В. М. Алпатов

Слово и части речи

Введение

В этой книге речь пойдет о «вечных» проблемах языкознания: проблеме слова и проблеме частей речи. Эти проблемы стоят перед европейской наукой уже более двух тысячелетий, затрагивались они и в других лингвистических традициях. Существует необозримое множество теоретических и практических сочинений, где о них так или иначе говорится; я, разумеется, не претендую на их исчерпывающее рассмотрение. Они эксплицитно или имплицитно затрагиваются в любой грамматике любого языка (кроме некоторых грамматик, написанных с позиций генеративизма). Однако никакого теоретического единства в трактовке этих «вечных» проблем не существует; имеющиеся многочисленные концепции слова и частей речи разнообразны и часто несопоставимы друг с другом. Этот факт многократно отмечался в науке. Из множества высказываний для примера приведу два. Одно, принадлежащее Д. Н. Шмелеву, написано более сорока лет назад: «Уже предложено бесчисленное количество определений слова, которые существенно отличаются друг от друга и редко использовались кем-нибудь, кроме (и то не всегда) самих их авторов… Сама возможность появления приемлемой для большинства лингвистов дефиниции слова представляется, по крайней мере, сейчас, довольно сомнительной» [Шмелев 1973: 35]. С тех пор ситуация не изменилась, вот высказывание уже XXI в. в другой стране: «Несмотря на выдающуюся роль понятия слова в нашем повседневном осмыслении языка, наше понимание природы слов все еще ограничено» [Даль 2009 [2004]: 308]. Аналогично дело обстоит и с частями речи. Встает вопрос о причинах такой ситуации, который и является главной темой книги.

Несмотря на разброс теоретических точек зрения, для многих языков, включая, пожалуй, все или почти все языки Европы, существует устойчивая традиция проведения словесных границ и классификации слов по частям речи. Эта традиция могла частично меняться со временем (например, в европейской традиции некогда единую часть речи – имя позже разделили на существительные и прилагательные, см. 2.2), возможны споры и неясности в периферийных случаях, но с античных времен такая традиция существует. Д. Н. Шмелев верно обратил внимание на то, что авторы многих определений слова могут ими практически не пользоваться (ниже будет рассмотрен, например, случай Л. Блумфилда), поскольку исходят из принятой традиции. Обычно определения являются не основой для исследовательских процедур, а попыткой обосновать то, что лингвисту уже известно заранее; это не исключает их процедурного использования, но лишь в периферийных спорных случаях. Такой подход чаще существует в неявном виде, однако иногда эксплицируется, как это сделал А. И. Смирницкий, рассматривая проблему отграничения слов от частей слов [Смирницкий 1952: 188].

Проблемы слова и частей речи для языков со сложившейся традицией описания – в основном теоретические, мало влияющие на традицию их выделения на практике. Иная ситуация имеет место для ряда других языков, прежде всего менее изученных, но иногда и языков, казалось бы исследованных досконально: японского, китайского (замечу, что в обоих этих языках слова на письме не отделяются пробелом). Для выделения слов и классификации по частям речи в этих языках либо нет устойчивой традиции, либо имеется разброс мнений, в том числе для разных стран или разных поколений лингвистов в одной стране. Для некоторых языков также существуют национальные традиции, но они создают проблемы их совместимости с европейской традицией; этот вопрос будет рассмотрен в 1.7–1.9 и 2.10. Для всех таких языков западный или российский специалист либо вступает на опасный путь использования интуиции носителя своего собственного языка (миссионерские грамматики), либо исходит из собственного определения слова или частей речи. В последнем случае различие теоретических позиций существенно меняет интерпретацию фактов.

Вот, например, определения слова в двух грамматиках японского языка, принадлежащие двум отечественным ученым разного времени: Е. Д. Поливанову (1930) и И. Ф. Вардулю (1964). Первое определение: «Для отличения слова от части слова, с одной стороны, и от словосочетания, с другой – существует общий для всех языков критерий, выражающийся в следующей синтаксической характеристике слов: слово есть потенциальный minimum фразы, т. е. тот комплекс… который может быть употреблен – при тех или иных условиях коммуникации – в качестве целой фразы, но который в свою очередь уже не разложим на части, способные фигурировать в качестве целой фразы… Но кроме этого общего (синтаксического) признака слова в каждом языке есть свои особые внешние, т. е. фонетические признаки, характеризующие слово, в отличие от части слова и словосочетания. К ним относятся: 1) признак акцентуационный, 2) признаки, состоящие в потенциальной характеристике начала или конца слова, или же, наоборот, середины слова» [Плетнер, Поливанов 1930: 144–145[1]]. Второе определение: «Первое исходное положение: последовательность морфем в словоформе устойчива, изменение ее ведет к разрушению словоформы… Второе исходное положение: вклинение слова в ряд морфем возможно только на стыке морфем, принадлежащих разным словам… Третье исходное положение: морфема, способная вклиниваться между словами, сама есть слово» [Вардуль 1964: 35].

Хотя оба автора употребляют один и тот же термин слово, они используют совершенно разные критерии: Е. Д. Поливанов – синтаксические и фонетические, И. Ф. Вардуль – морфологические. Не удивительно, что разные определения ведут к разному членению японского текста на слова: например, падежные показатели (так называемые ганио) Е. Д. Поливанов считал аффиксами [Плетнер, Полива-нов 1930: 145–146], а И. Ф. Вардуль – служебными словами [Вардуль 1964: 33–36]. Подробнее вопрос о японском слове будет рассмотрен в разделах 1.7 и 1.8.

Не меньший разнобой наблюдается и в отношении частей речи. Для того же японского языка Е. Д. Поливанов выделял всего три [Плетнер, Поливанов 1930: XV–XXXXV], а Н. И. Фельдман – девять частей речи [Фельдман 1960: 31–39].

Описывать язык, вовсе не используя понятия слова и части речи, оказывается весьма сложным, если, конечно, не заниматься простым переименованием терминов, как это часто делается, например, в американской лингвистике, где parts of speech превращаются в word classes. Особый вопрос составляет, однако, генеративный подход к языку, при котором меняются многие принципы рассмотрения языкового материала и понятия слова и частей речи действительно могут оказаться несущественными. Особенно это касается вопроса о слове, тогда как генеративные концепции частей речи (при данном подходе не обязательно понимаемых как классы слов) существуют в немалом количестве; см., например, [Baker 2004]. Впрочем, концепции, отрицающие полезность понятия слова, встречаются и вне генеративизма, недавний пример – [Haspelmath 2011]; эти концепции будут рассмотрены в разделе 1.6.

Цель книги – разобраться в существующих точках зрения на два данных вопроса и выявить причины имеющихся расхождений. Такой критический анализ, пусть не первый и не последний, как я надеюсь, может быть полезен.

Многообразие точек зрения, не уменьшающееся со временем, наводит на мысль: а можно ли вообще считать, что в каждом случае следует рассчитывать на выработку единственной концепции, отражающей истину и превосходящей все остальные? Конечно, среди имеющихся подходов могут быть неадекватные и противоречивые; тем не менее и сама их противоречивость может оказаться не случайной. Но нередко несовместимые друг с другом и дающие разные результаты подходы оказываются для тех или иных целей вполне разумными и плодотворными.

Не только в языкознании, но в любой науке в наше время, повидимому, уже нельзя исходить из жесткого представления о существовании единственной адекватной концепции и порочности всех остальных точек зрения. Хорошо известно, что истина относительна, а приближение к ней бесконечно и может идти с разных сторон. Часто и противоположные по своему подходу концепции могут содержать рациональное зерно. И разные концепции, включая лингвистические, могут оказаться правильными, но неполными, отражая некоторую реальность, но не всегда ту же самую.

Многие концептуальные различия могут быть связаны просто с тем, что одним и тем же термином называют разные сущности. Например, многие еще помнят бурные споры между Московской и Ленинградской фонологическими школами. Однако время показало, что ни одна из концепций не была ошибочной, просто термином «фонема» называли разные единицы языка, на что еще давно указывал С. И. Бернштейн [Бернштейн 1962]. Нечто аналогичное, как будет показано ниже, имеет место и в отношении слова и частей речи. Но возможна и принципиальная несовместимость концепций. Принцип дополнительности, введенный Н. Бором в квантовую механику, согласно которому разные свойства объекта не могут быть установлены одновременно, оказывается необходимым и для науки о языке, на что обращал внимание Р. Якобсон [Якобсон 1985 [1970]: 403–404]. И само именование разных сущностей одним термином может быть не случайно и отражать фундаментальные различия подходов.

Автор не ставит перед собой задачу описания новых языковых фактов (хотя иногда хочется обратить внимание лингвистов иных специальностей на факты некоторых языков, прежде всего японского, которым я уже много лет занимаюсь). Основное внимание уделяется тому, как эти факты интерпретируются лингвистами различных школ и направлений; как уже говорилось, задача исчерпывающего учета всех таких интерпретаций нереальна и здесь не ставится. Наряду с европейской лингвистической традицией и выросшей из нее мировой лингвистикой последних столетий учитываются и лингвистические традиции других народов, более всего японская традиция, недостаточно известная за пределами Японии. Вряд ли целесообразно отвергать национальные традиции как «донаучные», а вопрос о выделении слов и частей речи в языках различного строя требует и учета того, как они выделяются самими носителями языка (если, конечно, об этом что-то известно). Кроме того, учитывается игнорируемая многими лингвистами литература по психолингвистике и механизмам речи, включая нейролингвистическую (в том числе по афазиям), поскольку она помогает понять, на чем основана традиция выделения слов и частей речи.

Данное исследование возникло как попытка обосновать принципы выделения слов и частей речи в японском языке, первоначально сформулированные в книге [Алпатов 1979а]; эти принципы с тех пор я во многом пересмотрел. Поэтому в нем большинство примеров приводится из японского и русского языков, менее систематично используется и материал некоторых других языков, в основном Европы и Азии. Вполне возможно, что этот материал неполон и требует корректировок на основе фактов языков других ареалов.

Первый вариант книги был написан в 1984 г., однако он далеко не во всем меня удовлетворял, и работа продолжалась. Сокращенный вариант второй главы в первоначальном виде вошел в книгу [Части речи 1990], третья глава в первом варианте была опубликована в виде статьи [Алпатов 1993]. Однако монография в целом виде в те годы так и не была опубликована (исключительно по внутренним причинам). Теперь автор все же решил представить ее после дополнительной переработки на суд читателя. Конечно, за прошедшие годы появилось немало новой литературы по ее теме (хотя представляется, что сейчас эта тема, особенно в аспекте слова, не так популярна, как 50 или 100 лет назад), которую автор старался учесть. Но, весьма вероятно, в данной книге имеются пробелы в этом отношении, за которые автор приносит извинения.

Книга состоит из трех глав. Первая глава посвящена слову, вторая – частям речи, третья, самая короткая глава рассматривает наиболее общие вопросы, касающиеся подходов науки о языке в целом к своему предмету.

Автор благодарит Я. Г. Тестельца и П. М. Аркадьева за неоценимую помощь в поисках необходимой литературы и А. А. Кибрика за ценные замечания.

Глава первая

Проблема слова

1.1. Словоцентрический подход к языку

Как известно, мировая лингвистика генетически восходит к европейской лингвистической традиции, имеющей античные истоки (о других традициях речь пойдет в разделах 1.7–1.9). Языковеды самых разных школ продолжают использовать многие понятия, присутствовавшие еще в древнегреческих и римских грамматиках. К их числу относится и понятие слова – центральное понятие европейской традиции на всех этапах ее развития. Напомню известные слова Ф. де Соссюра: «Слово, несмотря на все трудности, связанные с определением этого понятия, есть единица, неотступно представляющаяся нашему уму как нечто центральное в механизме языка» [Соссюр 1977 [1916]: 143]. Видный отечественный лингвист П. С. Кузнецов указывал: «Слово (применительно к любому языку) представляет собой едва ли не единственную единицу, представление о которой имеет любой говорящий, даже неграмотный, чего нельзя сказать… о других, значимых единицах, больших и меньших слова» [Кузнецов 1964: 75]. Об этом же говорят и в наши дни: «слово – основная единица естественного языка» [Мельчук 1997: 7]; см. также тезис Э. Даля о роли слова в «повседневном осмыслении языка». Он же пишет: «В традиционной грамматике (с точки зрения, преобладающей по крайней мере в западной культуре), основным строительным блоком является слово» [Даль 2009 [2004]: 313]. При этом, как отмечал еще Л. В. Щерба, «отдельные слова не даны нам в речи. Кратчайшими отрезками этой последней являются группы слов (могущие, конечно, состоять и из одного слова)» [Щерба 1974: 326]. Сразу можно сказать, что для признания центральной роли слова должны быть иные основания.

Уже античные ученые исходили из первичности слова по отношению ко всем другим единицам языка. Значимые единицы меньшей протяженности, как и единицы, промежуточные между словом и предложением, не выделялись вообще [Античные 1936: 24, 61–62; Matthews 2003: 283][2]. Например, Аристотель писал: «Имя есть звук, наделенный значением в соответствии с соглашением… никакая отдельная часть которого не наделена значением… Глагол есть [слово], которое обозначает еще и время, никакая часть которого в отдельности не наделена значением» [Аристотель 1978: 93–94]. Или более поздний схолий к Дионисию Фракийцу (II в. до н. э.): «Слово – мельчайший членораздельный звук, неделимый на части, особо высказанный и особо подуманный, проводимый под одним ударением и придыханием» [Античные 1936: 117]. Предложение определялось через слово, см. определение Дионисия: «Предложение – соединение слов, выражающее законченную мысль» (цитируется по [Оленич 1980: 216])[3]. Слово, таким образом, было первичной единицей анализа (я вернусь к этому вопросу в 1.11). Такой подход может быть назван словоцентрическим.

В Новое время анализ усложнился за счет добавления новых единиц, прежде всего корня и аффикса (с XVI в.; по мнению ряда исследователей [Блумфилд 1968 [1933]: 187; Matthews 1974: 73], под влиянием семитских традиций). Впервые они появились в грамматике древнееврейского языка И. Рейхлина (1506); впрочем, например, в Англии эти понятия утвердились лишь в XIX в. [Matthews 2003: 283]. Еще позже, с конца XIX в., они были обобщены в понятии морфемы (впервые у И. А. Бодуэна де Куртенэ). Понятие морфемы оказалось совместимо со словоцентризмом: в таком случае она рассматривается как минимальная значимая часть слова. Появились, в том числе в русистике, и другие единицы, также второстепенные по сравнению со словом и предложением: основа слова, словосочетание. При словоцентрическом подходе грамматический анализ начинается с описания слов, остальные единицы либо отсутствуют, либо появляются на дальнейших этапах. Суть такого подхода охарактеризовал, например, А. И. Смирницкий: «Слово должно быть признано вообще основной языковой единицей: все прочие единицы языка (например, морфемы, фразеологические единицы, какие-либо грамматические построения) так или иначе обусловлены наличием слов и, следовательно, предполагают существование такой единицы, как слово… Морфемы выделяются лишь в результате анализа уже самого слова, словосочетания же, как правило… уже выходят за пределы словарного состава языка» [Смирницкий 1955: 11]. Слово – не только главное понятие грамматики, но и главное понятие языкознания вообще: язык – «совокупность способов выражения мысли при помощи слов» [Дурново 1924: 143]. Хочется отметить и идею о различиях между словом как реальной сущностью и другими единицами (например, корнями) как абстракциями. А. А. Потебня писал: «Только слово имеет в языке реальное бытие» [Потебня 1958 [1874]: 26]; сходные идеи в другое время и в другой стране высказывал Э. Сепир [Сепир 1993 [1921]: 50]. К этой идее я вернусь в 1.10–1.11.

Традиционно при словоцентрическом подходе слово по существу не определяется. Исключение составляли разве что античные и средневековые определения слова как минимальной значимой единицы, но они потеряли силу после введения понятий корня и аффикса. Все же «определения» слова при данном подходе не направлены на то, чтобы с их помощью членить текст на слова; их цель – выявить некоторые свойства уже известных единиц. Чаще всего просто обходятся без определения слов, предполагая, что читатель уже представляет, что это такое. Например, А. М. Пешковский не определял слово и начинал свою книгу фразой: «Огромное количество слов русского языка распадается в нашем уме на части» [Пешковский 1956 [1928]: 11][4]. Та к бывает и в западных работах, например [Fries 1940]. Разумеется, на исследователей последних столетий влияет орфография с пробелами, но само существование пробела производно от словоцентризма, см. 1.4.6.

Словоцентрический подход безраздельно господствовал до конца XIX в. Но и после формирования иных подходов он оказался совместим с новыми, в том числе структурными, методами. Это проявлялось и во многих формализованных исследованиях, исходивших из понимания слова как последовательности между пробелами, и в теоретических работах, например А. И. Смирницкого [Смирницкий 1952; 1954; 1955], которые далее будут специально рассматриваться. Наиболее стойко держатся его позиции в отечественной лингвистике, особенно в русистике, что представляется не случайным и связанным с типологическими особенностями русского языка (см. раздел 10 первой главы и третью главу).

1.2. Несловоцентрические подходы к языку

На грани XIX и XX вв. в языкознании получили распространение принципиально иные подходы к выделению единиц языка, которые можно назвать несловоцентрическими. Эти подходы, в отличие от принципиально единого словоцентрического подхода, могут существенно различаться между собой, однако общая их черта – отказ от представления о слове как исходной и заранее очевидной единице анализа.

Вероятно, первым из ученых, поставивших словоцентрический подход под сомнение, был И. А. Бодуэн де Куртенэ. Его точка зрения со временем менялась, окончательно он выразил несловоцентрический подход в поздних работах: энциклопедической статье «Язык и языки» (1904) и учебнике «Введение в языковедение» (1908). Обе работы (учебник в отрывках) представлены в двухтомнике [Бодуэн 1963], а учебник позднее переиздан [Бодуэн 2004 [1908]].

Исходной единицей анализа ученый считал предложение. Производятся два независимые друг от друга его членения: интонационно-фонетическое (до фонем как предельных единиц анализа, одна из промежуточных единиц – «фонетическое слово») и морфологическое. При последнем выделяются последовательно «сложные синтаксические единицы», «простые синтаксические единицы» («семасиологически-морфологические слова») и предельные единицы – морфемы. В энциклопедической статье предложение На то щука в море, чтоб карась не дремал на уровне «сложных синтаксических единиц» членится на две части: на то щука в море и чтоб карась не дремал. Далее выделяются пять «простых синтаксических единиц»: на то, щука, в море, чтоб не дремал, карась и тринадцать морфем: на, т, о, щук, а, в, мор, е, чтоб, карась, не, дрема, л [Бодуэн 1963. Т. 2: 78]. Аналогичным образом членится в учебнике предложение Что написано пером, того не вырубишь топором [Бодуэн 2004 [1908]: 40–47, 54–58].

Можно выделить три пункта, по которым такой подход отличается от традиционного. Во-первых, слово не является ни исходной, ни конечной единицей анализа. Во-вторых, на месте привычного слова оказываются две разные единицы, непосредственно не соотносимые друг с другом. В-третьих, обе единицы заметно не совпадают по границам со словом в традиционном смысле: то, море, дремал, вырубишь в анализируемых предложениях не выделяются как единицы вообще, а не в обоих предложениях – не слово, а морфема.

Несколько иной, но тоже далекий от словоцентризма подход в 20-е гг. ХХ в. предложил Л. Блумфилд: «Голосовые признаки, общие тождественным или частично тождественным высказываниям, суть формы… Минимальная форма есть морфема… Форма, которая может быть высказыванием, свободна. Форма, которая не свободна – связана… Минимальная свободная форма есть слово… Неминимальная свободная форма есть словосочетание… Повторяющиеся тождества порядков суть конструкции… Максимальная конструкция в любом высказывании есть предложение» [Блумфилд 1960 [1926]: 146–148].

По одному параметру Л. Блумфилд ближе к традиции, чем И. А. Бодуэн де Куртенэ: слово у него – одна единица. Однако по двум другим параметрам позиции двух лингвистов сходны: слово – одна из единиц, стоящая в ряду с другими; границы слов, выделяемых на основе данного определения, могут не совпадать с традиционными: например, далеко не каждое служебное слово способно быть высказыванием.

Последователи Л. Блумфилда – дескриптивисты в дальнейшем еще в меньшей степени исходили из понимания слова как важнейшей языковой единицы, иногда доходя до полного исключения его из анализа (подробнее см. 1.6). Грамматика непосредственно составляющих, общепринятая в американской науке с ХХ в. (о ней будет сказано в 3.2), несколько напоминает членение И. А. Бодуэна де Куртенэ: здесь также предложение делится (обычно бинарно) на составные части вплоть до морфем; эти части обязательно связаны грамматически. При таком подходе на равных правах могут выделяться и компоненты предложения, связанные синтаксически, и части слов, связанные морфологически. Особый уровень слов при таком подходе оказывается либо второстепенным, либо вообще излишним. Впрочем, в ряде дескрипти-вистских работ все же уделяется внимание членению текста на слова [Harris 1951: 325–334; Greenberg 1957: 27–36]. Еще более это заметно в описаниях конкретных языков: один из самых крайних по теоретическим взглядам дескриптивистов Б. Блок в японской грамматике отвел большое место вопросу о выделении слов [Block 1970: 26–71].

Еще одну несловоцентрическую концепцию предложил в книге 1932 г. Ш. Балли. Этот ученый разделил слово на две единицы: семантему и синтаксическую молекулу. Семантема (лексическое слово) – «знак, выражающий чисто лексическое простое или сложное понятие», синтаксическая молекула (минимальная единица синтаксиса) состоит из семантемы плюс «грамматические знаки», позволяющие ей функционировать в предложении. Во французском языке эти понятия обычно совпадают: loup ‘волк’ – сразу то и другое, но латинский язык «топит семантему в молекуле»: lupus ‘волк’ – молекула, состоящая из семантемы lup- и окончания [Балли 1955 [1932]: 315–316]. Опять мы имеем дело с двумя единицами на месте традиционно единого слова, а обе единицы могут не совпадать со словом по границам, причем семантема по границам более или менее соответствует тому, что обычно именуется основой слова[5]. Последнее соответствие еще раньше Ш. Балли принимал А. Мейе: «Основа есть слово, поскольку оно [слово. – В. А.] выражает понятие» [Мейе 1938 [1903]: 170].

Существуют и другие несловоцентрические концепции, некоторые из них еще будут упомянуты. Все они в той или иной степени уравнивают слово с другими единицами языка, часть из них расщепляет слово на несколько единиц, наиболее крайние из этих концепций отказываются от слова вообще. Еще одна их общая черта: они должны тем или иным способом определять слово, это понятие не может оставаться интуитивно очевидным.

Возникновение несловоцентрических концепций в первой половине ХХ в. было закономерным: тогда возросли требования к научной строгости, а слово оказывалось неуловимым и не поддающимся строгим критериям понятием. Об этом в ту эпоху писали многие. Ш. Балли: «Понятие слова обычно считается ясным; на деле это одно из наиболее двусмысленных понятий, которые встречаются в языкознании» [Балли 1955 [1932]: 315]. А. М. Пешковский: «Самая природа отдельного слова… и самые принципы членения речи на слова остаются в области бессознательного» [Пешковский 1925: 123]. См. сходные высказывания Э. Сепира [Сепир 1993 [1921]: 50–51], В. Скалички [Skalička 1976: 16], А. Мартине [Мартине 1963 [1960]: 466–467] и многих других. Позже В. Г. Гак писал: «Трудность определения единых критериев выделения слова для всех видов слов и всех языков побуждала лингвистов пересматривать взгляд на слово как на основную единицу языка» [Гак 1990: 466]. В наши дни об этом пишет И. А. Мельчук: «Лингвисты не случайно веками[6] искали определение этому понятию: как и все базовые понятия, “слово” – это очень сложный объект. Его описание требует углубленного анализа многочисленных фактов, большого числа промежуточных понятий, а также исследований в смежных областях, которые сами по себе не менее сложны… Термин слово одновременно и неоднозначен, и расплывчат» [Мельчук 1997: 95–96]. Впрочем, как раз И. А. Мельчук не отказался от слово-центризма (см. ниже).

Помимо трудностей с определением слова на возникновение несловоцентрических концепций повлияли и осознанные к началу ХХ в. трудности, связанные с применением традиционного понятия слова к языкам нефлективного строя. Поскольку «слова не даны нам в речи», а интуиция здесь не могла помочь, то необходимы были эксплицитные критерии, которые, как сразу выяснилось, легко не устанавливались. Видимо, не случайно ориентация не на слово, а на морфему как на базовую единицу исследования была особо свойственна дескриптивной лингвистике, во многом ориентированной на описание «экзотических» языков; впрочем, по-видимому, на нее мог влиять и строй английского языка (см. 3.2).

В целом же большинству направлений структурализма были свойственны несловоцентрические подходы. Некоторое исключение составляла Пражская школа, которая старалась совместить словоцентрический и несловоцентрический подходы, см. обзор взглядов пражцев на слово в книге [Krámský 1969] и позицию самого И. Крамского. Еще меньше несловоцентрические подходы были распространены в СССР, особенно среди тех лингвистов, которые по своей узкой специализации были русистами (впрочем, из словоцентризма исходил и А. И. Смирницкий, германист по специализации). Не связано ли это было с тем, что чешский и русский языки, как и латинский, в отличие, например, от английского или французского, по выражению Ш. Балли, «топят семантему в молекуле»?

А вот среди советских лингвистов, занимавшихся языками иного строя, несловоцентрические подходы встречались чаще. Вот, например, концепция И. Ф. Вардуля, япониста по узкой специализации: «В естественных ЯС (языковых системах. – В. А.) выделяется восемь ярусов… Морфонологический ярус. Н-единицами (низшими единицами. – В. А.) являются фонемы. В-единицами (высшими единицами. – В. А.) – морфемы… Лексико-морфологический ярус. Н-единицами являются морфемы. В-единицами – словоформы (или точнее – глоссемы)» [Вардуль 1977: 100]. И далее: «Имеется еще один ярус – с глоссемой в качестве его Н-единицы и синтаксемой в качестве В-единицы» [Там же: 215]. Затем выделяется и синтаксический ярус, где Н-единицами являются синтаксемы, промежуточными единицами – предложения, В-единицами – периоды [Там же: 229]. См. также несловоцентрическую концепцию в арабистике [Габучян, Ковалев 1968].

Вообще, концепция ярусного (уровневого) строения языка с трудом совместима со словоцентризмом уже потому, что эта концепция естественно предполагает движение либо «сверху вниз», либо «снизу вверх», что исключает возможность все начинать со слова. Обратное неверно: несловоцентрические подходы необязательно сопряжены с таким движением, скажем, Б. А. Успенский предлагал путь «предложение – морфема – слово» [Успенский 1965: 71–85].

Словоцентрический и несловоцентрические подходы не всегда четко отграничены друг от друга: даже в такой явно словоцентрической по своим принципам работе, как академическая «Грамматика русского языка», говорится, что «словосочетания делятся на слова» [Грамматика 1952: 10–11]. Ср. также совмещение подходов у И. Крам-ского [Krámský 1969: 67–72], Дж. Лайонза [Лайонз 1978 [1972]: 193–219] и др. Положения, логически связанные со словоцентрическим подходом, например понимание лексемы как множества словоформ, могут разделяться и лингвистами, не исходящими из словоцентризма. Тем не менее принципиальные различия двух точек зрения несомненны.

В последние полвека теоретические споры по вопросам слова стали менее острыми, хотя эти вопросы остались нерешенными. Дело здесь, прежде всего, в общем переносе центра внимания мировой лингвистики с фонологии и морфологии на синтаксис и семантику. М. Хаспельмат [Haspelmath 2011: 75] отмечал, что последняя известная ему теоретическая работа, где обсуждаются данные проблемы, – книга [Langacker 1972] (речь, разумеется, не идет о грамматиках конкретных языков). Однако в конце прошлого века появилась фундаментальная книга [Мельчук 1997] (до русского ее издания вышло французское), надо отметить и сборник [Dixon, Aikhenvald (eds) 2003], включающий и теоретические статьи, и описания конкретных языков.

Как отмечает В. А. Плунгян, «разные модели морфологии отличаются друг от друга прежде всего тем, что ориентированы на языки разных типов»; один тип считается эталонным, а прочие типы – отклонениями от эталона [Плунгян 2000: 71]. Словоцентрический подход эталоном считает какой-либо синтетический флективный язык (древнегреческий, латинский, русский и др.), а последовательно несловоцентрический подход (особенно у дескриптивистов) более всего ориентируется на «агглютинативный идеал» [Там же: 71–72], не потому, что таким лингвистам агглютинативные языки привычнее, а потому, что этот подход проще, фузионные же явления усложняют описание. С этим различием связаны в том числе и определения слова.

1.3. Определения слова

Существует огромное количество определений слова, перечень и анализ этих определений содержится, например, в работах К. Тогебю [Togeby 1949], И. Крамского [Krámský 1969: 67–72], А. Жюйана и А. Росерика [Jullian, Roceric 1972]. В нашей стране наиболее подробный обзор определений слова в науке XIX в. и первой половины ХХ в. содержится в работе И. Е. Аничкова, публиковавшейся сначала в сокращенном виде [Аничков 1963], а позже (посмертно) полностью [Аничков 1997]. И. Е. Аничков обнаружил у 33 учтенных им лингвистов 34 разных определения слова [Там же: 228–229]. «Едва ли целесообразно пытаться дать еще одно совершенно новое определение; разумнее было бы рассмотреть то, что уже предлагалось» [Яхонтов 2016 [1969]: 141]. Во всех видах определений слова, так или иначе, отражается либо словоцентризм, либо какая-то из несловоцентрических концепций.

Наряду с традиционным подходом, не задумывающимся над тем, что слово следует определять, существует и подход, осознанно отказывающийся от определения слова. Его выразил, например, М. Н. Петерсон: «Удовлетворительного определения слова нет, да едва ли можно его дать; слово – это такое простое понятие, которому нельзя дать логическое определение, а потому приходится удовольствоваться простым указанием или описанием» [Петерсон 1925: 23–24]. Это – непосредственное выражение словоцентрического подхода, в науке ХХ в. все же редкое. Чаще приходили к выводу: «Едва ли не правильнее видеть в слове очень сложное понятие, а не простое» [Аничков 1997: 221] (см. также упоминавшееся выше высказывание И. А. Мельчука), и стремились дать его то или иное определение.

Сами же определения слова можно разделить на четыре группы. Первый, наиболее традиционный их тип, давно существовавший, но доживший до наших дней и получивший «второе дыхание», – так называемые комплексные определения, исторически связанные со словоцентризмом. В них слово определяется сразу по целому комплексу признаков. Они могут быть семантическими (семантическая цельность, номинативность, связь с понятием и пр.), синтаксическими (синтаксическая самостоятельность, вхождение в предложение), морфологическими (оформленность), фонетическими (наличие ударения и др.) и могут комбинироваться различным образом. Считается, что разные области языкознания (лексикология, морфология, синтаксис, иногда и акцентология) изучают одну и ту же единицу языка – слово, хотя в разных аспектах. Например, И. И. Мещанинов определял слово сразу в двух планах: лексическом (семантическом) и синтаксическом [Мещанинов 1975: 37–38]. А. И. Смирницкий выделял два разноплановых определяющих признака слова: идиоматичность (семантический) и цельнооформленность (морфологический) [Смирницкий 1952: 197–199]. Показательны и слова В. Г. Гака: «Значение понятия “Слово” именно в том, что оно объединяет признаки разных аспектов языка: звукового, смыслового, грамматического» [Гак 1990: 466]. К этой цитате я еще вернусь.

Интуитивно комплексные определения слова кажутся разумными, однако на их основе трудно членить текст на слова. Еще В. В. Виноградов писал, что общие определения слова малосодержательны [Виноградов 1975 [1944]: 33]. Даже в пределах одного и того же языка разные аспекты слова не совпадают до конца друг с другом. Это были вынуждены признавать и лингвисты, исходившие из комплексных определений. И. И. Мещанинов отмечал, что предлоги сходны со словами с точки зрения синтаксиса, но отличны по семантике [Мещанинов 1975: 37–38], а единицы типа Красная Армия, наоборот, семантически не отличаются от слов, отличаясь от них синтаксически [Там же: 43]. А. И. Смирницкий признал, что цельнооформленность и идиоматичность могут не совпадать между собой в обе стороны. Например, в звуковом комплексе седобородый показатель -ый относится ко всему комплексу, тем самым это слово, а в комплексе седая борода такого показателя нет, значит, это не слово, а два слова. Седобородый обладает цельнооформленностью, но не идиоматичностью, в случае железная дорога обратная ситуация. Поэтому он пришел в конечном итоге к выделению слов на основе одной лишь цельнооформленности [Смирницкий 1952: 201–202].

Но и в наши дни этот тип определений существует и даже может не быть жестко связан со словоцентризмом; например, к нему приходит большинство авторов сборника [Dixon, Aikhenvald (eds) 2003]. Один из его авторов, например, понимает слово как конвергенцию фонологических, морфологических и синтаксических свойств [Woodbury 2003: 94]. Р. М. У. Диксон и А. Ю. Айхенвальд учитывают разные результаты применения фонетических и грамматических признаков, к тому же варьирующихся по языкам, однако считают, что раз они при некоторых различиях чаще совпадают, то мы можем сохранить для всех единиц, обладающих этими признаками, единый термин слово [Dixon, Aikhenvald 2003: 46].

Очень последовательно исходит из единства слова И. А. Мельчук. Точнее, он выделяет и последовательно противопоставляет две единицы, постоянно разграничиваемые в отечественной традиции после классических работ [Смирницкий 1954; 1955]: «слово – это либо словоформа, либо лексема» [Мельчук 1997: 103]. Но эти единицы различаются не по протяженности, а прежде всего степенью абстрактности, лексема – множество словоформ [Там же: 98, 320 и др.]. Впрочем, в некоторых периферийных случаях лексема и словоформа могут по границам не совпадать: аналитические формы входят в состав лексемы, не являясь словоформами, а образования вроде французского du (слияние предлога de и артикля le), наоборот, словоформы, не входящие ни в какую лексему [Мельчук 1997: 320–321]. Однако оба понятия в норме совпадают по границам и отражают разные стороны традиционного понятия слова. Определения словоформы и лексемы [Там же: 175–176, 329] строятся так, чтобы могли максимально учитываться разные признаки, используемые в лингвистике для выделения слов. Определения оказываются сложными, но сам их автор признает, что, например, его определение лексемы может не охватить все реальные случаи [Там же: 333–334].

То есть приходится либо устанавливать иерархию признаков (А. И. Смирницкий), фактически сводя определение к приоритетному признаку, либо выделять некоторый прототип слова, имеющий комплекс признаков, признавая, что реальные слова могут обладать не всеми из них (Р. М. У. Диксон и А. Ю. Айхенвальд, а также В. Г. Гак). В пользу последней точки зрения приводился такой аргумент: «Если какие-то явления, как правило, совпадают, между ними должно быть что-то общее. Это общее и подлежит в данном случае определению» [Шмелев 1973: 42]. У И. А. Мельчука можно обнаружить то и другое: полная иерархия признаков (которых много больше, чем два) не устанавливается, но элементы иерархии иногда прямо формулируются (отделимость словоформы весомее, чем переместимость), иногда вытекают из общего подхода (малый вес фонетических признаков). Но еще заметнее у него последовательное стремление к установлению некоторого бесспорного прототипа слова с последующим рассмотрением спорных случаев, при которых действует лишь часть признаков; большое количество таких случаев приходится специально рассматривать по отдельности.

Данный тип определений уязвим для критики, однако комплексное понимание слова интуитивно кажется едва ли не наиболее разумным; видимо, поэтому оно продолжает существовать. К этому вопросу я вернусь в конце главы.

Вторая группа определений, наиболее многочисленная и разнообразная в лингвистике ХХ в., тесно связана с тем или иным несловоцентрическим подходом. И здесь слово признается универсальным понятием, но в отличие от определений первой группы в них его выделение производится по какому-то единому признаку. Сами по себе эти признаки могут быть разными: синтаксическими, морфологическими, фонетическими, реже семантическими. К этой группе относятся вышеприведенные определения Л. Блумфилда, И. Ф. Вардуля, Е. Д. Поливанова[7]; у последнего, правда, кроме главного, синтаксического признака выделены и второстепенные: фонетические. Еще одним примером может служить определение слова на основе уточненного признака неразрывности у Дж. Гринберга [Greenberg 1957: 28–31].

Такие определения выгодно отличаются от комплексных определений своей непротиворечивостью и при достаточной строгости могут давать четкий результат. В отличие от определений предыдущего типа они создают условия для соизмеримого описания языков на единой основе. Однако в связи с данными определениями возникают две проблемы. Во-первых, разные определения такого рода могут даже для одного и того же языка давать разные результаты, что мы уже видели на примере японского языка у Е. Д. Поливанова и И. Ф. Вардуля. И здесь постоянно встает вопрос: почему эти разные результаты требуют сохранения одного и того же термина слово?

Во-вторых, если определения первого типа ориентируются на традиционное представление о слове, то данные определения приводят к нетрадиционным результатам. Например, согласно определениям Е. Д. Поливанова и Л. Блумфилда, служебные слова (по крайней мере, наиболее типичные из них) не будут словами. В концепции Е. Д. Поливанова, примененной к японскому языку, служебным словам закономерно не нашлось места[8] . А Л. Блумфилд, как заметил Дж. Гринберг [Ibid.: 28], не пользовался своим определением при обращении к английскому языку: реально у него слово в этом языке – не минимальная свободная форма, а последовательность между пробелами в стандартной орфографии [Блумфилд 1968 [1933]: 187 и др.].

Как правило, при таких определениях не дается обоснования того, почему именно синтаксические или почему именно морфологические критерии берутся как основополагающие. Любопытна определенная корреляция между выбором определения и национальной традицией, в той или иной степени основанной на свойствах ее базового языка: И. Е. Аничков заметил, что англоязычные лингвисты склонны к синтаксическим определениям слова как предельного минимума предложения [Аничков 1997: 232]; среди отечественных лингвистов такую точку зрения он зафиксировал лишь у Е. Д. Поливанова. А вот слово как цельнооформленная единица выделяется, по-видимому, лишь в отечественной науке. Здесь можно видеть влияние строя языка с бедной (английский) или богатой (русский) морфологией. Я вернусь к этому вопросу в разделе 3.2.

На ограниченность подобных определений обращали внимание самые разные лингвисты [Пешковский 1925: 123–130; Виноградов 1972 [1947]: 13–15; Togeby 1949: 99–107; Апресян 1966: 11–14; Haspelmath 2011: 36–64]. Тем не менее едва ли не за каждым таким определением стоит некоторая языковая реальность. Однако реальность эта часто различна. Несовпадение определений наводит на мысль о том, что за ними стоят различные, не всегда совпадающие единицы языка, и остается неясным, какая из этих единиц заслуживает именования словом. Этот вопрос подробно будет рассмотрен в следующем разделе.

Третий тип определений обычно свойствен ученым, как-то совмещающим словоцентрический и несловоцентрические подходы, и во многом стал реакцией на односторонность определений второго типа. Как и в определениях первого типа, здесь также имеется комплекс признаков, однако эти признаки полностью или частично рассматриваются как переменные, по-разному реализующиеся в конкретных языках. См. определение И. Крамского: «Слово – мельчайшая независимая единица языка, передающая некоторую экстралингвистическую реальность или отношение таких реальностей и характеризуемая некоторыми формальными чертами (акустическими, морфемными) актуально… или потенциально» [Krámský 1969: 67]. При этом «формальные черты», по И. Крамскому, определяются для каждого языка (или группы типологически близких языков) отдельно; например, для тюркских языков такой чертой будет сингармонизм [Ibid.: 76–77]. Здесь одновременно выделяются традиционные признаки, описывающие свойства слова, но не позволяющие выделить его в тексте, и переменные для разных языков признаки, не составляющие сущность слова, но позволяющие слово выделить. Другие лингвисты отказываются от такой эклектичности и включают в определение слова только признаки второго типа. Например, Ч. Базелл выделяет шесть формальных признаков слова (фонетических, морфологических, синтаксических), указывая, что к разным языкам они применимы в разной степени и слово должно определяться по признаку дополнительности в языках разного типа [Базелл 1972 [1958]]. Еще более крайней была точка зрения Л. В. Щербы, выраженная в известном высказывании: «Что такое слово? Мне думается, что в разных языках это будет по-разному. Из этого, собственно, следует, что понятия “слово вообще” не существует» [Щерба 1960 [1946]: 314]. Сходную точку зрения высказывал и В. Скаличка [Skalička 1976: 16], присутствует она и в книге [Dixon, Aikhenvald (eds) 2003], см., например, [Olawsky 2003: 220]. А П. Х. Мэтьюс пишет, что в отличие, например, от слога слово не является универсальным понятием [Matthews 2003: 288–289]. Несмотря на явное стремление к комплексности при определении слова, и И. А. Мельчук отчасти согласен с данным подходом: «Невозможно установить систему точных количественных критериев, которые были бы одинаково пригодны для всех языков и всех мыслимых случаев. От языка к языку степень достаточности может меняться» [Мельчук 1997: 177]. «Понятие словоформы градуально и относительно, т. е. зависит от данного языка» [Там же: 238].

Данный класс определений, как и предыдущий, имеет преимущество по сравнению с первым, поскольку здесь предлагаются или могут быть предложены критерии для членения на слова. По сравнению с предыдущим классом он в большей степени может сохранять традиционные представления о слове. Но его слабое место было отмечено А. И. Смирницким, спорившим с Л. В. Щербой: «Если “слово” будет совершенно разными единицами в разных языках, то почему вообще эти разные единицы можно называть словом?» [Смирницкий 1952: 183]. Тезис о разном значении термина «слово» в разных языках затрудняет сопоставление их описаний. И, как и в случае определений второго типа, требуются обоснования того, почему столь разные единицы занимают центральное место в «повседневном осмыслении языка». Чаще всего обоснований не бывает.

Наконец, четвертый класс определений, возможный только при последовательном отказе от словоцентризма, составляют определения, расщепляющие понятие слова на несколько единиц[9]. Сюда относятся вышеупомянутые определения И. А. Бодуэна де Куртенэ, различавшего фонетические и семасиологически-морфологические слова, и Ш. Балли, противопоставлявшего семантему синтаксической молекуле[10]. Хотя определение слова в книге И. Ф. Вардуля 1964 г. относится к предыдущему типу, но и у него в книге 1977 г. слово расщепляется на две единицы: глоссему (по-прежнему выделяемую по морфологическим критериям) и синтаксему, представляющую собой сочетание знаменательной глоссемы с примыкающими к ней служебными; именно синтаксемы являются членами предложения. Синтаксема в данном смысле имеет сходство с семасиологически-морфологическими словами у И. А. Бодуэна де Куртенэ, но на И. Ф. Вардуля в данном случае, вероятно, повлияла и известная ему японская лингвистика, где две соответствующие единицы различаются (см. раздел 1.7).

Особенно последовательно расщепление слова на различные единицы еще более чем полвека назад провел С. Е. Яхонтов [Яхонтов 2016 [1963]: 109–116]. Согласно ему, за традиционным понятием слова скрывается пять разных по своим свойствам разноплановых единиц. Это графическое слово (традиционно выделяемое на письме), словарное слово (семантическая единица), фонетическое слово, флективное слово (последовательность, распадающаяся на корневую и формальную часть), цельное слово («группа морфем, которые не могут быть переставлены или раздвинуты без явного изменения их значения или нарушения связи между ними»). Эти идеи представляются автору данной книги очень важными [Алпатов 2016а; 2018], и я буду к ним возвращаться.

Подобные определения вовсе не означают обязательного отказа от понятия слова и исключения проблемы слова из лингвистики, в чем, на мой взгляд, необоснованно упрекали Ш. Балли независимо друг от друга И. Крамский [Krámský 1969: 9], И. Е. Аничков [Аничков 1997: 226] и В. Г. Гак [Гак 1990: 466]. Расщепление понятия и отказ от него – не одно и то же. Однако при таких подходах слово, не обязательно отвергаясь совсем, понимается максимально нетрадиционно. Явный разрыв с традицией – пожалуй, главный аргумент против данной группы определений (которые, разумеется, могут быть более или менее удачными). В то же время здесь получают объяснение отмечавшиеся выше несовпадения между разными аспектами слова. Преодолевается и неуниверсальность определений третьего типа (среди выделяемых единиц могут, впрочем, быть и неуниверсальные). Наконец, в отличие от других определений находят место в системе самые различные признаки и свойства, способные использоваться в определениях слова (тогда как при стремлении определить слово по одному признаку остальные могут остаться в тени). С. Е. Яхонтов, правда, опускал многочисленную группу определений слова как потенциального минимума предложения В рамках такого подхода возможно и моделирование традиционных представлений о слове, хотя и не достигающее полного совпадения с ними (но такого совпадения не происходит и при других определениях). Но доказать, что слово – главное понятие науки о языке, исходя из определений такого рода, нельзя. С. Е. Яхонтов писал: «Хотя все эти определения “слова” противоречат одно другому, они все – правильные, потому что все они отражают какие-то объективно существующие в языке (или письменности) явления. Кроме того, все эти определения – общелингвистические, то есть они исходят из фактов, наблюдаемых не в одном каком-то языке, а во многих языках разных типов. Напротив, “слово вообще” просто не существует» [Яхонтов 2016 [1963]: 114]. Однако вся европейская традиция исходила из «слова вообще».

В ряде современных работ прямо делается вывод, что в промежутке между морфемой и тем, что в англоязычной лингвистике называется phrase[11], выделяются несколько областей и нет единого уровня слова [Bickel, Zúñiga 2017: 166]. Это иллюстрируется материалом двух полисинтетических языков в Аргентине и Непале. По мнению авторов, по крайней мере в языках этого строя нет «слов вообще», а выделяются разные единицы на основе критериев ударения, морфонологических изменений на стыках, возможности ставки, степени фиксированности порядка и др. [Ibid.: 177–178]. Такой подход полностью отказывается от представления о центральной роли слова в языке; следующий шаг – полный отказ от этого понятия, который будет рассмотрен в 1.6.

В целом можно сказать, что определения лингвистических понятий делятся на два класса. Один класс – уточнение существующих нестрогих понятий, для слова это, например, определения А. И. Смирницкого или И. А. Мельчука. Второй класс – определение понятия, исходя из анализа материала без прямой связи с традицией, таким способом слово определяли И. А. Бодуэн де Куртенэ, Ш. Балли и другие. Но при этом оказывается, что первые определения дать очень сложно, а гарантии совпадения с традицией все равно нет, а вторые определения не могут не проходить осознанную или неосознанную проверку языковой интуицией, которую они часто не выдерживают. И можно согласиться с С. Е. Яхонтовым: «Каким бы тонким и гибким мы ни старались сделать общелингвистическое определение слова, оно все равно в чем-то будет расходиться с традициями описания каждого конкретного языка» [Яхонтов 2016 [1969]: 156].

1.4. О разных значениях термина «слово»

Я подробнее остановлюсь на «расщепляющих» определениях последнего типа, а также на разнобое при определениях слова, основанных на едином признаке. То и другое показывает, что в традиционном понятии слова могут скрываться разные единицы языка. Я не ставлю задачу дать исчерпывающее их перечисление: чем внимательнее рассматривать языковые явления, тем все большее число несовпадающих единиц можно выделить. В последующих разделах речь пойдет о ряде таких единиц. Такой анализ уже проводился в книге [Алпатов 1979а: 9–25], однако по сравнению с ней кое-что уточнено и дополнено, в том числе в отдельные разделы 1.10–1.11 выделен вопрос о «психолингвистическом слове».

1.4.1. Фонетические слова

(акцентуационное, фонетически отдельное и др.)

Отграничение фонетических слов от собственно слов, начатое И. А. Бодуэном де Куртенэ, имеет, пожалуй, наибольшую традицию, встречаясь даже в рамках словоцентрических концепций, в том числе в русистике. Последовательно «слово в собственном смысле» отделял от «акцентного слова», например, Ю. С. Маслов [Маслов 1975: 86]. Существует и точка зрения, согласно которой слово вообще не следует считать фонетической единицей [Мейе 1938 [1903]: 157–158]. С другой стороны, в недавней книге [Dixon, Aikhenvald (eds) 2003] последовательно выражена точка зрения, согласно которой главными признаками слова являются в совокупности фонетические и грамматические и при выделении слов те и другие надо обязательно учитывать. В то же время один из авторов книги подчеркивает, что нет логических оснований для совпадения фонетического и грамматического слова [Matthews 2003: 286]. У И. А. Мельчука фонетические признаки слова рассматриваются лишь как «связность в рамках означающего», один из четырех видов связности, присущей типичным словоформам [Мельчук 1997: 200–203]; в число конституирующих признаков слова они не входят.

Фонетические слова при любом их понимании слишком явно расходятся с традиционным представлением о слове в европейских языках. Прежде всего, это связано и с безусловными служебными словами, и с единицами неясного статуса вроде тюркских или японских падежных показателей (оба класса или лишь второй из них называют клитиками, см. ниже): те и другие, как правило, не имеют собственной акцентуации и не отделяются паузой. Однако для более «экзотических» языков нередко слово понимают именно как фонетическое слово. Например, в японистике так поступали Окумура Мицуо [Okumura 1954], Дж. Дж. Чью [Chew 1973: 6–7], Е. Д. Поливанов в ранней книге [Поливанов 1917: 64] (позже он пришел к иному определению слова, приводившемуся выше, где, однако, также учитывались фонетические критерии как второстепенные). Представляется, что нет оснований считать, будто критерии ударения или паузы для японского языка подходят лучше, чем, скажем, для русского[12]. Просто там, где нет традиции выделения слов (или эта традиция существенно иная, как в Японии), скорее принимаются в расчет сравнительно легко применяемые критерии.

Среди признаков фонетического слова выделяются весьма различные и не всегда совпадающие: акцентуационное единство, невозможность паузы внутри его, тон, сингармонизм, законы начала и конца слова (выражение делимитативной функции, по Н. Трубецкому), морфонологические правила, действующие только на стыках слов (внешние сандхи) или только внутри слов (внутренние сандхи), и некоторые другие. Перечень таких признаков см., например, [Dixon, Aikhenvald 2003: 28]. С. Е. Яхонтов указывал: «Фонетическое слово – самое неопределенное и расплывчатое из всех явлений, называемых “словом”… Даже в одном и том же языке границы фонетических слов могут оказаться разными, в зависимости от того, какое фонетическое явление взять в качестве критерия» [Яхонтов 2016 [1963]: 111]. Эти признаки иногда связаны между собой, например разделенная паузой последовательность не может иметь единого ударения (однако без пауз можно произнести и отрезки с несколькими ударениями). Могут быть выделены несколько единиц, важнейшие из которых и выделяемые чаще всего – акцентуационное слово и фонетически отдельное слово.

Изучение данных единиц – особая задача, поставленная еще И. А. Бодуэном де Куртенэ: см., например, выделение фонетической синтагмы и фонетического слова у С. В. Кодзасова [Кибрик и др. 1977: 260–264], просодемный анализ у Хаттори Сиро [Хаттори 1983] или выделение супрафонологического яруса у И. Ф. Вардуля [Вардуль 1977: 325].

Особо следует упомянуть сложный вопрос трактовки известного явления сингармонизма в алтайских и уральских языках, где гласные в пределах некоторого отрезка текста уподобляются по признаку ряда (а иногда и огубленности) первому гласному корня. Для этих языков, агглютинативных по строю, большинство лингвистов именно сингармонизм считают главным критерием членения текста на слова: считается, что это правило действует в пределах слова, но не распространяется на соседние слова. Безусловно, как и ударение, сингармонизм играет значительную роль в выделении слов при восприятии речи [Касевич 2006: 352]. Но известны и случаи несовпадения границ сингармонистических последовательностей и слов, выделяемых по иным признакам [Там же: 347–348 и др.]. Сингармонизм – явно не морфологическое явление, поскольку его правила могут действовать независимо от морфемного членения [Баскаков 1966: 27; Harris 1951: 345–346; Matthews 1974: 86]. Многие языковеды, начиная с И. А. Бодуэна де Куртенэ, вполне правомерно, на наш взгляд, сопоставляют ударение и сингармонизм как сходные явления, см. развернутую аргументацию у В. Б. Касевича [Касевич 2006: 345–357]. В языках, где есть сингармонизм, он играет компенсирующую роль по отношению к недостаточно развитому (по мнению некоторых лингвистов, даже отсутствующему) ударению [Там же: 349–354]. Поэтому сингармонистические последовательности, по-видимому, следует рассматривать как разновидности фонетических слов (вероятно, как третью единицу такого рода), а не как словоформы или какие-то иные единицы.

1.4.2. Синтаксическое слово (синтаксема)

Эта единица является минимальным компонентом предложения, минимальной единицей синтаксиса. Она имелась в виду у И. А. Бодуэна де Куртенэ под «простыми синтаксическими единицами», или «синтагмами». Как указывает И. Е. Аничков [Аничков 1997: 229], аналогичным образом понимали слово Г. Суит, Э. Сепир, С. Ульман, Б. Трнка и др. И. Ф. Вардуль предложил для данной единицы удобный термин «синтаксема» [Вардуль 1977: 207–208]. И. И. Ревзин выделял «синтаксические слова», которые могут быть элементарными и неэлементарными, состоя соответственно из одного или нескольких слов [Ревзин 2009: 100]. См. также понятие бунсэцу в японской традиции (см. 1.7). Иногда даже при расщеплении традиционного слова на несколько единиц именно синтаксема признается словом [Булыгина 1970; Жирков 1946: 100–103]. Однако такое понимание слова явно расходится с традицией: отдельными синтаксемами не являются не только предлоги или артикли, но и явно знаменательные слова типа русских существительных в предложном падеже: на столе – один член предложения, и ни один компонент этой последовательности не может им быть. Идея о совпадении члена предложения со словом, используемая, например, в работах по машинному переводу, исходит скорее из графики. В целом надо сказать, что сочетания знаменательного слова со служебными в европейской традиции не всегда имеют определенный статус: вопрос о том, один это член предложения или несколько, часто (в отличие от, например, японской лингвистики) вообще не обсуждается.

1.4.3. Слово-высказывание

Этот термин применяется здесь к минимальным последовательностям, способным самостоятельно образовать высказывание. Понимание слова в этом смысле очень распространено: в обзоре И. Е. Аничкова [Аничков 1997: 228–229] таких определений больше всего; по мнению С. Е. Яхонтова, так слова определяют наиболее часто [Яхонтов 2016 [1969]: 142]. Примером могут служить уже приводившееся определение Л. Блумфилда, «чаще всего цитируемое определение слова» [Dixon, Aikhenvald 2003: 20], определение Е. Д. Поливанова в [Поливанов 1991] или определение в ранней работе Л. В. Щербы: «Это то, что они (говорящие. – В. А.) при случае могут употребить отдельно, в виде неполного предложения». И. А. Мельчук, выделяющий многие признаки слова, ставит этот признак на первое место: «Грубо говоря, словоформа есть единица синтагматического плана: это МИНИМАЛЬНОЕ ВЫСКАЗЫВАНИЕ» [Мельчук 1997: 157]. Далее этот признак уточняется: выделяются «сильно автономные знаки» (прототипические словоформы) – знаки, возможные «между двумя отрезками молчания» [Там же: 158–159].

Слова-высказывания и синтаксемы не обязательно совпадают друг с другом. См. пример, приведенный в учебнике В. А. Плунгяна: французские глаголы в личной форме практически не могут образовать высказывание, они должны быть обязательно дополнены именным или местоименным подлежащим [Плунгян 2000: 22]. Однако они, по крайней мере в случае именного подлежащего, – бесспорные синтаксемы.

Вопрос о выделении таких слов сложнее, чем может показаться. Неоднократно приводились примеры окказиональной изоляции синтаксически несамостоятельных единиц языка вроде русского [Вам чай с сахаром или без?] Без; см. в том числе [Плетнер, Полива-нов 1930: 145]. Кроме того, «при членении текста на высказывания обычно не учитываются некоторые классы “металингвистических” высказываний, которые могут “уравнивать в правах” словоформы и аффиксы. Это переспросы, уточнения, поправки и т. п.» [Плунгян 2000: 19]. Здесь высказыванием может стать даже аффикс, не говоря о служебном слове. См. также пример Ф. Боаса на английский показатель прошедшего времени -ed, произносимый, вероятно, побуквенно [Боас 1960 [1911]: 117–118], а также пример из того же языка у Р. М. У. Диксона и А. Ю. Айхенвальд: Smoking or nonsmoking seat? Non ‘Место для курящих или для некурящих? Не’ [Dixon, Aikhenvald 2003: 40]. С другой стороны, В. А. Плунгян указывает, что русские ну, не, же не способны стать высказываниями [Плунгян 2000: 21], хотя их принято считать словами. К тому же возможность изолированного использования тех или иных единиц зависит от их звуковой структуры. Вряд ли можно сделать высказыванием русские предлоги в, с или к, состоящие из одного согласного. Не случайно Л. Блумфилд не применял свое определение к английскому языку. И не всякое знаменательное слово, например, в русском языке может стать предложением: «Формы этом, большом не обладают самостоятельностью (в качестве предложения можно сказать только в этом или в большом)» [Яхонтов 2016 [1969]: 143].

В связи с частью подобных случаев (металингвистические высказывания исключаются из рассмотрения) И. А. Мельчук помимо (языковых) словоформ выделяет особые единицы – «речевые словоформы», под которыми понимаются не являющиеся языковыми словоформами единицы, способные выступать в их роли в определенном контексте; по его собственному выражению, это «словоформы на час» [Мельчук 1997: 189]. Примером таких единиц он считает немецкие отделяемые приставки. Но отделить языковые словоформы от речевых не всегда легко, четких критериев нет.

1.4.4. Морфологические слова

Описание, при котором синтаксема и/или слово-высказывание членится непосредственно на морфемы, возможно; так поступал И. А. Бодуэн де Куртенэ, членивший последовательность в море на три морфемы. Однако оно противоречит традиции (по крайней мере, для «наших» языков) и в приведенном примере воспринимается как неполное: два морфемных стыка здесь устроены по-разному: первый допускает вставку сколь угодно длинного числа единиц, второй – нет.

Европейская лингвистическая традиция издавна исходила из принципиального различия и, более того, принципиальной несопоставимости понятий служебного слова и аффикса, которые вводились на разных ступенях анализа: служебное слово – единица языка, включаемая в словари, аффикс – лишь часть языковой единицы. Однако и с фонетической, и с синтаксической, и, по-видимому, с семантической точки зрения между аффиксами и наиболее типичными (эталонными) служебными словами вроде предлогов, вспомогательных глаголов или артиклей нет какой-либо принципиальной разницы. Их фонетическая и синтаксическая (при сделанных выше оговорках) несамостоятельность очевидна. Что же касается семантики, то распространенные в литературе, например в русистике, идеи о «большей конкретности» значений служебных слов опровергаются уже тем, что даже в пределах индоевропейской семьи, например, падежным аффиксам в одних языках соответствуют предлоги в других. Некоторые лингвисты предлагали в связи с этим общий термин для аффиксов и служебных слов, например «служебная морфема» у Д. Болинджера [Bolinger 1968: 57] (термин не вполне удачный, так как служебные слова могут состоять из нескольких морфем).

Принципиальная разница аффиксов и служебных слов[13], прежде всего, заключается в том, что различна степень их спаянности с морфемным окружением. По выражению А. М. Пешковского, служебные слова – «это как бы оторвавшиеся от основ аффиксы, свободно передвигающиеся по поверхности языка» [Пешковский 1956 [1914]: 40]. В. Г. Гак назвал их «морфемами фразы» [Гак 1986: 40]. Степень спаянности может быть разной: от полного слияния, когда само проведение морфемных границ неочевидно (ср. споры о морфемных границах, особенно в глаголе, в русистике), до полной оторванности грамматического элемента, почти свободно занимающего место в предложении без изменения грамматических связей (например, русская частица бы). Между ними множество промежуточных случаев.

Традиционная точка зрения исходит из жесткой дихотомии: аффикс либо служебное слово. Однако степеней спаянности несколько, см. [Хоккетт 1970 [1963]: 69; Krámský 1969: 38–40; Плунгян 2000: 22–27]. Где провести грань? Морфологических признаков слова выделено немало, например восемь у М. Хаспельмата [Haspelmath 2011: 36]. Один из них – наличие или отсутствие фонологически непредсказуемых изменений на морфемных стыках, ведущее к неочевидности или очевидности морфемных границ (известное противопоставление фузии и агглютинации; по М. Хаспельмату, наличие или отсутствие «морфонологической идиосинкразии»). Другой наиболее распространенный – отделимость служебной морфемы от соответствующей лексической (корневой) морфемы другими лексическими морфемами[14]. Этот вопрос не раз рассматривался [Greenberg 1957: 27–32; Vachek 1935: 5; Вардуль 1964: 35; Мельчук 1997: 162–165]. Отделимость другими служебными элементами не может считаться определяющей [Мельчук 1997: 162], иначе мы должны были бы считать словами в некотором смысле все аффиксы, кроме непосредственно примыкающих к корню. У М. Хаспельмата также выделяются фиксированность / нефиксированность позиции служебного элемента, его узкая/широкая сочетаемость, невозможность/возможность эллипсиса в сочинительных конструкциях, невозможность / возможность анафорической связи с другими частями предложения, недопустимость / допустимость любого эллипсиса, возможность / невозможность неоднозначного соотношения между формой и значением (способность служебного элемента быть «пустым» по значению, «склеенное» выражение нескольких значений и др.). Типичные аффиксы обладают левыми признаками, типичные служебные слова – правыми[15]. Часть из этих признаков рассматривает и И. А. Мельчук [Там же: 165–171, 196–198], устанавливая иерархию некоторых из них: признак отделимости самый абстрактный и самый универсальный, поэтому ему следует отдать преимущество [Там же: 171] Вероятно, и этот список не исчерпывающий. Структурная связь некоторых признаков между собой, вероятно, существует, но, как указывает П. Х. Мэтьюс, нет логической связи между неразрывностью морфемной последовательности и ее фиксированным порядком [Matthews 2003: 189].

Однако имеется и промежуточный между типичными аффиксами и типичными служебными словами класс. Лингвисты указывают на то, что такие единицы нельзя отнести ни к нормальным аффиксам, ни к нормальным функциональным словам [Haspelmath 2015: 285]. Он не столь распространен в языках Европы, но преобладает во многих языках мира, традиционно именуемых агглютинативными. В традиционных описаниях эти единицы чаще считаются (агглютинативными) аффиксами, но, как справедливо указывает В. Б. Касевич, «большинство или, во всяком случае, значительная часть агглютинативных аффиксов радикально отличается по своим грамматическим свойствам от аффиксов традиционных флективных языков» [Касевич 2006: 355]. Далее В. Б. Касевич пишет, что они по свойствам промежуточны между «настоящими аффиксами» и служебными словами, и предлагает называть их связанными служебными словами, или квазиаффиксами [Там же: 256]. Однако чаще их именуют клитиками (термин, появившийся лишь в 1940-е гг., но обобщивший восходящее к античности понятие энклитики [Haspelmath 2015: 285]), см., например, [Маслов 1975: 74; Кононов, Барулин 1987: 24; Плунгян 2000: 28–32]. Впрочем, последний термин в современной западной лингвистике часто покрывает и «обычные» служебные слова, примером может служить специально посвященная клитикам статья [Aikhenvald 2003]. Это вытекает из того, что клитики понимают как единицы, обладающие грамматической, но не фонологической выделимостью [Маслов 1975: 74; Dixon, Aikhenvald 2003: 40]. В таком смысле данный термин использует и И. А. Мельчук, считающий их «вырожденными словоформами», рассмотрение которых в морфологии оправдано лишь неясностью границы между ними и аффиксами [Мельчук 1997: 214]. Впрочем, клитики могут выделяться и в некоторый промежуточный класс или даже в несколько классов [Olawsky 2003: 238]. Я не отказываюсь от привычного термина «служебное слово», а для промежуточного класса сохраняю термин «формант», использованный в книге [Алпатов 1979а]. В японистике сходный класс выделяли А. А. Холодович [Холодович 1979: 9] и наиболее последовательно А. А. Пашков-ский [Пашковский 1980: 170–181].

