Чураков, Д.О. Бунтующие пролетарии. Рабочий протест в Советской России. – М., «Вече», 2007.

Штурман, Д. О вождях российского коммунизма. – М., «Русский путь», 1993.

Два расстрела на реке Лене (1912 / 1938)

«Ленский расстрел» – под таким названием вошли в историю трагические события, происшедшие 4 (17) апреля 1912 года на приисках «Ленского золотопромышленного товарищества» в районе города Бодайбо в бассейне великой сибирской реки Лена. В тот день солдатами был открыт огонь по шествию бастующих рабочих. Эта трагедия живо обсуждалась еще в Российской империи, а уж после октябрьского переворота 1917 года большевистские, а затем советские историки и пропагандисты сделали все от них зависящее, чтобы о «ленском расстреле» знал каждый гражданин СССР, включая малых детей.

При этом подавляющее большинство населения СССР даже не подозревало, что примерно в том же месте в 1938 году произошел еще один расстрел – «второй», то есть трагедия повторилась и, как будет видно, отнюдь не в виде фарса. Вот только о «ленском расстреле II» было приказано молчать, каковой приказ самые объективные и научно подкованные советские историки и пропагандисты неукоснительно соблюдали. Но обо всем по порядку.

Из истории сибирского золота

Первое золото в бассейне реки Лена было найдено на реке Хомолхо, входящей в водную систему: Жуя – Чара – Олекма – Лена – море Лаптевых.

Первые золотые прииски были открыты в 1845–1849 годах и разработаны иркутским золотопромышленником К.П. Трапезниковым (1790–1860), что, по всей видимости, и позволило ему стать купцом 1-й гильдии в 1849-м.

По мере роста добычи поиски золота, естественно, перешагнули пределы Хомолхо, распространившись на весь бассейн реки Лена. В 1860–1870 годах здесь намывались сотни пудов золота. На этом фоне в 1862 году еще два иркутских купца 1-й гильдии И.П. Катышевцев (1824–1884) и В.Н. Баснин (1799–1876) основали паевое Ленское золотопромышленное товарищество («Лензолото»), ставшее к началу 1890-х годов крупнейшим среди действующих в данном районе.

В марте 1896 года «Ленское золотопромышленное товарищество» стало акционерным обществом. Деньги в добычу золота пожелал вложить один из крупнейших (наряду с бароном Штиглицем) банкиров Российской империи – Гораций Гинцбург (1833–1909), действительный статский советник, глава финансовой династии Гинцбургов, известный также широкой и разнообразной деятельностью, направленной на улучшение положения евреев в Российской империи.

Кстати, Гораций Гинцбург в 1871 году получил от Великого герцога Гессенского Людвига III баронский титул. Спустя три года Император Александр II разрешил потомственное пользование этим титулом в России.

Возвращаясь к золотодобыче, заметим, что вновь испеченное акционерное общество начало энергично вкладывать деньги в техническое оснащение приисков.

Напомним, что первая в мире гидроэлектростанция Эдисона начала работать 30 сентября 1882 года в штате Висконсин, США. Первой же гидроэлектростанцией в России была Березовская (Зыряновская) ГЭС, построенная в Рудном Алтае на реке Березовка в 1892 году.

Так вот, в 1896 году на реке Ныгри (та же система: Жуя – Чара – Олекма – Лена – море Лаптевых), где богатые россыпи отличались особым, так называемым «гнездовым» характером, была построена Ныгринская ГЭС. Она была оборудована двумя турбинами, приобретенными в Германии у фирм «Лаймер» и «Шуккерт». Ее мощность достигала 0,3 МВт. Электричество передавалось по двум высоковольтным линиям на соседние прииски. Это были первые в России высоковольтные ЛЭП.

Благодаря электроэнергии, получаемой с Ныгринской ГЭС, в шахтах установили электрические подъемники. Мало того, электрифицировали приисковую железную дорогу, служившую для вывоза отработанной породы. И это была первая в России электрифицированная железная дорога.

Всего в Ленском золотопромышленном районе до начала Первой мировой войны было построено шесть гидроэлектростанций с установленной мощностью 2 МВт.

Как можно заметить, все эти успехи с электричеством происходили задолго до 1921 года, в котором «товарищ» Ленин и его «комиссары» приняли пресловутый план ГОЭЛРО, который, согласно большевистским «торжественным песнопениям», только и положил начало электрификации «отсталой» и «лапотной» России.

Конечно, все нововведения требовали значительных вложений. На известном этапе даже фиксировались убытки. Однако ситуацию спасли кредиты Государственного банка, привлеченные усилиями Г.О. Гинцбурга, что дало ему возможность установить свой полный контроль над «Лензолотом».

Следующим шагом стало привлечение иностранного капитала. В июле 1908 года в Лондоне было учреждено акционерное общество «Lena Goldfields». 70 % его акций были обменены на акции «Лензолото», а еще 30 % размещены на английском рынке, что обеспечило приток новых капиталов. Получив новые капиталы, «Лензолото» принялось активно скупать прииски конкурентов.

В результате к концу 1910 года в Ленском золотопромышленном районе из 583 зарегистрированных приисков – 431 принадлежали «Лензолото». По масштабам добычи золота оно занимало 1 место в России, а его удельный вес в общесибирской добыче доходил до 60 %[305].

А вот как распределялись доходы от добычи русского золота. К 1912 году, моменту первой Ленской трагедии, более 30 % акций «Ленского золотопромышленного товарищества» («Лензолото») принадлежало Гинцбургам. Еще 66 % акций «Лензолото» – компании «Lena Goldfields». При этом 70 % акций самой «Lena Goldfields» (около 46 % акций «Лензолото») принадлежало русским промышленникам, и только 30 % (20 % акций «Лензолото») – британцам[306].

Непосредственное управление Ленскими рудниками осуществлялось директором-распорядителем бароном Альфредом Гинцбургом (1865–1936), пятым сыном Горация Гинцбурга.

1-й Ленский расстрел

Сначала о событиях, предшествовавших роковому дню.

29 февраля (13 марта) 1912 года началась забастовка на «Андреевском» прииске. Поводом к ней послужили то ли выдача кому-то из рабочих протухшего мяса, то ли результаты проверки рабочей инспекцией поварского котла, в котором якобы была обнаружена конская нога.

Так или иначе, к забастовке, начавшейся на одном руднике, через полмесяца присоединились рабочие других приисков, общим числом около 6000 человек.

Рабочие на приисках зарабатывали от 30 до 45 рублей[307].

По меркам Российской империи начала 1910-х годов это неплохо.

Так, средний ежемесячный заработок дворника в 1913 году составлял 18 рублей, городового (рядового сотрудника полиции) – 20 рублей, рабочего – 22 рубля 50 копеек, учителя начальной школы – 25 рублей, фельдшера – 40 рублей.

Повторим еще раз то, что говорил Никита Сергеевич Хрущев (1894–1971), Первый секретарь ЦК КПСС в 1953–1964 годах:

«Я женился в 1914-м, двадцати лет от роду. Поскольку у меня была хорошая профессия (слесарь), я смог сразу же снять квартиру. В ней гостиная, кухня, спальня, столовая. Прошли годы после революции, и мне больно думать, что я, рабочий, жил при капитализме гораздо лучше, чем живут рабочие при Советской власти. Вот мы свергли монархию, буржуазию, мы завоевали нашу свободу, а люди живут хуже, чем прежде. Как слесарь в Донбассе до революции я зарабатывал 40–45 рублей в месяц. Черный хлеб стоил 2 копейки фунт (410 граммов), а белый – 5 копеек. Сало шло по 22 копейки за фунт, яйцо – копейка за штуку. Хорошие сапоги стоили 6, от силы 7 рублей. А после революции заработки понизились, и даже очень, цены же – сильно поднялись…» (Романов Б. – Император, который знал свою судьбу. И Россия, которая не знала – стр.436)

О том же свидетельствует биография Алексея Николаевича Косыгина (1904–1980), в 1964–1980 годах – Председателя Совета министров СССР. Его отец – до революции рабочий на минно-торпедном заводе «Леснер» в Петрограде. У него приличный доход, так что у его сына Алексея есть любимый шоколад «Жорж Борман»… Старшего сына до революции выучит в гимназии, младшего, Алексея, – в Петроградском коммерческом училище. Косыгин всю жизнь с удовольствием вспоминает свою дореволюционную юность. Высокое качество товаров, отменное обслуживание в магазинах. Вспоминает очень недорогой «шведский стол» в вокзальном ресторане в Финляндии, куда ездил с приятелями. Вспоминает кондитерскую «Норд» на Невском[308].

Как видно, нельзя сказать, что рабочие совсем уж бедствовали.

3 марта 1912 года собрание рабочих сформулировало требования к администрации приисков, среди которых: улучшить жилищные условия, улучшить качество продуктов питания, увеличить жалование на 30 %, запретить увольнения в зимнее время и т. д.

Дальнейшее развитие событий можно отследить по обмену телеграммами.

Телеграмма министра торговли и промышленности С.И. Тимашева командующему войсками Иркутского округа от 7 марта 1912 года:

«Ввиду всеобщей забастовки на приисках Ленского золотопромышленного товарищества в предупреждение возникновения беспорядков, могущих привести в расстройство крупнейшее золотопромышленное предприятие, и для защиты желающих идти на работу, прошу ваше высокопревосходительство, не признаете ли возможным озаботиться усилением воинской команды в районе приисков товарищества».

Из телеграммы окружного инженера П.Н. Александрова и горного исправника А. Галкина Иркутскому губернатору Ф.Н. Бантышу от 8 марта 1912 года:

«Находим необходимым немедленную присылку прииска Киренска роты, в крайнем случае не менее 100 (солдат)… Расходы по перевозке и содержанию солдат Лензолото принимает свой счет».

Телеграмма директора департамента полиции С.П. Белецкого (1873–1918) начальнику Иркутского губернского жандармского управления от 30 марта 1912 года:

«Предложите непосредственно ротмистру Трещенкову непременно ликвидировать стачечный комитет»[309].

Упомянутый ротмистр Николай Викторович Трещенков (1875–1915) окончил Петровский полтавский кадетский корпус (1894) и Александровское военное училище (1896), с 1902 года перешел на службу в Отдельный корпус жандармов. С 1911 года – помощник начальника Иркутского губернского жандармского управления. В начале марта 1912 года прибыл во главе отряда войск на Ленские прииски.

3 апреля основные руководители забастовки были арестованы.

4 апреля 1912 года около 3000 рабочих организовали шествие в знак протеста против ареста членов стачечного комитета.

На рабочем собрании на Александровском прииске некий Петр Лебедев, бывший работником этого же прииска, заявил уряднику Каблукову: «Вот что, урядник, скажи своему ротмистру, чтобы сегодня он доставил нам арестованных к 3 часам или с вечерним поездом, а то, видишь, нас сколько, мы все пойдем на Бодайбо и сами возьмем своих арестованных».

Вслед за этим собравшиеся вышли с прииска. Каблуков сообщил по телефону ротмистру Трещенкову о поступивших угрозах и о том, что рабочие Андреевского и Прокопьевского управлений, соединившись с александровскими, устроили шествие.

При этом рабочие из-за глубокого снега вынуждены были идти не более 5–6 в ряд, растянувшись по трактовой дороге длиной вереницей.

Тем временем Каблуков вместе с сопровождавшими его девятью стражниками поехали по «верхней лесной дороге», обгоняя рабочее шествие.

Получив донесение Каблукова и сообщив это известие товарищу прокурора Преображенскому, ротмистр Трещенков поехал в Народный дом, где застал штабс-капитана Лепина и штабс-капитана Санжаренко. После совещания названных лиц с прибывшими товарищем прокурора Преображенским и мировым судьей Хитуи, было решено перекрыть солдатами дорогу, ведущую от Александровского прииска к остальным.

В итоге 92 солдата под начальством штабс-капитана Лепина перекрыли тракт, «проходивший с Александровского на Феодосийский прииск, вдоль дороги, ведущей от железнодорожного переезда к Народному дому, фронтом к Александровскому прииску»[310].

При приближении толпы ротмистр Трещенков ходил по железнодорожной насыпи до моста через реку Аканак и кричал рабочим, чтобы они остановились, предупреждая, что в случае неповиновения он будет вынужден стрелять. Видя, что его призывы не достигают цели, ротмистр послал стражника Китова, чтобы тот предупредил толпу, чтобы она остановилась или свернула в сторону, на дорогу к электрической станции. Вслед за Китовым навстречу толпе побежал окружной инженер Тульчинский. Но все оказалось бесполезным.

И это – ключевой момент. Как мы видим, рабочим предлагалось не только остановиться, был и еще вариант – просто свернуть на другую дорогу. Однако, поддавшись на призывы нескольких человек, опознанных позднее как ссыльных, принадлежавших к российским революционным партиям, рабочие продолжили идти фактически напролом.

Во время произведенного позднее следствия было отмечено, что «движение рабочих к Надеждинскому прииску и далее по дороге, пролегающей близ отведенного под помещение воинской части Народного дома, не могло быть допущено, в виду статьи 21 Наставления для Военно-Полицейской Службы (прил. к ст. 747 Высочайше утвержденного 23 марта 1910 года Устава Внутренней Службы), предписывающей не допускать скопления народа вблизи помещений для нижних чинов, а также вследствие особенностей прилегающей к вышеназванному прииску местности, лишавших растянувшуюся на большое пространство толпу возможности быстро рассеяться».

Штабс-капитаны Лепин и Санжаренко на следствии утверждали, что «рабочие продолжали надвигаться на воинскую часть, несмотря на крики ротмистра Трещенкова, который, видя свое бессилие остановить толпу, передал начальнику команды Лепину полномочие рассеять ее оружием, сказав: остановите толпу, остановите»[311].

Данные о числе погибших, умерших от ран в больницах, количестве раненых точно не были установлены. В Истории Заводов, многотомном издании, задуманном А.М. Горьким, публикация которого прекратилась после выхода первых нескольких томов, поскольку к 1937 году история заводов оказалась по существу историей репрессий на заводах, успел выйти том, посвященный истории Ленских приисков по 1919 год. Составители тома приводят весьма разноречивые документы о количестве жертв расстрела 1912 года. От поднятых 150 трупах и 100 раненых, о чем сообщается в телеграмме рабочих 2-й дистанции начальнику Иркутского горного управления С.К. Оранскому 5 апреля 1912 года, до 270 человек убитых и 250 раненых, о чем сообщила газета «Звезда». Последние цифры вошли во все советские источники по первому ленскому расстрелу. Но, по-видимому, это завышенное число жертв, поскольку дано в оппозиционной правительству прессе, по принципу «чем хуже, тем лучше»[312].

Выступая в Думе 11 апреля 1912 года, министр внутренних дел А.А. Макаров (1857–1919), защищая действия полиции, сказал: «Когда, потерявши рассудок, под влиянием злостной агитации, толпа набрасывается на войска, тогда войску не остается ничего делать, как стрелять. Так было и так будет впредь»[313].

О том же свидетельствует и министр финансов, Председатель Совета министров Российской империи В.Н. Коковцов (1853–1943): «Макаров огласил данные департамента полиции и Иркутского генерал-губернатора, дававшие делу, однако, крайне одностороннюю окраску. По этим данным, выходило, что бунт подняли рабочие, подстрекаемые тремя сосланными за политическую агитацию лицами, что цель этого бунта заключалась в захвате склада взрывчатых веществ и приисковой администрации, что воинская команда подверглась нападению рабочих, вооруженных кольями и камнями, и произвела выстрелы в целях необходимой обороны.

Свою речь Макаров закончил полным одобрением действий местной администрации и воинской команды и произнес в заключение известные слова: „Так было – так и будет“, желая сказать этим, что любые попытки к бунту будут подавляться всеми доступными средствами»[314].

Эти слова буквально взорвали Россию, откликнувшуюся митингами и демонстрациями протеста во многих городах. В результате Макаров был тут же отправлен в отставку.

Было проведено официальное расследование, проводившееся созданной по высочайшему Указу Сенатской комиссией во главе с сенатором С.С. Манухиным (1856–1922).

«С началом навигации на ленские прииски прибыл иркутский губернатор Бантыш, затем генерал-губернатор Князев, отстранивший от должности начальника полиции Витимо-Олекминского района ротмистра Трещенкова. Сама Сенатская комиссия прибыла в Бодайбо 4 июня»[315].

По распоряжению Манухина были освобождены арестованные члены забастовочного комитета. Все члены семей жертв Ленского расстрела получили помощь от государства и денежные компенсации.

Свое расследование проводила общественная комиссия, которую возглавил адвокат А.Ф. Керенский (1881–1970). Юридической целью комиссии была защита прав рабочих на забастовки и использование иных коллективных действий в отстаивании своих прав, пожалованных царским Манифестом от 17 октября 1905 года.

В итоге имя Керенского, как самого энергичного и способного из адвокатов, стало известно по всей Сибири. Затем последовало выступление Александра Федоровича в Думе с речью в защиту прав народа. И о нем заговорили во всех концах страны как о «голосе недовольных». Его отвага и энтузиазм создавали вокруг него яркий ореол[316].

Так с Ленской трагедии 1912 года началась стремительная политическая карьера Керенского – человека, уже в 1917 году возглавившего созданное, после отстранения от власти Императора Николая II, Временное правительство, а затем «передавшего» власть в России большевикам.

Что же касается последствий трагедии для владельцев приисков.

Доля компании «Lena Goldfields» была снижена с 66 % до 17 %. Владельцы приисков понесли убытки около 6 миллионов рублей. В связи с трагическими ленскими событиями Министерство финансов отказалось финансировать строительство остро необходимой для приисков узкоколейной дороги Иркутск – Жигалово – Бодайбо.

За причастность к деянию, признанному преступным, ротмистр Трещенков был уволен со службы в жандармском корпусе, разжалован в рядовые и зачислен в пешее ополчение Санкт-Петербургской губернии. С началом Первой мировой войны в 1914 году, после его настойчивых просьб, он по «высочайшему соизволению» был допущен в действующую армию на германский фронт, где искупил свою вину настолько, насколько это возможно вообще. 15 мая 1915 года Н.В. Трещенков был убит в бою, «в то время, когда вел свой батальон в атаку, идя во главе его».

22 февраля 1927 года И.В. Сталин (1878–1953) в своем послании Ленским рабочим заявил:

«Апрельский расстрел ленских рабочих 15 лет назад был одним из самых кровавых злодеяний царского самодержавия»[317].

Как не поверить оценке столь авторитетного источника!

Итак, 270 убитых (берем максимальные цифры) во время Ленского расстрела 1912 года – безусловная трагедия, вызвавшая расследования сенатской и общественной комиссий, отставку министра внутренних дел и начальника местной полиции, оправдание зачинщиков забастовки и выплату компенсаций семьям жертв, а также жесткие экономические санкции против владельцев приисков.

Все эти меры успокоили страну.

Во всяком случае, уже на следующий год призывы ЦК большевиков отпраздновать 1 мая митингами, демонстрациями и однодневной забастовкой не нашли отклика. 1 мая 1913 года в России, к огорчению Ленина и компании, прошло спокойно[318].

2-й Ленский расстрел

После большевистского переворота новая власть в одночасье национализировала все предприятия в стране, в том числе, естественно, и золотые прииски на реке Лене. Однако оказалось, что уничтожать буржуазию, в том числе спецов-инженеров, гораздо легче, чем самим организовать производство, хотя бы и добычу золота. А золота, как и вообще денег, большевикам все время не хватало. Уж больно прожорливой оказалась «мировая революция».

В итоге с подачи Леонида Красина (1870–1926), 27 июля 1923 года Политбюро ЦК решил: «Считать целесообразной сдачу ленской золотопромышленности в концессию на выгодных условиях».

13 сентября того же года уже Главный концессионный комитет при СНК СССР постановил: «Признать крайне желательным скорейшее заключение концессионного договора с „Лена Голдфилдс“»[319].

С той самой, зарегистрированной в Лондоне компанией, которая упоминалась в рассказе о трагических событиях 1912 года.

После улаживания разнообразных формальностей, в 1925 году, используя советский декрет о концессиях, компания «Lena Goldfields» вновь получила право производить работы на сибирских (включая Ленские) золотых месторождениях сроком на 30 лет. Компании также были переданы: Ревдинский, Биссердский, Северский металлургический заводы, Дегтярское, Зюзельское, Егоршинские угольные копи. При том что доля советской власти была всего 7 %, а доля «Лены Голдфилдс» – 93 %.

При этом нужно учесть, что, в отличие от 1912 года, в 1925-м никаких русских предпринимателей уже не существовало, а вся прибыль доставалась британским «империалистам».

На этом фоне любопытно смотрится сталинское обращение к Ленским рабочим, сделанное два года спустя.

«Ныне, свободные от царского и капиталистического гнета, на берегах Витима вы имеете возможность добывать золото не для обогащения тунеядцев, а для укрепления мощи первого в мире, своего рабочего государства»[320].

Что это? «Вождь пролетариата всех стран» не знал, что 93 % прибыли от добычи ленского золота уплывает в Лондон – «цитадель капитализма» тех лет? Или цинично врал в глаза?

Тем временем «Lena Goldfields» приступила к работе. Поскольку отношения с властями СССР, провозглашавшими своей целью «сокрушение капитализма» во всех странах, включая и Великобританию, не отличались стабильностью, компания заботилась в первую очередь о собственной прибыли.

В частности, при заключении концессионного соглашения пообещала «инвестиции», но не вложила в развитие приисков ни рубля. Наоборот, дело дошло до того, что «Lena Goldfields» потребовала для себя государственных субсидий и всячески уклонялась от платежей всех сборов и налогов.

Есть и несколько иная версия.

Борис Бажанов (1900–1982), бывший с 1923 по 1927 годы сотрудником аппарата ЦК ВКП(б) и личным секретарем Сталина, писал:

«Когда Советы ввели свою жульническую концессионную политику, в числе пойманных на эту удочку оказалась английская компания „Лена Голдфилдс“.

Компании этой до революции принадлежали знаменитые золотые россыпи на Лене. Октябрьская революция компанию этих россыпей лишила. Россыпи не работали, оборудование пришло в упадок и было разрушено. С введением нэпа большевики предложили эти россыпи в концессию. Компания вступила в переговоры. Большевики предложили очень выгодные условия. Компания должна была ввезти все новое оборудование, драги и все прочее, наладить производство и могла на очень выгодных условиях располагать почти всем добытым золотом, уступая лишь часть большевикам по ценам мирового рынка. Правда, в договор большевики ввели такой пункт, что добыча должна превышать определенный минимум в месяц; если добыча упадет ниже этого минимума, договор расторгается и оборудование переходит в собственность Советам. При этом советские власти без труда объяснили концессионерам, что их главная забота – как можно большая добыча, и они должны оградить себя от того, что концессионер по каким-то своим соображениям захотел бы „заморозить“ прииски. Компания признала это логичным и этот пункт охотно приняла – в ее намерениях отнюдь не было „заморозить“ прииски, а наоборот, она была заинтересована в возможно более высокой добыче.

Было ввезено все дорогое и сложное оборудование, английские инженеры наладили работу, и прииски начали работать полным ходом. Когда Москва решила, что нужный момент наступил, были даны соответствующие директивы в партийном порядке – и „вдруг“ рабочие приисков „взбунтовались“. На общем собрании они потребовали, чтобы английские капиталисты им увеличили заработную плату, но не на 10 % или на 20 %, а в двадцать раз. Что было совершенно невозможно. Требование это сопровождалось и другими, столь же нелепыми и невыполнимыми. И была объявлена общая забастовка.

Представители компании бросились к местным советским властям. Им любезно разъяснили, что у нас власть рабочая и рабочие вольны делать то, что считают нужным в своих интересах; в частности, власти никак не могут вмешаться в конфликт рабочих с предпринимателем и советуют решить это дело полюбовным соглашением, переговорами с профсоюзом. Переговоры с профсоюзом, понятно, ничего не дали: по тайной инструкции Москвы профсоюз ни на какие уступки не шел. Представители компании бросились к центральным властям – там им так же любезно ответили то же самое – у нас рабочие свободны и могут бороться за свои интересы так, как находят нужным. Забастовка продолжалась, время шло, добычи не было, и Главконцесском стал напоминать компании, что в силу вышеупомянутого пункта договор будет расторгнут и компания потеряет все, что она ввезла.

Тогда компания „Лена Голдфилдс“ наконец сообразила, что все это – жульническая комбинация и что ее просто-напросто облапошили»[321].

Так или иначе, но в 1929 году «Lena Goldfields», в результате «давления советских властей», прекратила свою деятельность. И тут же обратилась в Международный арбитраж, обязавший Советский Союз выплатить компании 65 миллионов долларов США.

«Товарищ» Сталин не позволил себе портить отношения с «буржуями». После ряда переговоров в 1935 году правительство СССР заявило, что компенсация «Lena Goldfields» будет выплачена, а вскоре был совершен и первый платеж. Окончательный же расчет по требованиям английской компании был произведен аж в 1968 году.

Отметим также, что замена английских инженеров и управленцев совершенно не сказалась на путях реализации добытого золота – все оно, как и прежде, уходило к «проклятым капиталистам», заодно экономившим теперь на зарплатах собственных дорогостоящих специалистов. Да и вся головная боль за поддержание порядка на приисках ложилась на сталинских чиновников и работников НКВД.

В итоге, после ухода «Lena Goldfields», уже при «родном» советском управлении, в 1938 году трагедия на тех же самых приисках повторилась – произошел второй Ленский расстрел.

К концу 1937 года Сибирь явно отставала от центра страны по масштабам ликвидации «врагов народа». Соответственно перед НКВД встала задача срочно ликвидировать столь позорное отставание.

И тут в нашем исследовании возникает фигура Кульвеца Бориса Петровича, 1899 года рождения, окончившего мужскую гимназию города Тифлиса (Тбилиси), с 1928 года – штатного сотрудника АзГПУ.

В мае 1936 года сей персонаж был переведен в Восточно-Сибирский край, на должность заместителя начальника 3 отдела УНКВД Иркутской области. В ноябре 1937 года присвоено звание старшего лейтенанта госбезопасности.

В начале 1938 года командирован в Бодайбо. Там, вдохновленный новым званием чекист моментально добивается грандиозных успехов. Уже совсем скоро в Иркутск на имя начальника УГБ УНКВД Малышева уходит отчет о том, что в лично Кульвец «открыл в Бодайбо английскую линию (шпионаж), польскую (шпионаж), латышскую резидентуру, германскую разведку. Линии: финская, чехословацкая, японская – все шпионаж»[322].

Нашлась даже, страшно сказать, китайская линия.

Кульвец докладывает: «Китайские дела – по городу арестовал всех до единого, ближайшие прииски тоже опустошил. Остались только дальние прииски в 200–300 километрах. Туда разослал людей. Разгромлю всех китайцев в ближайшие дни»[323].

И следом: «Для полной коллекции не могу разыскать итальянца и француза…»

Ужаснемся количеству шпионов в Бодайбо, а дальнейшее развитие событий проследим по материалам архивного дела, которое содержит рапорта эмиссара НКВД иркутскому начальству, ответы начальства, показания подсудимого Кульвеца, впоследствии арестованного и находившегося под следствием в 1940–1941 годах.

Итак:

«По приезде в Бодайбо установил, что к операциям аппарат не готовился. Кроме учетных списков, других материалов почти не было. Больше приходилось действовать чутьем»[324].

«Аресты производятся в условиях территориальной разбросанности от 200 до 500 километров. Мобилизовал некоторых работников милиции. Райком ВКП(б) выделил несколько партийцев, но все это подсобный контингент, который еще не может заставить арестованного говорить, и я вынужден использовать их в командировках по арестам».

«С содержанием арестованных у меня чрезвычайно тяжелая обстановка. Забито все здание РО, все коридоры, в каждой комнате по 10–12 человек, полнейшая профанация следствия, допросы производятся в присутствии остальных, занял столовую, здание милиции, склады РО и пр. Весь лимит тюрьмы на 75 человек. Арестовано более 1000 человек. Большая скученность, массовые заболевания, ежедневные почти смертные случаи. Умерло уже 9 человек, причем смертность будет увеличиваться, так как питание скверное, баня пропустить всех не может, большая вшивость…»

«Протоколы самые легонькие приходится писать самому. Аппарат малоквалифицированный до анекдотов. Помогают мне только двое и те пишут в день по одному простенькому протоколу. Меня хватает (физически) на 3–4 протокола в сутки»[325].

«Я признаю, что в связи с торопливостью следствие ведется недоброкачественно и ряд фигурантов представлен слабо».

«…прошу учесть, что в условиях Бодайбо большой контингент врагов, которым надо дать почувствовать силу Советской власти…»

«Для этого выделяемая Вами норма первой категории (расстрел. – Ю.Б.) – капля в море и не даст никаких результатов».

«Прошу Вас принципиально пересмотреть вопрос о лимите первой категории для Бодайбо»[326].

«Меня очень огорчило, что из двух партий в 260 человек по первой категории идут только 157 человек».

«Только сегодня, 10-го марта получил решение на 157 человек. Вырыли 4 ямы. Пришлось производить взрывные работы, из-за вечной мерзлоты. Для предстоящей операции выделил 6 человек. Буду приводить исполнение приговоров сам. Доверять никому не буду и нельзя. Ввиду бездорожья можно возить на маленьких 3–4-местных санях. Выбрал 6 саней. Сами будем стрелять, сами возить и проч. Придется сделать 7–8 рейсов. Чрезвычайно много отнимет времени, но больше выделять людей не рискую. Пока все тихо. О результатах доложу».

«Чтобы не читали машинистки, пишу Вам не печатно. Операцию по решениям Тройки провел только на 115 человек, так как ямы приспособлены не более чем под 100 человек».

Но когда настоящие большевики останавливались перед трудностями? «Выкрутился» и Кульвец:

«Операцию провели с грандиозными трудностями. При личном докладе сообщу более подробно. Пока все тихо, и даже не знает тюрьма. Объясняется тем, что перед операцией провел ряд мероприятий, обезопасивших операцию. Также доложу при личном докладе»[327].

Вот так убивали «свободных от царского и капиталистического гнета» работяг.

Всего в Бодайбо в 1938 году было расстреляно 948 человек[328].

Кроме первой, была еще и вторая категория репрессированных – приговоренные к различным срокам заключения. Их точное число неизвестно, но, исходя из того, что экономика района была практически парализована, число это довольно значительно.

Излишне говорить, что события второго Ленского расстрела никакого общественного резонанса не вызвали, демонстрации протеста в СССР не проводились, никаких дискуссий в советской печати не было.

Пострадал лишь непосредственный исполнитель, и то лишь тогда, когда советская репрессивная система начала избавляться от палачей, которые знали слишком много.

30 июля 1940 года Кульвец был арестован и после восьми месяцев следствия, 14 мая 1941 года, приговорен к расстрелу Военным трибуналом войск НКВД Забайкальского округа. По кассационной жалобе приговоренного высшая мера наказания была заменена 10 годами лагерей.

Находясь в 1940–1941 годах под следствием и отметая все обвинения в совершении преступлений, он утверждал: «Заявляю еще раз и с этим умру, что работал я честно, не жалеючи себя, получил туберкулез, не гнушался никакой работой вплоть до того, что по приговорам из Иркутска сам же приводил их в исполнение и в неприспособленных районных условиях приходилось таскать на себе, я приходил с операции обмазанный кровью, но мое моральное угнетение я поднимал тем, что делал нужное и полезное дело Родине»[329].

Как видим, никаких угрызений совести «товарищ» Кульвец не испытывал, более того, «пользу для Родины» он понимал совершенно по-сталински, по-большевистски. Возможно, именно поэтому в ноябре 1944 года он был досрочно освобожден из Омского ИТК-4.

Далее его следы теряются. Во всяком случае, в НКВД он уже не вернулся.

Добавим, что никаких обращений, посвященных второму Ленскому расстрелу «товарищ» Сталин делать не стал. Все другие «товарищи», включая советских «историков» и пропагандистов, последовали примеру вождя, предпочтя гневно обличать «кровавый царский режим» за события 1912 года.

И в завершение еще раз напомним трагические цифры – цену русского золота:

1912 год – от 150 до 270 убитых.

1938 год – убито 948 человек.

Список использованной литературы

Александров, А.Л., Томилов, В.Г. Два Ленских расстрела. – «Восточно-Сибирская правда», 28.05.1996

Бажанов, Б. Я был секретарем Сталина. – М., «Алгоритм», 2014.

Брешко-Брешковская, Е. Скрытые корни русской революции. – М., «Центрполиграф», 2006.

Игнатов, В.Д. Палачи и казни в истории России и СССР. – М., «Вече», 2014.

Исторические хроники с Николаем Сванидзе. Года 1963, 1964, 1965. – СПб, «Амфора», 2014.

Кириллов, А.К., Лаппарова, И.Ф. Ленские золотые прииски.

Коковцов, В.Н. Из моего прошлого (1903–1919). – Минск, «Харвест», 2004.

Комаров, А. Стойкий большевик, кавалер ордена «красной звезды», обыкновенный сталинский палач…

Красная летопись. Исторический журнал. – Петербург, Государственное издательство, 1922, № 2–3.

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Т. 2. – Мюнхен, Издание Общества Распространения Русской Национальной и Патриотической Литературы, 1949.

Романов, Б. Император, который знал свою судьбу. И Россия, которая не знала. – СПб, БХВ-Петербург, 2012.

Спиридович, А.И. История большевизма в России от возникновения до захвата власти. – М., «Айрис-Пресс», 2007.

Сталин, И.В. ПСС.

Хромов, С.С. Леонид Красин. – М., Институт российской истории, РАН, 2001.

Хронос. Всемирная история в Интернете. Из показаний рабочего Александровского прииска П.П. Лебедева комиссии сенатора Манухина по расследованию причин забастовки на Ленских приисках.

Шотман, А. Как от искры возгорелось пламя. – М., «Старый большевик», 1934.

Энциклопедия-хрестоматия Иркутской области и Байкала.

Две массовые давки в Москве

Две массовые давки, произошедшие в Москве в 1896 и 1953 годах, словно закольцовывают историю: от коронации Императора Николая II и до похорон последнего большевистского вождя, имевшего непосредственное отношение к отстранению от власти последнего русского Государя.

Ходынка

14 (26) мая 1896 года состоялось коронование Императора Николая II и его супруги, после чего по всей стране устраивались торжества с раздачей подарков.

В Москве празднество проводилось 18(30) мая. Для этого было решено выделить Ходынское поле. Служившее учебным плацем для войск московского гарнизона, поле до этого неоднократно использовалось для народных гуляний. По его периметру были построены деревянные павильоны для бесплатной раздачи 30 000 ведер пива, 10 000 ведер меда и 400 000 подарочных продуктовых наборов, в которые, кроме фунтовой сайки, колбасы, вяземского пряника и различных сладостей, входила памятная коронационная кружка с вензелями Их Величеств.

Народные гуляния были назначены на 10 утра, но уже накануне вечером на поле стали прибывать огромные толпы людей со всей Москвы и окрестностей. Большинство явились целыми семьями.

К 5 утра на Ходынском поле собралось не менее 500 000 человек. Когда по толпе пронесся слух, что на всех подарков не хватит, народ ринулся к ларькам. Полицейские, которых было около 2000 человек, не смогли сдержать напор толпы. Среди людей начались драки за подарки, появились первые задавленные. Возникла паника, которая только усугубила ситуацию.

Очевидец, писатель и журналист В. Гиляровский (1855–1935), так описал произошедшее: «Вдруг загудело. Сначала вдали, потом кругом меня. Сразу как-то… Визг, вопли, стоны. И все, кто мирно лежал и сидел на земле, испуганно вскочили на ноги и рванулись к противоположному краю рва, где над обрывом белели будки, крыши которых я только и видел за мельтешащимися головами. Я не бросился за народом, упирался и шел прочь от будок, к стороне скачек, навстречу безумной толпе, хлынувшей за сорвавшимися с мест в стремлении за кружками. Толкотня, давка, вой. Почти невозможно было держаться против толпы. А там впереди, около будок, по ту сторону рва, вой ужаса: к глиняной вертикальной стене обрыва, выше роста человека, прижали тех, кто первый устремился к будкам. Прижали, а толпа сзади все плотнее и плотнее набивала ров, который образовал сплошную, спрессованную массу воющих людей. Кое-где выталкивали наверх детей, и они ползли по головам и плечам народа на простор. Остальные были неподвижны: колыхались все вместе, отдельных движений нет. Иного вдруг поднимет толпой, плечи видно, значит, ноги его на весу, не чуют земли… Вот она, смерть неминучая! И какая!»[330]

Вот еще свидетельство: «Толпа вскочила вдруг как один человек и бросилась вперед с такой стремительностью, как если бы за нею гнался огонь… задние ряды напирали на передние, кто падал, того топтали, потеряв способность ощущать, что ходят по живым еще телам, как по камням или бревнам. Катастрофа продолжалась всего 10–15 минут. Когда толпа опомнилась, было уже поздно»[331].

Позднее на расспросы, зачем они двинулись к будкам, некоторые раненые наивно отвечали:

«Хотели скорее получить царские платки». – «Зачем?» – «А как же, нам рассказали, что на платках будут нарисованы – на одних корова, на других лошадь, на третьих изба. Какой кому достанется, тот и получит от царя либо лошадь, либо корову, либо избу»[332].

В итоге в результате массовой давки, по официальным данным, погибло 1379 человек, еще несколько сот серьезно пострадало.

О случившемся доложили московскому генерал-губернатору Великому князю Сергею Александровичу и Императору Николаю II. Поле было убрано и очищено от всех следов разыгравшейся трагедии. К 14 часам прибыл Император, встреченный криками «ура» и пением гимна.

Министр финансов Сергей Юльевич Витте (1849–1915) вспоминал:

«Вскоре приехали великие князья и государь император, и, к моему удивлению, празднества не были отменены, а продолжались по программе: так, массою музыкантов был исполнен концерт под управлением известного дирижера Сафонова; вообще все имело место, как будто никакой катастрофы и не было. Только на лице государя можно было заметить некоторую грусть и болезненное выражение лица. Мне представляется, что если бы государь был тогда предоставлен собственному влечению, то, по всей вероятности, он отменил бы эти празднества и вместо них совершил бы на поле торжественное богослужение»[333].

Однако празднества продолжались. Вечером Государь Николай II с супругой посетили бал во французском посольстве. Это было вызвано внешнеполитическими соображениями.

Вот свидетельство фрейлины Веры Владимировны Клейнмихель (1877–1948):

«Французский посол умолял в виду страшных расходов согласиться хотя бы просто на раут. Государя, не без большого труда, умолили появиться с Императрицей, хотя бы ненадолго на рауте, доказывая, что могут возникнуть какие-то дипломатические осложнения. В глубоком молчании появились на этом рауте Царь и Царица. На Государе, что называется, лица не было. Он весь осунулся, был бледен как полотно, и его большие грустные глаза были еще больше и еще грустнее. В молчании они прошли по залам, кланяясь собравшимся. Затем прошли в гостиную маркизы Монтебелло (жены французского посла. – Ю.Б.) и очень скоро отбыли во дворец. Французы были в отчаянии, но, кажется, и они поняли, что требовать большего, чем Государь сделал, появившись на рауте, было невозможно. Только после их отбытия заиграла музыка»[334].

Надо заметить, что тираж газеты «Русские ведомости», в котором присутствовала статья В. Гиляровского о трагедии, пыталась арестовать полиция. Однако сделано это не было.

После расследования трагедии были отправлены в отставку московский обер-полицмейстер Власовский и его помощник. Погибшие были похоронены за государственный счет, их семьям были назначены персональные пенсии. Императорская чета пожертвовала в пользу пострадавших 80 000 рублей.