В отличие от служебных слов, форманты обычно не обладают свойством отделимости или обладают этим свойством в особых ситуациях (см. ниже о японских падежных показателях). В то же время они присоединяются без фонетически необусловленных изменений; могут быть лишь фонетически обусловленные изменения, действующие независимо от морфемных границ, вроде сингармонизма (свойственного далеко не всем языкам, обладающим формантами, например в современном японском языке, в отличие от древнеяпонского, его нет). Менее тесная связь форманта с корнем проявляется и в большей самостоятельности основы, которая всегда или почти всегда может сама по себе образовать синтаксему, и в большей дистантности связи основы с формантами, проявляющейся в групповом оформлении [Касевич 2006: 355–356]. В связи с этим, в отличие от флективных языков, «в агглютинативных языках трудно, если не невозможно, говорить об обязательном составе словоформы» [Касевич 2006: 356]. Еще одним свойством клитик признается то, что они оформляют не основу, как аффиксы, а целое словосочетание [Bickel, Zúñiga 2017: 164]. Впрочем, разные признаки, кладущиеся в основу понятия клитики, обладают заметным разбросом; подробно этот вопрос недавно исследовал М. Хаспельмат, пришедший к выводу о том, что, как и в случае слова, традиционный состав класса клитик не может быть выделен последовательным применением какого-либо критерия или комбинации критериев [Haspelmath 2015: 288]. По его мнению, часто некоторое принятое в лингвистике понятие может быть на самом деле лишь артефактом традиции описания [Ibid.: 279].

Особо надо упомянуть признак цельнооформленности, также введенный А. И. Смирницким [Смирницкий 1952: 197–199], и он, в конечном итоге, связан со степенью спаянности грамматического элемента с лексическим. Для русского языка такое понимание слова ближе всего к традиционному, благодаря чему оно и закрепилось в русистике. Однако в агглютинативных языках, где, по выражению В. Б. Касевича, слово «не изменяется, а конструируется» [Касевич 2006: 356], признак цельнооформленности плохо работает. Он «дает основание для конструктивного выделения слова в небольшой группе языков преимущественно флективного строя, таких, как русский или латынь» [Апресян 1966: 13]. Ю. Д. Апресян приводит примеры немецких и шведских отделяемых приставок, датского и шведского артикля и др., не получающих однозначной трактовки на основе этого критерия [Там же: 13]. Не считал цельнооформленность определяющим признаком, отмечая его неприменимость ко многим языкам, и Ю. С. Маслов [Маслов 1975: 89]. «Метод А. И. Смирницкого оказывается легко применимым к тем языкам, где оформленность слова есть случай типичный, а неоформленные слова встречаются лишь как исключения. Однако есть языки, в которых значительная часть слов не содержит формальной части» (приводятся как примеры английский и китайский языки) [Яхонтов 2016 [1969]: 145]. И сам А. И. Смирницкий, попытавшись в совместной с О. С. Ахмановой статье применить этот критерий к английским последовательностям вроде stone wall ‘каменная стена’, не смог найти однозначного решения: «Они колеблются между словосочетаниями… и сложными словами… и осмысляются как те и другие в зависимости от обстоятельств» [Смирницкий, Ахманова 1952: 116]. И в русском языке остаются неясные случаи: на основе цельнооформленности нельзя выяснить, одним или двумя словами являются, например, последовательности высокообразованный, потому [Жирмунский 1963: 32]. Критерий цельнооформленности плохо работает, во-первых, на границах формантов, во-вторых, при различении сложных слов и словосочетаний[16].

Традиционное понятие слова вообще не предусматривает наличия в языке формантов. Некоторые исследователи выделяют языки, где вообще нет клитик, например язык джаравара [Dixon 2003: 141]. Но уже в русском языке есть не только отделимые (служебные слова), но и неотделимые клитики, то есть форманты, что косвенно отражается в колебаниях и непоследовательностях орфографии с точки зрения слитного или раздельного написания, см., скажем, ситуацию с частицами не и ни. В книге, где перечисляются предложения разных авторов по тем или иным спорным вопросам русской орфографии, сравнительно небольшой раздел о слитном и раздельном написании [Обзор 1965: 358–379] почти целиком посвящен написаниям формантов. Показательно и использование в ряде случаев дефисного написания, что отражает то, что данные единицы – и не совсем слова, и не совсем части слов. М. В. Панов отказывал в статусе отдельных слов элементам в, до в составе в гостях, в открытую, до упаду, поскольку они неотделимы от главного слова, но в то же время считал отдельным словом формант -те в составе бросьте [Панов 2007 [1962]: 126]. В агглютинативных языках традиция обычно бывает основана на разных признаках; там, где есть сингармонизм, обычно исходят из него. Но уже в японском языке, где его нет, разнобой в проведении словесных границ значителен, см. 1.8.

В книге [Алпатов 1979а: 18 и др.] я выделял две единицы: словоформу I и словоформу II. Словоформы I бывают трех типов: 1) последовательности из основ и флексий, 2) форманты, 3) служебные слова. Словоформы II бывают двух типов: 1) последовательности из основ, флексий и формантов, 2) служебные слова. Примеры словоформ для русского языка: книга, столе, читает, старает, на, не, ся, примеры словоформ II: книга, столе, не читает, старается, на. По определению всегда выполняется соотношение: морфема ≤ словоформа I ≤ словоформа II ≤ синтаксема. Теперь я понимаю, что градаций между степенями слитности грамматических элементов больше, см. замечание Л. Теньера о «бесконечном числе степеней агглютинации» [Теньер 1988 [1959]: 40] или идеи А. Ю. Айхенвальд о размещении служебных элементов на некоторой шкале [Aikhenvald 2003: 58]. Таким образом, правомерно выделять не две, а большее число единиц[17], учитывая различия, отмеченные М. Хаспельматом.

В европейской традиции морфологическое слово в любом варианте ближе всего к обычному пониманию слова (в других традициях все может быть и по-иному). Это особенно видно в отношении наиболее типичных служебных слов, которые не являются словами ни в одном из смыслов, рассмотренных выше. Поскольку во флективных языках Европы, особенно в синтетических языках, наблюдается тенденция к существованию лишь полярных классов служебных элементов, то нерасчлененное понятие словоформы оказывается по своим границам наиболее точным аналогом слова. Но, с другой стороны, заметна «второстепенность» словоформ в любом смысле: это некоторые определенным образом организованные последовательности морфем, причем их особенности чисто формальны, прямо не связаны с семантикой. Обнаруживается противоречие между важностью для лингвистики понятия слова, основанного (например, в европейской традиции) более всего на морфологических критериях, и данной второстепенностью. К этому противоречию я вернусь в разделе 1.11.

Некоторые лингвисты считают понятие, соответствующее словоформе, не универсальным. Например, немецкий лингвист Ю. Брошарт, сопоставляя латинский язык и полинезийский язык тонга, приходит к выводу о том, что в первом словоформы есть, а во втором нет (притом, что в нем есть служебные элементы) [Broschart 1997: 130]. По сути это доведенная до логического завершения точка зрения Ш. Балли. А американский лингвист – генеративист М. Бейкер считает, что обычно в языках синтаксическую позицию занимают корни, но в языках с богатым словоизменением ее могут занимать целые слова (явно понимаемые как словоформы) [Baker 2004: 295]. То есть, согласно М. Бейкеру, лишь для языков вроде латинского или русского невозможно обойтись без введения в описание слов. Тем самым слову отводится роль второстепенной единицы, типологической особенности отдельных языков (см. также 1.6).

Следует подробнее рассмотреть и явление группового оформления. Во многих языках мира, прежде всего в агглютинативных, грамматический элемент может обслуживать не одну синтаксему, а сразу несколько (сочиненных или подчиненных одна другой); при этом они не повторяются и употребляются один раз. Они отличаются от обычных аффиксов, которые оформляют лишь «свою» синтаксему, а в случае сочинения повторяются в каждом из сочиненных членов предложения. Некоторые лингвисты именно это различие считают определяющим при выделении слов, называя элементы первого типа частицами, а элементы второго типа – аффиксами. Так делал Б. А. Успенский [Успенский 1965: 98–100], сходную точку зрения с дополнением другими критериями предлагал С. Е. Яхонтов [Яхонтов 1982: 29–31]. Данное членение дихотомично и не допускает градаций.

Это членение грамматических единиц, безусловно, также важно. Существует корреляция между аффиксами, по Б. А. Успенскому, и аффиксами в традиционном смысле; между частицами, по Б. А. Успенскому, и формантами вместе со служебными словами. Оно, однако, менее соответствует традиции. Сам Б. А. Успенский отметил, что если исходить из данного критерия, то предлог в русском литературном языке – частица, поскольку один предлог может оформлять любое число однородных членов, но предлог в некоторых севернорусских диалектах – аффикс, так как он обязательно повторяется при каждом из них [Успенский 1965: 103–104]. Однако по всем другим свойствам предлоги там и там сходны. С другой стороны, бывают случаи группового оформления флексий: в японском языке показатели пассива, каузатива в глаголе – безусловные флексии в указанном выше смысле, но могут не повторяться при однородных членах [Шаляпина 1980], то же относится и к показателю адрессива (этикета к собеседнику) [Алпатов 1973: 28]. По данному критерию может быть выделена еще одна единица анализа, количество которых, таким образом, может все более увеличиваться.

В целом же морфологических признаков, по которым могут быть выделены слова, много, а критерии для выделения слов на их основе противоречат друг другу, что убедительно показано в статье [Haspelmath 2011]. Трудно разграничить отдельные слова, клитики и аффиксы так, чтобы удовлетворить всех [Rankin et al. 2003: 195]. «И с грамматической точки зрения целостность и единство слова оказываются в значительной степени иллюзорными» [Виноградов 1975 [1944]: 35].

1.4.5. Лексические слова (лексема и вокабула)

Все рассмотренные выше единицы не являются непосредственно семантическими. В то же время традиционно слово понимается, прежде всего, как номинативная единица, обладающая значением и отличающаяся в этом плане от других значимых единиц языка: такое его понимание лежит в основе многовековой европейской лексикографической традиции. Оно при всей его неопределенности не может быть просто отвергнуто, и скептицизм в отношении такого понимания слова, свойственный, например, О. Есперсену [Есперсен 1958 [1924]: 28], вряд ли оправдан.

По-видимому, за понятием слова стоит и некоторая семантическая единица, которая, естественно, может быть названа лексемой. Эта единица, как правило, обладает семантической цельностью, обозначая некоторый фрагмент действительности (реальной или воображаемой) или отношение говорящего к действительности. Именно эти единицы используются при назывании того или иного предмета или явления, то есть в номинативной функции. Морфемы в составе лексемы обычно не обладают этим свойством: их значение (если оно не чисто грамматическое) поглощается цельным значением лексемы. Не всякий пишущий человек – писатель, а столик (скажем, в кафе) может быть больше стола. Об этом еще в XIX в. писал Н. В. Крушевский, называя слово «субститутом идеи» [Крушевский 1998 [1883]: 108]. Именно это имел в виду А. И. Смирницкий, говоря об идиоматичности слова. Более протяженные, чем лексема, единицы обычно не обладают семантической цельностью, а их значение разлагается на значение составляющих лексем плюс информация о связи этих лексем; описываемые ими фрагменты действительности уже не представляются как элементарные. Именно лексемы записываются в словаре (об исключениях см. ниже). Понятие лексемы, противопоставленное словоформе, было введено А. И. Смирницким [Смирницкий 1955: 13–15], а А. А. Зализняк развил это противопоставление, выделив пять единиц разной степени абстракции: конкретный сегмент, абстрактный сегмент, конкретную словоформу, абстрактную словоформу и лексему [Зализняк 1967: 19–22].

Вопрос о границах лексем трактуется в науке по-разному и будет специально рассмотрен в разделе 1.5. Здесь отмечу лишь одно явление: при любом проведении таких границ семантическая, идиоматичная единица языка не всегда совпадает со словом в традиционном понимании. Это наиболее очевидно в случае полных фразеологизмов («фразеологических сращений» и «фразеологических единств» в терминологии В. В. Виноградова). Русское бить баклуши или японское abura o uru ‘слоняться без дела’ (букв. ‘продавать масло’) столь же идиоматичны и столь же номинативны, как и обычные лексемы. «Фразеологические сочетания», по В. В. Виноградову, также идиоматичны и номинативны, хотя соотносятся по значению со значением их составных частей, ср. приводившуюся характеристику сочетания Красная Армия у И. И. Мещанинова. Но любой фразеологизм не является словом ни в каком из рассмотренных выше смыслов. С другой стороны, служебные слова вряд ли целесообразно считать лексемами: их значение существенно другое. Если же так поступить, то вслед за ними придется считать лексемами и грамматические аффиксы: в отличие от значений компонентов сложных или производных слов их значение не поглощается в составе слова, а семантические различия между аффиксами и служебными словами, как уже говорилось, установить невозможно.

Надо отметить и то, что возможны слова в традиционном смысле, обладающие всеми признаками слов, кроме семантических. Для современного русского языка невозможно сказать, что такое баклуши, зга или кулички (даже об их этимологии спорят). Эти единицы являются синтаксемами, словоформами, фонетическими словами (вопрос об их отнесении к словам-высказываниям спорен), но не лексемами. Ничтоже сумняшеся – вроде бы два слова, первое из которых даже сохраняет ассоциативную связь со словом ничтожный, но смысл целого нельзя разложить на смысл частей (если, конечно не обратиться к старославянскому языку, но это все же иной язык). Иногда значение слова выделяется лишь остаточно: С. Е. Яхонтов писал, что в словарях записываются фактически не существующие формы именительного падежа усталь и удерж, хотя реально есть лишь сочетания без устали и без удержу [Яхонтов 2016 [1963]: 110]. См. также вышеприведенный пример до упаду у М. В. Панова.

Наряду с лексемами могут быть выделены и другие единицы, также включаемые в традиционное представление о слове. Лексема имеет единое значение (отвлекаясь от его актуализации в контексте), а множество лексем, совпадающих по форме и связанных по значению, образует другую единицу – вокабулу [Вардуль 1977: 202; Мельчук 1997: 346–347]. См. также [Крылов 1982: 131–132], где при сходных идеях предлагается иная система терминов, в том числе лексемой именуется то, что здесь названо вокабулой. Земля как название планеты и земля как почва – две лексемы и одна вокабула. Разграничение лексемы и вокабулы в отличие от прочих случаев не связано с вопросом об их границах, которые у них совпадают по определению.

1.4.6. Орфографическое слово

Наконец, нельзя не упомянуть и единицу письменных разновидностей некоторых языков – орфографическое слово, то есть последовательность между двумя пробелами. Нередко лингвисты именно эту единицу считают словом, иногда сознательно, например во многих работах по прикладной лингвистике, иногда бессознательно, как это произошло с Л. Блумфилдом в отношении слова в английском языке. В отличие от других единиц, орфографическое слово не универсально: оно неприменимо не только к бесписьменным языкам, но и к языкам, где на письме пробел не используется (древние системы письма, а среди современных китайское или японское)[18].

Правила отделения друг от друга орфографических слов часто условны и могут не быть последовательны даже в языках вроде русского или английского [Панов 2007 [1962]: 125–126; Dixon, Aikhenvald 2003: 23–24]; они могут меняться во время орфографических реформ. К тому же система языка изменяется быстрее, чем орфография. Тем не менее в Европе правила выделения орфографических слов основаны на соответствующем варианте лингвистической традиции. Орфографические слова здесь чаще всего близки к морфологическим словам (в современном языке или в одном из более ранних состояний того же языка) и обычно совпадают с ними, если они совпадают между собой.

Иная ситуация может быть, когда орфографические нормы для языков иного строя разработаны европейскими (или американскими) специалистами или же носителями языков, ориентированными на западные или русские каноны. В таких случаях правила членения текста на орфографические слова отражают, прежде всего, представления о слове создателей орфографических норм.

Часть лингвистов, исходя из всего сказанного выше, отрицают лингвистическую значимость данного понятия [Мельчук 1997: 198– 199]. С другой стороны, слово могут выделять в качестве одной из единиц, как это делал С. Е. Яхонтов, или даже считать, что только орфографическое слово отражает реальность и что понятие слова приобрело современное значение исключительно через школу и письмо; так недавно высказался М. Хаспельмат [Haspelmath 2011: 33, 74]. Но все же вряд ли можно считать, что пробел в европейских языках установлен произвольно и не основан на представлениях носителей этих языков. К тому же любые касающиеся языка сочинения древнегреческих авторов (даже относящиеся ко времени до формирования устойчивой лингвистической традиции, скажем, у Платона или Аристотеля) уже отражают четкое представление о слове, хотя пробелом систематически еще не пользовались (поэтому высказывание М. Хаспельмата исторически неверно). Так что пробел – не причина, а следствие выделения слов в европейских языках. Не следует, однако, забывать о возможном обратном влиянии орфографии через представления носителей языка на языковую систему.

Итак, за традиционным понятием слова скрывается ряд не одинаковых по свойствам лингвистических единиц. Их здесь выделено более десятка, но их число может быть увеличено. Естественно, такое дробление возможно лишь при несловоцентрических подходах, а традиционное понятие слова, расщепляясь на разные единицы, теряет как цельность, так и статус исходной единицы исследования. Необходимо более детально выяснить соотношение словоцентрического и несловоцентрических подходов, плюсы и минусы каждого из них.

1.5. Соотношение словоцентрического и несловоцентрических подходов

Один из многих «вечных» вопросов лингвистики – вопрос о распределении лексического и грамматического в слове, связанный с вопросом о членимости слова. В рамках словоцентризма были предложены два подхода, в несловоцентрических концепциях возможен лишь второй из них. Известный историк лингвистики Р. Х. Робинс, используя идеи Ч. Ф. Хоккета, назвал их моделями «слово – парадигма» и «морфема – слово» [Hockett 1954; Робинс 2010 [1967]: 48]; см. также «словесно-парадигматическую» и «элементно-комбинаторную» модели у Э. Даля [Даль 2009 [2004]: 314–315]. О различии моделей и их использовании см. также [Плунгян 2000: 75–77].

В европейской традиции модель «слово – парадигма» исторически первична; эта модель была свойственна античной и средневековой науке. Для Дионисия и других античных грамматистов «слово… целостно и в морфологическом отношении. Древняя грамматика не вырабатывает понятия о морфологических формантах слова, корнях или суффиксах. И флексия и словообразование истолковываются как изменение (“падение”, “отклонение”) законченных слов, которые в некоем своем нормальном виде (номинатив для имен, первое лицо единственного числа настоящего времени для глагола) предшествуют всем прочим формам» [Тронский 1936: 24]. Грамматическое значение (как и лексическое) приписывается слову в целом. «Словесно-парадигматические представления состоят из лексемы и неупорядоченного множества морфологических свойств» [Даль 2009 [2004]: 331]. Следы старого подхода до сих пор сохранились в привычной для нас терминологии: восходящие к античности и скалькированные в русском языке термины склонение, спряжение, словоизменение отражают представление о том, что не окончание присоединяется к основе, а изменяется все слово целиком.

Модель «морфема – слово» исходит из членения слова на основу и аффиксы, приписывая грамматическое значение лишь последним; она появилась в Европе уже в Новое время. Появление понятий корня и аффикса в европейской традиции, как уже упоминалось, обычно связывается с первой в Европе грамматикой древнееврейского языка И. Рейхлина, то есть с влиянием иной традиции. Эта модель возникла в рамках словоцентризма, но в отличие от первой совместима и с несловоцентрическими подходами. Она стала господствующей в структурной лингвистике, полностью или частично отказавшейся от словоцентризма. Однако в русистике, хотя модель «слово – парадигма» уже не существует в чистом виде и выделение основы и аффиксов общепринято, сохраняется компромиссная точка зрения, при которой слово членится на морфемы, но одновременно считается, что лексическое и грамматическое значение свойственны не отдельным морфемам, а слову в целом. См., например, [Грамматика 1952: 18, 113]. Русисты часто говорят о «неразрывном единстве» лексического и грамматического значения слова.

Модель «слово – парадигма» возникла и развивалась на материале флективных (фузионных) синтетических языков: древнегреческого и латинского, она отчасти сохранилась и для русского языка. В этих языках, по выражению П. Х. Мэтьюса, нет проблемы слова, но есть проблема морфемы [Matthews 2003: 285], поскольку в связи с морфонологическими явлениями на стыках морфем их границы часто не очевидны[19]; см. об этом также [Dixon, Aikhenvald 2003: 17]. Способствует такому взгляду и явление внутренней флексии, когда действительно трудно говорить о раздельном выражении лексического и грамматического значения. Образование нерегулярных глаголов в германских языках или случаи супплетивизма лучше описываются в рамках этой модели [Даль 2009 [2004]: 316]. Высказывалась и такая точка зрения: «Латинские (и греческие) слова не поддаются сегментации на морфы» [Лайонз 1978 [1972]: 204].

Однако подход, принятый в русистике, логически уязвим: получается, что значение оказывается свойственно одновременно целому и части. Выделение морфем как сегментных единиц во многих случаях очевидно и в фузионных языках; недаром модель «морфема – слово» хорошо прижилась в европейской лингвистике. Но главный недостаток модели «слово – парадигма» в ее неуниверсальности: она предполагает первичное выделение слов, которое для многих языков оказывается затруднительным. Кроме того, в большом количестве языков парадигма очень велика, в арчинском языке (Дагестан) от одного глагольного корня может быть потенциально образовано более полутора миллионов форм [Кибрик и др. 1977. Т. 3: 36]. Зато модель «морфема – слово» хорошо работает именно для агглютинативных языков [Даль 2009 [2004]: 316]. К фузионным языкам она также применима, хотя, как отмечено выше, в отдельных случаях приводит к трудностям. Модель «морфема – слово», в отличие от другой модели, не делает принципиальных различий между морфологией и синтаксисом: там и там описывается комбинирование элементов [Там же: 315–316].

С этим вопросом связан еще один, обычно не обсуждаемый в русистике, но все-таки поднимавшийся рядом лингвистов. «Чтобы выделить в словоформах лексическое, т. е. основное для слова как единицы словарного состава языка значение, иначе говоря – чтобы в словоформах увидеть именно конкретные слова как таковые, а не отдельные их грамматические формы, необходимо, следовательно, отвлечься от грамматического момента в каждой словоформе, представляющей собой одно и то же слово» [Смирницкий 1955: 15]. Эта точка зрения сохраняется и у А. А. Зализняка [Зализняк 1967: 19–20]. Такой подход естественно согласуется со словоцентризмом, но часто встречается и у лингвистов, с ним не связанных. В виде примера можно привести уже упоминавшуюся концепцию И. Ф. Вардуля или выделение «парадигматических классов» у Г. Глисона [Глисон 1959 [1955]: 143–144].

Встречается, однако, и иная точка зрения. Выше уже упоминалось разграничение «семантемы» и «синтаксической молекулы» у Ш. Балли. Эти единицы, помимо сущностных различий, не совпадали и по границам. Ш. Балли писал: «То , что называют словом, означает или чисто лексический знак, лишенный какого бы то ни было грамматического элемента… или неразложимый комплекс знаков, способный функционировать в речи, так как он бывает снабжен актуализаторами и грамматическими связями… Только в силу чистой условности слово в словаре имеет форму именительного падежа, так как окончание этой формы является грамматическим знаком, который лишает lupus (латинское слово со значением ‘волк’. – В. А.) его качества чисто лексического знака… В силу такой же условности глаголы во французских словарях ставятся в инфинитиве, что создает иллюзию, будто последний выражает глагольное понятие в его чистейшей форме. В действительности же в marcher ‘идти’ понятие “ходьбы” содержится в основе: суффикс -er является знаком, показывающим, что глагол функционирует как существительное» [Балли 1955 [1932]: 316]. То есть для латинского языка, где, как и для русского языка, норма – наличие в слове грамматического аффикса (вроде -us в упомянутом lupus), семантема равна основе; то же и для французского, если в слове есть окончание вроде -er в marcher. Но норма для французского языка – семантема, способная употребляться самостоятельно и равная молекуле, вроде loup ‘волк’. См. также вышеприведенное высказывание А. Мейе об «основе, выражающей понятие». Рассмотрение в качестве лексической единицы основы, а не словоформы встречается изредка и в отечественных работах, посвященных не русскому, а какому-нибудь другому языку: арабскому [Габучян, Ковалев 1968: 47–49], немецкому [Шубин 1962: 23–24].

Сравнивая две точки зрения в общем виде и отвлекаясь пока от их применимости к конкретным языкам, можно видеть, что вторая из них проще. Рассмотрение в качестве лексической единицы некоторой последовательности с обязательными «довесками» в виде окончаний, от которых необходимо затем отвлечься, при прочих равных условиях сложнее, чем взять с самого начала основу без «довесков». Конечно, эти прочие равные условия в языках вроде русского или латинского не достигаются: в них основу выделить обычно сложнее, чем словоформу. Однако в языках иного строя может быть и наоборот. Наконец, при втором подходе лексема выделяется на основе ее собственных свойств, а не как нечто производное от не связанной с семантикой единицы – словоформы. Так что вполне логичным может считаться выделение в качестве базовой единицы не окно и не совокупность словоформ окно, окна, окну и т. д., а их общую часть – окн-. Но этому мешает, прежде всего, наша интуиция, к которой в неявном виде апеллировал и А. И. Смирницкий (см. раздел 1.11).

Еще одно различие словоцентрического и несловоцентрических подходов видно в области словообразования. При словоцентрическом подходе словообразование принято рассматривать как отношение между словами: производящим и производным, при словосложении производящих слов более одного. Ср. типичное высказывание: «Разумеется, словообразование – это всегда образование одного слова от другого» [Лопатин 1977: 9]; впрочем, там же вводится не вполне согласующееся с этим утверждением понятие мотивирующей базы, которая может быть равна как целому слову, так и основе [Там же: 9–10]. Ср. высказывание конца позапрошлого века: «Производные слова – термин, употребляемый в школьной грамматике, но не имеющий определенного научного значения» [Булич 1898: 377]. При несловоцентрических подходах среди составляющих словоформу морфем выделятся среди других и деривационные. Деривация трактуется как присоединение такого аффикса к корню или основе, а словосложение – как соединение корней или основ.

Традиционная модель словообразования связана с большими трудностями. Опять-таки грамматические аффиксы (в данном случае аффиксы производящего слова) лишь добавляют лишнюю информацию, от которой надо потом отвлекаться. Кроме того, даже в русском языке не редкость – когда производящее слово вообще отсутствует или производящими могут с равным правом считаться несколько слов, см. анализ таких слов в [Лопатин 1977: 92–97]. В русском языке связанные корни не так часты, но для языков с развитым корнесложением их существование представляет собой серьезную проблему. Например, в китайском по происхождению слое лексики японского языка сложные слова, состоящие из самостоятельно не употребляющихся корней, – скорее норма, чем исключение [Пашковский 1980: 92, 94]. Здесь неприменимо понятие производящего, а следовательно, и производного слова. А рассмотрение сложного слова как состоящего из слов, восходящее еще к античности, противоречит обычным принципам науки: не принято же считать, что молекула состоит из молекул, а атом из атомов.

Правда, есть случаи, когда традиционные подходы работают лучше. Это бывает, если слово произведено не от основы, а от целой словоформы, см. примеры вроде большевик и недавнее растишка. Но это все же периферия словообразования, а в обычных случаях проще считать, что слово образовано от основ.

Таким образом, сравнение подходов пока в основном свидетельствует о преимуществах подходов, не связанных со словоцентризмом. Словоцентрический подход смешивает не совпадающие между собой единицы языка, пользуется нестрогими и с трудом допускающими уточнение и формализацию понятиями[20], постоянно приводит к противоречивым описаниям. Несловоцентрические подходы позволяют этого избежать.

Но, пожалуй, самый серьезный аргумент в пользу несловоцентрических подходов – их универсальность. Традиционный словоцентрический подход казался естественным, пока основным объектом лингвистического описания были флективные языки Европы. «Лингвисты, как бы они ни расходились в употреблении таких грамматических терминов, как “слово”, в любом случае согласны в отношении образцовых примеров» [Базелл 1972: 29]. Как уже говорилось, словоцентрический подход основан на очевидности понятия слова, которое носители флективных языков воспринимают как непосредственную данность (что не исключает существования отдельных сложных случаев). Но для языков иного строя исходить из такой очевидности невозможно. Применение словоцентрического подхода в его привычном варианте к каждому языку, известное по многовековой традиции миссионерских грамматик и не исчезнувшее до сих пор, показало свою неадекватность. Выше уже говорилось о разбросе точек зрения для японского языка, где может влиять даже родной язык исследователя (например, русский или английский), об этом разбросе я буду еще говорить в 1.8. Если при несловоцентрическом описании различия в понимании слова могут сводиться лишь к терминологической несогласованности («словом» могут быть названы разные единицы), то разные представления о слове при словоцентрическом подходе делают описания несопоставимыми.

Несловоцентрические концепции, особенно исходящие из первичности морфемы по отношению к слову, несмотря на свои собственные трудности, оказываются более универсальными, поскольку «морфема, как более простая единица, интуитивно яснее, чем слово: в частности, тут не может быть таких переходных этапов, которые имеют место при оценке служебных морфем в аналитических конструкциях (иногда неясно, следует ли считать эти формы словом или морфемой)» [Успенский 1965: 53]. Отмечу и тот факт, что из различных единиц, перечисленных в предыдущем разделе, самая близкая к традиционному представлению о слове – морфологическое слово – выделяется в общем виде с наибольшим трудом (пусть во флективных языках дело обстоит иначе). Отсюда ее отрицание как универсальной единицы, да и ее содержательная ценность менее всего очевидна.

Если стоять на почве строго лингвистического подхода в смысле изучения того, что Ф. де Соссюр называл языком, то у словоцентрического подхода можно найти лишь немногие преимущества, например однотипное рассмотрение флексии и внутренней флексии (сходство терминов показательно), трактовка слов типа большевик. К этому, может быть, следует добавить и что-то еще, но вряд ли таких случаев особенно много. Однако в последующих разделах главы будет показано, что словоцентризм имеет основания, однако для того, чтобы их найти, нам придется выйти за пределы строго лингвистического подхода.

1.6. Следует ли обходиться без слова?

Казалось бы, словоцентрический подход устарел и может быть оставлен. Можно идти еще дальше и исключить из лингвистики понятие слова вообще. Такая точка зрения существует.

Движение в этом направлении, как упоминалось выше, началось в ряде направлений структурализма, особенно в дескриптивизме, см. об этом [Основные 1964: 197–198]. Здесь морфема стала считаться более важным понятием, поскольку ее легко определить (хотя в конкретном описании не всегда легко выделить), тогда как статус слова неясен, а удовлетворительных его определений не было. См. оценку Л. Блумфилда у М. М. Гухман: у него «слово как определенная языковая единица практически исключается из анализа» [Гухман 1968: 14]. Если у Л. Блумфилда понятие слова еще сохраняется, то в середине ХХ в. такой подход стал доводиться до логического завершения. Британский исследователь пришел к выводу о том, что слово вообще не является единицей языка, это лишь условный или произвольный (conventional or arbitrary) сегмент [Potter 1967: 78]. Обходится без понятия слова и концепция А. Мартине, где под морфологией понимается вариация и комбинирование монем (морфем) [Мартине 1963 [1960]: 376–379]. Как отмечает В. Г. Гак, отказ от слова часто встречался во французской лингвистике ХХ в. [Гак 1986: 43]. См. и точку зрения М. Бейкера: слово – особенность языков с богатой морфологией. Бросается в глаза, что полный или частичный отказ от слова распространен в англоязычной и франкоязычной науке; В. Г. Гак связывает его с затруднением выделения слова во французском языке [Там же]. А отечественная лингвистика не отказывается от этого понятия. Характерно, что В. Г. Гак отказ считать слово основной единицей признает недостатком концепции А. Мартине [Там же: 11]. Впрочем, к такой точке зрения очень близко подошел С. Е. Яхонтов, отказавшись от «слова вообще»; и он, кстати, был исследователем нефлективного китайского языка. Еще один шаг в направлении отказа от слова делается в работах вроде вышеупомянутой статьи [Bickel, Zúñiga 2017].

Генеративная лингвистика также чаще не уделяет внимания слову и другим морфологическим единицам, подчиняя морфологию синтаксису и включая слова в более общее понятие phrase[21]. На задний план может отходить и морфема, но не настолько, как слово: см. мнение М. Бейкера об универсальности понятия морфемы и ограниченной применимости понятия слова. Отказ от выделения слова, однако, может встречаться и у лингвистов, не работающих в рамках генеративизма.

Показательна недавно появившаяся статья известного типолога [Haspelmath 2011]. Ее автор рассматривает различные существующие в науке попытки определить слово или хотя бы выяснить структурные свойства этой единицы и убедительно показывает, что они дают противоречивые результаты и всегда, так или иначе, расходятся с традицией. Также отмечено, что все такие подходы не могут объяснить центральную роль слова в европейской лингвистике, с этим также следует согласиться. М. Хаспельмат обращает внимание и на ослабление интереса к проблемам слова в лингвистике последних десятилетий. Из всего этого делается вывод о том, что в теоретической лингвистике и в типологии необходимо отказаться от понятия слова, изменить привычную терминологию и перестать разграничивать морфологию и синтаксис (достаточно единого морфосинтаксического уровня). Единственная реальность – орфографическое слово, но если такая единица существует в фонетическом письме, это еще не значит, что она существует и в языке. Достаточно использования таких понятий, как морф, форматив, свободная и связанная конструкция и др. Слово же, по выражению М. Хаспельмата, один из «артефактов традиции».

Однако при таком, казалось бы, простом решении возникает ряд вопросов. Почему понятие слова существует в Европе (и, как мы увидим дальше, не только в ней) более двух тысячелетий и большую часть этого времени господствовал словоцентризм? Почему он и сейчас полностью сохраняет силу в славистике и русистике, а также в обще-лингвистических концепциях, базирующихся на русском материале[22]? Почему и многие западные ученые продолжают считать слово универсалией языка (см., например, [Ježek, Ramat 2009: 392])? Наконец, языке имеет совсем другое значение). Он покрывает специфически русский термин словосочетание, но в отличие от него может относиться и к одному слову, рассмотренному в синтаксическом аспекте. Я. Г. Тестелец предлагает для него эквивалент группа [Тестелец 2001: 111]. Я вернусь к рассмотрению этого понятия в 3.2. почему многие понятия словоцентризма кажутся совершенно очевидными, а его недостатки как бы не замечаются? Все это требует рассмотрения.

Однако прежде чем перейти к этому, следует рассмотреть еще одну проблему, также важную для решения вопроса о слове: как этот вопрос отражается в других лингвистических традициях, возникших независимо от европейской науки и основанных на языках, по строю отличных от греческого и латинского. Этому будут посвящены разделы 1.7–1.9. В первых двух из них будет затрагиваться японская традиция, о которой я уже неоднократно писал [Алпатов 1978; 1979: 25–31; Алпатов и др. 1981; Алпатов 1983; 2011], в разделе 1.9 будет дан краткий обзор иных традиций. О сопоставлении разных традиций с точки зрения вопроса о слове см. [Алпатов 2005: 33–36].

1.7. Японская лингвистическая традиция и ее представления о слове

Эта традиция окончательно сформировалась в период «закрытой Японии» (XVII–XIX вв.), когда японская наука обратилась к изучению исконных элементов собственной культуры, в том числе языка, хотя определенные представления о языке выражались в письменных памятниках и раньше. После начала европеизации Японии в середине XIX в. там переняли и понятия западной науки, в результате произошел синтез традиций и многие прежние представления сохранились, включая и представления о слове.

Для понятия, которое можно было бы сопоставить со словом, вплоть до периода европеизации не было обобщающего термина, вместо него использовались разные термины соответственно для знаменательных и служебных единиц: kotoba (что также значит и «язык») и tenioha. С конца XIX в., после работ Оцуки Фумихико (1847–1928)[23], распространился и обобщающий термин go (как его синоним может употребляться и tango, буквально простое go).

Границы go, имплицитно проводившиеся и до формирования традиции, например в ранних словарях, были однозначно проведены учеными XVIII – первой половины XIX в. и с тех пор в каноническом варианте не менялись. Споры шли лишь по отдельным вопросам вроде трактовки показателей пассива и каузатива или сочетаний прилагательного со связкой. Эта единица, как и европейское слово, рассматривается одновременно как единица грамматики и единица лексики. Именно go включаются в качестве словарных единиц в словари[24], а их структура и сочетаемость описываются в грамматиках. Соответствие go слову отмечали многие японские лингвисты разных эпох [Ootsuki 1897: 36; Tokieda 1954: 64; Watanabe 1958: 96], в том числе авторы сопоставительных грамматик [Soranishi 1971: 10].

Однако за пределами Японии встречается и другая точка зрения на соотношение go и слова. В русском издании японской грамматики [Киэда 1958–1959 [1937]] термин go переводится как слово, однако автор предисловия Н. И. Фельдман пишет: «Традиционного представления о слове в японской грамматической науке нет» [Фельдман 1958: 17]. Впрочем, она же уточняла: неясность границ слова в японском языке – «проблема грамматики, а не лексикологии, поскольку неясность касается соотношения со служебными элементами речи, а словарная форма слова, за некоторыми исключениями, ни у кого не вызывает сомнений» [Фельдман 1960: 28–29]. А. А. Холодович писал: «Японское традиционное языкознание никогда не знало двухтактного разбиения предложения: сперва на значимые слова, а затем на значимые морфемы. Оно членило предложение одним-единственным способом, сегментируя его на значимые части одного-единственного уровня. С точки зрения современного европейского языкознания эти значимые части предложения… являются морфемами» [Холодович 1979: 13]. Последнее неверно уже хотя бы потому, что сложные слова в японской традиции (по крайней мере, в ХХ в.) в свою очередь делились на морфемы.

Чтобы разобраться в том, насколько это точно, рассмотрим подход к выделению слова у японских ученых. Особо значимы идеи одного из виднейших японских лингвистов ХХ в. Хасимото Синкити (1882–1945). Его концепции приобрели большую популярность в Японии (в частности, известная у нас благодаря русскому переводу грамматика М. Киэда составлена под значительным его влиянием); в то же время Хасимото, в отличие от многих других ученых, эксплицитно обсуждал проблему определения go и критерии его выделения. До него эта единица или не определялась, или определялась нестрого: скажем, Оцуки определял go так: «Состоит из одного или нескольких звуков» [Ootsuki 1897: 36]. То есть поначалу и в Японии стихийно господствовал первичный словоцентризм, но Хасимото уже ориентировался на европейские работы, где давались определения слова.

Вопреки мнению А. А. Холодовича, членение у Хасимото вовсе не однотактное, а даже трехтактное. Сначала предложение делится на минимальные синтаксические единицы – bunsetsu (их не было в традиции до европеизации, но их уже вводил Хасимото). Эти единицы определяются одновременно по синтаксическим (возможность быть потенциальным минимумом предложения) и акцентуационным (паузы) признакам [Хасимото 1983 [1932]: 53]. Далее bunsetsu членятся на go. Эти единицы делятся на самостоятельные, способные сами образовать bunsetsu, и несамостоятельные, лишенные такой способности; это разделение соответствует делению на знаменательные и служебные единицы [Там же: 53–54]. Далее go членятся на составные части: корни (gokon) и аффиксы (setsuji) [Там же: 54], именно их можно сопоставить с морфемами.

Таким образом, европейскому слову у Хасимото соответствуют две разные единицы: многие свойства слова и многие европейские и американские определения его, включая определения Л. Блумфилда и Е. Д. Поливанова, относятся к bunsetsu (дословно ‘раздел (сустав) предложения’). Это понятие впервые сформулировал именно Хасимото (к моменту начала европеизации в японской науке не успел сформироваться синтаксис, который строился в конце XIX – начале ХХ в. уже с учетом европейской и американской науки и окончательно был разработан Хасимото). Но оно прочно вошло в японскую науку; как уже упоминалось, именно эти единицы отделяют пробелом в тех редких случаях, когда он используется. Однако единицей словаря и у Хасимото остается go, являющееся, как и европейское слово, также грамматической (но не синтаксической) единицей.

Но несовпадение с европейским подходом этим не исчерпывается, что видно, когда Хасимото начинает выяснять, чем аффиксы отличаются от несамостоятельных go. Он пишет: «Те и другие присоединяются к способным быть самостоятельными go и образуют единицы, которые могут функционировать самостоятельно: таким образом, они имеют совершенно одинаковые свойства, однако почему же мы считаем, что единицы, образованные в первом случае, являются bunsetsu, а единицы, образованные во втором случае, – go?» [Хасимото 1983 [1934]: 72].

Рассматриваются разные признаки аффиксов и несамостоятельных go. Те и другие могут, например, присоединяться к целым go. Их различие, по Хасимото, в другом: «Хотя аффиксы присоединяются не к отдельным go, а к достаточно большому его количеству, их присоединение ограничено узусом, они не могут присоединяться к любому go. Однако go второго типа [несамостоятельные. – В. А.]… хотя не присоединяются ко всем go, но, как правило, присоединяются ко всем go определенного класса (например, ко всем именам или всем предикативам[25]). Это присоединение свободно и регулярно… Если так, то среди лишенных самостоятельности единиц, присоединяемых к go и придающих им добавочное значение, следует выделять свободно и регулярно присоединяющиеся ко многим go единицы (go второго типа) и присоединяемые только к ограниченному числу определенных узусом go аффиксы» [Там же: 73–74].

Данный критерий очень напоминает известный в русистике критерий обязательности, предложенный А. А. Зализняком. Хотя он сформулирован для элементов значения, но определяет и статус морфем, имеющих соответствующее значение: если морфема присутствует в любой словоформе некоторого класса (например, части речи), то она обязательна для данного класса и этот признак необходим (но не всегда достаточен) для ее признания грамматической [Зализняк 1967: 25]. На морфемном уровне этот признак отграничивает грамматические (словоизменительные) аффиксы от лишенных обязательности деривационных (словообразовательных) морфем. И определяется он у А. А. Зализняка для словоформ, границы которых предполагаются уже установленными, а к служебным словам он не применяется вообще; это соответствует традициям русистики. Однако у Хасимото критерий используется совсем иначе: для определения границ go, то есть слова. Необязательные для того или иного класса служебные элементы в обоих случаях трактуются как морфемы внутри слова: словообразовательные аффиксы в русистике, аффиксы вообще у Хасимото, а трактовка регулярных грамматических элементов резко различна. Если бы критерии Хасимото применялись к русскому языку, то, например, последовательности морфем коровка и путевка трактовались бы как сочетания знаменательных слов коровк и путевк со служебным словом а. Разумеется, для русского языка никто никогда такого не предлагал, но для японского языка Хасимото не столько предложил что-то новое, сколько эксплицировал традиционные представления (как и А. А. Зализняк эксплицировал то, что уже давно принято в русистике). И его идеи стали общепринятыми в Японии.

Выдвигая данный критерий, Хасимото отказывается использовать другой, согласно которому служебные go присоединяются к знаменательному go, а аффиксы к корню. Однако как раз последний признак в русистике разделяет служебные слова и аффиксы – части слова[26].

Теперь сравним японские go и слова, выделяемые в отечественной и западной японистике. При довольно большом разбросе мнений вне Японии почти никто не проводит границы слов в точности там, где в Японии проводят границы go. Редким исключением была грамматика [Пашковский 1941], автор которой просто скопировал японское членение, переведя go как слово (позже автор грамматики пересмотрел точку зрения). Если для имен мнения бывали разными (см. 1.8), то глаголы и близкие к ним по свойствам предикативные прилагательные и в отечественной, и в западной японистике рассматриваются как слова со значительным словоизменением. За пределами Японии большинство приглагольных и приадъективных служебных go (показатели залога, отрицания, этикета к собеседнику, прошедшего времени и др.) принято считать аффиксами (исключение – связки). Те же морфемы, которые Хасимото относил к аффиксам, считаются аффиксами и здесь, но относятся к сфере словообразования.

В целом можно считать, что понятие несамостоятельного go покрывает понятия словоизменительного аффикса и служебного слова, а понятие самостоятельного go ближе всего, в привычных для нас терминах, к принятому в русистике понятию основы слова (в его состав могут входить корни и словообразовательные показатели). Считать основу единицей лексики, а аффикс – единицей грамматики – решение, не свойственное ни исконной европейской, ни русской традиции, но довольно близкое к тому, как Ш. Балли выделял семантемы. Аналога словоформы в вышеуказанных значениях в японской традиции нет, в этом (и только в этом) смысле справедливо высказывание Н. И. Фельдман об отсутствии в этой традиции понятия слова.

Все сказанное, однако, следует уточнить в связи с еще одним свойством японской традиции, о котором до сих пор не упоминалось. Не все из того, что японистика вне Японии считает аффиксами, оказывается в японской традиции в числе отдельных go. Иначе трактуются (для современного языка) три показателя: настояще-будущего времени индикатива, грубого императива и одного из деепричастий (а также омонимы последнего: показатель отглагольного имени и еще один показатель императива). Кроме того, морфемное членение японских предикативов часто не соответствует членению, которое получается после применения обычных правил морфемного анализа.

В одном из типов спряжения (основы с исходом на согласный) данные три показателя, согласно правилам морфемного анализа, имеют вид соответственно u, e, i: ср. данные формы от toru ‘брать’: toru, tore, tori. Для японской традиции последовательности типа «согласный + гласный» – неделимые сущности; см. об этом [Алпатов 2005: 31–32]. Поэтому наиболее естественное при морфемном анализе членение вроде tor-u было невозможно. Но возможны были два подхода: считать здесь -ru, -ri, -re отдельными грамматическими элементами или рассматривать toru, tori, tore как нечленимые последовательности, связанные между собой отношением чередования ru/ri/re, то есть использовать здесь либо модель «морфема – слово», либо модель «слово – парадигма». В Европе, как упоминалось выше, вторая модель появилась почти на две тысячи лет раньше первой, тогда как в Японии обе точки зрения появились почти одновременно (еще до европеизации), но имели разную распространенность. Одну из них предложил в начале XIX в. видный ученый Судзуки Акира, выделив глагольные окончания. Однако она не получила распространения.

С конца XVIII в. до наших дней господствует другая точка зрения, сопоставимая с той, которая была принята для соответствующих языков в античный и средневековый периоды: слово (go) не делится на значимые части, а изменяется. Нечленимые формы вроде toru, tori, tore вместе с формой tora, не употреблявшейся самостоятельно, но выделявшейся в сочетаниях с несамостоятельными go, составляют ряд. Глагол ‘брать’ составляет ряд tora – tori – toru – toru – tore (одна из форм повторяется, поскольку в других типах спряжения ей соответствуют две разные формы). Это не так уж отличается от соответствующей парадигмы русского глагола: беру – берешь – берет и т. д. Таким образом, выделяются ступени изменения глаголов разных типов спряжения и предикативных прилагательных (а также некоторых служебных go, а именно тех, которые могут присоединять после себя другие служебные go), в русской учебной литературе эти ступени называются основами, хотя в русистике этот термин имеет иное значение. Те же ступени, в большинстве случаев способные употребляться как самостоятельно, так и в сочетании с определенными служебными go, выделены для всех типов спряжения глаголов и предикативных прилагательных, в том числе для тех, где, с европейской точки зрения, морфемные границы никогда не проходят между согласным и гласным. Например, для miru ‘видеть’ mi – mi – miru – miru – mire. Такой перенос, безусловно, был произведен из системных соображений. Такая система форм получила название katsuyoo, букв. ‘практическое применение’, что традиционно переводится как спряжение[27]. Такой перевод в данном случае оправдан: независимо друг от друга в античности и в Японии XVIII – начала XIX в. была разработана модель «слово – парадигма». Подробнее о понимании спряжения в японской традиции см. [Хасимото 1983 [1934]: 74–75; Алпатов 1979а: 25–28].

Спряжение в японской традиции охватывало, однако, не всю японскую глагольную и адъективную парадигму в том виде, в каком она выделяется в европейской японистике: значительная ее часть рассматривается как набор служебных go, многие из которых также имеют формы спряжения. Здесь надо учитывать особенность системы японского глагола. В отличие от чисто агглютинативной системы имени, система глагола (и сходного с ним предикативного прилагательного) в значительной части фузионна, на морфемных стыках, как и в европейских языках, происходят фонологически необусловленные морфонологические изменения, что и определило выбор в обеих традициях модели «слово – парадигма». Однако по составу парадигмы японские глаголы и предикативные прилагательные обладают свойством агглютинативных языков: количество форм там очень велико, и модель «слово – парадигма» была бы затруднительной, если бы охватывала более сотни форм. Но для нескольких базовых форм она была принята.

По значимости японские go сопоставимы с европейскими словами. Однако собственно лингвистические свойства go отличны от свойств словоформы, единицы, в латинском или русском языке наиболее близкой к традиционным представлениям о слове. Японская традиция не менее словоцентрична, чем европейская, хотя понимание слова там другое. При этом границы go, установленные еще грамматистами до европеизации, за исключением отдельных случаев (например, трактовки показателей пассива и каузатива, которые обычно считались отдельными go, но некоторые авторы относили их к частям go), остались в описаниях языка неизменными. Это сходно с тем, что и, например, для русского языка границы слов проводятся единообразно, хотя вопрос о том, что такое слово, вызывал большие споры. Впрочем, роль go все же меньше роли европейского слова в связи с выделением bunsetsu[28]. И все же базовая единица – go, что отражается и в многовековой истории японской традиции, и в том, что go записывают в словарях, и в том, что только go делят по частям речи (см. следующую главу).

Выше приводились слова Л. В. Щербы: «Что такое слово? Мне думается, что в разных языках это будет по-разному. Из этого, собственно, следует, что понятия “слово вообще” не существует», а также ответ на них А. И. Смирницкого: «Если “слово” будет совершенно разными единицами в разных языках, то почему вообще эти разные единицы можно называть словом». Кстати, Л. В. Щерба вспоминал по этому поводу «туземные» традиции, которые могут отражать разные представления о слове. Пример японской традиции (как и китайской, которая будет рассмотрена в разделе 1.9) подтверждает то, что «в разных языках это будет по-разному». Но следует ли из этого, что «слова вообще» не существует? Об этом будет говориться в разделе 1.10.

1.8. Экскурс о японских падежах

Позволю себе в связи с тем, о чем говорилось в предыдущем разделе, экскурс в историю исследований японского языка, где на ряд ученых неявно оказывал влияние такой фактор, как их родной язык. Вероятно, подобные примеры можно обнаружить и в истории изучения других языков.

Выше уже упоминалось, что японская система имени агглютинативна, в том числе имеются агглютинативные падежные показатели[29]. Их функции вполне соответствуют функциям падежных аффиксов во флективных языках, в русской научной и учебной литературе по японскому языку давно используются термины вроде именительный падеж, дательный падеж. Проблема, однако, заключается в их статусе. Японская традиция рассматривает их как несамостоятельные (служебные) go, такая точка зрения является общепринятой (если не считать отдельных лингвистов (Судзуки Сигэюки), пытавшихся применить к японскому языку идеи русской науки). Также нет больших расхождений в их трактовке и на Западе, где с конца XIX в. в лингвистической японистике ведущую роль играет наука англоязычных стран: они всегда отдельные слова (postpositions, particles[30]). Но в России и СССР об их формальном статусе долго шли споры[31].

Русская японистика поначалу зависела от западной и заимствовала у нее многие трактовки, в том числе рассмотрение данных единиц как отдельных слов. При этом авторы первых грамматик, в основном практики, не замечали противоречия в своих описаниях: вслед за западными образцами они выделяли падежи, хотя русская традиция не допускает возможность парадигмы, состоящей только из аналитических форм. Если считать данные единицы отдельными словами, то, в соответствии с этой традицией, в японском языке нет падежей, есть только послеложные конструкции.

Первым в нашей стране лингвистом-теоретиком, изучавшим японский язык, был Е. Д. Поливанов. И он первым в мировой науке предложил идею об именном, в том числе падежном, словоизменении в японском языке. Его определение слова в грамматике 1930 г. совместно с О. В. Плетнером уже приводилось. Оно, как мы помним, основывалось на синтаксических (главных) и фонетических (второстепенных) критериях; на его основе едва ли не все грамматические элементы японского языка трактовались как аффиксы. В частности, на основе этого определения выделялась категория падежа.

Такая точка зрения хорошо согласовывалась с принятыми в русской традиции представлениями и в течение почти полувека у нас господствовала [Конрад 1937; Фельдман 1951, 1960; Холодович 1979][32]. Однако в 60-х гг. вновь была выдвинута концепция о том, что данные показатели – отдельные слова [Вардуль 1964], причем это не было простым возвратом к трактовкам начала века: концепция не постулировалась, а доказывалась лингвистической аргументацией. И. Ф. Вар-дуль использовал, прежде всего, критерий вставки, прежде всего, возможность вставки перед падежными элементами других служебных слов, заведомо отдельных[33]. Такая трактовка стала в последние десятилетия и у нас преобладающей; выделение падежных и иных именных суффиксов встречается лишь в отдельных работах [Солнцев А. 1986]. О статусе японских падежных элементов подробнее см. [Алпатов 2010: 10–16; 2012].

Специалисты, в том числе японисты, привыкшие в своих собственных языках «довольствоваться словами, вовсе неизменяемыми», по выражению А. Мейе (взгляды которого я рассмотрю в 1.11), без труда опознали подобные слова и в чужом языке. Зато подход Е. Д. Поливанова и его последователей хорошо совмещался с представлениями носителей языка, в котором и поныне чаще всего «слово является лишь в сочетании со словоизменительными элементами». Такую единицу Е. Д. Поливанов обнаружил и в японском языке, хотя он не мог не отметить частую возможность японской именной основы выступать самостоятельно. Видимо, играла роль и возможность при такой трактовке строго выделять в изучаемом языке грамматическую категорию падежа и изучать ее в системе, тогда как предложные (послеложные) конструкции редко описываются столь же системно, как грамматические категории. Аналогичным образом Н. И. Конрад пытался найти словоизменение, аналогичное русскому, даже в китайском языке [Конрад 1952].

Однако в наши дни очень немногие признают для японского языка именное словоизменение, но не произошло отказа от изучения в нем категории падежа. Здесь явно вступили в противоречие различные привычки носителей русского языка: с одной стороны, хорошо, если в языке имеются падежи, с другой стороны, привычно считать, что грамматика – это, прежде всего, словоизменение. Но рациональнее оказалось сохранить понимание приименных показателей синтаксических отношений как падежных, отказавшись от слишком жесткого для многих языков понимания грамматической категории как обязательно синтетической (эту точку зрения формулирует В. Б. Касевич [Касевич 2006: 481]). А позиция противников падежного словоизменения в японском языке оказалась сильнее: синтаксические критерии, как уже говорилось в разделе 1.4.2, больше расходятся с привычными представлениями о слове.

1.9. Проблема слова в других лингвистических традициях

В других лингвистических традициях также имеются некоторые базовые единицы лексики и грамматики. Рассмотрим вопрос об их лингвистическом статусе.

Пожалуй, в наименьшей степени с европейской традицией расходится по данному вопросу арабская. Вопрос о границах слова и о членении текста на слова в ней решается примерно так же, как в европейской арабистике; см. [Старинин 1963]. По-видимому, слово в арабской традиции в первую очередь соотносится со словоформой I в смысле [Алпатов 1979а]: среди выделяемых здесь «частиц» есть несомненные форманты. Однако в отличие от античной традиции у арабов базовых единиц две: слово и корень; особая структура семитского корня требовала его обязательного выделения, тогда как структура древнегреческого и латинского языков позволяла обходиться без такого понятия. Возможно, и европейское понятие корня восходит к арабской (или близкой к ней еврейской) традиции.

Иначе дело обстоит в дальневосточных традициях, среди которых, помимо японской, рассмотрю бирманскую, китайскую и вьетнамскую.

Как пишет исследователь бирманской традиции В. Б. Касевич, в ней «отсутствует сколько-нибудь последовательное различение морфологии и синтаксиса. Основные понятия грамматического анализа суть следующие: вэча “предложение”… наусхэ “частица”, цоу “группа, член предложения”. Под последним понимается один или несколько слогов, оформленных частицей (частицами). Реально, впрочем, требование оформленности не соблюдается, а термином цоу обозначаются также члены предложения, не имеющие эксплицитного оформления» [Касевич 1981: 207]. Далее В. Б. Касевич пишет: «В грамматику включается то, что обладает высокой частотностью употребления… Из отношений лишь более конкретные, типа “приходиться кому-л. кем-л.”, выводятся за пределы грамматики. Более же абстрактные (соответственно статистически шире представленные в текстах), типа отношений “вместо” (“взамен”), “наравне с…” и т. п., рассматриваются в традиционной бирманской грамматике. Иначе говоря, соответствующие слова включаются в общие списки элементов, подлежащих истолкованию в грамматике наравне со, скажем, показателями множественного числа. По-видимому, такому “списочному” представлению грамматики во многом способствует сам материал языка, где грамматические отношения передаются отдельными служебными словами (“частицами”) и приближающимися к ним по характеру агглютинативными аффиксами. Отсутствие парадигм, составленных синтетическими словоформами, затрудняет вскрытие системности в языковом материале» [Там же: 208].

Такие особенности бирманской традиции напоминают более разработанную японскую традицию. Также отсутствует различие между аффиксами и служебными словами, которые вместе включаются в класс наусхэ (ср. служебные go); прочие базовые единицы – цоу – имеют сходство со знаменательными. Единицы двух классов разграничиваются по частотности (а может быть, и по регулярности присоединения?). Бирманский язык – последовательно агглютинативный (несколько более последовательный, чем японский, в глаголе которого есть черты флективности), большое место в нем занимают форманты, а проблема выделения словоформ в западной и отечественной бирманистике остается спорной.

Особое место среди всех занимает китайская традиция, древнейшая среди дальневосточных. До европеизации китайской науки в начале ХХ в. (что отчасти сохраняется даже сейчас) в качестве основной единицы выделялось цзы – тонированный слог, записывающийся иероглифом и имеющий значение[34]. Три этих свойства – фонетическое, графическое и семантическое – строго не разграничивались в традиции (ср. совмещение разных, хотя и несколько других свойств у слова при словоцентрическом подходе). Иногда употреблялся и термин юй, к которому восходит японское go; юй также понимался как тонированный слог. Все более протяженные единицы, в частности аналог словоформы – цы, появились или приобрели современное значение в китайской науке уже под европейским влиянием в ХХ в.

В отечественной китаистике цзы не принято приравнивать к слову; если речь идет о грамматике, эту единицу обычно считают морфемой. Одно из редких исключений – работы А. М. Карапетянца [Карапетянц 1982; 1984], где отстаивается совпадение слова и слого-морфемы, то есть цзы, в китайском языке.

Точка зрения А. М. Карапетянца не получила поддержки в нашей китаистике, не поддерживается она и теми китайскими лингвистами, которые ориентируются на европейскую или американскую науку. С чисто лингвистической точки зрения она легко уязвима, по крайней мере для современного китайского языка. Такие двуслоги или трехслоги, как гунцзо ‘работать’, пинфан ‘квадрат’, бугунпин ‘не-справедливость,’ являются несомненными словоформами[35], что видно из их нераздельности и единого грамматического оформления. Среди грамматических показателей китайского языка есть форманты и служебные слова, то есть в этом языке могут быть разграничены словоформы и синтаксемы.

А что же такое цзы? Это не словоформа (иногда может лишь совпадать с ней), не синтаксема, не лексема (многие двуслоги и трехслоги идиоматичны и записываются как особые лексические единицы в словарях), не фонетическое слово, по крайней мере с акцентной точки зрения: многие двуслоги и трехслоги могут иметь единый акцентный контур. Действительно цзы ближе всего к морфеме, хотя имеются неразложимые по смыслу двуслоги и трехслоги, как давно существующие в языке (путао ‘виноград’), так и в гораздо большем количестве новые заимствования. Наибольшее сходство с цзы имеет субморф – единица, по морфонологическим признакам сходная с морфемой, но не обязательно имеющая значение; такая единица выделяется в некоторых работах [Чурганова 1973: 13 и др.], хотя ее выделение далеко не общепринято. О сходстве цзы и субморфа см. также [Алпатов 2004]; иную точку зрения см. [Касевич 2006: 215]. Но если отвлечься от сравнительно редких неразложимых по смыслу образований, то центральная роль цзы в системе китайского языка даже более очевидна, чем центральная роль словоформы в русском языке, если ее доказывать чисто лингвистическими методами. Однако свойства цзы отличны и от свойств словоформы, и от свойств японского go.

Сам А. М. Карапетянц признает, что при выдвинутом им (вслед за китайской традицией) понимании слова нельзя утверждать, что в китайском языке предложение строится непосредственно из слов [Карапетянц 1982: 88]. Однако его определение слова отличается от тех определений слова, которые приводились в предыдущих разделах: «Слова суть сочетания знаков, знание значений которых при некотором уровне усвоения грамматики позволяет понять текст» [Там же: 82] (из известных мне семантических определений слова данное определение, пожалуй, самое удачное, хотя и оно непригодно в случае фразеологизмов: нельзя целиком понять текст, зная только значения их компонентов). Но главное его доказательство состоит в психолингвистическом эксперименте. А. М. Карапетянц проверял реакцию носителей китайского языка на включаемые в словари этого языка двухсложные и трехсложные лексемы (цы). Оказывалось, что в значительном числе случаев они в отрыве от контекста не воспринимались [Карапетянц 1982: 83–87]. Также отмечено, что восприятие таких лексем не имело существенных отличий от восприятия двуслогов и трехслогов, которые принято считать словосочетаниями. То есть для носителей китайского языка основные воспринимаемые единицы – цзы, а цы – скорее словосочетания, среди которых могут быть аналоги фразеологизмов. Такой вывод примечателен, и я вернусь к нему в следующем разделе.

См. также точку зрения С. Е. Яхонтова, который писал, что в китайском и других изолирующих языках трудности в выделении слов «не мешают ни грамматическому, ни лексикологическому описанию. В частности, в словарь включаются не слова, а морфемы и идиоматические сочетания морфем, независимо от того, какой единице соответствуют эти последние» [Яхонтов 2016 [1982]: 316]. То есть цзы рассматривается как морфема, а то, что в европейских грамматиках именуется обычно сложными словами, считается «идиоматическими сочетаниями морфем», а их соотношение со словом исключается из рассмотрения.

Во Вьетнаме лингвистика развивалась под влиянием Китая (китайский и вьетнамский языки при отсутствии генетического родства типологически близки), затем также европеизировалась. Лингвисты и там исходили из центрального положения слогоморфемы (цзы). Центральное положение единицы, эквивалентной цзы, в системе вьетнамского языка отстаивало и большинство вьетнамских докладчиков на IV Международном симпозиуме «Теоретические проблемы восточного языкознания» в Хошимине в 1986 г., особенно четко это прозвучало в докладе Као Суан Хао. Например, Нгуэн Куанг Хонг говорил, что в европейской науке исходным понятием является слово, тогда как морфема получается в результате лингвистического анализа; в китайской и вьетнамской науке ситуация обратна. Под морфемой в данном случае понимаются цзы и аналогичная единица во вьетнамском языке (тот же автор отмечает и подобное соотношение между фонемой и слогом).

Сказанное выше подтверждает, что базовой единицей для носителей китайского и вьетнамского языков является единица, даже еще более далекая от словоформы, чем базовая единица для носителей японского языка. Но и здесь эта базовая единица не является ни минимальной, ни максимальной по протяженности. Не только европейская, но и арабская, и дальневосточные традиции могут быть названы словоцентрическими, хотя собственно лингвистические свойства базовой единицы могут быть различны. Этому не противоречит тот факт, что в некоторых традициях эта единица не имела единого названия: так было в Бирме и первоначально (до конца XIX в.) в Японии. Вместо этого было два названия для знаменательных (самостоятельных) и служебных (несамостоятельных) единиц: их различие могло казаться более значимым, чем их сходство. К этому вопросу я вернусь в следующей главе в 2.9.

Наконец, надо сказать и об индийской традиции. Слово в ней выделялось, прежде всего, как объединение корней и флексий и, повидимому, было, как и у арабов, близко к словоформе I (европейские индологи обычно не склонны существенно пересматривать проведенные там границы слов). Однако данная традиция имела некоторые особые черты в общем подходе к языку. Она ориентировалась на синтез, а не на анализ, ее задачей было создание правил, позволяющих строить правильные тексты из исходных элементов; законченное решение такая задача получила в классической грамматике Панини. При таком подходе, по-видимому, рациональнее было начинать описание не с некоторой средней по протяженности единицы, а идти последовательно от низших ярусов языка к высшим. И, вероятно, поэтому тут первичной единицей оказывался корень (хотя строй санскрита близок к греческому и латинскому, где при аналитическом подходе обходились вообще без корня). Далее рассматривались правила построения слов из корней и аффиксов (флексий), затем правила построения словосочетаний и предложений из слов. Слово тем самым оказывалось не исходной единицей, а конструировалось на основе морфологических и морфонологических (внутренние сандхи) признаков. Таким образом, из всех традиций индийская была ближе всего к модели «морфема – слово», то есть к принципам, ставшим принятыми в структурной лингвистике (сходство индийской традиции со структурализмом отмечалось и в других отношениях). С этим связано и то, что эта традиция в наименьшей степени была словоцентрической. Вероятно, это было связано с ее синтетическим характером, тогда как аналитический подход к языку (когда исходны тексты, подвергаемые разбору) естественнее сочетается со словоцентризмом, что, впрочем, не обязательно, как показывает пример структурной лингвистики. Однако в традиционном языкознании оказывалось удобным начинать анализ не с элементарных или, наоборот, максимальных по протяженности единиц, а с тех единиц, которые наиболее привычны и понятны для носителя языка и которые являются базовыми для данной традиции. Об особенностях индийской традиции по отношению к европейской науке см. [Парибок 1981].

Сопоставление традиций показывает, что некоторая базовая, центральная единица имеется в каждой из них, но ее лингвистические свойства и критерии ее выделимости могут не совпадать. Особенно велико несовпадение между привычной для нас европейской традицией и китайской традицией, где не различаются слово и морфема. Однако каждая традиция (включая и европейскую, особенно на ранних ее этапах) основана на интуиции носителя соответствующего языка, то есть на неосознанном влиянии его психолингвистического механизма. Поэтому для решения проблемы «Что такое слово?» стоит выйти за пределы «чистой» лингвистики и обратиться к вопросу о том, на чем основаны эти представления.

1.10. Афазии, детская речь и проблемы слова

Интуиция носителей различных языков с трудом эксплицируется, а непосредственное изучение речевых процессов мозга, лежащих в ее основе, крайне затруднительно. И сейчас, в начале XXI в., оно делает лишь первые шаги, хотя некоторые результаты уже получены. Однако косвенные, но очень значимые данные для их понимания дает изучение речевых расстройств (афазий) и исследование детской речи.

При афазиях выходят из строя те или иные участки мозга, вследствие этого «не возникает новых единиц, хотя могут выпадать отдельные звенья исходной системы и нарушаться правила функционирования языковых единиц» [Касевич 2006: 102]. Классическими работами в области изучения афазий являются публикации выдающегося отечественного исследователя А. Р. Лурия, выполненные на материале речевых расстройств, ставших результатом контузий на фронтах Великой Отечественной войны. И сейчас, спустя много десятилетий, полученные им данные представляют большой интерес.

В книге [Лурия 1947] рассматриваются разные виды афазий. При одном из них, моторной афазии, возникает явление, которое А. Р. Лурия назвал «телеграфный стиль». Такие больные (в случае, если у них не нарушен процесс артикуляции) сохраняют способность произносить изолированные слова и не теряют словарный запас, но не могут произносить их сочетания; на уровне отдельных слов происходит и восприятие [Лурия 1947: 76–77]. Речь таких больных состоит из отдельных слов (звуковой облик которых обычно не искажается), причем служебные слова не употребляются, существительные явно преобладают над глаголами, используются (кроме отдельных штампов) лишь формы именительного падежа единственного числа (реже именительного падежа множественного числа) существительных, инфинитива и 1-го лица единственного числа настоящего времени глаголов. Вот пример пересказа содержания фильма: «Одесса! Жулик! Туда… учиться… море… во… во-до-лаз! Армена… па-роход… пошло… ох! Батум! Барышня… Эх! Ми-ли-цинер… Эх!.. Знаю!.. Кас-са! Де-нег. Эх!.. папиросы. Знаю… Парень… Пиво… усы… Эх… денег. Микалай… Эх… Костюм… водолаз… Эх… маска… свет… эх… вверх… пошел… барышня» [Там же: 91]. Больные данным видом афазии не могут правильно разложить слово на звуки [Там же: 90]. При более тяжелой форме данной афазии больные теряют и способность произносить и писать слова, однако могут произносить отдельные слоги и звуки и писать буквы [Там же: 84, 86]; стадия выделения морфем не зафиксирована.

Несколько иные процессы происходят при повреждении лобных долей мозга, где «распад перемещается в звенья, которые предшествуют речевому акту» [Там же: 99]. Такие больные хорошо произносят не только отдельные слова, но и устойчивые их последовательности (например, названия месяцев в правильном порядке), но также лишаются способности самостоятельно сконструировать фразу. При восприятии после первых слов происходит «угадывающее “накладывание” ожидаемых по смыслу слов»: больной, правильно прочитав первое слово своего нового адреса, далее воспроизводит свой старый адрес, к которому привык [Там же: 96].

Наконец, при сенсорной афазии происходит во многом обратный процесс: сохраняется способность сочетать слова, однако сам механизм хранения слов в памяти нарушен. Лучше сохраняются служебные слова [Там же: 133]. «Наиболее абстрактные слова словаря, а также чисто аналитические единицы, такие как союзы, предлоги, местоимения, артикли, лучше всего сохраняются и чаще употребляются в речи больных, фокусированных на контексте» [Там же: 141]. Могут также сохраняться хорошо знакомые, привычные слова, воспринимаемые «иероглифически» при невозможности расчленить их на звуки или буквы. Так, больная данным видом афазии журналистка не могла назвать буквы, зато без затруднений произносила слова «Правда», СССР, Москва, «Известия», революция, колхоз, фашизм и др. [Лурия 1947: 113–114]. Часто больные сенсорной афазией воспринимают слова только в составе фразы, то же относится и к произношению слов: больной не улавливал слово смерть, но правильно понимал фразу Смерть немецким захватчикам!; не мог произнести слово звезда, но произносил фразу Над Кремлем горят красные звезды [Там же: 213, 224]. Речь таких больных состоит не из отдельных слов, как при моторной афазии, а из коротких фраз с правильным употреблением грамматических форм и крайней бедностью лексики. Вот рассказ больного о ранении и о том, что до ранения он хорошо говорил: «Мне прямо сюда… и всё… вот такое – раз. Я не знаю… вот так вот… И уже не знаю… Когда я тут – и никак… ничего… никак… Сейчас ничего… А то – никак… Я когда-то… ох-ох-ох! Хорошо! А сейчас никак» [Там же: 133].

В 70–80-е гг. появились интересные исследования Д. Л. Спивака, изучавшего процесс постепенного выхода из строя речевого механизма при инсулиновой терапии (лечение больных шизофренией с нормальной речью большими дозами инсулина, приводящее к потере сознания) [Спивак 1980; 1983; 1986]. Если при травматической афазии происходят слишком грубые, с точки зрения исследователя, повреждения речи, то при лечении инсулином происходит как бы искусственная афазия, которую можно дозировать и исследовать на разных этапах. Речевой механизм временно выходит из строя, происходит это постепенно, однако на всех этапах слова, как правило, сохраняются, не заменяясь ни на части слов, ни на словосочетания, хотя актуальные для больного штампы могут сливаться в единый комплекс: лечаще’врач, у лечаще’врача [Спивак 1986: 27]. В то же время уже на самых первых стадиях афазии больные не могут преобразовать в прошедшее время бессмысленные слова с реальными окончаниями глаголов настоящего времени. Такое же преобразование становится невозможным и для редких глаголов, с частыми же глаголами оно сохраняется дольше, но на последующих стадиях также прекращается [Спивак 1980: 143–144; 1986: 27]. Слова постепенно становятся неразложимыми на морфемы, возрастает роль порядка слов, в том числе актив и пассив начинают различаться в зависимости от словопорядка: фраза Девочка написать письмо воспринимается в значении Девочка написала письмо [Спивак 1980: 146][36]. Одновременно сокращается и словарный запас.

Уже несколько десятилетий активно работает ленинградский – петербургский (теперь уже ставший и международным) коллектив, основанный Л. Я. Балоновым и В. Л. Деглиным и ныне возглавляемый Т. В. Черниговской. Эти специалисты наряду с экспериментальным исследованием афазий носителей разных языков ведут и непосредственные исследования речевых механизмов мозга. Экспериментально подтверждено, что среди носителей русского языка «даже лица с речевыми нарушениями обязательно используют какие-либо окончания, не оставляя глагол морфологически неоформленным» [Черниговская и др. 2009: 15; Черниговская 2013: 168]. Разумеется, это относится не только к глаголам, но и к именам. А при нарушениях механизмов мозга «морфологические процедуры почти не производятся: в ментальном лексиконе слова хранятся целиком, списком, без осознания их структуры» [Черниговская 2013: 147]. Отмечается «невозможность оперировать служебными морфемами» при афазиях [Там же: 167].

Все эти исследования подтверждают центральную роль слова в порождении речи. Такой вывод сделал еще А. Р. Лурия: «Основным динамическим единством нормальных артикуляторных процессов является слово» [Лурия 1947: 84].

Среди лингвистов на необходимость учета данных видов афазий при решении проблемы слова почти сорок лет назад указал А. Н. Головастиков, интерпретировавший вышеупомянутый «телеграфный стиль» (ТС), зафиксированный у А. Р. Лурия. При этом виде афазии наряду с утерей возможности склонять и спрягать происходит и смешение похожих по звучанию слов: повторив слово скрипка, больной не мог сказать скрепка или же повторял скрипка. В связи с этим А. Н. Головастиков пишет: «При смешении похожих слов первое слово, активированное в результате повторения, “забивает” все остальные похожие на него слова. По-видимому, аналогичным образом одна из словоформ “забивает” все остальные, которые, естественно, похожи на нее фонетически (супплетивные формы как будто не заменяются одна на другую)… Согласно наиболее распространенным в лингвистике представлениям (несловоцентрическим. – В. А.), словоформы образуются от основы (а не, скажем, одна от другой) путем присоединения флексий. Повреждение модели такого типа могло бы привести к произвольному присоединению флексии к основе, т. е. порождению вместо нужной формы слова любой другой ее формы. При ТС, однако, за редкими исключениями порождается или требуемая форма, или форма, повторенная перед этим (активированная), или – чаще всего – форма именительного падежа единственного числа для существительных и инфинитива для глаголов. Между тем, в рамках рассматриваемой модели эти две формы не имеют решительно никаких преимуществ перед остальными с точки зрения их образования» [Головастиков 1980: 42–43].

Далее говорится: «Образование словоформ от одной исходной словоформы, а не непосредственно от основы, больше соответствует обыденным представлениям носителя языка (поэтому именно из такого представления исходит обычно лексикография и практическое преподавание языков), что также свидетельствует в пользу большей п. а. (психологической адекватности. – В. А.) моделей второго типа (несловоцентрических. – В. А.)… Очень вероятно, что многие словоформы… хранятся в человеческом мозгу в готовом виде, хотя наряду с этим могут быть и синтезированы. В связи с этим интересно, что больной с ТС на вопрос о специальности ответил “Начальник радиостанции” – очевидно, что для него это устойчивое сочетание с уже готовой формой родительного падежа» [Там же: 43].

Важно и такое наблюдение: «Лингвистически необразованный носитель русского языка ни при каких обстоятельствах, в том числе и при афазии любого типа, не произносит флексию без основы или основу без флексии (если она не совпадает с одной из форм – ср. стол, коров), которая может вообще не восприниматься как что-то относящееся к русскому языку: ср. ид-, ш-, ст-, пе- (в идти, шла, сто, петь). Аналогично, при исправлении неправильно услышанной собеседником формы слова (напр., палку вместо палкой) обычный носитель повторит: “палкой! ”… в лучшем случае “палкой” или “кой”, но никогда “ой” (т. е. флексию без основы). Не так обстоит дело, например, с предлогами: при исправлении может быть сказано “в”, а не “на”. Подобные факты свидетельствуют о неразрывности основы и флексии» [Головастиков 1980: 44][37].

Вывод А. Н. Головастикова: в человеческом мозгу (речь у него идет лишь о носителях русского языка) в готовом виде хранятся некоторые исходные словоформы, единые и неразрывные независимо от возможности их членения на морфемы; неисходные словоформы образуются от исходных по некоторым правилам. Из последнего утверждения следует, что традиционная модель «слово – парадигма» для носителей русского языка психологически адекватнее, чем более современная модель «морфема – слово». При рассмотренной у А. Н. Головастикова моторной афазии не поврежден участок мозга, в котором хранятся исходные словоформы, но нарушены механизмы их сочетания и преобразования в неисходные словоформы (словоизменения). При инсулиновой терапии постепенно выходят из строя все механизмы, но независимо друг от друга.

К подобным выводам на основе экспериментов приходит и Т. В. Черниговская: «Можно говорить о “слоях”, составляющих язык: это лексикон – сложно и по разным принципам организованные списки лексем, словоформ и т. д.; вычислительные процедуры, обеспечивающие грамматику (морфологию, синтаксис, семантику и фонологию), механизмы членения речевого континуума, поступающего извне, и прагматика» [Черниговская 2010: 631].

Другими единицами, объективное существование которых подтверждается материалом афазий, являются слоги и звуки (фонемы), с одной стороны, предложения – с другой. В то же время отдельный уровень морфем (как и уровень словосочетаний) не выделяется: ни при каких видах афазий больные не оперируют морфемами, а способность делить слово на значимые части, несомненно существующая у здоровых носителей языка (без нее нельзя было бы образовать новые слова путем деривации или композиции), быстро исчезает при афазиях; отдельные словосочетания вроде начальник радиостанции могут храниться в памяти как штампы, но никакого закономерного выделения словосочетаний по их синтаксической структуре не наблюдается. Почти при всех видах афазии (кроме очень тяжелых форм моторной афазии) речь, какой бы бедной ни была, остается словесной. В частности, при инсулинотерапии она остается таковой вплоть до потери сознания [Спивак 1986: 27].

Материалам исследования афазий полностью соответствуют и исследования детской речи, ставшие в последнее время очень активными, в том числе и в России [Цейтлин 2000; 2009]. Если при афазиях теряются те или иные компоненты речевого механизма, то у детей этот механизм постепенно формируется. Исследователи отмечают, что на раннем этапе развития (когда уже пройдена стадия произношения отдельных звуков и слогов) сначала возникают слова-предложения. В это время грамматически полные фразы составляют лишь небольшой процент высказываний; при восприятии речи также из высказываний окружающих выхватываются отдельные слова, на которые происходит реакция [Лурия, Юдович 1956: 32–38]. Таким образом, на этом этапе есть слова, но нет возможности соединять их [Там же: 38; Гринфилд 1984; Кларк, Кларк 1984: 356–365]. Об этой стадии развития ребенка еще в 30-е гг. писал П. П. Блонский: «Эти высказывания состоят только из одного слова. Было бы большой натяжкой считать это слово, как это делают многие исследователи, предложением, суждением… Если оставить в стороне эмоциональные высказывания типа междометий, то лучше говорить о наименованиях» [Блонский 1935: 164]. При этом они имеют вид «замороженных словоформ» [Цейтлин 2000: 84]. В частности, «протоглаголы» «не обладают еще глагольными категориями и системой словоизменения, свойственными глаголам в нормативном языке. И тем не менее они выглядят как некие знакомые глагольные формы, поскольку содержат, кроме основы, еще и словоизменительные аффиксы» [Там же: 138]. Как правило, это те же словоформы, какие произносились афатиками при «телеграфном стиле». Никогда на этом этапе не произносятся основы слов, не совпадающие со словоформами. «Бесфлексийное использование слов вообще невозможно» [Цейтлин 2009: 112]. Русский язык, как и латинский, «топит семантему в молекуле», по выражению Ш. Балли.

И на более поздних этапах развития у русскоязычных детей наблюдаются те же тенденции к пониманию слова как минимальной смысловой единицы. Пока не освоено словоизменение, ребенок исходит из грамматической роли порядка слов, ср. аналогичные явления при афазиях. Даже ребенок, с которым велись специальные занятия в течение года, испытывал трудности в различении фраз Покажи ключом гребешок и Покажи гребешком ключ; ребенок, с которым не велись занятия, вообще не был в состоянии различить эти фразы [Лурия, Юдович 1956: 58]. И русские, и американские дети не в состоянии правильно воспринять предложения с порядком «прямое дополнение + сказуемое + подлежащее», воспринимая их как предложения с более обычным в обоих языках порядком «подлежащее + сказуемое + прямое дополнение» [Лурия, Юдович 1956: 59; Слобин 1984: 176–179]. Лишь после обучения дети могут ощутить неправильность фразы: Я кушал конфетками [Лурия, Юдович 1956: 89]. По-видимому, через этот этап проходят все дети независимо от строя языка [Цейтлин 2000: 87; 2009: 109].

Поначалу в речи детей фигурируют лишь некоторые словоформы, в основном те же самые, которые сохраняются при моторной афазии. Позднее появляются и другие грамматические формы, причем формы косвенных падежей с нулевым аффиксом позже всего: на некотором этапе винительный падеж единственного числа всегда маркируется с помощью –у, родительный падеж множественного числа – с помощью -ов [Слобин 1984: 185]. Данный этап характеризуется как формирования «механизма словоизменительной операции» [Цейтлин 2009: 34], «операции по созданию словоформы на основе парадигматических ассоциаций» [Там же: 81]. Дети приобретают способность образовать любую форму неизвестного слова [Там же: 61]. Представления о морфемах, «умение вычленять в составе словоформ значащие части» [Там же: 61] формируются намного позже: педагогам даже приходится специально разрабатывать методы обучения детей в школе членению на морфемы [Ждан, Гохлернер 1972: 63–72], что не оказывается необходимым для членения на слова. То есть и эти исследования подтверждают психологическую адекватность модели «слово – парадигма». Подтверждается и исконно свойственное европейской традиции представление о сложном слове как образованном из слов: уже на ранних стадиях развития дети начинают конструировать сложные слова из имеющегося лексического запаса вроде биби-дом [Цейтлин 2000: 57].

Дж. Болинджер выделял следующие этапы развития речи у ребенка (после первичной стадии произношения отдельных звуков и слогов): холофрастический (существуют слова-высказывания, но нет их членимости, нет синтаксиса), аналитический (высказывания начинают члениться, появляется игра словами), синтаксический (слова сознательно комбинируются, освоен их порядок, но нет еще ни служебных слов, ни аффиксов как выделимых элементов), структурный, стилистический [Bolinger 1968: 4–7]. У детей все начинается со слов, тогда как при афазиях все кончается словами.

Во всех приведенных для русского языка примерах слова – это словоформы. Но как здесь обстоит дело в других языках? Оказывается, что уже для английского языка ситуация несколько иная. На том этапе, когда русские дети говорят «замороженными словоформами», англоязычные дети говорят основами; американские исследователи отмечают «телеграфную речь» у этих детей, в которой отсутствуют аффиксы и служебные слова [Цейтлин 2000: 84; 2009: 112]. И у русских детей служебных слов на соответствующей стадии еще нет, но еще не вычленяемые аффиксы абсолютно необходимы (ср. термин «телеграфный стиль» у А. Р. Лурия, под которым понимается речь, состоящая из словоформ, в состав которых входят аффиксы). И исследования афазий, проведенные Т. В. Черниговской и ее сотрудниками, приводят к выводу, что в английском языке регулярные формы прошедшего времени с элементом -ed (который принято считать аффиксом) составляются из компонентов (производятся), а не хранятся в готовом виде (воспроизводятся); нерегулярные формы неправильных глаголов, однако, воспроизводятся [Черниговская и др. 2009: 14; Черниговская 2013: 167].

Многие исследователи, изучающие афазии и детскую речь на материале английского языка, приходят к выводу о «независимых механизмах порождения этих двух видов паттернов, согласно которым регулярные глаголы выводятся в соответствии с символическими правилами, а нерегулярные извлекаются из памяти целиком» [Черниговская 2013: 151]. Однако «все эти гипотезы разрабатывались на материале английского языка, в котором имеется только один регулярный класс [глаголов. – В. А.] и отсутствует сильно развитая морфологическая система. Очевидно, что они не могут полностью применяться к языкам с более развитой морфологической системой» [Там же: 172]. «Можно предположить, что резкое противопоставление регулярного и нерегулярного механизмов в русском языке не является продуктивным» [Там же: 173]. Не связаны ли с этими различиями стремление англоязычных лингвистов избавиться от слова, не свойственное отечественным исследованиям, и ряд других отличий национальных вариантов традиции? К этому вопросу я вернусь в разделе 3.2.

Рассмотрим также имеющиеся данные исследований японской детской речи и (в меньшей степени) исследований афазий у носителей японского языка. Об этом я уже публиковал статью [Алпатов 2007].

Исследования афазий [Kamei 1984] и исследования детской речи, проводимые в Японии, вполне подтверждают отдельность знаменательных go в их традиционных границах, включая и те глагольные и адъективные единицы, в которых возможно выделение окончаний. У детей в ряде исследований выделяется период, когда речь состоит из отдельных знаменательных go [Hayakawa 1982: 7–9; 1984: 1–2; Murata 1984: 127–141]. Показательно, что, согласно данным экспериментального исследования, японские дети значительно легче запоминают go, чем, с одной стороны, их составные части или неосмысленные слоги, с другой стороны, словосочетания и предложения [Yamada, Sutainabaagu 1983: 63–65]. Авторы данного эксперимента прямо делают вывод о его соответствии традиционным представлениям о go как главной единице языка [Ibid.: 65].

Но особый интерес представляет статус служебных элементов. Многие такие элементы, традиционно считающиеся отдельными go, проявляют себя как безусловно отдельные единицы. Это, в первую очередь, относится к чисто агглютинативным элементам, включая падежные и другие приименные показатели, а также некоторые приглагольные и приадъективные (союзы, модально-экспрессивные частицы, показатель вопроса и др.), занимающие последние места в предикативной синтагме. Все эти элементы отсутствуют в японской детской речи на этапе однословных и, как правило, двухсловных высказываний. Только на последнем из этих этапов (вторая половина второго года жизни) появляются предложения, состоящие из имени и глагола, но имя (в отличие от глагола) не оформляется, и падежные отношения выражены лишь порядком слов. Примеры: Koko ike ‘Сюда иди!,’ Mikan muite ‘Мандарин очисти!,’ Gakkoo iku ‘Школа идет’[38] [Hayakawa 1982: 9; Murata 1984: 216; Hayakawa 1984: 3, 11]. Встречаются и трехсловные выражения без падежных показателей: Denki otoosan totta ‘Лампочка папа взял’ [Ookubo 1984: 35][39]. Далее, на третьем году жизни начинают осваиваться падежные показатели и другие агглютинативные элементы [Murata 1984: 14]. При этом почти всегда имена без показателей появляются в речи раньше, чем имена с падежными и прочими показателями [Hayakawa 1984: 5]. Имеются отдельные исключения: сначала в детской речи появляется как нечленимая единица сочетание hitori de ‘в одиночку’, а позднее оно уже начинает члениться на hitori ‘один человек’ и показатель инструментального падежа de [Ibid.: 14]. Ср. в русском языке превращение сочетаний предлога и имени вроде всмятку в наречия, а в детской речи трактовку последовательностей вроде на даче как слов [Цейтлин 2000: 6]. Всё это соответствует появлению служебных слов в речи русских детей. Можно отметить и то, что отделимость падежных показателей в детской речи даже несколько больше, чем в речи взрослых: у детей показатель прямого дополнения o никогда не сливается в один слог с концом предшествующего слова, что бывает в беглой речи взрослых [Hayakawa 1984: 18–19]. А при моторной афазии падежные и другие показатели, как и русские служебные слова, исчезают из речи [Kamei 1984: 84]. Автор данного исследования афазий делает вывод о различии механизмов, управляющих знаменательными и служебными go. Но части go, в том числе предикативных, в детской речи не выступают отдельно [Murata 1984: 197]. А модель «слово – парадигма», представленная и в японской традиции, соответствует пониманию базовых глагольных и адъективных форм как словоформ.

До сих пор мы имеем полное совпадение психолингвистических представлений с традицией. Однако уже в одном из приведенных выше примеров расхождение есть: muite ‘очисти’ в японской традиции считается сочетанием двух go: знаменательного и служебного -te[40]. То же относится к другой флексии: показателю прошедшего времени -ta. Оба показателя в детской речи выступают только как части слов [Hayakawa 1984: 3–9; Murata 1984: 197–198; Yamada, Sutainabaagu 1983: 23–27], что противоречит традиции. В этой традиции присутствует несимметричность: противопоставленные друг другу временные формы (в японском языке два времени) рассматриваются по-разному: форма настояще-будущего времени – единое go, а форма прошедшего времени состоит из двух go. Один из исследователей японской детской речи даже пишет, что, в соответствии с ее данными, глаголы у японских детей формируются не в виде go [Hayakawa 1984: 3], такой взгляд представляется крайним. Точнее формулировка Мурата Кодзи, который указывает, что, в соответствии с данными детской речи, в японском языке есть глагольное словоизменение [Murata 1984: 196]. По его мнению, первоначально в детской речи существуют лишь отдельные формы слов, часто по одной форме от того или иного глагола, и лишь на третьем году формируется представление о парадигме в японском смысле [Ibid.: 197–199].

Однако если и можно говорить о формах глагола (и предикативного прилагательного) в японском языковом сознании, то это относится лишь к небольшой части форм, выделяемых в японистике вне Японии (хотя и несколько большей, чем в японской лингвистике). Те флексии, которые считаются служебными go в лингвистической традиции (показатели пассива, каузатива, отрицания, желательности, этикета к собеседнику и др., см. о них [Алпатов и др. 2008. 1: 119–184]), за исключением двух показателей -ta и -te, в детской речи ведут себя иначе, аналогично агглютинативным показателям. Они также формируются лишь на третьем году жизни, примерно в одно время с падежными показателями и с формированием представления о глагольной парадигме [Hayakawa 1984: 10; Murata 1984: 204–205; Ookubo 1984: 45–49]. И сложные морфонологические правила оформления морфемных стыков осваиваются не сразу и с трудом [Murata 1984: 198]. Нередки ошибки в сочетаемости служебного go со знаменательным, вроде *asobinai вместо правильного asobanai ‘не играю’ [Ookubo 1984: 49; Hayakawa 1984: 12]. Такие ошибки свидетельствуют о том, что данные последовательности не хранятся в памяти, а синтезируются. Когда звуковые последовательности хранятся в цельном виде, то ошибок подобного рода не возникает: не отмечены ошибки вроде *muide вместо muite, хотя последовательность muide не противоречит японской морфонологии, и у других глаголов возможны формы на -ide: isoide ‘торопись’.

По этому поводу можно сказать следующее. Японская глагольная (в меньшей степени адъективная) парадигма в том виде, в котором она описывается в западной и отечественной японистике, весьма обширна, включая более сотни форм, в том числе малоупотребительные; в одной словоформе возможно до пяти показателей. Хранение в памяти всей парадигмы было бы затруднительно, и большая часть словоформ (в европейской трактовке), как показывают исследования детской речи, синтезируется из составных частей. При этом японская традиция варьирование на морфемных стыках трактует как словоизменение в исконном смысле этого термина, причем изменяться могут и знаменательные, и служебные go в зависимости от того, что идет после них. В русской традиции японистики это словоизменение, как уже упоминалось, трактуется как образование так называемых основ глагола[41]. Подробнее о японской традиции в этом вопросе см. [Алпатов 1979а: 49–52]. Данный подход трудно обосновать теоретически, но практически он удобен, в связи с чем он закрепился в учебной литературе. По-видимому, для носителей японского языка он психологически наиболее адекватен.

Отмеченное выше несовпадение данных детской речи с японской традицией (статус показателей -ta, -te), можно объяснить тем, что эта традиция в XVIII–XIX вв. формировалась для описания старописьменного японского языка (бунго), который имел отличия от современного литературного (стандартного) языка и в том числе был более агглютинативен. В частности, современный показатель прошедшего времени -ta восходит к видовому показателю завершенности действия -tari, который не был противопоставлен современному показателю настояще-будущего времени -ru/-u, существовавшему и в бунго, но не имевшему временного значения. При переносе в начале ХХ в. традиционной методики на новый литературный язык свойства -tari были перенесены на -ta. И возникает вопрос, для решения которого у меня, к сожалению, нет данных. Психолингвистический механизм в современных странах со всеобщим школьным образованием, к числу которых относится и Япония, окончательно отлаживается в школе (русские дети, видимо, именно здесь окончательно вырабатывают представление, например, о служебных словах). Сохраняется ли первоначальное представление о -ta, -te как частях слова или они начинают восприниматься в соответствии с каноном как особые go?

Итак, и для носителей японского языка нормой является хранение в памяти некоторых средних по протяженности единиц (больше морфемы, но меньше предложения), то есть слов; представление об этих единицах отражено в традиционном понятии go.

Однако лингвистические свойства слова в японском и, например, русском языке не всегда совпадают. Знаменательные go либо равны основе (именные части речи), либо (в предикативе) больше основы, но часто меньше словоформы в принятом в нашей японистике смысле. Служебные go включают в себя и служебные слова, и значительную часть словоизменительных (но не словообразовательных) аффиксов. Видимо, лингвистические трактовки и служащие базой для них лингвистические традиции отражают различия в строе соответствующих языков (русский вариант европейской традиции в своих истоках восходит к греческой и латинской науке, но эти языки по строю сходны с русским и мало что пришлось менять). В синтетических флективных языках грамматические аффиксы, которых (не считая постфиксов) обычно в синтагматике не бывает более двух, срастаются с основой, и оказывается рациональным либо хранить в памяти всё сочетание (исходные формы), либо менять окончание слова на другое (неисходные формы). В агглютинативных же языках, вспомним уже приводившуюся формулировку В. Б. Касевича, «слово не изменяется, а конструируется». Японский же язык занимает промежуточное положение: незаключительные аффиксы, пусть даже присоединяемые с помощью фузии, по Э. Сепиру, связаны с одной грамматической категорией, зато их число больше, чем в языках вроде русского. Завершающий предикативную словоформу аффикс по любому критерию относится к флексиям: он выражает несколько категорий: синтаксическую позицию (финитная, деепричастная), наклонение, в индикативе также время. Поэтому, как показывают исследования детской речи, он может восприниматься как неотделимый компонент слова.

К сожалению, я не имею данных по афазиям и детской речи для большинства других языков, в том числе тех, на основе которых создавались традиции (арабский, китайский и др.). Кое-что все-таки можно отметить. Например, в вышеупомянутом исследовании Д. Л. Спивака среди больных были и носители грузинского языка. И отмечено, что при общем сходстве процессов грузинские падежные окончания из-за большей агглютинативности языка могли отпадать, в отличие от русских окончаний [Спивак 1986: 47].

Итак, исследования афазий и детской речи, с одной стороны, подтверждают наличие базовой психолингвистической единицы для языков различного строя, которая может быть названа словом, с другой стороны, показывают различия лингвистических свойств слов в разных языках. Они также подтверждают для русского и отчасти японского языка психологическую адекватность модели «слово – парадигма», тогда как модель «морфема – слово», по-видимому, более психологически адекватна для агглютинативных языков. Японский язык, совмещающий фузию и агглютинацию, занимает здесь промежуточное положение.

1.11. Слово как психолингвистическая единица

Итак, на основе сказанного выше можно считать: слова как норма хранятся в мозгу человека и в большинстве случаев в процессе речи берутся в готовом виде. Это не исключает возможности хранения в памяти более протяженных единиц – от словосочетаний вроде начальник радиостанции до целых текстов, начиная от перечня месяцев года и кончая молитвами, стихами, текстом воинской присяги и т. д. (встречаются люди, знающие наизусть всего «Евгения Онегина»); о такой возможности см. [Даль 2009 [2004]: 167; Крылов 2006: 19–21]. Механизмы хранения исходных единиц и их комбинирования, по-видимому, отделены друг от друга, в связи с чем при разных видах афазий один механизм может выходить из строя при сохранении другого[42]. Единицы, хранимые в мозгу, не обязательно должны быть совершенно однородными по своим свойствам, это и обеспечивает разброс между разными лингвистическими определениями слова.

Но все эти исследования, которые в последнее время активно ведутся в разных странах, включая Россию, подтверждают то, что в качестве догадок высказывали многие ученые разного времени. Представляется, что именно так следует понимать приводившиеся выше слова Ф. де Соссюра о том, что слово «представляется нашему уму как нечто центральное в механизме языка», и А. А. Потебни: «Только слово имеет в языке объективное бытие». О психологической реальности слова писал Э. Сепир [Сепир 1993 [1921]: 50]. Или В. Г. Гак: «Понятие слова стихийно присутствует в сознании носителей языка» [Гак 1990: 465]. Важно и высказывание Л. В. Щербы: слова – «кирпичи, из которых строится наша речь» [Щерба 1960 [1946]: 314]. А. И. Смирницкий, отвергая идею о том, что лексической единицей можно считать основу, по сути, выдвигал психолингвистический аргумент: «Слово с лексической точки зрения не есть какой-то обрубок. Слово окно, как лексема, как единица словаря, есть все же окно или, в известных случаях, окнá, окну, óкна, но не окн-» [Смирницкий 1955: 14]. «Обрубок» – все же не термин, а образ, основанный на ощущениях говорящего. Казалось бы, лишние «довески» в виде окончаний, от которых необходимо отвлечься, только мешают анализу, но рассмотрение «обрубка» оказывается психологически неприемлемым. Впрочем, так происходит при анализе своего языка, а, например, в дескриптивистских описаниях «экзотических» языков без опоры на интуицию операции с «обрубками» бывали, хотя для английского языка и дескриптивисты предпочитали так не делать.

Благодаря А. И. Смирницкому [Смирницкий 1955: 4–6] у нас принято противопоставление воспроизводимых и производимых единиц языка, ранее вводившееся О. Есперсеном [Есперсен 1958 [1924]: 17]: воспроизводимые единицы используются носителями языка в готовом виде, а производимые конструируются; слова, как правило, воспроизводимы, словосочетания и предложения производимы, хотя бывают исключения, связанные с идиоматичностью некоторых словосочетаний и предложений (см. об этом различии также [Солнцев 1971: 150–152]). Об этом же сравнительно недавно предложенное В. Б. Касевичем противопоставление инвентарных и конструктивных единиц. Инвентарные единицы – члены словаря, а конструктивные «создаются по мере надобности в процессе речевой деятельности на базе инвентарных, словарных по правилам, существующим в грамматике, и с использованием единиц, представленных в грамматике же» [Касевич 2006 [1988]: 514]. Об этом различии см. также [Крылов 2006]. И формулировка в книге о детской речи: «В подавляющем числе случаев слова не производятся, а воспроизводятся, т. е. извлекаются из памяти в готовом и (если иметь в виду слова с членимой основой) собранном виде» [Цейтлин 2009: 58].

Еще ближе, чем А. И. Смирницкий, к психолингвистическому пониманию слова подошел М. В. Панов. Отметив неполноту всех существующих определений слова, он писал: «У всех у нас есть уже сложившееся практически представление о слове, и все наши теории приходится сверять с этим общепринятым и устойчивым представлением… Графическое выделение слов – опять проявление (крайне резкое и очевидное) все того же инстинктивного чувства слова» [Панов 2004 [1956]: 52]. И далее: «Все теории, выдвинутые для объяснения слова, не вполне ладят с этим “чувством слова”» [Там же: 53]. Но что такое «чувство слова»? Представляется, что это интуитивные представления носителей языка, некоторую экспликацию которых дают исследования афазий и детской речи.

Не раз обсуждалось известное высказывание Э. Сепира: «Дважды мне приходилось обучать толковых молодых индейцев письму на их родных языках… Оба… нисколько не затруднялись в определении границы слов. Это оба они делали с полной непосредственностью и точностью. На сотнях страниц рукописного текста на языке нутка, полученного мною от одного из этих юных индейцев, все слова… без единого исключения выделены совершенно так же, как выделил бы их я или всякий иной ученый. Эти эксперименты с наивными людьми, говорящими и записывающими на своем родном языке, более убедительны в смысле доказательства объективного единства слова, нежели множество чисто теоретических доводов» [Сепир 1993 [1921]: 50]. М. Хаспельмат считает это высказывание «анекдотичным» [Haspelmath 2011: 35]. Однако чаще его принимают всерьез, см., например, [Dixon, Aikhenvald 2003: 27]. В книге под редакцией Р. М. У. Диксона и А. Ю. Айхенвальд постоянно подчеркивается, что слово имеет важную психологическую значимость для носителей тех или иных описываемых языков, в большинстве бесписьменных [Rankin et al. 2003: 210, 214; Olawsky 2003: 239; Joseph 2003: 278]. К выделению слов применимо то, что по другому поводу отмечает Я. Г. Тестелец: носитель языка «может воспользоваться каким-то внутренним критерием, который он, скорее всего, и сам не сможет сформулировать» [Те-стелец 2001: 62]. Разумеется, для грамотных носителей языка играет роль и письменная традиция, которая, в свою очередь, основана на внутренних критериях (однако может случиться, что со временем внутренние критерии изменились, а орфография осталась прежней). Надо учитывать, что в современном мире отладка психолингвистического механизма происходит в школе, в первую очередь в связи с обучением письму и письменным нормам.

Психолингвистическое, по сути, определение слова предложил недавно эстонский лингвист Э. Луук. Указывая на общеизвестные трудности в определении слова, он предлагает считать словом минимальную единицу речи, которая понимается (хотя не обязательно используется) вне контекста; в частности, вне контекста опознаются и служебные слова, но, как правило, не аффиксы [Luuk 2010: 353–354]. Очевидно, практическое применение такого определения связано с трудностями, но оно указывает именно на суть понятия слова.

Отмечу и предлагавшиеся еще в середине прошлого века идеи американского лингвиста китайского происхождения Чжао Юань-женя. Этот ученый предлагал говорить об особой единице, которую назвал «социологическим словом» (sociological word). Описывал он ее так: «Под “социологическим словом” я имею в виду такой тип единицы, промежуточной по протяженности между фонемой и предложением, которую осознают обычные люди, не лингвисты, о которой они говорят, для которой они имеют обиходное название и с которой они практически имеют дело различным образом. Это именно то, чем овладевает ребенок, когда учится говорить; то, чему учит учитель детей при обучении чтению и письму в школе; то, за что платят так много писателям; то, что подсчитывает и за что назначает цену клерк на телеграфе; то, в чем делают обмолвки; то, за чье правильное или неправильное использование хвалят или осуждают» [Juen Ren Chao 1968: 136]. В частности, для китайского языка «социологическим словом» является цзы [Ibid.: 136]. Чжао Юаньжень как бы уравнивает в правах сущность «социологического слова» (осознание его обычными людьми) и следствия из нее, однако свойства этой единицы охарактеризованы весьма точно.

Термин «слово» необычайно многозначен, но именно «социологическое слово» находится в основе словоцентрического подхода к языку, именно эта единица по-настоящему достойна называться словом без каких-либо эпитетов. И это не только социологическая, но и, в первую очередь, психологическая единица; это и есть «слово вообще», которое отвергал С. Е. Яхонтов. Все же собственно лингвистические единицы, которые имеются в виду в различных определениях лингвистов конца XIX и ХХ в. (их перечень см. в разделе 1.4) – некоторые модели слова, попытки приближения к этому понятию, где-то неизбежно «не ладящие» с ним, по выражению М. В. Панова. Об этом пишет и Чжао Юаньжень, указывая, что соотношение между лингвистическим и «социологическим» словом может быть разным [Juen Ren Chao 1968: 137–138]. Комплексные определения слова уязвимы для критики, но именно они наиболее приемлемы для интуиции.

Строго лингвистическое определение слова, которое полностью бы совпадало с традицией, по-видимому, невозможно: традиция не строго последовательна и стремится к комплексному пониманию слова. Неудачи в поисках такого определения закономерно ведут либо к признанию слова второстепенной единицей в духе М. Бейкера, либо к отказу от этого понятия, как у М. Хаспельмата. Но из этих неудач не вытекает отказ от понятия «слова вообще», которое только надо понимать как психолингвистическое.

Психолингвистический механизм у разных носителей одного и того же языка может быть отлажен по-разному и далеко не полностью. В современных условиях окончательная его отладка происходит в школе. Имеют место два противоположно направленных процесса: лингвистическая традиция формируется на основе интуиции, то есть неосознанных психолингвистических представлений ее создателей, затем происходит обратное влияние традиции на представления новых поколений носителей языка, прежде всего, через школу (в меньшей степени через вузы). Для носителей очень многих языков это обратное влияние ведет к восприятию слова как орфографического слова[43]. В целом же представление о слове у носителей одного и того же языка может меняться, особенно в связи с повышением уровня образования. Чем меньше возраст ребенка или чем сильнее степень афазии, тем больше для носителей русского языка наблюдается тенденция к совпадению слова с лексической единицей, обладающей номинативностью [Лурия 1946: 66, 71–73]. Даже люди, хорошо владеющие литературной нормой, могут в отдельных случаях затрудняться при членении на слова; отсюда же и упоминавшиеся споры о слитном и раздельном написании, чаще относящиеся либо к статусу формантов, либо к случаям изменения границы слова в диахронии[44].

Тем не менее хранение базовых слов в мозгу является нормой, что не исключает возможности хранения там и других единиц.

1.12. Бывают ли языки без морфологии?

Представляется, что соотношение между социологическим, по Чжао Юаньженю, словом и словами как лингвистическими единицами неодинаково для носителей разных языков. Мы привыкли к тому, что главная часть описания языка – это грамматика, которая делится на морфологию и синтаксис. Так построен школьный учебник русского языка, где к грамматике еще добавлено краткое описание фонетики, а все лексическое богатство этого языка скорее осваивается в курсе литературы. Но так строились и древнегреческие и латинские лингвистические сочинения, посвященные почти исключительно грамматике; полные словари, а не толкования непонятных слов, появились в Европе лишь в Новое время. И понятно, почему это происходило. Древние языки индоевропейской семьи (древнегреческий, латинский, санскрит) обладали сложной морфологией, большим числом форм склонения и спряжения. Обучение этим языкам требовало детально освоить всю эту сложность. Некоторые современные индоевропейские языки, в том числе русский, в основном сохранили эту особенность. Поэтому российский вариант европейской традиции унаследовал представления, которые существовали у носителей древнегреческого и латинского языков. Европейская традиция основана на анализе языков, где выделение слова не было проблемой, легко выделялись парадигмы, а традиционные признаки слова согласовывались между собой [Matthews 2003: 282, 285–286]. Важную роль играла морфология и в других лингвистических традициях: индийской, арабской, японской (исключая китайскую традицию).

Для русского языка наиболее удачным оказалось понятие словоформы, эксплицированное А. И. Смирницким и А. А. Зализняком. Оно отражает представления, согласно которым слово должно быть «оформлено», то есть распадаться на основу и окончание, которые тесно соединены и с трудом отделяются друг от друга, слова с одинаковым лексическим значением (словоформы одной лексемы) объединяются в словоизменительные парадигмы. Отсутствие окончания в некоторых членах этих парадигм (стол, коров) закономерно воспринимается как нулевое окончание. Конечно, существуют «неоформленные» слова, где слово совпадает с основой: наречия, междометия, служебные слова, несклоняемые существительные, но они на фоне общих правил воспринимаются как исключения. Косвенное свидетельство того же – ситуация в пиджинах, где обычно редуцируется морфология, однако в пиджинах на русской основе выступают не «обрубки», а отдельные словоформы, переставшие входить в парадигму, как в известном примере из русско-китайского пиджина: Моя твоя не понимай. Поэтому для русской традиции характерно представление о морфологии как о дисциплине, по преимуществу занимающейся словоизменением.

Русский язык традиционно лежал в основе лингвистических теорий, создававшихся в отечественной науке. Даже лингвисты, специально занимавшиеся другими языками, как германист А. И. Смирницкий, в первую очередь опирались на его данные. Например, Е. Д. Поливанов разработал концепцию падежного словоизменения в японском языке (одно время популярную в нашей стране, но почти не распространенную за ее пределами) [Плетнер, Поливанов 1930: 145–146], хотя падежные показатели там скорее являются послелогами, а Н. И. Конрад пытался найти словоизменение, аналогичное русскому, даже в китайском языке [Конрад 1952]. Характерно, что когда А. А. Холодович (японист по специализации) высказал идею об однотипности «синтаксиса слова» и «синтаксиса предложения» [Холодович 1937: 8–22], то с резкой критикой такого подхода выступил русист В. В. Виноградов [Виноградов 1975 [1950]: 100–103]: для отечественной традиции морфология и синтаксис – нечто функционирующее по различным правилам.

Еще одна особенность, свойственная отечественной науке: каноническое представление о грамматической категории здесь связано с идеей о том, что, по крайней мере частично, категориальные формы должны быть синтетическими. Аналитические формы допускаются, лишь если они противопоставлены хотя бы одной синтетической форме; если же каждое из ряда значений выражается служебным словом, то уже говорят не о категориях, а, например, о конструкциях. Такой взгляд проявился, как мы видели в разделе 1.8, в японистике. Этот традиционный подход сохраняется и у И. А. Мельчука, следующего А. И. Смирницкому [Мельчук 1997: 338]. Иная точка зрения чаще встречается у специалистов по языкам нефлективного строя: «Даже в тех случаях, когда все формы парадигмы являются аналитическими, это еще не может служить основанием, окончательным доводом против их морфологичности» [Касевич 2006 [1988]: 481][45]. Сходные идеи, впрочем, еще раньше высказывал и Ю. С. Маслов [Маслов 1975: 159], славист по основной специализации, но учитывавший и материал языков иного строя.

Недавняя книга И. А. Мельчука отражает именно стремление сделать максимально строгим традиционный подход, основанный на представлениях о слове носителя русского языка. Ее автор редко прямо апеллирует к интуиции, хотя иногда это встречается: «Посредством такой асимметричной трактовки мы попытались отобразить интуицию говорящих относительно аффиксов и словоформ» [Мельчук 1997: 189]. Но он исходит из постулата об «основной единице естественного языка» и последовательно старается сохранить, насколько это возможно, традиционное выделение словоформ в максимальном объеме. Для этого приходится по отдельности давать сложные, неоднородные и асимметричные трактовки различных спорных случаев, см., например, доказательства аффиксальности английского притяжательного ‘s [Там же: 178] или немецких отделяемых приставок [Там же: 189–195]; см. также выше о японском языке. Дело, разумеется, не в сложности, а в том, что И. А. Мельчук не принимает то или иное решение на основе заранее выработанных критериев, а, наоборот, заранее избирает решение, почти всегда совпадающее с традицией, а потом ищет его доказательства. Такой подход имеет очень серьезные основания, и против него можно выдвинуть лишь один аргумент: эти основания – не собственно лингвистические, а психолингвистические, и спорен перенос их в сферу лингвистических свойств тех или иных единиц.

Для русского и сходных с ним по строю языков с развитой грамматической аффиксацией актуален также вопрос о базовых словоформах. С выводом А. Н. Головастикова о том, что только они хранятся в мозгу, а другие члены парадигмы от них образуются, можно согласиться. Данными моторной афазии он вполне подтверждается (данные сенсорной афазии мало показательны, так как больные употребляют короткие фразы, часто однословные). Он естествен с общетеоретической точки зрения: количество словоформ в синтетических флективных языках велико, и их независимое хранение в мозгу перегрузило бы память. Показательны и опыты в [Лурия 1927], в которых дети на предъявляемое слово должны были давать быстрый однословный ответ; в качестве ответов предлагались почти всегда базовые словоформы.

Выбор таких словоформ для русских существительных и прилагательных очевиден: для существительных формы именительного падежа единственного числа (или множественного числа для pluralia tantum или слов, преимущественно употребляющихся во множественном числе, вроде усы); для прилагательных – такие же формы мужского рода (о прилагательных см. [Там же: 64–66]). Не случайно, что эти формы записываются в словарях, а остальные формы предлагается построить по определенным правилам (модель того, что делают носители языка). Однако пример папиросы, в отличие от примера усы, показывает, что форма множественного числа может сохраняться при употребительности форм обоих чисел. И характерно, что в русистике при полном единодушии в отношении падежа (для прилагательных и рода) как раз число может трактоваться по-разному: некоторые лингвисты формы разных чисел рассматривают как разные слова[46]. А вот формы косвенных падежей при моторной афазии встречаются лишь в составе неоднословных штампов (не обязательно фразеологизмов) вроде начальник радиостанции. Ср., впрочем, пример Денег! Его, вероятно, можно рассматривать как стандартный и закрепившийся в мозгу эллиптический вариант фразы Дай денег![47] Показательно и восприятие небазовых форм существительных при афазиях: форма пулей опознавалась как прилагательное [Лурия 1946: 74].

Сложнее вопрос о базовых формах глагола. Для русского и ряда других языков такой формой считают инфинитив. Такое мнение имеет лингвистические основания (инфинитив – название действия в чистом виде) и отчасти подтверждается данными афазий [Лурия 1947: 290]. Однако речевые реакции при афазиях допускают и другие формы, особенно часто 1 л. ед. ч., 3 л. ед. ч. и мн. ч. настоящего времени и некоторые формы прошедшего времени. Ср. в вышеприведенном примере знаю, пошел, пошло, а в опытах на речевые реакции – ответы (в скобках – задаваемое экспериментатором слово): (налог) – отдаем, (телега) – еду, стоит, едет, запрягли, (ученик) – учится, (стрелять) – стреляет, (грабли) – косят, (книга) – читают [Лурия 1927: 64–66; Речь 1930: 26]. Процент личных форм в ответах детей оказывался выше, а процент инфинитивов ниже, чем в речи взрослых больных, как правило учившихся в школе. Можно подозревать в данном случае вышеупомянутое обратное влияние лингвистической традиции на отладку психолингвистического механизма через школу[48]. Возможно, для глагола базовых форм в русском языке несколько. С другой стороны, конечно, нельзя считать, что носители русского языка не могут членить слово на значимые единицы, что, бесспорно, подтверждается образованием новых слов из существующих компонентов. См. также приводившиеся И. А. Бодуэном де Куртенэ в доказательство психологической природы морфемы примеры языковых шуток и игр вроде брыками ногает, моргами глазает (вместо ногами брыкает, глазами моргает) [Бодуэн 2004 [1908]: 179]. Однако морфема для носителей русского языка – второстепенная единица, в отличие от слова быстро утрачиваемая при разных видах афазий.

Не всегда ясен для русского языка и языков подобного строя психолингвистический статус служебных слов. В лингвистике их статус в качестве слов обычно признан, что закреплено в традиции их раздельного написания. Однако известно, что малограмотные люди, в том числе дети на ранних стадиях обучения, склонны писать слитно предлоги, союзы, частицы, а иногда и местоимения. На это обращали внимание лингвисты [Пешковский 1930: 13] и психологи [Лурия 1946: 66]. См. также упоминавшиеся опыты А. Р. Лурия по речевым реакциям детей, где ответами могли быть не только слова, но и их сочетания со служебными словами типа к матери, на лугах, на лошади, сочетания с не, такие ответы наблюдались в основном у менее развитых детей [Лурия 1927: 138–154]. При подсчете слов больные афазией обычно считают лишь знаменательные слова [Лурия 1946: 68]. При афазиях типа «телеграфный стиль» чем менее независимый статус имеет слово, тем скорее оно исчезает, в том числе обычно исчезают и местоимения [Лурия 1947: 290]. Сами служебные слова могут быть неоднородны: в опытах Д. Л. Спивака союзы в большей степени оказывались близки к знаменательным словам, чем предлоги [Спивак 1986: 18]. В оценках наблюдается индивидуальный разброс, жесткой грани между знаменательными и служебными словами, по-видимому, не существует.

Тем не менее для русского языка существенные психолингвистические основания модели «слово – парадигма», на которые указывал А. Н. Головастиков, представляются бесспорными. Ее реликтами остаются как сохранившаяся терминология, так и присутствующая до сих пор в русистике идея о том, что лексические и грамматические значения «неразрывно» присутствуют в слове в целом. Последняя идея противоречит принципам морфемного анализа, основанным на модели «морфема – слово», но интуитивно кажется естественной.

Данные афазий и детской речи у носителей русского языка показывают, что в мозгу имеются по крайней мере три механизма: хранения единиц, в первую очередь слов (лексический механизм), сочетания единиц (синтаксический механизм) и преобразования базовых единиц в небазовые (морфологический механизм). Поэтому русский вариант европейской традиции устойчиво сохраняет представление о центральной роли слова среди единиц языка. Оно было таковым во всей европейской традиции тогда, когда она исходила из греческого и/или латинского эталона.

Но не надо думать, что те же представления имеются и у людей (в том числе лингвистов), для которых родной язык иной. Другие европейские языки, особенно английский и французский, значительно упростили свою морфологию, и не всякий индоевропейский язык Европы по своему строю похож на русский или латинский. Это может повлиять и на представления о слове.

Видный французский лингвист А. Мейе еще в начале ХХ в. писал о грамматическом строе древних индоевропейских языков: «Индоевропейский морфологический тип был чрезвычайно своеобразен и вместе с тем крайне сложен… Слово являлось в нем лишь в сочетании со словоизменительными элементами… В латинском языке для значения “волк” нет ни слова, ни выделяемой основы; есть только совокупность форм: lupus, lupe, lupum, lupī, lupō, lupōs, lupōrum, lupīs. Нет ничего менее ясного, чем подобный прием… Все индоевропейские языки в большей или меньшей степени, одни раньше – другие позже, обнаружили склонность упразднить словоизменение и довольствоваться словами как можно менее изменяемыми, а в конце концов и вовсе неизменяемыми» [Мейе 1938 [1903]: 426–427]. В результате во французском языке есть лишь слова, а не «совокупности форм». То есть морфологический тип, при котором слова изменяются, для французского ученого – «крайне сложный» и «неясный» прием. Автор комментариев к русскому изданию книги А. Мейе Р. О. Шор справедливо писала: «Как понимание структуры отдельного слова… так и понимание структуры предложения древнейших индоевропейских языков не представляет с точки зрения русского языка – языка синтетического строя – тех затруднений, которые оно представляет с точки зрения французского языка – языка аналитического строя» [Там же: 500]. Представляется, что и идеи Ш. Балли, для которого естественно совпадение единицы лексики с основой слова, основаны на французском эталоне, с точки зрения которого строй латинского языка, «топящего семантему в молекуле», – отклонение [Балли 1955 [1932]: 316].

И иначе смотрел на язык, например, А. И. Смирницкий, для которого основа слова – «обрубок», а цельнооформленность – важное и закономерное свойство слова. На этом основана и русская лингвистическая традиция, в отличие от французской и традиции англоязычных стран (последние традиции первоначально исходили из иного, латинского эталона, но потом стали рассуждать иначе). Идеи Ш. Балли о совпадении семантемы с основой не прижились в отечественной лингвистике и подвергались критике (например, у В. Г. Гака).

Выше (раздел 1.10) говорилось, что для английского языка ситуация оказывается иной: на том этапе, когда русские дети говорят «замороженными словоформами», англоязычные дети говорят основами, обходясь без аффиксов; в этом языке регулярные формы прошедшего времени с элементом -ed производятся, а не хранятся в готовом виде (воспроизводятся). Нерегулярные формы неправильных глаголов, однако, воспроизводятся. Исследователи афазии и детской речи в английском языке часто выделяют «независимые механизмы порождения» регулярных и нерегулярных глаголов, что не подтверждается материалом русского языка.

Вероятно, многие различия вариантов европейской лингвистической традиции могут получить психолингвистическое объяснение. Носители любого языка имеют в своем распоряжении лексикон (набор базовых единиц) и правила порождения из них предложений (при афазиях бывает, что один из этих механизмов выходит из строя). Однако в русском языке базовые единицы сложнее по своему составу, чем в английском (и, по-видимому, во французском, о чем косвенно свидетельствуют рассуждения А. Мейе). Процесс порождения предложений для английского языка в основном сводится к соположению базовых единиц на основе правил порядка, а в русском языке, помимо синтаксических механизмов, имеются и морфологические, порождающие небазовые словоформы. При моторной афазии, которую описал А. Р. Лурия, больные одновременно не могли сочетать и изменять слова. В прошлом, по-видимому, и английский язык, имевший развитое словоизменение, обладал морфологическими механизмами, теперь в них уже нет необходимости, а формы неправильных глаголов, реликт былого словоизменения, хранятся в памяти в готовом виде. Многие из вышеупомянутых отличий национальных вариантов традиции могут прямо или косвенно вытекать отсюда. Вряд ли книга И. А. Мельчука могла бы быть написана англоязычным или франкоязычным автором, поскольку представления, по крайней мере, об эталонном слове у носителей синтетических и аналитических языков, вероятно, разные, что косвенно подтверждают рассуждения А. Мейе. Вполне возможно, что для английского языка модель «морфема – слово» (психологически неадекватная для носителей русского языка) может соответствовать психологическим представлениям их носителей.

Позволю себе привести пример, далекий от науки, но, как представляется, в шутливой форме отражающий интуитивные представления носителя английского языка. «Собака будет “der Hund”. Возьмем теперь эту собаку в родительном падеже, и что же – вы думаете, это будет все та же собака? Нет, сэр, она станет “des Hundes”. Возьмем ее в дательном, и что же получится? Это уже “dem Hund”! Пропустим-ка ее в винительном. Она ни более ни менее как “den Hund”. Теперь предположим, что наша собака имеет близнеца и что эту сдвоенную собаку нужно просклонять во множественном числе. Что же, пока ее прогонят еще сквозь четыре падежа, она составит целую международную собачью выставку. Я не собачник, но ни за что не позволил бы себе так обращаться с собакой, даже если это чужая собака» [Твен 1961: 485]. Автор этого рассуждения привык обходиться без падежей, но их приходится запоминать при использовании немецкого (как и русского) языка.

Можно предполагать, что в английском языке морфологический механизм, в прошлых его состояниях весьма развитый, редуцировался до механизма образования форм неправильных глаголов. В этом проявляется фундаментальное противопоставление грамматики и словаря. Различия между ними «связаны прежде всего с различием хранения смысловых единиц в языковой памяти: словарные единицы хранятся как готовые к употреблению, автоматически воспроизводимые двусторонние сущности, в то время как единицы, в образовании которых участвуют грамматические правила, в готовом виде в памяти отсутствуют и специально строятся в соответствии с некоторым коммуникативным заданием» [Кибрик 1992 [1990]: 13–14]. Иногда используют как противопоставленные термины грамматикон и лексикон [Цейтлин 2009: 21], в грамматикон включаются и морфологические, и синтаксические правила. Традиционное разграничение лексикологии, морфологии и синтаксиса, безусловно, отражает объективное различие указанных механизмов. Базовые единицы могут иметь разные лингвистические свойства; если на основе данного языка сформировалась традиция, различия могут в ней проявляться (скажем, различие словоформы и go).

Вряд ли можно считать, что в современном английском языке есть только лексика и синтаксис и вовсе нет морфологии: особый механизм для употребления нерегулярных единиц, прежде всего неправильных глаголов, показывает, что реликты морфологии там сохраняются. Наличие этих реликтов не учитывал С. Е. Яхонтов, который писал: «Язык, в котором частицы преобладают над аффиксами, называется аналитическим, если это язык европейский, или аморфным, корневым, изолирующим, если это язык азиатский, африканский или австралийский. Реальной разницы между аналитическими и изолирующими, или аморфными, языками нет; определения обоих типов часто почти дословно совпадают» [Яхонтов 2016 [1965]: 131]. Но показательно, что, несмотря на реликты, в западноевропейских вариантах традиции, включая англоязычные, с XX в. слово начало отходить на задний план; позже оно стало вообще исчезать. Модель «морфема – слово» в отличие от другой модели не делает принципиальных различий между морфологией и синтаксисом [Даль 2009 [2004]: 315–316], хотя первоначально их было принято различать. Тип исследований, основанный на идее о том, что основополагающие отношения в языке – синтаксические, а морфология – просто часть синтаксиса, сейчас широко распространен; традиционный термин грамматика все чаще заменяется термином морфосинтаксис. Морфология включается в состав синтаксиса в генеративизме и некоторых других направлениях западной лингвистики, крайний вариант представлен у М. Хаспельмата. Для России такая точка зрения не характерна, хотя термин морфосинтаксис уже встречается. Термин слово применим и к языкам типа английского, но при редукции морфологического оформления там границы слов не столь явны, как в русском или латинском языке. Вероятно, действительно нет необходимости выделять морфологию как отдельную лингвистическую дисциплину при исследовании таких языков, но не надо забывать, что есть и языки иного строя.

По-видимому, на различия национальных традиций влияет не только строй языка, но и, прежде всего, его отражение в психолингвистическом механизме человека. В целом же до сих пор актуальны слова А. Е. Кибрика: «Для отечественного языкознания характерен русоцентризм, для американского – англоцентризм, на фоне чего европоцентризм можно уже считать высоким уровнем языкового кругозора» [Кибрик 1992 [1988]: 64].

Японский язык, безусловно, содержит морфологический компонент. Описанные в разделе 2.7 парадигмы вроде toru, tore, tori, tora явно имеют морфологический характер, однако из этого не следует, что границы морфологии там соответствуют тому, что принято относить к морфологии в европейской и отечественной японистике. Особый случай составляют полисинтетические языки, в которых то, что их исследователи называют словами (словоформами), ввиду большой сложности вряд ли может храниться в памяти их носителей (А. А. Кибрик, устное сообщение). Но этот вопрос требует дополнительного рассмотрения.

Особо следует отметить изолирующие языки, в том числе китайский. Как пишет В. Б. Касевич, «слово в таких языках – лишь частный случай сочетания слогоморфем, обладающих внутренней цельностью» [Касевич 2006 [1986]: 250]. См. также его указания, что в словарях таких языков надо помещать не всякие слова, а лишь идиомы, аналоги фразеологизмов [Там же: 343]; ср. приводившуюся выше точку зрения С. Е. Яхонтова. Возникает лишь терминологический вопрос: не было бы более последовательным называть словом не единицу, наиболее близкую по свойствам к словоформе[49], а слогоморфему (цзы), как предлагал А. М. Карапетянц? Представляется, что тогда было бы возможно сопоставлять китайскую традицию с другими и сохранить психологическое понимание слова. Уже упоминалось, что в китайской традиции в отличие от других не было морфологии: строй языка не требовал этого.