Некоторые цинично уверяли, будто денежное вознаграждение, полученное семьями погибших на Ходынском поле, вызывало зависть и досаду, отчего не задавили их родных.

19 мая Государь с Государыней и московским генерал-губернатором Великим князем Сергеем Александровичем посетили Старо-Екатерининскую больницу, в которой оказывали помощь раненым на Ходынском поле; 20 мая – Мариинскую больницу.

В 1896 году в Москве на Ваганьковском кладбище на братской могиле был установлен памятник жертвам давки на Ходынском поле по проекту архитектора И.А. Иванова-Шица с выбитой на нем датой трагедии: «18-го мая 1896».

Здесь уместно будет привести еще один фрагмент из воспоминаний Витте, посвященный трагедии на Ходынском поле:

«Когда Ли Хунчжан (китайский государственный деятель и дипломат. – Ю.Б.) вошел… и я подошел к нему, он обратился ко мне через переводчика… со следующим вопросом:

– Правда ли, что произошла такая большая катастрофа и что есть около двух тысяч убитых и искалеченных?

Так как, по-видимому, Ли Хунчжан знал уже все подробности, то я ему нехотя ответил, что да, такое несчастье произошло. На это Ли Хунчжан задал мне такой вопрос:

– Скажите, пожалуйста, неужели об этом несчастье все будет подробно доложено государю?

Я сказал, что не подлежит никакому сомнению, что это будет доложено, и я даже убежден, что это было доложено немедленно после того, когда эта катастрофа случилась.

Тогда Ли Хунчжан помахал головой и сказал мне:

– Ну, у вас государственные деятели неопытные; вот когда я был генерал-губернатором Печелийской области, то у меня была чума и поумирали десятки тысяч людей, а я всегда писал богдыхану, что у нас благополучно, и когда меня спрашивали, нет ли у вас каких-нибудь болезней, я отвечал: никаких болезней нет, что все население находится в самом нормальном порядке.

Кончив эту фразу, Ли Хунчжан как бы поставил точку и затем обратился ко мне с вопросом:

– Ну скажите, пожалуйста, для чего я буду огорчать богдыхана сообщением, что у меня умирают люди? Если бы я был сановником вашего государя, я, конечно, все от него скрыл бы. Для чего его, бедного, огорчать?

После этого замечания я подумал: ну, все-таки мы ушли далее Китая»[335].

Печаль о погибших не могла остановить течение государственной жизни, и уже 21 мая по тому же Ходынскому плацу маршировали войска. Что касается коронационных торжеств, то они завершились 26 мая.

Кстати, торжества сопровождались, по традиции, изданием манифеста со всевозможными льготами для народа – понижением налогов, прощением недоимок на общую сумму до 100 миллионов рублей, смягчением наказаний и различными пожертвованиями, в том числе 300 000 рублей на студенческие общежития[336].

Похороны Сталина

Советский «аналог» – давка во время похорон Сталина 6 и 8 марта 1953 года. Трагедия, о которой долгое время большинство граждан СССР даже не подозревало.

5 марта 1953 года, во многом благодаря усилиям своих ближайших подельников – Берии, Хрущева, Маленкова и Булганина, скончался товарищ Сталин. О случившемся гражданам сообщили по радио 6 марта в 4 часа утра.

В этот же день тело усопшего было выставлено в Колонном зале Дома Союзов для прощания. В 16 часов пришли первые желающие проститься с вождем.

Однако еще около шести утра в центр города вошла колонна грузовиков с солдатами спецбатальонов МВД. Солдаты становятся вдоль и поперек всех больших и малых центральных улиц. Грузовики образуют баррикады. На улице Горького (сейчас Тверская. – Ю.Б.) появляется танковая колонна. Танки усиливают баррикады из грузовиков в ключевых точках.

Тем временем огромные массы людей стремятся попасть в центр города. О маршруте движения народа к Колонному залу, где выставлен гроб с телом, по радио не сообщают. Граждане идут и повсюду натыкаются на автомобильно-танковые баррикады.

Что именно толкало людей к телу почившего вождя, в списке «достижений» которого миллионы умерших от голода в 1928–1932 и 1946–1947 годах, сотни тысяч расстрелянных за все годы его безраздельного правления, миллионы заключенных в лагерях и колониях ГУЛАГа?

В. Голованов: «Мы никогда ничего не поймем про эти дни, если станем считать траурные толпы бессмысленными, зомбированными именем Сталина идиотами. Среди тех, кто шел хоронить Сталина, немало было тех, кто Сталина не любил. И вообще не в Сталине дело. Важнее – и об этом упоминают все рассказчики – „ощущение события“, предчувствие новой истории, изменившегося времени. Впервые изменившегося за столько лет».

Вот воспоминания великой балерины Майи Плисецкой (1925–2015):

«Колонный зал, бывший зал Дворянского собрания, где по новой большевистской традиции отпевают и оплакивают советских вождей, обит черным крепом. На сцене, за кисейной черной занавеской, симфонический оркестр. Неясный силуэт дирижера. Звучит тягучая, медленная классическая музыка. Кажется, Бетховен. Я приближаюсь к гробу. Задуренная оголтелой пропагандой, утираю набежавшую слезу. Как же мы теперь жить-то будем? Пропадем, погибнем. За спиной, внезапно, мужчина полушепотом:

– Теперь-то тебя никто не боится…

Я в ужасе, даже не оборачиваюсь. Наверное, провокация. Испытывают»[337].

А в почетном карауле, вместе с другими видными советскими писателями, стоял и Илья Эренбург (1891–1967). Вот что вспоминал он:

«Сталин лежал набальзамированный, торжественный… Люди проходили мимо, многие плакали, женщины подымали детей, траурная музыка смешивалась с рыданиями. Плачущих я видел и на улицах. Порой раздавались крики: люди рвались к Колонному залу. Рассказывали о задавленных на Трубной площади. Привезли отряды милиции из Ленинграда. Не думаю, чтобы история знала такие похороны. Мне не было жалко бога, который скончался от инсульта в возрасте семидесяти трех лет, как будто он не бог, а обыкновенный смертный; но я испытывал страх: что теперь будет?.. Я боялся худшего»[338].

И еще – элементарное. Люди никогда не видели Сталина живым и хотели посмотреть хотя бы на мертвого.

Постепенно основная масса людей скопилась в районе Трубной площади. В этом месте соединяются Петровский, Рождественский, Цветной бульвары, Неглинная и Трубная улицы. Прошел слух, что именно от Трубной площади проще всего попасть на Большую Дмитровку (в то время Пушкинскую. – Ю.Б.). Поэтому огромные человеческие потоки устремились к ней.

Причиной давки послужило то, что попасть на Пушкинскую улицу «к Сталину» можно было только коленцами с Трубной площади, где были выгорожены тяжелыми военными машинами два узких прохода на Неглинку. Вся Трубная была запружена, а проходы шириной в тротуар – вдоль линии домов по ту и по другую сторону площади – были к тому же изогнуты буквой Г. И вот здесь, на сгибе, народ в основном и давился. Это, так сказать, принципиальная картина.

Теперь, точности ради, надо сказать, что давок на Трубной было как минимум две. Когда народ просто побежал в центр со всех сторон – а это было после утреннего сообщения по радио, – на Трубу с трех бульваров скатилось сразу огромное количество людей. А поскольку с Петровского и с Рождественского бульваров толпа бежала еще и под гору, то тут и возникла первая кромешная давка.

Толпа постоянно прибывала. Упавшим помочь было невозможно, их затаптывали насмерть.

Очевидец Евгений Евтушенко (1932–2017):

«Помню дом, где теперь театр-школа современной пьесы, – там на углу был светофор, на котором было насмерть распято несколько человек на моих глазах. Насмерть!

В каких-то местах приходилось просто поджимать ноги, потому что шли по мясу. Помню грузовик и офицера, которому передавали детей. Потому что и с детьми бежали… Детей там передавали по рукам, над толпой. Еще помню картину, которую мне не забыть никогда: трясущееся лицо офицера, которому погибающие люди кричали: „Уберите грузовики! Уберите грузовики!“ То, что поставили грузовики, это было преступление. Ну, люди и трещали на этих углах грузовиков. И этот офицер чуть не плакал… И только отвечал: „указания нет“. Вот это я запомнил. Указание было – поставить, а не убрать. И вот тогда я понял, что это значит – „указания нету“. Несчастный человек!»[339]

Очевидец Татьяна Большакова (1940 г.р.):

«Толпа напирала, слышались крики и вой. Я случайно оказалась прижата к витрине булочной. Кто-то разбил витрину, и толпа рванулась в булочную. Вскоре отверстие было завалено прилавками. Народ внутри сидел молча, никто не плакал. Снаружи раздавались ужасные крики. Сотрудники булочной начали нас выпускать через окошко для приемки хлеба во внутренний двор».

Но так повезло далеко не всем.

С. Смирнов: «Скопление людей было так велико, что возникли ужасные давки. Это были самые настоящие человеческие трагедии. Людей вжимали в стены домов, разбивались магазинные витрины, рушились заборы и ворота. Мужчины пытались спастись на фонарных столбах, но срывались вниз и оказывались под ногами толпы. Кто-то выбирался из плотной массы и полз по головам. Другие ныряли под грузовики, но солдаты не пускали их на другую сторону. Толпа качалась из стороны в сторону, как один огромный живой организм»[340].

Очевидец Людмила Дашевская (р. 1930) о себе и какой-то бабушке, своей соседке в толпе:

«И мы дошли как раз до ворот генеральной прокуратуры, 15-й номер по Дмитровке, – здесь давка была совершенно жуткая, и тогда мужчины взяли ее, повесили на решетку ворот и сказали: „Держись, бабуля! Держись и рук не разжимай“. – „А как же я пройду?“ – „Никак уж ты не пройдешь. Ты самое главное не упади, чтобы тебя не задавили“.

И вот с этого места наш участок не сдвинулся ни на полметра. От 32-го до 20-го номера мы шли с шести часов вечера до одиннадцати, до двенадцати. То есть не шли, а стояли на месте и давили друг друга. В это время, я знаю, мальчишки, ребята, молодые люди по крышам пробирались и еще на эту толпу сверху сваливались».

Поэт Герман Плисецкий (1931–1992) написал в 1965 году, вспоминая пережитое:

«Труба, Труба! В день Страшного Суда

ты будешь мертвых созывать сюда:

тех девочек,

прозрачных, как слюда,

задавленных безумьем белоглазым,

и тех владельцев почернелых морд,

доставленных из подворотен в морг

и снова воскрешенных трубным гласом…»

Давка на Трубной площади случилась 6 марта. С наступлением ночи людской напор ослабел.

С. Смирнов: «Раздавленные тела закидывали в грузовики и вывозили из города. Там их закапывали в общие могилы. Примечательно то, что среди пострадавших находились такие, которые приходили в себя и просили оказать им медицинскую помощь. Но это означало, что раненых нужно доставлять в больницы. В этом случае о массовой давке узнал бы весь мир, что, естественно, бросило бы неприглядную тень на похороны Сталина. Поэтому раненых закапывали вместе с мертвыми».

Большинство раздавленных свозят в Лефортовский морг. Он всех не вмещает, и трупы лежат прямо на снегу.

Официальных сообщений о трагедии, естественно, не было, но слухи о множестве жертв разнеслись по всему городу.

7 марта двери Колонного зала были закрыты для обычных посетителей, пропускали только официальные делегации. Желающие увидеть тело Сталина собирались в стихийные очереди, так сказать, занимали места в ожидании, когда проход снова разрешат. Давка продолжалась, но достоверных данных о жертвах именно в этот день нет.

И все же, именно 7 марта 1953 года писатель М. Пришвин (1873–1954) пишет в своем дневнике: «Сталина перенесли в Колонный зал. На улицах ни проезду, ни проходу, люди давят друг друга. Ходынка»[341].

8 марта вдруг объявляют, что по многочисленным просьбам трудящихся в последний раз открывается доступ к телу товарища Сталина. По сути, это провокационное объявление. У многих появляется ощущение, что они упускают шанс. 8 марта пускают не через Трубную, а через улицу Чехова. Узкая старая московская улица забита толпой, как и в первый день. Над толпой сплошной гул криков и стонов[342].

Очевидец Юрий Гримм (1935–2011):

«Прежде я имел опыт динамовских „давок“, когда конная милиция пускала болельщиков по узкому коридору к вестибюлю станции метро. В давке надо прижать руки к груди, стать как можно выше на цыпочках, а лучше, по возможности, подпрыгнуть – толпа тебя мгновенно сдавливает и несет куда нужно. Ноги могут и не касаться земли. И стараться при этом, чтобы тебя не притерло к стене. То, что мы испытывали сейчас, было во много раз страшнее: толпа вела себя наподобие океанских приливов и отливов. Сначала она потащила нас к противоположной стене улицы; потом – несколько шагов назад, от цели нашего похода. Назад – особенно опасно, так как люди спотыкаются, теряют обувь, а подобрать ее невозможно. Потом пауза – и какая-то невиданная энергия уже несет нас к ограде и сдавливает с такой силой, что мне, привычному к „давкам“, становится не по себе. Потом опять пауза и уже под напором задних рядов нас тащит вперед: мы терлись своей одеждой о грязный чугун, кирпичную кладку, водосточные трубы, еле держащиеся в скобах. На середине улицы была опасность попасть в открывшийся люк. Если крышка люка сдвигалась, то колодец быстро доверху наполнялся провалившимися людьми, по которым волей-неволей приходилось ступать идущим следом. Подвернувшему ногу и упавшему помочь уже никто не мог – затопчут. Неизвестно, сколько времени мы двигались по улице Чехова. Но наконец нас вынесло на Страстную площадь: здесь все вздохнули свободно. Справа открылось пространство для выхода из этого ада. Здесь стояли и сидели где попало растерзанные, приходящие в себя и ждущие своих люди. Они пытались привести себя в божеский вид и поскорее вернуться домой. В направлении Пушкинской улицы двигалась толпа самых отчаянных, решивших идти до конца»[343].

Существуют свидетельства, что смертная давка продолжалась и на самой Красной площади, также оцепленной тяжелыми автомобилями и войсками.

А в Колонном зале полным ходом шло прощание с вождем, в котором участвовали те, кому по чину было не положено давиться с обычными гражданами на обычных московских мостовых.

Перед гробом Сталина в почетном карауле, в числе других, стояли «товарищи» Берия, Хрущев, Маленков и Булганин. Шли видные представители предприятий и министерств. Шли иностранные делегации «братских» партий. Китайская делегация внесла венки лично от «товарища» Мао Цзэдуна.

Кстати, о китайцах. После ходынской трагедии прошло 57 лет. И если в 1896 году Витте оптимистично замечал, насколько Россия ушла дальше Китая, то в 1953 году сознание правящих верхушек обеих стран снова подровнялось. Что ни говори, а жизни простых «пролетариев» никогда ничего не стоили по сравнению с нервными клетками очередного богдыхана, ну или тех, кто возглавлял движение к мировой революции…

В итоге трагедия 6 и 8 марта 1953 года превосходит по числу жертв трагедию на Ходынском поле 1896 года.

По самым скромным подсчетам погибло от двух до трех тысяч человек. Но, скорее всего, подлинное число погибших было еще больше. И число это до сих пор засекречено.

И еще одно: если в 1896 году к жертвам привела паника, длившаяся 10–15 минут, после чего был наведен порядок, то в 1953-м люди давили друг друга и погибали в течение как минимум двух дней.

Прощание со Сталиным прекратилось около полуночи 8 марта.

А на следующий день, 9 марта 1953 года, на Красной площади состоялись похороны.

После траурного митинга гроб с телом почившего «гения всех времен и народов» был занесен в Мавзолей. В 12 часов над Кремлем был произведен артиллерийский салют. За звуками траурного марша последовали гудки московских промышленных предприятий, и во всей стране начались пять минут молчания.

Затем, под звуки гимна СССР, над Кремлем подняли спущенный после смерти Сталина Государственный флаг Советского Союза.

Новые руководители страны, среди которых особой энергией выделялись «товарищи» Берия, Хрущев, Маленков и Булганин, отправились делить министерские портфели. Граждане же расходились по домам. Улицы вычищали.

В отличие от событий 1896 года, советские газеты ни о каких жертвах давки не написали ни слова, ни одного журналиста, подобного В. Гиляровскому, в советских редакциях не нашлось. Начальник московской милиции или те, кто руководил созданием автомобильно-танковых баррикад на улицах города, в отставку отправлены не были.

Никаких персональных пенсий семьям погибших и пожертвований пострадавшим назначено не было. Разве что похороны в общих могилах можно было бы назвать похоронами за государственный счет. Вот только в большинстве случаев никто не сообщал родственникам, где покоится прах их близкого человека. Более того, в течение многих дней после похорон Сталина люди искали своих родных, не вернувшихся домой. Чаще всего они находились в больницах или моргах. Причем последних зачастую можно было опознать лишь по остаткам одежды. О посещении больниц с пострадавшими «товарищем» Хрущевым и другими ответственными партийцами, естественно, не могло быть и речи.

Советские «историки» и пропагандисты скромно умалчивали про трагедию 6 и 8 марта 1953 года, предпочитая рассказывать «встречному и поперечному» про Ходынку и «кровавый царский режим».

Что же касается простых советских граждан…

После того, как Сталина поместили рядом с Лениным в мавзолее, в народе сочувствовали: «Что ж это, Владимир Ильич? Какую тебе свинью-то подложили!»

И это – очередной удивительный успех советской пропаганды: в глазах народа один кровопийца оказался лучше другого.

Интересно также, что когда Хрущев решился вынести тело Сталина из Мавзолея, оставив Ленина в одиночестве, это было сделано в ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года. То есть в Хеллоуин.

Сделано это было в обстановке строгой секретности. Красную площадь, под предлогом репетиции парада 7 ноября, оцепили. От комендатуры Кремля были выделены шесть солдат для рытья могилы и восемь офицеров, чтобы вынести сталинский гроб из мавзолея в лабораторию, где до этого дня научные сотрудники наблюдали за состоянием обоих забальзамированных квартирантов мавзолея.

Глава особой комиссии по перезахоронению Сталина, Председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, член Президиума ЦК КПСС Н.М. Шверник (1888–1970), распорядился снять с мундира покойного Золотую Звезду Героя Социалистического Труда, а заодно, очевидно в целях экономии, заменить золотые пуговицы мундира на латунные. После чего все те же восемь офицеров вынесли сталинский гроб из лаборатории и опустили на дно приготовленной могилы.

И здесь, в могиле «вождя всех народов» у Кремлевской стены, по приказу все того же Н.С. Хрущева, поверх гроба положили две железобетонные плиты. Неужели боялся «дорогой» Никита Сергеевич, что «отец, вождь, друг и учитель» Иосиф Виссарионович попытается выбраться?

Список использованной литературы

Витте, С. Воспоминания. Том 2. – М., Издательство социально-экономической литературы, 1960.

Гиляровский, В.А. Москва газетная. Друзья и встречи. – М., «Полиграфресурсы», 1999.

Голованов, В. Агония. – «Вокруг света», 2003, № 3.

Исторические хроники с Николаем Сванидзе. Годы 1951, 1952, 1953. – СПб, «Амфора», 2014.

Клейнмихель, В., Клейнмихель, Е. В тени царской короны. – Симферополь, «Бизнес-Информ», 2013.

Мирек, А. Красный мираж. – М., Печатный дом «Каскон», 2012.

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Том 1. – Белград, Издание Общества Распространения Русской Национальной и Патриотической Литературы, 1939.

Плисецкая, М. Я, Майя Плисецкая. – М., «Новости», 1994.

Пришвин, М.М. Дневники 1952–1954. – СПб, «Росток», 2017.

Смирнов, С. Похороны Сталина. Загадки истории.

Эренбург, И. Люди, годы, жизнь. Том 3. – М., «Текст», 2005.

Неизвестный «товарищ» Керенский

В 1919 году ОСВАГ (ОСВедомительное АГентство) Белой добровольческой армии, в дальнейшем – Вооруженных сил Юга России, создало плакат «В жертву Интернационала», на котором изображено жертвоприношение России каменному изваянию Маркса. Возле жертвы столпились ее убийцы: Троцкий, Свердлов, Ленин и кучка всяких прочих Урицких и им сочувствующих. Но один персонаж выделяется из «революционного» сборища. Это Александр Федорович Керенский, тот самый, власть которого большевики свергли в октябре 1917 года. Чем объяснить, что авторы плаката включили сей персонаж в число убийц России? Тем, что он «бездарно» правил страной, как нам внушает официальная версия отечественной истории? Или чем-то другим?

Ниже будут приведены малоизвестные, но чрезвычайно красноречивые факты, которые покажут, что Александр Федорович вполне заслужил со стороны большевиков обращение «товарищ». Кроме того, уважаемый читатель сможет самостоятельно оценить поистине удивительные приключения бывшего главы Временного правительства и его семьи после октября 1917 года, а также некие провидческие таланты бывшего министра-председателя.

И все вместе это, как мы надеемся, поможет понять, за какие же «заслуги» «товарищ» Керенский появился в большевистской компании на вышеназванном плакате.

Но обо всем по порядку…

Политическая карьера Александра Федоровича Керенского (1881–1970) началась с участия в комитете помощи жертвам 9 января 1905 года, трагедии, спровоцированной революционерами, об одном из организаторов которой еще будет рассказано ниже. С октября 1905 года писал для революционного социалистического бюллетеня «Буревестник».

В декабре того же года Керенский был арестован по обвинению в принадлежности к боевой дружине социалистов-революционеров (эсеров) и несколько месяцев провел в предварительном заключении в Крестах, затем был выслан в Ташкент.

Вернувшись в 1906 году в Петербург, начал карьеру адвоката, участвовал в ряде политических процессов, например, в 1910 году был главным защитником туркестанской организации эсеров, в начале 1912 года защищал террористов из армянской партии Дашнакцутюн, затем участвовал в общественной комиссии по расследованию спровоцированного политическими ссыльными расстрела рабочих на Ленских приисках. Во время судебного процесса осенью 1913 года выступал в поддержку М. Бейлиса.

Керенский был также одним из руководителей партии эсеров, возглавлял ее так называемую «Южную конференцию».

Однако, поскольку эсеры официально бойкотировали выборы в состав IV Государственной Думы, состоявшиеся в ноябре 1912 года, желавшему попасть туда Керенскому пришлось официально выйти из партии социалистов-революционеров.

В итоге Керенский был избран в Думу от города Вольска Саратовской губернии. Для того, чтобы иметь возможность баллотироваться, ему пришлось купить там дом за 200 рублей и превратиться таким образом в вольского домовладельца[344].

Пройдя в Думу, Александр Федорович возглавил там вторую по численности думскую фракцию «трудовиков», которая представляла в том числе эсеровские интересы.

Там, в Думе Александр Федорович и просидел до самого 26 февраля 1917 года, когда Император Николай II (1868–1918) своим указом приостановил бурную думскую деятельность в связи с ее антигосударственным характером.

А еще в конце 1912 года Александр Федорович стал масоном. Сам он об этом пишет следующее:

«Предложение о вступлении в масоны я получил в 1912 году, сразу же после избрания в IV Думу. После серьезных размышлений я пришел к выводу, что мои собственные цели совпадают с целями общества, и я принял это предложение»[345].

Надо сказать, что первые масонские ложи в России, после их запрета в 1822 году, вновь начали появляться в 1905 году. В 1913 году была создана масонская ложа «Великий Восток народов России» (ВВНР).

Сами масоны говорили, что ВВНР был масонским «только по названию», а главной его целью… было «свержение самодержавного режима».

Вот с этими-то целями и солидаризировался Александр Федорович. Причем пик его усилий пришелся на необычайно упорную и кровавую Первую мировую, или Великую, войну (28.07.1914 – 11.11.1918).

Всего в Государственной Думе действовало более 40 масонов, причем заместителем председателя Думы был масон Н.В. Некрасов (1879–1940). Справедливости ради скажу, что и среди царских министров и их заместителей было по крайней мере восемь членов масонских лож, в том числе военный министр Поливанов. Последний был членом еще и Государственного совета, в котором, помимо него, сидели масоны Гучков, Ковалевский, Меллер-Закомельский и Гурко. Масонство проникло и в предпринимательскую среду в лице Рябушинского и Коновалова[346].

Интересно, что Керенский сделал головокружительную карьеру в масонской среде, став 16 декабря 1916 года Генеральным секретарем ложи «Великого Востока народов России», сменив Н.В. Некрасова.

И буквально тут же, в ночь с 16 на 17 декабря, был убит Григорий Распутин (1869–1916).

Историк П. Мультатули подчеркивает, что «руководство Верховного совета, Коновалов, Керенский, Некрасов, было осведомлено о плане убийства Распутина».

Председатель Думы М.В. Родзянко (1859–1924) оценил сие преступление так:

«В ночь на 17 декабря 1916 года произошло событие, которое по справедливости надо считать началом второй революции – убийство Распутина»[347].

Символично, что тело Распутина недолго покоилось в земле. Через два дня после отстранения Государя от власти Керенский отдал приказ выкопать гроб Распутина и тайно зарыть в окрестностях Петрограда. Однако 11 марта 1917 года по дороге сломался грузовик, на котором везли гроб. Тогда было принято решение уничтожить тело. Сложили большой костер, водрузили на него гроб, полили бензином и зажгли. Когда костер прогорел, остатки зарыли в лесу.

И еще: став министром юстиции Временного правительства в марте 1917 года, Керенский немедленно освободил из Томской психолечебницы Хионию Гусеву, совершившую в июне 1914 года покушение на жизнь Распутина. Она была признана «совершенно нормальной»[348].

Надо сказать, что в России в конце 1916 – начале 1917 годов под вывеской Думы действовали и другие антигосударственные силы, о чем не буду здесь распространяться подробно, ограничившись описанием деяний А.Ф. Керенского, вокруг которого сложилась собственная группа заговорщиков.

Генерал К.И. Глобачев (1870–1941) писал о планах Керенского:

«Военные и придворные круги представляли себе простой дворцовый переворот в пользу Великого Князя Михаила Александровича с объявлением конституционной монархии. В этом были убеждены даже такие люди, как Милюков, лидер партии конституционных демократов. В этой иллюзии пребывала даже большая часть членов Прогрессивного блока. Но совсем другое думали крайние элементы с Керенским во главе. После монархии Россию они представляли себе только демократической республикой»[349].

Сам Керенский в январе 1917 года говорил:

«Революция нам нужна, даже если б это стоило поражения на фронте».

О нетерпении заговорщиков свидетельствует и лидер партии кадетов П.Н. Милюков (1859–1943). Уже после февральских событий в письме монархисту И.В. Ревенко он признавал, что оппозиция в начале 1917 года твердо решила «воспользоваться войною для производства переворота. Ждать больше мы не могли, ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна была перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство и вызвали бы в стране взрыв патриотизма и ликования»[350].

Благоприятные перспективы России в идущей Мировой войне подтверждает и У. Черчилль (1874–1965):

«Численное превосходство союзников теперь составляло почти пять к двум, а заводы всего мира за пределами вражеских территорий поставляли им по морям и океанам огромное количество оружия и боеприпасов… С военной точки зрения не было никаких причин, препятствовавших тому, чтобы 1917 год стал годом окончательного триумфа союзников, а Россия получила вознаграждение за перенесенные ей бесконечные страдания»[351].

Но что значила для «революционеров» победа страны в Великой войне, если речь шла об их личной власти?

Подчеркнем, что у Керенского была и еще одна причина, чтобы торопиться.

«Материальных средств личных у Керенского, – вспоминал, несомненно, хорошо информированный генерал К.И. Глобачев, – не было никаких, и он со своей семьей, состоящей из жены и двух детей, жил в Петрограде на Песках, по Одесской улице, исключительно на содержание, получаемое от казны по званию члена Государственной думы, то есть на 300 руб. в месяц, что позволяло ему существовать более чем скромно»[352].

Меньшевик, член литературной ложи ВВНР Н.Н. Суханов (Гиммер) (1882–1940) свидетельствует:

«Незадолго до революции при содействии одного эсеровского провокатора, бывшего в постоянных сношениях с Керенским, он попал в историю настолько грязную, что близкое окончание депутатских полномочий или всегда возможный внезапный роспуск Государственной думы почти обеспечивало ему если не виселицу (по военному времени), то каторгу. Избежать их можно было бы только своевременной эмиграцией…»[353]

В реальности, помимо эмиграции, был еще один путь – поучаствовать в сокрушении государства, его-то Александр Федорович и выбрал.

А теперь непосредственно к событиям 1917 года. Отстранение от власти Государя Николая II в результате верхушечного заговора привело к созданию новой системы власти.

И тут же впервые проявляется противоестественное, казалось бы, сотрудничество А.Ф. Керенского с абсолютно маргинальной до того момента группировкой большевиков, успешно прозевавшей так называемую «февральскую революцию» в России.

И в то время, как Ленин «не ожидал» революцию, потягивая пивко в Швейцарии, Троцкий – в Нью-Йорке, какая-нибудь Коллонтай – в норвежском Осло, а «товарищи» Свердлов и Сталин – вообще в далекой ссылке на севере Российской империи, оставшийся «на хозяйстве» в Петрограде В. Молотов (1890–1986) также проявляет умилительную неосведомленность:

«Когда разыгрались события 26 февраля, мы с Залуцким – у меня с ним более тесная личная связь была – пошли на нашу явку на Выборгской стороне узнать, как все-таки обстоит дело. А третьего нашего компаньона, Шляпникова, нет. Сказали, что он, вероятно, у Горького. Отправились к Горькому. Это поздно, ночью, уж, наверное, 27-го числа. Стоим с Залуцким в прихожей у Горького. Он вышел – вот тут я его впервые и увидел.

Мы: „Что у вас слышно? Не был ли у вас Шляпников?“

Он: „Сейчас уже заседает Петроградский совет рабочих депутатов“, – говорит, окая.

„А где заседает?“

„В Таврическом дворце. Шляпников может быть сейчас там. Приходил ко мне и ушел“.

Ну мы пришли в Таврический, вызвали Керенского, он был председателем Совета – представились ему: „Мы от большевиков, хотим участвовать в заседании“. Он провел нас в президиум…

27 февраля 1917 года Керенский ввел меня в Петроградский совет, когда он только создавался. Там большевиков было мало-мало»[354].

«Мало-мало» в переводе с большевистского на русский означает – никого. Благо был «товарищ» Керенский, который позднее «зачем-то» способствовал непрерывному пополнению рядов своих будущих ниспровергателей в Совете.

Кстати, упомянутый Шляпников в конце 1916 года встречался с Керенским, который в разговоре с большевиком «назывался интернационалистом, принимал платформу Циммервальдской левой, отказывался от своих патриотических заблуждений»[355].

Выражение «принимал платформу Циммервальдской левой» в переводе с большевистского на человеческий означает: соглашался с группой международных социалистов (интернационалистов) во главе с Лениным, призывавшей превратить империалистическую войну в войну гражданскую.

И снова Молотов: «Я был непосредственным участником этих событий. Ленина не было, и нам пришлось руководить самим. Указаний от него не было, да и не могло быть, когда не только для Ленина день революции был неожиданным, но и для нас, находящихся в Питере».

Кстати, высказался «товарищ» Молотов и по поводу масонов:

«Они существуют, да и не только существуют, а очень опасное явление – масоны… Не обращаем внимания, а они укрепляются… Проникают довольно глубоко в мещанскую массу, в мелкобуржуазную и тянут в свою сторону… Довольно гибко действуют, и очень злостные, антикоммунистические. Но не выпячивают своих, это для них опасно. У них много загадочного…

– Существует мнение, что масоны есть и среди коммунистов.

– Могут быть, – допускает Молотов»[356].

Здесь уместно будет напомнить, что предшественник Керенского на посту руководителя ВВНР Н.В. Некрасов, побывавший министром путей сообщения Временного правительства, после большевистского переворота работал на мелких должностях в различных конторах Уфы и Казани. В марте 1921 года был арестован, как бывший министр, и препровожден в Москву. После встречи в Кремле лично с Лениным освобожден. Вскоре стал членом правления Центросоюза РСФСР и СССР. Преподавал в Московском университете. В 1937 году награжден орденом Трудового Красного Знамени. И все же «большой террор» не пережил. Был арестован в 1939 году, а в 1940-м – расстрелян.

Но вернемся в год 1917-й.

27 февраля в Петрограде образовались два «ответственных» органа.

Во-первых: Временный комитет Государственной Думы. Из тринадцати членов Комитета одиннадцать были масонами – Н.В. Некрасов (секретарь Верховного Совета масонов), князь Г.Е. Львов, М.А. Караулов, А.Ф. Керенский, П.Н. Милюков, В.А. Ржевский, И.И. Дмитрюков, С.И. Шидловский, А.И. Шингарев, Б.А. Энгельгарт, Н.С. Чхеидзе (председатель Петросовета). И только Шульгин и Родзянко не принадлежали к масонским ложам[357].

М.В. Родзянко (1859–1924), как председатель Госдумы III и IV созывов, стал и председателем Временного комитета.

Во-вторых: на основе Рабочей группы Военно-промышленного комитета при участии ряда депутатов Государственной Думы создается так называемый Временный исполнительный комитет Петроградского совета рабочих депутатов, в котором большевиков не было. Однако в ночь на 28 февраля был избран Постоянный исполнительный комитет Петроградского совета. И вот в нем большевиков было уже двое – те самые, которых упоминал Молотов, – А.Г. Шляпников и П.А. Залуцкий.

Главой Исполкома стал меньшевик Н.С. Чхеидзе (1864–1926), заместителями (товарищами) председателя – меньшевик М.И. Скобелев (1885–1938) и А.Ф. Керенский. Все трое – члены IV Государственной Думы и масоны.

1 марта 1917 года на расширенном заседании Временного комитета Думы с участием представителей ЦК Конституционно-демократической партии (кадетов) и Петроградского совета был согласован состав Временного правительства, во главе которого стал князь Г.Е. Львов (1861–1925). Сие правительство, оправдывая свое название, объявило о предстоящих выборах в Учредительное собрание, которое и должно было окончательно решить вопрос о государственном устройстве России.

А пока, в ожидании назначенных на сентябрь выборов, в стране возникло пресловутое «двоевластие»: с одной стороны Временное правительство, с другой – Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов (Петросовет).

Надо заметить, что люди, неплохо знавшие Александра Федоровича лично, были настроены скептично насчет его дальнейших успехов.

Так, полковник Н.А. Артабалевский (1886–1967) писал о феврале 1917 года:

«Керенский в большой популярности. Он может сделать очень много, но не думаю, чтобы был способен. Отрывист, суетлив и как-то по-женски нервен. Не смотрит прямо в глаза. Впечатление, что у него есть какая-то задняя мысль, которую он всячески скрывает»[358].

Однако «многоликий» и проворный Александр Федорович, успевший к этому времени вновь официально оборотиться эсером и которого, казалось, во всем поддерживает могущественная невидимая рука, сумел-таки застолбить для себя место в обоих органах власти. В Совете, как мы помним, он был товарищем председателя, а во вновь испеченном правительстве занял пост министра юстиции.

Кстати, во время питерских беспорядков обстановка во всех других городах Империи, включая Москву, оставалась спокойной.

Генерал М.К. Дитерихс (1874–1937): «Ясно было, что бунт в Петрограде имеет характер местный, искусственный и что до выступления на арену „революционного творчества“ Государственной Думы уличные беспорядки в Петрограде не могли представляться Государю, да и никому из стоявших вне Петрограда, волнением „народным“, возмущением „всея земли“, угрожавшим целости государства и боеспособности России продолжать тяжелую и страшную по последствиям внешнюю борьбу»[359].

Тем временем уже вечером 1 марта Петросовет принял так называемый Приказ № 1.

Откуда же взялся так быстро сам текст Приказа № 1? Ведь, казалось бы, Совет только что сформирован, а документ объемный и всесторонне проработанный.

Ситуацию проясняет А.И. Гучков (1862–1936) – председатель III Государственной Думы, видный участник отстранения от власти Императора Николая II, военный министр Временного правительства (март-май 1917).

По его свидетельству, в Циммервальде, вероятно при германском участии, подробно обсуждалось, как социалистические партии разных стран должны уничтожить возможность национальным армиям защищать буржуазный строй, как вообще овладеть армиями. И вот именно этот Приказ пошел по всей армии[360].

Ключевым в Приказе был третий пункт, согласно которому во всех политических выступлениях воинские части подчинялись теперь не офицерам, а своим выборным комитетам и Совету. Последний получил возможность устраивать в буквальном смысле голосования среди солдат – идти или нет в атаку, держаться в обороне или отступить. Таким образом, разрушался главный армейский принцип – единоначалие, что в условиях ожесточенных боевых действий вело к неминуемой катастрофе.

Виновных в гибели Русской армии можно назвать по именам. Это члены Петроградского совета, составившие окончательный вариант текста приказа, Ю.М. Стеклов (Нахамкес) и Н.Д. Соколов, а также все, кто входил в состав правительства.

Но более других виноват Александр Федорович Керенский. Он ведь входил и в состав Совета, написавшего и издавшего приказ, но же он был и министром правительства, которое имело возможность задушить в зародыше катализатор разложения собственной армии. Керенский мог все это предотвратить дважды. Но не сделал этого, а, наоборот, помог приказу появиться на свет, хотя предвидеть его последствия было совсем не сложно. Ни одна армия по таким правилам жить не может. Даже самые горячие сторонники Приказа № 1, большевики, использовали его только как инструмент захвата власти и разложения старой армии. Едва придя к власти, они начали создавать новую Красную армию, с новой дисциплиной. Точнее говоря, с хорошо забытой старой: за неповиновение – расстрел.

Для справки: Юрий Михайлович Стеклов (настоящее имя Овший Моисеевич Нахамкес) (1873–1941) – примкнул к большевикам в1903 году, один из редакторов (вместе с Горьким и Н. Сухановым) социал-демократической газеты «Новая жизнь», один из авторов первой советской Конституции РСФСР (1918), а также первой Конституции СССР (1924).

Николай Дмитриевич Соколов (1870–1928) – социал-демократ, лично знаком с Лениным, в 1910-е годы – член Верховного совета масонской организации Великого востока народов России, член лож «Гальперна» и «Гегечкори», близкий друг Керенского, после октябрьского переворота 1917 года – юрисконсульт Советского правительства.

А вот хорошая иллюстрация к только что сказанному.

Депутат Госдумы В.В. Шульгин (1878–1976) пишет, как в Комитет этой самой Думы пригласили представителей Исполкома по поводу приказа № 1.

«Пришли трое… Николай Дмитриевич Соколов, присяжный поверенный, человек очень левый и очень глупый, о котором говорили, что он автор приказа № 1. Если он его писал, то под чью-то диктовку. Кроме Соколова, пришло двое – двое евреев. Один – впоследствии столь знаменитый Стеклов-Нахамкес, другой – менее знаменитый Суханов-Гиммер, но еще более, может быть, омерзительный».

Разговор шел со взаимными обвинениями и был, согласно Шульгину, «бесконечно долгим».

Взяли перерыв. После которого стали обсуждать воззвание – документ, написанный в промежутке Гиммером, Соколовым и Нахамкесом.

«Он был длинный. Девять десятых его было посвящено тому, какие мерзавцы офицеры, какие они крепостники, реакционеры, приспешники старого режима, гасители свободы, прислужники реакции и помещиков. Однако в трех последних строках было сказано, что все-таки убивать их не следует.