Однако в китаистике, прежде всего отечественной, распространено представление о китайском языке (по крайней мере, современном) как о языке, имеющем некоторое количество грамматических аффиксов, пусть не такое значительное, как в латинском или русском языке. Эту точку зрения обосновывал Е. Д. Поливанов в книге [Иванов, Поливанов 1930], затем о ней писал С. Е. Яхонтов, см. специально посвященную этому вопросу статью [Яхонтов 2016 [1973]]. Он разграничивает традиционные понятия аморфных и изолирующих языков, считая, что «аморфным называется язык, в котором слово… не делится на вещественную и формальную части», «слова в таком языке состоят только из корней», тогда как в изолирующем языке могут быть и аффиксы, но они только «выражают несинтаксические грамматические категории» [Там же: 244]. «Современный китайский – не аморфный, но изолирующий: часть существительных в нем может получать показатель числа, большинство глаголов и прилагательных – показатели вида или времени; эти формы не выражают синтаксических отношений между словами» [Там же: 245]. К тому же типу он относит, в частности, и английский язык. Однако признаётся и существование подлинно аморфных языков, то есть языков без морфологии: «Древнекитайский язык в начале нашей эры был языком аморфным… Среди современных языков к числу аморфных… можно отнести, например, тайские языки, вьетнамский, некоторые языки Западной Африки (йоруба и др.), пиджин-инглиш» [Там же]. Впрочем, отмечается, что «в языке, лишенном служебных морфем, все же разрешен один способ формообразования – удвоение» [Там же: 254]. Об отсутствии грамматических категорий и морфологии в древнекитайском языке см. также [Старостин 2007; Bisang 2013: 276–278].

Вопрос о существовании категорий числа, времени и вида в современном китайском языке дискуссионен. Но если принять точку зрения С. Е. Яхонтова, то все рано остается немало языков, в которых следует признать отсутствие морфологии. В английском и, возможно, современном китайском она есть, но не столь значима, как во флективных языках.

По-видимому, морфологический механизм хотя и свойствен разным языкам от русского до японского, но его существование, вероятно, не столь необходимо, как в случае двух других механизмов: лексического и синтаксического. Для многих языков, к числу которых относится и русский, в лексиконе хранятся лишь базовые формы (рука, читать и пр.), а остальные формы (руками, читали и пр.) образуются от них по правилам, отличным от синтаксических. При формировании языка у детей (как и, по мнению ряда исследователей, при появлении в прошлом человеческого языка) «модификация знака путем добавления к нему другого знака порождает синтаксис»; «модификация же знака путем изменения или добавления к нему элементов, не являющихся отдельными знаками, порождает морфологию» [Бурлак 2011: 373]. Агглютинативные элементы и, по-видимому, некоторые флективные (что показывает пример японского языка) возникают путем добавления к знаку (первичной единице) элементов, не являющихся отдельными знаками; флексии древнегреческого, латинского, русского и отчасти японского языков возникают путем изменения знака. Моделями этих процессов соответственно являются модели «морфема – слово» и «слово – парадигма». А как обстоит дело в полисинтетических языках?

Итак, система порождения речи – это действительно набор правил, оперирующих с исходным словарем первичных элементов. В соответствии с этими правилами первичные элементы могут модифицироваться (морфология) и сочетаться между собой (синтаксис). В результате получаются высказывания. Такой подход в неявной форме содержался еще у Панини.

Разные интуитивные представления о слове могут влиять на описания языков, наиболее явно при словоцентрическом подходе, но встречаются и у лингвистов, казалось бы далеких от словоцентризма. В разделе 1.8 мы это видели на примере японистики. Я вернусь к этому вопросу в последней главе книги (3.2). Поскольку «теория приводит к определенному взгляду на язык», то применение теории, выработанной для некоторого языка (родного для исследователя или наиболее для него престижного), не всегда оказывается для других языков правомерным. Так может быть и в русской, и в англоязычной или франкоязычной науке.

Глава вторая

Проблема частей речи

2.1. Части речи и проблема слова

Помимо проблемы выделения слов, другой «вечной» проблемой науки о языке является проблема классов слов, то есть частей речи в обычном понимании этого термина. Разумеется, не всякие классы слов называют частями речи: этот термин всегда было принято относить лишь к наиболее существенным с той или иной точки зрения классам; см. типичное определение: «Части речи… – самые крупные группировки слов, отличающиеся общими семантическими и грамматическими свойствами» [Гак 1986: 51]. Понимание такой существенности могло быть разным, о чем далее будет говориться. Сам термин часть речи представляет собой кальку с латинского термина pars oratiōnis, это словосочетание сейчас уже потеряло внутреннюю форму, не соотносимо с термином речь во всех его современных смыслах и представляет собой идиому. В современной лингвистике, особенно англоязычной, соответствующий термин часто избегается как слишком традиционный: вместо parts of speech предпочитают употреблять word classes; иногда прямо указывается на эквивалентность терминов [François 2017: 296]. Однако дело, разумеется, не в термине, и проблема частей речи при любом их именовании все равно остается.

Насколько эта проблема связана с проблемой выделения слов? При отказе от понятия слова невозможно выделять и их классы, однако возможны классификации, куда на равных правах включаются морфемы, в том числе аффиксы, и морфемные последовательности, в том числе самостоятельные [Guiraud 1963: 14–16]. См. также работу Д. Кауфмана, где для тагальского языка обходится проблема слова и предлагается классифицировать корни [TL 2009: 11]; аналогичный подход в общелингвистическом плане см. [Lier, Rijkhoff 2013: 1]; он выдерживается в большинстве статей сборника [Flexible 2013]. И при таких точках зрения могут выделяться те или иные классы, эквивалентные частям речи; не случайно в современной западной лингвистике проблема частей речи считается более актуальной, чем игнорируемая многими проблема слова. Характерно, что там вопрос о связи проблемы частей речи с выделением слов почти не обсуждается; отдельные лингвисты прямо называют эту связь несущественной [Broschart 1997: 161]. Далее, однако, если не оговорено иное, речь будет идти о классах слов или единиц, которые можно к ним приравнять, вроде японских go.

Многие споры по поводу частей речи сохраняют силу независимо от того, как мы проведем границы слов, например, разные трактовки класса местоимений или споры вокруг категории состояния в русистике. Вообще разное членение текста на слова само по себе в большинстве случаев не приводит к разным классификациям знаменательных частей речи. Например, глаголы или существительные в японском языке выделяются и в японской традиции, и в любой его европейской грамматике, хотя, как мы видели в предыдущей главе, членение на слова в японистике проводится по-разному. Однако при разном понимании границ слова существенно может измениться классификация служебных слов. Скажем, для японского языка точка зрения Е. Д. Поливанова на границы слова не давала возможности классифицировать для японского языка служебные слова за их отсутствием[50]. Но представление большинства западных и отечественных японистов о границах слова дает возможность находить и там привычные классы служебных слов. Японская же традиция выделяет как отдельные go и многие единицы, за пределами Японии признаваемые глагольными и адъективными аффиксами, что приводит и к расширению служебных частей речи (см. 1.7).

Тот факт, что разное понимание границ слова более сказывается на выделении классов служебных слов, отражается и в разных возможностях влияния одной грамматической традиции на другую. При европеизации японской науки о языке европейская классификация знаменательных слов легко прижилась в Японии, лишь сделав исконное членение более детальным, но и более эклектичным за счет выделения местоимений, наречий, междометий, но европейская классификация служебных слов не вытеснила традиционную классификацию из-за несовместимости с японскими представлениями о слове.

Далее в главе не будут специально рассматриваться те различия в понимании частей речи, которые непосредственно вытекают из различий в понимании слова и существенно не влияют на конкретные классификации. Лишь при рассмотрении служебных частей речи в разделе 2.9 постоянно придется иметь в виду несопоставимость ряда классификаций из-за разных представлений о слове. В целом концепции частей речи могут быть привязаны к тем или иным концепциям слова, в частности к словоцентрическим или несловоцентрическим, хотя полной аналогии тут нет. И здесь наблюдаются как подходы, целиком основанные на интуиции, так и подходы, последовательно ориентированные на анализ тех или иных свойств языковых единиц.

2.2. Части речи в европейской традиции

В Европе выделять части речи начали в античное время. Первое дошедшее до нас членение такого рода, включая выделение имен и глаголов, произвел Аристотель в IV в. до н. э.; он отмечал и некоторые свойства частей речи, например связь глагола с идеей времени [Аристотель 1978: 93–94]; см. также [Тронский 1941]. Первая классификация, охватившая все слова языка, была произведена стоиками: Хрисипп (III в. до н. э.) установил пять частей речи: имя собственное, имя нарицательное, глагол, союз и член (артикль) [Тронский 1957; Оленич 1980: 190–193]. Наконец, во II в. до н. э. в Александрии появилась каноническая классификация из восьми частей речи, зафиксированная в дошедшей до нас грамматике Дионисия Фракийца (конец II в. до н. э.): имя, глагол, причастие, член (артикль), местоимение, предлог, наречие, союз [Античные 1936: 117–123]. Эта система, сначала разработанная для древнегреческого языка, скоро была перенесена на латинский язык лишь с небольшой модификацией: из числа частей речи был исключен отсутствующий в латыни артикль, вместо него добавлено междометие [Там же: 118; История 1980: 251–254]. Эта система в двух вариантах (греческом и латинском) господствовала до Нового времени, а с некоторыми модификациями, о которых ниже, сохранилась до сих пор. По мнению М. Бейкера, большинство современных студентов в понимании частей речи остаются на уровне Дионисия [Baker 2004: 1].

При анализе этой системы, элементы которой с античности назывались частями речи, обращают на себя внимание три особенности. Во-первых, это классификация всех слов, включая и служебные, хотя их отличия от знаменательных слов осознавались уже в античное время. Особого деления на самостоятельные и служебные части речи у Дионисия нет, а если в русском варианте европейской традиции принято сначала перечислять знаменательные, а потом служебные части речи, то у Дионисия сначала идут изменяемые части речи, потом неизменяемые.

Во-вторых, если ранние классификации (Аристотель, стоики) совмещали морфологические принципы с семантическими (что проявилось во включении в части речи собственных и нарицательных имен), то начиная с александрийцев более последовательно выдерживался морфологический принцип, базировавшийся на словоизменении (речь сейчас идет о реальных свойствах классов, а не об их определениях). Например, класс имен включал в себя и существительные, и прилагательные[51], поскольку морфологически они сходны в обоих базовых языках традиции: они изменяются по тем же классам склонения (пусть у существительных их больше), чисто морфологические их различия (степени сравнения у прилагательных) относительно периферийны[52]. А вот морфологические особенности причастий были более заметны, и в этом случае речь шла исключительно о морфологии, а семантика причастий никак не описывалась. В класс местоимений были включены единицы, как правило имевшие не только семантические, но и морфологические особенности: ядро этого класса – аномально склонявшиеся имена; к ним были добавлены и некоторые имена с обычным склонением, имевшие с ними семантическое сходство (правда, в определении местоимения у Дионисия морфология не упоминалась). Морфологическая отдельность глагола (в том числе от причастия) очевидна. Морфологические критерии, однако, не работали для остальных четырех (или пяти, если рассматривать античную традицию в целом) частей речи, поскольку они не изменялись. Поэтому для них нужны были иные критерии выделения. Служебные слова – предлоги, союзы, артикли, – а также наречия различались по способам сочетаемости со знаменательными словами, то есть по синтаксическим признакам (артикль (член) выделялся и по морфологии); семантика не упоминалась. Зато «союз есть слово, связывающее мысль в известном порядке и обнаруживающее пробелы в выражении мысли» [Античные 1936: 136]. Определение скорее семантическое. Всё достаточно разнородно, но если есть опора на морфологию, она используется, исключая определение местоимения, хотя можно предполагать, что на выделение этого класса влияло и аномальное склонение части его представителей. Синтаксис (пока еще сводящийся лишь к правилам порядка) учитывается только в отдельных случаях.

В-третьих, в определениях некоторых частей речи наряду с морфологическими и дистрибутивными свойствами указывались семантические, часто не совпадавшие с реальностью; см. [Лайонз 1978 [1972]: 338]. Редким примером последовательно морфологического их понимания был Марк Теренций Варрон (Рим, I в. до н. э.): он определял имена как слова, которые склоняются и не спрягаются, тогда как глаголы спрягаются и не склоняются, причастия склоняются и спрягаются, а наречия не склоняются и не спрягаются [История 1980: 240]. К этому определению я еще вернусь. Но чаще предлагались определения вроде определения имени у автора латинской грамматики Доната (IV в. н. э.): «Имя есть часть речи, наделенная падежом и обозначающая тело или вещь» [Keil 1855–1880. IV: 373], хотя не каждое имя обозначает тело или вещь (напомню, что тогда к именам относили и прилагательные). Как справедливо писала Н. Д. Арутюнова, «одной из характерных черт традиционной грамматики является отсутствие соотнесенности между применяемыми принципами классификации и определениями полученных классов или категорий… Традиционная грамматика, верно отражая языковое чутье носителей языка, часто давала ему одностороннее (семантическое) истолкование. Но из этого не вытекает, что сами принципы систематизации материала были также односторонне семантическими» [Арутюнова 1964: 270]; см. также [Лайонз 1978 [1972]: 159]. Впрочем, для наречий или причастий обходились без семантического истолкования.

В целом античные классификации частей речи отражали существенные свойства древнегреческого и латинского языков и, надо думать, основывались на психолингвистических представлениях носителей этих языков, в которых, как отмечают современные типологи, части речи обладают максимальной выделимостью одновременно в морфологии, синтаксисе и лексике [Lazard 2000: 390]. Вопрос о применении классификаций к другим языкам в античности не ставился: изучение «варварских» языков не считалось научной задачей.

Лишь с началом Нового времени, когда объектом изучения стали современные языки Европы и некоторые языки других континентов, начался перенос традиционных схем частей речи на другие языки. При этом вплоть до начала ХХ в. описательное языкознание исходило из универсальности системы частей речи для всех языков; такая универсальная грамматика во многом была грамматикой латинского языка [Есперсен 1958 [1924]: 48]. В русском языке традиционные восемь частей речи выделял еще М. В. Ломоносов [Хрестоматия 1973: 25–27].

Однако постепенно традиционная система подверглась модификациям, главными из которых были объединение в один класс глаголов и причастий[53] и разделение когда-то единого класса имен на имена существительные и прилагательные (иногда также числительные). Выделение в качестве отдельной части речи прилагательных[54] оказалось необходимым в связи с тем, что во многих новых романских, германских и славянских языках они значительно разошлись с существительными морфологически. Например, в России разделение существительных и прилагательных стало проводиться с первой половины XIX в., начиная с А. Х. Востокова [Поспелов 1954: 10]. Причастия же, например, в русском или английском языке не имеют таких ярких морфологических особенностей, как в латыни. Среди служебных слов появились частицы, а в ряде национальных традиций, выделившихся из латинской, был восстановлен артикль.

Системы частей речи для новых языков Европы, закрепившиеся, в частности, в школьном преподавании, в целом стали еще более эклектичными сравнительно с античными системами. При сохранении роли морфологических признаков там, где они были применимы, усилилось влияние синтаксических критериев, по-видимому мало использовавшихся в античный период[55]. Скажем, субстантивированные прилагательные после разграничения имен на два класса стали относить к существительным. При переносе традиционной системы на языки разного строя могли появляться и чисто семантические классы. Так произошло с местоимениями для тех языков, где они не имеют морфологических особенностей, очень часто с числительными. В целом традиционная система частей речи неоднородна по своим основаниям не меньше, чем традиционное выделение слов. Еще одно ее свойство: возможность оставлять некоторые слова вне классификации; скажем, в русском языке это Да, Нет (соответствующие английские слова, впрочем, принято считать наречиями). Некоторые лингвисты принимали эту точку зрения и в ХХ в.: «Какие бы классификации ни прилагались, всегда останутся элементы, не входящие ни в один класс. Например, слова voici и voilà (оба переводятся как вот. – В. А.) по своим признакам не могут быть включены ни в одну часть речи французского языка. Но поскольку практически нецелесообразно для двух слов выделять особую часть речи, их подключают к другим» [Гак 1986: 52]. Впрочем, В. Г. Гак недостатком классификации одного из французских лингвистов считал то, что она охватывает не все слова [Там же: 55].

Семантическая направленность определений частей речи в Новое время стала еще заметнее. Однако тогда, как и раньше, они, как и определения слова, не играли существенной роли: лишь в каких-то спорных случаях необходимо было определение класса слова на основе некоторых критериев. Обычно же, как и в случае выделения слова, путь был обратным: «опытный грамматист, не прибегая к таким определениям, всегда знает, чем является данное слово – прилагательным или глаголом» [Есперсен 1958 [1924]: 67], а затем надо было подобрать определения к уже выделенным классам. Традиционная («школьная») система частей речи в целом подходила к индоевропейским языкам Европы, в том числе к русскому языку, имея, видимо, психолингвистические основания (к этому вопросу я вернусь в разделе 2.11).

Однако, как и в случае слова, при переносе традиционной системы частей речи на языки иного строя явно проявилась ее неадекватность. Д. Гил, перефразируя известные слова И. Ньютона, замечает, что наша наука (имеется в виду европейская традиция) стоит на плечах гигантов, но гиганты стояли на неверном основании, абсолютизируя типологические особенности европейских языков [Gil 2000: 173]. При этом первоначальный греко-латинский шаблон сменился среднеевропейским [Croft 2001: xiii], но суть подхода не изменилась. Обычно на основе морфологии (иногда с добавлением синтаксиса) выделялись классы слов изучаемого языка, получавшие названия по типичным переводам на эталонный язык. Первоначально эталонным языком была латынь, а позднее в этой роли стал выступать либо родной язык исследователя, либо наиболее престижный для него язык (например, английский или русский). Интуиция исследователя при обращении к чужому языку могла вводить в заблуждение[56], а стремление найти во всех языках те же части речи приводило к искажению языковой реальности.

Важнейшим критерием при традиционном подходе оказывался перевод на эталонный язык. Как указывает Ю. Брошарт, для большинства лингвистов существительное – то, что переводится существительным на индоевропейские языки [Broschart 1997: 160]. Если несколько классов в переводе соответствовали одной европейской части речи, они сводились воедино. Например, три разных и с морфологической, и с синтаксической точки зрения класса японских слов объединялись в единый класс прилагательных (см. раздел 2.10). Если же морфологических классов, наоборот, было недостаточно для выделения всех канонических частей речи, то недостающие классы (а для изолирующих языков иногда и все классы) вычленялись по «значению», а на деле по переводу. Таковы, например, выделение «прилагательных» в индейских языках [Климов 1977: 103–105] или классификации по частям речи в европейской китаистике XIX в. [Рождественский 1958]. В крайних случаях критерий перевода мог оказаться решающим: даже во второй половине ХХ в. встречались формулировки: «Прилагательные лезгинского языка делятся на качественные и относительные… Относительные прилагательные – это, как правило, имена существительные в форме родительного падежа» [Мейланова 1967: 533].

Универсалистский подход господствовал и в описательной, и в теоретической лингвистике до конца ХIХ в. [Vogel, Comrie 2007: ix; Anward et al. 1997: 167], однако некоторые ученые и до того стремились преодолеть его недостатки. В России это А. А. Потебня и Ф. Ф. Фортунатов, ставшие родоначальниками двух основных концепций частей речи в отечественной науке; в Германии Г. Пауль [Пауль 1960 [1880]: 415]. Однако и в ХХ в. могли сосуществовать традиционные и новые подходы, пример – китайская грамматика [Иванов, Поливанов 1930]: А. И. Иванов применял традиционные эталоны и обнаруживал в этом языке «школьные» части речи, а Е. Д. Поливанов подходил к китайскому языку по-новому [Алпатов 2014а]. Стремление лингвистов к точности в ХХ в. приводило и к недовольству принятыми системами: «Классифицировать части речи настолько трудно, что до сих пор никто удовлетворительной классификации их не создал» [Вандриес 1937 [1921]: 114]. «Эта классификация, основывающаяся на смутном и бесплодном эмпиризме, а не на точной и плодотворной теории, не выдерживает никакой критики» [Теньер 1988 [1959]: 62].

В противовес традиционному универсализму с начала ХХ в. обозначилась противоположная тенденция: считать, что классы слов (или каких-то сопоставимых с ними единиц) в разных языках разные. Зачатки этой идеи находят у В. фон Гумбольдта, но окончательно ее сформулировали Ф. Боас и его ученик Э. Сепир [Anward et al. 1997: 167]. Э. Сепир писал: «Никакая логическая схема частей речи… не представляет ни малейшего интереса для лингвиста. У каждого языка своя схема» [Сепир 1993 [1921]: 116] (Сепир, правда, делал исключение для универсального, по его мнению, противопоставления имени и глагола). Его ученик Б. Уорф вообще считал, что системы частей речи в каждом языке несопоставимы и могут как угодно отличаться друг от друга. Однако в целом, как отмечает Я. Анвард, наука ХХ в. не пошла по этому пути, и современные типологи не исходят из бесконечного разнообразия систем частей речи в языках [Anward et al. 1997: 168].

В последние десятилетия происходит уточнение и переосмысление данного традиционного понятия, высказывались разнообразные концепции, которые могут быть сопоставлены с несловоцентрическими. И здесь происходит некоторое моделирование традиционных понятий, приближение к ним на основе некоторых более или менее строгих критериев. При этом нередко указывается, что «части речи образуют “нежесткую” систему нечетко очерченных классов слов» [Гак 1986: 51]; идея континуума частей речи есть и у Ж. Лазара [Lazard 2000: 415]. Такой подход, однако, принимается не всеми. Ряд лингвистов ХХ в. считали, что «хорошая классификация не должна строиться одновременно на нескольких признаках… Главные признаки подчиняют второстепенные» [Теньер 1988 [1959]: 62–63]. Главными признаками, как мы дальше увидим, могут быть в разных концепциях и морфологические, и дистрибуционные, и синтаксические, и семантические. Однако бывают и попытки комплексного подхода. Об истории изучения частей речи см. также [Алпатов 1990б].

Но прежде чем рассмотреть те или иные классификации, я хочу на примере русского языка показать, что даже в хорошо изученном языке проблема частей речи может допускать разные решения на основе тех или иных эксплицитных или имплицитных теоретических критериев.

2.3. Экскурс о нестандартных частях речи русского языка

Части речи русского языка имеют хорошо развитую традицию выделения. Тем не менее, даже отвлекаясь пока от классификации служебных слов, мы имеем случаи, когда проблема классификации слов по частям речи решается неоднозначно (или традиционно вообще не решается). Ограничусь четырьмя случаями, хотя их, вероятно, больше. Каждый из них хорошо известен в русистике, хотя в совокупности они рассматриваются не так часто.

Случай первый: коммуникативы.

Выше уже упоминалось, что традиция оставляет некоторые слова вне системы частей речи. Это так называемые «слова-предложения» вроде русских Да, Нет (или английских Ye s, No, японских Hai, Iie с тем же значением). Например, в русской школьной традиции они упоминаются в синтаксисе, но в морфологии при перечислении частей речи этих слов как бы и нет. И дело, видимо, здесь не только и не столько в их количестве, как предполагал для сходных французских примеров В. Г. Гак: артикли – очень небольшой класс, но их выделяют как часть речи уже более двух тысячелетий. А слов, аналогичных по свойствам Да и Нет, на самом деле немало: «слов-предложений», передающих ту или иную реакцию на речь собеседника (их иногда [Шаронов 2009]) называют коммуникативами), насчитывают не один десяток. Еще один бесспорный пример данного класса – слово конечно, связанное с прилагательным конечный лишь этимологически. Если подобные слова все же включают в систему частей речи, то они либо попадают в число наречий, либо причисляются к частицам, то есть к служебным словам; возможно, хотя, кажется, никем не предлагалось, и их отнесение к междометиям. Здесь явно разные критерии дают разный результат.

Случай второй: аналитические прилагательные.

В русском языке имеется неканоническая часть речи – «аналитические прилагательные», выделенная М. В. Пановым [Панов 1971], который к ним отнес, например, чудо, гамма, беж, хаки в составе сочетаний чудо-печь, гамма-излучение, цвет беж, цвет хаки. Эти слова (по крайней мере, в данном значении) могут быть только определениями, причем в отличие от других знаменательных слов их порядок фиксирован: они чаще препозитивны, но беж или хаки, наоборот, постпозитивны. Дефисное написание многих из них, как указывал М. В. Панов, не является решающим аргументом в пользу их признания компонентами сложных слов; но если даже так считать, то все равно останется группа постпозитивных слов данного класса. Характерно, что в последнее время данный класс активно пополняется за счет английских заимствований вроде контент; аналитический строй английского языка способствует их проникновению в русский язык именно в данном качестве. В отличие от других рассматриваемых здесь спорных классов тут, кажется, расхождение точек зрения проявляется лишь в выделении или игнорировании данного класса, а если он учитывается, то рассматривается только как подкласс прилагательных. Однако в разделе 2.10 будет рассмотрена и другая возможная его трактовка: как отдельной части речи.

Случай третий: категория состояния.

Эта нетрадиционная часть речи, как известно, впервые была выделена для русского языка Л. В. Щербой [Щерба 1957 [1928]], затем В. В. Виноградовым [Виноградов 1972 [1947]: 319–336]. Вопрос о категории состояния вызывает много споров уже не одно десятилетие, см. историю вопроса [Там же: 319–323; Аничков 1997: 296– 317]; в середине 50-х гг. в журнале «Вопросы языкознания» прошла даже специальная дискуссия на этот счет. Ряд лингвистов, например И. Е. Аничков, отрицали существование данной части речи в русском языке. Я не собираюсь здесь рассматривать все аспекты этого сложного вопроса. Можно согласиться с И. Е. Аничковым в том, что ее состав часто неоправданно расширяется, особенно когда эта концепция применяется к английскому и другим языкам, по строю отличным от русского [Аничков 1997: 317]. Однако может быть выделено ядро этого класса – слова вроде надо, нельзя, жаль, которые трудно еще куда-либо отнести. Тут мы опять видим, как и в случае коммуникативов, несовпадение критериев: синтаксически эти единицы ближе всего к глаголам, но морфологически неизменяемы. Необходимо, однако, учитывать, что это не чистые предикативы, а слова, требующие связки (которая в русском языке в настоящем времени бывает нулевой).

Случай четвертый: граница наречий и прилагательных.

Как известно, слова вроде хорошо, быстро в составе хорошо работать, быстро идти трактуются в русистике по-разному: их либо включают в парадигму прилагательных (см., например, [Аванесов, Сидоров 1934: 68]), либо исключают из нее и причисляют к наречиям [Виноградов 1972 [1947]: 275–278]. Обе точки зрения имеют плюсы и минусы. Показательны следующие слова Л. В. Щербы: «Такие слова, как худой и худо, мы очень склонны считать формами одного слова, и только одинаковость функций слов типа худо со словами вроде вкось, наизусть и т. д. и отсутствие параллельных этим последним прилагательных создают особую категорию наречий и до некоторой степени отделяют худо от худой». Как будет показано в разделе 2.7, выбор той или иной точки зрения может быть связан с различным местом всех данных классов русских слов (не только слов типа хорошо, но также всех прилагательных и наречий) в общей классификации частей речи.

Таким образом, не только для языков иного строя, но и для русского языка традиция в ряде пунктов либо не разработана, либо неоднозначна. В связи с этим необходимо рассмотреть лингвистические основания для выделения частей речи. Как уже упоминалось в 2.2, эти основания могут быть морфологическими, дистрибутивными, семантическими, синтаксическими[57], могут базироваться на единственном или главном признаке, но могут оказаться и комплексными. К разбору этих оснований мы и переходим.

2.4. Части речи как морфологические классы

Одним из наиболее разработанных подходов к моделированию понятия части речи является морфологический; как мы уже видели, для европейской традиции он долго был основным. Это было естественно, поскольку для языков, на основе которых традиция формировалась, самые явные из признаков – морфологические. Прежде всего, это наличие в составе тех или иных классов словоформ тех или иных грамматических (словоизменительных) аффиксов (или, если исходить из модели «слово – парадигма», то или иное изменение целого слова). Другой вид признаков – признаки деривационные (словообразовательные), которые тоже могли использоваться, однако обычно играли второстепенную роль [Яхонтов 2016 [1968]: 161]. Как уже говорилось, части речи европейской традиции – прежде всего, морфологические классы греческих и латинских словоформ; морфологические критерии дополнялись другими чаще всего лишь тогда, когда морфология выделяла слишком обширный и неоднородный класс неизменяемых слов. Уже определение Варрона эксплицировало такую традицию. И современные исследователи, даже отошедшие от первоначального морфологизма, признают, что в любом языке морфологические структуры (если они, разумеется, есть) наиболее прозрачны, а морфологическая структура наиболее очевидна [Gil 2000: 181].

Русский вариант европейской традиции, основанный на языке синтетического строя, типологически близком древнегреческому и латинскому, сохранил такую точку зрения. А когда в мировом языкознании возобладала тенденция не довольствоваться интуитивными решениями и стараться строго определять понятия своей науки, то в России раньше всего был выработан именно строго морфологический подход. Основателем его был Ф. Ф. Фортунатов, с той или иной степенью последовательности его развивали Д. Н. Ушаков, Н. Н. Дурново, А. М. Пешковский, М. Н. Петерсон, Г. О. Винокур, В. Н. Сидоров, П. С. Кузнецов и другие представители Московской школы. Среди них был и А. А. Реформатский, который говорил: «Для меня части речи по преимуществу морфологические категории, т. е. сугубо грамматические. Это не исключает синтаксического критерия как тоже грамматического» [Реформатский 2004 [1956]].

При данном подходе основное внимание уделяется словоизменительным характеристикам, другие признаки: сочетаемость с другими словами, включая служебные, словообразовательные особенности, – учитываются лишь как дополнительные, значение также определяющей роли не играет. Противники этого подхода постоянно обвиняли его сторонников в «формализме». Вот типичное для данной точки зрения определение П. С. Кузнецова: «Прежде всего части речи представляют собой классы слов, разграничиваемые по определенным морфологическим признакам, по наличию у них тех или иных форм словоизменения, причем принимаются во внимание и формы словоизменения слов, зависимых от данных. Части речи различаются также по значению» [Кузнецов 1961: 63]. При наиболее последовательном проведении данной точки зрения знаменательные слова в том или ином языке членятся на классы лишь при наличии словоизменения, именно так и считал П. С. Кузнецов [Кузнецов 1961: 64]. Он, в частности, утверждал, что в тюркских языках неизменяемые прилагательные и наречия составляют единую часть речи [Там же: 66] (чего тюркологи обычно не делают). Также и в наши дни И. А. Мельчук остается «в рамках строго морфологического подхода» (отмечая, впрочем, что он не единственно возможный), выделяя четыре части речи: существительное, глагол, прилагательное и наречие; три первые изменяются по разным категориям, четвертая не изменяется [Мельчук 2000: 184]. Любопытно, что его классификация напоминает классификацию Варрона, используя почти те же признаки; лишь место причастия заняло прилагательное, имеющее степени сравнения (категория, не очень частая в языках мира).

Для языков с развитой морфологией такой подход имеет явные преимущества. Морфологические особенности тех или иных классов слов (по крайней мере, основных) здесь бывают очевидны. Выделяются эти классы обычно однозначно; в частности, в русистике споры и выделение неканонических частей речи чаще происходят там, где нет опоры на словоизменение: в случае неизменяемых слов (три из четырех рассмотренных в предыдущем разделе случаев, кроме последнего)[58]. Недаром, когда встал вопрос о формализации понятия части речи для нужд прикладной лингвистики, для русского языка данный подход оказался самым эффективным [Апресян 1966: 17–18].

Последовательно морфологический подход был вынужден отказаться от идеи универсальных грамматик о единстве частей речи всех языков, приняв тезис о том, что в некоторых языках части речи не выделяются совсем. Прежде всего, это относится к изолирующим языкам вроде китайского: именно так считали В. Н. Сидоров [Аванесов, Сидоров 1945: 84] и П. С. Кузнецов [Кузнецов 1961: 67]. Они, правда, не были специалистами по данным языкам, но к тому же выводу пришел и следовавший их идеям китайский лингвист Гао Минкай [Гао 1955]. А китаисты, находящие в изучаемом языке некоторые признаки морфологии, не соглашаются с морфологическим подходом к частям речи из-за его слишком нестандартного результата: в одну часть речи попадут неизменяемые неодушевленные существительные и наречия [Яхонтов 1968: 162]. Однако следует ли из этого, что эти слова или даже все китайские слова одинаковы по своим свойствам? Недостаточная различительная сила данных классификаций для языков с менее развитой морфологией очевидна. Скажем, для английского языка О. Есперсен считал абсурдной классификацию, в которой неизменяемый глагол must ‘должен’ и предлоги попадают в один класс [Есперсен 1958 [1924]: 65]. И как быть, скажем, с австроазиатскими языками, где «аффиксы – префиксы и инфиксы – не имеют четкой привязки к одной части речи» [Погибенко 2013: 62]?

Но и в языках с богатой морфологией оказывается невозможным на ее основе отделить наречие от междометия или категории состояния. Последовательно морфологическую классификацию слов для русского языка предложил Г. О. Винокур [Винокур 1959: 414–415], но она далеко не совпадает с традиционной, поскольку там пришлось объединить в один класс слова, на которых «морфологический анализ прекращается вообще» (предлоги, союзы, междометия и пр.) [Там же: 414]. А еще раньше ученик Ф. Ф. Фортунатова В. К. Поржезинский в единый класс неизменяемых слов включал в том числе деепричастие и инфинитив [Виноградов 1975 [1952]: 425].

Другая проблема: если в разных языках выделяют разные классы слов, то встает вопрос об их сопоставимости. Он не очень заметен при сходном составе грамматических категорий, например, в разных европейских языках, но существен, если языки типологически существенно различны. Конечно, «словоизменительные категории имеют тенденцию ассоциироваться с определенной частью речи» [Мельчук 1998: 254]. Но если мы сравним глагол русского и древнеяпонского языков, то, хотя там и там есть словоизменение, мы найдем мало общих грамматических категорий. Несомненно лишь противопоставление индикатива и императива в обоих языках, а также финитных форм, причастий и деепричастий[59]. У русского и айнского языков нет ни одной общей именной категории: в айнском языке есть всего одна словоизменительная категория – притяжательность (лицо и число обладателя), а множественность (только у одушевленных существительных) скорее относится к словообразованию. Хотя даже в недавних работах встречаются утверждения о том, что в любом языке глагол выражает значение времени [Ревзин 1977: 130], но это реликт представлений, восходящих к Аристотелю, признававшему в мире единственный «настоящий» язык – греческий. Отсутствие универсальных морфологических категорий глагола показал еще И. И. Мещанинов [Мещанинов 1948: 196 и др.][60].

В современной типологии постоянны примеры того, что даже в языках, обладающих словоизменением, оно может не различать части речи или в лучшем случае выделять небольшие классы слов вроде демонстративов (подробнее см. ниже, в разделе 2.8). Я. Анвард, Э. Моравчик и Л. Стассен считают, что в языке маори слова одновременно склоняются и спрягаются [Anward 2000: 30]. Х.-Ю. Зассе указывает, что в австронезийских языках (куда входит и маори) по временам и наклонениям изменяются не только глаголы, но многие другие слова [Sasse 2009: 172]. Ю. А. Ландер отмечает, что в адыгейском языке при развитой словоизменительной морфологии она не дает существенных результатов для противопоставления частей речи [Ландер 2012: 6]; в частности, дериваты с показателями времени имеют как именные, так и глагольные свойства [Там же: 7]. В этом языке отделить имя от глагола скорее можно на основе словообразования [Там же: 12][61]. К подобным примерам я вернусь в разделе 2.8. Безусловно, лингвисты Московской школы попросту не учитывали подобные явления.

Все сказанное не означает, что невозможны соизмеримые классификации, но для обоснования соизмеримости выделяемых классов необходимо выйти за пределы чисто словоизменительного подхода[62], необходимы другие критерии. Приведу лишь один пример: уже упоминавшиеся в предыдущей главе японские предикативные прилагательные. Эти единицы вроде takai ‘высокий’, akai ‘красный’ обладают четкими морфологическими особенностями, среди которых, прежде всего, специфические флексии -i, -ku, -katta, -kereba. В особый класс они были выделены в японской традиции еще в ранний ее период (подробнее см. раздел 2.10). За пределами Японии они обычно именуются прилагательными, прежде всего на основе типичного перевода на европейские языки. Последнее, однако, не абсолютно: среди слов данного класса (окончание на -i в словарной форме) есть ooi, oshii, hazukashii, itai, kowai, urayamashii, которые переводятся на русский язык соответственно как ‘много’, ‘жаль’, ‘стыдно’, ‘больно, болит’, ‘бояться’, ‘завидовать’. К данному классу относится и слово nai ‘не быть, не иметься’, тогда как противопоставленное слово с утвердительным значением aru – обычный глагол. То есть такие слова могут переводиться, помимо прилагательных, либо категорией состояния, либо глаголами. О семантике этих слов речь специально пойдет в разделе 2.6. Набор же их грамматических категорий чисто глагольный: различаются финитные и деепричастные формы, финитные формы имеют формы двух наклонений (индикатива и презумптива) и двух времен, деепричастия могут быть условными и уступительными и пр., есть и формы этикета (вежливости) и отрицания. Парадигма предикативных прилагательных, правда, сужена по сравнению с глагольной парадигмой; в частности, у слов этого класса нет залоговых форм и форм императива. Но окончания у этих слов иные, чем у глаголов, а некоторые формы (этикета, отрицания), в отличие от соответствующих форм глагола, являются аналитическими. Именных категорий японские предикативные прилагательные не имеют, то есть они не склоняются, но спрягаются. Подробнее о свойствах этого класса см. [Алпатов 1979б]. При строго морфологическом подходе мы никак не можем назвать его классом прилагательных. Мы можем либо считать его частью речи, не имеющей аналогов в европейских языках, либо подклассом глагола (как поступала японская традиция). В отечественной традиции для этих слов был принят компромиссный термин «предикативные прилагательные», который все-таки делает акцент на втором слове.

Морфологические классы для многих языков – объективная реальность[63]. Но для разных языков они играют разную роль, для некоторых языков, по мнению ряда специалистов, их вообще нет. Как указывает Я. Г. Тестелец, применимость морфологических критериев для выделения частей речи в типологии сейчас можно уже не обсуждать [Тестелец 1990: 78–79]. Современная теоретическая лингвистика и типология почти совсем не использует чисто морфологический подход, за редкими исключениями вроде И. А. Мельчука. Сохраняется он лишь в некоторых областях частного языкознания, в том числе, конечно, в русистике (с традициями которой связан и И. А. Мельчук). Это, разумеется, не означает отказа от использования для выделения частей речи морфологических критериев. Но лингвисты чаще считают, что они лишь служат опознавателями для выделения классов, «глубинно» имеющих более существенные свойства.

2.5. Части речи как дистрибуционные классы

Если в отечественной науке уточнение традиционного понятия частей речи чаще всего основывалось на словоизменительных критериях, то в лингвистике англоязычных стран, в частности в дескриптивизме, преобладал другой подход, который может быть назван дистрибуционным. Он в отличие от предыдущего несовместим со словоцентризмом.

Разумеется, у дескриптивистов могли выделяться и морфологические классы, например «парадигматические классы» английского языка у Г. Глисона [Глисон 1959 [1955]: 143–144]. Однако подобное членение для данного языка, не обладающего богатой морфологией, более расходится с традицией, чем в русистике (см. реакцию на него О. Есперсена). Как указывает Г. Глисон, такими классами будут лишь существительные, глаголы, личные местоимения и те прилагательные, которые имеют синтетические степени сравнения [Там же: 144–145]. Поэтому дескриптивисты предложили иные критерии, отличные и от морфологических, и от последовательно синтаксических в смысле, который будет использоваться в разделе 2.7. Основным критерием они считали дистрибуцию слов в тексте. В один класс они включали слова, имеющие тождественное или сходное окружение и способные заменяться друг на друга без нарушения грамматической правильности. Такой подход, восходящий к Л. Блумфилду [Блумфилд 1968 [1933]: 202, 206–210], развил Дж. Гринберг [Greenberg 1957: 11–13]. См. также пример выделения дистрибутивных классов для английского языка у британского лингвиста иного направления [Лайонз 1978 [1972]: 160–162].

В целом дескриптивный подход ближе к морфологическому, чем к синтаксическому; ср. замечание М. Бейкера о том, что многие направления структурализма, включая дескриптивизм, сохраняли идущий от античности морфоцентризм [Baker 2004: 282]. Однако в связи с общей тенденцией к снижению роли слова в описании данный подход не налагает жесткого требования учитывать только синтетические формы. С другой стороны, он учитывает лишь ближайшее окружение данной единицы, исходя из естественного для носителей английского языка представления о том, что связанные между собой слова должны находиться рядом. К вопросу о различиях русскоязычной и англоязычной лингвистики, связанных со строем базовых языков, я вернусь в главе 3.

Такой подход дескриптивистов был частным случаем их общей методики классификации единиц языка. Любые языковые единицы они классифицировали по их дистрибуции, то есть на основе того, в каких окружениях они могут выступать. Классификации слов во многом были распространением методики, разработанной для классификации морфем. Преимущественное внимание, таким образом, уделялось синтагматике единиц языка при строгом учете правил линейного порядка на каждом уровне анализа (ср. господство в дескриптивизме грамматики непосредственно составляющих, о которой будет говориться в главе 3). При этом ученые не отказывались от выделения привычных классов (по крайней мере, для английского языка) и стремились его обосновать, в том числе они включали в классификацию и служебные слова.

Понятие окружения слова понималось в дескриптивизме широко: учитывались любые слова, в том числе служебные, соседствующие с данным словом или расположенные вблизи его. Это могли быть и слова, связанные синтаксической связью, и слова, которые не связаны между собой ничем, кроме случайного соседства. Поскольку полный учет всего окружения каждого слова невозможен, то производилось то или иное ограничение окружения, отбирались «диагностические контексты». При этом для языков с устойчивой традицией выделения частей речи (прежде всего, разумеется, для английского) отбирались контексты, приводившие к классификации, максимально близкой к традиционной. Такая заданность результата подвергалась критике [Шайкевич 1980: 346].

Дистрибуционный подход иногда встречался и во Франции [Sauvageout 1962]: для французского языка, как и для английского, он может дать больше, чем традиционный подход на основе словоизменения. Существует он и в отечественной лингвистике (однако, что показательно, не на материале русского языка). Так, в статье А. Я. Шайкевича [Шайкевич 1980: 345–353] в английском языке выделялись классы слов по их ближайшему окружению (два слова непосредственно перед ними и два слова непосредственно после них). При этом последовательно учитывались любые контексты. В результате получились классы, сопоставимые с традиционными частями речи. Такой подход заслуживает внимания, хотя о его применимости можно говорить лишь после его проверки на материале достаточно большого числа языков. Очевидно, однако, что такая методика может дать больше результатов для языков со строгим порядком слов (включая английский). В русском же языке, например, во фразе Книга лежит на большом, вчера купленном столе ближайшим окружением словоформы большом окажутся случайно соседствующие единицы на и вчера. Это явно не «диагностический контекст».

При применении дистрибуционных критериев важное значение имеет сочетаемость с достаточно узкими и конкретными классами элементов, особенно со служебными словами (как уже упоминалось, сочетаемость со служебными словами при одних взглядах на границы слова может трактоваться как словоизменение при других). Тем самым они столь же не универсальны, как и морфологические критерии. Подход Л. Блумфилда привел его к идее о том, что «наличие многих частей речи является специфической особенностью индоевропейских языков» [Блумфилд 1968 [1933]: 212]; к таким выводам приводят и морфологические критерии. А в китайском языке Л. Блумфилд выделял лишь две части речи: «полные слова» и частицы (здесь, видимо, на него повлияла китайская традиция, выделяющая лишь такие классы; см. раздел 2.10).

Дистрибуционные характеристики в любом понимании многообразны, и обобщить их можно, только перейдя на какой-либо иной уровень рассмотрения. Многие исследователи указывают, что на основе дистрибуции можно выделить сколь угодно дробные классы. Например, У. Крофт пишет, что в индейском языке нутка, часто приводимом как пример языка без выраженных частей речи, на основе дистрибуции можно найти какие угодно классы, в том числе и все традиционные европейские части речи [Croft 2001: 76]. Он же приводит такой пример: в большой грамматике французского языка учтены 12 000 лексических единиц, к которым применяется 600 дистрибуционных правил, и оказывается, что ни у одной пары единиц совпадающего набора правил нет [Ibid.: 36]. Очевидно, что на основе только дистрибуции мы не сможем отделить части речи от более дробных классов. Поэтому У. Крофт приходит к тому же выводу, к которому приходят и в отношении чисто морфологического подхода: дистрибуция идентифицирует некоторые классы, но не позволяет их объяснить [Ibid.: 29–30].

Скорее к дистрибуционным, а не к синтаксическим могут быть отнесены и классификации знаменательных слов исключительно по их сочетаемости со служебными словами. Для латинского или русского языка они мало используется, поскольку дублируют морфологические классификации. Зато в англоязычной лингвистике они более существенны, что отразилось в распространении там дистрибуционного подхода (у нас исследование А. Я. Шайкевича – отзвук американских идей, показательно, что оно основано на материале английского языка). Это относится и к другим аналитическим языкам: отмечают, например, что сочетаемость с артиклями – важная особенность существительных не только в английском, но и во многих разных языках [Baker 2004: 111]. Для языка тонга, в котором затруднительно выделение частей речи, указывают, что в нем артикли и показатели времени несовместимы при одном слове [Brochart 1997: 153].

2.6. Части речи как семантические классы

Издавна считалось, что части речи должны выделяться по значению: существительные обозначают предметы, животных или людей (все это может именоваться предметами в широком смысле); прилагательные обозначают признаки (качества); глаголы обозначают действия или состояния (всё вместе обобщается как процессы) и т. д. Такой традиционный взгляд сохранялся и в последнее столетие, см., например, [Балли 1955 [1932]: 128–130]. И Л. Теньер, отделяя на первом шагу классификации по синтаксическим признакам знаменательные слова от служебных, затем разделяет знаменательные слова на существительные, прилагательные, глаголы и наречия по тому, какие значения они выражают [Теньер 1988 [1959]: 73–74].

В последние десятилетия тезис о семантической природе частей речи продолжает высказываться. Например, у А. Е. Кибрика: «Исходная природа классифицирующих категорий всегда семантическая, но в различных языках они могут в разной степени быть оснащены кодирующими средствами и “догружены” вторичными функциями. Поэтому попытки дать общее определение таких категорий в терминах синтаксического или морфологического уровня, более или менее оправданные конкретной языковой спецификой, не отражают их универсальной природы» [Кибрик 1992 [1980]: 127]. Из этого он делал вывод: «Признание приоритета значения над формой позволит также снять бесперспективный спор об уровневом статусе ряда классифицирующих категорий: частей речи, именных классов и т. п.» [Там же: 126]. Однако признание приоритета значения не снимает проблемы частей речи как таковой; см. [Алпатов 2016в].

Как отмечалось выше, семантический подход исторически больше сказывался в определениях частей речи, чем в реальных основаниях для классификации. Казалось бы, на основе семантики части речи выделялись во многих грамматиках «экзотических» языков, особенно в случае, когда нет возможности выявить морфологические классы. Однако, как уже говорилось, реально в таких случаях, как правило, исходят не столько из значения, обычно строго не описанного, сколько из перевода на эталонный (скажем, английский или русский) язык. То , что эти переводы непосредственно отражают семантику, еще надо доказать.

Иногда даже в ХХ в. считали, что значения предметности, процесса и т. п. «представляют собой обобщение лексических значений слов всей части речи» [Тихонов 1968: 29]. При таком подходе полагают, что каждая традиционная часть речи обладает особым, так называемым лексико-грамматическим значением, отличным и от обобщенного лексического, и от грамматического значения. Пишут, например, что русское слово приезд обладает лексическим значением действия и лексико-грамматическим значением предметности; см., например, [Суник 1966: 31]. По мнению О. П. Суника, в любом языке мира белый – прилагательное, а белизна – существительное [Там же: 29, 53]. Однако оказывается, что так называемые лексико-грамматические значения словоформ на практике всегда соответствуют их грамматическим значениям (не всегда соответствуя лексическим). Подобные взгляды ставились под сомнение еще К. С. Аксаковым в 1838 г.: «Один и тот же корень, одно и то же содержание может явиться или именем через форму слав-а, или глаголом через форму слав-ить» [Хрестоматия 1973: 171].

Распределение слов по частям речи только по значению, без опоры на формальные признаки вряд ли может быть строгим, что отмечают многие [Anward 2000: 27; Lazard 2000: 390; Baker 2004: 309]. Но даже если рассмотреть, какие значения традиционно приписываются тем или иным частям речи, то можно видеть, что привычные части речи могут оказаться семантически неоднородными.

Особенно это очевидно в отношении существительных. Безусловно, ядро данного класса в любом, очевидно, языке составляет лексика, обозначающая участников того или иного события, но не сами события[64]. Такую лексику называют непредикатной, или термовой [Ревзин 1978: 147–148]. Часто не вполне точно ее называют конкретной лексикой. Такая лексика едва ли не во всех языках оказывается однородной по формальным свойствам и целиком входит в единый класс существительных[65]; исключение составляют разве что личные местоимения (в ряде языков, например в японском, они по морфологическим и синтаксическим свойствам не отличаются от существительных). Центральное положение таких лексем среди существительных отмечалось неоднократно, см., например, [Пешковский 1956 [1928]: 71–73; Ревзин 1978: 160–161]; осознание этого положения отражено и в традиционных определениях существительных (или имен в целом). По-видимому, существуют языки, где весь класс существительных, выделяемый по морфологическим и/или синтаксическим признакам, состоит из них; например, в айнском языке среди отглагольных имен не отмечены имена действия в чистом виде [Kindaichi, Chiri 1936: 347–352; Hattori 1971]. По мнению Г. А. Климова, в языках активного строя, к которым он относил в основном языки Америки, все имена непредикатны [Климов 1977: 111]. В таких языках просто нет слов вроде белизна, которые считал существительными в любом языке О. П. Суник.

Но в очень многих языках существуют так называемые абстрактные имена вроде русских белизна, работа, бег, прогулка, репутация, в большинстве отглагольные или образованные от прилагательных, что не случайно. Они имеют глагольные значения[66], хотя их формальные свойства – именные, что отметил еще К. С. Аксаков. Поскольку участниками события могут быть и другие события (например, во фразе Шум мотора мне мешает обозначает событие мешать, одним из двух участников которого является другое событие, способное обозначаться глаголом шуметь и существительным шум), то эта двоякая роль событий – участников отражается в способе их обозначения. Слова, обозначающие события, относятся к лексике, которая в современной лингвистике именуется предикатной и распределяется по разным частям речи.

Конечно, носителям языка свойственно семантизировать любые интуитивно ощущаемые ими языковые различия. Как отмечает Д. Гил, многим кажется, что предметы, обозначаемые в его родном языке словами мужского рода, бывают особо твердыми и тяжелыми; точно так же они могут посчитать, что, например, destruction ‘разрушение’ – предмет [Gil 2009: 110]. Можно вспомнить и средневековые драматические представления моралите, где персонажами являлись Милосердие, Правосудие, Воля, Разум и даже Колики и Апоплексия, то есть все что угодно с одним существенным ограничением: для соответствующего значения в языке должно было существовать именное выражение; если оно было только глагольным, оно не могло персонифицироваться. И нынешние идеи о «лексико-грамматических значениях» (встречающиеся и у нас, и за рубежом) продолжают ту же традицию. Здесь, как указывала Т. В. Булыгина, «мы имеем дело с семантически немотивированным удвоением грамматической номенклатуры, то есть выделением квазисемантических ярлыков, полностью дублирующих грамматические понятия» [Семантические 1982: 8]. Традиционные определения существительных, апеллирующие к семантике, тавтологичны: «“Предметность в широком смысле” просто синоним слова “существительное”» [Ревзин 2009: 111].

Скорее можно согласиться с Д. Вундерлихом, который считает, что существительные могут обозначать всё [Wunderlich 1996: 18]. Глаголы этим свойством, по-видимому, не обладают; к этому вопросу я еще вернусь. Однако отмечу, что глаголы в «экзотических» языках могут передавать и значения, для нас непривычные в качестве глагольных. В австралийском языке илгар слово со значением мой отец относят к глаголам [Evans 2000: 103]. Но, по сути, в терминах родства заключены предикаты; например, отец обозначает событие (признак, отношение), участниками которого являются два человека, и одновременно одного из них.

Другой спорный вопрос, связанный с семантическими свойствами частей речи, относится к семантике прилагательных. Традиционное их отнесение к именам было основано на их морфологических особенностях в классических языках и никогда не имело разумного семантического обоснования. По значению слова этой части речи относятся к предикатной лексике, что теперь уже общепризнано, см., например, книгу [Семантические 1982]. Предложения вроде Мальчик спит и Мальчик маленький в равной степени обозначают события, имеющие того же единственного участника. «Качеств. П. (прилагательные. – В. А.) считаются “классическими” предикатами, т. к. они не включают никаких др. сем, кроме предикативных» [Вольф 1990: 397]. Тем самым, кстати, японский язык, где предикативные прилагательные близки к глаголам, более непосредственно отражает свойства этого класса лексики[67]. Впрочем, в современной типологии распространена и другая точка зрения, согласно которой значение прилагательного не предикативно, а выражает особое качественное значение, связанное с синтаксической функцией модификации [Lier 2017: 1239 и др.].

Однако в чем семантические различия между прилагательными и другими классами предикатных слов? Традиционно считается, что ядерная часть класса прилагательных, то есть качественные прилагательные (отвлекаемся пока от относительных и притяжательных) обозначает качества, или признаки. В работе [Ibid.: 1239 и др.], например, изучаются лексемы с качественным значением в 36 языках Океании независимо от того, можно ли считать их прилагательными или нет. В отличие от них глаголы обозначают либо действия, либо состояния. Вопрос о грани между этими значениями обсуждается, например, в нескольких разделах книги [Семантические 1982]. Различия между качествами и активными действиями очевидны, но, как уже не раз отмечалось, «различие между “качеством” и “состоянием” (если оно вообще не иллюзорно) менее разительно, чем различие между “действием” и “состоянием”» [Лайонз 1978: 343]. Если ядро существительных очевидно, то «ядро части речи прилагательное определить труднее» [Ревзин 2009: 158]. Иногда выделяют такое ядро: прилагательные величины, цвета, возраста (молодой – старый) и оценки (хороший – плохой) [Lier 2017: 1242]. Однако не всегда ясны его границы. А главное, как быть с тем, что, например, в японском языке именно ядерные значения обозначаются лексемами с типично глагольными свойствами? Там из перечисленных выше значений лишь старый выражается глагольным фразеологизмом (дословно взявший возраст) и периферийные цвета могут выражаться существительными.

Какие значения обозначаются глаголами и прилагательным (в случае, когда они разграничиваются на основе каких-либо иных критериев)? Например, в русском и японском языках круг значений нередко не совпадает: в русском языке богатый – прилагательное, болеть (горло болит) – глагол, а много – спорный класс категорий состояния, но в японском языке tomu ‘богатый’ – глагол, а itai ‘болеть’ и ooi ‘много’ – прилагательные. При расширении круга привлекаемых языков несовпадений оказывается еще больше: например, в ирокезском языке мохаук значение хороший передается глаголом [Baker 2004: 70].

Обычно специфику адъективной семантики видят в двух параметрах. Во-первых, считается, что качественное прилагательное «обозначает… качественный признак предмета, вне его отношения к др. предметам, событиям или признакам» [Вольф 1990: 397]. Фактически речь здесь идет не о семантике, а о синтаксисе: типичные прилагательные многих языков одновалентны. Однако одновалентны и многие непереходные глаголы, про которые тоже можно сказать, что они обозначают нечто «вне отношения к другим предметам, событиям или признакам». С другой стороны, даже в русском языке есть двухвалентные прилагательные вроде равный (Х равно Y).

Во-вторых, что более существенно, считается, что качество бывает постоянным свойством некоторого предмета (в широком смысле, включая людей и животных), а состояние – его временным свойством. Эта проблема обсуждается и в исследованиях последнего времени [Smith 2010: 731–734; Baker 2004: 32–34; Lier 2017: 1240]. Безусловно, семантические различия постоянных и временных ситуаций могут быть существенными, но насколько это связано с различием частей речи[68]? Часто действительно многие типичные прилагательные самых разных языков обозначают постоянные ситуации (соответственно глаголы – временные). Но прилагательные вроде веселый и даже богатый могут обозначать и временные состояния, а глаголы вроде существовать, относиться – постоянные признаки. И. И. Ревзин также указывает, что постоянные признаки могут выражать и глаголы, например в немецком языке blauen ‘синеть’, altern ‘стареть’ [Ревзин 2009: 158]. На основании подобных примеров и те лингвисты, которые признают различие глагола и прилагательного базовым, не склонны считать данное различие определяющим [Baker 2004: 310].

Вероятно, предикатные значения образуют некоторый континуум, на одном полюсе которого находятся наиболее типичные действия вроде бить, строить, а на другом полюсе – наиболее типичные качества вроде большой, красный (точнее, быть большим, быть красным), состояния находятся в промежутке между ними. Граница же между глагольными и адъективными значениями не может быть строго проведена и в разных языках проходит по-разному.

Следует также отметить, что «во многих языках П. (прилагательное. – В. А.) не выделяется как отд. часть речи, имеющая свои морфологич. и/или синтаксич. характеристики» [Вольф 1990: 397]. Примером такого языка является айнский [Hattori 1971; Shibatani 1990: 19]. В этом языке зато имеются два предикатных класса слов, различающихся и морфологически, и синтаксически, которые могут быть названы частями речи: это классы переходных и непереходных глаголов, по-разному спрягающиеся: непереходные глаголы имеют показатели согласования с подлежащим, переходные – показатели согласования с подлежащим и прямым дополнением [Shibatani 1990: 18–21]. Слова с семантикой типичных прилагательных целиком входят в этом языке в класс непереходных глаголов. Отсутствие каких-либо различий между прилагательными и стативными глаголами отмечают и для языка мохаук [Baker 2004: 4]. Указывают, что и в мон-кхмерских языках «нет прилагательных как отдельной части речи: слова, выражающие признак, свойство, вместе со словами, выражающими действие, процесс и состояние, составляют один функциональный класс слов» [Погибенко 2013: 285–286]. Отмечается, что помимо языков, где прилагательные неотличимы от глаголов, есть и языки, где они совпадают по свойствам с существительными, к ним относят кечуа, нахуатль, язык гренландских эскимосов, многие австралийские [Baker 2004: 100, 190]; то же относится и к языку хауса, где прилагательным соответствуют абстрактные имена в посессивных конструкциях [Rijkhoff 2000: 221][69]. Отмечается такая «почти-универсалия»: прилагательных как отдельного класса нет в языках с классификаторами [Rijkho ff 2000: 217] (найдено лишь одно исключение)[70].

Что же касается относительных и притяжательных прилагательных, то их семантика совсем другая: основа прилагательного имеет непредикатное значение, а конструкция «прилагательное + существительное» обозначает прямо не обозначенный предикат, имеющий двух участников: Каменный дом = Дом построен из камня, Машина книга = Книга принадлежит Маше. Такие прилагательные встречаются еще в меньшем числе языков, чем качественные; им обычно соответствуют существительные в синтаксической позиции определения (см. выше о лезгинском языке); в частности, они не свойственны языкам, где слова с качественным значением близки к глаголам.

Все сказанное приводит многих лингвистов к идее о том, что прилагательное как особая часть речи не может считаться универсальным свойством языков. Э. Сепир указывал, что имя и глагол – единственные необходимые для языка части речи [Сепир 1993 [1921]: 116]; см. также [Мельчук 2000: 184]. У. Л. Чейф считал, что различие глаголов и прилагательных в тех или иных языках – поверхностное явление [Чейф 1975 [1971]: 341–342]. Однако не менее распространена и обратная точка зрения об универсальности класса прилагательных, который, наоборот, глубинно существует всегда, а поверхностно в некоторых языках отсутствует [Baker 2004: 88] (к ней мы вернемся в разделе 2.8). Но она уже редко основана на идее о замкнутых классах глагольных и адъективных значений.

«Наречие – это часть речи, которая неизменно выделяется в традиционной грамматике и при этом труднее всего поддается точному определению. Точнее всего было бы определить наречия отрицательно» [Ревзин 2009: 179]. Даже в исконной европейской традиции, начиная с Дионисия, этой части речи не давалось никакого семантического определения. Например, Л. В. Щерба считал, что наречие – чисто формальная категория, не обладающая собственным значением [Щерба 1957 [1928]: 72]. Часто этот класс выделяется, по сути, остаточно, что еще менее способствует выделению семантического варианта этого класса. Традиционное определение наречия как признака другого признака – внешне семантическое, но по сути синтаксическое: в русском языке наречия часто подчиняются прилагательным, которые обычно определяются как слова со значением признака. Можно согласиться с такой формулировкой: «Структура номинаций у наречий полностью совпадает с таковой у прилагательных» [Барулин 1990: 74]. Ряд современных исследователей объединяют в один класс прилагательные и наречия образа действия, поскольку они связаны с синтаксической функцией модификации, только модифицируют не референтные, а предикативные лексемы [Hengeveld 2013: 33].

Местоимения и числительные, наоборот, обычно выделяются на основе семантики, которая для «экзотических» языков часто становится основным их признаком. Но и для русского языка П. Гард, применяя последовательно синтаксические критерии, выделил местоимения и числительные лишь как семантические классы [Garde 1981]. Однако если семантика числительных достаточно ясна, то вряд ли, видимо, в принципе возможно найти семантический инвариант местоимения как единого класса, что отмечал еще О. Есперсен [Есперсен 1958 [1924]: 90–93]. Там же, где эти классы могут выделяться и иным образом, может возникать конфликт между семантикой и формальными признаками. В русском языке тысяча, миллион и пр. – существительные по форме и числительные по семантике, конфликт у разных авторов мог решаться разными способами. Наконец, междометия далеко не всегда по своей семантике легко отграничиваются от наречий.

Таким образом, хотя нельзя отрицать определенную корреляцию традиционных частей речи с семантикой, выделение частей речи как чисто семантических классов вряд ли возможно для какого-нибудь языка; ср. выделение чисто морфологических классов, безусловно возможное для части языков. Об этом писали уже многие. Еще в 1960-е гг. С. Е. Яхонтов считал: «Что касается значения слова, то оно относится к области семантики, а не грамматики, поэтому оно не может служить основанием для разграничения частей речи. Конечно, классификация слов по их значению вполне возможна, и она действительно применяется в так называемых идеологических словарях; но ясно, что в результате этой классификации получаются не части речи, а что-то другое» [Яхонтов 2016 [1968]: 161]. В наше время М. Бейкер пишет, что вряд ли есть онтологическое, независимое от языка различие предметов, событий и качеств [Baker 2004: 15]. Я. Анвард указывает, что семантика не может однозначно предсказать частеречную принадлежность слова в том или ином языке [Anvard 2000: 27].