Все возмутились. В один голос все сказали, что эта прокламация не ведет к успокоению, а наоборот, к сильнейшему разжиганию. Гиммер и Нахамкес ответили, что иначе они не могут. Кто-то из нас вспылил, но Милюков вцепился в них мертвой хваткой. Очевидно, он надеялся на свое, всем известное, упрямство, перед которым ни один кадет еще не устоял. Он взял бумажку в руки и стал пространно говорить о каждой фразе, почему она немыслима. Те так же пространно отвечали, почему они не могут ее изменить…»

И вновь все тянулось и тянулось бесконечно. И вдруг… Керенский, периодически убегавший куда-то, «вскочил, как на пружинах»…

«– Я желал бы поговорить с вами…

Это он сказал тем трем. Резко, тем безапелляционно-шекспировским тоном, который он усвоил в последние дни.

– Только наедине… Идите за мною…

Они пошли… На пороге он обернулся:

– Пусть никто не входит в эту комнату.

Никто и не собирался. У него был такой вид, точно он будет пытать их в „этой комнате“.

Через четверть часа дверь „драматически“ распахнулась. Керенский, бледный, с горящими глазами:

– Представители Исполнительного Комитета согласны на уступки…

Те тоже были бледны. Или так мне показалось. Керенский снова свалился в кресло, а трое стали добычей Милюкова. На этот раз он быстро выработал удовлетворительный текст: трое, действительно, соглашались»[361].

Здесь зададимся вот каким вопросом: если текст Приказа № 1, фактически обрекшего русскую армию на гибель, лишь после вмешательства Керенского стал «удовлетворительным» в глазах господ заговорщиков типа Милюкова, то каков же был этот текст в вариации Гиммера, Соколова и Нахамкеса? Ответ пока не известен.

Чтобы закончить разговор о «демократизации» русской армии, приведу воспоминания А.И. Гучкова, поведавшего, как в мае 1917 года к нему явилась делегация из Совета с требованием подписать Декларацию прав солдата, которая дополняла и усугубляла Приказ № 1.

«Вот, г. министр, мы пришли к вам справиться, когда же вы утвердите Декларацию прав». – «Никогда». – «Но позвольте, эта декларация три раза проходила через комиссию единогласно. Там все люди компетентные, как же вы не утвердите?» Я говорю: «А я вам заявляю, что я этого документа утверждать не буду. Пускай моя рука отсохнет, но никогда моей подписи под этим документом не будет». Тогда они в повышенном тоне говорят: «Очень жаль, но имейте в виду, господин министр, что в крайнем случае можно обойтись и без вашей подписи…»[362]

И действительно, подписи Гучкова не потребовалось. Поскольку уже через несколько дней его уже не было в министерстве, а на его место вступил Керенский. И вот Александр Федорович, став новым военным министром, уже 11 мая Декларацию утвердил. Без возражений.

2 марта 1917 года усилиями упомянутых заговорщиков Император Николай II был отстранен от власти. И начались в России «революционные танцы».

В.В. Шульгин, лично поучаствовавший в процедуре «отречения» Государя:

«На революционной трясине, привычный к этому делу, танцевал один Керенский. Он вырастал с каждой минутой…

Революционное человеческое болото, залившее нас, все же имело какие-то кочки. Эти „кочки опоры“, на которых нельзя было стоять, но по которым можно было перебегать, – были те революционные связи, которые Керенский имел: это были люди, отчасти связанные в какую-то организацию, отчасти не связанные, но признавшие его авторитет. Вот почему на первых порах революции (помимо его личных качеств, как первоклассного актера) Керенский сыграл такую роль… Были люди, которые его слушались… Но тут требуется уточнение: я хочу сказать, были вооруженные люди, которые его слушались. Ибо в революционное время люди только те, кто держит в руках винтовку. Остальные – это мразь, пыль, по которой ступают эти – „винтовочные“».

Правда, «вооруженные люди Керенского не были ни полком, ни какой-либо „частью“, вообще – ничем прочным. Это были какие-то случайно сколотившиеся группы… Это были только „кочки опоры“… Но все же они у него были, и это было настолько больше наличности, имевшейся у нас, всех остальных, насколько нечто больше нуля»[363].

Добавим, что «группы Керенского» были не совсем «случайно сколоченными». По всей видимости, правильнее их было бы назвать: «заранее сколоченными», или даже – «заранее кем-то сколоченными».

Сам Керенский, постоянно ощущая вышеназванную поддержку, с самого начала стал играть в правительстве первенствующую роль. Как следствие, в те моменты, когда искали людей для назначения на различные должности, у Керенского уже был готов список кандидатов, и почти все они проходили. Поддерживали популярность Александра Федоровича и иностранные представители, считавшие нужным заходить к министру юстиции даже в том случае, когда дело относилось к ведению других министров.

Это и не мудрено, ведь Александр Федорович шел навстречу пожеланиям «иностранных представителей» по всем существенным вопросам, включая пересмотр тех целей, которые должны были компенсировать втянутой в Мировую войну России ее потери в кровавой борьбе на стороне Антанты.

Керенский: «Особенно одобряли Париж и Лондон наш отказ от Константинополя. Ибо сама „военная“ необходимость уступить его России весьма раздражала Париж и очень не нравилась Лондону»[364].

Кстати, о популярности Керенского в народе.

Бывший московский городской голова М.В. Челноков рассказывал, как в марте 1917 года Керенский, тогда министр юстиции, приехав в Москву, остановился у Челнокова. На митинги и собрания Александр Федорович неизменно выезжал в потрепанной, засаленной тужурке. Когда жена Челнокова, не спросившись, приказала прислуге привести тужурку в порядок, Керенский рассердился: оказывается «демократическую» тужурку он специально держал для «выходов» в рабочую и солдатскую аудиторию.

Тем временем, получив изрядное финансирование от самых разных сил, в Россию стали прорываться буквально орды революционеров. Из Швейцарии через Германию выдвинулся пресловутый «опломбированный» вагон с 32 пассажирами, во главе которых был В.И. Ленин (1870–1924). Из Нью-Йорка морским путем стартовал Л.Д. Троцкий (1879–1940). Из ссылки, попав под амнистию, объявленную Керенским, спешили Я.М. Свердлов (1885–1919) и И.В. Сталин (1878–1953).

А вслед за вождями мчались и их сторонники. Из Швейцарии – сотнями, через ту же Германию. Еще больше, буквально тысячи, прибывали из США. Основная часть следовала не тем путем, которым воспользовался Троцкий, через Атлантику, а отплывала из портов Тихоокеанского побережья во Владивосток и уже оттуда рассасывались по всей России. Что же касается ссыльных, то для того, чтобы вывезти всех амнистированных, формировались специальные поезда.

Временное правительство прекрасно знало о зловещем «революционном потоке». Но не только не препятствовало въезду своих потенциальных противников, но и оказывало им всяческое возможное содействие.

Один из лидеров партии кадетов В.Д. Набоков (1869–1922), отец писателя Владимира Набокова, свидетельствует:

«В одном из мартовских заседаний Временного правительства, в перерыве, во время продолжавшегося разговора на тему о все развивающейся большевистской пропаганде, Керенский заявил – по обыкновению, истерически похохатывая: „А вот погодите, сам Ленин едет… Вот когда начнется по-настоящему!“ По этому поводу произошел краткий обмен мнениями между министрами. Уже было известно, что Ленин и его друзья собираются прибегнуть к услугам Германии для того, чтобы пробраться из Швейцарии в Россию. Было также известно, что Германия как будто идет этому навстречу, хорошо учитывая результаты. Если не ошибаюсь, Милюков (да, именно он!) заметил: „Господа, неужели мы их впустим при таких условиях?“ Но на это довольно единодушно отвечали, что формальных оснований воспрепятствовать въезду Ленина не имеется, что, наоборот, Ленин имеет право вернуться, так как он амнистирован… К этому прибавляли – уже с точки зрения политической целесообразности подходя к вопросу, – что самый факт обращения к услугам Германии в такой мере подорвет авторитет Ленина, что его не придется бояться»[365].

3 апреля 1917 года в Питер прибывает В.И. Ленин, устраивает совещание в питерском «гнезде ленинцев» – незаконно занятом большевиками особняке балерины М. Кшесинской.

Питерская пресса комментировала появление в городе Владимира Ильича, в том числе, и так: «Приезд Ленина производил впечатление появления какого-то антихриста»[366].

Газета «Русская воля» писала в те дни: «То, что Ленин – предатель, всякому честному, рассуждающему человеку было понятно еще до его приезда в Россию»[367].

Понятно-то, может быть, было и всем, но вот осложнить жизнь приезжим революционерам обязан был министр юстиции Керенский. Был обязан, но не стал.

А все протесты и разоблачения со стороны общественности ни к чему привести не могли.

Начальник контрразведки Петроградского военного округа Б. В. Никитин (1883–1943):

«Первый министр юстиции Керенский рассказывает мне, что к нему обратились гимназисты и гимназистки с просьбой разрешить им устроить демонстрацию Ленину против дома Кшесинской. „Я запретил демонстрацию, – говорит Керенский, – в свободной стране – свобода слова…“ Но почему же, чтобы не мешать Ленину, можно в том же самом отказать русской молодежи?!»[368]

Словом, ленинский десант высадился и приступил к делу. Уже на следующий день из Генштаба Германии в Министерство иностранных дел сообщали:

«Штайнвахс телеграфирует из Стокгольма 17 апреля 1917 года: „въезд Ленина в Россию удался. Он работает полностью по нашему желанию…“»

Подстегнутые приездом вождя, используя злополучный Приказ № 1, изданный, кстати, тиражом более 9 млн экземпляров, большевики первым делом озаботились дальнейшим развалом Русской армии. Они пропагандируют «братанье» с вражескими солдатами, проводят в войсках политику разжигания социальной розни – натравливают солдат на офицеров, призывают физически уничтожать последних.

Сам Ленин публикует в «Правде» от 28 апреля статью «Значение братанья»:

«Ясно, что братанье есть путь к миру… Ясно, что этот путь начинает ломать проклятую дисциплину казармы-тюрьмы, дисциплину мертвого подчинения солдат „своим“ офицерам и генералам, своим капиталистам (ибо офицеры и генералы большей частью либо принадлежат к классу капиталистов, либо отстаивают его интересы).

Да здравствует братанье!..»[369]

И действительно, «братанье» с врагом – «есть путь к миру». Отдай все, что от тебя требуют, и будет мир. До следующих требований…

Действия большевиков не смущают Временное правительство, оно их словно не замечает.

Не смущают Керенского и донесения с фронтов о том, что наиболее «интересные» и «полезные» для армии статьи попадают в русские окопы с немецкой стороны.

Историк Р. Пайпс: «Большую часть мая и начало июня Керенский провел на фронтах, произнося зажигательные речи. Его выступления оказывали возбуждающее действие. Слова „триумфальное шествие“ недостаточно сильны, чтобы описать поездку Керенского по фронтам. По силе возбуждения, которое она оставляла после себя, ее можно было сравнить со смерчем. Толпы выжидали часами, чтобы бросить на него один взгляд. Повсеместно путь его был усыпан цветами. Солдаты бежали мили за его автомобилем, стараясь пожать ему руку и поцеловать край его одежды. На встречах с ним в московских собраниях публика доходила до пароксизма энтузиазма и обожания. Трибуны, с которых он говорил, закидывали кольцами, браслетами, часами, военными медалями и банкнотами, которые его поклонники жертвовали на общее дело»[370].

Однако воздействие речей Керенского, особенно на фронте, испарялось, как только он покидал трибуну.

Генерал П.А. Половцов (1874–1964) описал характерную ошибку Керенского в отношениях с нижними чинами:

«Не подозревая, до какой степени солдаты чувствительны к мелочам, он всегда проходил по фронту почти бегом, глядя прямо перед собой, да еще в большинстве случаев между строем и линией офицеров, которые, таким образом, невольно стояли к нему спиной. Конечно, далеко ему было до улыбки Императрицы Марии Федоровны, неизменно проводившей глазами по всей линии глаз так, что каждый выносил впечатление, что она именно на него посмотрела и ему улыбнулась. Но отсутствие интереса к солдатской личности было слишком в Керенском ясно, а наряду с этим, когда какое-нибудь начальство предлагало „ура нашему Александру Федоровичу“, он, очевидно, солдатское „ура“ принимал за чистую монету в большей степени, чем какой-либо из российских самодержцев. Оттенки солдатского „ура“ может уловить только тот, кто сам стоял в строю и не в передней шеренге»[371].

Кадровые же офицеры вскоре окрестили его «верховным уговаривающим».

Тем не менее информация об этих поездках Александра Федоровича и его выступлениях на массовых митингах пригодится нам далее. Так же, как и тот факт, что фотографии Керенского печатались во всех иллюстрированных журналах, а его портретами были увешаны все перекрестки. Запомним это.

А еще в апреле 1917 года во Временном правительстве разразился первый кризис. Министр иностранных дел Милюков имел неосторожность заверить союзные державы, что Россия безусловно продолжит войну до победного конца. 24 апреля «товарищ» Керенский пригрозил выходом из состава правительства и переходом Советов в оппозицию, если Милюков не будет снят со своего поста и не будет создано коалиционное правительство, включающее представителей социалистических партий. 5 мая 1917 года князь Львов был вынужден выполнить это требование и пойти на создание «первого коалиционного правительства». Бывшие заговорщики, организаторы февральского переворота Милюков и Гучков подали в отставку, в состав правительства вошли социалисты, а Керенский получил портфель военного и морского министра.

В.Д. Набоков: «Если бы кому-нибудь пришло в голову в день образования Вр. правительства назвать Керенского военным министром, то, я думаю, сам Керенский, несмотря на свой безграничный апломб, смутился бы. А все другие приняли бы такое предложение за насмешку, за глупую шутку. Между тем через два месяца Керенский оказался „провиденциальным“ военным министром. В еще большей степени это приходится сказать о Верховном главнокомандующем»[372].

До поста «Верховного» мы еще дойдем, а пока на должности военного министра Керенский становится главным вдохновителем не подготовленного должным образом наступления русской армии в июне 1917 года, которое кончилось неудачей ввиду почти полного разложения солдат революционной пропагандой и катастрофического падения дисциплины.

Воспользовавшись провалом наступления на фронте, большевики и анархисты спровоцировали военный мятеж, выведя под лозунгами «свержения Временного правительства» на улицы Петрограда 3-го июля около 7 часов вечера солдат 1-го Пулеметного полка, к которым позднее присоединились отряды красногвардейцев, анархистов и матросов Балтийского флота. Основные события развернулись 4-го и закончились полным разгромом большевиков уже 5-го. В результате вооруженных столкновений было убито с обеих сторон около 40 человек, более 750 ранено.

После «июльских дней», с ведома министра юстиции П.Н. Переверзева (1871–1944), газеты начинают публиковать данные контрразведки о получении большевиками немецких денег.

Назначенный 22 мая Главнокомандующим войсками Петроградского военного округа генерал П.А. Половцов писал о событиях 3–5 июля 1917 года:

«К полуночи как будто наступило успокоение… Говорю Пальчинскому, что сейчас самый подходящий документ – был бы короткий приказ за моей подписью в том духе, что, мол, „всех к черту, – слушаться моей команды“, а затем приступить к беспощадному истреблению большевиков.

Эти господа в растерянности. Совет слегка посрамлен. В войсках настроение благоприятное. Разоблачения Алексинского произвели сильное впечатление. Минута такая, что можно что угодно сделать, но не могу же я идти против правительства, а оно несомненно будет миндальничать».

Тем не менее 6-го заработала составленная по приказу Половцова юридическая комиссия для расследования восстания и привлечения к ответственности виновных. Арестованных множество.

П.А. Половцов: «Кого только солдаты не хватают и не тащат в штаб?.. Всякий старается поймать большевика, ставшего теперь в народном представлении немецким наймитом. Самого Керенского растерзали бы, если бы, например, получили бы более широкое распространение сведения, циркулирующие в публике, о том, будто он состоял в былые дни юрисконсультом немецкой фирмы Шпана, оказавшейся впоследствии шпионским учреждением»[373].

Именно тогда Ленин и сбежал в Финляндию, где просидел аж до октября.

Но в данный момент больше интересует поведение «товарища» Керенского.

И тут оказывается, что еще утром 3 июля военный и морской министр Временного правительства якобы не зная о назревающих событиях в Петрограде, покидает столицу и едет на фронт, откуда возвращается только 6-го вечером, благополучно пропустив самые горячие дни.

Зато по возвращении Александр Федорович развивает бурную деятельность. И первым делом запрещает дальнейшую публикацию антибольшевистских материалов. Более того, уже 7 июля Переверзев, под давлением Керенского, вынужден уйти в отставку.

В тот же день уходит в отставку и Председатель Временного правительства Г.Е. Львов. В результате было сформировано «второе коалиционное правительство», главой которого стал Керенский, сохранив за собой портфель военного и морского министра. То есть, несмотря на свое отсутствие в самый решительный момент, в выигрыше от большевистской вылазки оказался именно он.

Более того, когда Половцов решил обезоружить петроградские заводы, получив от «благоразумных элементов» обещание показать тайные склады оружия, правительство (читай – Керенский) запротестовало, объявив, что всякий гражданин имеет право владеть оружием, и уверения Половцова, что почти все винтовки – казенные, краденные или незаконно приобретенные у солдат, остались «гласом вопиющего в пустыне».

Разочарованный политикой Керенского во время большевистского мятежа, Половцов хочет «унести ноги от политической грязи». Однако…

Половцов: «Пальчинский вдруг приводит ко мне в кабинет Керенского и начинает его отчитывать, говоря, что он понятия не имеет о действительном ходе событий в Петрограде, что он ко мне несправедлив и т. д. К великому моему изумлению, Керенский смущенным молчанием встречает резкую отповедь Пальчинского, а затем подходит ко мне и извинительно протягивает мне руку. Заключаю с ним мир, хотя убежден, что ненадолго. После его удаления Пальчинский с улыбкой мне говорит: „Видишь ли, когда мне нужно, я многое могу с ним сделать“. Недоумеваю»[374].

В итоге, хотя Временное правительство закрыло издания большевиков, заняло дом Кшесинской, издало приказ об аресте Ленина и Зиновьева, арестовало Каменева и Троцкого, оно тем не менее не объявило ни партию большевиков, ни ее ЦК преступными, мятежными организациями. В силу этого ЦК большевиков, большевистские фракции в Советах, партийные организации Питера, Москвы, провинций, фабрично-заводские комитеты, наконец, Военная организация (Военка) остались организационно и политически боеспособными.

8 июля 1917 года русские войска под командованием генерала Л.Г. Корнилова (1870–1918) все же прорвали австрийские боевые порядки и заняли Галич и Калуш. Однако воспользоваться успехом в полной мере было уже невозможно – отсутствовала должная поддержка на соседних участках фронта.

Посол Британии в России Дж. Бьюкенен (1854–1924):

«Проповедуя в разных местах линии фронта дисциплину и войну не на жизнь, а на смерть, Керенский позволил большевистским агитаторам в других местах фронта проповедовать мир и братание с германцами»[375].

И еще: весной-летом 1917 года в Россию потянулись не только поезда и корабли, груженые большевиками. Кроме «немецких агентов» прибывали и деятели с другой стороны фронта.

Так, в 1917 году в Россию как руководитель Американской миссии Красного Креста прибыл Уильям Б. Томпсон (1869–1930) – промышленник и политический деятель, развернувший бурную деятельность.

Достаточно сказать, что в августе 1917 года все члены миссии американского Красного Креста в России не получали жалования. Все расходы оплачивались Уильямом Б. Томпсоном, а, например, 200 000 долларов, переданные миссии компанией «Интернэшнл Харвестер», были использованы на политические субсидии.

Историк и экономист Э. Саттон: «Из досье посольства США в Петрограде мы узнаем, что американский Красный Крест выдал 4000 рублей князю Львову, председателю Совета Министров, на „помощь революционерам“, и 10 000 рублей в два приема Керенскому – на „помощь политическим эмигрантам“»[376].

В июле 1917 года в Петроград вернулся из США человек, тепло встреченный Керенским, – Пинхус Моисеевич Рутенберг (1878–1942), тот самый организатор, вместе с попом Гапоном, избиения питерских рабочих 9 января 1905 года, который затем, в 1906 году, этого самого Гапона и убил.

В будущем, кстати, Рутенберг – один из лидеров сионистского движения. А пока, несмотря на 11-летнее отсутствие в России, уже через несколько дней после приезда он назначен заместителем главы города.

И еще один «возвращенец» – Д. Соскис, теперь из Британии, которого Александр Федорович не просто «тепло встретил», а сделал своим личным секретарем.

Для справки: Давид Владимирович Соскис (1866–1941) – родился в Бердичеве в еврейской купеческой семье. Изучал право в Киеве, Санкт-Петербурге и Одессе. Несколько раз арестовывался за революционную деятельность. В 1893 году эмигрировал в Швейцарию, в 1898 году – в Англию. Входил в партию социалистов-революционеров. В 1905 году, после «Кровавого воскресенья», «мятежный священник» Гапон бежал в Англию и некоторое время скрывался (в том числе и от Рутенберга) в доме Соскиса в Лондоне.

После амнистии в ноябре 1905 года Соскис на три года вернулся в Россию в качестве корреспондента английской газеты «Tribune». Летом 1917 года Соскис вновь вернулся в Россию и стал личным секретарем Керенского. Во время октябрьского переворота был в Зимнем дворце, после чего бежал из России. В 1921–1922 годах состоял членом «Лондонского комитета помощи голодающим в России». В 1924 году получил британское подданство.

Интересно, что сын Соскиса – Фрэнк Соскис (1902–1976), был членом британского парламента, занимал посты: Генерального прокурора Англии, министра внутренних дел (в правительстве Гарольда Вилсона), лорда-хранителя печати. Ему был пожалован титул барона.

О деятельности Соскиса-отца в качестве «личного секретаря» Керенского известно немного. Однако то, что лежит на поверхности, – впечатляет. Э. Саттон свидетельствует: «Вскоре после прибытия в Россию Томпсон встретился с г-жой Брешко-Брешковской и Давидом Соскисом, секретарем Керенского, и согласился внести 2 миллиона долларов в Комитет народного образования… По словам Соскиса, „пакет с 50 000 рублей“ был передан Брешко-Брешковской со словами: „Это вам для того, чтобы тратить, как вам будет угодно“. Еще 2 100 000 рублей были внесены на текущий банковский счет.

Письмо от Дж. П. Моргана в Государственный департамент (861.51/190) подтверждает, что Морган перевел телеграфом 425 000 рублей Томпсону по его просьбе для „Займа русской свободы“, отметив при этом заинтересованность фирмы Моргана в „умном проведении индивидуальной подписки через г-на Томпсона“ на „Займ русской свободы“. Переведены эти суммы были через петроградское отделение „Нэшнл Сити Банк“»[377].

Для справки: Екатерина Брешко-Брешковская (1844–1934) – одна из основателей и лидеров партии социалистов-революционеров (эсеров), а также ее боевого крыла – Боевой организации. В 1910 году приговорена к ссылке, где пробыла до февраля 1917 года. Энергично поддерживала Керенского, который амнистировал ее и вернул из ссылки в первоочередном порядке.

А вот еще удивительное.

26 июля в Петрограде, под самым носом Временного правительства начал работу VI съезд РСДРП(б), проработавший аж до 3 августа. Именно на этом съезде, после официального объединения большевиков с «межрайонцами» Троцкого, произошла окончательная консолидация антиправительственных сил. Причем, поскольку сам Лев Давидович пребывал в «Крестах», а Владимир Ильич в бегах, всем процессом заправлял «товарищ» Свердлов.

Утром 28-го газета «Речь» напечатала материал «Съезд большевиков», из которого явствовало, что и о самом съезде, и о его ходе имеется достаточно полная информация[378].

Почему же Керенский не отдал приказ арестовать всех его участников, ведь эти люди совсем недавно, еще в начале текущего месяца пытались свергнуть Временное правительство? Некоторые «историки» дают такое «объяснение»: в открытой печати было объявлено о созыве съезда, но не было указано место его проведения.

Ничего не скажешь – «сильный» аргумент, особенно для спецслужб.

Однако еще 15 июля, готовясь к означенному мероприятию, Свердлов разослал «Циркулярное письмо ЦК РСДРП(б)» всем местным организациям, в котором было четко прописано:

«Съезд не откладываем. Соберется 25-го. Просим направлять делегатов в Питер. Адрес: Б.-Сампсониевский проспект, № 62, Районный Комитет»[379].

Если учесть количество адресатов по всей России, то могло ли быть, что ни одно письмо так и не попало в руки полиции? Крайне сомнительно.

Остается напомнить также, что в съезде участвовало 267 человек, и вся эта толпа перемещалась по городу совершенно открыто, ибо заседания проходили днем.

Но в те дни и недели Александру Федоровичу явно не до «товарищей». Сослав 1 августа 1917 года отстраненного от власти Государя и его семью в Тобольск, Керенский переехал в Зимний дворец. Вкусно ел в царской столовой, сладко спал в царской постели. Ввел церемонию подъема и спуска красного флага, когда они с женой просыпались или ложились почивать. Отдал приказ чеканить наградные медали с собственным изображением и надписью «А.Ф. Керенский. Славный, мудрый, честный и любимый вождь свободного народа. 1917 г.».

Словом, «славный и честный» наслаждался жизнью по полной. Как будто знал, что это ненадолго…

Справедливости ради скажем, что некоторые из видных большевиков все же были арестованы. Например, тот же Троцкий. Но их заключение продлилось совсем не долго.

Дело в том, что 25–30 августа произошел так называемый «Корниловский мятеж» – спровоцированное самим Керенским движение войск к Петрограду с целью наведения порядка. Во главе «мятежа» стоял Верховный главнокомандующий, герой Русско-японской и Первой мировой войн, генерал Л.Г. Корнилов.

Развитие событий во время «Корниловского мятежа» требует детального разбора в отдельной статье, поэтому пока ограничимся констатацией сути события, прекрасно переданной начальником британского экспедиционного отряда в Сибири, полковником Д. Уордом (1866–1934), который писал:

«Хорошо известно, как Корнилов повиновался приказу Керенского, как последний изменнически отвернулся от него и разбил единственную силу, которая была двинута по его же собственному требованию и могла спасти Россию. Напротив, Корнилов оказался жертвой, которую и обвинили в этом акте разрушения»[380].

Приведем и манифест самого генерала Корнилова, так ответившего на все обвинения:

«Русские люди! Великая Родина наша умирает. Близок час ее кончины. Вынужденный выступить открыто – я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства советов действует в полном согласии с планами германского генерального штаба и одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на рижском побережье, убивает армию и потрясает страну изнутри.

Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей Родины. Все, у кого бьется в груди русское сердце, все, кто верит в Бога, – в храмы! Молите Господа Бога об явлении величайшего чуда спасения родимой земли.

Я, генерал Корнилов, – сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, и клянусь довести народ – путем победы над врагом до Учредительного собрания, на котором он сам решит свои судьбы и выберет уклад новой государственной жизни.

Придать же Россию в руки ее исконного врага – германского племени и сделать русский народ рабами немцев – я не в силах. И предпочитаю умереть на поле чести и брани, чтобы не видеть позора и срама русской земли.

Русский народ, в твоих руках жизнь твоей Родины!»[381]

Заметим здесь, что горестные рассуждения о том, что «русский народ не поддержал Корнилова» и не отозвался на его прекрасные слова, совершенно не имеют под собой почвы, так как этот манифест, изданный находящимся в информационной блокаде «мятежным» генералом, просто не имел технической возможности стать известным хоть сколько-нибудь значительному количеству представителей упомянутого народа.

Говоря же об итогах «мятежа»: главным из них стало то, что Александр Федорович получил поистине диктаторские полномочия, став совмещать посты Председателя правительства и особо неожиданный – Верховного главнокомандующего.

1 сентября Керенский производит, фактически, государственный переворот, объявив, не дожидаясь созыва Учредительного собрания, о провозглашении России демократической республикой.

Получив власть, почти абсолютную, Керенский пользуется ею исключительно во вред стране и на благо большевиков.

Во вред стране, так как после ареста популярнейшего в войсках генерала Корнилова армия окончательно теряет боеспособность. Более того, по всему фронту солдаты принимаются самовольно арестовывать офицеров-«корниловцев» и убивать их.

На благо большевиков, так как из тюрем выпускают арестованных после июльских событий. Тот же Троцкий, только выйдя из-за решетки, возглавляет Петроградский совет. Большевики начинают открыто создавать боевые отряды, получая оружие с казенных складов. Они уже не скрывают, что готовят свержение Временного правительства.

Назовем и еще одного большевика, арестованного 5 июля и выпущенного из питерских «Крестов» 5 сентября, это председатель созданного в апреле 1917 года Центрального комитета Балтийского флота (Центробалта) – П.Е. Дыбенко (1889–1938).

Здесь короткая предыстория такова: 1 сентября 1917 года, в день упомянутого «переворота», осуществленного Керенским, на линкоре «Петропавловск» матросами были расстреляны четыре офицера – лейтенант Тизенко, мичманы Михайлов, Кандыба и Кондратьев. Вина этих людей заключалась в том, что они не дали подписку о «безусловном подчинении Временному правительству», которую требовали матросы[382].

Обратим особое внимание на то, что требование подчинения Временному правительству, то есть – Керенскому, столь резко и кроваво прозвучало на корабле, команда которого была фактически под контролем большевиков.

9 сентября на мачте «Петропавловска» был поднят красный флаг как символ требования команды: установления в стране демократической республики с дальнейшей передачей власти Советам.

Центробалт, базировавшийся в Гельсингфорсе, куда как раз успел добраться выпущенный из тюрьмы Дыбенко, под влиянием последнего одобрил действия матросов «Петропавловска» и постановил поднять красные флаги на всех кораблях эскадры.

А уже 19 сентября Центробалт вынес постановление о непризнании Временного правительства.

На этом фоне весьма показательно выглядит история 3-го конного корпуса Русской армии, командиром которого 30 августа был назначен генерал П.Н. Краснов (1869–1947).

К 4 сентября означенный корпус находился в окрестностях столицы. Штаб корпуса располагался в Царском Селе. Фактически после ареста Корнилова корпус был единственной силой, удерживавшей большевиков от вооруженного выступления.

Вроде бы речь шла и о личной власти Керенского, на этот момент уже абсолютной. Только конники Краснова могли защитить его от переворота, приближение которого буквально ощущалось в воздухе столицы.

И тем не менее «товарищ» Керенский принимает парадоксальное решение. По его приказу 3-й конный корпус из предместий Петрограда был переведен в район Пскова, в распоряжение штаба Северного фронта, после чего части корпуса были рассредоточены на пространстве от Вендена до Витебска.

Генерал Краснов по прибытии в Псков был арестован как участник «корниловского мятежа». И хотя вскоре Петра Николаевича освобождают, судьба корпуса к этому моменту решена – он прекращает свое существование как мощная боевая единица.

Последнее перемещение частей корпуса было произведено за 2 дня до Октябрьского переворота. Естественно, в сторону еще большего удаления казаков от столицы.

В добавок ко всему, 8 сентября Керенский ликвидирует отдел политической контрразведки, лишая, казалось бы, самого себя главного источника информации о готовящемся против Временного правительства и него лично большевистского заговора.

Между тем время идет, большевики копят силы, открыто заявляют о претензиях на власть.

А что же Александр Федорович?

Вот разговор Набокова с Керенским: «За четыре-пять дней до октябрьского большевистского восстания в одно из наших свиданий в Зимнем дворце я его прямо спросил, как он относится к возможности большевицкого выступления, о котором тогда все говорили. „Я был бы готов отслужить молебен, чтобы такое выступление произошло“, – ответил он мне. „А уверены ли вы, что сможете с ним справиться?“ – „У меня больше сил, чем нужно. Они будут раздавлены окончательно“»[383].

И это заявляется Керенским после того, как по его личному приказу фактически уничтожена последняя крупная воинская часть, готовая прийти на помощь Временному правительству.

И все же в октябре 1917 года русским обществом была предпринята еще одна попытка спасти Родину. Дело в том, что в Петрограде оставались еще казачьи части, не столь многочисленные и боеспособные, как части 3-го конного корпуса, но все же.

Интересно, что и с этими частями поступили подобно отрядам П.Н. Краснова. Казачьи полки распылили на разъезды и разбросали по многочисленным заводам, якобы для охраны. А ведь казаки не полиция, кавалерия в городе, да еще и на заводах, – беспомощна.

Обеспокоенный странными действиями Временного правительства, Совет «Союза казачьих войск» назначил на воскресенье 22 октября всеобщий казачий крестный ход, участие в котором должны были принять 1-й, 4-й и 14-й Донские казачьи полки, сотня юнкеров Николаевского кавалерийского училища и 6-я сводно-казачья батарея во главе с членами совета «Союза казачьих войск». Весь церемониал намечалось проводить в конном строю в полном вооружении.

Это был тот кулак, который все еще мог нанести сокрушительный удар по планам «революционеров».

Казачьи офицеры разработали маршрут следования, более чем в 20 километров, провели осмотр зданий и чердаков, пригодных для ведения ружейного и пулеметного огня.

Все это крайне встревожило большевиков. У них «существовала группа по сбору информации о настроениях в воинских частях и мероприятиях, проводимых противниками Советов. Входивший в эту группу Ян Бирзгал изучил маршрут предполагаемого крестного хода. Его насторожило то, что – петляя по городу – он проходил не только мимо казарм казачьих частей, юнкерских училищ, но и через основные мосты, Петропавловскую крепость и места проведения митингов. Когда Ян рассказал об этом Свердлову, тот, подумав, заметил: „Это же новая корниловщина готовится! Хотят опередить нас“»[384].

И опять вмешался Керенский. С его подачи командующий Петроградским военным округом полковник Г.П. Полковников (1883–1918) запретил «Союзу казачьих войск» проведение ранее одобренной акции.

Известие о том, что Керенский и Временное правительство сорвали последнюю попытку организованного сопротивления готовящемуся большевистскому перевороту, Ленин встретил с ликованием.

В письме Свердлову от 22 октября он написал:

«Отмена демонстрации казаков есть гигантская победа. Ура! Наступать изо всех сил, и мы победим вполне в несколько дней!»[385]

24 октября в Мариинском дворце Александр Федорович Керенский произнес свою последнюю публичную речь на российской земле. Он пытался убедить членов избранного в сентябре Временного совета Российской республики (Предпарламента) делегировать Временному правительству неограниченные полномочия для борьбы с большевиками. Однако делал он это как-то странно.

Незаурядный оратор в этот день был явно не в форме и, по словам очевидца, «хромал на обе ноги».

То ли в связи с этим, то ли потому, что представленные тезисы, в частности выпады против «черни», и не задумывались оратором как доказательные, Керенский так и не сумел никого ни в чем убедить.

«В конце концов, 123 голосами (при 102 против и 26 воздержавшихся) Предпарламент принял резолюцию, фактически отказывавшую Керенскому в доверии. Делегация в составе Дана, Авксентьева и Гоца немедленно отправилась в Зимний дворец. Они предложили Керенскому тут же принять какие-нибудь „существенные решения по вопросу о войне, земле и Учредительном собрании“ и тотчас оповестить об этом население. В ответ Керенский высокомерно заявил, что правительство „в посторонних советах не нуждается и само справится с восстанием“»[386].

Заметим, что и сама просьба о каких-то дополнительных полномочиях со стороны председателя правительства и Верховного главнокомандующего в одном лице удивительна.

Вот его пассаж из выступления перед Предпарламентом:

«В настоящее время, когда государство от сознательного и бессознательного предательства погибает и находится на грани гибели, Временное правительство, и я в том числе, предпочитает быть убитым и уничтоженным, но жизнь, честь и независимость государства не предаст…»[387]

Странно, но тех полномочий, которые у него есть, Керенскому вполне хватает… не для того, чтобы защищаться, а для того, чтобы внести как можно большую сумятицу в ряды защитников России.

Наступило 25 октября. В 2.20 минут ночи Керенский отправляет телеграмму генералу Н.Н. Духонину (1876–1917) в Ставку об отправке в Петроград казачьих частей. Но, во-первых, было уже поздно, казаки никак не успевали прибыть с фронта, а во-вторых, когда генерал той же ночью несколько раз вызывал Керенского по прямому проводу, тот, на всякий случай, так и не ответил.

Утром 25 октября, наблюдая за странным безволием Александра Федоровича, Полковников приходит к заключению, что «все происходящее нельзя назвать иначе, как изменой». Вместе с несколькими высшими офицерами он устраивает совещание в помещении штаба, где заявляет о необходимости «сейчас же брать командование в свои руки».

Узнав об этом, в условиях открыто приближающегося большевистского бунта, Керенский снимает с должности командующего Петроградского военного округа профессионального военного Полковникова и назначает Уполномоченным правительства по водворению порядка в столице врача-физиотерапевта Н.М. Кишкина (1864–1930). Поистине, бесподобно!

Но мало этого, заместителями Кишкина становятся П.И. Пальчинский (1875–1929) и тот самый П.М. Рутенберг. И эти назначения – отличный выбор для большевиков. Особенно если помнить, кто такой Рутенберг. Что же касается Пальчинского, то и он участвовал в революционных событиях 1905 года, а совсем недавно, в августе, выступил против генерала Корнилова.

И еще одно важнейшее обстоятельство – даже в столь критический момент, который, по его же собственным словам, грозил ему «быть убитым и уничтоженным», Керенский не пошел на компромисс с лидерами влиятельных демократических партий, которые могли бы стать его союзниками. Здесь мы имеем в виду вышеупомянутых: лидера меньшевиков Ф.И. Дана (1871–1947), эсеров А.Р. Гоца (1882–1940) и Н.Д. Авксентьева (1878–1943).

Александр Федорович даже заявил: «Я человек обреченный, мне все равно, что со мной будет»[388].

Рисковала в этот момент и вся большевистская верхушка, которую в случае неудачи переворота явно ожидала смерть. Но они были вынуждены идти на риск под давлением своих зарубежных кураторов, не оправдать их доверие и вложенные десятки миллионов – имело бы те же последствия, что и неудача с переворотом.

Что же касается «товарища» Керенского, то, на наш взгляд, его поведение можно объяснить только одним – риск для него возникал не в случае «гибели государства», а в случае, если такового не случится.

Все тем же утром 25 октября, совершив вышеназванные кадровые перестановки, так же, как и перед большевистским выступлением 3 июля, Александр Федорович покинул Петроград, по-видимому, напрочь позабыв, что он предпочитает «быть убитым и уничтоженным».

Покинул, конечно же, не в мифическом «женском платье», о чем наперебой рассказывали советские «историки», а спокойно уехал из Зимнего дворца на автомобиле американского посла с американским же флагом.

Что же касается женского платья…

Историк А. Арутюнов: «Пикантную историю рассказали Подвойский, Раскольников и Ягода на страницах „Известий ВЦИК от 16 сентября 1922 года“: „…Переезд из Петрограда в Кронштадт был обставлен со всеми предосторожностями. Ленин был переодет в костюм простой женщины… Сюда приезжали из Питера активные члены партии на совещания… Спустя две недели его переправили в Сестрорецк“»[389].

Что тут скажешь – ну любили советские «историки» валить с больной головы на здоровую.

Комментируя поведение Керенского в октябре 1917 года, Троцкий риторически вопрошает в своих воспоминаниях:

«А ведь Керенский стоял не одиноко. Его окружали кольцом государственные люди Антанты. Почему ж они не научили, не вдохновили Керенского или не заменили его?»[390]

И ведь было чему учить. Вот, например, как реагировала на угрозы Британия.

В апреле 1916 года в Дублине было подготовлено открытое восстание шинфейнеров, членов созданной в 1905 году ирландской политической организации «Шин фейн» (ирл. Sinn Fein, буквально – мы сами), выступавшей за освобождение Ирландии от английского колониального господства.

Восстание, назначенное на день пасхи – 23 апреля, поощрялось ирландцами Америки и Германией. Из этой последней даже вышел в Ирландию пароход, на котором находился вождь ирландских революционеров – сэр Роджер Кейсмент.

Для справки: Роджер Кейсмент (1864–1916) – британский дипломат, ушел со службы летом 1913 года. В ноябре того же года участвовал в создании военной организации «Ирландские добровольцы». В ноябре 1914 года поехал в США, чтобы собрать деньги для организации. Сумел установить отношения с ирландскими националистическими организациями США, в частности с «Клан-на-Гаэль».

В августе 1914 года Кейсмент встретился в Нью-Йорке с немецким дипломатом графом фон Бернсторфом и предложил взаимовыгодный план: если Германия продаст оружие ирландцам и предоставит офицеров, они поднимут восстание и отвлекут на себя внимание британских войск. В октябре Кейсмент приехал через Норвегию в Германию, где представлялся послом ирландского народа. В ноябре он вел переговоры в Берлине с дипломатом А. Циммерманом и рейхсканцлером Т. Бетманом-Гольвегом. Большую часть времени он провел, агитируя ирландских военнопленных из лагеря в Лимбурге-на-Лане вступить добровольцами в Ирландскую бригаду. Во время Великой войны он также участвовал в разработке планов индийского восстания против Британии.

Ллойд Джордж о событиях 1916 года: «Сэр Роджер Кейсмент не прибыл в Ирландию 21, а на следующий день появились телеграммы, что он и везший его корабль захвачены англичанами. Главным штабом ирландских волонтеров поспешно были разосланы директивы отложить воскресные планы. Однако в пасхальный понедельник 24 апреля произошло восстание в Дублине и некоторых других частях страны.

Волнения в провинции были скоро и легко подавлены. Восстание в Дублине было гораздо серьезнее, и одно время столица Ирландии находилась в руках революционеров. Тогда были быстро стянуты войска, объявлено военное положение и в несколько дней не без кровопролития мятеж был усмирен. Несколько мятежников были преданы военному суду и расстреляны»[391].

Роджер Кейсмент был повешен в лондонской тюрьме Пентонвиль 3 августа 1916 года, несмотря на ходатайства о снисхождении, поступившие от многих известных людей, среди которых были Артур Конан Дойль, Уильям Батлер Йейтс, Джордж Бернард Шоу… С другой стороны, писатель Джозеф Конрад, сын которого был на фронте, не мог простить Кейсменту предательства.

Как видим, вышеизложенная история очень напоминает российскую. И как реагировать на подобное, британцы знали прекрасно.

«Так в чем же дело?» – вопрошает Троцкий. И сам же продолжает:

«На это косвенно отвечает Черчилль. По его словам, „государственные люди союзных наций заявляли, что все идет к лучшему и что русская революция явилась крупной выгодой для общего дела“»[392].

А уж как выгодна была эта «революция» для Германии, ведущей кровавую борьбу в Великой войне.

Адмирал Пауль фон Хинтце (1864–1941):

«Чего же мы хотим на Востоке? Военного паралича России. Это большевики сделают лучше, чем любая другая русская партия. (…) Мы их эксплуатируем. Это политично и это политика»[393].

Своеобразный итог деятельности Керенского до большевистского переворота подвела газета «Общее дело» от 10 декабря 1917 года:

«Ленин поселился в Петрограде во дворце Кшесинской и оттуда стал систематически предавать Россию немцам и готовить свой государственный переворот… Многие министры Временного правительства требовали его ареста и предания суду. Керенскому были переданы все данные и документы относительно большевистского движения, но власть, во главе которой тогда стоял Керенский, почтительно молчала перед Лениным и Ко. Эта власть даже мешала бороться с большевиками…»[394]

А вот еще малоизвестный эпизод. Выше приводились слова генерала Глобачева о явном дефиците «личных средств» у Керенского в начале 1917 года. Конечно, позднее, пребывая на министерских постах, Александр Федорович должен был поправить свое финансовое положение. Однако самый решительный шаг в этом направлении был сделан им в обстановке наиболее «мутной воды».

Перед самым октябрьским переворотом из Питера в Стокгольм было вывезено золото в слитках на 5 миллионов рублей. Официально золото вывез и депонировал в Шведском государственном банке Азовско-Донской банк. Но фактически золото высылал Государственный банк по указанию Керенского.

Поезд с золотом из Нижнего Новгорода был направлен в Москву, но уже в пути пункт назначения был изменен на Петроград, куда состав и прибыл ночью. В Питере поезд «особого назначения» был передан на Финляндский вокзал, откуда тотчас же направлен в Финляндию для дальнейшей отправки в Швецию.

Большевик Я. Ганецкий (Фюрстенберг) (1879–1937), доверенное лицо Ленина, на тот момент управляющий Народным банком (бывшим Государственным), свидетельствует:

«У нас, естественно, зародилось подозрение, что Керенский, предвидя свой последний час, постарался вывезти „на всякий случай“ крупную сумму… Необходимо было установить точно, в чем дело, и предотвратить возможность получения этих денег Керенским. Сведения могли дать только оставшиеся в Питере директора частных банков. При существовавшем тогда враждебном отношении этих господ к Советскому правительству нельзя было сомневаться, что добровольно они никаких объяснений не дадут. Арестовывать их как-то не хотелось…»

В итоге, с ведома Ленина, Ф.Э. Дзержинский (1877–1926) дал указание чекистам доставить указанных директоров в Сибирский банк, а не в ЧК. После нескольких часов, проведенных тет-а-тет с чекистами, директора были на автомобилях отправлены домой.

Вскоре после этого Ганецкий был командирован в Швецию, где вместе с Воровским – «полуофициальным представителем Советского правительства в Швеции» – побеседовал с председателем Азовско-Донского банка Борисом Абрамовичем Каменкой (1855–1942), известным масоном. Однако, не имея под рукой «товарища» Дзержинского, никаких других весомых аргументов ленинские посланники предъявить не сумели. Все оказалось тщетно – русского золота большевики обратно так и не получили[395].

Но возвратимся в проклятый октябрь 1917 года и к товарищу Керенскому. Получив информацию, что золото проследовало по назначению, Александр Федорович приступает к своему очередному трюку, суть которого прекрасно отразила в своем дневнике поэтесса Зинаида Гиппиус (1869–1945):

«Дело в том, что многие хотят бороться с большевиками, но никто не хочет защищать Керенского».

Известный террорист, эсер, член Предпарламента, будущий борец с большевизмом Б. Савинков (1879–1925) свидетельствует:

«25 октября 1917 г. рано утром меня разбудил сильный звонок. Мой друг, юнкер Павловского училища Флегонт Клепиков открыл дверь и впустил не знакомого мне офицера. Офицер был сильно взволнован.

– В городе восстание. Большевики выступили. Я пришел к вам от имени офицеров штаба округа за советом.

– Чем могу служить?

– Мы решили не защищать Временного правительства.

– Почему?

– Потому что мы не желаем защищать Керенского.

Я посмотрел сначала на одного офицера, потом на другого. Не шутят ли они? Понимают ли, что говорят? Но я вспомнил, что произошло накануне ночью в Совете Союза казачьих войск, членом которого я состоял. Представители всех трех казачьих полков, стоявших в Петрограде (1-го, 4-го и 14-го), заявили, что они не будут сражаться против большевиков. Свой отказ они объяснили тем, что уже однажды, в июле, подавили большевистское восстание, но что министр-председатель и Верховный главнокомандующий Керенский „умеет только проливать казачью кровь, а бороться с большевиками не умеет“ и что поэтому они Керенского защищать не желают.

– Но, господа, если никто не будет сражаться, то власть перейдет к большевикам. – Конечно.

Я попытался доказать обоим офицерам, что, каково бы ни было Временное правительство, оно все-таки неизмеримо лучше, чем правительство Ленина, Троцкого и Крыленки. Я указывал им, что победа большевиков означает проигранную войну и позор России. Но на все мои убеждения они отвечали одно:

– Керенского защищать мы не будем»[396].

О том же свидетельствует и член французской военной миссии в России Пьер Паскаль, который записал в своем дневнике от 25 октября 1917 года:

«[Петербург] Обедать вернулся домой. Вера Николаевна <Лодыженская> рассказывает, что один офицер на Мариинской площади заявил: „Ни за что на свете не буду защищать эту сволочь Керенского“»[397].

В ночь с 25 на 26 октября спешно покинувший Петроград Керенский встретился в Пскове с генералом П.Н. Красновым.

Около четырех часов ночи Краснову сообщили, что Керенский в Острове и хочет с ним встретиться.

«Скрепя сердце и подавляя в себе „гадливое отвращение“, генерал Краснов пошел по указанному адресу. Он шел „не к Керенскому“, а к родине, которая „не сумела найти вождя способнее“».

Во время разговора на предложение Керенского «поговорить с казачьими комитетами» генерал Краснов напомнил, что «после корниловской истории его имя непопулярно». Когда Керенский все-таки исполнил свое намерение и говорил с казаками, из рядов слушателей раздавались крики: «Хотите в крови нашей захлебнуться… по колена в крови ходить будете!» На следующий день вызванный для доклада сотник Карташев не хотел пожать поданной ему Керенским руки и сказал: «Извините меня, я подать вам руки не могу, я – корниловец». «Таких корниловцев, – замечает генерал Краснов, – было едва ли не половина отряда»[398].

В итоге казаки под командованием Краснова двинулись на Петроград в попытке наведения порядка. Насколько эта попытка могла стать эффективной, говорит тот простой факт, что отряд был сформирован из чинов того самого 3-го конного корпуса, разбросанного по весям и долам самим же Керенским и вместо штатного состава насчитывал всего чуть более 700 человек.

Интересно, что сам Александр Федорович прекрасно осознает свою роль:

«Мое присутствие в отряде почиталось в штабе вредным для „успеха боя“ и т. д.» 27 октября отряд Краснова занял Гатчину, 28-го – Царское Село, однако дальнейшее продвижение оказалось невозможным ввиду подавляющего численного перевеса подошедших из Питера красногвардейцев.

31 октября в Гатчину прибыли представители красных матросов с целью заключить перемирие с казаками Краснова.

Представитель матросов Дыбенко предлагал казакам: «Давайте нам Керенского, а мы вам Ленина предоставим, хотите ухо на ухо поменяем!»

Краснов лично воспрепятствовал выдачи Керенского, обратившись к казакам:

«– Как вам не стыдно, станичники! – сказал я. – Много преступлений вы уже взяли на свою совесть, но предателями казаки никогда не были. Вспомните, как наши деды отвечали царям московским: „с Дона выдачи нет!“ Кто бы ни был он, – судить его будет наш русский суд, а не большевики…

– Он сам большевик!

– Это его дело. Но предавать человека, доверившегося нам, неблагородно, и вы этого не сделаете»[399].

Керенский, видя, что многие казаки точат на него зуб, в панике обратился к Краснову. Генерал, пожав плечами, сказал:

«Как ни велика ваша вина перед Россией, я считаю себя не вправе судить вас. За полчаса времени я вам ручаюсь».

И Керенский бежал из Гатчинского дворца, как несколько дней назад из Зимнего, на подвернувшемся автомобиле.

В 20-х числах ноября Керенский явился в Новочеркасск к генералу А.М. Каледину 1861–1918), войсковому атаману Дона, однако тот с ходу отказался принять столь сомнительно зарекомендовавшего себя бывшего министра-председателя.

Для чего же Керенский так настойчиво навязывает себя тем, кто пытается сопротивляться большевикам, особенно после того, как сам лично буквально «передал» им власть? Ведь он должен понимать, что стал символом поражения, что никто за него умирать не будет.

Но в этом-то и заключался очередной трюк Керенского – скомпрометировать своим присутствием всех, кто может оказать реальное сопротивление большевикам, помочь Ленину, Троцкому, Свердлову и компании удержаться у власти в первые, самые опасные недели, когда русский народ начал осознавать, что именно произошло в стране.

Тем временем большевики сформировали собственное «временное правительство». Почему временное? Да потому, что впереди Учредительное собрание.

И вот выборы в это самое Собрание, перенесенные еще Керенским с сентября на ноябрь, большевики проиграли, набрав лишь 25 % голосов. А раз так, то сохранялась и некая неопределенность с властью. А если существует неопределенность, то в критический момент может пригодиться и «товарищ» Керенский. Например, скомпрометировать кого надо своим присутствием или внести сумятицу в стройное движение сопротивления, если вдруг такое сформируется. Именно этим обстоятельством, на наш взгляд, можно объяснить последние похождения Александра Федоровича в России.

В более поздних своих воспоминаниях Керенский усердно изображает из себя жертву:

«Мои преследователи искали меня повсюду. Но им не приходило в голову, что я скрывался не где-то на Дону или в Сибири, а жил, можно сказать, почти у них под носом, между Гатчиной и Лугой».

Позволим себе усомниться в этом вот – «искали меня повсюду». По той простой причине, что, наверное, можно было не заметить Александра Федоровича «между Гатчиной и Лугой», но вот затем… Впрочем, судите сами.

В самом начале 1918 года Керенский возвращается в Петроград.

2 января у Александра Федоровича состоялась встреча с членом фракции эсеров в Учредительном собрании – Зензиновым. Разговор, «сперва очень дружеский», превратился в бурный спор после того, как Керенский заявил о своем намерении выступить на открытии Собрания[400].

В итоге Керенскому не удалось попасть на заседание 5 января. Возможно потому, что его услуги уже не были нужны. Буквально в последний момент большевики решили не играть в демократию, а сначала расстреляли в Питере и Москве демонстрации в поддержку Учредительного собрания, убив, кстати, больше людей, чем погибло в печально знаменитое «кровавое воскресенье» 1905 года, а затем попросту разогнали первое и последнее заседание «учредилки».

Далее Александр Федорович решил выехать в Хельсинки.

Керенский: «Чтобы попасть в Финляндию, нужно было получить разрешение от советских властей. Мы получили разрешение без особых затруднений для двух пассажиров, но проверка на вокзале железной дороги была очень строгая».

И тем не менее Керенский и его спутник – В. Фабрикант – «решили ехать без грима». Благополучно добравшись до Або, Александр Федорович там «жил комфортабельно и все время был информирован обо всем происходившем в России и в Европе».

Казалось бы, эта самая Европа совсем рядом, Финляндия – уже независимая на тот момент страна, уезжай подальше от своих врагов и от России, большинство населения которой тебя ненавидит.

Но нет, 9 марта 1918 года Керенский возвращается в Петроград на Финляндский вокзал.

Керенский: «Не составив себе никакого плана, куда идти, я шел вдоль Литейного, свернул на Бассейную и вышел на 9-ю Рождественскую. Я даже не представлял себе, какое огромное расстояние я прошел, пока не дошел до квартиры моей тещи».

В Питере он квартирует на Васильевском острове. В мае перебирается в Москву.

Из Петрограда в Москву отправились трое: Керенский, В. Фабрикант и один из бывших высших чиновников Министерства земледелия. В их купе находился еще один пассажир – незнакомый человек, куда-то исчезнувший в течение ночи и встревоживший сим фактом Александра Федоровича.

Керенский: «Фабрикант и я решили выпрыгнуть из поезда, когда он замедлит ход в предместьях города, а третий наш спутник доедет до главного вокзала с нашим багажом. Дорога от предместья до центра Москвы заняла у нас много времени. После пустых петербургских улиц улицы Москвы казались оживленными и многолюдными… Наконец мы дошли до места нашего назначения, до квартиры Е.А. Нелидовой, где-то в районе Арбата, вблизи Смоленского рынка»[401].

Прыжки из поезда, кстати, оказались излишними, никто Керенского с напарником поймать так и не попытался.

В Москве Александр Федорович поселился в районе Смоленского рынка, а затем перебрался на Патриаршие пруды, где жил под символичной фамилией Лебедев.

Характерно, что в Москве Керенский окончательно отбрасывает осторожность:

«Теперь мне кажется совершенно невероятным, что так называемая „бабушка русской революции“ Екатерина Брешковская, заклятый враг большевиков, могла свободно посещать меня. Однажды вечером, когда я провожал ее домой, мы даже прошли мимо дома фон Мирбаха».

Поясним здесь, что Екатерина Брешко-Брешковская вплоть до лета 1918 года находилась на легальном положении, однако находилась под наблюдением ВЧК. В конце того же года она выехала из России через Владивосток и Японию в США.

Возвратившись к фигуре Керенского, оценим поведение человека, которого «везде ищут». Да не кто-нибудь, а чекисты, которые хватают и волокут в тюрьмы людей по первому подозрению. Масса очевидцев, переживших эти страшные времена, свидетельствуют об этом. Люди съезжают с квартир в центре Питера и Москвы, бегут из городов вообще или стараются не выходить из дома.

И только «товарищ» Керенский, лицо которого, как понятно, знает чуть ли не всякий петербуржец или москвич по митингам, газетам и даже медалям Временного правительства, спокойно живет и передвигается по Литейному проспекту, Васильевскому острову, Арбату, окрестностям Патриарших прудов, Денежному переулку, где в доме № 5 располагался посол Германии фон Мирбах, за которым, разумеется, велось непрерывное наблюдение.

И никто из чекистов или милиционеров не захотел заработать повышение, схватив «главного врага товарища Ленина»? И никто из простых граждан не пожелал просигнализировать властям, из мести ли, или для того, чтобы выслужиться? А сам-то Александр Федорович, неужто он не видел террора, развязанного новыми властями в стране, неужто не боялся, шастая туда-сюда по центральным районам столиц?

На наш взгляд, объяснение тут может быть только одно: существует приказ не трогать бывшего министра-председателя. Возможно, до особого распоряжения. И, главное, сам Керенский знает о существовании такого приказа. Именно поэтому и не боится…

Кстати, тем же летом 1918-го года в Москве выходит книга Керенского «Дело Корнилова». Книга продается в центральных магазинах и имеет успех.

Побродив по Москве, Александр Федорович, видимо, выясняет, что никаких новых дел для него не предвидится и решает все-таки ехать за границу.

Сербский военный атташе полковник Лондкевич добыл Керенскому паспорт, с помощью которого Лебедев с Патриарших прудов превратился в серба Милутина Марковича, который должен был отправиться в Англию. Теперь была нужна виза. Ее в паспорт новоявленному «Марковичу» поставил лично британский генеральный консул в Москве и агент британской разведки Брюс Локкарт (1887–1970), причем во время визита к нему на квартиру в Хлебном переулке господина В. Фабриканта[402]. Получив визу, Керенский вместе с все тем же Фабрикантом выезжает в Мурманск в так называемом экстерриториальном поезде для сербских офицеров, которые репатриировались.

При этом, по словам самого Керенского, поезд был полон пассажиров, и было совершенно ясно что некоторые из них узнали бывшего главу Временного правительства.

Прибыли в Мурманск.

Керенский: «Все пассажиры пошли прямо в порт, занятый союзниками, хотя сам город подчинялся Советской власти, и мы должны были пройти через ее контроль. Но советские солдаты едва взглянули на наши документы… Мой спутник и я были встречены двумя французскими морскими офицерами, которые взяли нас на свой крейсер „Адмирал Об“»[403].

Как видим, не только агенты ВЧК и милиции в упор не узнают Александра Федоровича, стоящие на посту пограничники тоже усердно изображают из себя слепых и глухих (характерный голос-то Керенского тоже многие слышали, не зря же он рвал его на многочисленных митингах).

Таким образом, в июне 1918 года, в сопровождении британского разведчика Сиднея Рейли (1873–1925) – делового партнера Вениамина Свердлова, младшего брата Якова Свердлова – Керенский покидает Россию, бросив свою жену Ольгу Львовну и двух сыновей.

А уже 24 июня Александр Федорович явился к премьер-министру Великобритании Д. Ллойд Джорджу (1863–1945) в его резиденцию на Даунинг-стрит. Цель визита – просьба к союзникам оказать помощь остаткам старых социалистических партий, которые находились в составе Временного правительства до его свержения большевиками.

Ллойд Джордж: «Г-н Керенский сообщил, что союзная интервенция не вызовет в стране возражений. Он пришел для того, чтобы сделать это заявление; он, однако, должен знать, каковы намерения союзников и чего он и его друзья могут ждать в будущем. Если союзники склонны помочь, надо будет провести еще несколько дальнейших бесед по вопросу о военных, экономических и других приготовлениях в самой России».

А ведь неплохо придумано! Под видом «просьбы о помощи» выудить всю возможную информацию о намечающихся конкретных действиях союзников по Антанте. Вот только репутация «товарища» Керенского была всем известна. И Ллойд Джордж, правда, под благовидным предлогом, направил Александра Федоровича «к помощнику», который, в свою очередь отправил того еще дальше – практически вон из большой политики.

Ллойд Джордж: «Упоминание о „дальнейших беседах“ прозвучало зловеще. Я уже видел в перспективе, как отодвигаются практические мероприятия в России, пока мы будем с г. Керенским пробиваться через дебри переговоров и дискуссий»[404].

После этой истории жизнь Александра Федоровича, когда в Лондоне, когда в Париже, протекает относительно спокойно. Он агитирует против Колчака. Агитирует и против Советской власти, не отличаясь в этом отношении от остальных представителей русской эмиграции, но так и не становится для последних «своим».

В 1939 году Керенский женится на бывшей австралийской журналистке Лидии Триттон (1899–1946), а в 1940-м уезжает в США.

Но какова же судьба семьи, брошенной Керенским в России?

Отвечаем: первая жена Керенского генеральская дочь Ольга Львовна Барановская (1886–1975), вместе с сыновьями Олегом и Глебом, так же сумела благополучно покинуть Советскую Россию. И в этой истории не обошлось без чудесных «случайностей».

После бегства мужа из Петрограда Ольга Львовна работала машинисткой в петроградском отделении Центросоюза. Зарплаты на жизнь не хватало, выручала продажа накопленных в браке ценностей – шуб, столового серебра. Однако вскоре Ольгу Львовну арестовали агенты ВЧК. Продержав некоторое время в заключении, этапировали вместе с детьми из Питера в Москву. Казалось бы, такое развитие событий не сулит ничего хорошего. Однако в Москве, продержав несколько дней на Лубянке, ее выпустили под подписку о невыезде. А вскоре разрешили и уехать, хоть в Петроград.

С мая по август 1918 года Ольга Львовна с сыновьями жила в Усть-Сысольске (совр. Сыктывкар), в пригородной деревне Кочпон, куда, по некоторым данным, ее привез Питирим Сорокин (1889–1968), поселив в семье своего хорошего знакомого – петербургского архитектора А.В. Хлопова. Керенские жили открыто. Местная газета «Зырянская жизнь» даже писала, что Ольга Львовна скупает на местном рынке продукты по высоким ценам[405].

20 августа 1918 года Ольгу Львовну вновь арестовали и вскоре, всей семьей, препроводили в Котлас, как предполагалось, в ссылку. Известие об убийстве Урицкого, покушении на Ленина и приказе Якова Свердлова от 1 сентября 1918 года о начале «красного террора» пришло, когда дело семьи Керенского находилось «в работе». И хотя в те дни представителей «эксплуататорских классов» расстреливали сотнями, жену якобы главного ленинского врага пожалели.

Чуть позднее чекисты вновь проявили удивительную мягкость – через некоторое время семья Керенских опять оказалась в Петрограде. И вновь Ольга Львовна проживала открыто. Даже написала прошение на выезд за границу в связи с болезнью сына, но получила официальный отказ. И тут на сцене появился эсер, член Учредительного собрания Борис Соколов (1889–1979), который достал фальшивые документы на имя эстонского гражданина Ганса Озолиня, его жены Мильды и двоих детей.

При пересечении эстонской границы в багаже Ольги Львовны обнаружился золотой карандаш с надписью «Александру Керенскому от почитателей».

И опять чудо: пограничник, дав понять, что понял, кто перед ним, пропустил беглецов за границу. В итоге жене и сыновьям Керенского удалось благополучно добраться до Англии.

Хотя близкие отношения Ольги Львовны с Александром Федоровичем остались в прошлом, они, тем не менее, продолжали поддерживать связь. В годы после окончания Второй мировой войны Керенский неоднократно приезжал в Англию к сыновьям.

Кстати, сыновья Керенского, в отличие от отца, занялись созиданием. Старший – Олег Александрович (1905–1984) стал выдающимся инженером-мостостроителем, проектировал знаменитый подвесной мост через пролив Босфор в Стамбуле (Константинополе) и не менее известный мост Харбор-Бридж в Сиднее, был награжден королевой Елизаветой II высшим орденом Британской империи. После его смерти, с середины 1980-х годов каждые два года стали проводиться «Керенские чтения» – научные конференции, посвященные памяти Олега Керенского, на них съезжаются виднейшие мостостроители со всего мира. Младший – Глеб Александрович (1907–1990) стал успешным инженером-энергетиком.

Возвращаясь к фигуре Керенского-старшего периода после бегства из Советской России, отметим некоторые странности отношения советских «компетентных» органов к его персоне.

Да, в СССР над Александром Федоровичем потешались устами Маяковского с его «Ленин? Большевики? Арестуйте и выловите! / Что? Не дают? Не слышу без очков». Или с полной серьезностью тиражировали миф о его бегстве из Зимнего дворца в женском платье.

Но все же никто не пытался сделать с ним то, что сделали большевистские агенты с «товарищем» Троцким, убитым в Мексике ударом ледоруба, с русскими генералами: П.Н. Врангелем (1878–1928), отравленным в Брюсселе, А.П. Кутеповым (1882–1930), убитым во время попытки его похищения в Париже, Е.К. Миллером (1867–1939), похищенным в том же Париже в 1937 году и расстрелянным в Москве в 1939-м, и многими другими. А ведь, казалось бы, вот он – вражина – бывший глава Временного правительства, которого лично свергал великий вождь пролетариата «товарищ» Ленин. Даже и не прячется – словно дразнит.

Нападение Германии на СССР в июне 1941 года застало Керенского в США. Он проповедовал двойную задачу: сначала – «поражение фашизма», а затем – «обновление России». Александр Федорович доказывал даже, что «большевизм уже в прошлом» и впереди «программа реконструкции», в которой примет участие демократическое крыло эмиграции.

Но, несмотря ни на что, факт остается фактом: советские чекисты не проявляли в отношении «товарища» Керенского никакой агрессии.

Впрочем… Согласно воспоминаниям П. Судоплатова (1907–1966) – агента ОГПУ-НКВД-МГБ и диверсанта, в 1952 году ему сообщили, что «наверху весьма озабочены возможностью формирования „Антибольшевистского блока народов“ во главе с А.Ф. Керенским». Судоплатову предлагалось подготовить план действий в Париже и Лондоне, куда предполагался приезд Александра Федоровича, для устранения последнего[406].

Собственно, сам «Блок народов» был основан еще в ноябре 1943 года представителями 13 народов СССР, договорившихся вести борьбу против двух империй – СССР и Третьего рейха. Позднее к блоку примкнули антисоветские белорусские, балтийские, закавказские, кубанские, туркестанские организации, представители антикоммунистического движения Болгарии, Венгрии, Чехии, Словакии, Хорватии, Сербии. В общем, для советской озабоченности причины были. Непонятна была только информация о Керенском.

Чекистский размах состоялся на целый рубль. Дело в том, что уже некоторое время в Париже существовала нелегальную советская боевая группа, возглавляемая князем Гагариным, в задачу которой вменялся поиск подходов к штаб-квартире НАТО в Фонтенбло для уничтожения систем связи и тревоги в случае обострения ситуации или начала боевых действий. Судоплатов запросил центр, должен ли он переориентировать эту группу на ликвидацию Керенского.

Последующее не потянуло и на копейку. Пока в Москве оценивали ситуацию, Судоплатов выяснил, что стороны «блока народов» – украинские националисты и хорватское освободительное движение – принципиально не желали иметь русского во главе своей структуры. Да и сам Керенский даже не подозревал о «возвращении Керенского».

Окончательно снял вопрос о ликвидации Александра Федоровича министр госбезопасности С.Д. Игнатьев (1904–1983), который даже упрекнул Судоплатова с коллегами, что те «предложили ликвидацию Керенского, не вникнув во внутреннюю вражду в антикоммунистических группировках».

Более того, в 1968 году Александр Федорович попытался получить разрешение на приезд в СССР.

Для этого, во время контактов с советскими представителями, Керенский «признал, что те события, которые произошли в октябре 1917 года, являются логическим завершением общественного развития России. Он нисколько не сожалеет, что произошло именно так, как было и к чему это привело спустя 50 лет»[407].

Однако приехать в СССР Александру Федоровичу так и не удалось. Вероятно, из-за того, что 21 августа того же 1968 года советские войска вторглись в Чехословакию, что вызвало «рост международной напряженности».

К тому же 1968 году относится очередное интересное свидетельство.

«За два года до смерти Керенского в Лондоне с ним встретился ветеран Русской службы Би-би-си Леонид Владимиров. Он услышал от Александра Федоровича следующий рассказ о событиях 1917 года: „Я приехал в полк на передовую линию, и полковник представляет мне офицеров, а также отличившихся солдат… Он представил мне нескольких солдат, а потом, поколебавшись, сказал: “Вы знаете, у нас еще есть замечательный разведчик, очень храбрый солдат, Георгиевский кавалер, но мне неловко вам его представлять”. – “Почему же?” – спрашиваю я. “Видите ли, он преступник, – сказал полковник. – Он был грабителем, главой шайки грабителей и сидел в тюрьме, а когда началась война, его выпустили, и он действительно сражается как герой”. Солдат щелкнул каблуками и сказал: “Здравия желаю, господин министр!” – “Вот молодец!” – говорю я. “Рад стараться, господин министр!” Вот такая была короткая беседа, о которой я скоро забыл… Потом был июль, в котором, как известно, господин Ульянов задумал путч в Питере. Этот большевистский путч провалился, Ульянов куда-то удрал, полиция его искала, но не могла найти. Как раз в это время, восьмого числа, я стал министром-председателем. И вот мне докладывает секретарь, что меня хочет видеть какой-то солдат, приехавший в отпуск с фронта. Я никаких солдат с фронта не вызывал и спрашиваю: что ему нужно? “Говорит, что он – ваш знакомец”, – сказал секретарь. “Пусть войдет”. И вошел этот человек. Он по-военному точно приветствовал меня. “В чем дело, дорогой, тебя как зовут?” – “Меня зовут Борис”. – “Расскажи, что привело тебя сюда”. – «Да ведь как же? Афишки по городу расклеены, что разыскивается такой Ульянов. Если дадите пять тысяч золотом, мои ребята его сразу найдут и вам представят. Либо живого, либо, уж извините, в мешке”. Я страшно разозлился: какая наглость! Я встал и сказал ему: “Борис, запомните: вы живете в правовом государстве, и никакие преступные действия здесь прощаться не будут! Знаете, я должен был бы вызвать караул и вас сейчас арестовать, но я вспоминаю о ваших подвигах на войне и поэтому этого не сделаю. Убирайтесь вон!”“. А закончил Керенский этот рассказ фразой: „Вот так я спас моего земляка“»[408].

А еще где-то в начале 1950-х Александра Федоровича спросили, что бы он сделал, если бы снова оказался в России в 1917 году. И тот честно ответил: «Велел бы расстрелять Керенского».

Умер «товарищ» Керенский 11 июня 1970 года в Нью-Йорке никому не нужным. Даже по поводу конкретного места его смерти есть разногласия. Разные источники указывают, что Александр Федорович скончался то ли в своем доме, то ли в клинике Святого Луки. Не вызывает споров лишь то, что местные русская и сербская православные церкви отказались его отпевать, считая виновником падения России.

И в заключение… В самом начале упоминалось о провидческих способностях Керенского. Поясним: о них свидетельствуют его слова от ноября 1947 года:

«Для кремлевских, в частности, коммунистов настало теперь время довести „дело Ленина“ до конца, т. е. поставить на карту мировой революции самое существование СССР. Россию ждет разгром, торжество всех ненавистей и сепаратизмов, расчленение. Новый, еще более сокрушительный, чем был ленинский, сталинский Брест-Литовск.

В лучшем случае Россия окажется опять, как после первого Октября, в пределах Великороссии с Сибирью и, „может быть“, с Белоруссией»[409].

Каково? А «товарищ»-то – настоящий оракул. Ну, или очень информированный человек…

Список использованной литературы

Арутюнов, А. Ленин. Досье без ретуши. Том 1. – М., «Вече», 2002.

Блинушков, А. Как чекисты с женой Керенского боролись.

Бьюкенен, Д. Моя миссия в России. – М., ПРОАЗАиК, 2018.

Веденеев, В.В. Сто великих курьезов истории. – М., «Вече», 2015.

Гиппиус, З. Дневники. – М., «Захаров», 2017.

Гучков, А, Заговор против Николая II. Как мы избавились от царя. – М., «Алгоритм», 2017.

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Том I. – М., «Айрис-Пресс», 2015.

Дитерихс, М.К. Убийство царской семьи. – М., «Вече», 2008.

Керенский, А.Ф. Потерянная Россия. – М., «Вагриус», 2007.

Легенда о царской голове. – М., Товарищество советских писателей, 1992.

Ленин, В.И. ПСС (5-е издание).

Ллойд Джордж, Д. Военные мемуары. Т. 1–2. – М., Государственное социально-экономическое издательство, 1934.

Ллойд Джордж, Д. Военные мемуары. Т. 6. – М., Государственное социально-экономическое издательство, 1937.

Логинов, В. Неизвестный Ленин. – М., «Алгоритм», 2010.

Луначарский, А.В. Воспоминания и впечатления. – М., «Советская Россия», 1968.

Мельгунов, С.П. Как большевики захватили власть. – М., «Айрис-Пресс», 2007.

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – СПб, «Питер», 2014.

Мультатули, П.В. Император Николай II и заговор 17-го года. – М., «Вече», 2013.

Мультатули, П. Кругом измена, трусость и обман. Подлинная история отречения Николая II. – М., «Астрель», 2012.

Мультатули, П. Николай II. Дорога на Голгофу. – М., АСТ-«Астрель», 2011.

Набоков, В.Д. До и после Временного правительства. – СПб, «Симпозиум», 2015.

Назаров, М. Миссия русской эмиграции. – Ставрополь, «Кавказский край», 1992.

Никитин, Б.В. Роковые годы. – М., «Айрис-Пресс», 2007.

Октябрьская революция: Мемуары. – М., «Орбита», 1991.

Пайпс, Р. Русская революция. Том 2. – М., РОССПЭН, 1994.

Памятные дни. Из воспоминаний гвардейских стрелков 3. – Таллинн, «Libris», 1939.

Паскаль, П. Русский дневник 1916–1918 гг. – Екатеринбург, «Гонзо», 2014.

Переписка на исторические темы. – М., Издательство политической литературы, 1989.

Платонов, О.А. Терновый венец России. История русского народа в XX веке. Т. 1. – М., «Родник», 1997.

Половцов, П.А. В дни затмения. – М., «Вече», 2016.

Пролетарская революция. Исторический журнал. – М., Л., Государственное издательство, 1926, № 6 (53).

Рид, Д. Десять дней, которые потрясли мир. – М., «Художественная литература», 1987 (Библиотека литературы США).

Родзянко, М.В. Крушение Империи. – Харьков, «Интербук», 1990.

Савинков, Б. Воспоминания террориста. – М., ПРОЗАиК, 2013.

Саттон, Э. Уолл-стрит и большевистская революция. – М., «Самотека», МИД «Осознание», 2016.

Свердлов, Я.М. Избранные произведения. Том 2. – М., Государственное издательство политической литературы, 1959.

Серков, А.И. История русского масонства 1845–1945. – СПб, Изд. им. Н.И. Новикова, 1997.

Судоплатов, П. Разведка и Кремль. – М., «Гея», 1996.

Суханов, Н.Н. Записки о революции. Том 1. – М., Политиздат, 1991.

Троцкий, Л. Портреты революционеров. – Бенсон, Вермонт, 1988.

Уорд, Д. Союзная интервенция в Сибири 1918–1919 гг. – Москва, Петроград, Государственное издательство, 1923.

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – М., «Молодая гвардия», 2012.

Фомин, С. Григорий Распутин: расследование. Наказание правдой. – М., «Форум», 2007.

Хереш, Э. Купленная революция. Тайное дело Парвуса. – М., ОЛМА-пресс, 2004.

Хорватова, Е. Ольга Барановская – жена А.Ф. Керенского.

Черчилль, У. Мировой кризис. Восточный фронт. – М., PRINCIPIUM, 2014.

Чуев, Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. – М., «Терра», 1991.

Шамбаров, В. Белогвардейщина. – М., «Алгоритм», 2009.

Шляпников, А.Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. Том 1. – М., Политиздат, 1992.

Шульгин, В.В. Дни/1920. – М., «Современник», 1989.

Корниловский «мятеж»

О генерале Корнилове написано множество книг и статей. Хорошо известен его боевой путь, включая пребывание на посту Верховного Главнокомандующего в 1917 году, многократно описана его роль в создании Белой добровольческой армии и сопротивлении большевизму.

Много раз историками говорилось и о том событии, о котором речь пойдет ниже, – о так называемом Корниловском «мятеже». Однако, на наш взгляд, будет не лишним еще раз, последовательно и подробно, разобрать эту историю в свете участия в ней «товарища» Керенского.

При этом позволим себе коротко повторить (перечислить) некоторые самые яркие факты биографии Корнилова, в свете которых будет легче разобраться в событиях в России августа 1917 года.

Итак, обо всем по порядку…

Лавр Георгиевич Корнилов – родился в Усть-Каменогорске, в казачьей семье. Окончил 1-й Сибирский Императора Александра I кадетский корпус в Омске, Михайловское артиллерийское училище в Санкт-Петербурге, а затем – в 1897 году – и Императорскую николаевскую академию Генерального штаба. Последнюю Лавр Георгиевич заканчивает с малой серебряной медалью и «с занесением фамилии на мраморную доску с именами выдающихся выпускников Николаевской академии в конференц-зале Академии».

Кроме обязательных для выпускника Академии Генерального штаба немецкого и французского языков, Корнилов прекрасно владел английским, персидским, киргизским, калмыцким, урду и монгольским языками. На этот последний Лавр Георгиевич даже перевел с русского учебник физики.

Отказавшись от службы в Генеральном штабе, Корнилов с 1898 по 1904 год служил в Туркестане. Совершил ряд длительных исследовательских и разведывательных экспедиций в Восточном Туркестане (Кашгарии), Афганистане, Персии и Индии. Подготовил книгу «Кашгария, или Восточный Туркестан. Опыт военно-стратегического описания», явившуюся весомым вкладом в географию, этнографию и военную науку.

В ходе Русско-японской войны Корнилов блестяще проявил себя в боях. 25 февраля 1905 года, прикрывая отход русских частей от Мукдена, вместе с бригадой попал в окружение японцами в деревне Вазые. Заменив растерявшегося командира бригады, штыковой атакой прорвал окружение и вывел свою уже считавшуюся уничтоженной бригаду, сохраняя полный боевой порядок, с ранеными и знаменами, на соединение с армией. За этот подвиг Лавр Георгиевич получил орден Святого Георгия 4-й степени и был произведен в полковники.

В 1907–1911 годах служил военным агентом в Китае, изучив при этом китайский язык.

В декабре 1911 года Корнилов получил чин генерал-майора. В тот момент ему был 41 год. Напомним, что Деникин свой первый генеральский чин получил в 42 года, Краснов – в 45, Алексеев – в 47, Брусилов – в 48.