«Проблема поиска семантических оснований для классификации знаменательных частей речи приобрела, по-видимому, дурную репутацию» [Тестелец 1990: 77]. Тем не менее семантический в своей основе подход к частям речи продолжает существовать, наиболее известным его представителем является А. Вежбицка. Но он основан уже не на дискредитировавших себя идеях об особых глагольных, адъективных, адвербиальных и пр. значениях, а на понятии прототипического значения. Во многих современных лингвистических работах разграничиваются два способа категоризации: классический (логический), когда каждый объект должен быть отнесен к какой-то определенной категории, и прототипический, когда не обязательно все элементы класса должны иметь одинаковые свойства [Lier, Rijkhoff 2013: 3]. Задолго до А. Вежбицкой прототипический подход использовал И. И. Ревзин [Ревзин 2009: 111] (книга написана в 1973 г.).

А. Вежбицка пишет, что хотя по морфологическим и/или синтаксическим критериям в любом языке можно выделить некоторые классы слов, ввиду многочисленности и разнородности этих критериев мы не можем на их основе установить соответствия между классами разных языков: это можно сделать лишь на семантической основе [Wierzbicka 2000: 285]. Однако соответствия между классами слов и классами значений в разных языках различны, поэтому, выделяя семантику некоторого класса, надо учитывать не все принадлежащие к нему лексические единицы, а наиболее типичные, соответствующие прототипическим значениям.

А. Вежбицка специально предостерегает против того, чтобы исходить из базовой лексики английского языка [Ibid.: 288], поскольку в других языках она может не иметь однозначных соответствий. К английской базовой лексике относятся, например, tell ‘рассказывать’ и water ‘вода’, но даже во французском языке первому слову нет однозначного соответствия, а в японском языке есть два слова для холодной (mizu) и горячей (yu) воды [Ibid.: 288, 291]. Исходить следует из эмпирически устанавливаемых и интуитивно ясных универсалий языков [Ibid.: 289]. В итоге она признает прототипическими существительными человек и вещь, прототипическими глаголами делать и случаться, прототипическим прилагательным большой, прототипическими наречиями очень и похоже (like this), для союзов это если, для предлогов с [Wierzbicka 2000: 291–304]. Класс слова с непрототипическим значением определяется его общими формальными свойствами с тем или иным из выразителей прототипических значений. Например, предикатные существительные – слова с предикатным значением с общими синтаксическими и/или морфологическими свойствами со словами, имеющими значение человек и вещь [Ibid.: 293–294].

Отмечу, что прототипический подход к выделению частей речи может быть основан не только на семантике, но и на синтаксисе, как это происходит у У. Крофта, идеи которого будут рассмотрены в следующем разделе. При этом У. Крофт отвергает типологическое значение семантических различий между частями речи, поскольку семантические сдвиги многообразны и специфичны для конкретных языков [Croft 2001: 70–71].

Идеи А. Вежбицкой ценны тем, что имеют психолингвистическую основу (см. раздел 2.11). Но высокая степень произвольности построений при таком подходе очевидна, а избавиться от ориентации на эталонный язык (прежде всего, английский) трудно (хотя А. Вежбицка и предостерегает против этого). В целом же в последние десятилетия во всей мировой лингвистике (не только генеративной) заметно преобладание концепций, ориентирующихся на синтаксические свойства классов слов. К их рассмотрению я перехожу.

2.7. Части речи как синтаксические классы

При данном подходе основанием классификации становится способность слова (или эквивалентной ему синтаксемы, если эти понятия разграничиваются) выполнять те или иные функции в предложении. Сочетаемость со служебными словами может при этом рассматриваться как синтаксический признак, но чаще она либо не учитывается (что не всегда эксплицитно оговаривается), либо выступает как второстепенный критерий.

Крайний случай синтаксического подхода – отождествление частей речи и членов предложения. В европейской науке такая точка зрения изредка встречалась в теории: «Части предложения и части речи в современной научной грамматике не различаются с такой последовательностью, какую безуспешно старается провести школьная грамматика, насчитывающая пять Ч. предложения… и девять Ч. речи… Невозможность ясного различения этих двух видов грамматических категорий явствует уже из того, что речь всегда состоит из предложений, и без предложений нет речи. Поэтому каждая Ч. речи непременно должна быть и Ч. предложения, и наоборот. В виду этого данная Ч. речи может быть иногда только одною, вполне определенную Ч. предложения (напр., наречие всегда бывает обстоятельством)» [Кудрявский 1903: 407]; см. также [Добиаш 1882].

Однако такая точка зрения до конца никогда не осуществлялась на практике. Как пишет В. В. Виноградов, идея обойтись одними частями речи, не вводя члены предложения, «не нашла сочувствия» в русистике [Виноградов 1975 [1948]: 336]. Главное препятствие – строгое разграничение в традиции подлежащего как главного члена предложения и дополнения как второстепенного его члена, которое невозможно спроецировать на систему частей речи: это потребовало бы отнесения к разным частям речи форм одного и того же слова. Также не принято и считать прилагательными атрибутивные формы существительных в родительном падеже (ср., впрочем, приведенный пример из описания лезгинского языка). Ближе всего к этой точке зрения подходили авторы ранних европеизированных грамматик в Японии (Танака Ёсикадо – 1874 г.) и Китае (Ма Цзяньчжун – 1898 г.). Они, правда, отождествляли имена сразу с подлежащим и дополнением, но в остальном приравнивали глагол к сказуемому, прилагательное к определению. Фрагменты данного подхода встречаются и в отечественных, и западных работах, чаще там, где не помогает морфология: нередко, как у Д. Н. Кудрявского, отождествляются наречие и обстоятельство.

Чаще при синтаксическом подходе классы выделяются так, чтобы не вступить в противоречие с принципом отнесения к одной части речи всех словоформ одной лексемы («тождеством слова», по А. И. Смирницкому). И с этой точки зрения неизбежно между частями речи и членами предложения не может быть взаимно однозначного соответствия, но среди разных функций той или иной части речи одна признается определяющей. Это функция сказуемого для глагола, функция подлежащего и дополнения (или только подлежащего) – для существительного, функция определения – для прилагательного, функция обстоятельства – для наречия[71]; см. об этом, например, [Яхонтов 2016 [1968]: 162]. Е. Курилович разграничивал на этой основе первичные и вторичные функции слов [Курилович 1962: 59]; см. ниже о развитии этой идеи у У. Крофта. В России впервые эту точку зрения, несколько затемненную семантической терминологией, по-видимому, высказал А. А. Шахматов [Шахматов 1952: 29, 33, 36], который «признал части речи категориями прежде всего синтаксическими» [Виноградов 1975 [1952]: 170]. Особенно распространен синтаксический подход при описании изолирующих языков, для которых нет опоры на морфологию. Для китайского языка его сформулировал Е. Д. Поливанов [Иванов, Поливанов 1930][72], учитывавший и морфологический критерий там, где его можно применить; законченный вид он получил в работе [Драгунова, Драгунов 1937] и был развит в более поздних публикациях [Солнцев 1983]. Отмечу, что в современной западной типологии традиционные пять членов предложения обычно сводятся к трем синтаксическим функциям: предикации (соответствует сказуемому), референции (соответствует подлежащему и дополнению) и модификации (соответствует определению и обстоятельству). Впрочем, иногда особо выделяется функция лексем, модифицирующих предложение в целом; сюда относят обстоятельства времени и места в отличие от обстоятельств образа действия [Hengeveld 2013: 33].

Синтаксический подход имеет ряд преимуществ. Он более универсален, чем морфологический подход [Яхонтов 2016 [1968]: 163]. Основания для выделения синтаксических классов более или менее едины. Эти классы, в отличие от морфологических категорий, сопоставимы и сравнительно легко исчислимы. Споры по их поводу чаще связаны либо с разным пониманием «тождества слова» (см. в разделе 3 о трактовке слов вроде хорошо), либо со степенью дробности выделяемых классов. Важна и более непосредственная корреляция с семантикой, чем в случае выделения морфологических классов. Как писал А. Е. Кибрик, «можно полагать, что структура высказывания на семантическом уровне отражает (повторяет до известной степени) структуру той внеязыковой ситуации, информация о которой в данном высказывании содержится… Внеязыковая ситуация состоит из некоторого события (процесса, действия, состояния, свойства) и его партиципантов (участников). В семантическом представлении такую внеязыковую ситуацию отражает пропозиция, состоящая из предиката (↔ событие) и его аргументов (↔ партиципанты)» [Кибрик 1992 [1980]: 198–199]. А на синтаксическом уровне пропозиции соответствует структура предложения.

В то же время синтаксические классификации могут, вероятно, в каких-то случаях расходиться с традицией; прежде всего, это очевидно для служебных слов, не попадающих в данные классификации. Вопрос же о том, какую функцию считать определяющей, не всегда может быть ясен (см. ниже). Особенно это очевидно для русского языка. «Русская традиция определения частей речи, характеризуемая как лексико-грамматическая, содержит сильную морфологическую доминанту… Эта морфологическая ориентированность препятствует, по существу, до сих пор признанию категории состояния законной частью речи в русском языке и, наоборот, способствует возникновению споров о том, есть ли части речи в китайском языке» [Кибрик 1992 [1980]: 127].

Существуют и концепции, объединяющие морфологический и синтаксический подходы. Например, И. И. Мещанинов понимал части речи как морфологизованные члены предложения [Мещанинов 1945: 210]. Он также считал понятие части речи производным от понятия члена предложения [Там же: 199], определяя отдельные части речи через их типичные синтаксические позиции [Там же: 203] (ранний вариант прототипического подхода). Однако это условие он считал необходимым, но не достаточным: соответствующие классы должны обладать и морфологическими свойствами, проявляемыми, прежде всего, в том, как они изменяются. Поэтому в изолирующих языках частей речи нет [Мещанинов 1945: 208–209, 241]. В понимании частей речи ученый исходил из синтаксического принципа (он закономерно отрицал применимость термина части речи к служебным словам), но критерии выделения конкретных частей речи у него были морфологическими; он даже был склонен рассматривать субстантивированные прилагательные как прилагательные [Там же: 205]. Трактовка частей речи как морфологизованных членов предложения встречалась и у некоторых отечественных исследователей, принадлежавших к другим направлениям [Аванесов 1936: 54]. В последнее время о частях речи как одновременно морфологических и синтаксических единицах писал П. Х. Мэтьюс [Matthews 2003: 283].

Поскольку полного совпадения классов слов и синтаксических позиций не бывает, то, как и в случае семантического подхода, происходят поиски прототипов. Зачатки такой точки зрения видны уже у И. И. Мещанинова. Затем в статье 1990 г.: «Почти для каждого синтаксического класса интуитивно выделимо типичное употребление» [Тестелец 1990: 81]. Я. Г. Тестелец выделяет синтаксические классы вершинного предиката, актанта и непосессивного атрибута, которым соответствуют прототипические глагол, существительное и прилагательное. Обращаю внимание на признание здесь интуитивного характера выделения, к этому вопросу я вернусь в разделе 2.11.

В последнее время прототипический подход к синтаксическим признакам частей речи получил наиболее развернутое выражение в книге У. Крофта [Croft 2001]. Он исходит из того, что три главные части речи (глагол, существительное, прилагательное) имеют типологические прототипы [Ibid.: 63]. Поэтому традиционные определения частей речи корректны, так как основаны на прототипах – лучших экземплярах [Ibid.: 73]. Для выделения базовых частей речи значимы два параметра: различия трех базовых типов конструкций (предикация, референция, модификация) и различия трех базовых семантических классов (действия, предметы, качества). В случае совпадения естественных сочетаний (предикация + действие, референция + предмет, модификация + качество) получаются прототипические части речи, соответственно глагол, существительное и прилагательное [Ibid.: 87–88]; см. также [Croft 2010: 790]. Они типологически немаркированы, тогда как при несовпадении получаются более сложные, маркированные случаи, скажем использование существительного в качестве модификатора (определения). Такая точка зрения позволяет объяснить случаи несовпадения свойств разных частей речи в различных языках, но ее явным недостатком является использование все тех же вызывающих сомнение понятий действия и качества. Критики прототипического подхода отмечают, что он основан на произвольных основаниях. Например, является ли использование прилагательного как определения его главным свойством, спорно даже для английского языка: есть прилагательные вроде asleep ‘спящий; вялый’, ready ‘готовый’, неспособные быть определениями, а статистическое преобладание определительных конструкций, по меньшей мере, не доказано [Baker 2004: 211–212]. Более того, по данным Л. Томпсон, 79 % словоупотреблений английских прилагательных приходится на их предикативную позицию, поэтому традиционное представление о прототипичности определительной позиции неверно даже для этого языка [Lier 2017: 1245–1246]. Еще в большей степени сказанное М. Бейкером применимо к японскому языку, где, по-видимому, предикативная функция является главной и для глаголов, и для предикативных прилагательных. Тем более возникают проблемы, например, с австроазиатским языком палаунг, где, «в отличие от других МК [монкхмерских. – В. А.] языков, употребление прилагательных в синтаксической функции определения полностью не грамматикализовалось. В этом отношении они представляют собой интересный феномен для типологии частей речи. Прилагательные языка палаунг могут выступать в синтаксической функции определения только в идентифицирующих языковых выражениях» [Погибенко 2013: 285]. Критикуют прототипический подход за неясность критериев и другие лингвисты [Luuk 2010: 351]. М. Бейкер считает мифом идею о том, что части речи можно определить лишь прототипически [Baker 2004: 318].

И. И. Мещанинов выдвинул важную идею о том, что общность имени или глагола в разных языках обусловлена не общностью их морфологических категорий (падежа, времени, наклонения и пр.), а общностью их отношения к членам предложения. Однако, как показали исследования по изолирующим языкам (см. особенно [Коротков 1968]), при отсутствии опоры на морфологию само выделение членов предложения может оказаться неоднозначным. Если это действительно так, то в таких языках не удается выделить синтаксические части речи, подробнее см. следующий раздел. Впрочем, многие специалисты по китайскому и другим изолирующим языкам не соглашаются с такой трактовкой [Касевич 2006 [1986]: 249].

Синтаксические части речи, разумеется, не могут быть выделены на основе критериев перевода на эталонный язык. Поэтому, например, японские предикативные прилагательные с этой точки зрения не могут быть отнесены к прилагательным, поскольку они, имея некоторые отличия от глаголов по морфологии, не имеют отличий по синтаксическим свойствам: те и другие могут быть сказуемыми, определениями и обстоятельствами, а для их преобразования в подлежащие и дополнения нужны специальные показатели – субстантиваторы.

Остановлюсь еще на некоторых проблемах. Прилагательное с данной точки зрения может быть охарактеризовано по крайней мере двумя способами. Можно считать прилагательными те слова, которые употребляются только в позиции определения. Тогда, например, в русском языке прилагательные – это, прежде всего, аналитические прилагательные, о которых говорилось в разделе 2.3. Во всяком случае, слова, способные быть определениями и обстоятельствами, но (без использования транспозиторов) не сказуемыми, как и подлежащими и дополнениями, встречаются в ряде языков, см. в разделе 2.8 о японских непредикативных прилагательных.

И, например, в японском языке выделяются «присвязочные имена», которые иногда включаются в число частей речи [Martin 1975: 179][73]. Можно ли их сопоставить с русской категорией состояния? Трактовка же обычных русских прилагательных зависит от решения спорного в русистике вопроса: являются ли словоформы вроде хорошо в обстоятельственной функции наречиями или (по крайней мере, в части употреблений) входят в парадигму прилагательных. При последнем решении для русских прилагательных существенно и употребление их в функции обстоятельства[74].

Еще один спорный вопрос. Следует ли включать в систему частей речи слова, равно возможные в качестве актантных членов предложения (подлежащих и дополнений) и сказуемых? Такие вопросы обычно не встают для синтетических языков, включая японский, но для аналитических языков они обсуждаются, в том числе и на уровне классификации по частям речи. Так, для английского языка возможность такого решения распространена в англоязычной науке, но у нас преобладает выдвинутая А. И. Смирницким концепция конверсии, в соответствии с которой пары вроде purpose ‘намерение’ – to purpose ‘намереваться’ рассматриваются как разные лексемы, связанные словообразовательным отношением, не меняющим состав слова, но меняющим его парадигму [Смирницкий 1956: 369–372]. «Переход слова из одной части речи в другую происходит так, что назывная форма слова одной части речи (или его основа) используется без всякого материального изменения в качестве представителя другой части речи» [Кубрякова 1990: 235]. Этот подход подтверждается нерегулярностью и непредсказуемостью явления в данном языке. Но перенос его на китайский язык, встречавшийся в отечественной китаистике, вызвал критику: там явление много регулярнее. К этому вопросу я вернусь в следующем разделе.

Могут, наконец, быть слова, вообще не вступающие в синтаксические связи ни с какими другими словами; они образуют нечленимые (глобальные, по терминологии И. Ф. Вардуля) предложения. В этот класс входит одна из традиционных частей речи – междометия. Эти неизменяемые слова отличаются от наречий или приименных именно этим свойством, также они могут обладать нестандартной семантикой. Однако не вступают в синтаксические связи и некоторые другие слова, в том числе упомянутые в разделе 2.3 коммуникативы. Для обозначения данного класса в целом может быть предложен термин обособленное [Алпатов и др. 2008. 1: 64].

Одну из попыток построить систему частей речи на чисто синтаксических основаниях см. в работе [Алпатов 1990в]; применение ее к японскому языку см. [Алпатов 1990а].

Основные понятия синтаксиса требуют строгого определения не в меньшей степени, чем понятия морфологии. Этот вопрос выходит за рамки данной работы; отмечу лишь, что современная лингвистика продвинулась в его решении значительно дальше, чем в решении вопроса о морфологических понятиях. Но психологическая адекватность многих предлагаемых там трактовок нередко вызывает сомнения.

2.8. Существуют ли языки без частей речи?

Эта проблема не симметрична проблеме отказа от понятия слова, рассмотренной в предыдущей главе. Идея о полном отказе от понятия части речи (или какого-то его синонима) мне не встретилась в каких-либо работах, где присутствует понятие слова. С другой стороны, при отказе от понятия слова проблема частей речи (в частности, разделения имени и глагола) чаще всего сохраняется, лишь переносясь на другой уровень. Не вызывает споров и факт существования частей речи не только в русском или латинском, но и в английском языке, спорят лишь о числе и составе классов. Вопрос о существовании частей речи имеет иной характер, чем вопрос о существовании слова: спорят о том, во всех ли языках можно выделить части речи. Этот вопрос оказывается актуальным не только для изолирующих языков, но даже для некоторых языков с развитым словоизменением. Сейчас рассмотрим лишь знаменательные части речи.

Существует соответствующая традиции точка зрения, согласно которой в любом языке какие-то части речи, пусть не всегда одинаковые, должны существовать. «По-видимому, части речи есть в любом языке, то есть нет языка, в котором все слова имели в общем одинаковые свойства и не допускали классификации» [Яхонтов 2016 [1968]: 166]. С. Е. Яхонтов в 1968 г. указывал, что мнение об отсутствии частей речи в древнекитайском «не разделяется почти никем из специалистов-китаеведов» [Там же]. Сейчас, однако, такое мнение уже очень распространено.

Ситуация с прилагательным уже обсуждалась в разделе 2.6, где, в частности, упоминалось, что и сторонники универсальности прилагательного вроде У. Крофта находят универсальность лишь на глубинном уровне, тогда как «поверхностно» в ряде языков они не составляют особый класс. Разумеется, при желании, вероятно, в любом языке можно найти прилагательные, что и делается во многих грамматиках, поскольку в языке всегда существуют какие-то тонкие различия [Baker 2004: 280]. Хорошо известно, например, сколько сил потрачено в китаистике, особенно отечественной, для такого разделения глаголов и прилагательных, которое бы как-то соответствовало делению по частям речи их эквивалентов в западных языках. Но для теоретической лингвистики это скорее уже пройденный этап.

Вопрос же о разграничении существительного (имени) и глагола действительно вызывает дискуссии и в наши дни. Его универсальность до начала ХХ в. даже не подлежала обсуждению, а эксплицитно о нем впервые сказал, по-видимому, Э. Сепир. И сейчас многие лингвисты, исходя из «общих соображений», считают противопоставление существительного и глагола универсальным, см., например, [Wunderlich 1996: 34]. А. Вежбицка считает его «почти-универсалией» [Wierzbicka 2000: 285]. Отмечают, что лингвисты неохотно признают существование языков, где не различаются существительные и глаголы [Bhat 2000: 54]; в частности, его обычно отрицают генеративисты, но такой подход встречается и в функциональной лингвистике [Lier, Rijkhoff 2013: 50].

Однако теперь широко распространена и обратная точка зрения. В современной англоязычной науке ее основателем обычно считается М. Сводеш (более знаменитый как создатель глоттохронологии), заявивший в 1939 г. об отсутствии различий существительного и глагола в индейском языке нутка в Канаде; см. [Bhat 2005: 442–443; Luuk 2010: 351–352]. Впрочем, еще ранее эту идею высказал французский китаист А. Масперо [Maspero 1934], отрицавший части речи в изучаемом им языке. Но литература не на английском языке часто игнорируется.

Об отсутствии частей речи в китайском языке писали в разное время и исходя из разных теоретических принципов. В разделе 2.5 упоминалась точка зрения П. С. Кузнецова и Гао Минкая, так считавших ввиду отсутствия в этом языке морфологии. Однако другие лингвисты не видели в нем частеречных различий и в синтаксисе, а иногда и в семантике. Так считал уже А. Масперо. Затем в отношении древнекитайского языка С. А. Старостин выдвинул точку зрения (устно он ее высказывал еще в 70-е гг.), согласно которой там любое слово может иметь любую функцию со стандартным изменением значения (скажем, собака – собачий – быть собакой или исполнять функции собаки) [Старостин 2007: 506–510]. Детально ее недавно сформулировал лингвист из ФРГ В. Бизанг [Bisang 2005; 2013: 278–290], также исследующий древнекитайский язык (V–III вв. до н. э.). Он указывает, что прототипический подход У. Крофта не подходит к этому языку, поскольку любое слово (по крайней мере, потенциально) может употребляться в любом качестве, иногда со стандартным изменением значения. Например, měî может в зависимости от контекста быть предикативным стативным глаголом (быть красивым), атрибутом (красивый), переходным глаголом (считать красивым), существительным (красота) [Bisang 2005: 3–5]. Существуют регулярные преобразования слов с непредикатным значением в предикаты с регулярным приращением значения: от слова Х – считать Х, вести себя как Х, становиться Х, сделать Х, выполнять функции Х и пр. [Ibid.: 25–36]. Встречаются и пары с нерегулярным соотношением семантики: видеть – глаз [Ibid.: 40], но господством регулярности семантических отношений древнекитайский язык отличается, например, от английского [Ibid.: 57]. Контекст может быть более или менее естественным для тех или иных значений, но, например, про měî трудно сказать, какое контекстное значение наиболее распространено [Ibid.: 46]. Вывод: в данном языке словарь не определяет принадлежность той или иной лексической единицы к части речи [Ibid.: 46].

Для современного китайского языка слова вроде таолунь ‘обсуждать; обсуждение’, пипин ‘критиковать; критика’ составляют значительную часть лексики, правда, видимо, меньшую, чем в древнекитайском; см. их анализ [Коротков 1968: 56–73]. Как отмечают китаисты, большинство китайских лексем современного языка, употребляемых в качестве сказуемых, способны и к употреблению в качестве других членов предложения. Исключение составляют лексемы, образованные по результативной и глагольно-предложной моделям, и одноморфемные лексемы; имеются, однако и непредсказуемые исключения [Солнцев 1956: 37; Коротков 1968: 64–66]. И. М. Ошанин еще в 40-е гг. предлагал выделить для этого языка особый класс слов, способных быть подлежащими и сказуемыми, отделяя его от собственно существительных и глаголов[75]. Сейчас подобная точка зрения предлагается для ряда языков, о чем будет сказано ниже. Разумеется, в нашей китаистике встречался и перенос на китайский язык концепции конверсии, разработанной А. И. Смирницким на английском материале; она позволяла сохранить традиционные части речи. Однако Н. Н. Коротков, как и В. Бизанг, указывал на принципиальное различие в степени регулярности между английским и китайским языками [Там же: 369–372].

Еще чаще, чем в отношении китайского языка, проблема существования частей речи обсуждается для австронезийских языков, более всего для тагальского и полинезийских. Тагальскому языку в данном аспекте был посвящен специальный номер журнала «Theoretical Linguistics» [TL 2009], а полинезийский язык тонга рассмотрен в нескольких публикациях, в том числе в большой статье [Brochart 1997]. Нидерландская лингвистка Э. ван Лиер рассмотрела на основе единой схемы 36 языков Океании [Lier 2016; 2017]. В отличие от китайского языка, эти языки не могут быть отнесены к языкам без морфологии, но и здесь выдвигаются аргументы в пользу отказа от выделения частей речи (по крайней мере, существительного и глагола).

Публикация [TL 2009] открывается «затравочной» статьей Д. Кауфмана, отрицающего части речи в тагальском языке, остальные авторы, среди которых и австронезисты, и типологи, определяют к ней отношение. Одни из них, иногда с оговорками, соглашаются с ней (Н. П. Химмельман, Н. Ричардс, Х.-Ю. Зассе), другие с ней спорят (М. Бейкер, Д. Гил, Э. Элдридж, К. Коч и Л. Метьюсон), третьи воздерживаются от окончательных выводов (Дж. К. Соммертсон, Дж. Саббах). Д. Кауфман в качестве базовой единицы языка рассматривает не слово, а корень, который в принципе может иметь лексическое значение любого класса. К корням могут присоединяться грамматические показатели, прежде всего залоговые, которые свободно сочетаются с любыми корнями; тем самым они не могут характеризовать какую-либо часть речи [Там же: 10]. При этом автор статьи склонен считать, что все недифференцированные элементы тагальского языка следует характеризовать как существительные (именные корни) [Там же: 17]. Его оппоненты в основном соглашаются с тем, что залоговые показатели присоединяются к любым корням, но приводят контрпримеры иного рода. М. Бейкер пишет, что тагальские существительные никогда не ведут себя как неаккузативные перфекты, что существительные и глаголы по-разному ведут себя в составе инкорпораций [Там же: 65]. К. Коч и Л. Метьюсон указывают синтаксические окружения, в которых тагальские имена и глаголы ведут себя по-разному [Там же: 132–134]. То есть один и тот же материал у разных авторов по-разному интерпретируется.

В книге [Шкарбан 1995] также данный язык отнесен к языкам со «сниженной различимостью глагола и существительного» [Там же: 8], указано и на существование «зоны пограничных явлений между ними» [Там же: 9]. Среди прочих общих свойств отмечено, что «имена и глаголы практически равны по референтной несамостоятельности» [Шкарбан 1995: 24]. Тем не менее все же Л. И. Шкарбан отмечает свойства, позволяющие найти в тагальском языке не только существительное и глагол, но и прилагательное. Помимо обычных частей речи, выделяется и специфическая: «слова-модификаторы».

Тагальский язык считается среди австронезийских языков зашедшим дальше всего в слиянии существительных с глаголами, но и индонезийский язык могут интерпретировать таким образом: пишут, что там имеются большой недифференцированный класс слов плюс мелкие закрытые классы, соответствующие наречиям и предлогам [Gil 2000: 198–200]. В исследованиях полинезийских языков также имеется большой разброс мнений, начиная от полного неразличения частей речи и кончая признанием развитой конверсии [Brochart 1997: 128]. Что касается языка тонга, то Ю. Брошарт считает, что там, несмотря на наличие показателей вида и наклонения, нельзя разграничить существительные и глаголы в обычном смысле на основе сочетаемости с ними [Ibid.: 126]. К любой единице языка присоединяется и артикль [Ibid.: 132–133]. Однако все это не означает, что все лексические единицы языка ведут себя одинаково. Наоборот, на основе дистрибуции можно выделить довольно много лексических классов, различия которых могут быть связаны с семантикой, но ни одно такое различие не может быть названо различием существительных и глаголов [Ibid.: 150]. По его мнению, если в языках типа латинского главное различие проходит между предикатной и непредикатной лексикой, то в тонга – между референтной и нереферентной [Ibid.: 158]. Впрочем, по другой точке зрения, в данном языке выделяются два класса: глаголы и все остальное [Beck 2008: 33]. Тот же автор указывает, что при присоединении тех или иных показателей к корню происходят нестандартные изменения семантики вроде маленький – детство, что не говорит в пользу отнесения корней к одной части речи [Ibid.: 31–32].

Третий класс языков, активно обсуждаемых в данном аспекте, составляют языки группы мунда в Индии, в особенности язык мундари. Это языки с еще более развитой морфологией, тем не менее и там различие существительных и глаголов оказывается неочевидным. Д. Н. С. Бхат, ссылаясь на грамматику Дж. Хофмана 1903 г., считает, что там любое слово может спрягаться и к любому слову может присоединяться локативный и инструментальный падеж; тем самым стирается различие существительных и глаголов [Bhat 2000: 58]. Впрочем, как тут же указывается, полной идентичности нет: только существительным свойственно число, только глаголам – валентность [Bhat 2000: 58]. В другой работе он уточняет, что многие грамматические показатели в мундари – не столько аффиксы, сколько предикативные клитики, присоединяемые к последнему элементу предикатной группы [Bhat 2005: 443]. А Д. Бек и здесь отмечает нерегулярные изменения семантики: одинаково с солнцем обозначается не быть солнцем, а быть солнечным [Beck 2008: 31]. Однако встает и вопрос о достоверности информации: Н. Эванс и Т. Осада подвергают сомнению данные старой миссионерской грамматики, на которую опирается их оппонент [Evans, Osada 2005: 351]. По их подсчетам, в мундари 52 % лексем могут употребляться и как существительные, и как глаголы, но 28 % только как глаголы и 20% только как существительные [Evans, Osada 2005: 382].

Четвертый класс языков, привлекший внимание типологов в плане частей речи, – кавказские языки, прежде всего абхазо-адыгские (западнокавказские). Эти языки, как и предыдущие, имеют богатую морфологию. До недавнего времени их грамматики не давали значительных отклонений от традиционной схемы частей речи. Однако в последнее время лингвистические экспедиции РГГУ и МГУ собрали полевой материал, заставивший пересмотреть многие привычные представления. Этому посвящены две работы [Ландер 2012; Михина 2009], выполненные на адыгейском материале.

По данным этих авторов, нельзя говорить, что в этих языках вся лексика одинакова по морфологическим и синтаксическим свойствам. Однако прототипические показатели, в частности временные, могут присоединяться к лексемам с разным значением; например, показатель имперфекта, присоединенный к слову со значением депутат, придаст ему значение бывший депутат [Там же: 44]. Но такие слова с глагольными показателями, по семантике оставаясь существительными, получают в предложении глагольные свойства [Там же: 45–46]. В результате автор статьи приходит к выводу: «Именная основа в адыгейском устроена принципиально отлично от глагольной, поскольку наблюдаются грамматические свойства, которые, по-видимому, могут быть обусловлены только этим отличием» [Там же: 48]. Однако словоизменение выделяет классы слов по-иному, в результате получаются два параллельных разбиения слов: на уровне лексемы и на уровне словоизменения; первое разбиение менее заметно, из-за чего может казаться, что частей речи нет [Там же: 48–49]. Также и Ю. А. Ландер разграничивает две классификации: классификацию основ по сочетаемости с теми или иными морфемами и классификацию их дериватов, в том числе сочетаний со словоизменительными показателями [Ландер 2012: 2–3][76]. Также отмечается, что дериваты с показателями времени имеют и именные, и глагольные свойства. Противопоставление именных и глагольных основ выражено слабо и играет крайне незначительную роль: все они могут быть и сказуемыми, и вершинами именных групп [Там же: 10]. При этом в отличие от древнекитайского или мунда, но сходно с тагальским семантика употреблений слова в разных позициях регулярна, определяясь синтаксической функцией; впрочем, случаи нерегулярности, объясняемые через конверсию, и здесь возможны [Там же: 13]. Таким образом, Ю. А. Ландер, не отрицая возможность выделения имени и глагола в адыгейском языке, считает, что с точки зрения базовых синтаксических свойств мы имеем единый класс, который разные исследователи близких по свойствам языков считают либо глаголом, либо существительным. Ю. А. Ландер, сравнивая точки зрения, находит в каждой из них плюсы и минусы [Там же: 14–18].

Можно видеть, что два автора интерпретируют факты адыгейского языка несколько по-разному: С. М. Михина скорее соглашается различать в нем существительные и глаголы, а Ю. А. Ландер склонен к признанию единой части речи. Тем не менее они сходятся в том, что, хотя нет полной идентичности свойств лексических единиц, ни традиционные синтаксические критерии, ни обычно считающиеся главными морфологические свойства не позволяют выделить в знаменательной лексике этого языка два данных базовых класса.

В связи с возможностью или невозможностью различать существительные и глаголы рассматривают и другие языки, в частности языки Северной Америки, особенно языки салишской и вакашской групп (к последней относится и упоминавшийся язык нутка); см., например, [TL 2009: 125–131]; а также язык майя [Ibid.: 73–93] и некоторые австралийские языки. Языки салишской и вакашской групп типологически очень похожи на абхазо-адыгские при огромном расстоянии между ними (Я. Г. Тестелец, устное сообщение). Примером языка, который можно считать наиболее вероятным кандидатом на полное неразличение существительных и глаголов, М. Бейкер склонен считать язык джингулу в Австралии [Baker 2004: 90–91]. Д. Гил считает таким языком язык риау в Индонезии [Gil 2013]. В таких случаях можно говорить, что в них корни могут быть интерпретированы только с точки зрения фонологии и семантики, но не синтаксиса [Don, Lier 2013: 60].

Ж. Лазар предлагает некоторую типологическую классификацию по данному параметру [Lazard 2000: 395–413]. Наряду с языками, где части речи выделимы по разным признакам (от французского до эскимосского), имеются и языки с иными свойствами. Среди них нахуатль, где существительное и глагол существенно различаются морфологически, но не синтаксически, черкесский (близкий к вышеупомянутому адыгейскому) и салишский язык комокс, где противопоставление можно обнаружить, но оно слабо маркировано (в комокс синтаксических различий нет совсем), таитянский с небольшими различиями в морфологии и синтаксическими различиями, способными нейтрализоваться, кайюга (один из ирокезских языков, инкорпорирующий), где есть различие на уровне корней, нейтрализуемое в инкорпорациях, тагальский с полным отсутствием различий в синтаксисе, но с довольно заметными различиями в морфологии. Из приводимого материала следует, что морфологические различия, включая, по-видимому, и дистрибуционные, встречаются в таких языках чаще синтаксических, а синтаксические различия чаще наблюдаются в актантной позиции, чем в предикатной, где они могут полностью отсутствовать. Однако в итоге Ж. Лазар приходит к выводу о том, что в любом языке можно найти какие-то различия, которые разумно считать различиями существительного и глагола [Ibid.: 413]. Языки могут быть классифицированы по степени этих различий.

Итак, вопрос об универсальности противопоставления существительных и глаголов остается спорным [Beck 2008: 6]. Поскольку разные синтаксические свойства (в любом языке) и разные морфологические свойства (в языке с развитой морфологией вроде мундари или адыгейского) не могут быть абсолютно одинаковыми для всей лексики, то всегда можно найти какой-то признак или несколько признаков, отделяющих существительные от глаголов. Можно согласиться с У. Крофтом: вероятно, в любом языке при детальном анализе дистрибуции существительное отделится от глагола [Croft 2001: 78]. Вот только при таком анализе выделятся и многие другие классы. И как доказать, что именно данное различие в этом языке наиболее существенно? Статистически? Проблема остается.

Наряду с идеей об отсутствии базовых частей речи еще шире распространена и идея о том, что, помимо существительного и глагола, во многих (или даже во всех) языках выделяется еще одна часть речи, совмещающая свойства классов. Эту часть речи в англоязычной лингвистике стало принято именовать flexible, термин трудно адекватно перевести на русский язык[77], я сохраню когда-то мной уже предлагавшийся [Алпатов 1990в: 39] термин имяглагол. Термины flexible и flexibility предложил в 1992 г. нидерландский лингвист К. Хенгевельд, которого обычно считают основателем данного подхода [Beck 2008: 2–3]. Однако эти же по сути идеи еще в 1948 г., как уже упоминалось, высказывал советский китаист И. М. Ошанин; его точку зрения принял и я в работе [Алпатов 1990в], придав ей общелингвистическое значение. Теории и типологии flexible сейчас посвящено немало работ, в том числе специальная книга [Flexible 2013], в которой собраны работы специалистов из многих стран.

К числу сторонников расширительного понимания данного класса принадлежит эстонский лингвист Э. Луук, который считает, что он есть в любом языке, кроме лишь искусственно созданного эсперанто [Luuk 2010: 360]. Применительно к английскому языку он указывает, что при совпадении слов разных частей речи возможны три трактовки: нулевая деривация (то есть конверсия, по А. И. Смирницкому), омонимия и выделение flexible; все три точки зрения непроверяемы (untestable), но последняя экономнее, выделяя меньшее число единиц [Ibid.: 352]. Как и Ю. А. Ландер, Э. Луук считает единицей лексики основу; английские основы делятся на N – основы, сочетаемые с аргументными грамматическими показателями, V – основы, сочетаемые с предикатными показателями, и F – основы (flexible), сочетаемые с теми и другими [Ibid.: 353][78]. Если в английском языке аргументные и предикатные показатели не употребляются одновременно, то в тагальском и тонга это ограничение снимается [Luuk 2010: 353]. Разные языки различаются степенью развития каждого из классов, но среди пяти теоретически возможных систем встречаются (если не учитывать эсперанто) лишь две: система со всеми тремя классами в большинстве языков и система, где есть только flexible; последнюю систему Э. Луук признаёт в части австронезийских языков (включая не только тагальский и тонга[79], но и индонезийский), нутка, салишские, мундари [Ibid.: 360–361]. При таком подходе отсутствие различий между существительными и глаголами – предельный случай максимального развития класса имяглаголов, вытесняющего два других класса.

Э. Луук отрицает возможность существования в языке только глаголов и только существительных при отсутствии противопоставленного класса. Но существует и иная точка зрения, в частности у К. Хенгевельда, учитывающего в своей классификации на основе синтаксических функций также присутствие или отсутствие в языке прилагательных и наречий. Здесь противопоставляются гибкие (flexible) и жесткие (rigid) языки; максимально гибкие языки понимаются так же, как и у Э. Луука, но если для гибких языков характерна полифункциональность, то в жестких языках сокращается количество функций. Например, в турецком языке нет прилагательных и наречий, хотя еще различаются существительные и глаголы, поскольку сохраняются лишь предикатная и аргументная функции, а в предельном случае все слова превращаются в предикаты, то есть в глаголы. В актантных позициях предикаты требуют номинализации. «Например, значение предложения Пришел некий художник передается формулой… расшифровывающейся как ‘Существует x такой, что x пришел и x является человеком’» [Ландер 2012: 14]; см. также [Anward 2000: 6–8]. Существует точка зрения, согласно которой, наоборот, в языках со стиранием различия существительных и глаголов мы имеем дело только с существительными. «Например, то же предложение Пришел некий художник в соответствии интерпретируется приблизительно как ‘Некий художник – пришедший’» [Ландер 2012: 14]. Как выше упоминалось, такой подход предложил для тагальского языка Д. Кауфман.

Выделение единого класса имяглагола, покрывающего соответствия существительных и глаголов, в принципе не препятствует выделению наряду с ним каких-то периферийных частей речи. Выше уже приводилась трактовка индонезийского языка у Д. Гила. Как пишет Д. Бек, для многих языков со слабой дифференциацией частей речи выделяют один большой класс, лишенный дифференциации, и мелкие периферийные классы, обладающие некоторыми четко выраженными свойствами [Beck 2008: 1]. Такими классами нередко оказываются местоимения и детерминативы, но могут оказаться и чистые глаголы.

Уже упоминавшийся К. Хенгевельд ставит и вопрос о связи между наличием в языке flexible и другими грамматическими свойствами языка. Он приходит к выводу о том, что поскольку грамматическая невыраженность синтаксических функций сама по себе затрудняет восприятие речи и поэтому требует компенсации иного рода, этим языкам свойствен строгий порядок слов, по строю они бывают изолирующими или агглютинативными, им несвойственны чередования, разные типы склонения и спряжения, супплетивизм и другие явления, нарушающие регулярность [Hengeveld 2013: 37–51]. Однако, как выше уже отмечалось, данная гибридная часть речи встречается и в языках без морфологии вроде древнекитайского, и в языках со сложной морфологией вроде мунда или западнокавказских.

Еще один спорный вопрос состоит в том, можно ли считать flexible в разных синтаксических позициях сохраняющими единую семантику или нет. Чаще всего считается, что в регулярных случаях не происходит изменения семантики, кроме стандартного изменения позиции (хотя возможны случаи нестандартных добавок к значению, которые можно рассматривать как лексикализацию). Однако есть и противоположная точка зрения, согласно которой изменения семантики всегда присутствуют [Don, Lier 2013: 56].

Альтернативный подход к выделению flexible (или в предельном случае к отказу от выделения частей речи вообще) – известная концепция конверсии, упомянутая в предыдущем разделе. При таком подходе обычная система частей речи сохраняется и не требуется вводить дополнительные части речи. Однако насколько это правомерно? Специально этому вопросу посвящена статья [François 2017], где вводится важное разграничение. Конверсию целесообразно признавать при непредсказуемости перехода (именно так дело обстоит в английском языке), она часто связана и с непредсказуемыми изменениями семантики, тогда как если возможность использования лексемы в неизменном виде регулярна, то следует как особый класс слов выделять flexible (имяглагол). Об этом пишут и в других работах [Lier 2016: 203]. Однако можно ли в таких случаях говорить о полной регулярности? В предыдущем разделе об этом говорилось в связи с древнекитайским языком.

При любом подходе к проблеме, по-видимому, нельзя считать, что все лексические единицы того или иного языка однотипны по своим свойствам, однако традиционное понятие части речи может иметь разную значимость в зависимости от строя языка. Еще раз напомню, что языки типа латинского или русского – языки с максимальным противопоставлением классов слов. Этим, видимо, объясняется максимальная дифференциация частей речи в античных грамматиках по сравнению с другими традициями, притом что в целом античная традиция не была самой развитой.

2.9. Классификация служебных слов

В связи с данными критериями надо рассмотреть и вопрос о служебных словах. Само противопоставление знаменательных и служебных слов обычно основано либо на фонетическом, либо на синтаксическом критерии: последний – возможность или невозможность слова к независимому употреблению. Как говорилось в предыдущей главе, это противопоставление в периферийных случаях может быть не вполне ясным. Однако его значимость несомненна (см. 1.3), что косвенно отражается и в его важности для самых разных лингвистических традиций, см. ниже в 2.10. Впрочем, в национальных вариантах европейской традиции противопоставление может выглядеть по-разному. По-английски русский термин служебное слово может быть передан как particle (это слово может быть шире по значению, чем русское частица) или как clitic (термин, рассмотренный в первой главе), последний класс принято выделять по фонетическим критериям. Однако для знаменательного слова принятого эквивалента нет (предлагаемые в изданных у нас словарях переводы вроде autosemantic word неупотребительны в странах английского языка), и при издании работы за рубежом иногда приходится отказаться не только от терминов, но от самого понятия множества слов, не являющихся клитиками. Связано ли это с большей автономностью английских служебных слов по сравнению с русскими?

Их классификация (независимо от того, включаются ли в их число форманты или нет) гораздо менее универсальна, чем классификация знаменательных слов. Иногда их вообще отказываются классифицировать в общем виде, поскольку в разных языках они слишком различны [Маслов 1975: 167]. Крайним вариантом была точка зрения О. Есперсена, который отказывался классифицировать служебные слова и предлагал их вместе с наречиями и междометиями объединить в остаточный класс частиц [Есперсен 1958: 96]. Имеющиеся классификации чаще всего основаны на их дистрибуционных свойствах, на сочетаемости с теми или иными знаменательными словами.

С морфологической точки зрения большинство служебных слов (по крайней мере, во многих языках) входит в единый класс неизменяемых слов. Исключение в языках, обладающих глагольным словоизменением, однако, могут составлять вспомогательные глаголы и связки, обычно сохраняющие часть морфологических характеристик глагола. Традиционно их из соображений «тождества слова» включают в число глаголов, то есть знаменательных слов, хотя по признаку несамостоятельности это служебные единицы. Есть, однако, исследования, где вспомогательные глаголы последовательно относят к служебным (неавтономным) словоформам [Мельчук 1997][80]. Изменяться могут также артикли; в античности греческий артикль был признан особой частью речи именно по этой причине. В грамматике Дионисия артикль (член) описывался среди изменяемых частей речи и занимал место между причастием и местоимением [Античные 1936: 118]. Иногда изменяемость – неизменяемость служебных слов считается одним из оснований для классификации [Касевич 2006: 513]. Но в любом случае значительная часть служебных слов по морфологическим основаниям никак не будет дифференцироваться[81]. Отношения между знаменательным и служебным словом если теми или иными языковедами и приравниваются к синтаксическим, то все равно качественно отличны от синтаксических отношений в обычном смысле; традиция не учитывала эти отношения при классификации членов предложения. Семантические классификации служебных слов затруднены из-за неопределенности значения многих из них, а если кем-то и предлагаются, то оказываются иной интерпретацией тех или иных дистрибуционных классификаций. Но сочетаемость (дистрибуция в широком смысле, во многих языках не обязательно жестко связанная на линейном соседстве) служебных слов позволяет их классифицировать.

Существуют и классификации, где по степени независимости выделяется больше одного класса. Н. В. Крушевский [Крушевский 1998 [1883]: 208] их выделял три: знаменательные слова, незнаменательные слова первой степени (наречия) и незнаменательные слова второй степени (предлоги, частицы). Ю. С. Маслов предлагал промежуточным классом считать модальные слова [Маслов 1975: 158].

Традиционная классификация служебных слов еще менее системна, более явно разнородна и еще более связана с особенностями индоевропейских языков, чем традиционная классификация знаменательных слов, хотя, вероятно, как-то отражает интуицию носителей европейских языков. Античная традиция выделяла лишь наиболее заметные в соответствующих языках классы: предлоги, союзы, для греческого языка также артикли. Остальные служебные слова первоначально не классифицировались, позднее для них был предусмотрен остаточный класс частиц, элементы которого не выделяются по каким-то позитивным признакам. И сейчас классификации часто ориентированы на особенности «своего» языка: у нас в России, разумеется, артикли присутствуют при перечислении частей речи в грамматиках западных языков, но в работах общетеоретического характера о них нередко забывают, ориентируясь на русские части речи. В грамматиках других языков иногда предлагают, наряду с традиционными, какие-то иные части речи; например, В. Г. Гак для французского языка выделил «6 групп служебных слов»: детерминативы (с артиклем), служебные местоимения, глаголы-связки, предлоги, частицы [Гак 1986: 59]. Такие классификации, хорошо обоснованные для некоторого конкретного языка, могут, однако, оказываться несопоставимыми. Пожалуй, лишь одна неканоническая служебная часть речи стала у нас достаточно широко принятой: послелог, но лишь потому, что это, по сути, тот же предлог, но переименованный для многих языков из-за расхождения его позиции с внутренней формой термина «предлог».

Некоторые служебные элементы (собственно служебные слова или форманты), особенно не имеющие аналогов в европейских языках, оказываются вне классификаций. Например, в японском языке имеются так называемые субстантиваторы: no, koto, mono, tokoro. Они присоединяются к глаголам и предикативным прилагательным, сохраняющим управление, но преобразуемым в актантный член предложения (подлежащее или дополнение), принимая после себя падежные показатели; подробнее см. [Алпатов и др. 2008. 2: 303–325]. Отечественная и западная японистика однозначно считает эти единицы служебными словами, а японская наука относит их к служебным go. Но вызывает затруднение их частеречная характеристика: это явно не послелоги, не союзы и не (отсутствующие в японском языке) артикли; остается лишь считать их частицами, но частица обычно не имеет синтаксического значения, а это синтаксические по функции показатели, преобразующие один член предложения в другой[82]. Обычно они в грамматиках конкретных языков остаются вне системы частей речи, а в работах по теории частей речи не упоминаются. Видимо, надо предусмотреть в теории и такую часть речи.

Среди традиционных служебных частей речи предлог (послелог) и артикль – приименные слова. Их различение у александрийцев, возможно, было связано с тем, что греческий артикль изменялся, а греческие предлоги – нет. Но поскольку они имели и разные типы значений, то их противопоставление сохранилось и при описании языков вроде английского, где артикли утратили изменяемость. Союзы, наоборот, – слова, присоединяемые к глаголу или, по крайней мере, присоединяемые к словам разных классов, включая глагол. Частицы, как уже упоминалось, – остаточный класс, в основном состоящий из служебных элементов, не имеющих синтаксического значения. «Нельзя рассматривать все эти разнородные группы как составляющие один разряд» [Аничков 1997: 330]; отсюда И. Е. Аничков делал вывод о том, что частицу нельзя считать частью речи.

Итак, части речи выделяются, как и слово, на основе разнородных признаков. При этом комплексный подход здесь, пожалуй, встречается еще чаще, чем в отношении слова. Иногда прямо указывают: части речи «должны выделяться на основании ряда, а не какого-нибудь одного признака» [Гак 1986: 58]. Такой подход создает трудности, поскольку разные критерии могут давать разные результаты. Однако он, по-видимому, соответствует нашей интуиции. Прежде чем обсуждать это соответствие, нам, как и в случае слова, нужно рассмотреть выделение классов слов в других лингвистических традициях.

2.10. Части речи в других лингвистических традициях

В каждой лингвистической традиции, где выделялись слова, они так или иначе должны были классифицироваться. Я не претендую здесь на сколько-нибудь подробное освещение проблемы частей речи в национальных лингвистических традициях (кроме японской) и на их сопоставление с европейской традицией. Важно лишь отметить, что у них были и сходства (например, везде, кроме Китая, отделяли имя от глагола), и различия, разумеется связанные со строем соответствующего языка; см. [Алпатов 2005: 38–40]. Здесь европейская классификация еще с эпохи александрийцев была более детальной, чем классификации в других традициях до их европеизации, хотя в это время в фонетике или лексикографии античная традиция (и продолжавшая ее средневековая) была менее развитой, чем арабская или индийская (подробнее см. [Алпатов в печати]).

Например, в арабской традиции на протяжении многих веков выделяли лишь три части речи: имя, глагол и частицу [Ахвледиани 1981: 75–78], определявшиеся в основном по морфологическим свойствам: у имени и глагола выделялись разные формы словоизменения, частицы вычленялись по их неизменяемости. Отмечались и синтаксические свойства: для имен сочетаемость со сказуемым. Арабская система сопоставима с европейской, но частей речи в ней меньше; разграничение слов на знаменательные и служебные проводилось, но одновременно являлось также и членением на изменяемые и неизменяемые слова.

Сходство с арабской имела и сложившаяся раньше традиционная индийская система частей речи. Панини (около V в. до н. э.) также выделял имя, глагол и частицу, а Патанджали (около II–I вв. до н. э.) отделил от частиц предлоги [Парибок 1981: 168]. Впрочем, четыре указанных класса выделял еще Яска, живший ранее Панини [Катенина, Рудой 1980: 70; Барроу 1976: 49]. Можно отметить, что прилагательные не выделили в отдельную часть речи ни арабы, ни индийцы; это, по-видимому, особенность европейской традиции, появившаяся лишь в Новое время (см., впрочем, ниже о японской традиции). Специально не выделялись и наречия.

В Китае на протяжении почти двух тысячелетий (вплоть до европеизации) разграничивали лишь «полные» и «пустые» слова (цзы), что более или менее сопоставимо с противопоставлением знаменательных и служебных слов, хотя в число «пустых слов» попадали наречия и некоторые прилагательные [Яхонтов 1981: 245]. Такая особенность китайской традиции, в том числе не различавшей имена и глаголы, безусловно, отражала особенности языка без развитой морфологии и с богатыми возможностями использования слова (цзы) в различных синтаксических функциях.

Более подробно остановлюсь на традиции, сложившейся в Японии[83]; как говорилось в предыдущей главе, эта традиция в области грамматики сложилась в XVIII в. и в первой половине XIX в.[84] Об этом периоде изучения частей речи в японской науке о языке также см. [Алпатов и др. 1981: 288–298; Алпатов 2011: 93–95].

Первую полную классификацию по частям речи предложил в 1773 г. Фудзитани Нариакира. Классы, соответствующие именам, глаголам, служебным словам, выделялись и до него, но он впервые дал классификацию всей лексики языка [Yamada 1944]. Ее он разделил на имена (na), «облачения» (yosoi), «головные украшения» (kazashi) и «ножные обмотки» (ayui). Имена обозначают предметы, «облачения» подразделяются на названия действий (koto) и названия состояний (sama), то есть соответственно на глаголы и предикативные прилагательные. Все это – самостоятельные единицы в отличие от вспомогательных – «головных украшений» и «ножных обмоток». Последние два класса, как можно видеть из самих их названий, отличаются местоположением (препозитивные и постпозитивные элементы). В «ножные обмотки» попали традиционные служебные элементы (tenioha), а в «головные украшения» – некоторые наречия, определительные указательные местоимения и даже словообразовательные элементы. Эта классификация учитывала разнообразные критерии: определения, как и в Европе, основывались на семантике, но принимались во внимание и порядок служебных элементов, и морфологические признаки: два класса «облачений» по-разному спрягаются, а имена спряжения не имеют. Класс «головных украшений», достаточно искусственный по составу, не закрепился в традиции. Но трактовка глаголов и предикативных прилагательных в качестве двух подклассов одного класса стала общепринятой.

Судзуки Акира в начале XIX в. предложил выделять три класса: tai-no kotoba ‘слова субстанции’, yoo-no kotoba ‘слова акциденции’, подразделяемые на shiwaza-no kotoba ‘слова действия’ и arikata-no kotoba ‘слова состояния’, tenioha ‘служебные элементы’. То есть его классификация близка предыдущей (за исключением отсутствия класса «головных украшений»), хотя названия классов иные. В определениях классов Судзуки, в отличие от Фудзитани, прямо указывал на спрягаемость «слов действия и состояния». Термины tai и yoo были взяты из конфуцианства, где под ними подразумеваются соответственно неизменная сущность предметов и их изменяемые свойства. Термины, включающие эти элементы (tai-no kotoba и yoo-no kotoba, позже taigen и yoogen), закрепились в качестве обозначений данных классов. Судзуки Акира выделял пять классов tenioha в зависимости от их расположения относительно самостоятельных слов и друг друга. Тодзё Гимон (1841) предложил двухступенчатую классификацию частей речи, разделив все единицы на классы taigen и yoogen (термины, существующие до сих пор). Они в своем ядре соответствуют tai-no kotoba и yoo-no kotoba, но включали в свой состав также соответственно изменяемые и неизменяемые tenioha.

Наконец, Тогаси Хирокагэ (1792–1874) перед самым началом европеизации в середине XIX в. развил идеи Тодзё Гимона о делении tenioha на изменяемые и неизменяемые. Он разделил большой класс tenioha на две части речи: dooji ‘изменяемые элементы’ и seiji ‘неизменяемые элементы’. В первый класс попали, с европейской точки зрения, большинство глагольных и адъективных аффиксов (исключая те, которые отдельно не выделялись), а также связки, во второй класс – послелоги и частицы. Эти классы, уже в период европеизации получившие названия jodooshi ‘вспомогательные глаголы’ и joshi ‘вспомогательные слова’, устойчиво сохраняются со времен Тогаси Хирокагэ в японской традиции, хотя они не имеют прямых соответствий в европейской науке. Среди имеющих ступени чередования («основы» в нашей учебной литературе) служебных go (jodooshi) большинство (кроме связок) соответствует в европейской японистике аффиксам, тем не менее в период европеизации они были неадекватно восприняты как эквивалент английского термина auxiliary words.

Первым опытом описания японского языка по западным (голландским) образцам стала грамматика Цуруминэ Сигэнобу «Гогакусинсё» (1833). Опыт был неудачным, поскольку автор грамматики воспринял свой образец некритически и не всегда адекватно. Он, например, пытался найти в японском языке те же восемь латинских частей речи. Однако ему не удалось обнаружить здесь артикль, и он выделил вместо него предикативные прилагательные, назвав «ложными именами».

Такие новшества не прижились, но в период европеизации японская система частей речи претерпела некоторые изменения под западным влиянием. Однако они коснулись лишь частностей, не влиявших на общий подход: к числу частей речи добавили наречия, местоимения, междометия, числительные. Классификация служебных go не изменилась.

Впрочем, следует отметить и появление уже в период европеизации частей речи, непривычных для нас. Одна из них – так называемое приименное (rentaishi). Это неизменяемые и не сочетающиеся ни с какими служебными словами лексические единицы вроде aru ‘некий’, arayuru ‘всевозможные’, iwayuru ‘так называемый’, выступающие лишь в позиции определения. Их количество невелико: несколько десятков лексем, включая редкие. Их список см. [Hinshibetsu 1972–1973. 5: 172–173]. В Европе и в нашей науке их на основе перевода включают в состав прилагательных; см., например, [Levin 1969: 134; Фельдман 1960: 36], хотя по всем признакам они отличаются от предикативных прилагательных. Замечу, что японское приименное обладает сходством с упоминавшимися в 2.3 «аналитическими прилагательными» русского языка, выделенными М. В. Пановым.

Но сложности с японскими прилагательными на этом не кончаются. Японская наука выделила еще один класс – keiyodooshi, который по-русски обычно передается как непредикативные прилагательные или полупредикативные прилагательные. За пределами Японии их считают подклассом прилагательных [Фельдман 1960: 35–36]. Он также соответствует в европейских языках прилагательным, примеры – shizuka ‘тихий’, yuuryoku ‘влиятельный’. Они по форме сходны не с глаголами, а с существительными: не изменяются, но сочетаются с агглютинативными элементами (иными, чем для существительных). Синтаксически они отличаются и от существительных, и от глаголов и предикативных прилагательных: присоединяемые к ним агглютинативные элементы указывают на синтаксическую позицию, либо определительную (показатель na), либо обстоятельственную (показатель ni); иных грамматических категорий у них нет. В позиции сказуемого они, как и существительные, употребляются только со связкой (отвлекаюсь от случаев эллипсиса); отсюда термин «непредикативные прилагательные» в противоположность предикативным. Из сказанного видно, что именно этот класс слов может с наибольшим правом называться классом прилагательных. При этом семантические различия между предикативными и непредикативными прилагательными отсутствуют.

Наконец, еще одна часть речи также общепринята в японской лингвистике, хотя она своим происхождением обязана неадекватному восприятию науки Европы. Одной из заимствованных частей речи стал союз, однако в качестве союзов (setsuzokushi) выделили не класс служебных слов, а вполне самостоятельные, способные к изолированному употреблению слова вроде shikashi ‘однако’, mata ‘опять’. Позже неадекватность признали, но выделение данной части речи сохранилось. За пределами Японии (если не происходит копирование японских грамматик) эти слова относят к наречиям, с которыми они имеют явное сходство. Отдельность данной части речи может обосновываться тем, что эти слова, в отличие от обычных наречий, участвуют в образовании сферхфразовых единств [Tokieda 1954: 195].

Такова система частей речи в японской лингвистике. Исконно она была комбинированной – морфологическо-синтаксической. По синтаксическому признаку самостоятельности – несамостоятельности выделялись знаменательные kotoba и служебные tenioha, затем те и другие разделялись на части речи по морфологическому признаку изменяемости – неизменяемости. Для знаменательных kotoba выделялись два класса по-разному изменяемых единиц, соответствующих глаголам и предикативным прилагательным, и общий класс неизменяемых единиц. При европеизации система стала более эклектичной за счет заимствования периферийных европейских классов; в частности, класс неизменяемых самостоятельных go (taigen) разделился на несколько классов, выделяющихся по разным основаниям. При этом иногда могли появляться и новые классы по соображениям системности: если выделены неизменяемые слова в функции обстоятельства (наречия), то естественно выделить и неизменяемые слова в функции определения (приименные). В целом главный принцип принятого в Японии подхода к частям речи аналогичен европейскому: там и там основания для классификации разные при приоритете морфологии. Впрочем, морфология в японском языке вне глагола беднее, чем в греческом и латинском, поэтому дополнение морфологических критериев синтаксическими заметнее.

2.11. Части речи как психолингвистические классы

До сих пор, разбирая разные точки зрения на части речи, мы не видели прямых аналогов словоцентрического подхода. Если представления европейской традиции о слове были почти неизменными с древности до начала попыток строгого определения слова в конце XIX в., то системы частей речи заметно менялись со временем, а их определения, начиная с Варрона, могли быть вполне «работающими», задающими критерии их выделения. Однако это не исключает того, что за традиционным выделением частей речи, как и за традиционным выделением слов, с самого начала стояли некоторые интуитивные представления; см. [Алпатов 2016г]. На это наталкивает и традиционная неоднородность наиболее привычных классификаций; показательно, что строго последовательные классификации слов вроде чисто морфологической классификации Г. О. Винокура дают результаты, расходящиеся с традицией.

Но уже в ХХ в. среди работ, посвященных теории частей речи, стали появляться публикации, в той или иной степени обращавшиеся к психолингвистическим вопросам. Возможно, первой из них стала известная, но не до конца оцененная статья Л. В. Щербы, впервые опубликованная в 1928 г. [Щерба 1957 [1928]]. Она была полемической против «формального», то есть строго морфологического, подхода школы Ф. Ф. Фортунатова, но важно рассмотреть и ее позитивные положения. Л. В. Щерба писал: «Самое различение “частей речи” едва ли можно считать результатом “научной” классификации слов… В вопросе о “частях речи” исследователю вовсе не приходится классифицировать слова по каким-нибудь ученым и очень умным, но предвзятым принципам, а он должен разыскивать, какая классификация особенно настойчиво навязывается самой языковой системой… Едва ли мы потому считаем стол, медведь за существительные, что они склоняются, скорее мы потому их склоняем, что они существительные» [Там же: 63–64]. Последняя формулировка, явно направленная против школы Ф. Ф. Фортунатова, не означает чисто семантическое понимание частей речи: автор статьи указывает, что наречия и прилагательные имеют одинаковое значение, различаясь формально [Там же: 72].

Л. В. Щерба не отрицал ни морфологические, ни синтаксические, ни семантические критерии для выделения частей речи, все они учитывались в его анализе русского материала. Однако они – лишь опознавательные знаки для восприятия частей речи, которые существуют независимо от их семантики и формальных свойств.

Но как понимать формулировку: «навязываются самой языковой системой»? «Ученые и умные» классификации, отвергаемые ученым, тоже, как правило, основаны на каких-то свойствах языковой системы, на каких-то различиях, существующих в ней (об этом много говорилось выше). Однако Л. В. Щерба подчеркивает, что их может быть много, но «истинная» классификация одна. По-видимому, Л. В. Щерба (начинавший деятельность в 1910-е гг. как сторонник психологического подхода к языку, но с 1920-х гг. пытавшийся от него отойти и все время к нему в неявном виде возвращавшийся) понимал под «навязыванием» влияние со стороны психолингвистического механизма. Носители языка ощущают неоднородность слов, хранящихся в их памяти, и опознают их как принадлежащие к тем или иным группам – частям речи. Этот вывод не сформулирован Л. В. Щербой прямо, но вряд ли его идеи можно интерпретировать как-то иначе[85].

Позже эти идеи некоторыми лингвистами прямо связывались с психолингвистикой: «Слова, являющиеся по соображениям лингвистов, подтверждаемым психологами и психофизиологами, теми языковыми единицами, которые хранятся в памяти, во многих (а может быть, и во всех) современных языках в той или иной мере специализированы в своих грамматических функциях. Естественно поэтому предположить, что одно из членений тотального множества слов языка на подмножества для облегчения и ускорения их поиска в памяти основывается на этой грамматической специализации слов» [Супрун 1968: 17]. Сходные идеи см. в том же сборнике в статье [Леонтьев 1968].