После начала Первой мировой войны, 19 августа 1914 года Корнилов был назначен командиром 48-й пехотной дивизией, сражавшейся в Галиции и Карпатах в составе XXIV армейского корпуса 8-й армии генерала А.А. Брусилова (1853–1926).

Сам А.Ф. Керенский признавал: «Корнилов так всю свою жизнь и оставался по своим вкусам и привычкам человеком простым, из народа. В нем ничего не было ни от природного бюрократа, ни от человека петербургского, дворянско-аристократического круга. Кстати, все три главных военных героя Белого движения – Корнилов, Алексеев, Деникин, – все они пришли с низов и пробились на вершины военной иерархии собственным горбом»[410].

Генерал В.И. Гурко (1864–1937): «Определяющей чертой Корнилова было его личное мужество – качество, столь сильно влияющее на подчиненные начальнику войска. Но оно не мешало ему следовать по-военному мудрому принципу, которому обязан подчиняться всякий военачальник. Наполеон выразил его следующим образом: „Не щадить себя на рекогносцировках, но сохранить себя во время битвы“. Действительно, в подготовительный период Корнилов лично инспектировал свои позиции, появлялся среди солдат в самых опасных местах, но во время боев никогда не покидал своего командного пункта, откуда он мог постоянно связываться со своими подчиненными и со мной»[411].

Генерал Брусилов в своих воспоминаниях писал о Корнилове: «Он всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат, которые его любили. Они не отдавали себе отчета в его действиях, но видели его всегда в огне и ценили его храбрость»[412].

Во многих брусиловских операциях отличилась именно дивизия Корнилова.

В феврале 1915 года Корнилов получает чин генерал-лейтенанта. А уже в апреле, прикрывая отступление Брусилова из-за Карпат силами одной своей «Стальной» дивизии, Корнилов позволил армии избежать разгрома. В этих боях Лавр Георгиевич взял на себя личное командование одним из батальонов и в течение четырех суток пытался прорваться к своим. В итоге, после упорного рукопашного боя, дважды раненый в руку и ногу, генерал, в числе всего лишь семи уцелевших бойцов, попал в австрийский плен.

В плену Корнилов был помещен в лагерь для высших офицеров недалеко от Вены, откуда в июле 1916 года, залечив раны, совершает побег, став, таким образом, единственным из 60 плененных русских генералов, который сумел вырваться из рук врага.

Корнилову пришлось готовиться к побегу медленно и постепенно, чтобы не вызвать никаких подозрений у австрийцев, которые держали его под строжайшим надзором. Генерал намеренно вел себя в отношении австрийских властей с такой грубостью, что те со временем стали уклоняться от непосредственного общения с ним. Когда для побега было все готово, Корнилова снабдили мундиром рядового солдата австрийской армии. Корнилов сказался больным, но врача, пришедшего чтобы его осмотреть, встретил так грубо, что тот от дальнейших визитов отказался. Тогда наступил момент для побега. Когда Корнилов уже скрылся, его денщик – простой русский солдат – продолжал всех уверять, что генерал болен и не желает никого видеть. Поскольку желающих проверить слова денщика долго не находилось, это дало время Корнилову, переодетому в солдатский мундир, уехать на поезде в направлении румынской границы. Подъехав ближе к границе, Лавр Георгиевич счел за благо сойти с поезда и продолжал двигаться пешком, пользуясь компасом и картой, которые были раздобыты заранее. Питаться приходилось тем, что можно было отыскать в поле. На третью ночь он решил подойти к каким-то пастухам, которые были похожи на австрийских румын. Он назвался дезертиром и получил от них сведения, как пробраться к границе в обход австрийских частей. На следующий день он уже был в Румынии среди друзей, которые помогли ему вернуться в Россию[413].

По возвращении в Россию Корнилова осыпают почестями, газеты печатают портреты генерала и статьи о нем, его имя становится известно всей стране. В Ставке Корнилова принимает Император Николай II и вручает ему орден Святого Георгия 3-й степени (всего за Первую мировую войну таким Орденом было награждено чуть более 60 человек).

30 августа 1916 года Императрица-мать Мария Федоровна (1847–1928) записывает в своем дневнике:

«Послала за генералом Корниловым, о побеге которого из лагеря военнопленных в Австрии читала в газете. У него нашейный Георгиевский крест. Он рассказывал об ужасном обращении с пленными, их неимоверных трудностях и невзгодах, о том, как бежал через Румынию и как ему удалось спастись. Необычайно интересно»[414].

В сентябре 1916 года Корнилов вновь отправляется на Юго-Западный фронт и принимает под свое командование XXV армейский корпус Особой армии генерала В.И. Гурко.

А затем Корнилов становится командующим войсками Петроградского военного округа. История этого назначения такова: когда в Петрограде в феврале 1917 года начались беспорядки, грозившие фронту неминуемой катастрофой, руководство Главного и Морского штабов на совещании о путях восстановления снабжения армии всеми видами довольствия, остановило свой выбор на генерале Корнилове, как популярном боевом генерале, совершившем к тому же легендарный побег из австрийского плена – такая фигура могла умерить пыл противников Императора.

Выбор был утвержден собственноручной резолюцией Государя – «Исполнить», наложенной 2 марта, около 10 часов вечера, то есть за несколько часов до отстранения его от власти.

Таким образом, принимая назначение, Лавр Георгиевич исполнял последнюю волю своего Императора.

В тот же день, 2 марта 1917 года, на первом заседании самопровозглашенного Временного правительства, по настоянию новоиспеченного военного и морского министра А.И. Гучкова, сторонника продолжения войны, Корнилов был утвержден уже новой властью на пост Главнокомандующего войсками Петроградского военного округа вместо арестованного генерала С.С. Хабалова.

5 марта Корнилов прибыл в Петроград. Сам он вспоминал об этом так:

«С первых же шагов своей деятельности я убедился в крайне вредном влиянии на войска Петроградского совета солдатских и рабочих депутатов, который, вовлекая войска гарнизона в борьбу политических партий, проводя в жизнь начала, разрушающие дисциплину и подрывающие авторитет начальников, постоянно дезорганизовывал войска гарнизона, и без того не представлявшие из себя хорошо сплоченные войсковые части»[415].

В последующие дни Лавр Георгиевич якобы был замечен с красным революционным бантом на груди. Однако свидетели, заявлявшие об этом факте, вызывают обоснованные сомнения. Достоверно же известен лишь один подобный казус, отраженный в воспоминаниях генерала П.А. Половцова:

«На днях в Финляндском полку у него с автомобиля сняли георгиевский флажок и водрузили красный».

«Сняли и водрузили» – в отсутствие самого генерала Корнилова.

Кроме того, как известно, 8 марта 1917 года именно генерал Корнилов, в сопровождении начальника Царскосельского гарнизона полковника Е.С. Кобылинского (будущего начальника особого отряда по охране царской семьи в Тобольске), военного министра А.И. Гучкова и еще нескольких чинов, произвел арест семьи Императора Николая II.

Н.А. Соколов, расследовавший позднее дело об убийстве большевиками в Екатеринбурге царской семьи и изучивший массу показаний по аресту членов семьи, отмечает полную корректность Корнилова при выполнении неприятного и тяжелого поручения и спокойствие, с которым встретила Государыня Александра Федоровна переданное ей постановление правительства[416].

Историк В.Ж. Цветков: «Можно утверждать, что Корнилов в течение 5–8 марта 1917 г. был принят Государыней не однажды. Первый раз прием состоялся поздним вечером 5 марта… Корнилов, как опытный разведчик, мог вести двойную игру. Нужно было любой ценой добиться защиты царской семьи и, с другой стороны, продемонстрировать представителям „новой власти“ революционное поведение. Вероятно, что ради этого и была разыграна „сцена“ формального „ареста“…

Никаких унизительных для царской семьи действий, никакого оскорбительного поведения по отношению к Императрице со стороны Корнилова проявлено не было».

По свидетельству графа Апраксина Александра Федоровна так ответила генералу:

«Я рада, что именно вы, генерал, объявили мне об аресте, – сказала она Корнилову, когда тот прочел ей постановление Временного правительства, – так как вы сами испытали весь ужас лишения свободы»[417].

Тем временем события, запущенные февральской «революцией», набирали ход. Изданный еще 1 марта 1917 года Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов злополучный Приказ № 1 вкупе с большевистской пропагандой братанья с врагом неуклонно вели к разрушению армии, действующей на фронтах Первой мировой. Ситуация в тылу также была крайне напряженной.

21 апреля большевики совершили первую попытку начать организованную и вооруженную борьбу на улицах. Толпы рабочих отдельными колоннами двинулись с Выборгской стороны к Марсову полю. Впереди каждой колонны шел отряд красногвардейцев, вооруженных винтовками и револьверами. Развивались знамена с надписями: «Долой войну», «Долой Временное правительство», «Вся власть Советам».

Чтобы предотвратить возможные вооруженные столкновения, Главнокомандующий Петроградским округом генерал Корнилов распорядился вызвать несколько надежных частей гарнизона. В ответ Исполнительный Комитет Петроградского совета, большинство в котором занимали представители эсеров и меньшевиков, заявил о прекращении беспорядков. Митингующие подчинились, несмотря на противодействие большевиков. В результате получился скандал о превышении полномочий Главнокомандующего.

Возмущенный несправедливым обвинением, получив в то же время новые сообщения о драматических событиях на фронте и не получив поддержку Керенского, 23 апреля 1917 года генерал Корнилов отказывается от должности Главнокомандующего войсками Петроградского округа, «не считая возможным для себя быть невольным свидетелем и участником разрушения армии… Советом рабочих и солдатских депутатов».

Лавр Георгиевич просит направить его на фронт, и 29 апреля он назначается на пост командующего 8-й армией Юго-Западного фронта.

Офицер разведывательного отдела штаба этой армии капитан М.О. Неженцев:

«Знакомство нового командующего с личным составом началось с того, что построенные части резерва устроили митинг… Когда генерал Корнилов, после двухчасовой бесплодной беседы, измученный нравственно и физически, отправился в окопы, здесь ему представилась картина, какую вряд ли мог предвидеть любой воин эпохи. Мы вошли в систему укреплений, где линии окопов обеих сторон разъединялись, или, вернее сказать, были связаны проволочными заграждениями…

Появление генерала Корнилова было приветствуемо… группой германских офицеров, нагло рассматривавших командующего русской армией. За ними стояло несколько прусских солдат… Генерал взял у меня бинокль и, выйдя на бруствер, начал рассматривать район будущих боевых столкновений. На чье-то замечание, как бы пруссаки не застрелили русского командующего, последний ответил: „Я был бы бесконечно счастлив – быть может хоть это отрезвило бы наших солдат и прервало постыдное братание“»[418].

Детально ознакомившись с положением, генерал Корнилов первым поднял вопрос об уничтожении солдатских комитетов и запрещении политической агитации на фронте, учитывая, что подчиненная ему 8-я армия в момент принятия ее генералом Корниловым находилась в состоянии полного разложения.

19 мая 1917 года Корнилов приказом по вверенной ему армии разрешает, по предложению капитана М.О. Неженцева, сформировать Первый ударный отряд из добровольцев (первая добровольческая часть в Русской армии). Трехтысячный отряд формируется из солдат, которые сознательно готовы были пожертвовать своей жизнью за родину, и уже 10 июня генерал Корнилов произвел ему смотр.

Несколько забегая вперед, скажу, что вставший во главе добровольцев капитан Неженцев блестяще провел боевое крещение своего отряда 26 июня 1917 года, прорвав австрийские позиции под деревней Ямшицы, благодаря чему был взят город Калуш. 11 августа приказом Корнилова Ударный отряд был переформирован в Корниловский ударный полк.

В то же время распоряжением командующего 8-й армии Корнилова из состава входящего в армию Текинского конного полка был выделен особый отряд для охраны штаба армии под командованием корнета Хана Хаджиева (1895–1966).

Текинский конный полк, сформированный в основном из текинцев (одна из крупнейших племенных групп в составе туркменского народа) Ахала и Мерва, почти боготворил Корнилова. В их глазах он был «Улла Бояр» – «Великий Бояр» (именно так назвал свою книгу о Корнилове, вышедшую в Белграде в 1929 году, Хан Хаджиев).

Сам Корнилов высоко ценил своих верных текинцев и всегда разговаривал с ними на их родном туркменском языке.

18 июня 1917 года весь Юго-Западный фронт начал общее наступление. 7-я и 11-я армии продвинулись вглубь обороны противника на 2 км, после чего остановились. 8-я армия генерала Корнилова перешла в наступление, согласно планам командования, три дня спустя. Потеряв в шестидневных боях около 15 000 человек убитыми и ранеными, части 8-й армии продвинулась на 18–20 км, захватив в плен 800 офицеров и 36 000 солдат противника, 127 орудий и минометов, 403 пулемета[419].

Но и после таких успехов Юго-Западный фронт фактически продолжал разваливаться. Разлагаемые большевистской пропагандой, части самовольно уходили с занятых позиций, толпы дезертиров, прихвативших с собой казенные винтовки, тянулись на сотни километров в тыл.

После общей неудачи июньского наступления Русской армии и Тернопольского прорыва австро-германских войск, Корнилов, сумевший в сложнейшей ситуации удержать фронт, был 27 июня произведен в генералы-от-инфантерии (один из высших чинов в вооруженных силах Российской империи, отмененный Совнаркомом в декабре 1917 года).

Столь высокое звание совершенно не изменило Лавра Георгиевича.

Историк и публицист, участник Гражданской войны на стороне Белого движения, Р.Б. Гуль (1896–1986): «В Корнилове не чувствовалось „Его превосходительства“, „генерала от инфантерии“. Простота, искренность, доверчивость сливались в нем с железной волей, и это производило чарующее впечатление. В Корнилове было „героическое“. Это чувствовали все и потому шли за ним слепо, с восторгом, в огонь и воду»[420].

3-5 июля в Петрограде произошло очередное вооруженное выступление большевиков, приведшее к многочисленным жертвам. Выступление было подавлено частями, сохранившими верность Временному правительству, под командованием нового командующего Петроградским военным округом генерала П.А. Половцова (1874–1964).

Этому успеху в немалой степени способствовала публикация газетами данных контрразведки о получении немецких денег большевиками, вызвавшая против последних всеобщее возмущение в обществе, а заодно удивительно нервную и крайне отрицательную реакцию «товарища» Керенского.

И хотя, подчиняясь общественному мнению, Временное правительство закрыло издания большевиков, заняло дом Кшесинской, издало приказ об аресте Ленина и Зиновьева, арестовало Каменева и Троцкого, оно тем не менее не объявило ни партию большевиков, ни ее ЦК преступными, мятежными организациями. В силу этого ЦК большевиков, большевистские фракции в Советах, партийные организации Питера, Москвы, провинций, фабрично-заводские комитеты, наконец, Военная организация (Военка) остались организационно и политически боеспособными.

Свободно продолжал действовать и «теневой» большевистский вождь – Я.М. Свердлов.

10 июля генерал Корнилов назначен Главнокомандующим Юго-Западного фронта, вместо генерала А.Е. Гутора (1869–1938), поступившего в распоряжение Верховного Главнокомандующего.

Заметим, что фактически Корнилов исполнял должность командующего фронтом уже с 7 июля. Получив возможность влиять на ситуацию и видя картины панического отступления частей, превосходящих противника по численности, Корнилов приказом от 8 июля требует решительных действий, вплоть до расстрела дезертиров.

А 11 июля 1917 года генерал Корнилов, герой уже двух войн, видя страшные последствия наспех организованного под нажимом Керенского наступления, направляет этому самому Керенскому следующую телеграмму:

«Армия обезумевших темных людей, не ограждающихся властью от систематического развращения и разложения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит. На полях, которые нельзя назвать полями сражений, царят сплошной ужас, позор и срам, которых русская армия не знала с самого начала своего существования… Выбора нет: революционная власть должна встать на путь определенный и твердый. Лишь в этом спасение родины и свободы. Я, генерал Корнилов, вся жизнь которого – от первого дня существования доныне – проходит в беззаветном слежении Родине, заявляю, что Отечество гибнет, и потому, хотя и не спрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах в целях сохранения и спасения армии для реорганизации на началах строгой дисциплины и дабы не жертвовать жизнью немногих героев, имеющих право увидеть лучшие дни…»[421]

16 июля военный и морской министр Керенский, в сопровождении министра иностранных дел М.И. Терещенко и комиссара Юго-Западного фронта Б.В. Савинкова, приезжает в Ставку в Могилев для встречи с представителями высшего русского военного командования, в том числе – М.В. Алексеевым, А.А. Брусиловым, А.И. Деникиным, В.Н. Клембовским.

Генерал Корнилов был также приглашен на это совещание, но с оговоркой, что его отсутствие не отразится на проводившихся в это же время операциях Юго-Западного фронта. Ввиду этой оговорки Лавр Георгиевич не выехал в Могилев, а ограничился телеграфным перечислением тех мероприятий, которые, по его мнению, надлежало осуществить. Программа Корнилова коротко сводилась к следующему: «1) ввести деятельность войсковых организаций в определенные законом, точно установленные границы, 2) возвратить дисциплинарную власть начальникам и 3) обратить сугубое внимание на тыл, где запасные полки являлись рассадником большевизма»[422].

Все генералы, присутствовавшие на совещании, не расходились принципиально с точкой зрения Корнилова. Они открыто высказали свою горечь по поводу тех перемен, которые революция внесла в армию. Один за другим они упрекали Совет, Временное правительство и лично Керенского за то, что они способствовали фактической гибели армии.

Деникин настаивал на предоставлении военному руководству полной свободы действий по всем военным вопросам. Он требовал немедленной ликвидации института комиссаров, комитетов, отмены Декларации прав военнослужащих, введения высшей меры наказания, полного запрета на политическую деятельность в армии и т. д.

Один из присутствовавших на совещании в Ставке рассказывал, что Керенский слушал обвинения Деникина в безмолвном потрясении, обхватив руками склоненную над столом голову, а Терещенко был взволнован до слез этими тягостными сообщениями.

По сравнению с речью Деникина даже программа Корнилова была сравнительно мягкой. Так, например, в отличие от своих коллег, Лавр Георгиевич не требовал немедленной ликвидации демократических комитетов.

Впоследствии генерал Алексеев записал в дневнике: «Если можно так выразиться, Деникин был героем дня»[423].

По итогам совещания, 19 июля 1917 года глава Временного правительства Керенский, якобы прислушавшись к мнению большинства своих министров и принимая во внимание личные заслуги генерала, назначает Корнилова на пост Верховного Главнокомандующего русской армией вместо генерала А.А. Брусилова, откомандированного в распоряжение правительства.

Лавр Георгиевич не сразу принимает эту должность, в течение трех дней оговаривая условия, на которых готов согласиться: невмешательство правительства в назначения на высшие командные должности, скорейшая реализация программы реорганизации армии, назначение генерала Деникина командующим Юго-Западным фронтом. После переговоров сторонам удалось прийти к компромиссу, и Корнилов принял пост, делающий его вторым человеком в государстве. Это назначение было встречено большой радостью в среде офицеров, казачества и консервативной публики. У них появился лидер, в котором видели надежду на спасение армии и России.

Для восстановления дисциплины в армии, по требованию генерала Корнилова Временное правительство вводит смертную казнь.

Интересно, что еще одной из мер, которые, по мнению Корнилова, могли радикально повысить боеспособность войск, было создание крупных национальных воинских формирований – в первую очередь украинских: по мысли Корнилова, именно украинцы, непосредственно защищавшие свою родную землю, проявляли наибольшую стойкость и дисциплину в бою[424].

Получилось, что первые же решительные действия Корнилова привели к удивительному эффекту. Паническое отступление на фронте было остановлено. В тылу начались волшебные перемены.

Писатель Иван Бунин в «Окаянных днях» свидетельствует:

«Как распоясалась деревня в прошлом году летом, как жутко было жить в Васильевском! И вдруг слух: Корнилов ввел смертную казнь – и почти весь июль Васильевское было тише воды, ниже травы. А в мае, июне по улице было страшно пройти…»

24 июля, по итогам скандала с июльским выступлением большевиков, был сформирован второй «коалиционный» состав Временного правительства, главой которого вместо ушедшего в отставку князя Г.Е. Львова (1861–1925) стал Керенский, лично которому названное выступление чудесным образом пошло на пользу.

Однако в своем противостоянии с командованием армией Советы сдаваться не собирались. Вот иллюстрация от непосредственного свидетеля.

Из дневника генерала В.И. Селивачева (1868–1919):

24 июля 1917: «Ясно, что Корнилов, потребовавший несменяемости начальников без его ведома, победил. Можно надеяться, что Корнилов, с Божией помощью, наведет порядок вообще».

31 июля 1917: «Вмешательство комиссариата во все дела безо всяких знаний делает невозможным положение начальников. Которые в один голос говорят, что если дальше пойдет такое же вмешательство, то начавшееся оздоровление армии погибнет навсегда…»

4 августа 1917: «Вернулся домой в 1 час и застал у себя ген. – майора Верцинского, представленного к отчислению от командования гв. стр. дивизиею в виду происшедших там в 1-м полку беспорядков.

По его докладу, беспорядки подготовлялись путем агитации, причем вылились в форму убийства полковника Быкова и капитана Колобова на почве строгости обоих, о чем солдаты заявили комиссару сегодня, не дав, впрочем, ни одного конкретного случая. Наглость солдат дошла до того, что они отказывались даже выдать тела покойных для вскрытия с целью надругаться над ними. После убеждений тела были выданы, но с условием, что им выдадут их обратно, „дабы их не повезли в Петроград или Царское Село как мучеников“».

8 августа 1917: «Решил написать особый доклад главнокомандующему фронтом, изложив весь вред деятельности армейского комитета…

Сегодня же закончилось дело 1-го гв. стр. полка, – арестовано 814 челов., причем под угрозой действия артиллериею выдали и убийц полковника Быкова и капитана Колобова»[425].

Как видим, некоторых успехов сторонники дисциплины добивались не только в тылу.

Но вернемся к деятельности Корнилова.

3 августа генерал представил Керенскому записку, подготовленную для доклада Временному правительству. В ней предлагалось: введение на всей территории России в отношении тыловых войск и населения юрисдикции военно-революционных судов, с применением смертной казни за ряд тягчайших преступлений, преимущественно военных; восстановление дисциплинарной власти военных начальников; введение в узкие рамки деятельности комитетов и установление их ответственности перед законом.

Керенский, ознакомившись с запиской и выразив свое принципиальное согласие, уговорил Корнилова не предъявлять записки правительству непосредственно в этот день, мотивируя это желательностью завершения аналогичной работы Военного министерства.

Однако уже на следующий день копия записки генерала оказалась в распоряжении «революционной» газеты «Известия». С этого момента левая печать, обозленная действиями и планами Корнилова, начала против него энергичную кампанию, требуя отставки с поста Верховного Главнокомандующего.

Генерал Лукомский: «Совет рабочих и солдатских депутатов открыл первым кампанию против генерала Корнилова, и в этом отношении Керенский, естественно, пошел по одному с ним пути»[426].

6 августа Лавр Георгиевич получает поддержку: Совет Союза казачьих войск постановил довести до сведения правительства, военного министра и печати, что «генерал Корнилов не может быть сменен, как истинный народный вождь и, по мнению большинства населения, единственный генерал, могущий возродить боевую мощь армии и вывести страну из тяжелого положения»[427].

В тот же день в Ставку в Могилев прибывает П.А. Половцов, так же как и Корнилов, после недолгого пребывания во главе Петроградского военного округа, решивший попроситься на фронт. Вечером того же дня – встреча с Верховным Главнокомандующим.

Половцов: «Вхожу в кабинет и с наслаждением приветствую милейшего Лавра Георгиевича… Оказывается, задумана крупная совместная с англичанами операция на Персидском и Месопотамском фронте. Корнилов хочет для этого собрать значительную кавалерийскую массу и поставить меня во главе ее, с подчинением английскому главнокомандующему в Месопотамии генералу Мод. По его мнению, я самый подходящий для такой комбинации человек, так как, с одной стороны, во мне есть необходимый для такой крупной кавалерийской операции авантюристический дух, а с другой, никто лучше моего не знает английский язык, а также британские обычаи и порядки, благодаря чему будут избегнуты дипломатические трения.

Корнилов говорит далее, что подготовка к этой операции будет закончена примерно в октябре и что, может быть, до того он найдет мне занятие на фронте месяца на два. Благодарю его за доверие»[428].

Вот так: русские боевые генералы озабочены борьбой с врагами своей родины, и в то же самое время другие «русские» силы лезут из кожи вон, чтобы разрушить армию и захватить власть.

И надо сказать, что усилия «других» были не бесполезны.

7 августа, по свидетельству самого Лавра Георгиевича, помощник комиссара Временного правительства при верховном главнокомандующем Фонвизин предупредил, что вопрос о его [Корнилова] отставке решен окончательно.

Из этого сообщения явствовало, что левые додавили-таки Керенского.

Однако в тот же день, 7 августа, к заявлению Союза казачьих войск в пользу Корнилова присоединился Союз офицеров армии и флота, а на следующий день – Союз георгиевских кавалеров.

8 августа был подведен итог расследования июльских событий в Петрограде.

Б.В. Савинков (1879–1925), на тот момент – комиссар Временного правительства на Юго-Западном фронте, свидетельствует:

«8-го ночью произошло следующее.

Военным министерством на основании сведений контрразведки был составлен список лиц, как левых, так и правых, подлежащих арестованию. Две ночи подряд Керенский, одобрив весь правый список, не решался подписать левый. Наконец 8-го, на третью ночь, он, вычеркнув больше половины левых фамилий, подписал список. Но подписи его было еще недостаточно. По закону требовалась еще подпись министра внутренних дел Авксентьева. Авксентьев в четвертом часу утра по моему приглашению прибыл в Военное министерство и, тоже одобрив весь правый список, вычеркнул из левого все фамилии, кроме двух, если не ошибаюсь: Троцкого и Коллонтай. После этого я попросил разрешения поговорить с Керенским наедине… Он ответил, что никогда и ни при каких обстоятельствах не подпишет законопроекта о смертной казни в тылу. Тогда я сказал, что этот его ответ, а также отказ его и Авксентьева подписать составленный Военным министерством список подлежащих арестованию большевиков убеждают меня, что разногласия между мной и Временным правительством так велики, что я вынужден просить об отставке»[429].

Поскольку Борис Викторович сыграет заметную роль в этой истории, приведу его весьма точную характеристику от генерала А.И. Деникина:

«Савинков – наиболее видный русский революционер, начальник боевой террористической организации социал-революционной партии, организатор важнейших политических убийств – министра внутренних дел Плеве, великого князя Сергея Александровича и др. Сильный, жестокий, чуждый каких бы то ни было сдерживающих начал „условной морали“; презиравший и Временное правительство, и Керенского; в интересах целесообразности, по-своему понимаемых, поддерживающий правительство, но готовый каждую минуту смести его…»[430]

Отставки Савинкова Керенский не принял, но на Государственное совещание в Москву ехать запретил.

Речь о том, что после «июльских событий» Александр Федорович выдвинул идею провести Государственное совещание в Москве. Его предложение было оформлено постановлением заседания Временного правительства № 144 от 27 июля 1917 года, в котором цель Совещания определялась как единение государственной власти со всеми организованными силами страны ввиду исключительности переживаемых событий.

Начало работы Совещания было запланировано на 12 августа.

А пока, в ожидании этого события, стало известно, что прямую помощь Корнилову оказали руководители филиала Чехословацкого национального совета в России.

10 августа 1917 года Т. Масарик (1850–1937), будущий первый президент независимой Чехословацкой республики, отдал распоряжение отправить 400 добровольцев из чехословацких частей, воевавших в составе Русской армии, в корниловский Ударный полк, в котором уже существовала чешская рота. Более того, Масарик пообещал Неженцеву, командиру Ударного полка, прислать в конце августа еще 1500–2000 добровольцев.

В тот же день, 10 августа, Корнилов обращается «во Временное правительство»:

«Для спасения страны и свободы необходимо теперь же:

1) объявить все заводы, работающие на оборону, а также угольные копи, на военном положении;

2) решительно воспретить на территории заводов все то, что мешает работать: митинги и всякого рода собрания, за исключением совета старост и правления больничных касс;

3) категорически потребовать от рабочих исполнения минимального ежедневного количества изделий по средней норме последних месяцев до переворота (октябрь – январь), при непременной оплате труда не за время, а сдельно;

4) немедленное увольнение и отправление на фронт каждого рабочего, не удовлетворяющего условию п. 3;

5) прекращение самовольства рабочих в отношении лиц технического персонала и заводской администрации, а также полное запрещение вмешательства рабочих в дела хозяйственные;

6) обязательства рабочих под угрозой специального наказания к самому бережливому отношению к орудиям производства и установлению высшей уголовной кары за умышленную порчу оборудования;

7) воспрещение всяких стачек и локаутов на все время войны с привлечением к уголовной ответственности и обложением высшей мерой уголовного наказания за подстрекательство как к первому, так и ко второму;

8) утверждение безапелляционности решений примирительных камер как для работодателей, так и для рабочих;

9) немедленный призыв на военную службу всех лиц заводской администрации с командированием их на занимаемые ими должности распоряжением военного министра;

10) категорическое воспрещение платного совместительства и синекур как в частных, так и в казенных предприятиях. Назначение высшим пределом содержания 10 тысяч рублей в год, с отчислением в пользу казны половины заработка сверх этой суммы. Уголовное преследование с лишением всех прав состояния за нарушение этого постановления;

11) строжайший фактический контроль производительности заводов с обязательным участием в контрольной комиссии офицеров и солдат с фронта»[431].

И опять же 10-го Корнилов прибыл в Петроград для очередной попытки убедить правительство принять его требования по наведению порядка в армии. Керенский сделал вид, что удивлен приездом Лавра Георгиевича и заявил, что тот напрасно тревожит его.

Однако теперь выяснилось, что сторонники Корнилова нашлись и в самом Временном правительстве. 11 августа, по словам А.Ф. Керенского, к нему явился министр (государственный контролер) Ф.Ф. Кокошкин (младший) с заявлением, что «сейчас же выйдет в отставку, если не будет сегодня же принята программа Корнилова». По признанию самого Александра Федоровича, заявление Кокошкина «произвело на него ошеломляющее впечатление».

Однако никакие голоса, ни министров, ни казаков, ни офицеров, ни героев страны – георгиевских кавалеров, не способны были сдвинуть Керенского с выбранной им – или навязанной ему – линии поведения.

Правда, «Кокошкин получил обещания, которые дали ему возможность не настаивать на своей немедленной отставке»[432].

Накануне начала работы Совещания, 11 августа Корнилов говорит своему начальнику штаба генералу А.С. Лукомскому (1868–1939):

«Как вам известно, все донесения нашей контрразведки сходятся на том, что новое выступление большевиков произойдет в Петрограде в конце этого месяца; указывают на 28–29 августа. Германии необходимо заключить с Россией сепаратный мир и свои армии, находящиеся на нашем фронте, бросить против французов и англичан.

Германские агенты – большевики, как присланные немцами в запломбированных вагонах, так и местные, на этот раз примут все меры, чтобы произвести переворот и захватить власть в свои руки…

Пора с этим покончить. Пора немецких ставленников и шпионов во главе с Лениным повесить, а Совет рабочих и солдатских депутатов разогнать, да разогнать так, чтобы он нигде и не собрался!»[433]

Как видим, вот он – решительный враг рвущихся к власти большевиков, за которым стоит реальная сила. Понимает это и Керенский – не может не понимать.

12-15 августа в Москве в здании Большого театра прошло Государственное совещание, объединившее практически все политические силы России.

Всего в Большом театре присутствовало около 2500 человек, в том числе 488 депутатов Государственной думы всех созывов, 129 представителей от Советов крестьянских депутатов, 100 от Советов рабочих и солдатских депутатов, 147 от городских дум, 117 от армии и флота, 313 от кооперативов, 150 от торгово-промышленных кругов и банков, 176 от профсоюзов, 118 от земств, 83 от интеллигенции, 58 от национальных организаций, 24 от духовенства и т. д.

Огромный театральный зал был забит до предела. В царской ложе разместились иностранные дипломаты, бельэтаж и галерку занимала приглашенная публика. Даже на сцене за спиной президиума стояли ряды стульев для журналистов и почетных гостей.

Советы были представлены делегациями ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и ЦИК Советов крестьянских депутатов. Большевики – представители от Советов – намеревались выступить на Совещании с декларацией, разоблачающей контрреволюционный, по их мнению, смысл совещания, а затем покинуть его. Однако руководители ЦИК Советов, опираясь на большинство депутатов, которые на тот момент составляли эсеры и меньшевики, не допустили большевиков в состав делегации.

Тогда большевики принялись протестовать против участия «революционной демократии» в Московском государственном совещании вообще, опасаясь попытки правительства создать себе поддержку среди «буржуазного» большинства и при его содействии вырвать у Советов монополию представительства общественного мнения.

Заклеймив происходящее «обманом», большевики сумели настроить против него часть рабочих, призвав последних ознаменовать дни Совещания уличными протестами и забастовкой.

Однако и эта попытка провалилась.

«Жаркий бой», по выражению видного меньшевика Н.Н. Суханова (Гиммера), состоялся в Московском совете накануне Совещания. В результате – 354 голосами против 304 – было решено не устраивать однодневной забастовки[434].

И все же наибольшее внимание в Москве было обращено не на «революционную демократию» и не на скандалистов-большевиков. Главный вопрос был связан с именем Корнилова. Где он и что затевает? Приедет ли в Москву и как будет говорить с правительством?

Среди юнкеров ходили слухи, что во время Московского совещания будет провозглашена диктатура.

Открыло Совещание выступление Керенского, растянувшееся на полтора часа, после него «докладывали» министр внутренних дел Н.Д. Авксентьев, министр торговли и промышленности С.Н. Прокопович, министр финансов Н.В. Некрасов…

Милюков: «Выступления министров на Государственном совещании показали, насколько одинок Керенский в собственном кабинете и до какой степени политика Временного правительства есть его личная политика»[435].

А еще выступали: А.И. Гучков, П.А. Кропоткин, Г.В. Плеханов, М.В. Родзянко, В.В. Шульгин, И.Г. Церетели, Е.К. Брешко-Брешковская, П.П. Рябушинский и пр., и пр. Но публика напряженно ждала другого оратора.

И вот 13-го Корнилов прибыл в Москву из Ставки, в полдень на Александровский, сейчас Белорусский, вокзал. Как только поезд остановился, из него выскочили текинцы и выстроились в две шеренги. Появление в дверях вагона Корнилова вызвало восторженные крики. Оркестр заиграл марш. Генерал начал обход почетного караула юнкеров Александровского училища и депутаций. После ряда приветствий и короткого митинга офицеры с криками «Ура Корнилову!» подняли Лавра Георгиевича и на руках вынесли на привокзальную площадь к публике, встретившей его появление новыми криками восторга.

Автомобиль, предназначенный Корнилову, оказался весь завален цветами, которые Лавр Георгиевич приказал убрать:

– Я не тенор, и цветов мне не нужно. Если хотите украсить автомобиль, то украшайте его Георгиевским флагом, на что я имею право, как главнокомандующий[436].

Затем в сопровождении живописного эскорта охранявших его текинцев Лавр Георгиевич поехал к часовне Иверской Божией Матери, где отстоял молебен в присутствии многочисленной толпы народа, встретившей и проводившей его криками «ура!». Затем, не посетив Керенского, он вернулся в свой вагон на вокзале.

Вместо визита Корнилов послал своего представителя в организационное бюро с просьбой указать его место в ряду ораторов на завтрашнем заседании. Ответ из бюро гласил, что представители правительства уже все говорили и что разрешить вопрос может только Керенский.

Вечером вагон Верховного Главнокомандующего посетили генералы М.В. Алексеев и А.М. Каледин, а также А.И. Путилов вместе с банкиром А.И. Вышнеградским.

Для справки: Алексей Иванович Путилов (1866–1940) – промышленник и финансист, один из самых богатых людей России. В 1896 году посвящен в масоны во французской ложе «Космос». После февральской «революции» 1917 года вместе с А.И. Вышнеградским (1867–1925) создал «Общество экономического возрождения России», которое занималось сбором денег на противодействие социалистической пропаганде. Активно поддерживал Корнилова. После октябрьского переворота эмигрировал. В годы Гражданской войны оказывал финансовую помощь представителям Белого движения. В 1921 году вел переговоры с Л. Красиным о создании советско-французского банка для оказания помощи Советской России в проведении денежной реформы. Член-основатель трех масонских лож.

С Путиловым и Вышнеградским Корнилов составил вполне откровенный разговор. Не тратя время на предисловие, он сказал:

«По соглашению с Керенским я посылаю в Петроград корпус разогнать большевиков. Но разогнать мало, надо арестовать. Чтобы большевики не разбежались из Смольного и чтобы избежать уличного боя, нужно организовать внутри Петрограда выступление… Для этого потребуются средства. Нужно собрать офицеров, юнкеров. Нужны деньги, чтобы разместить людей перед выступлением, кормить. Можете ли вы мне дать деньги?»

Путилов и Вышнеградский ответили утвердительно. Было условлено держать связь, чтобы посланцы Корнилова могли в нужный момент прийти за деньгами. Путилов позднее особо подчеркивал, что у него создалось впечатление, что Корнилов и Керенский действуют заодно[437].

Наличие этого конкретного «заговора» против большевиков подтверждает и генерал Лукомский:

«В Петрограде еще раньше, несколькими лицами было образовано тайное общество с целью формировать отряды самообороны на случай большевистского выступления… Набирать широко среди офицеров Петроградского гарнизона они не рискуют, опасаясь, что кто-нибудь проболтается и что их организация может быть раскрыта… они просят генерала Корнилова прислать в Петроград к концу августа человек сто офицеров и они ручаются, что в случае выступления большевиков они сыграют крупную роль.

Генерал Корнилов согласился, сказав, что офицеры могут быть посланы с фронта под видом отпускных… было условлено, что все должно быть подготовлено к 26 августа и в случае выступления большевиков… эта организация должна была в Петрограде выступить, занять Смольный институт (где помещался Совет рабочих и солдатских депутатов) и постараться арестовать большевистских главарей»[438].

Повторим еще раз, вот этот конкретный «заговор Корнилова» существовал реально. Но совершенно очевидно, что направлен он был против большевиков. А кроме того, просто не имел конкретного воплощения.

Но вернемся на Александровский вокзал. После отъезда Путилова и Вышнеградского посетил Корнилова и бывший министр иностранных дел Временного правительства, вышедший в отставку после апрельских событий, П.Н. Милюков. И вот когда Павел Николаевич находился у генерала, на вокзал прибыл действующий министр путей сообщения П.П. Юренев. Он от имени правительства попытался убедить Корнилова говорить на совещании только о военной стороне дела, не касаясь политической. Крайне раздраженный генерал пригрозил вообще отказаться от доклада.

И тогда, уже в 11 часов вечера Корнилова вызвал к телефону лично Керенский. Он вновь убеждал генерала выступать «соответственно», а на слова Лавра Георгиевича, что тот «будет говорить по-своему», заявил, что это будет «поступок недисциплинарный».

14 августа открытие утреннего заседания затянулось почти на час вследствие того, что Корнилов был вызван из своей ложи в кабинет Керенского. Последний вновь настаивал, чтобы генерал сосредоточился на чисто военных вопросах.

Наконец, заседание началось. Появился первый оратор – член первой Государственной Думы Владимир Дмитриевич Набоков, отец писателя Владимира Владимировича Набокова. Примирительный тон, мягкие слова, спокойная речь. Однако свое выступление он закончил словами: «Мы верим, что доблестный вождь русской армии, ее верховный главнокомандующий через победу приведет Россию к почетному миру». Эти слова вызвали овацию всего зала, исключение составили представители левых партий.