Снова обращусь к идеям Л. В. Щербы. Действительно, если мы исходим из нашего психолингвистического представления, мы можем выделять классы слов, обладающие разнообразными свойствами, которые, действительно, играют лишь роль опознавателей в сложных случаях. При научной классификации мы либо должны исходить из единого критерия, либо, если мы пользуемся несколькими критериями, установить их иерархию. С психолингвистической точки зрения возможны случаи, когда одно и то же слово может быть отнесено к нескольким классам, а какие-то слова остаться вне классификации. Это и делал Л. В. Щерба, признавая для частей речи возможность того и другого [Щерба 1957 [1928]: 66]. В чем-то он предвосхищал идею прототипических классификаций в противовес классическим (научным, в его терминологии) классификациям. Но для научной классификации (что отмечал и Л. В. Щерба) пересечение классов и наличие остатка – пороки, которых стараются избежать. Пересечение классов признают и некоторые современные лингвисты, в том числе испытавшие влияние идей Л. В. Щербы [Касевич 2006: 567].

Признание психолингвистической основы традиционных классификаций обозначает и то их свойство, которое Л. В. Щерба как раз и не признавал. Он, как и многие другие языковеды его времени, придерживался идеи о несоотносимости классификаций знаменательных и служебных слов [Щерба 1957 [1928]: 58–59]. Однако такой подход, вполне оправданный с лингвистической точки зрения, вероятно, психологически менее адекватен. Любые слова, какими свойствами бы они ни обладали, – базовые единицы, и интуитивно вполне естественно членить на классы все множество слов. Недаром именно такая точка зрения распространена с древности во всех традициях, даже в китайской.

Отметим и такое высказывание Э. Сепира: «Наша условная классификация по частям речи есть лишь смутное, колеблющееся приближение к последовательно разработанному инвентарю опыта» [Се-пир 1993 [1921]: 114]. Иными словами, нечто содержится внутри нас, а классификация по частям речи – некоторая модель этого.

Традиционный подход к частям речи тесно связан со словоцентризмом. В его пользу, как и в пользу словоцентризма, говорит психологическая адекватность. Подобное понимание частей речи, эксплицированное до некоторой степени Л. В. Щербой и в большей степени А. Е. Супруном и А. А. Леонтьевым, в неявном виде встречалось часто. Только им можно объяснить частые несовпадения между реальными критериями выделения классов и их определениями. Такое несоответствие может быть объяснено следующим образом. При восприятии слов значимы те или иные их опознаватели, которые для многих языков, включая флективно-синтетические, являются, в первую очередь, морфологическими. Но существующие в человеческой психике классы в связи с главной функцией любых слов воспринимаются как семантические; видимо, решающую роль играет лексическая семантика ядерной части данного класса слов [Ревзин 1978: 139–140]. Языковеды, определяющие имена существительные как слова с предметным значением и пр. (а такие определения могут сохраняться и при последовательно морфологическом или дистрибуционном подходе), неявно исходят не из научного анализа, а из своих психологических представлений носителей языка. Можно согласиться с таким утверждением: «Не грамматические категории “сопутствуют” значению части речи, а значение части речи возникает на основе этих категорий и “сопутствует” им. Это происходит, по-видимому, в результате бессознательного семантического обобщения слов, уже отнесенных к определенному классу по грамматическим признакам… Обобщенные семантические представления являются лингвистической фикцией – эквивалентом грамматических классов в языковом сознании носителей языка» [Леонтьев 1968: 34]. Вполне согласуются с таким подходом и встречающиеся у разных лингвистов идеи о выделении частей речи по совокупности признаков, о возможности пересечения классов и «выпадения» отдельных слов из классификации.

Исследования афазий и детской речи в целом действительно подтверждают эти предположения, хотя не все тут ясно. При моторной афазии, в которой нарушаются способы хранения слов, но сохраняется словарный запас, больные, ранее знавшие, что такое части речи, теряли способность к их выделению, но сохраняли при этом способность классифицировать слова по значению (то же отмечается и для маленьких детей [Цейтлин 2009: 274]). Больные даже после того, как их заново обучали тому, что такое части речи, говорили, что свобода – глагол или прилагательное, бег – глагол, спать – не глагол, затруднялись отнести к какому-либо классу слова жить, умереть. Но при этом предметные существительные или активные глаголы определялись правильно [Лурия 1947: 71–74]. Отмечают, что и в ситуации формирования языка у детей поначалу основную роль играет семантика, но в дальнейшем вырабатывается отличная от чисто семантической система частей речи [Baker 2004]. Подобные данные хорошо демонстрируют, что семантические классы слов и части речи – не то же самое, и подтверждают мнение о фиктивности «лексико-грамматических значений». На уровне слов-предложений еще нет частей речи [Цейтлин 2009: 274], затем формируется представление о них, причем для русскоязычных детей ключевым процессом является понимание устройства разных парадигм, что также подтверждает значимость морфологической основы для классификации слов в исконной европейской традиции и в ее русском варианте вплоть до современности.

В опытах Д. Л. Спивака обнаруживалось, что при постепенном уменьшении запаса слов появляется заместительная лексика, дублирующая в миниатюре каждую часть речи. На последних стадиях распада лексики все прилагательные заменялись на этот самый, глаголы – на делать, наречия – на нормально [Спивак 1980: 146]. То есть представление о частях речи очень устойчиво. Отмечено, кстати, что и выделение самой нетрадиционной в концепции Л. В. Щербы части речи – категории состояния имеет психолингвистические основы и подтверждается данными инсулинотерапии [Спивак 1980: 145–146]. Можно отметить и упоминавшуюся в предыдущей главе различную сохранность тех или иных частей речи при разных типах афазии.

Выше также говорилось и о том, что при разных видах афазий по-разному функционируют знаменательные и служебные слова. Это также подтверждает идею об их разнородности. При этом границы этих классов слов при лингвистическом анализе и на основе изучения афазий могут не совпадать. Например, самостоятельные (так называемые ударные) местоимения лингвисты обычно включают в число знаменательных слов, поскольку они свободно образуют высказывания. Однако при исследованиях афазий они оказываются сходными со служебными словами [Якобсон 1983: 141]. Возможно, их роль в психолингвистическом механизме чем-то аналогична роли служебных слов. Не удивительно, что и в традиционной лингвистике местоимения иногда исключают из числа знаменательных слов [Шахматов 1952: 30], а китайская традиция относила их к «пустым словам».

В последние годы все большее развитие получает нейролингвистика, способная изучать не только частично действующий речевой механизм у афатиков и маленьких детей, но и нормальное функционирование этого механизма. Одной из первых публикаций такого рода является статья [Kemmerer, Eggleston 2010], посвященная психолингвистическим коррелятам имени и глагола. В ней указывается на существование особых долей мозга, ответственных за представления размера, цвета, структурных черт воспринимаемого; они действуют и при произнесении или восприятии их именных обозначений. В ответ на слово, обозначающее лошадь на том или ином языке, происходит репрезентация лошадиной формы. Другие доли мозга ответственны за планирование, выполнение и перцептивное понимание действий; они, вероятно, включаются и при обработке глаголов действия. Все это не зависит от конкретного языка [Ibid.: 2688]. Тем самым противопоставление прототипических (в смысле У. Крофта) существительных и глаголов универсально, но между этим уровнем и уровнем конкретных слов имеется промежуточный уровень подклассов слов, здесь разные языки различаются [Ibid.]. В статье ставится задача связать пока что развивающиеся отдельно друг от друга нейролингвистику и типологию. Безусловно, такого рода исследования только начинаются, многое остается пока неясным, но они подтверждают гипотезу о том, что среди многих возможных классификаций слов существует лишь одна «навязываемая» носителям языка.

Итак, традиционные понятия частей речи, как и понятие слова, имеют психолингвистическую значимость. В памяти человека слова, как можно предполагать, хранятся в виде некоторых групп, имеющих общие свойства. Особенно важны такие словесные группировки для восприятия речи, когда полученные сигналы сопоставляются с их аналогами в памяти. Хранимые в памяти группы слов могут быть не вполне однородны по своим свойствам, но для разных языков типично использование некоторых наиболее очевидных опознавателей, позволяющих легко их идентифицировать. Такими опознавателями для многих языков выступают морфологические признаки (склонение, спряжение и пр.), могут быть значимы и синтаксические свойства групп слов. Все эти признаки могут по-разному выступать в зависимости от строя языка. Существенно и противопоставление самостоятельных (знаменательных) и несамостоятельных (служебных) слов (недаром оно присутствует во всех лингвистических традициях), среди самостоятельных единиц наиболее значимо различие имени и глагола, хотя в изолирующих языках оно сглажено. Менее значимы такие классы, как прилагательные и наречия; прилагательное в одних языках – разновидность имени, в других языках – разновидность глагола. Противопоставление классов, обычно четкое в наиболее типичных случаях, на периферии оказывается размытым. И как быть с языками без частей речи или с выделением лишь периферийных классов? Можно ли считать, что в психолингвистическом механизме человека отдельное хранение групп слов необязательно? Или же оно основывается на каких-то других принципах? Многое тут неясно, но можно надеяться на дальнейший прогресс в нейролингвистических исследованиях.

Глава третья

Антропоцентричный и системоцентричный подходы к языку

3.1. История двух подходов к языку

В предшествующих главах рассматривались различные подходы к понятиям слова и части речи в мировом языкознании. Было показано, что в отношении слова можно выделить словоцентрический (исторически первичный) и несловоцентрический (имеющий разные варианты) подходы; нечто аналогичное можно обнаружить и в истории изучения частей речи.

Представляется, что и в отношении слова, и в отношении частей речи мы имеем дело с частными случаями более фундаментального различия двух подходов исследователя языка к своему объекту. Эти два подхода я первоначально предлагал назвать «интуитивным» и «исследовательским» [Alpatov 1987], но сейчас более удачными мне представляются термины «антропоцентричный» и «системоцентричный», предложенные Е. В. Рахилиной [Рахилина 1989], чей подход, сформировавшийся независимо от предлагаемого здесь, достаточно к нему близок[86].

Антропоцентричный подход исторически первичен и представлен в различных национальных лингвистических традициях: европейской, индийской, арабской, китайской, японской и др. Идеи европейской традиции продолжали служить общепринятой базой для описаний языка вплоть до XIX в. включительно. Позднее этот подход потерял всеобщность, но продолжал и продолжает сохраняться, безусловно господствуя в практической сфере (учебная литература, практическая лексикография), а в последние десятилетия даже расширил свои позиции, особенно в семантических исследованиях [Рахилина 1989: 51].

Все традиции формировались на основе наблюдений над каким-то одним языком, языком культуры соответствующего ареала: древнегреческим, классической латынью, санскритом, классическим арабским, вэньянем в Китае, бунго в Японии. Это не обязательно был родной язык авторов описаний (известно, например, что автор самой знаменитой арабской грамматики Сибавейхи был по происхождению перс), но всегда был им хорошо известен. Каждый исследователь являлся носителем этого языка (практическое знание каких-то других языков роли не играло), даже если пользовался им лишь на письме (как это было с вэньянем). Задача исследователя в таком случае – осмысление и описание своих представлений носителя языка, именно эти представления именуют лингвистической интуицией. Эти представления и есть истинный исходный пункт анализа, тогда как тексты всегда играли лишь подчиненную роль. Они, прежде всего, были нужны как источник подтверждающих примеров, прежде всего подтверждающих соответствие авторской интуиции языковой практике и/или языковым нормам[87].

В таком случае перед исследователем не стоит задача открытия языковой системы, он изначально ею владеет. Например, если исследователь русского языка одновременно является его носителем, он еще до начала своего исследования знает, что в предложении Учитель несет большой портфель четыре слова, а не три и не пять, что слова учитель и портфель при всех различиях в значении относятся к одному классу слов, а слова несет и большой – к двум другим разным классам. Знает он и, например, то, что ключ от замка и ключ в лесу – разные слова, а дом как здание и дом как место жительства семьи – одно слово, хотя и в разных значениях, и т. д. Конечно, он при этом опирается не только на свою интуицию, но и на интуицию предшественников, закрепленную и в лингвистических сочинениях, и в школьных учебниках. Процедуры членения текста на слова, распределения слов по частям речи, разграничения омонимии и полисемии и т. д. в общем виде при словоцентричном подходе не нужны, недаром их не было в лингвистике до начала формирования структурного подхода. Они появлялись лишь в сравнительно периферийных спорных случаях, когда вставал, например, вопрос о том, в каких случаях считать отдельным словом отрицание не, к какой части речи отнести слово надо или считать ли омонимами птицу журавля и колодезный журавль. В таких случаях сама лингвистическая интуиция не дает четкого ответа, и лингвисты могут придумывать различные критерии, нередко дающие разный результат. Упоминавшаяся в первой главе точка зрения А. И. Смирницкого, предлагавшего двухступенчатую процедуру членения текста на слова (на первом этапе на основе очевидности, то есть интуиции, на втором этапе с использованием критерия остаточной выделимости), представляет собой экспликацию такого давно сложившегося подхода, который может быть назван антропоцентричным.

В центре внимания исследователя при антропоцентричном подходе находится иная проблема: какие свойства имеют те или иные уже известные единицы языка. Заранее зная, что в слове банка пять звуков, из которых второй и пятый одинаковы[88], а остальные разные, исследователь начинает выяснять, по каким признакам а, к, б, н отличаются друг от друга. Поэтому еще в античности научились делить звуки на гласные и согласные, позже сложились понятия гласного верхнего подъема, взрывного согласного и т. д. (многие из них появились в индийской и арабской традициях раньше, чем в европейской). Умея пользоваться некоторым словом, составитель словаря выясняет основные характеристики его значения, отличия от близких по смыслу, но не тождественных слов. Аналогичным образом описывались свойства частей речи, отношения между значениями многозначного слова и т. д.

Такого рода описания кажутся вполне естественными, и их практическая полезность несомненна. Впрочем, такая естественность относительна. Для носителя китайского языка последовательность банка будет восприниматься как состоящая из двух «звуков» – бан и ка, первый из которых далее может делиться на инициаль б и финаль ан, второй – на инициаль к и финаль а[89]. Для носителя японского языка та же последовательность[90] делится на три единицы (соответствующие в европейской терминологии морам): ба, н и ка. Именно эти единицы и фиксируются соответствующими лингвистическими традициями даже в наше время [Алпатов 2005: 30–32]. Кажется, ни один русист не видел необходимости обосновывать точку зрения, в соответствии с которой слово банка надо делить на пять фонем, а не, скажем, на две слогофонемы (хотя для китайского и близких по строю языков вопрос «фонема или слогофонема (силлабема)» дискутируется в западной и отечественной науке [Касевич 2006: 113–136]) или на три японских «звука». Выделение фонем, а не слогов или мор для русского или английского языка в качестве базовых единиц – исходное допущение, которое не требует доказательства[91]. Но и крупный японский лингвист первой половины ХХ в. Хасимото Синкити, уже знакомый с западной фонологией, считал, что последовательности вроде ма, ри может выделить любой носитель языка, но разделить их на согласную и гласную части способен лишь тренированный лингвист [Хасимото 1983 [1932]: 61–62][92]. Так что представления, которые интуитивно кажутся не только естественными, но и универсальными, могут таковыми и не быть.

Описанный выше основанный на интуиции подход затем начал подвергаться критике, поскольку он не соответствовал критериям научности, установившимся к началу ХХ в. Эти критерии были разработаны в естественных науках, но начали переноситься и в науки о человеке. В частности, традиционные словоцентрические определения слова уже не могли считаться определениями в строгом смысле, поскольку «в них не указан такой набор допускающих практическую проверку свойств, по которому мы могли бы однозначно относить тот или иной встретившийся нам объект к классу слов или неслов» [Апресян 1966: 15]. Но при опоре на интуицию этот набор за редкими исключениями указывать и не нужно. Другой вопрос – можно ли такие попытки описания свойств слова называть определениями.

Критики традиционного антропоцентричного подхода отмечают и нередкое несоответствие между привычно выделяемыми свойствами единиц и языковой реальностью. Как отмечалось во второй главе, это несоответствие хорошо видно на примере частей речи. Например, антропоцентричные определения частей речи, как правило, либо целиком семантичны, либо, по крайней мере, включают в себя семантический компонент, опираясь на понятие предметности, действия, качества и т. д. (чисто морфологическое определение Варрона, жившего в Риме в I в. до н. э., – редкое исключение). Но, как я уже отмечал, не всякое существительное обозначает предмет, нет четкой семантической грани между качествами и состояниями и т. д. (см. вышеприведенное высказывание Н. Д. Арутюновой). Однако такой разнобой естествен, поскольку попытка объяснения того, что интуитивно ясно, может и не совпадать с природой вещей. Для носителей языка грамматика почти не осознается и используется автоматически, тогда как семантика гораздо более осознаваема, что и проявляется в определениях [Леонтьев 1965: 34].

Но главная трудность антропоцентричного подхода проявилась, когда круг исследуемых языков в Новое время начал быстро расширяться. Пока круг учитываемых языков состоял из типологически близких и генетически родственных языков Европы[93], выработанный им понятийный аппарат был вполне приемлем. Но миссионерские и прочие описания далеких по строю от них «экзотических» языков были слишком явно неадекватны. Расширение языковой базы и возврат к синхронной лингвистике к началу ХХ в. потребовали иного подхода.

Иной, системоцентрический подход появился во второй половине XIX в. Если не считать специфических областей вроде экспериментальной фонетики, где антропоцентризм невозможен в принципе, то впервые системоцентризм нашел отражение у предшественников структурализма, в том числе у И. А. Бодуэна де Куртенэ; подход к слову в работе [Бодуэн 1963 [1904]] – типично процедурный. Затем он отразился у Ф. де Соссюра и его последователей в различных направлениях европейского и американского структурализма.

Этот подход «в отличие от антропоцентричного подхода, приближающего лингвистику к психологии и философии… пытается сблизить ее с естественными науками в современном их понимании. Согласно этому подходу, язык есть некоторая почти независимо от нас функционирующая система. Лингвист изучает ее законы, носитель языка им подчиняется» [Рахилина 1989: 50]. «Анализируя речевой материал, лингвист старается преодолеть “путы” антропоцентризма и взглянуть на язык “со стороны”, т. е. так, как рассматривает внешний мир физик» [Вардуль 2000: 4]. Исходный пункт анализа в этом случае – множество устных или письменных текстов. Основным способом исследования становится сопоставление текстового материала, выявление сходств и различий тех или иных отрезков текста, позиционных характеристик, сочетаемости и т. д. В отличие от антропоцентричного подхода здесь важную роль играет строгая формулировка процедур исследования (ср. подробное обсуждение этой проблемы в дескриптивизме и глоссематике, проводимое несколько по-разному).

Дескриптивизм, во многом развившийся в связи с изучением «экзотических», особенно индейских языков, разработал эти процедуры очень тщательно и довел принципы системоцентричного подхода до большой последовательности; о связи дескриптивистских концепций с отказом от наблюдений над собственной психикой см. [Фрумкина 1984]. Основатель этого направления Л. Блумфилд, как уже упоминалось, считал, что объект изучения лингвистов – «шум, производимый органами речи»; см. [Белый 2012]. Анализ шума и интуиция явно несовместимы. Крайнее выражение данные принципы нашли в так называемом дешифровочном подходе, при котором для исследователя не существует ничего, кроме текстов и исследовательских процедур; образец такого подхода – книга [Harris 1951]. З. Харрис писал: «Главной целью исследования в дескриптивной лингвистике… есть отношение порядка расположения (аранжировка) или распределения (дистрибуция) в процессе речи отдельных ее частей или признаков относительно друг друга» [Харрис 1960 [1951]: 154]. Изучение значения он считал избыточным [Там же: 155–156]. Дешифровочный подход высветил и трудности системоцентризма, о которых речь пойдет ниже.

Но и не столь крайние направления структурализма стремились избежать обращения к интуиции исследователя. Один из участников Пражского лингвистического кружка Й. Коржинек был против того, чтобы учитывать в лингвистическом исследовании «языковое чутье наивного носителя языка», поскольку это чутье «чаще всего оказывается очень примитивным по сравнению с языковым чутьем лингвиста» и в нем много предрассудков. Поэтому «языковое чутье наивного информанта неправильно расценивать – а это присуще некоторым лингвистам – как критерий, важный также и для лингвистики» [Коржинек 1967 [1936]: 318–319]. При этом Й. Коржинек попросту отрицает интроспекцию: «Любой говорящий на языке начинает осознавать языковую структуру, “языковые нормы” в процессе изучения языка (родного и иностранного), и это изучение основывается на устных и письменных высказываниях окружающих, то есть в принципе на том же самом материале, на котором основывается и теоретическая работа лингвиста» [Там же: 318] (курсив мой. – В. А.). То есть носитель языка делает то же, что лингвист, исходящий из системоцентричного подхода, только хуже и с предрассудками. Осознание собственных представлений лингвистом или обычным носителем языка Й. Коржинек не предусматривает.

Можно видеть, что антропоцентризм и системоцентризм различаются, прежде всего, разным отношением к двум точкам зрения на язык: точке зрения носителя языка и точке зрения исследователя. Любопытно привести мнения на этот счет двух лингвистов первой половины ХХ в., бывших современниками, но ничего не знавших друг о друге и работавших в разных странах в рамках разных традиций. Это отечественный лингвист А. М. Пешковский и японский ученый, основоположник школы «языкового существования» Токиэда Мотоки.

А. М. Пешковский в статье [Пешковский 1960 [1923]] разграничивал научную (объективную) и обиходную (нормативную) точки зрения на язык. Научная точка зрения «диаметрально противоположна обычной, житейско-школьной точке зрения»; при научной точке зрения «в мире слов и звуков… нет правых и виноватых», но она, «для современного лингвиста сама собой подразумевающаяся, столь чужда широкой публике» [Пешковский 1960: 232–233]. Лингвист одновременно является и носителем какого-то языка, а в своей деятельности он должен быть и теоретиком, и практиком; есть чисто научный подход к языку, основанный на объективной точке зрения, но есть и прикладные науки, где «мост между наукой и жизнью вполне налажен» [Там же: 241]. Под прикладными науками в то время понимались преподавание и нормализация языка. Токиэда Мотоки писал о двух позициях по отношению к языку: это позиция субъекта и позиция наблюдателя. Позиции субъекта «придерживаются те, кто воспринимает язык как средство выражения мысли и осуществляет свою деятельность в виде формирования идей, произнесения звуков, написания письменных знаков или же, находясь в позиции слушающего, пользуется языком как посредником при понимании идей собеседника, читает письменные знаки, слышит звуки, понимает смысл… Этой платформы мы придерживаемся и тогда, когда выбираем выражения, подходящие для данного собеседника… отличаем удачные выражения от неудачных, различаем литературный язык и диалекты… Существует и другая, отличная от предыдущей точка зрения, согласно которой язык рассматривается как объект: его наблюдают, анализируют, описывают… Находясь на этой платформе, наблюдатель языка… попадает в положение постороннего, обозревающего языковую деятельность» [Токиэда 1983 [1941]: 91–92]. Оба лингвиста отмечают нормативность, оценочность точки зрения носителя языка и объективность точки зрения исследователя.

Если А. М. Пешковский различал и считал необходимыми два типа лингвистических исследований, то Токиэда, говоря о соотношении двух точек зрения, признавал лишь один из них. Его подход противоположен взглядам Л. Блумфилда или Й. Коржинека. По его мнению, «точка зрения наблюдателя возможна только тогда, когда имеет своей предпосылкой точку зрения субъекта» [Там же: 95]. Токиэда считал, что единственным научным методом является субъективное переживание языка (родного или чужого), а затем наблюдение (интроспекция) над этим переживанием [Там же: 95–97]. То есть в отличие от большинства европейских традиционалистов он осознанно принимал антропоцентричный подход, вполне справедливо отмечавшийся им в японской лингвистической традиции на раннем ее этапе, до европеизации. Вся книга Токиэда Мотоки, впервые изданная в 1941 г., полемична по отношению к идеям Ф. де Соссюра и Ш. Балли, в которых он также справедливо увидел стремление разграничить и развести точки зрения субъекта и наблюдателя. Из этого делается, однако, вывод о том, что всю концепцию Ф. де Соссюра и его последователей надо отвергнуть, с чем трудно согласиться.

Антропоцентричный и системоцентричный подходы всегда влияли друг на друга, и не всегда их легко отграничить. С одной стороны, как выше уже упоминалось, и при антропоцентричном подходе оказываются нужными исследовательские процедуры для интуитивно неясных (чаще всего периферийных) случаев. С другой стороны, весьма значительно и влияние антропоцентричного подхода на системоцентричный, не всегда осознаваемое. Это влияние проявляется по-разному.

Наиболее очевидный случай составляет сохранение традиционных подходов и решений применительно к хорошо описанным языкам, особенно к родному языку исследователя. В первой главе приводился пример: Л. Блумфилд дал определение слова как минимальной свободной формы, но не стал на его основе пересматривать традиционные границы слова для английского языка, передаваемые на письме пробелом. Однако зависимость от наследия антропоцентрического подхода могла быть и гораздо более фундаментальной. Тенденция пользоваться лишь четко определимыми понятиями и выделять лишь соответствующие этим определениям единицы и классы единиц, наблюдавшаяся, например, у некоторых дескриптивистов, не стала преобладающей. Это хорошо видно на примере понятия слова. Даже дескриптивисты, несмотря на теоретические декларации, обычно не отказывались от выделения этой единицы в описаниях конкретных языков и уделяли немало внимания выработке критериев членения текста на слова (пример – работы Б. Блока по японскому языку): еще большее место понятие слова занимало в европейском структурализме. Однако, как отмечалось выше, «они не соответствуют по объему тому множеству объектов, которые фактически называются данным термином» [Апресян 1966: 15]; там же приводятся примеры таких несоответствий [Там же: 12–15].

Ю. Д. Апресян, в 60-е гг. безусловно стоявший на позициях системоцентризма, считал такие определения столь же неточными, как и традиционные «определения» слова, не позволяющие его выделить. Однако, как отмечалось в первой главе, такие определения, в отличие от традиционных, могут быть вполне точны и однозначны сами по себе. Сомнение вызывает лишь то, насколько их правомерно считать определениями именно слова, а не какой-то другой единицы (тем более что разные определения могут давать применительно к конкретным языкам разные результаты). Тогда Ю. Д. Апресян считал, что определение слова, одновременно работающее и соответствующее традиции, вполне может быть получено, если только не пытаться его построить на семантической основе. Однако с тех пор лингвистика не приблизилась к решению данной задачи.

Аналогичным образом Ю. Д. Апресян рассуждал в книге 1966 г. и в отношении частей речи. Неконструктивности традиционных «определений» он противопоставлял последовательно морфологический подход Ф. Ф. Фортунатова и его школы [Апресян 1966: 16–18]. Однако, как уже говорилось во второй главе, последовательно морфологическая классификация частей речи даже в русском языке не во всем совпадает с традицией, что отмечал еще Г. О. Винокур, а ко многим языкам она вообще неприменима.

И так оказывается не только с понятиями слова и частей речи, но и с фонемой, лексемой, полисемией и многими другими традиционными лингвистическими понятиями, выделение которых на основе критериев естественно-научного типа оказывается затруднительным[94]. Например, насколько мне известно, не существует универсальной лингвистической процедуры сегментации текста на фонемы. Акустические процедуры сегментации речевого потока, разумеется, существуют, но их результаты не всегда совпадают с принятым в фонологии членением. Реально исследователь в основном исходит из представлений о фонемных границах в родном языке и отождествляет с ними сегменты исследуемого языка; лишь в наиболее спорных случаях используются эксплицитные процедуры (ср. подход А. И. Смирницкого к выделению слов). В отношении фонемной парадигматики, на первый взгляд, ситуация иная: существует вполне системоцентричная теория дифференциальных признаков Р. Якобсона, Г. Фанта и М. Халле. Однако один из ее создателей был вынужден признать, что акустические корреляты некоторых дифференциальных признаков, в частности резкости – нерезкости, достаточно сомнительны [Фант 1965: 214–216]. Этот факт не означает того, что пользоваться теорией дифференциальных признаков не следует. Не надо лишь считать ее строго системоцентричной (на что, по-видимому, претендовали ее создатели), она представляет собой лишь попытку максимального отвлечения от антропоцентризма, присутствующего в ней имплицитно.

В случае фонемной парадигматики построить модель интуитивно осознаваемой единицы относительно легко. Впрочем, и здесь последовательное проведение некоторого принципа может приводить к интуитивно неприемлемому решению. Хорошо известно, как много места занимала в выступлениях противников Московской фонологической школы критика положения о и/ы как вариантах одной фонемы, хотя с позиций этой школы такое решение вполне обоснованно: два звука всегда встречаются в разных позициях[95]. Но именно здесь ученым этой школы убедить оппонентов было труднее всего, и не потому, что слова, начинающиеся с ы, существуют на периферии русского языка: интуитивно, по-видимому, и и ы ощущаются как разные звуки.

Гораздо труднее оказывается приблизиться к интуитивно осознаваемым единицам и классам единиц в отношении грамматики. В 50–60-х гг. очень популярной была идея построения математических моделей фонемы, слова, грамматических категорий и т. д. В отечественной науке она получила наибольшее развитие в работах И. И. Ревзина и Ю. К. Лекомцева, см. особенно [Ревзин 1967; Лекомцев 1983]. При этом, чтобы как-то приблизиться к традиционному объему понятия, приходилось использовать очень сложный и изощренный математический аппарат, однако гарантии полного совпадения с традицией все равно не было. Постепенно отношение к формальным (не обязательно даже строго математическим) моделям такого рода понятий стало достаточно скептическим. Показательна появившаяся уже в начале 80-х гг., когда такие модели иногда еще строили, статья [Крылов 1982], в которой разбирается вопрос о моделировании понятия лексемы. При этом убедительно показаны практически непреодолимые трудности, возникающие при попытках выработать собственно лингвистические, не опирающиеся на интуицию критерии выделения этого, казалось бы, ясного и бесспорного понятия.

Особые трудности системоцентричный подход всегда вызывал в семантике. Недаром в период его преобладания в мировой лингвистике (как, впрочем, и до того) семантика не достигла сколько-нибудь значительных успехов. Лишь обращение к антропоцентризму на новой, более продвинутой основе дало возможность продвинуться в ее изучении. В констатации этого факта, пожалуй, главный пафос статьи [Рахилина 1989]. С этим я вполне согласен, за исключением одного пункта. Говоря о распространении антропоцентризма на морфологию и другие области вне семантики, Е. В. Рахилина сводит его лишь к «рациональному объяснению» фактов, полученных в рамках системоцентризма [Там же: 51]. Но ведь антропоцентризмом обусловлен уже сам отбор этих фактов, начиная с выбора между фонемой и слогофонемой.

Но вопрос об учете лингвистического значения выходит за рамки семантики как особой дисциплины. В том или ином виде семантика присутствует везде, что не всегда учитывали сторонники системоцентричного подхода, а некоторые из них сознательно игнорировали, как З. С. Харрис. Он, в частности, писал: «Привлекая критерий реакции слушателя, мы тем самым начинаем ориентироваться на значение, обычно требуемое лингвистами. Нечто подобное, видимо, неизбежно, во всяком случае на данной ступени развития лингвистики: в дополнение к данным о звуках мы обращаемся к данным о реакции слушающего. Впрочем, данные о восприятии слушающим высказывания или части высказывания, как повторения ранее произносившегося, контролировать легче, чем данные о значении» [Харрис 1960 [1951]: 167]. Говоря о «данной ступени», он имел в виду период, когда эпоха вычислительной техники только начиналась. Американскому лингвисту казалось, что в будущем пересчет всех дистрибуций (естественно, без обращения к значению) будет делать машина. Этого так и не произошло. «Путы антропоцентризма», по выражению И. Ф. Вардуля, оказались непреодолимыми.

Чисто психологически исключение значения облегчалось в тех случаях (нередких при описаниях «экзотических» языков), когда лингвист не мог даже в минимальной степени считаться носителем исследуемого языка и основывался на ответах двуязычного информанта на его вопросы. Возникала иллюзия того, что будто бы собственные построения лингвиста субъективны, а ответы информанта (они для меня – элемент внешнего мира) объективны, что А. Вежбицка справедливо назвала карикатурой на блумфильдианство [Wierzbicka 1985: 90]. Она же отмечает, что использование большого числа информантов создает лишь «фантом объективности», тогда как собственная интуиция исследователя может при этом утрачиваться [Ibid.: 43]. Отмечу и замечание М. Мамудяна о том, что З. С. Харрис стремился к объективности анализа и выводил интуицию за пределы лингвистики, но на деле его концепция фонемы даже больше связана с интуицией, чем многие другие, поскольку она прямо основывалась на том, что отождествляет или различает информант [Мамудян 1985 [1982]: 88]. Замена интуиции лингвиста на интуицию информанта создавала лишь иллюзию полной объективности[96]. Сейчас дешифровочный подход, логически наиболее последовательное проявление системоцентризма, стал прошлым науки. Уже в конце 90-х гг. студенты говорили, что не могут понять идеи З. Харриса: слишком изменились с тех пор лингвистика и лингвистическое образование.

Любое лингвистическое описание в какой-то степени опирается на интуицию носителя языка, хотя носитель языка и исследователь – не обязательно одно и то же лицо (несовпадение происходит не только при обращении к информанту, но и тогда, когда лингвист использует мнение предшественников). В этом смысле любое описание языка глубинно антропоцентрично и точка зрения Токиэда Мотоки, казавшаяся крайне архаичной в момент появления, имеет под собой основания. Впрочем, в годы, когда понятие интроспекции было немодным, появились работы Л. В. Щербы, где говорилось о ее роли в лингвистическом эксперименте. Он, в частности, писал о методе эксперимента: «Сделав какое-либо предположение о смысле того или иного слова, той или иной формы, о том или ином правиле словообразования или формообразования и т. п., следует пробовать, можно ли сказать ряд разнообразных фраз (который можно бесконечно множить), применяя это правило. Утвердительный результат подтверждает правильность постулата и, что любопытно, сопровождается чувством большого удовлетворения, если подвергшийся эксперименту сознательно участвует в нем» [Щерба 1960 [1931]: 308]. Ср. статью Й. Коржинека того же времени, где эксперимент в данном смысле вообще не рассматривается. Но что такое эксперимент в этом виде? Исследователь, эксплицируя свою интуицию, выдвигает гипотезу, а затем, «ставя исследуемую форму в самые разнообразные условия и наблюдая получающиеся при этом “смыслы”, можно сделать несомненные выводы» [Там же: 309]. Может быть использован и информант, но важны, прежде всего, самонаблюдение и постановка эксперимента над собой. Хотя в годы написания статьи Л. В. Щерба уже отошел от психологизма своего учителя И. А. Бодуэна де Куртенэ, но он указывал: «Психологический элемент метода несомненен и заключается в оценочном чувстве правильности или неправильности того или иного речевого высказывания, его возможности или абсолютной невозможности» [Там же: 309].

Уже в послевоенные годы о роли интроспекции писал Л. Теньер [Теньер 1988 [1959]: 48–49, 52]; в последние десятилетия роль интроспекции подчеркивается многими, см., например, книгу [Wierzbicka 1985: 43].

И следует назвать такого недооцененного в качестве теоретика ученого, каким был В. И. Абаев. Этот лингвист всегда шел «не в ногу» с развитием лингвистики в нашей стране, в том числе он активно не принимал структурализм (за исключением структурной фонологии), прежде всего, за отрыв языка от человека, который он именовал «дегуманизацией». За это он подвергался жесткой критике со стороны лингвистов, исходивших из системоцентризма [Кузнецов 1966], но в наши дни некоторые его высказывания оказываются актуальны. Вот, например, такое: «В языке переплетаются две системы, познавательная и знаковая. Элементы первой соотносимы с элементами объективной действительности и отражают в конечном счете структуру последней. Вторая (знаковая) система определяется внутриязыковыми корреляциями. В первой системе элементами структуры являются значения, во второй – чистые отношения. Лексика есть преимущественная сфера первых, фонетика – вторых. Промежуточное положение между этими двумя полюсами занимают морфология и синтаксис… Роковым для новейшего языкознания оказалось то, что ценнейшее открытие – учение о фонеме – в результате ложного и гипертрофированного развития переродилось в схоластическую доктрину, которую затем пытались сделать универсальной теорией языка. Между тем фонетика, как чисто знаковая система, где есть только отношения, но нет значений, занимает в языкознании периферийное и очень специфическое положение. Морфология, а тем более лексика с этой стороны коренным образом отличаются от фонетики, и перенесение туда принципов фонологии практически почти бесплодно» [Абаев 2006 [1960]: 103]. Здесь можно видеть невольную перекличку с более крайними, но обращенными в том же направлении идеями Токиэда Мотоки и с идеями В. Н. Волошинова [Алпатов 2005: 251–273].

Тем не менее системоцентризм в разных его формах господствовал до 50–60-х гг. ХХ в., хотя время от времени появлялись «диссиденты»: В. Н. Волошинов, В. И. Абаев, отчасти Э. Сепир. Системоцентричный подход структурализма во многом был шагом вперед по сравнению с антропоцентричным подходом традиционного языкознания, поскольку повышал строгость лингвистических исследований, давал возможность подходить на единой основе к разным языкам, в том числе далеким по своему строю от родного языка исследователя. На определенном этапе развития лингвистики, видимо, необходим был, например, отказ от психологизма в фонологии, свойственный пражцам, Н. Ф. Яковлеву и Московской школе и выраженный, например, в высказывании Р. Якобсона 1942 г.: «Мы продолжаем разыскивать эквиваленты фонем в сознании говорящего. Как это ни странно, лингвисты, занимающиеся изучением фонемы, больше всего любят подискутировать на тему о способе ее существования. Они, таким образом, бьются над вопросом, ответ на который, естественно, выходит за рамки лингвистики» [Якобсон 1985 [1942]: 57]. Сохранивший психологический подход к фонологии Е. Д. Поливанов казался в 30-е гг. Н. Трубецкому и Р. Якобсону отставшим от развития мировой науки ученым. Именно на пути системоцентризма могла быть построена строгая фонологическая теория. Но, говоря о выходе за пределы лингвистики, Р. Якобсон был неправ, и впоследствии он изменил точку зрения, обратившись к психолингвистике и изучению говорящего человека.

В структурализме, особенно на позднем этапе его развития, идеалом казалось максимальное приближение лингвистики к математике, и в подходах, и в языке исследования. Не случайно сосредоточение структурной лингвистики на фонологии: считалось, что там «всё уточнено и чуть ли не аксиоматизировано» [Успенский 2013: 77]. Многие лингвисты тогда полагали, что лингвистика относится к числу естественных наук; это было закономерным при системоцентричном подходе.

Однако во второй половине века точки зрения стали меняться. Безусловно, на начальном этапе большую роль в этом изменении сыграл Н. Хомский, рассматривавший лингвистику как «особую ветвь психологии познания» [Хомский 1972 [1968]: 12]. Он писал: «Задачей лингвиста, как и ребенка, овладевающего языком, является выявить из данных употребления лежащую в их основе систему правил, которой овладел говорящий-слушающий и которую он использует в реальном употреблении. Отсюда следует, что лингвистическая теория, если говорить формально, является менталистской, так как она занимается обнаружением психической реальности, лежащей в основе реального поведения… Полностью адекватная грамматика должна приписывать каждому из бесконечной последовательности предложений структурное описание, показывающее, как это предложение понимается идеальным говорящим-слушающим» [Хомский 1972 [1965]: 10]. А ведь термин ментализм для Л. Блумфилда и его последователей был общим названием для всех отвергавшихся ими направлений, так или иначе основанных на антропоцентризме. Именно антропоцентризм восстанавливался Н. Хомским в правах.

Изменение подходов стало заметным в том числе и среди ученых, начинавших свою деятельность в прежней парадигме. Одним из них в отечественной науке был А. Е. Кибрик (1939–2012), отразивший это изменение в ряде статей конца 70-х – 80-х гг., вошедших затем в книгу [Кибрик 1992]; особенно существенна статья «Лингвистические постулаты», впервые опубликованная в 1983 г. и переработанная в 1992 г. Вот часть его постулатов. «Адекватная модель языка должна объяснять, как он устроен “на самом деле”». «Всё, что имеет отношение к существованию и функционированию языка, входит в компетенцию лингвистики». «Сложны лингвистические представления о языке вследствие их неадекватности, а язык устроен просто» [Кибрик 1992 [1983]: 19, 20, 25]. Но устройство языка «на самом деле» не может изучаться чисто системоцентрически, оно требует обращения к процессам, проходящим внутри человека, прежде всего в его мозгу, и отказа от известной концепции «черного ящика». А. Е. Кибрик указывал: «То , что считалось “не лингвистикой” на одном этапе, включается в него на следующем. Этот процесс лингвистической экспансии нельзя считать законченным… И каждый раз снятие очередных ограничений дает новый толчок лингвистической теории, конкретным лингвистическим исследованиям» [Кибрик 1992: 20]. В том числе этот процесс касается и вопроса о «способе существования» не только фонемы, но и других единиц, включая слово и части речи. И. А. Бодуэн де Куртенэ и Е. Д. Поливанов были правы в своем психологическом подходе, однако в то время такой подход был слишком расплывчат для анализа конкретного материала.

Что же касается формализации и математизации, то вопреки постулатам позднего структурализма и генеративизма А. Е. Кибрик заявлял: «Всякое хорошее формальное описание может быть изложено и неформально» [Кибрик 1992 [1977]: 43]. Он также указывал на ограниченность формальных моделей и на причины этого: «Не стоит говорить о такой формализации, которая создается исключительно ради самой себя и не обеспечивает нового, более глубокого понимания предмета, лишь переписывая другим способом давно известные неформализованные истины» [Там же: 42]. «Далеко не все языковые явления поддаются описанию с помощью правил-предписаний… Все это заставляет усомниться в универсальности алгоритмического способа мышления и строить деятельностную модель языка на принципе неполной детерминированности» [Кибрик 1992 [1989]: 33]. Во многом А. Е. Кибрик пришел к тому, что в 60-е гг. говорил представитель противоположного лагеря В. И. Абаев, видевший в «ненужной математизации» «бегство от человеческого фактора» [Абаев 2006 [1965]: 122], хотя В. И. Абаев, разумеется, был неправ, сводя допустимое использование математики в лингвистике лишь к статистическим методам. Впрочем, и последняя точка зрения сейчас возрождается, хотя и не в столь крайнем виде. Вот что пишет совсем молодой лингвист: «Математика проникла в лингвистическое образование в 1950-е – 1960-е гг., но тогда наиболее перспективной казалась дискретная математика, а вовсе не статистические методы… Однако в дальнейшем оказалось, что дискретная математика, в частности математическая логика, важна лишь для некоторых узких областей лингвистики (например, для формальной семантики), тогда как без статистики сейчас немыслимы ни фонетика, ни психолингвистика, ни корпусная лингвистика, ни почти никакая другая область науки о языке. Лингвистика в этом отношении сблизилась с социологией, психологией, медициной и многими другими науками – как социально-гуманитарными, так и естественными» [Пиперски 2017: 136].

Любопытна и эволюция В. А. Успенского (редкий пример сочетания в одном лице крупного математика и крупного лингвиста). Можно сопоставить две его статьи разных лет, недавно переизданные в составе одной книги. В статье [Успенский 2013 [1964]] в полном соответствии с духом того времени предложена математическая модель фонемы. Но в написанной на полтора десятилетия позже статье [Успенский 2013 [1979]] речь идет не о фонологии, а о семантике, математический аппарат не используется. На основе контекстов употребления восстанавливаются «вещные коннотации» русских существительных авторитет, страх, радость, горе, то есть ассоциации, с ними связанные. Как пишет автор, «можем предположить, что лексические значения конкретных существительных, если и не хранятся непосредственно в виде чувственных образов, то, во всяком случае, тесно связаны с такими образами. Не является ли этот механизм хранения универсальным, распространяющимся и на абстрактные существительные, которые, таким образом, оказываются связанными в мозгу со своими чувственными восприятиями в форме вещных коннотаций?» [Там же: 270]. Последняя гипотеза интересна и кажется правдоподобной, но в 1979 г. (как и сегодня) еще не могла быть ни доказана, ни опровергнута. Первая статья – пример системоцентризма, вторая статья – пример антропоцентризма.

А. Е. Кибрик, также поначалу сторонник системоцентризма, в более поздней работе заметил: «Процесс лингвистической экспансии» «направлен в сторону снятия априорно постулированных ограничений на право исследовать такие языковые феномены, которые до некоторого времени считаются недостаточно наблюдаемыми и формализуемыми и, следовательно, признаются непознаваемыми» [Кибрик 1992 [1983]: 20]. Ведущими направлениями в современной лингвистике стали прагматика, теория речевых актов, дискурсный анализ, лингвистика текста, изучение картин мира, речевых жанров и др. Эта тенденция стала очевидной во многих странах, в том числе и в СССР, затем в России. И очевидно, что в перечисленных направлениях господствует антропоцентризм.

Это, разумеется, не означает, что системоцентричные, в том числе формальные, методы не используются в современной лингвистике, пусть они уже не претендуют на полное господство. Системоцентричный подход – не просто иллюзия, как полагал Токиэда Мотоки. Вполне возможно для определенных целей отвлекаться от антропоцентризма, аналогичные абстракции применяются и в других науках. Попытки обойти антропоцентричные основания лингвистики были логически уязвимы, но они дали и дают бесспорные результаты. Надо только отдавать себе отчет, на каких этапах анализа мы основываемся на интуиции, а на каких мы используем строгие методы, поддающиеся проверке. Это особенно важно для описания языков, по строю отличных от родного языка исследователя.

3.2. О влиянии родного языка на русских, англо-американских и прочих лингвистов

Хочется специально остановиться на одном из аспектов проблемы антропоцентризма в языке: на влиянии на лингвистическое описание родного[97] языка лингвиста. В предыдущих главах об этом уже говорилось не раз; я уже отмечал, что такое влияние представляет собой фактор, не всегда преодолимый даже в наше время. Например, англоязычные японисты постоянно находят послелоги или частицы там, где японисты – носители русского языка обнаруживали словоизменение (см. раздел 1.8). Но хочется рассмотреть проблему в более общем контексте, выходя за пределы различий подходов к слову и частям речи.

Рассмотрим еще некоторые примеры. Один из них касается фонологии. Для носителей русского языка палатализация согласных – важнейший звуковой признак, получивший значительное развитие в языковой системе и отмечаемый в орфографии (один из немногих фонологических признаков, которому – конечно, в других терминах (твердости и мягкости) – учат в школе). Когда русскоязычный лингвист описывает какой-нибудь иной язык, для него искать в нем фонологически значимую палатализацию столь же естественно, как искать там противопоставление по звонкости-глухости. Однако как фонологический (не фонетический) признак она в английском языке отсутствует, и носители этого языка обычно не склонны ее замечать и в других языках. Так происходит с японским языком, что видно не только в лингвистических описаниях, но и в транскрипциях. В русской транскрипции Е. Д. Поливанова слово со значением «гость» будет записываться как кяку, а слово, обозначающее традиционную меру длины (30,3 см), как сяку; в преобладающей сейчас латинской транскрипции (разработанной в XIX в. миссионером из США Хэпбёрном) соответственно как kyaku и shaku: единство системы теряется. Некоторые из палатализованных японских фонем имеют дополнительные призвуки: более заднее образование у переднеязычных, а у других фонем призвуков нет. И носители английского языка при наличии призвука слышат только его, воспринимая палатализованные s, t, dz как sh, ch, j, а при его отсутствии обнаруживают вставку йота. Отсюда теперешний разнобой в русском языке, когда сосуществуют варианты, заимствованные непосредственно из японского языка (суси, Хитати) и пришедшие к нам через английский (суши, Хитачи). Подробнее см. [Алпатов 2008а].

Теперь вернемся к трактовке японских падежных и ряда других грамматических элементов, которые лишь в отечественной традиции могли рассматриваться как аффиксы. В русском языке «неоформленные» слова без грамматических аффиксов – либо служебные, либо относящиеся к периферийным классам лексики (междометия, часть наречий), либо более многочисленная, но также периферийная часть существительных. Поэтому для лингвиста, исходящего (может быть, и бессознательно) из русского языка как точки отсчета, кажется естественным случай, когда и в исследуемом языке слово «оформлено», имея в своем составе грамматические аффиксы. Если же такого аффикса явно нет, то более естественным может казаться трактовка его отсутствия как нуля, чем как совпадения слова с основой.

Признание падежной аффиксации в японском языке приносило, с точки зрения русской традиции, ряд преимуществ. В этой традиции грамматическая категория, например категория падежа, выделяется в том или ином языке лишь в случае, если хотя бы часть ее форм выражается внутри слова. Возможны аналитические формы, но не может быть парадигмы, состоящей только из них. Если какой-то класс значений выражается только с помощью отдельных слов, то это не грамматическая категория (микросистема), а совокупность конструкций (например, послеложных), редко рассматриваемая как целостная система. Возможно, этот фактор воздействовал на создателя концепции японского падежного словоизменения Е. Д. Поливанова. В данном случае, по-видимому, разные привычки носителей русского языка вступают в противоречие: в языке должны быть, с одной стороны, падежи, с другой стороны, грамматическое оформление слова. То и другое совмещается в концепции падежного словоизменения, однако идея об аффиксальном характере японских падежных показателей оказалась уязвимой, об этом я уже писал в разделе 1.8. Сама же японская система приименных синтаксических показателей вполне сопоставима с системами падежей в тех языках, в которых они есть; подробнее см. [Алпатов и др. 2008. 1: 185–240]. Рациональнее оказалось отойти не от идеи падежа, а от идеи о том, что хотя бы часть категориальных форм обязана быть синтетической.

Однако в англоязычной японистике такая проблема никогда не вставала из-за особенностей, иных по сравнению с русской традицией. Ни американским, ни британским лингвистам[98] не свойственно рассматривать аффиксацию как главное и наиболее естественное средство выражения грамматических отношений. Начнем с самой, видимо, знаменитой в наше время лингвистической фразы (не phrase!, см. ниже), придуманной Н. Хомским в 1957 г.: Colorless green ideas sleep furiously «Бесцветные зеленые идеи спят яростно». Это пример грамматически (не семантически) правильного предложения, остающегося таковым и в русском переводе. Но Хомский привел и пример грамматически неправильного предложения, для этого он расположил слова в обратном порядке. Однако для русского языка такой способ не годится: при любом порядке слов соответствующее предложение останется грамматически правильным. Зато правильность легко нарушить, например заменив спят на спит. Кстати, так мог поступить и Н. Хомский, например заменив sleep на sleeps. Но, по-видимому, для носителя английского языка стандартное представление о нарушении грамматической правильности связано с нарушением порядка слов, а для носителя русского языка – с нарушением правил согласования и управления. Отмечу, что Н. Хомский всегда приводил только примеры из английского языка, считая, что все то, что верно для английского языка, верно всегда. Но случайно ли, что до сих пор, насколько мне известно, нет сколько-нибудь полной порождающей грамматики для какого-нибудь языка со свободным порядком слов, включая русский или латинский?

Еще одна область – типология порядка слов. Американские исследования, включая классическую работу Дж. Гринберга [Гринберг 1970 [1963]], основаны на понятии базового порядка слов, то есть такого порядка членов предложения, который в языке либо единственно возможен, либо при допустимости перестановок встречается чаще всего. При таком подходе русский и английский языки по большинству параметров оказываются в одном классе языков SVO, хотя не только лингвисты, но все носители каждого из языков при изучении другого из них испытывают большие трудности при освоении словопорядка, поскольку степень его строгости там различна. Единственная известная мне попытка построить типологию порядка слов, основанную не на базовом порядке, а на степени его строгости (несущественной для Дж. Гринберга), была предпринята в СССР [Холодович 1966]. Она, правда, не получила развития, но сам факт таких различий подходов показателен и, видимо, может быть объяснен подспудным влиянием базового языка.

Такое влияние проявляется и в синтаксической традиции. В англоязычной лингвистике структура предложений обычно представляется в рамках так называемой грамматики составляющих, восходящей к Л. Блумфилду [Блумфилд 1968 [1933]: 169]. Предложение при таком подходе делится на части (составляющие), у большинства лингвистов деление на каждом шагу бинарно. В наиболее частом случае двусоставного предложения оно делится на nominal group и verbal group; если эти составляющие состоят из нескольких слов, они, в свою очередь, делятся на две части, и т. д.; в результате получаются составляющие разных рангов. Часто разложение на составляющие идет дальше границ слова и независимо от них, доходя до морфем (корней и аффиксов). Такая схема наглядно представляется в виде скобок, каждая пара скобок включает составляющую, пары скобок вкладываются друг в друга, но не пересекаются.

У нас такое представление до недавнего времени не было принято, его место обычно занимает так называемая грамматика зависимостей [Тестелец 2001: 106]. Для носителя русского языка синтаксис – это, прежде всего, согласование и управление (именно так считали и в античности, даже понятие члена предложения появилось уже в позднем средневековье), а единицами синтаксиса являются оформленные слова. Такой подход был затем обобщен в грамматике зависимостей.

С грамматикой зависимостей мы знакомимся еще в школе[99]. В этом случае предложение понимается как состоящее из слов и синтаксических отношений между ними. Выделяется главное слово (сказуемое и/или подлежащее), от него проводится стрелка к зависимым членам предложения, далее к зависимым членам второго ранга и т. д. Предложение предстает как совокупность слов и синтаксических связей между ними, а их порядок существенной роли не играет. На Западе такое представление синтаксических структур иногда называют «графами Теньера», поскольку их употреблял французский лингвист Л. Теньер в книге [Теньер 1988 [1959]]. Отмечу, что он был славистом, изучал работы русских лингвистов и мог использовать их идеи.

Каждый из двух подходов имеет свои преимущества и недостатки, см. [Тестелец 2001: 145–149]. Грамматика зависимостей принципиально не меняется при перемене порядка слов, что, вероятно, соответствует привычкам людей, для которых родной язык – русский. Но грамматика составляющих исходит из того, что составляющие должны быть непрерывны, что, видимо, естественно для носителей английского языка, для которых более существенно представление о корреляции между степенью синтаксической и линейной близости слов. Свободный порядок слов требует усложнения грамматики составляющих. С другой стороны, грамматика зависимостей требует обязательного и безостаточного членения текста на слова, что, как отмечалось в первой главе, не всегда легко сделать. В грамматике же составляющих можно приравнять слово к аффиксу или корню или вообще обойтись без выделения слова; видимо, тенденция понизить слово в ранге или исключить это понятие (см. 1.6) связана с распространением грамматики составляющих. А при явлении так называемого группового оформления, когда аффикс оформляет не только основу, к которой примыкает, но и какие-то другие компоненты предложения (оно встречается во многих языках, но для русского языка не характерно), удобнее грамматика составляющих. Многократно обсуждался английский пример King of England’s «короля Англии», см., например, [Блумфилд 1968 [1933]: 188], где скобочная запись будет ((King of England)’s), тогда как стрелочная запись (по крайней мере, при традиционном членении на слова) не отразит его структуру.

В этом проявляется различие строя языков, что еще полвека назад отмечали А. А. Зализняк и Е. В. Падучева: «Ясно, что русский язык, с относительно свободным расположением слов, менее удобно анализировать по непосредственным составляющим, чем английский; аналогично, для английского языка понятие дерева зависимостей является менее естественным, чем для русского» [Зализняк, Падучева 1964: 7]. Устно такую идею в те же годы высказывал талантливый лингвист А. Н. Журинский (1938–1991).

Отмечу, что почти одновременно с Л. Блумфилдом нечто похожее на грамматику составляющих предлагал и Е. Д. Поливанов, но не для русского или даже английского, а для китайского языка [Ал-патов 2014а]. Он рассматривал структуру китайского предложения как множество «инкорпораций»; по единой модели строятся и слова, и «сочетания двух или более двухсложных или многосложных слов», а между «схемами инкорпораций-слов» и схемами «инкорпораций-словосочетаний» нет принципиального различия [Иванов, Полива-нов 1930: 238–239]. За исключением акцентуационных характеристик слов, нет разницы между китайской морфологией и китайским синтаксисом, «вместо двух принципиально-отличных систем… – морфологии и синтаксиса… мы имеем нечто одно» [Там же: 22]. Этим китайский язык для него отличается от русского и других языков. Среди прочих инкорпораций выделяются и предикативные, соответствующие русским предложениям, однако они составляют специфику лишь в плане межъязыковых соответствий, и «мы имеем право подойти к предикативной инкорпорации с тем же формальным анализом, что и к количественно-равновеликим инкорпорациям выше-рассмотренных типов» [Там же: 259–260]. И в современных грамматиках составляющих, ориентирующихся на строй английского языка, морфология и синтаксис обычно сливаются в нечто единое, именуемое синтаксисом.

Главное отличие идей Е. Д. Поливанова от грамматики составляющих заключается в том, что американские ученые идут «сверху», от предложения, которое делится на всё более мелкие части, а Е. Д. Поливанов, наоборот, идет «снизу»: исходны морфемы, которые соединяются сначала в «инкорпорации 1-й степени» (сложные слова), затем в «синтаксические сочетания». Слово как некоторая, по сути, промежуточная единица у него сохраняется. Таким образом, Е. Д. Поливанов осознавал, что традиционная схема предложения с подлежащим, сказуемым и т. д., применимая к русскому и даже японскому языку[100], не подходит для китайского языка, для которого нужна иная схема, основанная на жестких правилах порядка. Однако сторонники грамматики составляющих и грамматики зависимостей обычно используют ту и другую для всех языков.

По-видимому, грамматика зависимостей кажется естественной носителям русского языка, где слова обычно четко выделяются, их грамматические функции очевидны благодаря их «оформленности», а их порядок почти всегда свободен[101]. Но грамматика составляющих естественнее для носителей английского языка с жесткими правилами словесного порядка и менее ясными границами слов. Здесь в отличие от русского языка слова часто получают синтаксическую роль лишь в зависимости от места в предложении.

Различия строя языков заметны и в традиционной терминологии. Трудно дать стандартный и общепонятный английский перевод для привычных для нас терминов знаменательное слово, служебное слово, словосочетание, главное предложение, придаточное предложение. Мне однажды не удалось напечатать за рубежом английский вариант уже публиковавшейся по-русски статьи о японском языке: в ней важную роль играло деление слов на знаменательные и служебные, но редакция международного сборника потребовала исключить не термины, но сами понятия, что означало бы написать другую статью. Синтаксически несамостоятельные слова, как отмечалось в 2.9, могут называть particles или clitics, но можно ли так называть, скажем, вспомогательные глаголы? А русский термин частица у́же по значению, чем particle.

С другой стороны, до недавнего времени не имели точного русского эквивалента англоязычные термины phrase и clause. Первый из них – не то же самое, что фраза в русской традиции: фраза – более или менее то же самое, что предложение, но phrase может быть словосочетанием и даже словом. Петя читает интересную книгу – целая фраза, но ее компоненты фразами не являются. Но в составе sentence (не phrase!) Peter reads an interesting book и Peter, и an interesting book, и reads an interesting book – phrases, но, например, reads an interesting или Peter book ими не являются. Русскому термину словосочетание точнее всего соответствует как раз phrase, но не наоборот: словосочетание не может равняться одному слову. Такой подход, с точки зрения носителя русского языка, стирает важное различие между словом и словосочетанием[102]. А термины sentence и clause покрываются термином предложение, не будучи синонимами: sentence может состоять из нескольких clause, но не наоборот. Термин clause близок к русскому придаточное предложение, но не идентичен ему: сложносочиненное предложение делится на clauses, но не на придаточные предложения. Наконец, термину главное предложение, как и термину знаменательное слово, нет принятого эквивалента в английском языке.

Таким образом, мы имеем два ряда терминов: sentence – clause – phrase – word и предложение – словосочетание – слово. Точного соответствия нет. Правда, в самое последнее время в некоторых школах российской лингвистики распространился термин клауза, но это уже прямое влияние англоязычной традиции, все более становящейся международной.

И дело не просто в терминах. Для носителя русского языка синтаксис – это, прежде всего, согласование и управление, выражаемые словоизменением. Случаи влияния порядка вроде отмеченного в сноске 101 – не частое явление. Такое представление естественно выражается и в том, что компонентами предложения признаются слова (любые или только знаменательные), но не словосочетания. Однако носитель английского языка, по-видимому, не привык находить опору в формах слов, тогда как их порядок для него почти всегда важен, а синтаксически наиболее тесно связанные компоненты в норме должны и стоять рядом. Поэтому русская традиция пошла по пути грамматики зависимостей и по пути разграничения главных и придаточных предложений, а англоязычная – по пути грамматики составляющих и выделения phrase. Конечно, жесткое влияние родного языка не обязательно (показателен пример хотя бы французского слависта Л. Теньера), однако часто оно заметно.

По-видимому, проявляется оно и в рассмотренном в разделе 1.6 разном «весе» понятия слова в разных вариантах европейской традиции. Мы уже видели, что оно было центральным в европейской традиции тогда, когда она полностью или частично исходила из греческого и/или латинского эталона. В ее русском варианте это сохранилось, но в западноевропейских вариантах с ХХ в. слово начало отходить на задний план, что заметно уже у А. Мейе и Ш. Балли; позже оно стало вообще исчезать. Показательно включение морфологии в состав синтаксиса в генеративизме и некоторых других направлениях западной лингвистики. Характерны приводившиеся в первой главе отрицающие слово мнения С. Поттера, М. Хаспельмата и других лингвистов. И мы видели, что объективные критерии выделения слов в английском или французском языке специалистами устанавливают с бóльшим трудом, чем в синтетических языках вроде латинского или русского. В 1.10–1.12 было показано, что эти различия имеют психолингвистическое значение. Для носителей русского языка важна, прежде всего, словоформа, почти всегда включающая аффиксы (хотя бы нулевые) в свой состав, а для носителей английского языка, лишь на позднем этапе языкового развития осваивающих свои аффиксы, важнее морфема и основа.

Разумеется, психолингвистические механизмы языка универсальны, что, однако, не значит, что они абсолютно идентичны и независимы от строя конкретного языка и от конкретного носителя. В том числе можно считать необходимым для носителя любого языка существование лексикона и вычислительных процедур, о которых говорилось в 1.10. Однако базовые единицы лексикона в разных языках могут иметь разные лингвистические свойства, а их классы могут не до конца совпадать. Это относится не только к языкам, послужившим основой разных традиций, но и к языкам, обслуживаемым разными вариантами европейской традиции; особенно это видно в случае языков, далеко разошедшихся в своем строе, вроде русского и английского.

«Естественно… что когда лингвист переходит от описаний родного языка к построению общей теории языка, основные понятия построенной им теории часто сохраняют тесную связь с фактами, которые хорошо представлены в его родном языке» [Зализняк, Падучева 1964: 7]. Влияние особенностей родного языка более прямо отражается в описании при антропоцентричном подходе, но оно может проявляться и в разных вариантах системоцентричного подхода[103].

Таким образом, «даже в современном мире, как далеко ни зашла глобализация, можно обнаружить известную корреляцию между стилем научного исследования и национальной почвой» [Клубков 2011: 5]. И различия в стиле, вероятно, имеют и психолингвистические причины. Но если когда-то самые разные языки описывались по латинскому эталону, то в эпоху глобализации происходит (не только в рамках генеративизма) экспансия англоязычной традиции, примером может служить внедрение, в том числе в русистику, понятия клаузы.

3.3. Словарные и грамматические языки

Следует разобрать еще один аспект, связанный с изучаемыми здесь проблемами. Наличие и значимость в языке системы операций с лексиконом может по-разному сказываться на строе того или иного языка. Как представляется, именно эти различия лежат в основе известного противопоставления флективных, агглютинативных и изолирующих языков.

О каждом из этих трех понятий написаны горы литературы. Еще в начале XIX в. братья Шлегели и В. Гумбольдт разделили все известные им языки мира на флективные, агглютинативные и изолирующие, первоначально именовавшиеся аморфными[104] (В. Гумбольдт выделял еще инкорпорирующий тип, но делал это по другим основаниям). С тех пор данная проблематика стала одной из «вечных тем» лингвистики. Вся суть стадиальной концепции давно стала достоянием истории, любое понимание флексии, агглютинации и изоляции подвергается критике, не раз говорили о нечеткости и неясности самих этих понятий, тем не менее эти понятия и соответствующие им классы языков пережили не одну смену научных парадигм и продолжают жить. Видимо, все же основатели типологии интуитивно нащупали нечто существенное и важное, хотя и не смогли дать ему адекватное объяснение.

Существует много разных определений флексии (или фузии), агглютинации и изоляции; о различных пониманиях этих терминов см., например, [Реформатский 1965; 1967: 270–271; Скаличка 1967: 388; Успенский 1965; Солнцева, Солнцев 1965; Булыгина, Крылов 1990а, б]; писал об этом и автор данной книги [Алпатов 1985, 1996]. Прежде чем предложить еще один возможный, на наш взгляд, подход к разграничению этих понятий, отметим два, не всегда четко осознаваемых свойства многих типологических классификаций, основанных на понятии флексии, агглютинации и изоляции.

Во-первых, исходный пункт – не эталонные признаки, а эталонные естественные языки. Эталонными флективными языками были древнегреческий, латинский, позднее также санскрит, а для лингвистов России и СССР – в первую очередь русский. Эталонным агглютинативным языком чаще всего бывал турецкий, но мог быть и монгольский, татарский, венгерский и т. д., однако всегда либо уральский, либо (чаще) алтайский язык. Изолирующим эталоном всегда был китайский; впрочем, и здесь учитывались фактически два языка, не вполне совпадающих по свойствам: классический (вэньянь) и новый («мандаринский»). Обычно исследователь уже заранее знал некоторые свойства этих языков (реальные или несколько утрированные), далее эти свойства обобщались, очищались от неизбежных исключений и непоследовательностей, затем полученный результат мог распространяться на другие языки.

По воспоминаниям П. С. Кузнецова, в начале 30-х гг. невежественный аспирант московского НИИ языкознания, читая студентам пробную лекцию на тему «Морфологическая классификация языков», на вопрос, что такое агглютинация, ответил: «Это монгольское слово». Ответ не столь анекдотичен, как это может показаться. Аспирант, не зная латинского происхождения термина, верно уловил суть его употребления. Можно по-разному понимать агглютинацию, исходить из какого-либо одного признака или множества признаков, но всегда это будут признаки, которые свойственны монгольскому и близким к нему алтайским языкам (и отчасти уральским). И в наши дни в число признаков агглютинативных языков включают и явно ареальные признаки этих языков вроде сингармонизма, см., например, неподписанную статью «Агглютинация» в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» 1990 г. То же в целом можно сказать и про изолирующие языки.

Отметим любопытные данные книги [Квантитативная 1982]. В ней вводится среди прочих «индекс агглютинативности», связанный с соединением морфем без изменений на стыках (традиционно – один из основных признаков агглютинативности). Я не совсем согласен с тем, как в книге подсчитывается данный индекс (см. [Алпатов 1991]), но и при внесении коррективов соотношение между языками типа турецкого и типа китайского остается тем же. Подсчет этого индекса для разных языков дает нетрадиционные результаты: наиболее «агглютинативными» оказываются как раз изолирующие языки (96– 100), индекс же для традиционно агглютинативных языков ниже, колеблясь от 80 до 97 и не достигая 100 ни для одного из них. Вероятно, агглютинация в данном смысле в первую очередь ощущалась для языков типа турецкого (индекс агглютинации, по [Квантитативная 1982], 93), тогда как для языков типа китайского (индекс агглютинации, по [Квантитативная 1982], 100) она не замечалась из-за существования более «экзотических» для европейского наблюдателя свойств.

Представляется, что некорректно определять флективные (агглютинативные, изолирующие) языки как языки, для которых характерна флексия (агглютинация, изоляция). Реально имеется в виду обратное: флексией (агглютинацией, изоляцией) в том или ином смысле именуется явление, типологически существенное для эталонных флективных (агглютинативных, изолирующих) языков. Естественный эталон не надо смешивать с искусственным эталоном в смысле В. Скалички – Б. А. Успенского. Последний – результат некоторых операций над естественным эталоном, связанных с очищением его от непоследовательностей.

Во-вторых, в большинстве классификаций, использующих идею о разграничении флективных, агглютинативных и изолирующих языков, эти языки располагаются в определенном порядке. Так было и в стадиальных классификациях: изолирующие языки там рассматривались как низшая стадия, агглютинативные – как средняя стадия и флективные – как высшая стадия. Кажется, единственное исключение – статья [Никольский, Яковлев 1949] с попыткой перейти от изолирующего строя к флективному, оставив агглютинативный в стороне. Экстралингвистические соображения не мешали считать китайский язык совершеннее монгольского, но чисто лингвистические свойства языков не давали возможности ставить изолирующие языки в середину схемы. И после отказа от стадиальности сохранилось представление о трех типах как о некоторой шкале, где агглютинативные языки занимают среднее положение. Вышеуказанные данные об индексе агглютинации вполне соответствуют этому представлению (для флективных языков индекс закономерно дает низшие цифры – от 50 для арабского языка до 14 в одном из санскритских текстов).

Существенные признаки, различающие три класса языков, имеют некоторый разброс, но связь между ними вряд ли случайна. В каждом классе имеется некоторый центр, представленный указанными выше языками, и периферия. Флективные и изолирующие языки – некоторые полярные классы, агглютинативные находятся посередине. Можно предложить некоторую гипотезу, позволяющую объяснить сущность данных классов языков.

Как отмечалось выше, одним из кардинальных противопоставлений в лингвистике является противопоставление двух типов лингвистических описаний: словаря и грамматики. Это различие проявляется в самых непохожих друг на друга лингвистических традициях и отражает, по-видимому, фундаментальное противопоставление двух компонентов психолингвистического механизма человека; набора хранимых в памяти единиц и множества операций с ними. Существование таких двух компонентов, как мы видели, подтверждает изучение афазий.

Из двух способов описания основным, несомненно, является словарь. В принципе любая грамматическая информация, кроме разве что информации о правилах порядка элементов, может целиком быть включена в словарь. Первичность словаря и подчиненный характер грамматики выявляется и в связи с исследованиями по прикладной лингвистике [Шаляпина 1991]. Часто грамматические правила представляют собой сокращение и «вынесение за скобку» информации, которая в словаре многократно бы повторялась. Такое сокращение может, во-первых, служить целям экономии описаний, во-вторых, моделировать реальные психолингвистические процессы. Реальные грамматические правила, существование которых подтверждается данными афазий, дают возможность сочетать хранимые в мозгу единицы между собой и в то же время минимизировать количество этих единиц. Если в языке имеется словоизменение, то достаточно хранить в мозгу лишь исходные единицы (формы именительного падежа единственного числа, инфинитива, основы и пр.), а все остальное получать из них применением грамматических правил. Моделирующие такой механизм античные схемы склонения и спряжения, как отмечал А. Н. Головастиков в 1980 г., более психологически адекватны, чем позже появившееся описание в терминах «корень – аффикс».

Границы между грамматикой и словарем достаточно подвижны, они могут проводиться лишь из соображений практического удобства или просто по традиции (ничем иным нельзя объяснить, например, принятое включение в грамматики числительных первого десятка). Бывают пограничные явления: служебные слова обычно описывают и в словарях, и в грамматиках. Очень часто, иногда в ущерб последовательности, но обеспечивая практическое удобство, в словари включают всё, что не является регулярным, например отдельные словоформы неправильных глаголов. Противопоставление словарного грамматическому как нерегулярного регулярному обосновал Л. В. Щерба. Такая точка зрения, вероятно, тоже имеет, как уже отмечалось в 1.11, психолингвистические основания: нерегулярные формы могут храниться особо, что особенно видно для языков типа английского.

Тезису о первичности словаря не противоречит тот факт, что в привычной для нас европейской лингвистической традиции жанр грамматики сложился раньше, а также распространенное в науке XX в. и не вполне исчезнувшее представление о словаре как о более периферийном типе описания. Грамматические правила требуют коррекции, которая в развитых обществах осуществляется в школе; особенно это важно для флективных языков. Знакомство же со словарем обычно происходит стихийно, через речевое общение или знакомство с текстами. Словари более нужны там, где язык культуры недостаточно понятен, поэтому в Европе поначалу словари существовали в виде глосс, где толковались лишь непонятные слова в памятниках. Бурное развитие новых методов в лингвистике XX в. раньше проявилось в грамматике, чем в лексикографии, поскольку грамматические правила стандартнее и схематичнее. Такой разрыв мог приводить к представлениям о словаре как о чисто практическом по своим задачам способе описания, не поддающемся строгим научным методам. Но в последние десятилетия именно проблемы лексической семантики оказались в центре внимания теоретической лингвистики.

Однако соотношение грамматики и словаря – не постоянная величина для любого языка, оно зависит от его строя. И здесь, как нам кажется, и проявляется различие флективных, агглютинативных и изолирующих языков.

Возьмем русский как эталонно флективный язык. Для него важнейшее значение имеет грамматика, прежде всего морфология. Морфологические (в широком смысле слова) правила здесь достаточно разнообразны: это и правила словоизменения, и правила словосложения, и правила словообразования. Слово русского языка, как правило, – сложное по структуре целое, а операции со словами далеко не сводятся к простому их соположению. Описывать все эти операции в словаре явно неэкономно, сюда можно включать лишь уникальные операции вроде супплетивизма и образования неправильных глаголов, типовые же операции закономерно выносятся в грамматику. Отмечу, что в отличие от словарей английского языка, где обязательно приводятся списки неправильных глаголов, в русских словарях так делать не принято. Такие языки максимально грамматичны, а в грамматическом описании значительное место занимает парадигматика. Именно по этому пути шли те лингвистические традиции, которые формировались на основе наблюдений над языками подобного типа: европейская во всех ее первоначальных вариантах, арабская, индийская.

Противоположный полюс составляют изолирующие языки типа китайского, о чем уже говорилось в 1.12. Их грамматика может быть сведена к синтаксису в широком понимании этого термина: все правила сводятся к правилам порядка и правилам формальной и семантической сочетаемости элементов. Каждый из значимых элементов, в основном соответствующих слогоморфемам, обладает четкой выделимостью и самостоятельностью, а комбинаторных изменений на стыках не происходит или почти не происходит. Возможны, конечно, исключения вроде многосложных заимствований; в современном языке их больше, чем в вэньяне. Но наличие исключений указывает лишь на сдвиг того или иного языка по шкале. Большинство правил сочетаемости (кроме акцентуационных) – это правила (чаще связанные с семантикой), ограничивающие сочетаемость конкретных элементов, часто даже не формулируемые в терминах грамматических классов (частей речи). Ограничения, конечно, есть в любом языке, но показательны полуанекдотические рассказы о том, как студенты предлагали хорошо владевшим вэньянем профессорам произвольные последовательности иероглифов, а те давали этим последовательностям синтаксическую и семантическую интерпретацию. Для вэньяня, впрочем, такое сделать легче, чем для современного китайского языка, где сравнительно легко выделяются типовые правила синтагматики словоформ, см. [Семенас 1992]. Однако эти правила, прежде всего, семантичны: типовую сочетаемость имеют единицы не с определенной формальной структурой или грамматической характеристикой, а с определенным обобщенным значением. Многие из таких правил сохраняют силу, независимо от того, как интерпретируются сочетания слогоморфем – как сложные слова или как словосочетания. Вопрос о границах слова, как известно, постоянно дискутируется в китаистике, а для его решения неприменимы критерии вроде цельно-оформленности, решающие для языков типа русского.

Все правила сочетаемости для китайского и сходных с ним языков могут быть представлены как словарные. Семантические ограничения естественно включаются в толкование, а более формальные ограничения сочетаемости (например, у служебных элементов, именовавшихся в китайской традиции «пустыми словами») индивидуальны для каждой конкретной единицы и опять-таки могут записываться в словаре, как это и делалось в китайской традиции. Разные понимания границ слова в этих языках мало влияют на лексикографию: самые ярые сторонники многоморфемности китайского слова заносят в словари и слогоморфемы, кроме совсем уж опрощенных, а отождествление слова со слогоморфемой не мешает включению в словарь их устойчивых сочетаний, пусть на правах фразеологизмов. В то же время введение синтаксических правил, кроме правил порядка на разных уровнях, не является столь уж необходимым. Описание же парадигм, составляющее для флективных языков едва ли не основную часть грамматик, для языков типа китайского оказывается ненужным. Попытки описывать китайский язык по образцу русского с выделением парадигм, одно время распространенные в советской науке [Конрад 1952], сейчас уже оставлены как явно неадекватные.

Изолирующие языки словарны. И не удивительно, что китайская традиция самостоятельно не выработала грамматику как способ описания. Хотя там и существовало понятие «пустого слова», более или менее соответствующее служебному слову, но описывались эти «пустые слова» словарно, были даже их специальные словари. Первая грамматика в Китае появилась в 1898 г. уже под европейским влиянием.

Агглютинативные языки типа алтайских оказываются промежуточными между максимально словарными и максимально грамматическими. В одной из статей традиционное описание агглютинативной словоформы уподобляется «паровозу с вагончиками» [Вахтин 1994]. Н. Б. Вахтин спорит с таким описанием, но скорее его возражения сводятся к тому, что в реальных языках ситуация может быть сложнее и возможны сдвиги по шкале в сторону флективности. В таких языках к корню (как правило, с одной стороны) примыкает некоторое множество грамматических и/или полузнаменательных элементов, причем грань между чисто грамматическими (словоизменительными) и словообразовательными менее ясна, чем во флективных языках. В то же время синтагматические границы элементов сравнительно очевидны и проводятся более или менее однозначно. В одном отношении крайности сходятся: и во флективных, и в изолирующих языках число грамматических элементов (будь то аффиксы или служебные слова) относительно невелико. Редко в какой флективной словоформе можно встретить более трех-четырех аффиксов, много «пустых слов» подряд тем более невозможно. Но в агглютинативных языках количество грамматических элементов максимально как в парадигматическом, так и в синтагматическом плане: единиц, именуемых в грамматике аффиксами, послелогами, частицами, много, а к корню может присоединяться до десятка таких «вагончиков», что невозможно ни во флективных, ни в изолирующих языках.

Как трактовать такие языки в отношении разграничения между грамматикой и словарем? Возможны по крайней мере три подхода.

Наиболее распространенный способ описания связан с тем, что агглютинативные языки описываются по образцу флективных, т. е. максимально грамматических. Основная часть грамматических элементов трактуется как аффиксы, грамматика сводится, прежде всего, к парадигмам, обычно в виде привычных таблиц склонения и спряжения. Подобное описание не столь явно неадекватно, как это бывает при попытках выделения парадигм в изолирующих языках. Для большинства алтайских и некоторых уральских языков аргументом в пользу такого подхода является сингармонизм, дающий сравнительно четкий критерий для выделения словоформ.

Отметим, однако, два момента. Во-первых, подобный способ описания не может до конца следовать флективной модели. В последней явно преобладание парадигматической морфологии над синтагматической. Если для санскрита внутрисловная синтагматика описывается детально из-за многочисленных сандхи, то для русского языка о ней могут вообще не упоминать ввиду ее тривиальности. Однако для агглютинативных языков в любой грамматике (кроме самых традиционных, типа миссионерских) большое место занимает синтагматика. См. экспликацию синтагматических правил в «грамматике порядков» [Ревзин, Юлдашева 1969], основанной на выдвинутых в 40-е гг. идеях Н. Ф. Яковлева. Для таких языков вполне достаточно перечислить служебные элементы и правила их порядка и сочетаемости. Стремление же дать для этих языков полную таблицу всех возможных словоформ, очень важное для грамматистов позапрошлого и начала прошлого века, теперь отошло на второй план: это и сложно и во многом избыточно.

Во-вторых, вызывает сомнение психологическая адекватность такой модели (в отличие от флективных языков). Уже величина парадигм препятствует этому. В первой главе говорилось о полутора миллионах форм глагола в арчинском языке (он не принадлежит к числу эталонных языков, но типологически к ним близок). Построить такую парадигму в виде таблицы с перечислением всех форм затруднительно. Тем более трудно представить, что носители таких языков строят все эти формы видоизменением одной исходной. Естественнее считать, что такие последовательности получаются соположением отдельно осознаваемых элементов. С этим естественно сочетается и еще одно часто выделяемое отличие флективных и агглютинативных языков: в агглютинативных языках основа слова обычно может выступать как целая словоформа, т. е. обладает четкой выделимостью, чего часто не бывает во флективных языках (это заметили уже авторы «Грамматики Пор-Рояля»). Такой процесс «присоединения вагончиков к паровозу» в традиционной европейской модели имеет место, но не при описании словоизменения, а, например, при описании сочетания целого слова с предлогом и артиклем. Тем самым понятие аффикса для флективных и агглютинативных языков объективно оказывается различным.

Другой возможный способ описания агглютинативных языков – чисто словарный (квазикитайский). Такой способ существовал в Японии в первые века после освоения китайской лингвистики. Однако уже к XVIII в. от него отказались при описании глагола и предикативного прилагательного. Для японского языка возникает необходимость введения регулярных правил сочетаемости грамматических элементов. Во многом поэтому в Японии была самостоятельно сформирована грамматика как особый вид описания.

В японской традиции с конца XVIII – начала XIX в. мы имеем третий вид описания, в целом сохранившийся и в современной науке. Этот подход заслуживает внимания уже потому, что основан на наблюдении за языком, который в целом можно считать агглютинативным. Иные агглютинативные языки так и не стали основой самостоятельных традиций. Вначале тюркские языки описывались по арабскому, а монгольские – по тибетскому эталону. Позднее исследования таких языков, выполненные их носителями, стали следовать, прежде всего, русскому варианту европейской традиции (в наши дни возродилось описание тюркских языков по арабскому образцу). О японском подходе я писал ранее [Алпатов 1979а: 25–31, 49–51], в этой книге о нем уже шла речь в разделе 1.7.

Здесь также грамматика отделяется от словаря, но несколько иначе. Основу морфологии составляет не парадигматика, а синтагматика. Для каждого грамматического элемента, прежде всего, выявляется, с какой из форм словоизменения глагола (или предшествующего грамматического показателя, которые тоже могут иметь парадигму) он сочетается. (Ср. описание предлогов в русских грамматиках, где обязательна информация о том, с каким падежом они сочетаются.) По-видимому, именно такое описание психологически наиболее адекватно. При этом выделение парадигм, пусть в урезанном виде, связано с тем, что японский язык в подсистеме глагола обладает несомненным сходством с флективными языками. В то же время служебные go, как и служебные слова европейских языков, записываются и в словарь, именно там обычно описывается их семантика.

Отметим и разное традиционное выделение частей речи, безусловно связанное со строем языка. Оно важно и для флективных, однако для флективных языков классов обычно больше: уже в античности выделяли девять частей речи. Но ни в одном варианте японской традиции их не выделялось больше пяти. В изолирующих же языках границы частей речи не очевидны, а различия в свойствах единиц чаще индивидуальны, чем стандартны; поэтому китайская традиция не имела общепринятых классификаций, кроме выделения «пустых» и противопоставленных им «полных» слов.

Итак, на одном полюсе находятся изолирующие языки типа китайского, который Ф. де Соссюр справедливо оценивал как «ультралексический» [Соссюр 1977: 166]. Такие языки могут быть описаны почти целиком с помощью словаря с добавлением лишь правил порядка элементов. На другом полюсе – «ультраграмматические», по Ф. де Соссюру, флективные языки; их можно также назвать парадигматически ориентированными. Для их описания необходима грамматика, причем в ней большое место, особенно в морфологии, занимает парадигматика. Агглютинативные языки находятся в середине шкалы и могут быть названы умеренно грамматическими или синтагматически ориентированными. Для их описания желательно сочетание словаря и грамматики, но часть описания, концентрируемая в грамматике для флективных языков, здесь может быть перенесена в словарь; в самой же грамматике синтагматика преобладает над парадигматикой. Такие различия, вероятно, связаны с психологической адекватностью той или иной модели описания.

3.4. О различиях двух подходов

Итак, антропоцентричный и системоцентричный подходы реально существуют, хотя, вероятно, точнее было бы говорить о чисто антропоцентричном и относительно системоцентричном подходах. В этом различии проявляется и относительная самостоятельность языковой системы. Конечно, такая система – абстракция более высокого уровня, чем психолингвистические механизмы людей. Это та основа, на которой формируются такие механизмы, более или менее единая для всего языкового коллектива. Психолингвистические механизмы мозга пока лишь в малой степени поддаются прямому изучению, хотя нейролингвистика в последнее время стала довольно активно развиваться. Пока все же больше материала дает анализ афазий и детской речи, позволяющий, в частности, разделить эти механизмы на отдельные блоки. В случае детской речи эти блоки формируются не одновременно, а в случае афазий часть из них (при разных афазиях разная) выходит из строя. Однако психолингвистические механизмы могут как-то реконструироваться через интроспекцию. Что касается языка в смысле Ф. де Соссюра, то основным методом изучения остается анализ текстов. При этом оба описания обычно понимаются как изучение одного и того же феномена. Однако результаты получаются несколько разными, несмотря даже на то, что эти описания часто перекрещиваются друг с другом. На основе текстового анализа, даже как-то коррелированного с интуицией, постоянно получаются интуитивно неприемлемые или спорные решения, причем их тем больше, чем последовательнее проводятся системные принципы анализа.

Тем не менее фонема (по Московской школе), минимальная свободная форма (по Л. Блумфилду), так называемое фонетическое слово и многие другие единицы, выделяемые при открыто или скрыто системоцентричном анализе, – не фикции и не результат ошибок исследователей. Уже приводились слова С. Е. Яхонтова о том, что пять значений термина «слово» – «правильные, потому что они отражают какие-то объективно существующие… явления» [Яхонтов 2016 [1963]: 114]. Они вполне закономерно вычленяются при анализе текстов, их реальность может подтверждаться данными диахронии, соответствующие концепции могут обладать предсказательной силой и т. д. В этом проявляется автономность языка. Однако функция этих единиц (по крайней мере, многих из них) в лингвистическом описании двояка: они – и отражение некоторых текстовых закономерностей, и модели единиц, ощущаемых путем интроспекции. Сказанное о языковых единицах относится и к выделяемым классам этих единиц. Язык автономен от индивидуальных психолингвистических механизмов, но не независим от них, поэтому на деле любое системоцентричное описание проверяемо данными языковой интуиции[105]. При антропоцентричном подходе, наоборот, интроспективные данные проверяются текстовыми, которые часто лишь подтверждают их (в частности, свидетельствуют об их соответствии норме), но могут и корректировать, особенно если лингвист описывает неродной язык.

Различая два способа описания, надо четко различать предъявляемые к ним требования. Если лингвист описывает язык как объект, отделенный от него (то есть так же, как в естественных науках), то встают требования, стандартные для любого научного исследования. Они были сформулированы в виде известных критериев непротиворечивости, полноты и простоты; некоторые лингвисты (Л. Ельмслев) придавали им особое значение. Нарушение этих критериев вполне правомерно считается недостатком исследования. Отмечу, что часто в качестве критерия простоты на деле (разумеется, не в формализованных описаниях) используется соответствие традиционным, то есть, в конечном счете, интуитивным, представлениям[106].

Между тем в традиционных описаниях требования непротиворечивости и полноты нередко не выполняются. Это не раз служило предметом критики со стороны структуралистов. Однако при этом не раз оказывалось, что такие описания при, казалось бы, явных недостатках могут лучше соответствовать интуиции, чем логически более последовательные.

В связи с этим снова обратимся к рассмотренной во второй главе статье Л. В. Щербы «О частях речи в русском языке». Там, как уже отмечалось, отвергаются «ученые и очень умные, но предвзятые» классификации и предлагается обратиться к той классификации, которая «особенно настойчиво навязывается самой языковой системой» [Щерба 1957 [1928]: 63–64], то есть максимально соответствует интуиции. В итоге получается классификация, близкая (исключая непривычную для 1928 г. категорию состояния) к традиционной, при этом оказывается, что иногда одно слово может относиться к нескольким классам, а некоторые слова остаются вне классификации [Там же: 66]. И это оказывается не случайным: ученый прямо противопоставлял свою классификацию научным классификациям своего времени, для которых пересечение классов и наличие остатков – пороки (уже позднее появились так называемые скользящие классификации, где пересечение классов допускается). Но если понимать систему частей речи именно как психолингвистическую классификацию, то провозглашенный Л. В. Щербой подход адекватнее, поскольку носители языка хорошо осознают классную принадлежность ядерной лексики, но испытывают трудности в отношении периферийных единиц и единиц с уникальными свойствами (для русского языка, скажем, да и нет). Ясным с этой точки зрения становится и отмеченное выше несоответствие между свойствами традиционных частей речи и их «определениями»: носителями языка осознается, в первую очередь, лексическая семантика ядра данного класса слов (например, предметность для существительных), не всегда свойственная классу в целом. Как уже отмечалось, этот факт подтверждается исследованиями афазий.

Отмечу и другие случаи расхождения между антропоцентричными и системоцентричными подходами. При ориентации на системоцентризм естественно членить текст на безостаточные единицы. Но известно, что традиционная лингвистика, более или менее соблюдая это правило в отношении слов, постоянно не соблюдает его в отношении морфем. Выдвигались, например, мнения, в соответствии с которыми в слове пастух пас- – морфема, а -тух – нет [Крылов 1969: 155], а в слове малина есть и морфема малин-, и морфема -ин (но не мал-) [Панов 1969: 275]. С позиций системоцентризма такие трактовки многократно и убедительно опровергались, но, по-видимому, для носителей языка именно так дело и обстоит, что показывает явление народной этимологии у детей и недостаточно образованных взрослых. Когда пиджак превращается в спинжак или цейхгауз в чихаус, то ясно, что носителю языка важны лишь ассоциативные отношения между словами (спинжак носят на спине, а в чихаусе от накопившейся там пыли чихают); часть слова получает квазизначение, а остаток (-жак, -аус) игнорируется; подробнее см. [Алпатов 2009; 2014б]. Вероятно, то же происходит и с естественно развивающимися словами вроде любовь, пастух. По существу, именно это и имел в виду В. В. Виноградов (избегавший, как и Л. В. Щерба, прямого обращения к психолингвистике): «При абстрактно морфологическом подходе, без учета семантических связей слов, без учета лексических соотношений разных словесных рядов получалась механическая кройка морфем. Например, выделялись как варианты одной и той же основы хот’ и охот в словах хотеть и охота; смерт’, мертв в словах смерть и мертвый; -зволить и -волить в словах позволить, дозволить, изволить, приневолить и т. д.; отыскивались суффиксы -зи и -зн в словах буржуазия и буржуазный – по сравнению с буржуа; суффикс -овь в слове любовь, -лина в слове напраслина и т. п.» [Виноградов 1952: 131–132]. В приведенных примерах «учет семантических связей слов» как раз приводит к трактовкам, которые отвергал В. В. Виноградов, трудно согласиться и с его обвинением в «антиисторичности» такого членения: во всех приведенных им парах (тройках, четверках) слов происхождение действительно общее, а смысловые связи ощущаются. «Механическими» они могут, однако, считаться с точки зрения интуиции носителя русского языка.

Несоответствие принципов морфемного анализа интуиции проявляется еще в одном случае. Этот анализ основан на том, что Р. Х. Робинс называл моделью «морфема – слово», то есть на признании того, что лексическое значение слова сосредоточено в основе, а грамматическое – в аффиксах. Однако более старая и, по-видимому, психологически более адекватная модель «слово – парадигма» не исчезла даже в годы господства словоцентризма и также присутствует в очень многих работах. Например, в Академической грамматике русского языка (как и во многих других грамматиках этого языка) присутствует контаминация данных подходов: с одной стороны, признается существование аффиксов с определенными значениями [Грамматика 1952: 18]; с другой стороны, значение, например, единственного или множественного числа приписывается не окончанию, но слову в целом [Там же: 113]. Это можно было бы считать противоречием, но такое противоречие не кажется интуитивно неприемлемым, поскольку в нем отражается противоречие в самом сознании носителя языка. При обычном пользовании языком слово выступает как нечто цельное и нечленимое. Однако при рефлексии, наблюдении говорящего над своим языком, а также при образовании новых слов оно в сознании говорящего может члениться (не обязательно нацело), в том числе на основу и аффиксы.

При системоцентричном подходе строго выдерживается принцип разделения уровней, когда целое не может рассматриваться на одном уровне со своими частями. Как в естественных науках недопустимо выделять молекулы, состоящие из молекул, так и в лингвистике при таком подходе слова не могут состоять из слов. Но в антропоцентричных описаниях, начиная с античности, именно так описывается словосложение, да и производное слово нередко понимается как присоединение деривационного аффикса не к основе, а к целому производящему слову; ср. высказывание о том, что, «разумеется, словообразование – это всегда образование одного слова от другого» [Лопатин 1977: 9][107]. Такой подход (как и рассмотрение лексемы как множества словоформ) усложняет описание, но, по-видимому, более соответствует интуиции, чем словоцентричный способ описания, исходящий из производящей основы. Для носителя языка, в первую очередь, существуют слова, а не их части и не операции над ними.

В области лексической семантики и лексикографии различие подходов видно, если сопоставить толкования слов в традиционных словарях и в научных словарях вроде известного толково-комбинаторного словаря [Мельчук, Жолковский 1984]. В традиционных словарях постоянно слово толкуется через его синонимы, а то и квазисинонимы, нередки так называемые порочные круги, когда два слова толкуются друг через друга. В научных словарях предпринимаются попытки описывать значения лексем на основе строгих принципов с выделением первичных неопределяемых понятий и использованием в толкованиях лишь более элементарных по сравнению с толкуемой единицей компонентов; круг, разумеется, а таких толкованиях исключен. Последний подход с системоцентричной точки зрения единственно правилен, но вряд ли соответствует интуиции. В памяти носителей языка, скорее всего, не существует ничего, кроме слов и ассоциативных связей между ними. Поэтому в словаре, рассчитанном на практическое употребление, достаточно указать на вхождение слова в то или иное семантическое поле и указать на отличия в значении с семантически близкими словами.

Различие двух подходов в лексикографии иногда трактуется с точки зрения превосходства традиционного (антропоцентричного) подхода в связи с преимуществом «здравого смысла» над «научностью» [Правдин 1983]; ср. идеи Л. В. Щербы о частях речи. Но, видимо, каждый подход правомерен в зависимости от его цели, а в последние десятилетия предлагается совмещать в лексикографии оба подхода, в то же время строго их разграничивая, как это делается в книге [Wierzbicka 1985].

При этом, однако, встает вопрос: насколько эти два подхода совместимы в одном описании? Разработка словарных дефиниций с помощью интроспекции, которую осуществляет А. Вежбицка, тем не менее, проводится в рамках требований, предъявляемых к научному исследованию системоцентричным подходом. Но не происходит ли при этом структурирование нечеткого психолингвистического механизма и введение жестких границ там, где их в действительности нет? Мне пока трудно ответить на этот вопрос. Отмечу лишь, что А. Вежбицка придает гораздо меньше значения требованию единообразного разложения смысла слов на элементарные компоненты, чем создатели толково-комбинаторного словаря.

В последние десятилетия весь подход к объекту исследования в лингвистике изменился[108]. Показательно такое высказывание: «Строение языка определяется его использованием… Язык – средство мышления; следовательно, языковые структуры должны быть “приспособлены” к решению мыслительных задач – восприятия, переработки, хранения и поиска информации. Язык – средство коммуникации; значит, устройство языка должно максимально облегчать общение коммуникантов и быть оптимальным с точки зрения параметров этого процесса» [Тестелец 2001: 483–484]. См. также приводившиеся выше высказывания А. Е. Кибрика. Чисто структурный, основанный на системоцентризме подход, господствовавший в мировой науке о языке в течение нескольких десятилетий и, безусловно, давший плодотворные результаты, недостаточен для познания этого. Лингвист должен обращаться к функционированию языка, а его строение должно изучаться с учетом его функционирования.

К описанию языковой системы можно идти и от интуиции носителя языка, в случае необходимости проверяя ее текстами, и от текстов, проверяя их данные интуицией. Результаты при этом могут оказаться различными настолько, что трудно говорить о соизмеримости. Каждый подход имеет свои плюсы и минусы. Антропоцентричный подход позволяет построить психологически адекватные описания, однако он дает результаты, не допускающие процедуры проверки (если отвлечься от пока еще весьма ограниченных возможностей проверки по данным нейролингвистики). К тому же его применение к языкам, далеким по строю от родного языка лингвиста, приводит к спорным результатам. Антропоцентричные описания, выполненные в рамках разных традиций, трудно сопоставлять. Системоцентричный подход, наоборот, позволяет получить «работающие», сопоставимые и формализуемые описания, но они могут оказаться и часто оказываются психологически неадекватными, т. е. искаженно представляющими реальные психолингвистические процессы. Исследователю в этом случае приходится проходить между Сциллой логически безупречного, но интуитивно неприемлемого решения и Харибдой вполне соответствующей интуиции, но значительно усложняющей описание, а то и противоречивой трактовки.

Два подхода не отрицают, а дополняют друг друга, используясь для разных целей. Как отмечает А. Вежбицка, носители языка, вероятно, не нуждаются в дефинициях интуитивно им известных языковых единиц, но дефиниция – единственный способ объяснить сущность этих единиц иностранцу, особенно принадлежащему к иной культуре [Wierzbicka 1985: 4–5]. Например, для типологии нельзя обойтись без системоцентризма, лишь на его основе мы можем отграничить общие закономерности языка от типологических особенностей языка исследователя или группы языков, связанных с ним. Недаром систематический отход лингвистического описания от европоцентризма начался лишь в структурализме. Но для обучения родному языку, для практической лексикографии необходим антропоцентрический подход. Далеко не случайно структурная лингвистика ХХ в. всегда плохо проникала в школьное преподавание, особенно в преподавание родного языка. Говоря о двух подходах, мы, вероятно, имеем дело с проявлением упоминавшегося в начале книги фундаментального принципа дополнительности, на важность учета которого указывал Р. Якобсон; см. также ряд языковых антиномий, выделенных М. В. Пановым и И. П. Мучником [Русский 1968: 23–28]. Конечно, каждый из подходов не может совсем не учитывать языковую интуицию, только делается это в разной степени и по-разному. И приходится отметить, что в разные эпохи указанные подходы имеют разную степень влиятельности. Антропоцентричный подход, исторически исконный, преобладал до XIX в. включительно, бóльшую часть ХХ в. преобладал системоцентричный подход, но сейчас снова характерен антропоцентризм. Все это, безусловно, связано с общими тенденциями развития науки, особенно науки о человеке, в соответствующие периоды.

Системоцентризм стремился дать каждому понятию, связанному с языком, строгое определение. В 50–60-е гг. ХХ в. идеалом для многих считавших себя передовыми лингвистов были определения математики. И, как уже отмечалось во многих местах данной книги, понятия вроде слова или частей речи ускользали и не поддавались таким определениям. Тогда казалось, что в естественных науках все с определениями хорошо, и только гуманитарные науки отстают. Но вот мнение специалиста-биолога: «В биологии вообще с определениями трудно – обычно чем строже определение, тем хуже оно работает» [Марков 2010: 56]. И вообще в биологии, «как ни изворачивайся, всё равно найдутся неточности и исключения» [Там же: 309].

В лингвистике дело вряд ли когда-либо обстояло иначе, несмотря на убежденность многих структуралистов в обратном. В настоящее время, однако, распространился противоположный уклон: в сторону субъективности и непроверяемости построений. При обращении к «недостаточно наблюдаемым и формализуемым» объектам оказывается крайне сложным разработать какой-либо исследовательский метод. «В языке и его отдельных подсистемах… таких как лексика и идиоматика… содержится “слишком много” материала, и исследователь вынужден осуществлять селекцию» [Дементьев 2013: 24]. Но как проводить селекцию, например, при изучении языковых картин мира, когда нет возможности проверить правильность такой селекции? Критерии, разработанные при системоцентричных подходах, здесь не работают и неясно, можно ли выработать их вообще. Антропоцентричный же подход здесь проверяет любые построения интуицией носителя того или иного языка. Такой путь не следует отрицать, но, увы, у разных носителей одного и того же языка интуиция может оказываться существенно разной.

Вот, например, одно из положений совсем недавно изданной и содержащей интересный материал книги: «Русской душе, по данным русских пословиц, фразеологизмов, текстов русской классической литературы, противопоказано излишне логично-рациональное отношение к жизни» [Там же: 17]. Я априорно не утверждаю, что оно неверно, но как его доказать? Подтверждающие данные пословиц, фразеологизмов, литературных текстов можно без большого труда предъявить (что В. В. Дементьев постоянно делает), но насколько они представительны, особенно для нашего времени? В ситуации же, когда фактов много, а метода нет, уже отбор фактического материала может подчиняться заранее известным результатам и подгоняться под них. Нередко из «слишком многого материала» отбирают то, что может свидетельствовать, например, либо об особой «душевности» русского народа, либо о его отсталости и несовременности. Здесь уже мировоззрение отобранных источников информации препарируется в соответствии с мировоззрением автора.

Современных исследователей влекут глобальные проблемы, особенно «связь многих собственно коммуникативных моментов с нравственными категориями, оценками, оценочной деятельностью» [Дементьев 2013: 8]. Безусловно, это проблематика, неразрывно связанная с антропоцентричным подходом. Но как ее изучать? И насколько, например, такая связь должна изучаться лингвистикой? Трудно не согласиться с уже цитировавшимися словами А. Е. Кибрика: «Все, что имеет отношение к существованию и функционированию языка, входит в компетенцию лингвистики… То , что считалось “не лингвистикой” на одном этапе, включается в него на следующем». Но огромное количество научных дисциплин, изучающих человека, начиная с философской гносеологии и кончая юриспруденцией или литературоведением, имеют к «существованию и функционированию языка» самое непосредственное отношение. Но они имеют собственное содержание, не сводящееся к лингвистическому.

В. Н. Волошинов [Волошинов 1929], полагавший, что «обычная» лингвистика, изучающая язык в смысле Ф. де Соссюра, занимается фикцией, требовал, чтобы лингвистика изучала не только правильность и неправильность высказываний, но и их идеологическое (в широком смысле, включая и «житейскую идеологию») содержание. Однако в ту же эпоху В. И. Абаев в работе [Абаев 2006 [1934]] поступил реалистичнее, отделив «идеологию в языке» от «идеологии с помощью языка». В более привычных сейчас терминах, речь идет о разграничении отраженной в языке картине мира и того или иного мировоззрения, выраженного средствами этого языка. Когда речь заходит о картинах мира, часто их подменяют чьим-то мировоззрением, обычно мировоззрением самого исследователя или престижного в данный момент времени мыслителя. Подробнее см. [Алпатов 2014в].

Границы лингвистики, безусловно, существуют, нельзя только их задавать априорно. Очевидно, что при антропоцентричном подходе они намного шире, чем при системоцентричном. В науке о языке с XIX в. постоянно шла борьба между стремлением к строгому изучению своего объекта по образцу естественных наук, с опорой только на наблюдаемые факты, и желанием рассматривать свой язык вместе с говорящим на нем человеком, с учетом интуиции, интроспекции и творческих способностей людей. В одни периоды на первый план выходил один из подходов, в другие периоды – другой. Последний подход сформулировал В. фон Гумбольдт. Его недостатком постоянно оказывались нестрогость и произвольность, тогда как противоположный подход, сформулированный Ф. де Соссюром и достигший максимума в структурализме, давал несомненные, но ограниченные результаты. Системоцентризм в разных его формах господствовал в 20–60-е гг. ХХ в., хотя встречались его диссиденты. Первую попытку синтеза двух подходов предпринял Н. Хомский, хотя его антропоцентризм в основном отразился на уровне общетеоретических формулировок, тогда как анализ конкретных явлений языка у него системоцентричен. Представители двух направлений нередко спорили друг с другом, иногда очень резко (показателен, например, спор В. И. Абаева и П. С. Кузнецова в 60-е гг.). Но, как часто бывает в истории науки, ученые могут считать позиции друг друга не только неверными, но и не имеющими права на существование, но в чем-то оба оказываются правы, абсолютизируя одну из сторон единого процесса. Оба подхода нужны и дополняют друг друга. Может быть, их существование необходимо для развития науки.

Литература

Абаев 2006 [1934] – Абаев В. И. Язык как идеология и язык как техника // Абаев В. И. Статьи по теории и истории языкознания. М., 2006.

Абаев 2006 [1960] – Абаев В. И. Об историзме в описательном языкознании // Абаев В. И. Статьи по теории и истории языкознания. М., 2006.

Абаев 2006 [1965] – Абаев В. И. Лингвистический модернизм как дегуманизация науки о языке // Абаев В. И. Статьи по теории и истории языкознания. М., 2006.

Аванесов 1936 – Аванесов Р. И. Второстепенные члены предложения как грамматическая категория // Русский язык в школе. 1936. № 4.

Аванесов, Сидоров 1934 – Аванесов Р. И., Сидоров В. Н. Русский язык. М., 1934.

Аванесов, Сидоров 1945 – Аванесов Р. И., Сидоров В. Н. Очерк грамматики современного русского литературного языка. Ч. 1. М., 1945.

Алпатов 1973 – Алпатов В. М. Категории вежливости в современном японском языке. М., 1973.

Алпатов 1978 – Алпатов В. М. Об особенностях японской лингвистической традиции // Вопросы языкознания. 1978. № 4.

Алпатов 1979а – Алпатов В. М. Структура грамматических единиц в современном японском языке. М., 1979.

Алпатов 1979б – Алпатов В. М. Что такое прилагательное в японском языке // Японское языкознание. М., 1979.

Алпатов 1983 – Алпатов В. М. Предисловие // Языкознание в Японии. М., 1983.

Алпатов 1985 – Алпатов В. М. Об уточнении понятий «флективный язык» и «агглютинативный язык» // Типология как раздел языкознания. М., 1985.

Алпатов 1990а – Алпатов В. М. Знаменательные части речи в японском языке // Части речи. Теория и типология. М., 1990.

Алпатов 1990б – Алпатов В. М. Из истории изучения частей речи // Части речи. Теория и типология. М., 1990.

Алпатов 1990в – Алпатов В. М. Принципы типологического описания частей речи // Части речи. Теория и типология. М., 1990.

Алпатов 1991 – Алпатов В. М. К вопросу о типологии оформления морфемных стыков // Морфема и проблемы типологии. М., 1991.

Алпатов 1993 – Алпатов В. М. Об антропоцентричном и системоцентричном подходах к языку // Вопросы языкознания. 1993. № 3.

Алпатов 1996 – Алпатов В. М. Еще раз о флексии, агглютинации и изоляции // Московский лингвистический журнал. 1996. Т. 3.

Алпатов 2004 – Алпатов В. М. Морфема. Субморф. Слогоморфема // Семиотика. Лингвистика. Поэтика. К столетию со дня рождения А. А. Реформатского. М., 2004.

Алпатов 2005 – Алпатов В. М. История лингвистических учений. 4-е изд. М.: Языки славянских культур, 2005.

Алпатов 2007 – Алпатов В. М. О психологической адекватности основных понятий европейской и японской лингвистической традиции // Лингвистическая полифония. Сборник в честь юбилея профессора Р. К. Потаповой. М.: Языки славянских культур, 2007.

Алпатов 2008а – Алпатов В. М. Сасими или сашими? // Фонетика и нефонетика. К 70-летию Сандро В. Кодзасова. М., 2008.

Алпатов 2008б – Алпатов В. М. Япония: язык и культура. М., 2008.

Алпатов 2009 – Алпатов В. М. Н. Я. Марр и народные этимологии // Вопросы филологии. 2009. № 1.

Алпатов 2010 – Алпатов В. М. О родном языке япониста // Япония. Слово и образ. М., 2010.

Алпатов 2011 – Алпатов В. М. Языковая культура // История японской культуры. М., 2011.

Алпатов 2012 – Алпатов В. М. Есть ли в японском языке падежи? // Языки стран Дальнего Востока, Юго-Восточной Азии и Западной Африки. Материалы X Международной конференции. М., 2012.

Алпатов 2014а – Алпатов В. М. Два века в одной книге // Научная конференция «Общество и государство в Китае». Т. XLIV. Ч. 1. М., 2014.

Алпатов 2014б – Алпатов В. М. «Народная лингвистика» в Японии и России // Антропологический форум. 2014. № 21.

Алпатов 2014в – Алпатов В. М. Что такое картины мира и как до них добраться? // Язык. Константы. Переменные. Памяти Александра Евгеньевича Кибрика. М., 2014.

Алпатов 2016а – Алпатов В. М. Слово: одна единица или много единиц? // Проблемы китайского и общего языкознания. К 90-летию С. Е. Яхонтова. СПб., 2016.

Алпатов 2016б – Алпатов В. М. Части речи в японской лингвистической традиции // Opuscula Iaponica & Slavica. V. III. Warszawa, 2016.

Алпатов 2016в – Алпатов В. М. Части речи и семантика // Язык. Сознание. Коммуникация. Вып. 53. М., 2016.

Алпатов 2016г – Алпатов В. М. Части речи как психолингвистические классы // Известия Южного федерального университета. Филологические науки. 2016. № 2.

Алпатов в печати – Алпатов В. М. Европейская лингвистическая традиция в сравнении с другими (в печати).

Алпатов 2018 – Алпатов В. М. Памяти Сергея Евгеньевича Яхонтова // Общество и государство в Китае. Т. XLVIII. Ч. 1. М.: Институт востоковедения, 2018.

Алпатови и др. 2008 – Алпатов В. М., Аркадьев П. М., Подлесская В. И. Теоретическая грамматика японского языка. Кн. 1–2. М., 2008.

Алпатов и др. 1981 – Алпатов В. М., Басс И. И., Фомин А. И. Японское языкознание VIII–XIX вв. // История лингвистических учений. Средневековый Восток. Л., 1981.

Алпатов и др. 2000 – Алпатов В. М., Вардуль И. Ф., Старостин С. А. Грамматика японского языка. Введение. Фонология. Супрафонология. Морфонология. М., 2000.

Аничков 1963 – Аничков И. Е. Об определении слова // Морфологическая структура слова в языках различных типов. М.; Л., 1963.

Аничков 1997 – Аничков И. Е. Труды по языкознанию. СПб., 1997.

Античные 1936 – Античные теории языка и стиля. М.; Л., 1936.

Апресян 1996 – Апресян Ю. Д. Идеи и методы современной структурной лингвистики. М., 1966.

Аристотель 1978 – Аристотель. Сочинения. Т. 2. М., 1978.

Арутюнова 1964 – Арутюнова Н. Д. Американский структурализм. Грамматика // Основные направления структурализма. М., 1964.

Ахвледиани 1981 – Ахвледиани В. Г. Арабское языкознание средних веков // История лингвистических учений. Л., 1981.

Базелл 1972 [1958] – Базелл Ч. Е. Лингвистическая типология // Принципы типологического анализа языков различного строя. М., 1972.

Балли 1955 [1932] – Балли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского языка. М., 1955.

Барроу 1976 – Барроу Т. Санскрит. М., 1976.

Барулин 1990 – Барулин А. Н. Типы семантико-синтаксической организации словоформ и распределение их по частям речи // Части речи: теория и типология. М., 1990.

Баскаков 1966 – Баскаков Н. А. Тюркские языки // Языки народов СССР. Т. II. М., 1966.

Белый 2012 – Белый В. Леонард Блумфилд. Арад (Израиль), 2012.

Бенвенист 1974 [1958] – Бенвенист Э. Категории мысли и категории языка // Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.

Бернштейн 1962 – Бернштейн С. И. Основные понятия фонологии // Вопросы языкознания. 1962. № 5.

Блонский 1935 – Блонский П. П. Память и мышление. М., 1935.

Блумфилд 1960 [1926] – Блумфилд Л. Ряд постулатов для науки о языке // Звегинцев В. А. История языкознания XIX и XX вв. в очерках и извлечениях. Ч. II. М., 1960.

Блумфилд 1968 [1933] – Блумфилд Л. Язык. М., 1968.

Боас 1960 [1911] – Боас Ф. Введение к «Руководству по языкам американских индейцев» // Звегинцев В. А. История языкознания XIX и XX вв. в очерках и извлечениях. Ч. II. М., 1960.

Бодуэн 1963 [1904] – Бодуэн де Куртенэ И. А. Язык и языки // Бодуэн де Куртенэ И. А. Избранные труды по общему языкознанию. Т. 2. М., 1963.

Бодуэн 2004 [1908] – Бодуэн де Куртенэ И. А. Введение в языковедение с приложением Сборник задач по «Введению в языковедение». М., 2004.

Булич 1898 – Б[улич] С. [К]. Производные слова // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. 49. СПб., 1898.

Булыгина 1970 – Булыгина Т. В. Морфологическая структура слова в современном литовском языке (в его письменной форме) // Морфологическая структура слова в индоевропейских языках. М., 1970.

Булыгина, Крылов 1990а – Булыгина Т. В., Крылов С. А. Флексия // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

Булыгина, Крылов 1990б – Булыгина Т. В., Крылов С. А. Флективность // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

Бурлак 2011 – Бурлак С. А. Происхождение языка. Факты, исследования, гипотезы. М., 2011.

БЯРС – Большой японско-русский словарь. Т. 1–2. М., 1970.

Вандриес 1937 [1921] – Вандриес Ж. Язык. М., 1937.

Вардуль 1964 – Вардуль И. Ф. Очерки потенциального синтаксиса японского языка. М., 1964.

Вардуль 1977 – Вардуль И. Ф. Основы описательной лингвистики. Синтаксис и супрасинтаксис. М., 1977.

Вардуль 2000 – Вардуль И. Ф. Введение // Алпатов В. М., Вардуль И. Ф., Старостин С. А. Грамматика японского языка. Введение. Фонология. Супрафонология. Морфонология. М., 2000.

Вахтин 1994 – Вахтин Н. Б. Словоизменительная морфема и грамматическая категория: эскимосские формы с двойным временем // Изв. РАН. Сер. лит. и яз. 1994. Т. 53. № 4.

Виноградов 1952 – Виноградов В. В. Словообразование и его отношение к грамматике и лексикологии (на материале русского и родственных языков) // Вопросы теории и истории языка в свете трудов И. В. Сталина по языкознанию. М., 1952.

Виноградов 1972 [1947] – Виноградов В. В. Русский язык. 2-е изд. М., 1972.

Виноградов 1975 [1944] – Виноградов В. В. О формах слова // Виноградов В. В. Избранные труды. Исследования по русской грамматике. М., 1975.

Виноградов 1975 [1948] – Виноградов В. В. Синтаксические взгляды проф. А. В. Добиаша // Виноградов В. В. Избранные труды. Исследования по русской грамматике. М., 1975.

Виноградов 1975 [1950] – Виноградов В. В. Понятие синтагмы в синтаксисе русского языка // Виноградов В. В. Избранные труды. Исследования по русской грамматике. М., 1975.

Виноградов 1975 [1952] – Виноградов В. В. Учение акад. А. А. Шахматова о грамматических формах слов и частях речи в современном русском языке // Виноградов В. В. Избранные труды. Исследования по русской грамматике. М., 1975.

Винокур 1959 – Винокур Г. О. Избранные работы по русскому языку. М., 1959.

Волошинов 1929 – Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка. Л., 1929.

Вольф 1990 – Вольф Е. М. Прилагательное // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

Габучян, Ковалев 1968 – Габучян Г. М., Ковалев А. А. О природе слова в свете фактов арабского литературного языка // Арабская филология. М., 1968.

Гак 1986 – Гак В. Г. Теоретическая грамматика французского языка. Морфология. М., 1986.

Гак 1990 – Гак В. Г. Слово // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

Гао 1955 – Гао Минкай. Проблема частей речи в китайском языке // Вопросы языкознания. 1955. № 3.

Глисон 1959 [1955]– Глисон Г. Введение в дескриптивную лингвистику. М., 1959.

Головастиков 1980 – Головастиков А. Н. К проблеме психологической адекватности моделей русского словоизменения // Тезисы рабочего совещания по морфеме (ноябрь 1980). М., 1980.

Грамматика 1952 – Грамматика русского языка. Ч. I. М., 1952.

Гринберг 1970 [1963] – Гринберг Дж. Некоторые грамматические универсалии, преимущественно касающиеся порядка значимых элементов // Новое в лингвистике. Вып. 5. М., 1970.

Гринфилд 1984 – Гринфилд П. М. Информативность, пресуппозиция и семантический выбор в однословных высказываниях // Психолингвистика. М., 1984.

Гухман 1968 – Гухман М. М. Предисловие // Блумфилд Л. Язык. М., 1968. Даль 2009 [2004] – Даль Э. Возникновение и сохранение языковой сложности. М., 2009.

Дементьев 2013 – Дементьев В. В. Коммуникативные ценности русской культуры. Категория персональности в лексике и прагматике. М., 2013.

Добиаш 1882 – Добиаш А. В. Синтаксис Аполлония Дискола. Киев, 1882. Драгунова, Драгунов 1937 – Драгуновы Е. и А. Части речи в китайском языке // Советское востоковедение. Т. 3. Л., 1937.

Дурново 1924 – Дурново Н. Н. Грамматический словарь (грамматические и лингвистические термины). М.; Пг., 1924.

Есперсен 1958 [1924] – Есперсен О. Философия грамматики. М., 1958. Ждан, Гохлернер 1972 – Ждан А. Н., Гохлернер М. М. Психолингвистические механизмы усвоения грамматики родного и иностранных языков. М., 1972.

Жирков 1946 – Жирков Л. И. Лингвистический словарь. М., 1946.

Жирмунский 1963 – Жирмунский В. М. О границах слова // Морфологическая структура слова в языках различных типов. М.; Л., 1963.

Зализняк 1967 – Зализняк А. А. Русское именное словоизменение. М., 1967.

Зализняк 1985 – Зализняк А. А. От праславянской акцентуации к русской. М., 1985.

Зализняк, Падучева 1964 – Зализняк А. А., Падучева Е. В. О связи языка лингвистических описаний с родным языком лингвиста // Программа и тезисы докладов в летней школе по вторичным моделирующим системам. Тарту, 1964.

Иванов, Поливанов 1930 – Иванов А. И., Поливанов Е. Д. Грамматика современного китайского языка. М., 1930.

История 1980 – История лингвистических учений. Древний мир. Л., 1980.

Карапетянц 1982 – Карапетянц А. М. Слово и слогоморфема в современном китайском языке // Теоретические проблемы восточного языкознания. Ч. 6. М., 1982.

Карапетянц 1984 – Карапетянц А. М. Об одном подходе к графемному анализу иероглифов // Тезисы II конференции по китайскому языкознанию. М., 1984.

Касевич 1981 – Касевич В. Б. Грамматическая традиция Бирмы // История лингвистических учений. Средневековый Восток. Л., 1981.

Касевич 2006 [1983] – Касевич В. Б. Фонологические проблемы общего и восточного языкознания // Касевич В. Б. Труды по языкознанию. СПб., 2006.

Касевич 2006 [1986] – Касевич В. Б. Морфонология // Касевич В. Б. Труды по языкознанию. СПб., 2006.

Касевич 2006 [1988] – Касевич В. Б. Семантика. Синтаксис. Морфология // Касевич В. Б. Труды по языкознанию. СПб., 2006.

Катенина, Рудой 1980 – Катенина Т. Е., Рудой В. И. Лингвистические знания в Древней Индии // История лингвистических учений. Древний мир. Л., 1980.

Квантитативная 1982 – Квантитативная типология языков Азии и Африки. Л., 1982.

Кибрик 1992 [1977] – Кибрик А. Е. Типология и задачи описательной лингвистики // Кибрик А. Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания. М., 1992.

Кибрик 1992 [1980] – Кибрик А. Е. Соотношение формы и значения в грамматическом описании // Кибрик А. Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания. М., 1992.

Кибрик 1992 [1983] – Кибрик А. Е. Лингвистические постулаты // Кибрик А. Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания. М., 1992.

Кибрик 1992 [1988] – Кибрик А. Е. Что такое «лингвистические экспедиции»? // Кибрик А. Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания. М., 1992.

Кибрик 1992 [1989] – Кибрик А. Е. Типология: таксономическая или объяснительная, статическая или динамическая? // Кибрик А. Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания. М., 1992.

Кибрик 1992 [1990] – Кибрик А. Е. Язык // Кибрик А. Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания. М., 1992.

Кибрик 1992 – Кибрик А. Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания. М., 1992.

Кибрик и др. 1977 – Кибрик А. Е., Кодзасов С. В. и др. Опыт структурного описания арчинского языка. Т. I–III. М., 1977.

Киэда 1958–1959 [1937] – Киэда М. Грамматика японского языка. Т. III. М., 1958–1959.

Кларк, Кларк 1984 – Кларк Г. , Кларк Е. Как маленькие дети употребляют свои высказывания // Психолингвистика. М., 1984.

Климов 1977 – Климов Г. А. Типология языков активного строя. М., 1977. Клубков 2011 – Клубков П. А. Формирование петербургской традиции лингвистической русистики (XVIII – начало XIX в.). СПб., 2011.

Кононов, Барулин 1987 – Кононов А. Н., Барулин А. Н. Теоретические проблемы турецкой грамматики // Новое в лингвистике. Вып. XIX. М., 1987.

Конрад 1937 – Конрад Н. И. Синтаксис японского национального литературного языка. М., 1937.

Конрад 1952 – Конрад Н. И. О китайском языке // Вопросы языкознания. 1952. № 3.

Коржинек 1967 [1936] – Коржинек Й. К вопросу о языке и речи // Пражский лингвистический кружок. М., 1967.

Коротков 1968 – Коротков Н. Н. Основные особенности морфологического строя китайского языка. М., 1968.

Кофман 2012 – Кофман А. Испанский конкистадор. От текста к реконструкции типа личности. М., 2012.

Крушевский 1998 – Крушевский Н. В. Избранные работы по языкознанию. М., 1998.

Крылов 1969 – Крылов Н. А. Несколько замечаний об интерфиксации // Ученые записки МГПИ им. В. И. Ленина. 1969. № 341.

Крылов 1982 – Крылов С. А. Некоторые уточнения к определениям понятий словоформы и лексемы // Семиотика и информатика. Вып. 19. М., 1982.

Крылов 2006 – Крылов С. А. Об инвентарных и конструктивных единицах языка // Язык и речевая деятельность. Вып. 6. СПб., 2006.

Кубрякова 1990 – Кубрякова Е. С. Конверсия в словообразовании // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1960.

Кудрявский 1903 – Кудрявский Д. Части предложения и части речи // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. 38. СПб., 1903.

Кузнецов 1961 – Кузнецов П. С. О принципах изучения грамматики. М., 1961.

Кузнецов 1964 – Кузнецов П. С. Опыт формального определения слова // Вопросы языкознания. 1964. № 5.

Кузнецов 1966 – Кузнецов П. С. Еще о гуманизме и дегуманизации // Вопросы языкознания. 1966. № 4.

Курилович 1962 – Курилович Е. Очерки по лингвистике. М., 1962.

Лайонз 1978 [1972] – Лайонз Дж. Введение в теоретическую лингвистику. М., 1978.

Ландер 2012 – Ландер Ю. А. Релятивизация в полисинтетическом языке: адыгейские относительные конструкции в типологической перспективе: Автореф. дис. … канд. филол. наук. М.: РГГ У, 2012.

Лекомцев 1983 – Лекомцев Ю. К. Введение в формальный язык лингвистики. М., 1983.

Леонтьев 1968 – Леонтьев А. А. Фиктивность «семантического критерия» при определении частей речи // Вопросы теории частей речи на материале языков различных типов. Л., 1968.

Лопатин 1977 – Лопатин В. В. Русская словообразовательная морфемика. М., 1977.

Лурия 1927 – Лурия А. Р. Речевые реакции ребенка. М., 1927.

Лурия 1946 – Лурия А. Р. О патологии грамматических операций // Известия АПН РСФСР. Вып. 3. М.; Л., 1946.

Лурия 1947 – Лурия А. Р. Травматическая афазия. М., 1947.

Лурия, Юдович 1956 – Лурия А. Р. , Юдович Ф. Я. Речь и развитие психических процессов у ребенка. М., 1956.

Мамудян 1985 [1982] – Мамудян М. Лингвистика. М., 1985.

Марков 2010 – Марков А. Рождение сложности. Эволюционная биология сегодня: неожиданные открытия и новые вопросы. М., 2010.

Мартине 1963 [1960] – Мартине А. Основы общей лингвистики // Новое в лингвистике. Вып. 3. М., 1963.

Маслов 1975 – Маслов Ю. С. Введение в языкознание. М., 1975.

Мейе 1938 [1903] – Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков / Под ред. и с примеч. Р. О. Шор. М., 1938.

Мейланова 1967 – Мейланова У. А. Лезгинский язык // Языки народов СССР. Т. IV. М., 1967.

Мельчук 1997 – Мельчук И. А. Курс общей морфологии. Т. I. Слово. М., 1997.

Мельчук 1998 – Мельчук И. А. Курс общей морфологии. Т. II. Морфологические значения. М., 1998.

Мельчук 2000 – Мельчук И. А. Курс общей морфологии. Т. III. М., 2000. Мельчук, Жолковский 1984 – Мельчук И., Жолковский А. То л к о в о -комбинаторный словарь русского языка. Вена, 1984.

Мещанинов 1945 – Мещанинов И. И. Члены предложения и части речи. М.; Л., 1945.

Мещанинов 1948 – Мещанинов И. И. Глагол. М.; Л., 1948.

Мещанинов 1975 – Мещанинов И. И. Проблемы развития языка. М., 1975.

Михина 2009 – Михина С. М. Части речи в адыгейском языке: словоклассифицирующая или словоизменительная категория? // Известия РАН. Серия литературы и языка. 2009. Т. 68. № 4.

Никольский, Яковлев 1949 – Никольский В. К., Яковлев Н. Ф. Основные положения материалистического учения Н. Я. Марра о языке // Вопросы философии. 1949. № 1.

Обзор 1965 – Обзор предложений по усовершенствованию русской орфографии. М., 1965.

Оленич 1980 – Оленич Р. М. Александрийская грамматическая школа // История лингвистических учений. Древний мир. Л., 1980.

Основные 1964 – Основные направления структурализма. М., 1964.

Панов 1969 – Панов М. В. О наложении морфем // Ученые записки МГПИ им. В. И. Ленина. 1969. № 341.

Панов 1971 – Панов М. В. Об аналитических прилагательных // Фонетика, фонология, грамматика. К семидесятилетию А. А. Реформатского. М., 1971.

Панов 2004 [1956] – Панов М. В. О слове как единице языка // Панов М. В. Труды по общему языкознанию и русскому языку. Т. 1. М., 2004.

Панов 2004 [1960] – Панов М. В. О частях речи в русском языке // Панов М. В. Труды по общему языкознанию и русскому языку. Т. 1. М., 2004.