За Набоковым выступают Ф.А. Головин, Г.А. Алексинский, Ф.И. Родичев, А.И. Гучков. Даже речь последнего с ее ядовитым выпадом – «эта власть – тень власти», остается почти без реакции. Зал явственно ждет Корнилова.

И вот раздаются слова председателя: «Ваше слово, генерал». Низенькая, приземистая, но крепкая фигура человека с острым пронизывающим взглядом черных глаз появляется на эстраде. Зал содрогается от аплодисментов. Некоторые из присутствующих переругиваются. Шум нарастает. Керенский звонит в колокольчик, но звонка не слышно.

Наконец, дождавшись некоторого затишья, Александр Федорович успевает бросить в зал слова: «Предлагаю собранию сохранять спокойствие и выслушать первого солдата Временного правительства с долженствующим к нему уважением и уважением к Временному правительству».

Зал успокаивается. Наступает тишина. И вот, среди этой мертвой тишины раздаются отрывистые, по-военному резкие и категорические, как приказы, фразы речи Корнилова.

«С глубокой скорбью я должен открыто заявить, что у меня нет уверенности, чтобы русская армия исполнила без колебания свой долг перед родиной, – говорит Корнилов, – Позор тарнопольского разгрома… – это непременное и прямое следствие того неслыханного развала, до которого довели нашу армию…»

Корнилов привел факты, свидетельствующие о том, что «разрушительная пропаганда развала армии продолжается». Тут был список убитых своими солдатами офицеров, «в кошмарной обстановке безрассудного, безобразного произвола, бесконечной темноты и отвратительного хулиганства», был случай самовольного бегства полка, «прославленного в прежних боях», перед наступающим врагом и случаи готовности отдельных полков заключить мир с немцами, заплатив «контрибуцию» по двести рублей на брата и согласившись на аннексию оккупированной врагом территории[439].

Корнилов говорит, что готов «верить сердцем», что «страна хочет жить». Но для этого необходимо немедленное, безотлагательное проведение самых жестких мер для наведения порядка на фронте и в тылу, начиная со столицы.

«Я верю в гений русского народа, я верю в разум русского народа, и я верю в спасение страны, – говорил Лавр Георгиевич. – Я верю в светлое будущее нашей Родины, и я верю в то, что боеспособность нашей армии, ее былая слава будут восстановлены. Но я заявляю, что нельзя терять ни одной минуты. Нужны решимость и твердое, непреклонное проведение намеченных мер»[440].

Марина Цветаева посвятила этой речи стихотворение «Корнилов».

…Сын казака, казак…

Так начиналась – речь.

– Родина. – Враг. – Мрак.

Всем головами лечь.

Бейте, попы, в набат.

– Нечего есть. – Честь.

– Не терять ни дня!

Должен солдат

Чистить коня…

Очевидцы передают, что «впечатление от речи Корнилова было громадное и крайне подавляющее». И хотя генерал не сказал в адрес правительства ни одного резкого слова, Керенский был очевидно раздражен.

Сильное впечатление произвела и речь атамана донского казачества и представителя всех 12 казачьих войск генерала от кавалерии А.М. Каледина (1861–1918), поддержавшего Лавра Георгиевича:

«Казачество не опьянело от свободы… Казачество с гордостью заявляет, что его полки не знали дезертиров… Оно не сойдет со своего исторического пути служения родине с оружием в руках на полях битв и внутри в борьбе с изменой и предательством…

Страну может спасти от окончательной гибели только действительно твердая власть, находящаяся в опытных, умелых руках лиц, не связанных узкопартийными групповыми программами, свободных от необходимости после каждого шага оглядываться на всевозможные Советы и комитеты…»

Волнение зала при уходе Каледина с трибуны достигает высшей точки. Правая часть и часть центра бурно аплодирует. Левая протестует и возмущается.

Керенский берет слово: «Правительство желает выслушать откровенное мнение всех присутствующих и обладает для этого достаточным спокойствием. Но пусть помнят и знают, что мы призвали представителей земли не для того, чтобы кто бы то ни было обращался с требованиями к правительству настоящего состава»[441].

Вот тут уже торжествуют левые. Представители Советов встают и устраивают шумную овацию.

Затем были еще речи, в том числе завершающая – Керенского.

В.Д. Набоков: «Те, кто был на так называемом Государственном совещании в большом Московском театре в августе 1917 года, конечно, не забыли выступлений Керенского – первого, которым началось совещание, и последнего, которым оно закончилось. На тех, кто здесь видел или слышал его впервые, он произвел удручающее и отталкивающее впечатление. То, что он говорил, не было спокойной и веской речью государственного человека, а сплошным истерическим воплем психопата, обуянного манией величия»[442].

Заметим здесь, что «психопат с манией» – слишком простое и недостаточное объяснение поведения Александра Федоровича.

По итогам Совещания ясно стало одно: большинство делегатов высказало поддержку именно генералу Корнилову. К вящему неудовольствию представителей левых партий, а также «товарища» Керенского.

Из театра текинцы вынесли Корнилова на плечах. Восторженная публика забрасывала генерала цветами.

Пока в Москве бушевали политические страсти, внешний враг собирал силы. И уже через четыре дня после Совещания, 19 августа 1917 года началось новое наступление германцев на Северном фронте.

Недисциплинированные, политизированные русские войска не смогли ему противостоять и 20 августа сдали Ригу. Причем еще до германского наступления летучие солдатские митинги в течение целого месяца выносили на улицу все военные тайны Рижского фронта. А непосредственно перед атакой врага город оказался накануне гражданской войны между русскими войсками и большевистски настроенными латышскими стрелками. Офицерам был объявлен бойкот, а солдаты громили пивные заводы и погреба, сопровождая это грандиозными попойками в Верманском парке и в «Демократическом» (переименованном из «Царского») саду.

Неизбежное в такой обстановке падение города вызвало, как это ни удивительно, новые обвинения в адрес Корнилова не только со стороны большевиков, изо всех сил разрушающих армию, но и со стороны умеренных социалистов и самого Керенского, столь же активно занимавшихся почти исключительно связыванием рук Верховного Главнокомандующего.

Для самого Корнилова обстоятельства падения Риги послужили последним подтверждением того, что русская армия требует незамедлительной реорганизации, – в противном случае судьбу Риги в ближайшее время может разделить Петроград[443].

Некоторые члены Временного правительства также считали, что наступило время для решительных действий. Особенно выделялся в этом плане экс-террорист Савинков, обещавший, что «с двумя полками подавит большевистский мятеж и разгонит большевистские организации».

Приступил к практическим действиям и генерал Корнилов. Еще в дни Московского совещания начались передвижения наиболее надежных частей. На Петроград из Финляндии двигался кавалерийский корпус генерала А.Н. Долгорукова, на Москву – 7-й Оренбургский казачий полк. В районе Невеля, Новосокольников и Великих Лук создавался плацдарм для похода на Петроград с юга, здесь были сосредоточены 3-й конный корпус и 3-я бригада, входившая в состав Кавказской Туземной конной («Дикой») дивизии, под общим командованием генерала А.М. Крымова. Теперь 3-й конный корпус был готов начать свое движение к столице.

20 августа Керенский, после доклада Савинкова, согласился на «объявление Петрограда и его окрестностей на военном положении и на прибытие в Петроград военного корпуса для реального осуществления этого положения, то есть для борьбы с большевиками». Постановление правительства о военном положении в Петрограде было принято, но не приводилось в «осуществление»[444].

На следующий день Временное правительство утвердило решение о выделении Петроградского военного округа в прямое подчинение Ставки. Таким образом, движение корниловских войск на Петроград началось абсолютно легально: с ведома Керенского и для помощи Керенскому в наведении порядка в столице, а затем и во всей стране.

Теперь самое время уточнить, какова же была ситуация на фронтах Первой мировой войны в 1917 году вообще и каково было положение Германии – главного противника России – летом этого года.

Чтобы ответить на первый вопрос, приведем оценку командующего Британским флотом и министра вооружений в годы Первой мировой войны У. Черчилля (1874–1965), которого трудно заподозрить в симпатиях к Российской империи:

«Численное превосходство союзников теперь составляло почти пять к двум, а заводы всего мира за пределами вражеских территорий поставляли им по морям и океанам огромное количество оружия и боеприпасов… С военной точки зрения не было никаких причин, препятствовавших тому, чтобы 1917 год стал годом окончательного триумфа союзников, а Россия получила вознаграждение за перенесенные ей бесконечные страдания.» (Черчилль У. – Мировой кризис – Восточный фронт – стр.321)

А вот что говорил о Германии 22 августа 1917 года один из основателей РСДРП, меньшевик А.Н. Потресов 1869–1934), человек весьма информированный:

«Экономическое положение Германии сейчас ужасно, там форменный голод, там недостаток всего. И, однако, – общественная машина безукоризненно действует. И чем туже приходится стране, тем тщательнее работает в крупном и в малом, – дисциплинированная организованность. Германия более голодает, чем мы! Германия устала не менее, чем мы! И Германия не дрогнула до сих пор. А нас хотят уверить, что революционная Россия заведомо неспособна на то, на что способна Германия. А богатую жизненными силами страну выдают за паралитика, за расслабленного, лишенного воли и покорного палке судьбы!»[445]

Как видим, вопреки домыслам советских «историков», Россия даже в августе 1917 года отнюдь не была обречена. Нужно было только проявить твердость.

И это все еще было возможно.

23 августа в Ставку для участия в совещании комиссаров и представителей армейских организаций прибыл Савинков, на тот момент уже – заместитель военного министра.

В этот день и утром 24 августа состоялись личные встречи Корнилова и Савинкова. К моменту переговоров последним, по поручению Керенского, были составлены законопроекты о контроле в тылу, включавшие многие требования Корнилова. Савинков уверял генерала, что они будут переданы в правительство «в ближайшие дни». Обе стороны тревожил вопрос: как правительству следует реагировать на массовые протесты, которые могла вызвать публикация новых законов. Для укрепления позиций правительства Савинков предложил подтянуть к столице 3-й корпус.

По существу, правительство в лице Савинкова, представлявшего в Ставке лично Керенского, еще раз санкционировало передислокацию воинских частей, о которых Верховный Главнокомандующий распорядился ранее. Было решено, что Корнилов информирует Савинкова по телеграфу за два дня до прибытия 3-го корпуса на место. После этого правительство введет в столице военное положение и опубликует новые законы[446].

Протокол, составленный в Ставке, дает возможность воспроизвести аргументацию Савинкова: «Ваши требования, Лавр Георгиевич, будут удовлетворены в ближайшие дни. Но при этом правительство опасается, что в Петрограде могут возникнуть серьезные осложнения. Нам известно, что примерно 28–29 августа в Петрограде ожидается серьезное выступление большевиков. Опубликование ваших требований, проводимое через Временное правительство, конечно, будет толчком для выступления большевиков»[447].

– Я надеюсь, Лавр Георгиевич, – добавил Савинков. – Что назначенный вами начальник отряда сумеет решительно и беспощадно расправиться и с большевиками, и с Советом рабочих и солдатских депутатов, если последний поддержит большевиков.

Как видим, Савинков, так же как и Корнилов, располагает сведениями о готовящемся в конце августа выступлении большевиков.

Интересно также, что, хотя обоих незаурядных людей – героического боевого генерала и бесстрашного боевика-террориста – объединяет желание вырвать Россию из мертвой хватки большевиков, они отнюдь не питают иллюзий относительно друг друга.

Так, во время самой первой встречи Савинкова с Корниловым, произошел эпизод, «прекрасно характеризующий обоих»: «Генерал, – говорил Савинков Корнилову, – я знаю, что, если сложатся обстоятельства, при которых вы должны будете меня расстрелять, вы меня расстреляете». Потом после паузы он прибавил: «Но, если условия сложатся так, что мне придется вас расстрелять, я это тоже сделаю»[448].

Днем 24-го августа Б.В. Савинков покидает Могилев. «Последним поручением» Корнилова Борису Викторовичу было передать Керенскому его заявление в верности Временному правительству.

А затем в дело неожиданно вступает В.Н. Львов, прибывший в Ставку спустя четыре часа после отъезда Савинкова и назвавшийся посланником Керенского «с поручением».

Интересно, что еще двумя днями ранее, 22 августа, между Львовым и Керенским произошел следующий разговор:

«– Скажите, пожалуйста, на кого вы опираетесь?.. У вас Петроградский совет уже состоит из большевиков и постановляет против вас.

– Мы его игнорируем, – воскликнул Керенский.

– С другой стороны, – продолжал я, – негодование на совет растет… (оно) переливается через край и выразится в резне.

– Вот и отлично! – воскликнул Керенский, вскочив и потирая руки. – Мы скажем тогда, что не могли сдержать общественного негодования, умоем руки и снимем с себя ответственность.

– (Но) первая кровь прольется ваша…

Керенский побледнел.

– Что же вы хотите, чтобы я сделал?

– Порвите с советом.

– Вы хотите, чтобы я был изменником?

– Нет… Я желаю, чтобы вы подумали о России, а не о революции»[449].

Как будто, из этого разговора можно сделать вывод, что если Керенский думает «о революции», то сам-то Львов несомненно «думает о России». Однако события, произошедшие буквально через два дня, заставляют в этом усомниться. (И поверить в версию, что в эти 48 часов красноречивый Александр Федорович сумел в чем-то «убедить» Владимира Николаевича.)

Для справки: Владимир Николаевич Львов (1872–1930) – член Государственной Думы III и IV созывов, Обер-прокурор Святейшего Синода в первом и втором составе Временного правительства. Удалил из Синода его прежних членов: митрополитов Петроградского Питирима (Окнова) и Московского Макария (Невского), которых пресса обвиняла в связях с Распутиным. 14 апреля 1917 года инициировал издание указа Временного правительства об изменении состава Святейшего синода, который оставил из прежних его членов только архиепископа Сергия (Страгородского). 8 июля 1917 года подал в отставку, поддержав создание нового правительства во главе с Керенским, который, однако, не включил Львова в состав кабинета, приведя последнего в «бешенство». В 1920–1922 годах – в эмиграции, затем вернулся в СССР, где стал управляющим делами обновленческого Высшего церковного управления. Активно участвовал в движении обновленцев. Позднее вступил в «Союз безбожников», писал антирелигиозные статьи. В феврале 1927 года был арестован ОГПУ и выслан на три года в Томск. Умер в Томской тюремной больнице «от упадка сердечной деятельности».

Отметим этапы жизненного пути данного деятеля с 1922 по 1927 годы, это будет полезно для осмысления его поступков в этой истории.

Сам Владимир Николаевич в своих мемуарах уверяет, что получил от Александра Федоровича полномочия вести переговоры от его имени. Керенский же позднее категорически это отрицал.

Милюков предлагает еще вариант: «В.Н. Львов оказался вовсе не простым парламентером от Керенского к Корнилову и обратно. Он поставил себе свою собственную политическую цель – по возможности предупредить кровавое столкновение и заменить грозивший переворот простой сменой правительства с согласия сторон. Добиваясь этого согласия, он передавал Керенскому и Корнилову свой план как их собственный»[450].

Надо сказать, что сомнения в полномочиях Львова, скажем, у генерала А.С. Лукомского возникли практически сразу. В разговоре с Корниловым Александр Сергеевич заметил:

«Мне вообще это поручение Керенского, передаваемое вам через Львова, не нравится. Я боюсь, не затевает ли Керенский какой-нибудь гадости. Все это очень странно. Почему Савинков ничего не знал или ничего не сказал? Почему дается поручение Львову, в то время, когда в Ставку едет Савинков? Дай Бог, чтобы я ошибался, но мне все это очень не нравится, и я опасаюсь Керенского»[451].

Однако Корнилов назвал Лукомского слишком мнительным, а неосведомленность Савинкова объяснил тем, что Львов выехал из Петрограда позже него.

Так или иначе, у Корнилова со Львовым состоялась беседа, в ходе которой последний заявил о трех вариантах создания «сильной власти». Согласно первому, главенство остается за Керенским, при котором формируется новое правительство. По второму варианту, создается небольшое правительство в составе трех-четырех человек, в число которых входит и Верховный Главнокомандующий. И, наконец, по третьему варианту, власть сосредотачивается исключительно в руках Верховного Главнокомандующего.

Корнилов повторил свои требования, ранее уже изложенные Савинкову.

Более того, по словам участников встречи, Корнилов заявил Львову, что «необходимо учреждение диктатуры при обязательном участии Керенского и что он, Корнилов, готов подчиниться кому укажут»[452].

Официальная версия гласит, что Корнилов якобы передал Львову некую записку с требованием передать ему, как Верховному Главнокомандующему, всю власть, как военную, так и гражданскую. Об этой записке ниже.

Но вот что известно совершенно точно: Лавр Георгиевич высказал пожелание, чтобы Керенский и Савинков прибыли в Ставку для завершения переговоров. И это был естественный шаг – Верховному Главнокомандующему отлучаться из Могилева, без явной необходимости, в условиях активизации боев на фронте, являлось излишним риском.

25-го Львов отбыл в Петроград.

Ночью с 25 на 26 августа Корнилов дает распоряжение генералу А.М. Крымову двигаться с подчиненным ему 3-м кавалерийским корпусом на Петроград.

А вот что пишет о событиях этих дней Савинков:

«24-го я вернулся в Петроград и нашел у себя на столе телеграмму от генерала Корнилова, в которой он меня спрашивал, принят ли уже Временным правительством законопроект о смертной казни в тылу. Законопроект не только еще не был принят, но даже не был подписан Керенским. На следующий день, 25-го, на обычном докладе в присутствии генералов князя Туманова и Якубовича и полковника Барановского я дважды предложил Керенскому его подписать, и дважды он отказался от подписи. 26-го повторилась та же история: я дважды предлагал законопроект, и Керенский дважды его отверг»[453].

Пока Савинков безуспешно пытался продавить согласованный, казалось бы, законопроект, во второй половине дня 26 августа в Зимний дворец для доклада Керенскому прибыл В.Н. Львов. И тут началось удивительное.

Владимир Николаевич, повторив условия Корнилова, принялся настаивать, чтобы Александр Федорович побыстрее – «ради спасения собственной жизни» – уехал из Петрограда.

Кроме того, Львов якобы заявил, уже от себя лично, что в Ставке Керенского ненавидят и непременно убьют, как только он там появится.

Керенский вспоминал: «Львов… стал убеждать меня спасти свою жизнь, а для этого „путь только один – исполнить требования Корнилова“».

Тут же на сцене появляется пресловутая «записка Корнилова»:

«Генерал Корнилов предлагает:

1) Объявить г. Петроград на военном положении.

2) Передать всю власть – военную и гражданскую – в руки Верховного главнокомандующего.

3) Отставка всех министров, не исключая и министра-председателя, и передача временного управления министерствами товарищам министров вплоть до образования кабинета Верховным главнокомандующим»[454].

При этом нужно учесть, что Керенский во время посещения его Львовым спрятал за занавеской в своем кабинете помощника начальника Главного управления милиции в Петрограде С.А. Балавинского (Главмилиция, созданная Временным правительством вместо упраздненного Департамента полиции МВД Российской империи).

Для справки: Сергей Александрович Балавинский (1866–1928) – в 1901 году, будучи председателем Новоторжской уездной земской управы, судим по делу о расходовании земских средств на народное образование. В сентябре 1903 арестован по подозрению в принадлежности к Тверскому комитету РСДРП. В 1908 году посвящен в масонскую ложу «Возрождение», находившуюся под эгидой «Великого Востока Франции». С 1916 года – заместитель секретаря Верховного совета «Великого Востока народов России». Напомним, что 16 декабря 1916 года Генеральным секретарем именно этой ложи, сменив Н.В. Некрасова, стал А.Ф. Керенский. После большевистского переворота Балавинский эмигрировал во Францию, активно посещал французские ложи «Великого Востока Франции», фактически руководил русскими масонами в составе этой организации. Умер во Франции.

Что там мог разглядеть из-за занавески «товарищ» масон, не вполне понятно, однако он уверенно засвидетельствовал впоследствии, что записка с требованиями Корнилова была прочтена Львову и последний подтвердил ее содержание.

А далее В.Н. Львов по приказу Керенского был арестован.

Сам Владимир Николаевич все эти события изложил так:

«Никакого ультимативного требования Корнилов мне не предъявлял. У нас была просто беседа, во время которой обсуждались разные пожелания в смысле усиления власти. Эти пожелания я и высказал Керенскому. Никакого ультимативного требования я не предъявлял и предъявить не мог, а он потребовал, чтобы я изложил свои мысли на бумаге. Я это сделал, а он меня арестовал. Я не успел даже прочесть написанную мной бумагу, как он, Керенский, вырвал у меня и положил в карман»[455].

Так что истинная судьба «записки Корнилова» непонятна. Была ли она написана Лавром Георгиевичем, кем-то из его помощников или же ее написал сам Львов в кабинете Керенского, а последний ее просто «вырвал и положил в карман», чтобы потом ссылаться на ее содержание, как на «ультиматум», достоверно установить пока что не представляется возможным.

Но и на этом удивительные события не закончились.

Около половины десятого вечера Керенский вызвал по телеграфу, по линии военного министерства, Корнилова. При этом Керенский говорил не только от своего имени, но и от имени Львова, который на самом деле отсутствовал.

Сам Керенский аргументировал это так: «В. Львов опоздал. Минуты тянулись часами. А с той стороны у провода в аппаратной Ставке в таком же напряжении ждет у провода генерал Корнилов. Проходит 10, 15, 20, 25 минут… Львова нет. Ждать больше невозможно…»[456]

Напомним, что «В.Н. Львов опоздал» по элементарной причине – Александр Федорович его просто арестовал и запер в одной из комнат Зимнего дворца. Поэтому прошли и 10, и 25 минут, а Львов, разумеется, так и не появился.

В любом случае, опоздал ли Львов сам или был арестован, сообщать Корнилову, что Львов отсутствует, «товарищ» Керенский не стал. И тогда состоялся следующий разговор.

«(Керенский) – Здравствуйте, генерал. Владимир Николаевич Львов и Керенский у аппарата. Просим подтвердить, что Керенский может действовать согласно сведениям, переданным Владимиром Николаевичем.

(Корнилов) – Здравствуйте, Александр Федорович, здравствуйте, Владимир Николаевич. Вновь подтверждая тот очерк положения, в котором мне представляется страна и армия, очерк, сделанный мною Владимиру Николаевичу, вновь заявляю: события последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определенного решения в самый короткий срок.

(Львов) – Я, Владимир Николаевич, вас спрашиваю – то определенное решение нужно исполнить, о котором вы просили известить меня Александра Федоровича только совершенно лично, без этого подтверждения лично от вас Александр Федорович колеблется вполне доверить.

(Корнилов) – Да, подтверждаю, что я просил вас передать Александру Федоровичу мою настоятельную просьбу приехать в Могилев.

(Керенский) – Я понимаю ваш ответ, как подтверждение слов, переданных мне Владимиром Николаевичем. Сегодня это сделать и выехать нельзя. Надеюсь выехать завтра; нужен ли Савинков?

(Корнилов) – Настоятельно прошу, чтобы Борис Викторович выехал вместе с вами. Сказанное мною Владимиру Николаевичу в одинаковой степени относится и к Борису Викторовичу. Очень прошу не откладывать вашего выезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляет меня так настойчиво просить вас.

(Керенский) – Приезжать ли только в случае выступлений, о которых идут слухи, или во всяком случае?

(Корнилов) – Во всяком случае.

(Керенский) – До свидания, скоро увидимся.

(Корнилов) – До свидания»[457].

По завершении этого разговора по телеграфу в Ставке появилась надежда, что Керенский согласится на создание нового правительства с участием Корнилова.

Некоторые сомнения продолжала вызывать лишь личность Львова.

Так, князь Г.Н. Трубецкой, как только узнал, что Корнилов своим парламентером выбрал В.Н. Львова, спросил у адъютанта генерала: «Знает ли Корнилов, что Львов – человек ограниченный?» Тот улыбнулся: «Это знают все, но генерал Корнилов сказал, что ведь передать-то сказанное ему он может и что он еще так недавно был членом кабинета Керенского»[458].

Теперь же, после разговора по телеграфу, исчезли и эти последние сомнения. Ведь Керенский только что согласился приехать в Ставку лично, как и просил Корнилов.

В 2.30 ночи Корнилов отправил Савинкову условленную телеграмму: «Корпус сосредоточится в окрестностях Петрограда к вечеру двадцать восьмого августа. Я прошу объявить Петроград на военном положении двадцать девятого августа»[459].

Что же касается самого Керенского…

После окончания разговора с Корниловым Львов был выпущен на свободу. Александр Федорович пишет, что встретил Львова на лестнице, выходя из аппаратной:

«Навстречу… спешил В.Н. Львов. Он был по-прежнему возбужден, но менее встревожен.

– Меня задержали.

– А я уже переговорил и от вашего имени.

– Хорошо, что вы начали разговаривать, не ожидая меня»[460].

О чем именно «переговорил» Керенский с Корниловым, Владимира Николаевича, по-видимому, не заинтересовало.

Вообще, на этом участие В.Н. Львова в истории Корниловского «мятежа» завершается. Мотивы, побудившие его, отбросив «первоначальные сомнения», на участие во всей этой грязной истории, на наш взгляд, довольно ясно характеризуются теми чертами его более поздней биографии, на которые уже обращалось внимание выше.

Вечером 26-го, после разговора с Корниловым и расставания со Львовым, Керенский поговорил со своим ближайшим помощником Некрасовым, вызвав последнего с заседания Временного правительства.

Для справки: Николай Виссарионович Некрасов (1870–1940) – член Государственной Думы III и IV созывов, видный масон, тот самый Генеральный секретарь Верховного совета «Великого Востока народов России», которого сменил Керенский. 8 июля 1917 года занял пост заместителя министра-председателя, а 24 июля, одновременно, министра финансов. После большевистского переворота не стал эмигрировать, однако переехал из Москвы в Казань. В марте 1921 года был опознан как бывший министр Временного правительства, арестован, отправлен в Москву, однако в мае, после личной встречи с В.И. Лениным в Кремле, освобожден. В 1921–1930 годах являлся членом правления Центросоюза РСФСР и СССР, преподавал в Московском университете, в Институте потребкооперации. После ноября 1930 года неоднократно арестовывался, 7 мая 1940 года – расстрелян.

Разговор с очередным «товарищем» масоном зафиксировал его полную поддержку действий Александра Федоровича.

Затем последовало совещание с высшими чинами военного министерства, включая Савинкова.

А еще этой же ночью, уже под утро Керенский отправил Корнилову телеграмму, приказывая передать свой пост начальнику штаба генералу Лукомскому и немедленно выехать в Петроград.

Савинков: «Не могу не отметить, что телеграмма эта по содержанию была незаконной, ибо не министр-председатель, а только Временное правительство имело право сместить Верховного главнокомандующего, по форме же она была телеграммой частной, ибо была без номера, без второй, скрепляющей, подписи, за одной подписью „Керенский“, без звания „министр-председатель“, и была адресована не „Главковерху, Ставка“, а „генералу Корнилову, Могилев“. Но я не могу не отметить также, что от генерала Корнилова ускользнул этот ее незаконный по существу и форме характер и что он, вместо того чтобы запросить Временное правительство, немедленно ответил на нее телеграммой с отказом подчиниться Временному правительству»[461].

Очевидно, что это была провокация Керенского, не надеявшегося на поддержку собственного правительства, но рассчитывавшего на резко отрицательную реакцию Корнилова. В этом последнем расчет оказался верен.

Около семи часов утра Корнилова в Ставке разбудил адъютант, сообщив, что на его имя пришла телеграмма от министра-председателя. Лавр Георгиевич немедленно вызвал к себе Лукомского, который сообщил, что уже знаком с текстом телеграммы и считает невозможным брать на себя обязанности Верховного Главнокомандующего.

Итак, Корнилов категорически отказался сдать должность, а А.С. Лукомский – принять ее.

Александр Сергеевич даже направил Керенскому собственную телеграмму:

«Почитаю долгом совести, имея в виду лишь пользу Родины, заявить, что теперь остановить начавшееся с вашего же одобрения дело невозможно, и это поведет лишь к гражданской войне, окончательному разложению армии и позорному сепаратному миру… Ради спасения России вам необходимо идти с генералом Корниловым, а не смещать его…»[462]

Тем временем Савинков, до последнего стремясь избежать катастрофы, предлагает Керенскому переговорить с Корниловым по прямому проводу. Александр Федорович впоследствии упомянул этот эпизод: «Я помню очень хорошо, что в этой просьбе я Савинкову отказал».

А затем Керенский прервал заседание кабинета, на котором как раз обсуждался законопроект Савинкова, и сделал сообщение об «измене» Корнилова.

Теперь это было сделать легко, ведь на руках у Александра Федоровича был не только сомнительный «ультиматум», а прямой отказ Корнилова подчиниться.

Это последнее заседание второго коалиционного правительства продолжалось почти до 4 утра 27 августа. Керенский вновь и вновь квалифицировал действия Верховного главнокомандующего как «мятеж» и требовал себе «диктаторские полномочия» для его подавления. При этом «Александр Федорович несколько раз хлопал дверью, угрожал, что раз министры его не поддерживают, то он „уйдет к Советам“»[463].

Однако, несмотря ни на какие угрозы, другие члены правительства не поддержали Александра Федоровича, настаивая на мирном урегулировании.

Тогда, имея на руках 14 министерских прошений об отставке, «тут же подписанных», Керенский завершил совещание.

Милюков: «Условившись затем собраться в полдень 27-го, министры разъехались на рассвете по домам, вовсе не уверенные, что в оставшиеся часы ночи они не будут подвергнуты аресту».

Тот же Милюков риторически вопрошает: «Понимал ли Керенский в эту минуту, что, объявляя себя противником Корнилова, он выдает себя и Россию с руками Ленину? Понимал ли он, что данный момент – последний, когда схватка с большевиками могла быть выиграна для правительства?»[464]

А какие могут быть в этом сомнения? Можно ли считать Керенского круглым дураком? Очевидно, что человек, сумевший забраться на вершину управления государством, – кто угодно, но только не круглый дурак.

27 августа в полдень собравшимся министрам было предъявлен проект «объявления событий» по версии Керенского, в котором говорилось:

«26 августа генерал Корнилов прислал ко мне члена Государственной Думы В.Н. Львова с требованием передачи Временным правительством всей полноты военной и гражданской власти, с тем, что им по личному усмотрению будет составлено новое правительство для управления страной. Действительность полномочий члена Государственной думы Львова была подтверждена генералом Корниловым при разговоре со мной по прямому проводу»[465].

Далее следовало приказание Керенского о сдаче Корниловым должности теперь уже генералу В.Н. Клембовскому (1860–1921).

Министры отказались подписать документ, мотивируя свой отказ вчерашней отставкой. Более того, часть присутствовавших предложила повременить с обнародованием обращения и попытаться еще раз связаться со Ставкой. Керенский отказался лично беседовать с Корниловым, однако под нажимом министров согласился поручить это Савинкову.

Кроме того, Керенский объявляет Петроград на военном положении, а Савинкова назначает генерал-губернатором Петрограда и ответственным за все военные приготовления. На этом заседание закрылось.

На переговоры с Корниловым вместе с Савинковым отправился В.А. Маклаков.

Для справки: Василий Алексеевич Маклаков (1869–1957) – депутат Государственной Думы II, III и IV созывов. Адвокат, один из защитников М. Бейлиса в деле о ритуальном убийстве в 1913 году. Участник Прогрессивного блока. Причастен к подготовке убийства Г.Е. Распутина в 1916 году. С августа 1917 года – член Всероссийской комиссии по выборам в Учредительное Собрание. Видный деятель масонства. В 1905 году вступил в парижскую ложу «Масонский авангард». Затем состоял в российских ложах. Член-основатель и первый надзиратель московской ложи «Возрождение», оратор петербургской ложи «Полярная звезда». Во время эмиграции во Франции с 1948 года – почетный досточтимый мастер ложи «Северная звезда».

В ходе переговоров, в ответ на обвинения Савинкова в обмане, Корнилов заявил, что ни на секунду не думал поднимать мятеж и неоднократно говорил, что не мыслит правительство без участия Керенского и Савинкова. В то же время, поскольку решение об его отставке навязано изменниками и предателями, Лавр Георгиевич твердо заявил, что со своего поста не уйдет[466].

Как ни странно, этот ответ разрядил обстановку. Савинков в ответной реплике назвал происходящее «недоразумением», признал, что посредничество Львова было «несчастным» и пообещал доложить обо всем правительству. Маклаков, вступивший в разговор в последние минуты, также выразил уверенность, что все случившееся – одна сплошная ошибка. Разговор закончился вполне спокойно в 17.50.

Казалось бы, вырисовывалось готовность обеих сторон для мирного улаживания конфликта. Однако когда Савинков вернулся в Зимний дворец и встретился с Керенским, он обнаружил, что уже два часа назад, под давлением Некрасова, обращение, объявлявшее Корнилова изменником, было передано в газеты. А по железным дорогам было разослана телеграмма, предписывавшая любым путем задерживать продвижение к Петрограду войск «мятежников».

На вечернем заседании правительства, ближе к полуночи было решено вручить верховную власть коллегии из пяти лиц: Керенский, Некрасов и Терещенко, к которым присоединялись Савинков и Кишкин (или Скобелев). Правда, вопрос о реконструкции власти еще был предметом спора между Керенским и Советом, однако прежний состав Временного правительства с этого момента мог уже считать себя окончательно ликвидированным.

В час ночи 28 августа в Зимний дворец приехал экстренно вызванный генерал М.В. Алексеев. Сознавая, что противостоять Корнилову он сможет, только опершись на человека столь же влиятельного в офицерских кругах, Керенский предложил ему пост Верховного Главнокомандующего.

«Попросив дать ему на прочтение телеграммы и юзограммы, генерал Алексеев тотчас же убедился, что отстранение Корнилова от должности последовало на основании неясных и непроверенных данных… Считая, что вообще „смена в такие минуты верховного главнокомандующего может гибельно отозваться на самом существовании армии, малоустойчивой и непрочной“, генерал Алексеев… „решительно отказался от принятия должности верховного главнокомандующего, высказав свое убеждение, что дело нужно закончить выяснением недоразумения, соглашением и оставлением генерала Корнилова в должности…“».

Однако Алексеев натолкнулся на уже готовое решение Керенского.

«Министр-председатель, – показывает генерал Алексеев, – ответил, что теперь никаких соглашений с генералом Корниловым быть не может. От министра иностранных дел Терещенко я услышал, что уже послана телеграмма по всем линиям железных дорог, что генерал Корнилов – изменник России, и поэтому никакое приказание его по линии железных дорог не должно быть выполняемо»[467].

И вот теперь, когда все было уже решено, по-видимому, совесть Александра Федоровича внезапно сделала судорожную попытку взять верх над политическими расчетами.

Около 4 часов ночи 28 августа Керенский, войдя в комнату журналистов в Зимнем дворце, обратился к ним с просьбой снять во всех газетах текст его обращения к населению и армии, которое объявляло Корнилова изменником. Когда Керенский понял, что выполнить его просьбу технически невозможно, он сказал: «Очень жаль».

28 утром газеты объявляют генерала Корнилова «мятежником». Интересно, что при этом Керенский оставил за Корниловым руководство военными операциями.

Лукомский замечает, что «получилось довольно пикантное положение, при котором Временное правительство, объявив людей изменниками и предателями, указывает на необходимость исполнять их распоряжения»[468].

Узнав об «объявлении событий» Керенского, Корнилов распространил ответное обращение:

«Телеграмма министра-председателя за № 4163 во всей своей первой части является сплошной ложью: не я послал члена Государственной думы В. Львова к Временному правительству, а он приехал ко мне, как посланец министра-председателя. Тому свидетель член Государственной Думы Алексей Аладьин. Таким образом, свершилась великая провокация, которая ставит на карту судьбу Отечества.

Русские люди! Великая Родина наша умирает. Близок час ее кончины. Вынужденный выступить открыто – я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства советов, действует в полном согласии с планами германского генерального штаба и одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на рижском побережье, убивает армию и потрясает страну изнутри.

Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей Родины. Все, у кого бьется в груди русское сердце, все, кто верит в Бога – в храмы! Молите Господа Бога об явлении величайшего чуда спасения родимой земли.

Я, генерал Корнилов – сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, и клянусь довести народ – путем победы над врагом до Учредительного собрания, на котором он сам решит свои судьбы и выберет уклад новой государственной жизни.

Предать же Россию в руки ее исконного врага – германского племени и сделать русский народ рабами немцев – я не в силах. И предпочитаю умереть на поле чести и брани, чтобы не видеть позора и срама русской земли.

Русский народ, в твоих руках жизнь твоей Родины!» (Деникин А.И. – Очерки русской смуты – Том I – стр.555–556)

Известна реакция бывшего Государя Николая II на сообщения газет об «измене» Корнилова. Николай Александрович возмутился и «с горечью сказал: „Это Корнилов-то изменник?“»[469]

Что касается генерала В.Н. Клембовского, то он также отказался сменить Корнилова на посту Верховного Главнокомандующего.

В тот же день командующий Юго-Западным фронтом генерал А.И. Деникин в своей телеграмме выразил недоверие Временному правительству, поддержав действия генерала Корнилова. Одновременно начальник штаба Юго-Западного фронта генерал С.Л. Марков отправил правительству собственную телеграмму, в которой поддержал Деникина.

А еще утром, 28-го, корниловские эшелоны стали прибывать к Луге. Всего прибыло 8 эшелонов во главе с самим Крымовым, который был назначен командующим Отдельной петроградской армией, подчинявшейся непосредственно Ставке. Войска без сопротивления заняли город, центральные учреждения, помещения местного Совета, члены которого попрятались кто куда. Однако двигаться дальше было невозможно, так как были разобраны пути.

Керенский, окончательно придя в себя после ночных сомнений, потребовал отмены приказа о движении 3-го конного корпуса на Питер. Корнилов отказал и, на основании всей создавшейся обстановки придя к выводу, что «правительство окончательно подпало под влияние Совета», решил: «выступить открыто и, произведя давление на Временное правительство», заставить его исключить из своего состава тех министров, которые «были явными предателями Родины» и «перестроиться так, чтобы стране была гарантирована сильная и твердая власть»[470].

Днем 28 августа Корнилов произвел смотр войскам гарнизона Ставки. Солдаты и офицеры встретили его могучим «ура!».

«Никогда не забыть присутствовавшим на этом историческом параде, – говорится в хронике Корниловского полка, – небольшой, коренастой фигуры Верховного… когда он резко и властно говорил о том, что только безумцы могут думать, что он, вышедший сам из народа, всю жизнь посвятивший служению ему, может даже в мыслях изменить народному делу. И задрожал невольно от смертельной обиды голос генерала, и задрожали сердца его корниловцев. И новое, еще более могучее… „ура“ покатилось по серым рядам солдат. А генерал стоял с поднятой рукой… словно обличая тех, кто нагло бросил ему обвинение в измене своей Родине и своему народу…»[471]

Наступление Корнилова, хронику которого вело «Русское слово», развивалось следующим образом:

28 августа; 12.30 – «Правительство получило сведения, что отряд, присланный генералом Корниловым, сосредоточился вблизи Луги».

14.30 – «Получены сведения, что через ст. Оредеж проследовало девять новых поездов с войсками Корнилова. Авангард этих войск продвинулся до ст. Семрино. Железнодорожная часть и саперы разрушили баррикады, сооруженные на полотне по приказу Временного правительства».

15.00 – «По телефону из Луги получено сообщение, что Лужский гарнизон сдался войскам Корнилова».

18.00 – «Войска генерала Корнилова прошли Лугу и по шоссе направляются к ст. Тосно».

23.00 – «Временному правительству доложили, что два эшелона корниловских войск прорвались из Нарвы и находятся в полуверсте от Гатчины».

В час ночи 29 августа от генерала Каледина на имя Керенского поступила телеграмма, в которой атаман Донского войска предлагал Временному правительству принять условия, выдвинутые Корниловым, заявляя, что в случае отрицательного решения от отрежет Москву от снабжающего ее юга.

Милюков: «Успех Корнилова в этот момент казался несомненным. Одним из наиболее уверенных в нем оказался Н.В. Некрасов, сообщивший своим друзьям, что дело окончательно проиграно и остается только честно умереть, ибо сопротивление бесполезно. Некоторые видные вожди Совета рабочих и солдатских депутатов, предчувствуя свою участь в случае победы Корнилова, спешили приготовить себе заграничные паспорта»[472].

Отметим некое сходство между настроениями отдельных министров Временного правительства и «вождей» Совета. А также и существенное различие: тогда как министры собираются «честно умереть», «борцы за счастье пролетариата» – готовятся отбыть за границу.

Деникин: «Тем временем работал „Викжель“ (Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза. – Ю.Б.), задерживая повсюду „корниловские эшелоны“. Новый управляющий министерством путей сообщения Ливеровский проявил необыкновенную деятельность в деле противодействия сосредоточению войск. Одновременно двинулись навстречу эшелонам множество делегаций от Керенского, Совета, петроградской думы, мусульманского съезда, от всяких местных комитетов и т. д. Правительственные делегации имели „мандаты“ на устранение и аресты начальствующих лиц. В свою очередь войсковые части послали своих делегатов в Петроград, и мало-помалу накопившееся напряжение или рассасывалось в потоке революционных словопрений или срывалось насилиями над офицерами»[473].

«Во всех этих воззваниях не было правдивого, фактического и юридического обоснования… – продолжает Деникин. – „Мятеж“, „измена родине и революции“, „обнажение фронта“, – вот главные мотивы. Но постыднее всех было воззвание Чернова от имени исполнительного комитета Всероссийского съезда крестьянских депутатов. Оно начиналось обращением к „крестьянам в серых солдатских шинелях“ и приглашало их „запомнить имя человека“, который хотел „задушить свободу, лишить вас (крестьян) земли и воли!“ Участник Циммервальда, член редакционного комитета газеты „На чужбине“, состоявшей на службе у германского генерального штаба, пролил слезу и над участью „родной земли“, страдающей от „опустошения, огня, меча чужеземных императоров“, – земли, от защиты которой отвлекаются „мятежником“ войска»[474].

В эшелонах раздавалось: «Товарищи! Керенский – за свободу и счастье народа, а ген. Корнилов – за дисциплину и смертную казнь. Ужели вы с Корниловым? Товарищи! Корнилов – изменник России и идет вести вас на бой на защиту иностранного капитала. Он большие деньги на то получил, а Керенский хочет мира!..»

В то же время со станции Дно по другой дороге вышли эшелоны Дикой дивизии. В четыре часа дня два эшелона подошли к 42-й версте от Петрограда, где был разобран путь и опрокинуты вагоны с дровами и лесом. Навстречу корниловцам вышла особая делегация из мусульман и кавказцев, специально посланная ЦИК для воздействия на своих земляков из Дикой дивизии. Среди членов делегации был даже Шамиль, внук знаменитого Шамиля.

После долгих пререканий офицеры не пропустили делегатов к эшелонам, однако цель последних была достигнута – в движении эшелонов произошла длительная задержка.

Генерал П.Н. Краснов (1869–1947), назначенный командиром 3-го конного корпуса вместо генерала Крымова, описывает свои наблюдения в ночь на 30 августа: «Почти всюду мы видели одну и ту же картину. Где на путях, где в вагоне, на седлах у склонившихся к ним головами вороных и караковых лошадей сидели или стояли драгуны и среди них – юркая личность в солдатской шинели».

К этим словам генерала Л.Д. Троцкий с гордостью добавляет характерную фразу: «Имя этой „юркой личности“ скоро стало легион»[475].

Впоследствии французский журналист Клод Ане задал Корнилову вопрос: как могло случиться, что, разорвав с Керенским, он сам не пошел на Петроград? Ведь если бы он был во главе войск, то пришел бы в Зимний дворец без выстрела. Корнилов ответил так:

«Если бы я был тем заговорщиком, каким рисовал меня Керенский, если бы я составил заговор для низвержения правительства, я, конечно, принял бы соответствующие меры. В назначенный час я был бы во главе своих войск, и, подобно вам, я не сомневаюсь, что вошел бы в Петроград почти без боя! Но в действительности я не составлял заговора и ничего не подготовил. Поэтому, получив непонятную телеграмму Керенского, я потерял двадцать четыре часа. Как вы знаете, я предполагал, что или что телеграф перепутал, или что в Петрограде восстание, или что большевики овладели телеграфом. Я ждал или подтверждения, или опровержения. Таким образом, я пропустил день и ночь: я позволил Керенскому и Некрасову опередить себя…»[476]

Еще раз мотивы своих действий Корнилов изложил в особом приказе № 900 от 29 августа:

«Мне известно из документальных данных донесений контрразведки, перехваченных телеграмм и личных наблюдений нижеследующее:

1) Взрыв в Казани, где погибло более миллиона снарядов и 12 000 пулеметов (всего за Первую мировую войну в России было произведено около 30 000 пулеметов. – Ю.Б.), произошел при несомненном участии германских агентов.

2) На организацию разрухи рудников и заводов Донецкого бассейна и Юга России Германией истрачены миллионы рублей.

3) Контрразведка из Голландии доносит:

а) На днях намечен одновременный удар на всем фронте с целью заставить дрогнуть и бежать нашу разваливающуюся армию;

б) Подготовлено восстание в Финляндии;

в) Предполагаются взрывы мостов на Днепре и Волге. Организуется восстание большевиков в Петрограде…

5) Я имею основание тяжко подозревать измену и предательство в составе различных безответственных организаций, работающих на немецкие деньги и влияющих на работу правительства.

6) В связи с вышеизложенным и в полном согласии с управляющим Военным министерством, Савинковым, приезжавшим в Ставку 24 августа, был разработан и принят ряд мер для подавления большевистского движения в Петрограде.

7) 25 августа ко мне был прислан член Думы Львов и имела место историческая провокация.

У меня не могло быть сомнения в том, что безответственное влияние взяло верх в Петрограде и родина подведена к краю могилы»[477].

Однако теперь, как признал сам Лавр Георгиевич, уже Керенский опережает «заговорщиков».

Александр Федорович действует энергично, совсем не так, как в «июльские дни» или позже – накануне октябрьского переворота. Еще утром, 29-го, издает указ об отстранении от должностей и преданию суду «за мятеж» генерала Корнилова и его сподвижников.

В тот же день высший командный состав Юго-Западного фронта был арестован и заключен в тюрьму города Бердичев. В числе арестантов оказались генералы А.И. Деникин и С.Л. Марков, а также: командующий Особой армией И.Г. Эрдели, командующий 1-й армией Г.М. Ванновский, командующий 7-й армией В.А. Селивачев, генерал-квартирмейстер фронта М.И. Орлов, начальник снабжения фронта Е.Ф. Эльснер.

В тот же день были арестованы члены Главного комитета Союза офицеров армии и флота, во главе с его председателем, членом Государственной Думы I и IV созыва Л.Н. Новосильцевым (1872–1934).

30 августа министр-председатель Временного правительства, военный и морской министр Керенский официально провозглашается Верховным Главнокомандующим.

В тот же день «по телефону» уволен со всех постов Савинков. Военным министром становится главнокомандующий Московским военным округом полковник Верховский. А генерал Алексеев назначается начальником Генерального штаба.

После вступления в должность, в ночь на 31-е Алексеев провел переговоры с Корниловым по прямому проводу. Согласно расчетам Керенского, Алексеев был единственным, кто способен был убедить Корнилова прекратить сопротивление.

Интересная деталь – Корнилов первым делом потребовал, чтобы собеседник удостоверил свою личность знанием деталей, известных только ему. После истории с фальшивым «Львовым» все телеграфные переговоры начинались теперь с предварительной проверки[478].

В разговоре Лавр Георгиевич допускает возможность покинуть свой пост, ставя условием: «приостановить немедленно предание суду генерала Деникина и подчиненных ему лиц», считать недопустимым «аресты генералов, офицеров и других лиц, необходимых армии в эту ужасную минуту». Кроме того, Корнилов считает безусловно необходимым немедленный приезд в Ставку генерала Алексеева, который мог бы принять на себя «руководство по оперативной части».

Окончательное решение было отложено до прибытия Алексеева в Ставку. Теперь все зависело от генерала А.М. Крымова, чьи передовые части в итоге объединенных усилий правительства и Советов останавливаются вблизи Петрограда.

А Керенский продолжает свою кипучую деятельность. Еще до переговоров Алексеева с Корниловым было опубликовано заявление Временного правительства: «Мятеж генерала Корнилова подавлен».

Выдающее желаемое за действительное, это заявление создавало самое главное – иллюзию победы Керенского. А затем…

Деникин: «Метод, так успешно примененный в отношении Корнилова со львовской миссией, Керенский повторил и с Крымовым. Он послал в окрестности Луги помощника начальника своего кабинета полковника Самарина, к которому Крымов издавна питал большое расположение… Есть основание думать, что Самарин представил Крымову положение безнадежным, подчинение Ставке окончательным и от имени Керенского заверил, что последний желает принять все меры, чтобы потушить возникшее столкновение и представить его стране в примирительном духе. Ни одному слову Керенского Крымов не верил, но Самарину поверил. И поехал в Петроград».

Утром 31 августа Крымов на автомобиле приезжает в Петроград и встречается на вокзале в вагоне поезда, уже готового к отправлению, с Алексеевым.

Деникин: «Никто, кроме их двух, не присутствовал в этот глубоко драматичный момент при их беседе, облеченной покровом тайны и положившей предел корниловскому выступлению. Одно во всяком случае ясно: потерявший сердце Алексеев не мог влить твердость в мятущуюся душу Крымова»[479].

Затем они разъехались – Алексеев в Могилев «для ликвидации Ставки», Крымов в Зимний дворец к Керенскому.

После разговора с Керенским, продолжавшимся четыре часа, генерал Крымов отправился из Зимнего дворца на квартиру одного из друзей. Не обращаясь ни к кому конкретно, он сказал: «Последняя карта спасения родины бита, больше не стоит жить». Удалившись затем в отдельную комнату, якобы отдохнуть, он написал короткое письмо Корнилову и выстрелил себе в сердце[480].

1 сентября 1917 года Императрица Мария Федоровна записала в своем дневнике:

«Этот негодяй Керенский назначил сам себя Верховным главнокомандующим, а генерала Алексеева – начальником Генерального штаба. Это явная крамола! Он арестовал генерала Корнилова со всем его штабом. С каждым днем обстановка все хуже и хуже. Алексеев отправился в Ставку, чтобы принять дела у Корнилова. Генерал Каледин со своим штабом тоже арестован. Говорят, что генерал Крымов, встречавшийся с Керенским в Зимнем дворце в покоях Ники, застрелился, – я думаю, что его убили»[481].

Позднее вдова покойного генерал Крымова получила от Керенского разрешение исключительно на похороны ночью и при условии присутствия не более 9 человек, включая духовенство.

А полковник Самарин 4 сентября за отличие по службе был произведен в генерал-майоры и назначен командующим войсками Иркутского военного округа.

Поезд Алексеева двигался в Могилев медленно. На одной из станций было получено известие о самоубийстве Крымова. Поздно вечером, будучи в Витебске, Алексеев вновь связался по телеграфу со Ставкой, сообщил собеседнику – Лукомскому – о Крымове и поставил вопрос: намерен ли в этой ситуации Корнилов подчиниться Временному правительству.

Корнилов еще не спал. Выслушав Лукомского, он попросил его собрать старших чинов штаба. Когда все собрались, Лукомский передал им содержание разговора с Алексеевым. Корнилов попросил всех высказаться.

Большинство считало недопустимым подчинение Керенскому. По их словам, в Могилеве достаточно сил, чтобы сопротивляться любому карательному отряду. С этим категорически не согласился Лукомский. Он сказал, что посылкой одного отряда дело не ограничится, а главное, факт сопротивления убедит всех, что мятеж действительно имел место.

Поблагодарив всех, Корнилов попросил Лукомского зайти к нему через час. Когда тот вновь появился, Лавр Георгиевич сказал: «Вы правы, дальнейшее сопротивление было бы глупо и преступно. Пойдите на телеграф и передайте генералу Алексееву, что я и вы ему подчиняемся, и ему в Ставке не угрожают никакие неприятности»[482].

С полками простился Корнилов в лице их командиров. Он был спокоен и внешне ничем не проявлял внутреннего состояния своей души.

– Передайте Корниловскому полку, – сказал он, – что я приказываю ему соблюдать полное спокойствие, я не хочу, чтобы пролилась хоть одна капля братской крови.

Капитан Неженцев, командир Корниловского полка, рыдая, как ребенок, говорил:

– Скажите слово одно, и все корниловские офицеры отдадут за вас без колебания свою жизнь…

Однако все уже было кончено и решено.

Бывший председатель III Государственной Думы, военный министр 1-го состава Временного правительства А.И. Гучков (1862–1936): «Вдруг провал, гражданская война – и в то время, как фронт у нас. Не воспользовались бы немцы… У Корнилова были не личные соображения»[483].

А генерал Деникин пишет, что наступившей ночью Верховный Главнокомандующий генерал Корнилов подводил итоги своей жизни. Все его усилия спасти армию и страну пошли прахом. Жить дальше не стоило. Но Лавр Георгиевич не мог уйти из жизни тайно. Его мысли разгадала жена, уже 22 года делившая с ним трудную, беспокойную жизнь. В той самой комнате, где некогда томился духом свергаемый Император, шла борьба между холодным отчаянием и беспредельной преданной любовью. А затем, выйдя из кабинета Корнилова, мать сказала дочери: «Отец не имеет права бросить тысячи офицеров, которые шли за ним. Он решил испить чашу до дна»[484].

В Могилев поезд Алексеева прибыл 1 сентября в 3 часа дня. На вокзале его встречали Лукомский и еще несколько офицеров. Затем генерал Алексеев проехал в губернаторский дом и, не задерживаясь, прошел в кабинет к Корнилову. Разговор продолжался почти два часа. Не выдержав ожидания, из жилых комнат в приемную пришли жена и дети Корнилова. Наконец, из кабинета вышел взволнованный Алексеев и тотчас стал спускаться по лестнице. Через несколько минут в приемную вышел Корнилов, молча обнял сына, поцеловал жену. Лавр Георгиевич был спокоен.

Тем временем Алексеев вновь встретился с Лукомским.

Лукомский: «Он мне сказал, что согласился принять должность начальника штаба Верховного Главнокомандующего при непременном условии немедленного проведения в жизнь всех требований Корнилова…

Я на это сказал: „Неужели, Михаил Васильевич, вы верите Керенскому? Неужели вы допускаете, что он вам это говорил искренне? Разве вы не видите, что теперь у Керенского, пока его не свергнули, один только путь – это путь соглашения с Советом… Вас послали сюда и вам предложили пост начальника штаба… только потому, что надо было исполнить требование общественного мнения и что вы, пожалуй, единственный человек, который мог ликвидировать Ставку без кровопролития. Я убежден, что и вы неприемлемы для Керенского; вы здесь пробудете не долго“»[485].

Даже в этот день, когда Алексеев находился уже в Могилеве новоиспеченный военный министр Верховский говорил ему по аппарату: «Сегодня выезжаю в Ставку с крупным вооруженным отрядом для того, чтобы покончить с издевательством над здравым смыслом, которое до сих пор имеет место! Корнилов, Лукомский, Романовский… должны быть арестованы немедленно и препровождены»[486].

Для справки: Верховский Александр Иванович (1886–1938) – активно поддержал февральскую «революцию», в марте 1917 года – товарищ председателя Севастопольского совета рабочих депутатов. С 31 мая – командующий войсками Московского военного округа. С 30 августа – военный министр Временного правительства, 1 сентября – произведен в генерал-майоры. В ноябре 1918 года вступил в Красную армию. С июня 1922 года – главный руководитель Военной академии РККА, руководитель Военно-академических курсов высшего комсостава РККА. Первый раз арестован в феврале 1931 года. В августе 1938 – расстрелян.

Около 11 часов вечера Алексеев сообщил в Петроград, что произвел арест теперь уже бывшего Верховного Главнокомандующего генерала Корнилова.

Вместе с Лавром Георгиевичем были арестованы: начальник штаба Корнилова генерал А.С. Лукомский, генерал И.П. Романовский, генерал В.Н. Кисляков, капитан, заведующий типографией Ставки А.П. Брагин, бывший член Государственной Думы А.Ф. Аладьин, а также генерал Н.М. Тихменев и полковник Ю.Н. Плющевский-Плющик (два последних освобождены досрочно).

2 сентября 3-й конный корпус получает приказ уже от Керенского: двигаться в Петроград для «защиты государственного строя».

5 сентября Керенский лично приехал в Могилев для проведения чистки Ставки от «контрреволюционных элементов». Для восполнения кадровых потерь предполагалось привлечь «более молодые силы», в частности, генерала В.А. Черемисова, который 9 сентября становится командующим армиями Северного фронта, а в октябре запрещает отправку войск в Петроград для подавления большевистского переворота.

А еще, 5 сентября, без объяснения причин, подал в отставку генерал Алексеев. Керенский позднее прокомментировал это так: «Как бы то ни было, задачу, возложенную на него по ликвидации Ставки, генерал Алексеев выполнил».

Говоря об итогах «Корниловского мятежа», подчеркнем: главным из них стало то, что Александр Федорович получил поистине диктаторские полномочия, став совмещать посты Председателя правительства и особо неожиданный – Верховного главнокомандующего.

Столь впечатляющему успеху Керенского предшествовал тот несомненный факт, что именно он спровоцировал разрыв с Корниловым, санкционировав движение войск на Петроград, а затем объявив это «мятежом».

Однако в главном выигрыше оказались Петроградский совет и большевики.

Историк Р. Пайпс: «Чтобы нейтрализовать призрачный мятеж Корнилова и остановить части Крымова, подходившие к Петрограду, Керенский попросил помощи у Исполкома. На заседании в ночь с 27 на 28 августа Исполком… решил создать Комитет по борьбе с контрреволюцией. И, поскольку единственной силой, которую мог привлечь Исполком, была боевая организация большевиков, большевики оказались в роли руководителей вооруженных формирований Совета… Керенский обратился к большевикам и напрямую, попросив их оказать помощь в борьбе с Корниловым… Его агент, побывавший на крейсере „Аврора“ призвал матросов, известных симпатиями к анархизму и большевизму, взять на себя охрану Зимнего дворца, служившего резиденцией Керенского и местом заседаний Временного правительства. Как утверждал впоследствии М.С. Урицкий, эти действия Керенского „реабилитировали“ большевиков. Кроме того, Керенский дал возможность большевикам вооружиться, так как они должны были раздать рабочим 40 тыс. винтовок, значительная часть которых осталась в их распоряжении после того, как миновал кризис»[487].

Никакого выступления большевиков 28–29 августа, разумеется, не произошло, так как «товарищ» Керенский как раз в эти дни самостоятельно крушил последнее серьезное препятствие на пути Ленина – Свердлова – Троцкого к власти.

Что же касается Русской армии… Представьте себе: во время войны главный военный руководитель назван изменником. Фактически – это обвинение в адрес всего офицерства, а не конкретной персоны. Как следствие, по всей России прокатилась волна убийства своими солдатами командиров.

Например, события в Выборге развивались следующим образом: «Картина самосуда была ужасна. Сначала были вытащены толпой с гаупвахты, брошены с моста и убиты в воде три генерала и полковник, арестованные перед тем объединенным Исполнительным комитетом и армейским комитетом корпуса. После этого сейчас же начался самосуд в полках. Оттуда выводили командиров и некоторых других офицеров и, избив их, бросали в воду и избивали в воде. Всего таким образом в полках было убито около 15 офицеров… Убийства продолжались до ночи». В Гельсингфорсе матросы требовали от офицеров подписки, что они окажут поддержку Временному правительству. Не получив ее, они расстреляли 4 флотских офицеров. В Або убит один флотский офицер[488].

Количество убитых по всей стране неизвестно. Однако бесспорно, что это количество весьма велико. Кроме того, начинаются изгнания из армии высшего командного состава, заподозренного в сочувствии генералу Корнилову, то есть в большинстве своем генералов и офицеров-фронтовиков.

Именно так летом 1917 года русская армия была обескровлена ненужным наступлением, деморализована обвинениями против Корнилова и в значительной мере обезглавлена накануне решающих для страны событий.

Можно ли на фоне таких событий удивляться, что однажды германский посол в Стокгольме фон Люциус, отвечая на упрек, что большевики-ленинцы получают слишком много денег от германского правительства, заявил: «Не может быть никакой речи, что Ленин нам дорого обходится. Он сберегает нашу кровь, которая во много раз дороже, чем золото»[489].

Совершенно прав был господин германский посол. Русскую армию победили не столько немецкие и австрийские войска, сколько «товарищ» Ленин в компании с «товарищем» Керенским.

Стоит ли говорить, что совместная операция с англичанами в Месопотамии, которую в начале августа обсуждали генералы Корнилов и Половцов, так и не состоялась. Союзники довели до победы Первую мировую войну уже без России.

О дальнейших событиях в России осени 1917 – начала 1918 года и о роли в них Александра Федоровича говорилось в статье «Неизвестный „товарищ“ Керенский».

Завершая на этом разговор непосредственно о Корниловском «мятеже», ниже мы приведем трагическую историю гибели Лавра Георгиевича.

Арестованные в Могилеве 1 сентября Корнилов и его ближайшие соратники первоначально находились в местной гостинице «Метрополь», а затем были переведены в тюрьму города Быхова. Туда же 28 сентября была переведена и группа арестованных, содержавшихся до этого в Бердичеве.

Первоначально против Корнилова и его сподвижников было выдвинуто обвинение в государственной измене по статье 108 Уголовного уложения. Наказанием за это была смертная казнь. Однако Чрезвычайная комиссия, рассмотрев обстоятельства дела, пришла к выводу, что оно не может быть определено как государственная измена.

Поскольку охрану Быховской тюрьмы несли чины Текинского конного полка, сочувствовавшие генералу Корнилову, арестанты пользовались полной свободой внутри здания.

Вечерами «сидельцы» собирались в самой вместительной из камер – № 6, тут же переименованной в «палату», для обсуждения поступавших со свободы новостей.

Все разговоры сводились к «наиболее мучительному и больному» – о разразившейся «русской смуте и о способах ее прекращения». Никто не сомневался: борьба будет продолжена. Ведь сам ход событий иного выбора им не оставляет: хозяйственная разруха усиливается, немцы угрожают столице, братание с врагом ускорило разложение армии, большевики ведут себя все наглее, а Керенский своей болтовней, расхлябанностью и двурушничеством расчищает Ленину дорогу к власти[490].

Добавим, что, по-видимому, здесь, в Быхове, Корнилов не раз мысленно возвращался к событиям начала марта 1917 года. По воспоминаниям полковника С.Н. Ряснянского, генерал «в кругу только самых близких лиц поделился о том, с каким тяжелым чувством он должен был, во исполнение приказа Временного правительства, сообщить Государыне об аресте всей царской семьи. Это был один из самых тяжелых дней его жизни…»[491]

24 октября 1917 года выходит обращение к населению большевистского Военно-революционного Комитета (ВРК):

«Граждане! Контрреволюция подняла свою преступную голову. Корниловцы мобилизуют силы, чтобы раздавить Всероссийский съезд Советов и сорвать Учредительное собрание…»

В ночь на 26 октября 1917 года в Петрограде произошел большевистский переворот. Временное правительство, за исключением предусмотрительно бежавшего «товарища» Керенского, было арестовано.

А уже 27 октября 1917 года выходит еще одно постановление ВРК, посвященное Корнилову:

«Военно-революционный комитет в согласии с общим голосом солдат, рабочих и крестьян постановил немедленно доставить ген[ерала] Корнилова и всех изобличенных участников его заговора, как врагов народа и революции, в Петроград для заключения в Петропавловскую крепость и для немедленного преданию строгому военно-революционному суду. Сопротивляющихся этому постановлению комитет объявляет изменниками революции и распоряжения их объявляет недействительными и не подлежащими исполнению»[492].

Однако руки новоиспеченного «революционного» правительства еще не обрели достаточную длину, что и позволило быховским узникам оказаться на свободе.

Так как председатель комиссии по «делу Корнилова» И.С. Шабловский, назначенный Керенским, 25 октября бежал в Ригу, это позволило занявшему его место полковнику Р.Р. фон Раупаху (1870–1943) 17 ноября выдать направленному из Ставки офицеру фиктивное решение комиссии об освобождении большинства заключенных в Быхове участников корниловского выступления.

18 ноября были освобождены все указанные заключенные, кроме пятерых генералов: Корнилова, Лукомского, Романовского, Деникина и Маркова.

Однако 19 ноября исполняющий обязанности Верховного Главнокомандующего Русской армией генерал Н.Н. Духонин (1876–1917) отдал приказ об освобождении последних пяти быховских заключенных. А уже на следующий день Н.Н. Духонин был убит в Могилеве озверевшими матросами, составлявшими «свиту» только что назначенного большевиками нового Главнокомандующего Н.В. Крыленко (1885–1938).

Генералы Деникин, Марков, Лукомский и Романовский разными путями через несколько дней оказались на Дону в районе формирования Белой добровольческой армии.

Генерал Корнилов, вышедший из Быхова во главе отряда текинцев, вынужден был прорываться на Дон с боями.

После переправы через реку Сейм полк попал в плохо замерзший болотистый район и потерял много лошадей. Мороз держался крепкий; люди были плохо одеты, у лошадей посбивались подковы. Население в некоторых местах относилось враждебно, и не всегда удавалось получить продовольствие и фураж. Путь был крайне тяжелый. Наконец Корнилов решил снять тяжкий крест с верных текинцев и, полагая, что им самим будет идти безопасно, оставил их и, переодевшись крестьянином, с подложным паспортом отправился на Дон один, куда и прибыл по железной дороге 6 декабря.

В итоге большинство быховских заключенных образовали ядро командного состава Добровольческой армии, чье основание заложил в ноябре 1917 года тот самый генерал Алексеев, который всего пару месяцев назад арестовывал их всех за «мятеж» против «товарища» Керенского.

В конце декабря 1917 года в Новочеркасск из Екатеринодара приехал «многоликий» Савинков. Он посетил Каледина, затем Алексеева, заявив обоим, что считает свое участие в работе по созданию Добровольческой армии безусловно необходимым для дела. Корнилов, к которому обратились генералы Каледин и Алексеев, сначала ответил категорическим отказом сотрудничать с Савинковым. Но затем согласился, посчитав, что если Савинков будет работать с ними, то будет скорее полезен, если же отвергнуть его предложение, то он может, работая отдельно, сильно навредить начатому делу.

Впрочем, Савинков пробыл в Новочеркасске недолго, отбыв в Москву уже 10 января 1918 года.

В середине – конце января положение Добровольческой армии стало трудным. Все дороги, ведущие из Европейской России к Новочеркасску и Ростову, были в руках большевиков. Приток пополнения к армии почти прекратился. Большевики наседали с запада и востока, белые части несли крупные потери. Оставаясь же на месте и только отбиваясь, Добровольческая армия рисковала, что в скором времени будет совершенно окружена и истечет кровью.

Генерал Лукомский: «29 января 1918 года была получена телеграмма, что генерал Каледин застрелился. Не выдержал старый и честный Донской атаман, так горячо любивший Россию и свой Дон и так веривший прежде донцам!»[493]

А 22 февраля начинается знаменитый Первый Кубанский («Ледяной») поход недавно сформированной армии от Ростова-на-Дону к Екатеринодару, основной целью которого было соединение с кубанскими белыми отрядами.

Именно во время Ледяного похода в беседе с офицерами Корнилов заявил: «Я никогда не был против монархии, так как Россия слишком велика, чтобы быть республикой. Кроме того, я – казак. Казак настоящий не может не быть монархистом»[494].

27-31 марта 1918 года Добровольческая армия предприняла штурм столицы Кубани – Екатеринодара (ныне – Краснодар).

Штаб армии расположился недалеко от идущих боевых действий, на территории фермы, узкой полоской вытянувшейся между рекой и дорогой. Ближе к дороге располагалось опытное поле, окруженное редкими пирамидальными тополями, лишенными в это время года листвы. Единственным укрытием была небольшая хвойная роща на западном конце участка. Ближе к восточному краю стояли одноэтажный дощатый дом управляющего и сарай. Внутри дома – коридор и шесть небольших комнат. В двух расположился лазарет, в одной был установлен полевой телефон. Еще две занимали Деникин и Романовский, а угловая комната с окнами на северо-восток была предоставлена Корнилову.

30 марта с передовой привезли тело погибшего полковника М.О. Неженцева. Хоронить его не стали, предполагая устроить торжественное погребение в Екатеринодаре, и по приказу Корнилова поместили в сарае. В течение дня Корнилов несколько раз заходил туда и подолгу оставался один. В тот день, беседуя с самыми разными людьми, он часто не к месту повторял: «Неженцев убит… Какая потеря…»

Вечером Корнилов собрал военный совет, на котором, помимо командующего, присутствовали Алексеев, Деникин, Романовский, Марков, Богаевский и кубанский атаман А.П. Филимонов. Несмотря на отсутствие резервов и критическую нехватку боеприпасов, было решено провести решающий штурм Екатеринодара на рассвете 1 апреля.

Наступило 31 марта. Обычно Корнилов с раннего утра отправлялся на передовую. В тот день он вышел из дома в 6 утра, чтобы еще раз пройти к телу М.О. Неженцева. Его сопровождал адъютант корнет Хаджиев.

«У тела стоял часовой-корниловец. Верховный, крупным шагом подойдя к Неженцеву, откинул угол знамени, закрывавший лицо, глянул на него и сказал: „Царство Небесное тебе, без страха и упрека честный патриот Митрофан Осипович“. Глаза Верховного в это время заблестели, впившись в лицо Неженцева. Лицо его было сперва бледное, а потом сразу приняло бронзовый цвет. После этого Верховный, круто повернувшись, приказал часовому: „Прикройте лицо“, и опять крупным шагом, опустив голову вниз и заложив обе руки назад, с суровым выражением лица направился в штаб»[495].

Около половины седьмого утра к Корнилову зашел генерал Богаевский.

«Лавр Георгиевич сидел на скамье лицом к закрытому циновкой окну, выходившему в сторону противника. Перед ним стоял простой деревянный стол, на котором лежала развернутая карта окрестностей Екатеринодара и стоял стакан чая. Корнилов был задумчив и сумрачен. Видно было, что он плохо спал эту ночь, да это и понятно. Смерть Неженцева и тяжелые известия с фронта, видимо, не давали ему покоя… Его последние слова, сказанные как бы про себя, были: „А все-таки атаковать Екатеринодар необходимо: другого выхода нет“»[496].

Поговорив с Корниловым, Богаевский вышел из дома. Прошло еще несколько минут, и начался обстрел территории фермы артиллерией красных.

Вот как описывает дальнейшее единственный свидетель гибели Верховного Главнокомандующего его адъютант корнет Хаджиев:

«Обстрел рощи участился. Снаряды беспрерывно рвались над ней. Линия их разрывов стала подходить к дому Верховного все ближе и ближе. Вот один из них, разорвавшись, убил трех казаков, чистивших пулемет у самого дома. Одного из казаков с раздробленной ногой Верховный приказал внести в домик, где рядом с комнатой Верховного находилась перевязочная комната, и приказал вызвать доктора, чтобы он помог раненому. „Ваше Высокопревосходительство, надо поторопиться с переводом штаба, так как большевики хорошо пристрелялись к роще. Вы видите их работу“, – указал я Верховному на умиравших в конвульсиях казаков. „А…“ – произнес он и вошел в дом. Мне показалось, что он хотел отдать приказание о переводе штаба, но мгновенно забыл о нем. Войдя в свою комнату, опершись левым коленом на стул и схватившись руками за голову, он застыл над картой. Потом глубоко вздохнул. Вздох его был такой сильный и продолжительный, что мне казалось, воздуха вселенной для него недостаточно…

Верховный не пошел на фронт, потому что ему доложили, что от Эрдели идет донесение, которое должно быть вручено ему каждую минуту. И на основании этого донесения он должен был дать распоряжение генералу Романовскому раньше, чем идти на фронт. Вот почему он находился в это злополучное утро у себя в комнате, а не пошел к войскам под Екатеринодар с самого раннего утра, как он имел привычку делать это с первого дня похода…

Я вошел к Верховному. Он, приподняв голову, взглянул на меня и сказал: „Хан, дорогой, дайте мне, пожалуйста, чаю. У меня что-то в горле сохнет“. Я пошел за чаем, которого, кстати, Верховный еще не пил с утра. Обождав, пока Фока вскипятит чай, и взяв кружку чая, я пошел к Верховному. Он сидел за столом уже одетый в полушубок и папаху, собираясь, очевидно, после чая на позиции… На столе, на карте, лежала какая-то бумага, на которой он писал резолюцию. Левая рука его лежала на карте. Он сидел спиной к печке, приблизительно на пол-аршина от нее. Я видел его профиль… Держа в одной руке кружку чая, а в другой кусок белого хлеба…, я собирался перешагнуть порог, как вдруг ударил тот снаряд, о котором мое предчувствие полчаса назад меня предупредило. Раздался сильный шум и треск. Верховного швырнуло в сидячем положении к печке, и он, очевидно, ударившись о нее головой, рухнул на пол. На него обрушился потолок.

Я пришел в себя перед дверью команды связи, которая находилась напротив комнаты Верховного. Открыв глаза, я увидел бегущих и прыгающих через меня людей. Это были чины из комнаты команды связи, первые бросившиеся в комнату Верховного. Вспомнив только что произошедшее, я вскочил и бросился в комнату Верховного, которая была наполнена газом и черным едким дымом, смешанным с пылью, что не давало мне возможности различать лица находившихся там в это время… По моим часам было ровно 8 часов, когда мы с телом Верховного спускались по наружным ступенькам дома, направляясь по указанию генерала Романовского на берег Кубани, отстоявшей на 200–300 метров от дома. Когда мы совсем спустились с крыльца, тогда начали собираться со всех сторон с рыданиями люди, в том числе с белой повязкой через плечо генерал Казанович, у которого рука была раздроблена пулей под Екатеринодаром и который все же оставался в строю. По мере того, как мы двигались к Кубани, рыдающая толпа увеличивалась. Когда мы несли Верховного в наших руках, то он бессознательно открывал и закрывал свои глаза и сильно хрипел. Все лицо и одежда были покрыты известью, а из левой руки сочилась кровь. Наконец, мы дошли до обрыва, где сидел генерал Деникин. Мы, 4 человека, осторожно положили Верховного на землю. Голова его находилась на моем колене, потому что я держал его плечи. Никаких носилок не было. Раньше, чем прибыл доктор Марковского полка, Верховный открыл на мгновение глаза и тотчас закрыл, издал тяжелый вздох, захрипел и скончался. Было 8 часов 15 минут»[497].

Богаевский: «Кто-то сложил ему руки на груди крестом. Совершенно случайно я опустил руку в карман пальто и нашел там маленький крестик, машинально сделанный мною из восковой свечи во время последнего военного совета. Я вложил этот крестик в уже похолодевшие руки своего вождя».

Позднее по армии был оглашен приказ генерала Алексеева:

«Неприятельским снарядом, попавшем в штаб армии, в 7 ч. 30 м. 31 сего марта убит генерал Корнилов.

Пал смертью храбрых человек, любивший Россию больше себя и не могший перенести ее позора…

Вечная память Лавру Георгиевичу Корнилову – нашему незабвенному вождю и лучшему гражданину Родины. Мир праху его!»[498]

После гибели Л.Г. Корнилова командующим Добровольческой армией стал генерал А.И. Деникин. Штурм Екатеринодара был отменен, так как надежды на успех деморализованных гибелью Корнилова войск не осталось.

1-го апреля тела Корнилова и Неженцева привезли в Елизаветинскую. Вечером в станичной церкви прошло отпевание. А ближе к полуночи, не зажигая огней, армия снялась с позиций и двинулась на север. Тела Корнилова и Неженцева везли на одной из обозных телег.

Армия шла без остановок всю ночь и весь следующий день. Вечером переправились на восточный берег реки Понуры (Поныри), где располагались немецкие колонии и хутора.

Там, в 50 километрах севернее Екатеринодара, на пустыре за немецкой колонией Гначбау были похоронены Корнилов и Неженцев.

Генерал Деникин: «Лишь несколько человек конвоя присутствовало при опускании гроба. И вместо похоронного салюта верных войск почившего командующего провожал в могилу гром вражеских орудий, обстреливавших колонию. Растерянность и страх, чтобы не обнаружить присутствием старших чинов места упокоения, были так велики, что начальник конвоя доложил мне о погребении только после его окончания. И я стороной, незаметно прошел мимо, чтобы бросить прощальный взгляд на могилу.

Могилу сравняли с землей; сняли план места погребения в трех экземплярах и распределили между тремя лицами»[499].

Опасения оправдались в полной мере. Красные вступили в Гначбау через несколько часов после ухода добровольцев. Могилы были обнаружены и вскрыты, тела опознаны. После этого тело Неженцева было брошено обратно в могилу, а труп Корнилова, в одной рубашке, прикрытый лишь брезентом, повезли в Екатеринодар.

В городе повозка въехала во двор гостиницы Губкина на Соборной площади, где квартировали главари советской власти. Двор был переполнен красноармейцами, в воздухе стояла отборная ругань.

Тело Корнилова было сброшено на землю. Появились фотографы; с покойника были сделаны снимки, после чего тут же проявленные карточки стали бойко ходить по рукам. С трупа была сорвана последняя рубашка, которая раздиралась на части и обрывки разбрасывались кругом. Несколько человек оказались на дереве и стали поднимать труп. Но веревка оборвалась, и тело упало на мостовую. Толпа все прибывала, волновалась и шумела. Стали кричать, что труп надо разорвать на клочки. Наконец был отдан приказ увезти труп за город и сжечь его. Труп был уже неузнаваем: он представлял из себя бесформенную массу, обезображенную ударами шашек, бросанием на землю. Но этого было мало: дорогой глумление продолжалось. К трупу подбегали отдельные лица из толпы, вскакивали на повозку, наносили удары шашкой, бросали камнями и палками, плевали в лицо. При этом воздух оглашался грубой бранью и пением хулиганских песен.

Наконец, тело было привезено на городские бойни, где его сняли с повозки и, обложив соломой, стали жечь в присутствии высших представителей большевицкой власти, прибывших на это зрелище на автомобилях. Языки пламени охватили со всех сторон обезображенный труп; подбежали солдаты и стали штыками колоть тело в живот, потом подложили еще соломы и опять жгли. В один день не удалось докончить этой работы: на следующий день продолжали жечь жалкие останки; жгли и растаптывали ногами[500].

Через несколько дней после описанного ритуального глумления над трупом по городу двигалась какая-то шутовская ряженая процессия; ее сопровождала толпа народа. Это должно было изображать «похороны Корнилова». Останавливаясь у подъездов, ряженые звонили и требовали денег на «помин души Корнилова».

Напомним, что до расправы красных палачей с Царской Семьей и ее верными слугами в Екатеринбурге, жуткие подробности которой потрясают воображение, оставалось два с половиной месяца.

Позже, прогнав красных, белые поставили скромный деревянный крест на крутом берегу Кубани, на том месте, где погиб генерал Лавр Георгиевич Корнилов. Рядом поставили другой крест – это была могила его жены Таисии Владимировны, пережившей мужа всего на шесть месяцев.

И опять, после ухода белых в 1920 году большевики сожгли ферму, сорвали кресты и затоптали могилу[501].

В 1920-х годах о генерале Корнилове в своем романе «Хождение по мукам» писал «советский граф», любимец «товарища» Сталина, А.Н. Толстой. Писал без «лишних» подробностей. Однако даже такое явление Корнилова вызывало характерно-отрицательную реакцию у ревнителей большевистской версии истории России.

Таковой факт засвидетельствовал, например, поэт и публицист К. Чуковский (1882–1969), записавший в своем дневнике 25 января 1933 года, спустя почти 15 лет после гибели Лавра Георгиевича:

«Был юбилей А.Н. Толстого… Когда я вошел, один оратор говорил: „Нам не пристала юбилейная лесть. Поэтому я прямо скажу, что описанная вами смерть Корнилова не удовлетворяет меня, не удовлетворяет советскую общественность. Вы описали смерть Корнилова так, что Корнилова жалко. Это большой минус вашего творчества…“»[502]

И практически никто в СССР не подозревал о строках, которые посвятил генералу Корнилову певец Белого движения Иван Савин (1899–1927):

В мареве беженства хилого,

В зареве казней и смут,

Видите – руки Корнилова

Русскую землю несут.

Жгли ее, рвали, кровавили,

Прокляли многие, все.

И отошли, и оставили

Пепел в полночной росе.

Он не ушел и не предал он

Родины. В горестный час

Он на посту заповеданном

Пал за страну и за нас.

Есть умиранье в теперешнем,

В прошлом бессмертие есть.

Глубже храните и бережней

Славы Корниловской весть.

Мы и живые безжизненны,

Он и безжизненный жив,

Слышу его укоризненный

Смертью венчанный призыв —

Выйти из мрака постылого

К зорям борьбы за народ.

Слышите, сердце Корнилова

В колокол огненный бьет!

Список использованной литературы

Авторханов, А. Происхождение партократии. Т. 1. – «Посев», 1981.

Белое движение. Исторические портреты. – М., «Астрель», 2011.

Гуль, Р. Ледяной поход. – М., «Либрис», 1991.

Гурко, В. Война и революция в России. – М., «Центрполиграф», 2007.

Гучков, А.И. Заговор против Николая II. Как мы избавились от царя. – М., «Алгоритм», 2017.

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Т. 1. – М., «Айрис-пресс», 2015.

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. – М., «Айрис-пресс», 2015.

Дневники Императрицы Марии Федоровны. – М., «Вагриус», 2005.

Из истории ВЧК. 1917–1921 гг. Сборник документов. – М., Государственное издательство политической литературы, 1958.

Интернационалисты. – М., «Наука», 1967.

Карпенко, С.В. Белые генералы и красная смута. – М., «Вече», 2009.

Керенский, А. Потерянная Россия. – М., «Вагриус», 2007.

Клавинг, В. Гражданская война в России: Белые армии. – М., «АСТ», 2003.

Красная летопись. Исторический журнал. № 1 (10). – Л., Государственное издательство, 1924.

Красный архив. Исторический журнал. Т. 3(10). – М., Л., Государственное издательство, 1925.

Лукомский, А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – М., «Айрис-пресс», 2012.

Мельгунов, С.П. Судьба Императора Николая II после отречения. – Нью-Йорк, 1991.

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – СПб, «Питер», 2014.

Набоков, В.Д. До и после Временного правительства. – СПб, «Симпозиум», 2015.

Октябрьская революция. – М., «Орбита», 1991.

Пайпс, Р. Русская революция. Том 2. – М., РОССПЭН, 1994.

Платонов, О.А. Терновый венец России. История русского народа в XX веке. Т. 1. – М., «Родник», 1997.

Половцов, П.А. В дни затмения. – М., «Вече», 2016.

Потресов, А.Н. Рубикон. 1917–1918. – М., РОССПЭН, 2016.

Рабинович, А. Большевики приходят к власти. – М., «Прогресс», 1989.

Решетников, Л.П. Вернуться в Россию. – М., Общество развития русского исторического просвещения «Двуглавый орел», Издательство М.Б. Смолина (ФИВ), 2018.

Рунов, В. Легендарный Корнилов. – М., «Яуза», «Эксмо», 2014.

Савинков, Б. Воспоминания террориста. – М., «ПРОЗАиК», 2013.

Суханов, Н.Н. Записки о революции. Том 3. – М., «Республика», 1992.

Троцкий, Л. История русской революции. Том 2/1. – М., «ТЕРРА-TERRA», издательство «Республика», 1997.

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – М., «Молодая гвардия», 2012.

Фомин, С.В. Золотой клинок империи.

Цветков, В.Ж. Лавр Георгиевич Корнилов.

Черчилль, У. Мировой кризис. Восточный фронт. – М., «Принципиум», 2014.

Чуковский, К. Дни моей жизни. – М., «Бослен», 2009.

123

Примечания

1

Рябов, Ю.А. Богохранимая страна наша Российская. Государство и общество в России на рубеже XIX–XX веков. – С. 115.

2

Дубенский, Д.Н. Революция, или Как произошел переворот в России. – С. 18.

3

Последние дни Романовых. – С. 389.

4

Труайя, А. Николай II. – С. 37.

5

Последние дни Романовых. – С. 392–393.

6

Мэсси, Р. Николай и Александра. – С. 43.

7

Архив русской революции. Т. ХIХ. – С. 213.

8

Николай II. Воспоминания. Дневники. – С. 365.

9

Дневники Императора Николая II. – С. 35.

10

Жевахов, Н.Д. Воспоминания Обер-Прокурора Святейшего Синода. – С. 291.

11

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Т. 1. – С. 39.

12

Солоневич, И. Наша страна. XX век. – С. 96.

13

Там же, с. 22.

14

Струков, Д. Столыпин. На пути к великой России. – С. 95.

15

Краткие сведения о развитии отечественных железных дорог с 1838 по 1990 г. – М., Б.и., 1996.

16

Соловьева, А.М. Промышленная революция в России в XIX в. – С. 244.

17

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Том 1. – С. 97.

18

Там же, с. 98–99.

19

Там же, с. 109.

20

Там же, с. 106.

21

Айрапетов, О. На пути к краху. Русско-японская война 1904–1905 гг. Военно-политическая история. – С. 138.

22

Клейнмихель, В., Клейнмихель, Е. В тени царской короны. – С. 232.

23

Куликов, С., Зыкин, Д. Террористическая война против империи. Из архивов царского правительства. – М., «ТД Алгоритм», 2018. – С. 49.

24

Там же.

25

Менделеев, Д.И. К познанию России. – С. 300.

26

Коковцов, В.Н. Из моего прошлого (1903–1919). – С. 69.

27

Мультатули, П.В., Залесский, К.Л. Русско-японская война 1904–1905 гг. – С. 120.

28

Айрапетов, О. На пути к краху. Русско-японская война 1904–1905 гг. Военно-политическая история. – С. 370.

29

Там же, с. 350.

30

Ленин, В.И. ПСС. Том 11. – С. 269–270.

31

Гейфман, А. Революционный террор в России, 1894–1917. – С. 31–32.

32

Там же, с. 29–30.

33

Айрапетов, О. На пути к краху. Русско-японская война 1904–1905 гг. Военно-политическая история. – С. 383.

34

Троцкий, Л.Д. Наша первая революция. Часть I. – М., T8RUGRAM, 2018. – С. 241.

35

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Т. 1. – С. 333.

36

Шульгин, В.В. Дни/1920. – С. 239–240.

37

Федоров, Б.Г. Петр Аркадьевич Столыпин. – С. 131.

38

Бок, М. Петр Аркадьевич Столыпин. – С. 127–128.

39

Панов, Л. Земельная реформа в России. Истоки и уроки. – С. 73.

40

Бок, М. Петр Аркадьевич Столыпин. – С. 137.

41

Коковцов, В.Н. Из моего прошлого (1903–1919). – С. 203–204.

42

Струков, Д. Столыпин. На пути к великой России. – С. 20–21.

43

Там же, с. 91.

44

Россия 1913 год. Статистико-документальный справочник. – С. 400.

45

Хлевнюк, О. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. – С. 319.

46

Столыпин, П.А. Нам нужна великая Россия. Полное собрание речей в Государственной Думе и Государственном Совете 1906–1911. – С. 96.

47

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Т. 2. – С. 51.

48

Правда Столыпина. – С. 308.

49

Струков, Д. Столыпин. На пути к великой России. – С. 98.

50

Панов, Л. Земельная реформа в России. Истоки и уроки. – С. 90.

51

Правда Столыпина. – С. 121.

52

Панов, Л. Земельная реформа в России. Истоки и уроки. – С. 11.

53

Федоров, Б.Г. Петр Аркадьевич Столыпин. – С. 285.

54

Яковлев, А. Омут памяти. – С. 60–61.

55

Правда Столыпина. – Саратов, «Соотечественник», 1999. – С. 65.

56

Там же, с. 106.

57

Бок, М. Петр Аркадьевич Столыпин. – С. 253.

58

Там же, с. 255.

59

Струков, Д. Столыпин. На пути к великой России. – С. 32.

60

Яковлев, А. Омут памяти. – С. 64.

61

Правда Столыпина. – С. 192.

62

Солоневич, И.Л. Наша страна. XX век. – С. 201.

63

Николай II. Воспоминания. Дневники. – С. 195.

64

Мельник-Боткина Т. Воспоминания о царской семье.

65

Жильяр, П. Император Николай II и его семья. – С. 68.

66

Труайя, А. Николай II. – С. 461.

67

Дневники Императора Николая II. – С. 222.

68

Там же, с. 228.

69

Светлый отрок. – С. 7.

70

Хереш, Э. Цесаревич Алексей. – С. 79.

71

Там же.

72

Там же, с. 81.

73

Жевахов, Н.Д. Воспоминания Обер-Прокурора Святейшего Синода. – С. 74.

74

Жильяр, П. Император Николай II и его семья. – С. 22.

75

Мельник-Боткина, Т. Воспоминания о царской семье.

76

Хереш, Э. Цесаревич Алексей. – С. 181.

77

Николай II. Воспоминания. Дневники. – С. 354.

78

Струков, Д. Столыпин. На пути к великой России. – С. 47.

79

Клементьев, В.Ф. В большевицкой Москве (1918–1920). – С. 279.

80

Романов, Б. Император, который знал свою судьбу. И Россия, которая не знала. – С. 469.

81

Там же, с. 470–471.

82

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Т. 2. – С. 117–118.

83

Россия 1913 год. Статистико-документальный справочник. – С. 349.

84

Неизвестная Россия. XX век. Т. 4. – С. 32.

85

Там же, с. 35–37.

86

Там же, с. 51.

87

Там же, с. 63.

88

Там же, с. 65–66.

89

Романов, Б. Император, который знал свою судьбу. И Россия, которая не знала. – С. 472–473.

90

Сикорский, Е.А. Деньги на революцию: 1903–1920. – С. 85.

91

Борисюк, А.А. Рекорды Империи. Эпоха Николая II. – С. 22.

92

Волков-Муромцев, Н.В. Юность. От Вязьмы до Феодосии (1902–1920). – С. 29.

93

Борисюк, А.А. Рекорды Империи. Эпоха Николая II. – С. 23.

94

Там же.

95

Там же, с. 48.

96

Менделеев, Д.И. К познанию России. – С. 447.

97

Кригер-Войновский, Э.Б. / Спроге, В.Э. Записки инженера. – С. 139–141.

98

Там же, с. 37–38.

99

Там же, с. 40–41.

100

Бубликов, А.А. Русская революция. – С. 58.

101

Там же.

102

Борисюк, А.А. Рекорды Империи. Эпоха Николая II. – С. 10.

103

Там же, с. 15.

104

Там же.

105

История Московского метрополитена. Досоветский период.

106

Мировая экономика. Глобальные тенденции за 100 лет. – С. 550.

107

Бубликов, А.А. Русская революция. – С. 11.

108

Менделеев Д.И. К познанию России. – С. 117.

109

Борисюк А.А. Рекорды Империи. Эпоха Николая II. – С. 51.

110

Мэддисон Э. Контуры мировой экономики в 1-2030 гг. – С. 570–571.

111

Мировая экономика. Глобальные тенденции за 100 лет. – С. 509–510.

112

Россия 1913 год. Статистико-документальный справочник. – С. 185.

113

Там же, с. 186.

114

Менделеев, Д.И. К познанию России. – С. 136.

115

Аэродинамический институт в Кучине. 1904–1914. – С. 7.

116

Аксенов, Г. Вернадский.

117

Исторические хроники с Николаем Сванидзе. Годы 1948, 1949, 1950. – С. 37.

118

Романов, Б. Император, который знал свою судьбу. И Россия, которая не знала. – С. 444.

119

Там же.

120

Яков Михайлович Свердлов. Сборник воспоминаний и статей. – Л., Государственное издательство, 1926. – С. 170.

121

Романов, Б. Император, который знал свою судьбу. И Россия, которая не знала. – С. 436.

122

Шотман, А. Как от искры возгорелось пламя. – С. 24.

123

Анфимов, А.М. Народное хозяйство в 1913 году. – С. 632.

124

Российский рубль: история конфискаций и девальваций.

125

Там же.

126

Эрлихман, В. Потери народонаселения в XX веке. Справочник. – С. 19.

127

Шаляпин, Ф. Маска и душа. – С. 50–51.

128

Бехтольд, А. Петр Иванович. – СПб, «Алетейя», 2018. – С. 133.

129

Шаляпин, Ф. Маска и душа. – С. 162.

130

Труайя, А. Николай II. – С. 307.

131

Менделеев, Д.И. К познанию России. – С. 40.

132

Там же, с. 279.

133

Там же, с. 444.

134

Труайя, А. Николай II. – С. 307–308.

135

Там же, с. 309.

136

Россия 1913 год. Статистико-документальный справочник. – С. 4.

137

Труайя, А. Николай II. – С. 309.

138

Царствование и мученическая кончина Императора Николая II. – С. 23.

139

Зеньковский, А. Правда о Столыпине. – С. 103–104.

140

Там же, с. 107.

141

Там же, с. 110.

142

Там же, с. 108.

143

Черчилль, У. Мировой кризис. Часть 1. 1911–1914 годы. – С. 185.

144

Пайпс, Р. Русская революция. Том 1. – С. 220–221.

145

Мэсси, Р. Николай и Александра. – С. 243.

146

Родзянко, М.В. Крушение Империи. – С. 91–92.

147

Там же, с. 92.

148

Хереш, Э. Цесаревич Алексей. – С. 260.

149

Николай II. Воспоминания. Дневники. – С. 205.

150

Черчилль, У. Мировой кризис. Часть 2. 1915 год. – С. 255.

151

Там же, с. 289.

152

Ллойд Джордж, Д. Военные мемуары. Т. 1–2. – С. 138.

153

Там же, с. 110.

154

Чеботарев, Г. Правда о России. 1917–1959. – С. 72.

155

Там же, с. 74.

156

Там же, с. 74–75.

157

Черчилль, У. Мировой кризис. Часть 2. 1915 год. – М., PRINCIPIUM, 2015. – С. 14.

158

Чеботарев, Г. Правда о России. 1917–1959. – С. 77.

159

Спиридович, А.И. Великая война и февральская революция. – С. 87.

160

Там же, с. 92.

161

Там же, с. 93.

162

Данилов, Ю.Н. Великий князь Николай Николаевич. – Жуковский; М., «Кучково поле», 2006. – С. 143.

163

Там же, с. 246–247.

164

Ллойд Джордж, Д. Военные мемуары. Т. 1–2. – С. 233.

165

Там же, с. 243.

166

Там же.

167

Паскаль, П. Русский дневник 1916–1918. – С. 70.

168

Ронге, М. Разведка и контрразведка. – Киев, «Синто», 1993. – С. 74–75.

169

Там же, с. 87.

170

Миронов, Б.Н. Российская модернизация и революция. – С. 149.

171

Там же.

172

Паскаль, П. Русский дневник 1916–1918 гг. – С. 300.

173

Черчилль, У. Мировой кризис. Часть 2. 1915 год. – С. 359.

174

Ллойд Джордж, Д. Военные мемуары. Т 1–2. – С. 271.

175

Эрлихман, В. Потери народонаселения в XX веке. Справочник. – С. 18.

176

Там же.

177

Там же, с. 19.

178

Чеботарев, Г. Правда о России. 1917–1959. – С. 82.

179

Паскаль, П. Русский дневник 1916–1918. – С. 140–142.

180

Антонов-Овсеенко, В.А. В семнадцатом году. – С. 78.

181

Черчилль, У. Мировой кризис. Часть 2. 1915 год. – С. 186.

182

Лукомский, А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – С. 315.

183

Черчилль, У. Мировой кризис. Часть 3. 1916–1918 годы. Книга 1. – С. 240.

184

Там же, с. 241–242.

185

Мультатули, П. Кругом измена, трусость и обман. Подлинная история отречения Николая II. – С. 69.

186

Гучков, А. Заговор против Николая II. Как мы избавились от царя. – С. 218.

187

Солоневич, И. Наша страна. XX век. – С. 86.

188

Мультатули, П.В. Император Николай II и заговор 17-го года. – С. 194.

189

Там же, с. 208.

190

Там же, с. 253.

191

Там же, с. 255.

192

Мультатули, П. Николай II. Дорога на голгофу. – С. 45–46.

193

Пайпс, Р. Русская революция. Т. 1. – С. 340.

194

Там же.

195

Шульгин, В.В. Дни/1920. – С. 260.

196

Мультатули, П. Николай II. Дорога на голгофу. – С. 55.

197

Шамбаров, В., Чавчавадзе, Е. Лев Троцкий. Тайны мировой революции. – С. 101.

198

Спиридович, А.И. Великая война и февральская революция (1914–1917). – С. 693.

199

Мультатули, П. Кругом измена, трусость и обман. Подлинная история отречения Николая II. – С. 329.

200

Дневники Императрицы Марии Федоровны. – С. 604.

201

Там же, с. 175–176.

202

Мультатули, П.В. Император Николай II и заговор 17-го года. – С. 388.

203

Соколов, Н.А. Убийство царской семьи. – С. 15.

204

Дневники Императрицы Марии Федоровны. – С. 177.

205

Архив русской революции. Т. II. – С. 27–28.

206

Мельгунов, С.П. Судьба Императора Николая II после отречения. – С. 40.

207

Солоневич, И.Л. Наша страна. XX век. – С. 256.

208

Черчилль, У. Мировой кризис. Восточный фронт. – С. 323.

209

Жильяр, П. Император Николай II и его семья. – С. 219.

210

Пролетарская революция. Исторический журнал, № 4. – С. 7.

211

Там же, с. 10–11.

212

Там же, с. 13.

213

Мультатули, П. Николай II. Дорога на Голгофу. – С. 125.

214

Там же.

215

Жевахов, Н.Д. Воспоминания Обер-Прокурора Святейшего Синода. – С. 455.

216

Руднев, В.М. Правда о русской царской семье и темных силах. Российский архив. История отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Том VIII. – С. 163.

217

Платонов, О.А. Терновый венец России. Заговор цареубийц. – С. 255–256.

218

Палеолог, М. Дневник посла. – С. 778.

219

Суханов, Н.Н. Записки о революции. Том 2. – С. 271.

220

Солоневич, И. Наша страна. XX век. – С. 26.

221

Николай II. Воспоминания. Дневники. – С. 295.

222

Солоневич, И. Наша страна. XX век. – С. 101.

223

Грицанов, А.А., Тарас, А.Е. Научный антикоммунизм и антифашизм. – С. 125–126.

224

Сорокин, П. Социология революции. – С. 500.

225

Пайпс, Р. Русская революция. Том 2. – С. 371.

226

Дневники Императора Николая II. – С. 667–669.

227

Мультатули, П. Николай II. Дорога на голгофу. – С. 141.

228

Чернин, О. В дни мировой войны. – С. 83.

229

Мультатули, П. Николай II. Дорога на голгофу. – С. 148.

230

Соколов, Н.А. Убийство царской семьи. – С. 60.

231

Комлева, Ю. «Претерпевший до конца спасется»: врачебный и нравственный долг доктора Боткина.

232

Дитерихс, М.К. Убийство царской семьи. – С. 483.

233

Мультатули, П. Николай II. Дорога на голгофу. – С. 442.

234

Мультатули, П. Николай II. Дорога на голгофу. – С. 223–224.

235

Хереш, Э. Цесаревич Алексей. – С. 380.

236

Жильяр, П. Император Николай II и его семья. – С. 252.

237

Хереш, Э. Цесаревич Алексей. – С. 381.

238

Мультатули, П. Николай II. Дорога на голгофу. – С. 480.

239

Солоневич, И.Л. Наша страна. XX век. – С. 256.

240

Жильяр, П. Император Николай II и его семья. – С. 283.

241

Дитерихс, М.К. Убийство царской семьи. – С. 19.

242

Генерал Дитерихс. – С. 217.

243

Дневники Императрицы Марии Федоровны. – С. 240–241.

244

Хронос. Всемирная история в Интернете. Записка прокурора Петербургской судебной палаты на имя министра юстиции от 8 января 1905 года.

245

Айрапетов, О. На пути к краху. Русско-японская война 1904–1905 гг. Военно-политическая история. – С. 271.

246

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. – С. 263.

247

Платонов, О.А. Терновый венец России. История русского народа в XX веке. Т. 1. – С. 177–178.

248

Ленин, В.И. ПСС. Том 9. – С. 157–158.

249

Сталин, И.В. ПСС. Том 1. – С. 74.

250

Троцкий, Л.Д. Наша первая революция. Часть I. – С. 157.

251

Мультатули, П.В., Залесский, К.Л. Русско-японская война 1904–1905 гг. – С. 74.

252

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Т. 1. – С. 260.

253

Романов, Б. Император, который знал свою судьбу. И Россия, которая не знала. – С. 381.

254

Мультатули, П. Ложь от доктора Калашникова.

255

Романов, Б. Император, который знал свою судьбу. И Россия, которая не знала. – С. 380.

256

Записки Георгия Гапона. Очерк рабочего движения в России 1900-х годов. – С. 67–70.

257

Арутюнов, А. Ленин. Досье без ретуши. Том 1. – С. 59–60.

258

Спиридович, А.И. История большевизма в России от возникновения до захвата власти. – С. 85.

259

Пролетарская революция. Исторический журнал. – С. 198–199.

260

Струков, Д. Столыпин. На пути к великой России. – С. 172.

261

Хронос. Всемирная история в Интернете. Доклад директора Департамента полиции Лопухина министру внутренних дел о событиях 9-го января.

262

Сикорский, Е.А. Деньги на революцию: 1903–1920. – С. 180.

263

Лепешинский, П.Н. На повороте. – С. 207.

264

Ленин, В.И. ПСС. Том 9. – С. 201.

265

Троцкий, Л.Д. Наша первая революция. Часть I. – С. 147.

266

Записки Георгия Гапона. Очерк рабочего движения в России 1900-х годов. – С. 90.

267

Савинков, Б. Воспоминания террориста. – С. 210.

268

Павлов, Д. Русско-японская война 1904–1905 гг. – С. 221.

269

Там же, с. 222.

270

Инаба Чихару. Японский резидент против Российской империи. – С. 98.

271

Там же, с. 102.

272

Там же, с. 105.

273

Мультатули, П.В., Залесский, К.Л. Русско-японская война 1904–1905 гг. – С. 108.

274

Савинков, Б. Воспоминания террориста. – С. 216.

275

Фельштинский, Ю., Чернявский, Г. Лев Троцкий. Революционер. – С. 201.

276

Красный архив. Исторический журнал. – С. 5.

277

Викитека. Речь императора Николая II к депутации рабочих 19 января 1905 года.

278

Романов, Б. Император, который знал свою судьбу. И Россия, которая не знала. – С. 383.

279

Троцкий, Л.Д. Наша первая революция. Часть II. – С. 147.

280

Земан, З., Шарлау, У. Кредит на революцию. – С. 259–260.

281

Ленин, В.И. ПСС. Том 35. – С. 28–29.

282

Троцкий, Л.Д. Наша первая революция. Часть I. – С. 164.

283

Ленин, В.И. ПСС. Том 35. – С. 20.

284

Там же, с. 162–166.

285

Бонч-Бруевич, В.Д. Воспоминания о Ленине. – С. 143–144.

286

Сысоев, Б.А. Кровавая пятница 5 (18) января 1918.

287

Исторические хроники с Николаем Сванидзе. 1913–1933. – С. 127–128.

288

Сысоев, Б.А. Кровавая пятница 5 (18) января 1918.

289

Горький, М. Несвоевременные мысли. – С. 232.

290

Штурман, Д. О вождях российского коммунизма. Книга I. – С. 129–133.

291

Чураков, Д.О. Бунтующие пролетарии. Рабочий протест в Советской России. – С. 294–295.

292

Короленко, В. Дневники. 1917–1921. – С. 81.

293

Конев, А.М. Красная гвардия на защите Октября. – С. 116.

294

Пайпс, Р. Русская революция. Том 2. – С. 224.

295

Фельштинский, Ю. Крушение мировой революции. – С. 203.

296

Свердлов, Я.М. Избранные произведения. Том 2. – С. 95–97, 98.

297

Бонч-Бруевич, В.Д. Воспоминания о Ленине. – С. 153.

298

Октябрьская революция: Мемуары. – С. 381.

299

Драбкина, Е. Черные сухари / Повесть о ненаписанной книге. – С. 100.

300

Фельштинский, Ю. Крушение мировой революции. – С. 208.

301

Ленин, В.И. ПСС. Том 35. – С. 241.

302

Пайпс, Р. Русская революция. Том 2. – С. 229.

303

Там же, с. 228.

304

Потресов, А.Н. Рубикон. 1917–1918. – С. 323–324.

305

Кириллов, А.К., Лаппарова, И.Ф. Ленские золотые прииски.

306

Разумов, О.Н. Из истории взаимоотношений российского и иностранного акционерного капитала в сибирской золотопромышленности в начале XX века.

307

Хронос. Всемирная история в Интернете. Из показаний рабочего Александровского прииска П.П. Лебедева комиссии сенатора Манухина по расследованию причин забастовки на Ленских приисках.

308

Исторические хроники с Николаем Сванидзе. Годы 1963, 1964, 1965. – С. 49–50.

309

Александров А.Л., Томилов В.Г. Два Ленских расстрела.

310

Красная летопись. Исторический журнал. 1922, № 2–3. – С. 366–367.

311

Там же, с. 369.

312

Александров, А.Л., Томилов, В.Г. Два Ленских расстрела.

313

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Т. 2. – С. 89.

314

Коковцов, В.Н. Из моего прошлого (1903–1919). – С. 485.

315

Александров, А.Л., Томилов, В.Г. Два Ленских расстрела.

316

Брешко-Брешковская, Е. Скрытые корни русской революции. – С. 327.

317

Сталин, И.В. ПСС. Том 9. – С. 167.

318

Спиридович, А.И. История большевизма в России от возникновения до захвата власти. – С. 240.

319

Хромов, С.С. Леонид Красин. – С. 65.

320

Сталин, И.В. ПСС. Том 9. – С. 167.

321

Бажанов, Б. Я был секретарем Сталина. – С. 263–264.

322

Комаров, А. Стойкий большевик, кавалер ордена «красной звезды», обыкновенный сталинский палач…

323

Игнатов, В.Д. Палачи и казни в истории России и СССР. – С. 313.

324

Александров, А.Л., Томилов, В.Г. Два Ленских расстрела.

325

Игнатов, В.Д. Палачи и казни в истории России и СССР. – С. 313.

326

Александров, А.Л., Томилов, В.Г. Два Ленских расстрела.

327

Игнатов, В.Д. Палачи и казни в истории России и СССР. – С. 314.

328

Александров, А.Л., Томилов, В.Г. Два Ленских расстрела.

329

Игнатов, В.Д. Палачи и казни в истории России и СССР. – С. 314–315.

330

Гиляровский, В.А. Москва газетная. Друзья и встречи. – «Русские ведомости».

331

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Том 1. – С. 61.

332

Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб, Пушкинский Фонд, 1994. – С. 53–54.

333

Витте, С. Воспоминания. Том 2. – С. 69.

334

Клейнмихель, В., Клейнмихель, Е. В тени царской короны. – С. 172.

335

Витте, С. Воспоминания. Том 2. – С. 68–69.

336

Ольденбург, С.С. Царствование Императора Николая II. Том 1. – С. 61.

337

Плисецкая, М. Я, Майя Плисецкая. – С. 160–161.

338

Эренбург, И. Люди, годы, жизнь. Том 3. – С. 278.

339

Голованов, В. Агония.

340

Смирнов, С. Похороны Сталина.

341

Пришвин, М.М. Дневники 1952–1954. – С. 305.

342

Исторические хроники с Николаем Сванидзе. Годы 1951, 1952, 1953. – С. 51.

343

Голованов, В. Агония.

344

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – С. 136.

345

Мультатули, П. Николай II. Дорога на Голгофу. – С. 59–60.

346

Платонов, О.А. Терновый венец России. История русского народа в XX веке. Т. 1. – С. 382.

347

Родзянко, М.В. Крушение Империи. – С. 193.

348

Легенда о царской голове. – С. 89.

349

Мультатули, П.В. Император Николай II и заговор 17-го года. – С. 143.

350

Мультатули П. Кругом измена, трусость и обман. Подлинная история отречения Николая II. – С. 69.

351

Черчилль, У. Мировой кризис. Восточный фронт. – С. 321.

352

Фомин, С. Григорий Распутин: расследование. Наказание правдой. – С. 52.

353

Суханов, Н.Н. Записки о революции. Том 1. – С. 69–70.

354

Чуев, Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. – С. 154.

355

Шляпников, А.Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. Том 1. – С. 276.

356

Чуев, Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. – С. 267.

357

Платонов, О.А. Терновый венец России. История русского народа в XX веке. Т. 1. – С. 465.

358

Памятные дни. Из воспоминаний гвардейских стрелков 3. – С. 50–51.

359

Дитерихс, М.К. Убийство царской семьи. – С. 408.

360

Гучков, А. Заговор против Николая II. Как мы избавились от царя. – С. 142–143.

361

Шульгин, В.В. Дни/1920. – С. 225–231.

362

Гучков, А. Заговор против Николая II. Как мы избавились от царя. – С. 171–172.

363

Шульгин, В.В. Дни/1920. – С. 185–186.

364

Керенский, А.Ф. Потерянная Россия. – С. 139.

365

Набоков, В.Д. До и после Временного правительства. – С. 331.

366

Луначарский, А.В. Воспоминания и впечатления. – С. 145.

367

Арутюнов, А. Ленин. Досье без ретуши. Том 1. – С. 116.

368

Никитин, Б.В. Роковые годы. – С. 68.

369

Ленин, В.И. ПСС. Том 31. – С. 459–460.

370

Пайпс, Р. Русская революция. Том 2. – С. 87.

371

Половцов, П.А. В дни затмения. – С. 108.

372

Набоков, В.Д. До и после Временного правительства. – С. 331.

373

Половцов, П.А. В дни затмения. – С. 146, 153.

374

Там же, с. 159–160.

375

Бьюкенен, Д. Моя миссия в России. – С. 252.

376

Саттон, Э. Уолл-стрит и большевистская революция. – С. 86.

377

Там же, с. 98.

378

Логинов, В. Неизвестный Ленин. – С. 278.

379

Свердлов, Я.М. Избранные произведения. Том 2. – С. 25.

380

Уорд, Д. Союзная интервенция в Сибири 1918–1919 гг. – С. 78.

381

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Том I. – С. 556.

382

Керенский, А.Ф. Потерянная Россия. – С. 109.

383

Мельгунов, С.П. Как большевики захватили власть. – С. 96–97.

384

Логинов, В.Т. Неизвестный Ленин. – С. 473.

385

Ленин В.И. ПСС. Том 34. – С. 434.

386

Логинов, В. Неизвестный Ленин. – С. 482–483.

387

Арутюнов, А. Ленин. Досье без ретуши. Том 1. – С. 214.

388

Рид, Д. Десять дней, которые потрясли мир. – С. 85.

389

Арутюнов, А. Ленин. Досье без ретуши. Том 1. – С. 143.

390

Троцкий, Л. Портреты революционеров. – С. 33.

391

Ллойд Джордж, Д. Военные мемуары. Т. 1–2. – С. 465.

392

Троцкий, Л. Портреты революционеров. – С. 33.

393

Хереш, Э. Купленная революция. Тайное дело Парвуса. – С. 340.

394

Керенский, А.Ф Потерянная Россия. – С. 148.

395

Пролетарская революция. Исторический журнал. – С. 6–7.

396

Савинков, Б. Воспоминания террориста. – С. 341–342.

397

Паскаль, П. Русский дневник 1916–1918 гг. – С. 406.

398

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 683–685.

399

Октябрьская революция: Мемуары. – С. 80–81.

400

Керенский, А. Потерянная Россия. – С. 231, 237.

401

Там же, с. 241, 244, 246.

402

Переписка на исторические темы. – С. 26.

403

Керенский, А.Ф. Потерянная Россия. – С. 250–251.

404

Ллойд Джордж, Д. Военные мемуары. Т. 6. – С. 94.

405

Блинушков, А. Как чекисты с женой Керенского боролись.

406

Судоплатов, П. Разведка и Кремль. – С. 385–386.

407

Серков, А.И. История русского масонства 1845–1945. – С. 115.

408

Веденеев, В.В. 100 великих курьезов истории.

409

Керенский, А.Ф. Потерянная Россия. – С. 294.

410

Керенский, А.Ф. Потерянная Россия. – С. 73.

411

Гурко, В. Война и революция в России. – С. 204–205.

412

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – С. 51.

413

Гурко, В. Война и революция в России. – С. 203–204.

414

Дневники Императрицы Марии Федоровны. – С. 140.

415

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – С. 78.

416

Мельгунов, С.П. Судьба Императора Николая II после отречения. – С. 35.

417

Цветков, В.Ж. Лавр Георгиевич Корнилов. Часть II.

418

Рунов, В. Легендарный Корнилов. – С. 104–105.

419

Белое движение. Исторические портреты. – С. 25.

420

Гуль, Р. Ледяной поход. – С. 17.

421

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – С. 133.

422

Савинков, Б. Воспоминания террориста. – С. 324.

423

Рабинович, А. Большевики приходят к власти. – С. 126.

424

Клавинг, В. Гражданская война в России: Белые армии.

425

Красный архив. Исторический журнал. 1925. Т. 3(10). – С. 159, 165, 169, 174.

426

Лукомский, А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – С. 388.

427

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 302.

428

Половцов, П.А. В дни затмения. – С. 196–197.

429

Савинков, Б. Воспоминания террориста. – С. 328–329.

430

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Том I. – С. 532.

431

Красная летопись. Исторический журнал, № 1 (10). – С. 216–217.

432

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 307–308.

433

Лукомский, А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – С. 389–390.

434

Суханов, Н.Н. Записки о революции. Том 3. – С. 60.

435

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 325.

436

Рунов, В. Легендарный Корнилов. – С. 161.

437

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – С. 179–180.

438

Лукомский, А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – С. 392–393.

439

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 328–331.

440

Рунов, В. Легендарный Корнилов. – С. 163.

441

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 332–334.

442

Набоков, В.Д. До и после Временного правительства. – С. 265.

443

Пайпс, Р. Русская революция. Том 2. – С. 121.

444

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Том II. – С. 21–22.

445

Потресов, А.Н. Рубикон. 1917–1918. – С. 159.

446

Рабинович, А. Большевики приходят к власти. – С. 143–144.

447

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 352.

448

Там же, с. 262.

449

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Том 2. – С. 46–47.

450

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 371.

451

Лукомский, А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – С. 397.

452

Рунов, В. Легендарный Корнилов. – С. 175.

453

Савинков, Б. Воспоминания террориста. – С. 333–334.

454

Рунов, В. Легендарный Корнилов. – С. 175.

455

Белое движение. Исторические портреты. – С. 29.

456

Керенский, А. Потерянная Россия. – С. 97.

457

Рабинович, А. Большевики приходят к власти. – С. 149.

458

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 386.

459

Рабинович, А. Большевики приходят к власти. – С. 146.

460

Керенский, А. Потерянная Россия. – С. 98.

461

Савинков, Б. Воспоминания террориста. – С. 335.

462

Лукомский, А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – С. 400.

463

Рунов, В. Легендарный Корнилов. – С. 177.

464

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 400.

465

Там же, с. 404.

466

Рунов, В. Легендарный Корнилов. – С. 214.

467

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 411–412.

468

Лукомский, А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – С. 402.

469

Фомин, С.В. Золотой клинок империи.

470

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. – С. 60.

471

Там же, с. 61–62.

472

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 427–428.

473

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Том I. – С. 71–72.

474

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Том II. – С. 57.

475

Троцкий, Л. История русской революции. Том 2/1. – С. 220.

476

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 428.

477

Лукомский А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – С. 403–404.

478

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – С. 232.

479

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Том II. – С. 72–73.

480

Рабинович, А. Большевики приходят к власти. – С. 175.

481

Дневники Императрицы Марии Федоровны. – С. 211–212.

482

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – С. 234.

483

Гучков А.И. Заговор против Николая II. Как мы избавились от царя. – С. 161.

484

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Том II. – С. 77–78.

485

Лукомский, А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – С. 408.

486

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Том II. – С. 74.

487

Пайпс, Р. Русская революция. Т. 2. – С. 140.

488

Милюков, П.Н. История второй Русской революции. – С. 455.

489

Платонов, О.А. Терновый венец России. История русского народа в XX веке. Т. 1. – С. 414.

490

Карпенко, С.В. Белые генералы и красная смута. – С. 9.

491

Цветков, В.Ж. Лавр Георгиевич Корнилов. Часть II.

492

Из истории ВЧК. 1917–1921 гг. Сборник документов. – С. 18.

493

Лукомский, А.С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. – С. 434.

494

Решетников, Л.П. Вернуться в Россию. – С. 138.

495

Белое движение. Исторические портреты. – С. 46.

496

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – С. 357.

497

Белое движение. Исторические портреты. – С. 46–48.

498

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – С. 360.

499

Деникин, А.И. Очерки русской смуты. Том II. – С. 298.

500

Ушаков, А., Федюк, В. Корнилов. – С. 365–367.

501

Рунов, В. Легендарный Корнилов. – С. 341.

502

Чуковский, К. Дни моей жизни. – С. 339.

Content

Юрий Барыкин
Государь оклеветанный. Падение великой империи

Государь – великий и оклеветанный

Первые годы правления

Русско-японская война

Первая «революция»

Столыпин

Царская Семья

Год 1913

Образование

Инфраструктура

Железные дороги

Развитие промышленности

Наука

О трудящихся и рубле

Культура

Демография

Мировая война

О боевых действиях и не только

Важные эпизоды

Год 1917

Прощание

Год 1918

Гибель Романовых

Два кровавых января

Два расстрела на реке Лене (1912 / 1938)

Две массовые давки в Москве

Ходынка

Похороны Сталина

Неизвестный «товарищ» Керенский

Корниловский «мятеж»

Примечания