Панов 2007 [1962] – Панов М. В. Из проспекта коллективной монографии «Русский язык и советское общество» // Панов М. В. Труды по общему языкознанию и русскому языку. Т. 2. М., 2007.

Парибок 1981 – Парибок А. В. О методологических основах индийской лингвистики // История лингвистических учений. Средневековый Восток. Л., 1981.

Пауль 1960 [1880] – Пауль Г. Принципы истории языка. М., 1960.

Пашковский 1941 – Пашковский А. А. Грамматика японского литературного языка. Морфология. М., 1941.

Пашковский 1973 – Пашковский А. А. Транспозиция в японском языке // Тезисы докладов IV научной конференции по японскому языку. М., 1973.

Пашковский 1980 – Пашковский А. А. Слово в японском языке. М., 1980.

Петерсон 1925 – Петерсон М. Н. Русский язык: пособие для учителей. М., 1925.

Пешковский 1925 – Пешковский А. М. Понятие отдельного слова // Пешковский А. М. Сборник статей по языкознанию. М., 1925.

Пешковский 1930 – Пешковский А. М. Вопросы методики родного языка, лингвистики и стилистики. М.; Л., 1930.

Пешковский 1956 [1928] – Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. М., 1956.

Пешковский 1960 [1923] – Пешковский А. М. Объективная и нормативная точки зрения на язык // Звегинцев В. А. История языкознания XIX и XX вв. в очерках и извлечениях. Ч. II. М., 1960.

Пиперски 2017 – Пиперски А. Ч. Рецензия на: N. Levshina. How to do linguistics with R. Amsterdam: John Benjamins, 2015. xii + 443 p. // Вопросы языкознания. 2017. № 2.

Плетнер, Поливанов 1930 – Плетнер О. В., Поливанов Е. Д. Грамматика японского разговорного языка. М., 1930.

Плунгян 2000 – Плунгян В. А. Общая морфология. Введение в проблематику. М., 2000.

Погибенко 2013 – Погибенко Т. Г. Австроазиатские языки: проблемы грамматической реконструкции. М., 2013.

Поливанов 1917 – Поливанов Е. Д. Психофонетические наблюдения над японскими диалектами. Пг., 1917.

Поливанов 1991 – Поливанов Е. Д. Словарь лингвистических терминов // Поливанов Е. Д. Труды по восточному и общему языкознанию. М., 1991.

Поспелов 1954 – Поспелов Н. С. Учение о частях речи в русской грамматической традиции. М., 1954.

Потебня 1958 [1874] – Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. Т. I–II. М., 1958.

Правдин 1983 – Правдин М. Н. Словарное толкование, научность и здравый смысл // Вопросы языкознания. 1983. № 6.

Рахилина 1989 – Рахилина Е. В. О концептуальном анализе в лексикографии А. Вежбицкой // Язык и когнитивная деятельность. М., 1989.

Ревзин 1967 – Ревзин И. И. Метод моделирования и типология славянских языков. М., 1967.

Ревзин 1977 – Ревзин И. И. Современная структурная лингвистика. Проблемы и методы. М., 1977.

Ревзин 1978 – Ревзин И. И. Структура языка как моделирующей системы. М., 1978.

Ревзин 2009 – Ревзин И. И. Структура немецкого языка. М., 2009.

Ревзин, Юлдашева 1969 – Ревзин И. И., Юлдашева Г. Д. Грамматика порядков и ее использование // Вопросы языкознания. 1969. № 1.

Реформатский 1965 – Реформатский А. А. Агглютинация и фузия как две тенденции грамматического строения слова // Морфологическая типология и проблема классификации языков. М., 1965.

Реформатский 1967 – Реформатский А. А. Введение в языковедение. М.: Просвещение, 1967.

Реформатский 2004 [1956] – Обсуждение 2-го издания учебника А. А. Реформатского «Введение в языкознание» 22 июня 1956 г. // Семиотика. Лингвистика. Поэтика. К столетию со дня рождения А. А. Реформатского. М., 2004.

Речь 1930 – Речь и интеллект деревенского, городского и беспризорного ребенка. М.; Л., 1930.

Робинс 2010 [1997] – Робинс Р. Х. Краткая история языкознания. М., 2010.

Рождественский 1958 – Рождественский Ю. В. Понятие формы слова в истории грамматики китайского языка. М., 1958.

Русский 1968 – Русский язык и советское общество: Лексика современного русского литературного языка. М., 1968.

Семантические 1982 – Семантические типы предикатов. М., 1982.

Семенас 1992 – Семенас А. Л. Лексикология современного китайского языка. М., 1992.

Сепир 1993 [1921] – Сепир Э. Язык // Сепир Э. Избранные работы по языкознанию и культурологии. М., 1993.

Скаличка 1967 – Скаличка В. О грамматике венгерского языка // Пражский лингвистический кружок. М., 1967.

Слобин 1984 – Слобин Д. Когнитивные предпосылки развития грамматики // Психолингвистика. М., 1984.

Слово 1984 – Слово в грамматике и словаре. М., 1984.

Смирницкий 1952 – Смирницкий А. И. К вопросу о слове (проблема «отдельности слова») // Вопросы теории и истории языка в свете трудов И. В. Сталина по языкознанию. М., 1952.

Смирницкий 1954 – Смирницкий А. И. К вопросу о слове (проблема «тождества слова») // Труды Института языкознания АН СССР. Т. 4. М., 1954.

Смирницкий 1955 – Смирницкий А. И. Лексическое и грамматическое в слове // Вопросы грамматического строя. К 60-летию академика В. В. Виноградова. М., 1955.

Смирницкий 1956 – Смирницкий А. И. Лексикология английского языка. М., 1956.

Смирницкий, Ахманова 1952 – Смирницкий А. И., Ахманова О. С. Образования типа stone wall, speech sound в английском языке // Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР. Т. II. М., 1952.

Солнцев 1956 – Солнцев В. М. Проблемы частей речи в китайском языке // Вопросы языкознания. 1956. № 1.

Солнцев 1971 – Солнцев В. М. Язык как системно-структурное образование. М., 1971.

Солнцев 1983 – Солнцев В. М. Теория частей речи и проблема частей речи в языках Восточной и Юго-Восточной Азии // К III Международному симпозиуму по теоретическим проблемам языков Азии и Африки. М., 1983.

Солнцев А. 1986 – Солнцев А. В. Аффиксы в современном японском языке. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М., 1986.

Солнцева, Солнцев 1965 – Солнцева Н. В., Солнцев В. М. Анализ и аналитизм // Аналитические конструкции в языках различных типов. М., 1965.

Соссюр 1977 [1916] – Соссюр Ф. де. Курс обшей лингвистики // Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., 1977.

Спивак 1980 – Спивак Д. Л. Искусственно вызываемые состояния измененного сознания (на материале инсулинотерапии) и их лингвистические корреляции // Физиология человека. 1980. № 1.

Спивак 1983 – Спивак Д. Л. Язык в условиях измененных состояний сознания // Вопросы языкознания. 1983. № 5.

Спивак 1986 – Спивак Д. Л. Лингвистика измененных состояний сознания. Л., 1986.

Старинин 1963 – Старинин В. П. Структура семитского слова. М., 1963.

Старостин 2007 – Старостин С. А. Заметки о древнекитайском языке // Старостин С. А. Труды по языкознанию. М., 2007.

Суник 1966 – Суник О. П. Общая теория частей речи. М., 1966.

Супрун 1968 – Супрун А. Е. Грамматические свойства слов и части речи // Вопросы теории частей речи на материале языков различных типов. Л., 1968.

Сыромятников 1971 – Сыромятников Н. А. Система времен в ново-японском языке. М., 1971.

Твен 1961 – Твен Марк. Собрание сочинений. Т. 12. М., 1961.

Теньер 1988 [1959] – Теньер Л. Основы структурного синтаксиса. М., 1988.

Тестелец 1990 – Тестелец Я. Г. Наблюдения над семантической оппозицией «имя / глагол» и «существительное / прилагательное» (к постановке проблемы) // Части речи: теория и типология. М., 1990.

Тестелец 2001 – Тестелец Я. Г. Введение в общий синтаксис. М., 2001. Тихонов 1968 – Тихонов А. Н. Части речи – лексико-грамматические разряды слов // Вопросы теории частей речи на материале языков различных типов. М., 1968.

Токиэда 1983 [1941] – Токиэда Мотоки. Основы японского языкознания // Языкознание в Японии. М., 1983.

Тронский 1936 – Тронский (Троцкий) И. М. Проблема языка в античной науке // Античные теории языка и стиля. М.; Л., 1936.

Тронский 1941 – Тронский И. М. Учение о частях речи у Аристотеля // Ученые записки ЛГ У. 1941. № 63.

Тронский 1957 – Тронский И. М. Основы стоической грамматики // Романо-германская филология. Л., 1957.

Успенский 1965 – Успенский Б. А. Структурная типология языков. М., 1965.

Успенский 2013 [1964] – Успенский В. А. Одна модель для понятия фонемы // Успенский В. А. Труды по нематематике. Книга 3. Языкознание. М., 2013.

Успенский 2013 [1979] – Успенский В. А. О вещных коннотациях абстрактных существительных // Успенский В. А. Труды по нематематике. Книга 3. Языкознание. М., 2013.

Успенский 2013 – Успенский В. А. Труды по нематематике. Книга 3. Языкознание. М., 2013.

Фант 1965 – Фант Г. Акустическая теория речеобразования. М., 1965. Фельдман 1951 – Фельдман Н. И. Краткий очерк грамматики современного японского языка // Немзер Л. А., Сыромятников Н. А. Японско-русский словарь. М., 1951.

Фельдман 1958 – Фельдман Н. И. Предисловие // Киэда М. Грамматика японского языка. Т. I. М., 1958.

Фельдман 1960 – Фельдман Н. И. Японский язык. М., 1960.

Фрумкина 1984 – Фрумкина Р. М. Предисловие // Психолингвистика. М., 1984.

Харрис 1960 [1951] – Харрис З. Метод в структуральной лингвистике (раздел «Методологические предпосылки») // Звегинцев В. А. История языкознания XIX и XX вв. в очерках и извлечениях. Ч. II. М., 1960.

Хасимото 1983 [1932] – Хасимото Синкити. Вопросы изучения родного языка // Языкознание в Японии. М., 1983.

Хасимото 1983 [1934] – Хасимото Синкити. Общий очерк грамматики японского языка // Языкознание в Японии. М., 1983.

Хаттори 1983 [1954] – Хаттори Сиро. Ударение в японском языке в фонологическом аспекте // Языкознание в Японии. М., 1983.

Хоккетт 1970 [1963] – Хоккетт Ч. Ф. Проблема языковых универсалий // Новое в лингвистике. Вып. V. М., 1970.

Холодович 1937 – Холодович А. А. Синтаксис японского военного языка. М., 1937.

Холодович 1966 – Холодович А. А. К типологии порядка слов // Филологические науки. 1966. № 3.

Холодович 1979 – Холодович А. А. Проблемы грамматической теории. Л., 1979.

Хомский 1972 [1965] – Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. М., 1972.

Хомский 1972 [1968] – Хомский Н. Язык и мышление. М., 1972.

Хрестоматия 1973 – Хрестоматия по истории русского языкознания. М., 1973.

Цейтлин 2000 – Цейтлин С. Н. Язык и ребенок: Лингвистика детской речи. М., 2000.

Цейтлин 2009 – Цейтлин С. Н. Очерки по словообразованию и формообразованию в детской речи. М., 2009.

Части речи 1990 – Части речи. Теория и типология. М., 1990.

Чейф 1975 [1971] – Чейф У. Л. Значение и структура языка. М., 1975.

Черниговская и др. 2009 – Черниговская Т. В., Гор К., Свистунова Т. Н., Петрова Т. Е., Храковская М. Г. Ментальный лексикон при распаде языковой системы у больных с афазией: экспериментальное исследование глагольной морфологии // Вопросы языкознания. 2009. № 5.

Черниговская 2010 – Черниговская Т. В. Мозг и язык: врождённые модели или обучающая сеть? // Научные сессии общих собраний Российской академии наук. 2002–2009. М., 2010.

Черниговская 2013 – Черниговская Т. В. Чеширская улыбка кота Шрёдингера: язык и сознание. М., 2013.

Чурганова 1973 – Чурганова В. Г. Очерк русской морфонологии. М., 1973.

Шайкевич 1980 – Шайкевич А. Я. Гипотезы о естественных классах и возможность количественной таксономии в лингвистике // Гипотеза в современной лингвистике. М., 1980.

Шаляпина 1980 – Шаляпина З. М. К вопросу об операционном критерии разграничения слова и морфемы в связи с задачей формального анализа японских текстов // Тезисы рабочего совещания по морфеме (ноябрь 1980). М., 1980.

Шаляпина 1991 – Шаляпина 3. М. Грамматика и ее соотношение со словарем при словоцентрическом подходе к языку (на опыте формализованного лингвистического описания) // Вопросы языкознания. 1991. № 5.

Шаронов 2009 – Шаронов И. А. Коммуникативы и методы их описания // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии. По материалам международной конференции Диалог 2009. Вып. 8 (15). М., 2009.

Шахматов 1952 – Шахматов А. А. Из трудов по современному русскому языку (части речи). М., 1952.

Шкарбан 1995 – Шкарбан Л. И. Грамматический строй тагальского языка. М., 1995.

Шмелев 1973 – Шмелев Д. Н. Проблемы семантического анализа лексики. М., 1973.

Шубин 1962 – Шубин Э. П. Лингвистические основы методики обучения иностранным языкам // Ученые записки Пятигорского государственного педагогического института. 1962. Т. 25.

Щерба 1957 [1928] – Щерба Л. В. О частях речи в русском языке // Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М., 1957.

Щерба 1960 [1931] – Щерба Л. В. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании // Звегинцев В. А. История языкознания XIX и XX вв. в очерках и извлечениях. Ч. II. М., 1960.

Щерба 1960 [1946] – Щерба Л. В. Очередные проблемы языковедения // Звегинцев В. А. История языкознания XIX и XX вв. в очерках и извлечениях. Ч. II. М., 1960.

Щерба 1974 – Щерба Л. В. Преподавание иностранных языков в средней школе // Щерба Л. В. Язык, система и речевая деятельность. Л., 1974.

Якобсон 1983 – Якобсон Р. Афазия как морфологическая проблема // Афазия и восстановительное обучение. Тексты. М., 1983.

Якобсон 1985 [1942] – Якобсон Р. Звук и значение // Якобсон Р. Избранные работы. М., 1985.

Якобсон 1985 [1970] – Якобсон Р. Лингвистика и ее отношение к другим наукам // Якобсон Р. Избранные работы. М., 1985.

Яхонтов 1981 – Яхонтов С. Е. История языкознания в Китае (XIXIX вв.) // История лингвистических учений. Средневековый Восток. Л., 1981.

Яхонтов 1982 – Яхонтов С. Е. Сравнение и классификация языков по данным квантитативного анализа // Квантитативная типология языков Азии и Африки. Л., 1982.

Яхонтов 2016 [1963] – Яхонтов С. Е. О значении термина «слово» // Проблемы китайского и общего языкознания. К 90-летию С. Е. Яхонтова. СПб., 2016.

Яхонтов 2016 [1965] – Яхонтов С. Е. О морфологической классификации языков // Проблемы китайского и общего языкознания. К 90-летию С. Е. Яхонтова. СПб., 2016.

Яхонтов 2016 [1968] – Яхонтов С. Е. Понятие части речи в общем и китайском языкознании // Проблемы китайского и общего языкознания. К 90-летию С. Е. Яхонтова. СПб., 2016.

Яхонтов 2016 [1969] – Яхонтов С. Е. Методы выделения грамматических единиц // Проблемы китайского и общего языкознания. К 90-летию С. Е. Яхонтова. СПб., 2016.

Яхонтов 2016 [1975] – Яхонтов С. Е. Грамматические категории аморфного языка // Проблемы китайского и общего языкознания. К 90-летию С. Е. Яхонтова. СПб., 2016.

Яхонтов 2016 [1982] – Яхонтов С. Е. Основные понятия грамматики изолирующих языков // Проблемы китайского и общего языкознания. К 90-летию С. Е. Яхонтова. СПб., 2016.

Aikhenvald 2003 – Aikhenvald A. Y. Typological Parameters for the Status of Clitics, with Special Reference to Tariana // Dixon R. M. W. , Aikhenvald Alexandra Y. (eds). Word. A Cross-Linguistic Typology. Cambridge, 2003.

Alpatov 1987 – Alpatov V. On Intuitive and Research Approaches to the Language Studies // 8 International Congress of Logic, Methodology and Philosophy of Sciences. Abstracts of Papers. M., 1987.

Anward 2000 – Anward J. A Dynamic Model of Part-of-speech Differentiation // Vogel P. M., Comrie B. (eds). Approaches to the Typology of Word Classes (Empirical Approaches to Language Typology. 23). Berlin; New York, 2000.

Anward et al. 1997 – Anward J., Moravcsik E., Stassen L. Parts of Speech: A Challenge for Typology // Linguistic Typology. 1997. № 1.

Baker 2004 – Baker M. C. Lexical Categories. Verbs, Nouns, Adjectives (Cambridge Studies of Linguistics. 102). New Brunswick: Rutgers University, 2004.

Beck 2008 – Beck D. Undirectional Flexibility and the Noun – Verb Distinction Lushootseed // Rijkhoff Jan and van Lier Eva (eds). A Typological Study of Underspecified Parts of Speech. Oxford, 2008.

Bhat 2000 – Bhat D. N. S. Word Classes and Sentential Functions // Vogel P. M., Comrie B. (eds). Approaches to the Typology of Word Classes (Empirical Approaches to Language Typology. 23). Berlin; New York, 2000.

Bhat 2005 – Bhat D. N. S. Author’s Response // Linguistic Typology. 2005. V. 9.

Bickel, Zúñiga 2015 – Bickel B., Zúñiga F. The “word” in Polysynthetic Languages. Phonological and Syntactic Challenges. Oxford: Oxford University Press, 2015.

Bisang 2005 – Bisang W. Precategoriality and Argument Structure in Late Archaic Chinese. New Brunswick: Rutghers University, 2005.

Bisang 2013 – Bisang W. Word Class Systems between Flexibility and Rigidity: an Integrative Approach // Flexible Word Classes. Typological Studies of Underspecified Parts of Speech. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Block 1970 – Block B. Studies in Colloquial Japanese // Bernard Block on Japanese. New Haven; London: Yale University Press, 1970.

Bolinger 1968 – Bolinger D. Aspects of Language. New York; Chicago; San Francisco; Atlanta, 1968.

Brochart 1997 – Brochart J. Why Tonga Does it Differently: Categorial Distinctions in a Language without Nouns and Words // Linguistic Typology. 1997. № 1.

Chew 1973 – Chew J. J. A Transformational Analysis of Modern Colloquial Japanese. The Hague; Paris, 1973.

Croft 2001 – Croft W. Radical Construction Grammar. Syntactic Theory in Typological Perspective. Oxford, 2001.

Croft 2010 – Croft W. Pragmatic Function, Semantic Classes and Lexical Categories // Linguistics. 2010. V. 48. № 3.

Dixon 2003 – Dixon R. V. W. The Eclectic Morphology of Jarawara // Dixon R. M. W. , Aikhenvald Alexandra Y. (eds). Word. A Cross-Linguistic Typology. Cambridge, 2003.

Dixon, Aikhenvald 2003 – Dixon R. V. W. , Aikhenvald A. Y. Word: A Typological Framework // R. M. W. Dixon, Alexandra Y. Aikhenvald (eds). Word. A Cross-Linguistic Typology. Cambridge, 2003.

Dixon, Aikhenvald (eds) 2003 – R. M. W. Dixon, Alexandra Y. Aikhenvald (eds). Word. A Cross-Linguistic Typology. Cambridge, 2003.

Don, Lier 2013 – Don J., Lier E. van. Derivation and Categorization in Flexible and Differentiated Languages // Flexible Word Classes. Typological Studies of Underspecified Parts of Speech. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Evans 2000 – Evans N. Kinship Verbs // Vogel P. M., Comrie B. (eds). Approaches to the Typology of Word Classes (Empirical Approaches to Language Typology. 23). Berlin; New York, 2000.

Evans, Osada 2005 – Evans N., Osada T. Mundari: The Myth of a Language without Word Classes // Linguistic Typology. 2005. № 9.

Flexible 2013 – Flexible Word Classes. Typological Studies of Underspecified Parts of Speech. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Fogel 2000 – Fogel P. Grammaticalization and Part of Speech Systems // Vogel P. M., Comrie B. (eds). Approaches to the Typology of Word Classes (Empirical Approaches to Language Typology. 23). Berlin; New York, 2000.

François 2017 – François A. The Economy of Word Classes in Hiw, Vanuatu // Studies in Language. 2017. V. 41. № 2.

Fries 1940 – Fries Ch. C. American English Grammar. New York, 1940.

Garde 1981 – Garde P. Des parties du discours notamment en russe // Bulletin de la Société de Linguistique de Paris. 1981. Fasc. 1.

Gil 2000 – Gil D. Syntactic Categories, Cross-Linguistic Variations and Universal Grammar // Approaches to the Typology of Word Classes (Empirical Approaches to Language Typology. 23). Berlin; New York, 2000.

Gil 2009 – Gil D. Austronesian Nominalism and the Thingness Illusion // Theoretical Linguistics. 2009. V. 55. № 1.

Gil 2013 – Gil D. Riau Indonesian: A Language without Nouns and Verbs // Flexible Word Classes. Typological Studies of Underspecified Parts of Speech. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Greenberg 1957 – Greenberg G. H. Essays in Linguistics. Chicago, 1957.

Guiraud 1963 – Guiraud P. La syntaxe du franÇais. Paris, 1963.

Harris 1951 – Harris Z. S. Structural Linguistics. Chicago, 1951.

Haspelmath 2011 – Haspelmath M. The Indeterminacy of Word Segmentation, and the Nature of Morphology and Syntax // Folia Linguistica. 2011. V. 45. № 1.

Haspelmath 2015 – Haspelmath M. Defining vs. Diagnosing Linguistic Categories: A Case Study of Clitic Phenomena // How Categorical are Categories? Berlin; Boston, 2015.

Hattori 1971 – Hattori Shiroo. Ainugo no «atsu», «atataka», «tsumeta», «samu» nado o arawasu «keiyooshi» // Kindaichi hakase beiju kinen ronshuu. Tokyo, 1971.

Hayakawa 1982 – Hayakawa Katsuhiroo. Yooji gengo ni okeru tagobun dankai no koosatsu // Gakudai-kokubun. 25. Oosaka, 1982.

Hayakawa 1984 – Hayakawa Katsuhiroo. Iku doogo no hyoogengaku // Hyoogen-kenkyuu. 40. Nagoya, 1984.

Hengeveld 2013 – Hengeveld K. Part-of-Speech System as a Basic Typological Determinant // Flexible Word Classes. Typological Studies of Underspecified Parts of Speech. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Hinshibetsu 1972–1973 – Hinshibetsu nihon bumpoo kooza. V. 1–10. Tokyo, 1972–1973.

Hockett 1954 – Hockett C. F. Two Models of Grammatical Description // Word. 1954. V. 10.

Ježek, Ramat 2009 – Ježek E., Ramat P. On Parts-of-Speech Transcategorization // Folia Linguistica. 2009. V. 43. № 2.

Joseph 2003 – Joseph B. D. The Word in Modern Greek // Dixon R. M. W. , Aikhenvald Alexandra Y. (eds). Word. A Cross-Linguistic Typology. Cambridge, 2003.

Juen 1968 – Juen Ren Chao. A Grammar of Spoken Chinese. Berkeley; Los Angeles; London, 1968.

Jullian, Roceric 1972 – Juillian A., Roceric A. The Linguistic Concept of Word. Analytic Bibliography. The Hague; Paris, 1972.

Kai 2007 – Kai Mutsuroo. Shisen chokugoo no kokugo kokuji mondai // Nihongogaku. 2007. № 11.

Kamei 1984 – Kamei Takashi. Shitsugoshoo no chookakuteki bunrikai jikkenrei to bunkenteki koosatsu // Sophia Linguistica. XVII. Tokyo, 1984.

Keil 1855–1880 – Keil H. Grammatici Latini. V. I–VII. Lipsiae, 1855–1880. Kemmerer, Eggleston 2010 – Kemmerer D., Eggleston A. Nouns and Verbs in the Brain; Implications on Linguistic Typology for Cognitive Neurosciences // Lingua. 2010. № 120.

Kern 1896 – Kern F. Grundriss der deutschen Satzlehre. Berlin, 1896.

Kindaichi, Chiri 1936 – Kindaichi Kyoosuke, Chiri Mashiho. Ainugohoogaisetsu. Tokyo, 1936.

Krámský 1969 – Krámský J. The Word as a Linguistic Unit. The Hague; Paris, 1969.

Langacker 1972 – Langacker R. W. Fundamentals of Linguistic Analysis. New York, 1972.

Lazard 2000 – Lazard J. La question de la distinction entre nom et verbe en perspective typologique // Folia Linguistica (Berlin). 2000. № XXXIII.

Levin 1969 – Levin B. Abriss der japanischen Grammatic. Wiesbaden, 1969. Lier 2016 – Lier E. van. Lexical Flexibility in Oceanic Languages // Linguistic Typologe. 2016. V. 20. № 2.

Lier 2017 – Lier E. van. The Typology of Property Words in Oceania Languages // Linguistics. 2017. V. 55. № 6.

Lier, Rijkhoff 2013 – Lier E. van, Rijkhoff J. Flexible Word Classes in Linguistic Typology and Linguistic Theory // Flexible Word Classes. Typological Studies of Underspecified Parts of Speech. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Luuk 2010 – Luuk E. Nouns, Verbs and Flexibles: Implications for Typologies of Word Classes // Language Sciences. 2010. № 32.

Martin 1975 – Martin S. E. A Reference Grammar of Japanese. New Haven; London. 1975.

Maspero 1934 – Maspero H. La langue Chinoise // Conférences de l’Institute de linguistique de l’Université de Paris. Année 1933. Paris, 1934.

Matsumoto 1980 – Matsumoto Katsumi. Nihongo o kangaeru // Jimbunshakai-kagaku-kenkyuu. 18. Tokyo, 1980.

Matthews 1974 – Matthews P. H. Morphology. Cambridge, 1974.

Matthews 2003 – Matthews P. H. What Can We Conclude? // Dixon R. M. W. , Aikhenvald Alexandra Y. (eds). Word. A Cross-Linguistic Typology. Cambridge, 2003.

Murata 1984 – Murata Kooji. Nihon no gengo hattatsu kenkyuu. Tokyo, 1984.

Okumura 1954 – Okumura Mitsuo. Tan’igo no nintei // Kokugo-kokubun. V. 3. № 6. Tokyo, 1954.

Olawsky 2003 – Olawsky K. J. What is a Word in Dagbani? // Dixon R. M. W. , Aikhenvald Alexandra Y. (eds). Word. A Cross-Linguistic Typology. Cambridge, 2003.

Ookubo 1984 – Ookubo Ai. Yooji gengo no kenkyuu. Koobun to goi. Tokyo, 1984.

Ootsuki 1897 – Ootsuki Fumihiko. Koonihonbunten oyobi bekki. Tokyo, 1897.

Potter 1967 – Potter S. Modern Linguistics. London, 1967.

Rankin and others 2003 – Rankin R., Boyle J., Graczyk R., Koouts J. A Synchronic and Diachronic Perspective on ‘word’ in Siouan // Dixon R. M. W. , Aikhenvald Alexandra Y. (eds). Word. A Cross-Linguistic Typology. Cambridge, 2003.

Rijkhoff 2000 – Rijkhoff J. When can a language have adjectives? // Vogel P. M., Comrie B. (eds). Approaches to the Typology of Word Classes (Empirical Approaches to Language Typology. 23). Berlin; New York, 2000.

Sasse 2009 – Sasse H.-J. Nominalism in Austronesian: A Historical Typological Perspective // Theoretical Linguistics. 2009. V. 35. № 1.

Sauvageout 1962 – Sauvageout A. Français écrit, français parlé. Paris, 1962. Shibatani 1990 – Shibatani M. The Languages of Japan. Cambridge, 1990.

Skalička 1976 – Skalička V. Komplexnost jazykových jednotek // Universitas Carolina. Philologica. 1976. V. 3. № 1.

Smith 2010 – Smith M. Pragmatic Function and Lexical Categories // Linguistics. 2010. V. 48. № 3.

Soranishi 1971 – Soranishi Tetsuroo. Eigo, nihongo. Tokyo, 1971.

TL 2009 – Theoretical Linguistics. 2009. V. 35. № 1.

Togeby 1949 – Togeby K. Qu’est qu’un mot? // Travaux du cercle linguistique de Copenhague. 1949. V. V.

Tokieda 1954 – Tokieda Motoki. Nihon bumpoo. Koogohen. Tokyo, 1954.

Vachek 1935 – Vachek J. Češke predložky a structura čestiny // Naše reč. 1935. V. XIX. № 6–7.

Vogel, Comrie 2000 – Vogel P. V., Comrie B. Preface // Vogel P. M., Comrie B. (eds). Approaches to the Typology of Word Classes (Empirical Approaches to Language Typology. 23). Berlin; New York, 2000.

Watanabe 1958 – Watanabe M. Shitoji // Zoku-nihon-bumpoo-kooza. V. 1. Tokyo, 1958.

Wierzbicka 1985 – Wierzbicka A. Lexicography and Conceptual Analysis. Ann Arbor, 1985.

Wierzbicka 2000 – Wierzbicka A. Lexical Prototypes as a Universal Basis for Cross-Linguistic Identification of «Parts of Speech» // Vogel P. M., Comrie B. (eds). Approaches to the Typology of Word Classes (Empirical Approaches to Language Typology. 23). Berlin; New York, 2000.

Woodbury 2003 – Woodbury A. C. The Word in Cup’ik // Dixon R. M. W. , Aikhenvald Alexandra Y. (eds). Word. A Cross-Linguistic Typology. Cambridge, 2003.

Wunderlich 1996 – Wunderlich D. Lexical Categories // Theoretical Linguistics. 1996. V. 22. № 12.

Yamada 1944 – Yamada Yoshio. Kokugogaku-shi. Tokyo, 1944.

Yamada, Sutainbaagu 1983 – Yamada Jun, Sutainbaagu Danii D. Yo m i no gakushuu wa dono gengo tan’I kara hajimerubeki ka // Dokushoo-kagaku. V. 27. № 2. Tokyo, 1983.

Аннотация

В книге речь идет о «вечных» проблемах языкознания: проблеме слова и проблеме частей речи. Эти проблемы стоят перед европейской наукой уже более двух тысячелетий, затрагивались они и в других лингвистических традициях. Существует необозримое множество теоретических и практических сочинений, где о них так или иначе говорится. Однако никакого теоретического единства в трактовке этих «вечных» проблем не существует; имеющиеся многочисленные концепции слова и частей речи разнообразны и часто несопоставимы друг с другом. Проблемы слова и частей речи для языков со сложившейся традицией описания, включая русский, – в основном теоретические, мало влияющие на традицию их выделения на практике. Иная ситуация имеет место для ряда других языков, прежде всего, менее изученных, но иногда и языков, казалось бы, исследованных досконально: японский, китайский. Для выделения слов и классификации по частям речи в этих языках либо нет устойчивой традиции, либо имеется разброс мнений, в том числе для разных стран или разных поколений лингвистов в одной стране. Для некоторых языков также существуют национальные традиции. В книге предпринимается попытка разобраться в существующих точках зрения на два данных вопроса и выявить причины имеющихся расхождений.

Первая глава книги рассматривает проблему слова. Понятие слова – центральное понятие европейской традиции на всех этапах ее развития. Слово было первичной единицей анализа. Такой подход может быть назван словоцентрическим, он господствовал в традиции с античности до конца XIX в., сохранившись у многих лингвистов и позже. На грани XIX и XX вв. в языкознании получили распространение принципиально иные подходы к выделению единиц языка, которые можно назвать несловоцентрическими; общая их черта – отказ от представления о слове как исходной и заранее очевидной единице анализа. Вероятно, первым из ученых, поставивших словоцентрический подход под сомнение, был И. А. Бодуэн де Куртенэ. Несловоцентрические подходы были свойственны большинству направлений структурализма. Все несловоцентрические концепции в той или иной степени уравнивают слово с другими единицами языка, часть из них расщепляет слово на несколько единиц, наиболее крайние из этих концепций отказываются от слова вообще. Еще одна их общая черта: они должны тем или иным способом определять слово, это понятие не может оставаться интуитивно очевидным. Существует огромное количество определений слова, часто не совпадающих друг с другом. Оказывается, что в традиционном понятии слова могут скрываться разные по свойствам и протяженности единицы языка; чем внимательнее рассматривать языковые явления, тем всё большее число несовпадающих единиц можно выделить. В других лингвистических традициях (индийской, арабской, китайской, японской; последняя рассматривается наиболее подробно) также имеются некоторые базовые единицы лексики и грамматики, однако их лингвистический статус отличается друг от друга и от слова в европейской традиции.

Каждая традиция, включая и европейскую, основана на интуиции носителя соответствующего языка, то есть на неосознанном влиянии его психолингвистического механизма. Поэтому для решения проблемы «Что такое слово?» стоит выйти за пределы «чистой» лингвистики и обратиться к вопросу о том, на чём основаны эти представления. Косвенные, но очень значимые данные для понимания этого вопроса дает изучение речевых расстройств (афазий) и исследование детской речи. Эти данные показывают, что в мозгу имеются, по крайней мере, три механизма: хранения единиц (лексический механизм), сочетания единиц (синтаксический механизм) и преобразования базовых единиц в небазовые (морфологический механизм). В этом проявляется фундаментальное противопоставление грамматики и словаря. Различия между ними связаны с тем, что словарные единицы хранятся в языковой памяти как готовые к употреблению, а единицы, в образовании которых участвуют грамматические правила, строятся в момент речи. Понятие слова – модель словарной единицы, которая может иметь разные лингвистические свойства в зависимости от строя языка, на котором основана традиция.

Аналогичный подход развивается во второй главе, посвященной частям речи. Частями речи принято называть наиболее существенные с той или иной точки зрения классы слов. В европейской традиции части речи выделяли уже античные грамматисты, их классификации отражали существенные свойства древнегреческого и латинского языков и, надо думать, основывались на психолингвистических представлениях носителей этих языков, в которых, как отмечают современные типологи, части речи обладают максимальной выделимостью одновременно в морфологии, синтаксисе и лексике. Части речи выделялись, прежде всего, по морфологическим признакам, в некоторых случаях учитывались и синтаксические и семантические признаки. Эта классификация дожила с некоторыми модификациями до наших дней, но с начала ХХ в., как и в отношении слова, в отношении частей речи начали предприниматься попытки уточнения традиционного подхода, которые также могли быть различными. В других традициях тоже выделялись сопоставимые с европейскими частями речи классы базовых единиц, однако могли быть те или иные различия. При любом подходе к проблеме, по-видимому, нельзя считать, что все лексические единицы того или иного языка однотипны по своим свойствам, однако традиционное понятие части речи может иметь разную значимость в зависимости от строя языка. Современная типология много занимается проблемой частей речи (в отличие от проблемы слова), в том числе исследуются границы этой значимости; в частности, вопрос о том, существуют ли языки без частей речи.

По-видимому, за традиционным выделением частей речи, как и за традиционным выделением слов, стоят некоторые интуитивные представления. В памяти человека слова, как можно предполагать, хранятся в виде некоторых групп, имеющих общие свойства. Особенно важны такие словесные группировки для восприятия речи, когда полученные сигналы сопоставляются с их аналогами в памяти. Хранимые в памяти группы слов могут быть не вполне однородны по своим свойствам, но для разных языков типично использование некоторых наиболее очевидных опознавателей, позволяющих легко их идентифицировать. Такими опознавателями для многих языков выступают морфологические и/или синтаксические свойства групп слов. Все эти признаки могут по-разному выступать в зависимости от строя языка.

В третьей главе рассмотрены некоторые вопросы лингвистической теории. Представляется, что и в отношении слова, и в отношении частей речи мы имеем дело с частными случаями более фундаментального различия двух подходов исследователя языка к своему объекту. Для их обозначения могут быть использованы предложенные Е. В. Рахилиной термины «антропоцентричный» и «системоцентричный». Антропоцентричный подход исторически первичен и представлен в различных национальных лингвистических традициях. Позднее этот подход потерял всеобщность, но продолжал и продолжает сохраняться, безусловно господствуя в практической сфере (учебная литература, практическая лексикография), а в последние десятилетия даже расширил свои позиции, особенно в семантических исследованиях. Задача исследователя в таком случае – осмысление и описание своих представлений носителя языка, именуемые лингвистической интуицией. Эти представления и есть истинный исходный пункт анализа, тогда как тексты всегда играли лишь подчиненную роль. Этот подход затем начал подвергаться критике, поскольку он не соответствовал критериям научности, установившимся к началу ХХ в.; эти критерии были разработаны в естественных науках, но начали переноситься и в науки о человеке. Структурная лингвистика установила системоцентричный подход к языку, отрицавший интуицию и интроспекцию и исходивший из процедурного подхода к материалу исследования. В 50–60-х гг. очень популярной была идея построения математических моделей фонемы, слова, грамматических категорий и т. д. Чтобы как-то приблизиться к традиционному объему понятия, приходилось использовать очень сложный и изощренный математический аппарат, однако гарантии полного совпадения с традицией все равно не было. При попытках выработать собственно лингвистические, не опирающиеся на интуицию критерии выделения казалось бы ясных и бесспорных понятий возникали практически непреодолимые трудности.

Любое лингвистическое описание в какой-то степени опирается на интуицию носителя языка (хотя носитель языка и исследователь – не обязательно одно и то же лицо) и тем самым глубинно антропоцентрично. Системоцентричный подход много дал для развития методов описания языка, но в чистом виде представляет собой иллюзию. В то же время антропоцентричный подход в чистом виде опасен тем, что вносит возмущающий фактор: влияние родного языка лингвиста на лингвистическое описание. Например, англоязычные японисты постоянно находят послелоги или частицы там, где японисты – носители русского языка обнаруживали словоизменение. Этот фактор не всегда преодолим даже в наше время.

К описанию языковой системы можно идти и от интуиции носителя языка, в случае необходимости проверяя ее текстами, и от текстов, проверяя их данные интуицией. Результаты при этом могут оказаться различными настолько, что трудно говорить о соизмеримости. Каждый подход имеет свои плюсы и минусы. Антропоцентричный подход позволяет построить психологически адекватные описания, однако он дает результаты, не допускающие процедуры проверки (если отвлечься от пока еще весьма ограниченных возможностей проверки по данным нейролингвистики). К тому же его применение к языкам, далеким по строю от родного языка лингвиста, приводит к спорным результатам. Антропоцентричные описания, выполненные в рамках разных традиций, трудно сопоставлять. Системоцентричный подход, наоборот, позволяет получить «работающие», сопоставимые и формализуемые описания, но они могут оказаться и часто оказываются психологически неадекватными, т. е. искаженно представляющие реальные психолингвистические процессы. Исследователю в этом случае приходится проходить между Сциллой логически безупречного, но интуитивно неприемлемого решения и Харибдой вполне соответствующей интуиции, но значительно усложняющей описание, а то и противоречивой трактовки. Два подхода не отрицают, а дополняют друг друга.

1

Грамматика принадлежит двум авторам, но данный раздел целиком написан Е. Д. Поливановым.

2

Правда, сложные слова рассматривались как слова, состоящие из слов, тем самым их компоненты выделялись как особые единицы, однако они приравнивались к словам.

3

Впрочем, Дионисий равным образом определял и слово как наименьшую часть предложения. Однако слово могло рассматриваться и вне предложения и характеризовалось независимо от него [Оленич 1980: 216], тогда как предложение трактовалось только как сочетание слов.

4

А. М. Пешковский как раз занимался вопросами определения слова в другой работе [Пешковский 1925]. Но в книге, адресованной широкому читателю, он счел оправданным обойтись без этого.

5

Данное противопоставление иногда отождествляют с противопоставлением словоформы (= молекуле) и лексемы (= семантеме) [Dixon, Aikhenvald 2003: 22]. Однако словоформа и лексема у А. И. Смирницкого, А. А. Зализняка и др. по определению совпадают по границам, чего у молекулы и семантемы может не быть.

6

Все-таки не веками: такие поиски ведутся лишь с конца XIX в., до того исходили из очевидности слова.

7

В более поздней работе, написанной в середине 30-х гг., ученый несколько изменил точку зрения, выделяя «критерий изолируемости», основанный на способности изолироваться в качестве «единственного состава произносительной фразы» [Поливанов 1991: 424]. То есть подход сходен с подходом Л. Блумфилда (сам Е. Д. Поливанов указывал, что впервые его предложил Г. Суит [Там же]).

8

В книге [Плетнер, Поливанов 1930] выделено небольшое количество служебных слов для этого языка, но они упоминаются лишь в части книги, написанной соавтором Е. Д. Поливанова.

9

Такое расщепление может проводиться различным образом. Концепции, рассматриваемые здесь, следует отделять от концепций, выделяющих единицы, различающиеся лишь степенью абстракции. К последним относится известное и ныне практически общепринятое в России разграничение словоформы и лексемы.

10

В одной из недавних публикаций двух швейцарских (то есть не англоязычных) ученых сказано, что фонологическое и синтаксическое слово впервые разграничил Р. В. У. Диксон в 1977 г. [Bickel, Zúñiga 2017: 160]. Вся предшествующая история такого разграничения в Европе и России полностью проигнорирована.

11

В данном контексте этот термин ближе всего к русскому термину словосочетание, хотя и не совпадает с ним. Специально об англоязычном термине будет говориться в разделах 1.6 и 3.2.

12

Для ударения скорее можно было бы предполагать обратное: русское динамическое ударение – более сильное средство выделения речевых отрезков, чем японское музыкальное (в японской лингвистике, в отличие от русской, лексические единицы, различающиеся лишь ударением, считают омонимами).

13

Иногда их разграничивают на два класса: служебные и вспомогательные слова; последние – служебные слова, входящие в состав аналитических форм [Гак 1986: 46]. Но с точки зрения отдельности свойства двух классов совпадают.

14

Вопрос о различении корней и аффиксов – еще одна сложная проблема, выходящая за рамки данной темы. Условно эти классы морфем будут считаться уже разграниченными.

15

Служебное слово может состоять из нескольких морфем, имеется в виду присоединение его главной (квазикорневой) морфемы, к которой могут присоединяться и другие морфемы, в том числе аффиксальные (немецкие артикли, японские связки).

16

И. А. Мельчук рассматривает цельнооформленность наряду с фонетическими признаками слова как вид связности (морфологическая связность) [Мельчук 1997: 204–207], то есть как типичный, но не обязательный признак словоформы.

17

Против выделения только словоформ I и II говорят и случаи отделимости при фузионном присоединении. Такая возможность в отдельных случаях реализуется даже в русском языке: ему – нему. Можно указать также на внешние сандхи в санскрите и факты индейского языка миштек.

18

Впрочем, в Японии публикуются и тексты с пробелами (прежде всего, книги для маленьких детей). Там пробелами отделяются синтаксемы (бунсэцу), см. 1.7.

19

Именно эта неочевидность была, в конечном счете, главным собственно лингвистическим аргументом в пользу «особого совершенства» флективных языков, в которое верили основатели типологии начала XIX в.

20

Показательно такое высказывание о лексеме в традиционном смысле: “Наивное” понятие внутренне эклектично: думается, что такой пестрый букет критериев не нужен ни на одном уровне и ни для одного межуровневого компонента» [Крылов 1982: 134].

21

Этот термин, занимающий большое место в англоязычной лингвистике разных направлений, не имеет устойчивого русского эквивалента (фраза в русском

22

См., например, достаточно представительный для конца советского периода сборник [Слово 1984]. С тех пор ситуация особо не изменилась. Очень показателен здесь подход И. А. Мельчука.

23

При обозначении японских авторов принято сначала давать фамилию, потом имя.

24

Подача лексики в японских словарях несколько отличается от привычной для нас, например туда могут отдельными словарными статьями включать фразеологизмы [Алпатов 2008б: 188–190]. Но норма – go.

25

Предикативы в японской лингвистике – общее название для глаголов и предикативных прилагательных, см. 2.10.

26

Исключение составляют так называемые постфиксы вроде -ся: считается, что они присоединяются ко всему слову. Но постфиксы отличаются от обычных аффиксов: в принятых выше терминах это форманты.

27

Понятия, сопоставимого со склонением, в японской традиции не было, так как именная грамматика трактовалась принципиально иначе: там все служебные элементы считались отдельными go.

28

Японская лингвистика, таким образом, всегда по-разному описывает сочетания знаменательного слова со служебными и собственно синтаксические структуры, тогда как европейская наука может относиться к этому различию по-разному, о чем уже говорилось. Иногда сочетания знаменательных слов со служебными включают в синтаксис, иногда в морфологию, иногда их выделяют в отдельный ярус языка (морфосинтаксический ярус у И. Ф. Вардуля).

29

В отличие от литературного языка в некоторых диалектах есть вторичная фузия.

30

Оба термина распространены, и между ними обычно нет строгого разграничения.

31

Все сказанное здесь о падежных показателях относится и к ряду других японских приименных агглютинативных служебных элементов, например к тематической частице wa.

32

На основе какой-то из этих работ, видимо, под влиянием А. А. Холодовича, подходит к этим показателям и И. А. Мельчук. Он считает, что даже вставка несомненного служебного слова (одной из пяти частиц, которых на самом деле более сотни [Martin 1975: 101–131]) между именем и падежным показателем не препятствует признанию аффиксального характера последних [Мельчук 1997: 182]. В пользу аффиксальности падежных элементов он также приводит аргумент: показатель именительного падежа ŋa начинается со звука ŋ (аллофона фонемы g), который не встречается в начале слова [Там же: 209] (реальная ситуация несколько сложнее [Алпатов и др. 2000: 133]). На данном конкретном примере хорошо виден общий подход И. А. Мельчука во что бы то ни стало сохранить традиционное решение. Но как раз здесь он отстаивает трактовку, нетрадиционную для самих японцев и уже почти всеми отвергнутую в России.

33

Японские падежные элементы в письменном варианте языка могут отделяться от связанного с ними имени не только частицами, но и пояснениями (иногда многословными), заключенными в скобки. Учет этого явления дает право считать их даже не формантами, а служебными словами в смысле, введенном в 1.4.4. И. Ф. Вардуль, однако, не считал этот аргумент особо значимым ввиду периферийности таких случаев.

34

Эта единица одновременно оказывается и базовой фонетической единицей (аналога фонемы в традиции не было), и базовой единицей словаря; см. [Яхонтов 1981: 224].

35

Обычно они бывают и основами из-за почти полного отсутствия флексии (исключая так называемое явление эризации).

36

На превращение слов в нечленимые последовательности при разных видах афазии указывал и А. Р. Лурия: его больные признавали правильными предложения типа Собаку облаяла лошадь [Лурия 1947: 87–88], а сочетания мамина дочка и дочкина мама равно воспринимали в значении «мать и дочь» [Там же: 159].

37

Это наблюдение в основном верно, но для некоторых морфем внутри слова изолированное произнесение все-таки возможно: ср. пример, приводимый В. А. Плунгяном: Вас обсудили? Не об-, а о- [Плунгян 2000: 19]. Однако здесь надо учитывать большую агглютинативность и, следовательно, выделимость русских префиксов по сравнению с суффиксами. См. также приводившийся выше пример Ф. Боаса на изолированное произнесение английского показателя прошедшего времени, что может быть связано с иными психолингвистическими свойствами английских аффиксов сравнительно с русскими (см. ниже, 3.2).

38

Или ‘школа иду’: в японском языке глаголы не имеют категорий лица и числа.

39

В примере обращает на себя внимание порядок «прямое дополнение + подлежащее + сказуемое», для японского языка допустимый, но не базовый: видимо, для ребенка важнее актуальное членение.

40

Этот показатель в современном языке имеет несколько значений и, вероятно, может рассматриваться как несколько омонимов. Однако в детской речи он имеет лишь императивное значение [Murata 1984: 197].

41

Все сказанное относится и к предикативным прилагательным, у которых лишь сужена парадигма за счет отсутствия части форм, например императивных.

42

Впрочем, современные исследования механизмов мозга ставят под сомнение традиционные представления об отдельных мозговых центрах, ведающих той или иной сферой языка. «Можно говорить лишь о том, что некоторые зоны мозга предпочтительны для определенных речевых функций, контролируют эти функции (выполняемые самыми разными структурами) в большей степени, чем другие» [Бурлак 2011: 102]. Тем не менее опыты А. Р. Лурия и др. показывают, что, по крайней мере, на уровне предпочтительности этот контроль существен.

43

Этот процесс описывается здесь максимально упрощенно. Возможны и дополнительные факторы: традиция, выработанная на материале одного языка, затем может лечь в основу обучения языку иного строя: английская или французская традиция для языков Африки, русская традиция для малых языков России и бывшего СССР. Возможно и сохранение решений, когда-то принятых для предшествовавших состояний языка, см. выше о переносе японских описаний со старописьменного языка на современный. И не влияет ли на традиционное отнесение к словам французских безударных местоимений и частиц тот факт, что они восходят к несомненным латинским словам?

44

См. спорные случаи для русского языка вроде всмятку, под мышку, где когда-то несомненные сочетания предлога с существительным стали превращаться в наречия. Степень их осознания как единых слов может быть различной, а орфография часто непоследовательна.

45

Согласно В. Б. Касевичу, в русском языке нет парадигмы предлогов не потому, что предлоги – отдельные слова, и не потому, что они наслаиваются на падежные окончания, а потому, что нет их закрытого списка, а в их систему могут входить и наречия [Касевич 2006: 531].

46

Для русского языка еще одним аргументом в пользу базовости форм именительного падежа (единственного, но иногда и множественного числа) служит их использование в функции называния предмета. Однако во многих языках (например, в японском) в этой функции выступает чистая основа.

47

Аналогичный пример, касающийся нормальных (хотя и недостаточно культурных) носителей другого языка. Пишут, что многие японские школьники в общении с родителями обходятся тремя словами: Kane ‘деньги’, Meshi ‘еда’, Urusee ‘надоедливый’[Matsumoto 1980: 103]. Все они императивны в данном контексте, означая: Дай денег!, Дай поесть!, Отстань! Но по форме первые два слова – существительные в форме основы, а последнее – просторечная индикативная форма предикативного прилагательного, употребленная вместе с окончанием. Такие примеры наряду с множеством других подтверждают, что для носителей этого языка базовые окончания предикативов в отличие от падежных показателей входят в состав слова.

48

Известно также, что разные традиции или варианты традиций по-разному выделяют базовые формы глагола: в римских грамматиках ею считали форму 1 л. ед. ч. презенса. Надо учесть и то, что инфинитив есть не во всех языках. В японском языке, где инфинитива нет, словарной формой глагола считается форма настояще-будущего времени индикатива. Она же – одна из двух первичных глагольных форм у детей наряду с императивом.

49

В современном китайском языке, даже по мнению специалистов, считающих, что там нет грамматических аффиксов, есть словосложение, дающее основание выделять словоформу.

50

Однако ввиду нестыковки точек зрения двух авторов в книге [Плетнер, Поливанов 1930] имеется принадлежащий О. В. Плетнеру раздел «Служебные слова» (C. 124–131). Они приводятся списком без классификации; если бы таковая была, они были бы, вероятно, союзами и частицами, но не послелогами.

51

Термин прилагательное восходит к античности, но прилагательные считались семантическим подклассом имен на равных правах с именами собственными, собирательными, племенными и пр.

52

Изменение прилагательных по родам – существенная их особенность, с современной точки зрения, но в то время в основу классификации оно не легло, так как особого адъективного склонения не было, и формы любого рода прилагательных совпадали с формами существительных того или иного склонения.

53

Отделение причастий от глаголов иногда встречалось и позже. Для русского языка в отдельную часть речи могло выделяться и деепричастие [Панов 2004 [1960]: 153]. О. Есперсен предлагал сохранить традиционный термин «имя», исходя из того, что существительные и прилагательные различаются не во всех языках [Есперсен 1958 [1924]: 78] (сходство прилагательных с глаголами в ряде языков он явно не учитывал ввиду узкой базы данных: его книга опирается на материал лишь индоевропейских языков плюс финского).

54

Реликтами прежних классификаций в русской традиции остались само наименование «имена прилагательные», а также трактовка местоимений: принято включать в их состав местоимения – существительные и местоимения – прилагательные, но не местоимения – наречия, которые относят к наречиям. Такую непоследовательность критиковали [Пешковский 1956 [1928]: 158], но она продолжает сохраняться.

55

Здесь я не соглашусь с Н. Д. Арутюновой, считающей, что традиционная система частей речи синтаксична в своей основе [Арутюнова 1964: 269]. Например, прилагательные по синтаксическим свойствам отличны от существительных и в классических языках, однако это их свойство игнорировалось. Кстати, и в близкое к нам время, например, в русистике редко исходили из чисто синтаксических трактовок. Слова категории состояния (см. ниже) с синтаксической точки зрения, скорее всего, надо было бы отнести к глаголам, но эта точка зрения, предложенная в первой половине XIX в. А. Х. Востоковым, не получила распространения.

56

Речь не идет об интуиции носителей чужого языка, которая первоначально учитывалась мало, однако она могла приниматься во внимание, если в Европе была известна национальная традиция, например, в арабистике; такое влияние приводило к отходу от универсализма.

57

Использование фонологических и/или морфонологических признаков для выделения частей речи встречается крайне редко и лишь как дополнительный критерий. Лишь в одной работе мне встретилось обсуждение этой проблемы, где указывается возможность наличия в тех или иных языках фонем, свойственных только одной части речи, разная слоговая структура слов разных частей речи и пр. [Anward et al. 1997: 172]. Такие различия иногда фиксируются и для русского языка, см. [Чурганова 1973], однако скорее на уровне классов корней, чем слов. Впрочем, во многих языках имеются фонемы, свойственные лишь заимствованиям, а заимствования, обладающие фонологической спецификой, почти всегда бывают существительными; см. перечень японских фонем, встречающихся только в заимствованиях, главным образом из английского языка [Алпатов и др. 2000: 70–75]. Японский язык обладает и особым свойством, связанным с делением на части речи: морфемная граница между согласным и гласным (внутри моры) возможна только в глаголе [Алпатов 1979а: 54 и др.]. Но, конечно, это не единственная особенность японских глаголов.

58

В определении П. С. Кузнецова дополнительный признак классификации в виде учета изменения зависимых слов нужен в связи с существованием неизменяемых существительных вроде пальто, которые необходимо отграничить от прочих неизменяемых слов.

59

В древнеяпонском языке, по-видимому, не было категории времени, хотя позднее она появилась, о ее истории см. [Сыромятников 1971]. Аспектуальные (в широком смысле) категории двух языков настолько различны, что их трудно приравнять. В современном языке исчезли особые формы причастий.

60

И. И. Мещанинов, правда, склонен был сделать исключение для категории залога. Однако последующие исследования Г. А. Климова, А. Е. Кибрика и др. показали, что и эта категория не универсальна, будучи свойственна лишь языкам номинативного (аккузативного) строя.

61

Отмечают, что на материале 410 языков обнаруживаются те или иные словообразовательные различия между существительными и прилагательными (вероятно, к последним в части языков относились и стативные глаголы) [Baker 2004: 161–162].

62

Ср. идеи Дж. Лайонза о том, что надо различать проблему выделения классов и проблему называния классов (в том числе теми же или разными именами), эти проблемы могут решаться по-разному [Лайонз 1978 [1972]: 336–337].

63

Как уже отмечалось, на выделение классов может влиять то, как проведены границы слова. Но те же классы могут выделяться при разной оценке критериев их выделения: в агглютинативных языках, если отрицать в них словоизменение, они могут выделяться по сочетаемости со служебными словами.

64

Понятие события в современной лингвистике бывает различным. Здесь оно определяется максимально широко, включая всё, что именуется действиями, состояниями, признаками (качествами).

65

Выделение в качестве отдельных частей речи имен собственных и имен нарицательных было отвергнуто еще александрийцами. Они стали рассматриваться как подклассы существительных, в некоторых языках имеющие дистрибуционные особенности (нестандартную сочетаемость с артиклями), в других – чисто семантические. Японские лингвисты могут вообще отрицать применимость этого разграничения к своему языку, поскольку артиклей там нет, а семантические различия для любого языка смутны [Киэда 1958 [1937]: 85–86]. В японские словари принято включать и статьи об именах собственных [Алпатов 2008б: 184–188].

66

Традиционное определение предикатных имен как «действий, мыслимых в отвлечении от субъекта» и пр. отражает не их семантику, а их сочетаемость: модель управления глагола обычно требует обозначения участников события (кроме редких случаев вроде морозит), тогда как при именном обозначении события обозначение его участников часто не обязательно.

67

Следует учитывать, что в японском языке есть и другие классы слов, которые могут быть отнесены к прилагательным, см. раздел 2.10. Перечисленных ядерных значений они не выражают.

68

Любопытный пример находим в недавней нелингвистической книге (речь идет о психологии испанских конкистадоров, которые считали трусость тягчайшим пороком, но признавались, что иногда испытывали страх): «Трусость и страх – принципиально разные вещи: трусость – это качество, а страх – состояние, так или иначе преодолимое» [Кофман 2012: 213]. Но и данное качество, и данное состояние и в испанском, и в русском языке равно обозначаются предикатными существительными. В русском языке качество также выражается и прилагательным трусливый, а соответствующим словом для состояния скорее будет страшно (для одних русистов – категория состояния, для других – также прилагательное).

69

Сходство прилагательных с существительными, приводившее к признанию их единой частью речи – именем, вовсе не универсалия. По данным Р. В. У. Диксона, прилагательные составляют именной класс в языках Европы, Северной Азии, Африки, Австралии, глагольный класс в Восточной и Юго-Восточной Азии, Северной Америке, Океании; есть и языки, где они отличны и от существительного, и от глагола: английский [Bhat 2000: 48–49]. М. Бейкер отмечает, что если в каком-то языке глаголы и прилагательные не различаются, то единый класс всегда называют глаголами [Baker 2004: 88–89].

70

Строго говоря, исключением будет и современный японский язык, где есть и прилагательные, и классификаторы. Однако классификаторы появились в нем сравнительно недавно под влиянием китайского языка.

71

Вопрос об основаниях выделения членов предложения (в других терминах, типов синтаксической связи в предложении) выходит за рамки данной работы. Однако отмечу, что современные представления о синтаксической структуре предложения вполне соответствуют традиционным понятиям, восходящим, правда, не к александрийцам, а к европейской науке XIII–XVI вв. [Алпатов 2005: 44]. Несколько огрубляя ситуацию, можно сказать, что предикату (вершине предложения) соответствует сказуемое, сирконстантам (сирконстантным отношениям) – обстоятельство, зависимому предикату (точнее, одной его разновидности) – определение. Несоответствие лишь в том, что синтаксическому актанту соответствует и подлежащее, и дополнение (эти понятия могут разграничиваться лишь как два частных случая общего понятия актанта). Европейская традиция исконно придавала огромное значение достаточно частному и свойственному далеко не всем языкам явлению: согласованию сказуемого с подлежащим (и, на что не всегда обращают внимание, только с подлежащим); см. [Бенвенист 1974 [1958]]. Но, видимо, не случайно на уровень частей речи противопоставление подлежащего и дополнения не переходило.

72

С участием Е. Д. Поливанова в 1930 г. были изданы грамматики двух языков. В них в связи с различием языкового строя главными критериями для выделения частей речи китайского языка были синтаксические, для японского – морфологические. Е. Д. Поливанов исходил из универсальности основных частей речи (существительного, глагола, прилагательного) при различии их свойств в разных языках.

73

С. Э. Мартин избегал термина parts of speech, но выделял основные классы японских слов, куда попали и «присвязочные имена».

74

В качестве аргумента против такого решения выдвигаются трудности, которые оно создает при рассмотрении акцентуационных характеристик парадигм [Зализняк 1985: 26–27].

75

Об этом он писал в докторской диссертации «Слово и части речи в китайском языке» (1948), оставшейся неопубликованной. Изложение его концепции см., например, в книге [Коротков 1968: 79].

76

Оба автора, таким образом, считают лексическими единицами основы, приходя к точке зрения, о которой шла речь в первой главе данной книги.

77

Само это слово – пример возможности отнесения лексической единицы к этому классу (другая возможная точка зрения – конверсия): в англо-русских словарях оно дано лишь как прилагательное в значении ‘гибкий’, но здесь оно становится существительным.

78

П. Фогель указывает, что английский язык колеблется между полной системой частей речи из существительного, глагола, прилагательного и наречия и редуцированной системой, где противопоставлены наречие и всё остальное [Fogel 2000: 277].

79

Но исследователь языка тонга как раз не считает его чисто flexible-языком, поскольку в нем далеко не каждое слово может употребляться в любой функции без деривации [Broschart 1997: 132].

80

В японской лингвистике связки (парадигмы которых отличаются от собственно глагольных) трактуются как класс служебных элементов (служебных go), см. раздел 2.10. Вспомогательные глаголы чаще относят к глаголам.

81

Как будет показано в 2.10, японская классификация служебных элементов (служебных go) как раз основана на их изменяемости или неизменяемости. Однако границы слов там проводятся существенно иначе, чем в европейской традиции.

82

По функции (с точностью до наоборот) субстантиваторам аналогичны связки: субстантиваторы придают глаголам функции, характерные для имен, а связки придают именам функции, характерные для глаголов. В отличие от субстантиваторов, связки распространены и в европейских языках, но в традиции они из-за свойственного индоевропейским языкам совпадения связки с глаголом бытия отнесены к глаголам; однако такое совпадение далеко не универсально [Бенвенист 1974 [1958]: 112–113]. А. А. Пашковский [Пашковский 1973]предлагал объединить связки и субстантиваторы в единую служебную часть речи – транспозитор, что можно считать рациональным [Алпатов 1979а: 91].

83

См. также [Алпатов 2016б].

84

Напомню о том, что говорилось в первой главе: в Японии вплоть до конца XIX в. не было единого термина, который мог бы быть сопоставлен со словом европейской традиции (рассмотренный в предыдущей главе термин go появился уже в период европеизации науки). Отдельно рассматривались знаменательные (kotoba) и служебные (tenioha) единицы, которые, однако, могли включаться в единую классификацию. Многие элементы, которые европейская японистика считает глагольными или адъективными суффиксами и, следовательно, не классифицирует по частям речи, в японской традиции считались отдельными tenioha, то есть служебными словами, и включались в классификацию.

85

Впрочем, к авторитету Л. В. Щербы, ссылаясь на данную работу, апеллировали и сторонники идеи о существовании во всех языках мира одних и тех же частей речи на семантической основе [Суник 1966: 53]. Однако Л. В. Щерба так не считал, что видно из его отказа находить особую семантику у наречий.

86

И. Ф. Вардуль предлагал вместо него термин «лингвоцентрический» [Вар-дуль 2000: 4]. Но оба подхода, хотя и по-разному, ориентированы на язык.

87

Реальная процедура, разумеется, сложнее: исследователь обычно работает не на пустом месте и учитывает, помимо собственных представлений, и уже существующую традицию.

88

С появлением в XIX в. экспериментальной фонетики стало ясно, что это, вообще говоря, не так, но различие этих звуков, фиксируемое прибором или людьми с тонким слухом, интуитивно игнорировалось «стихийными фонологами».

89

Отвлекаюсь от наличия в китайском языке тона при каждом слоге.

90

В японских словарях фиксируется несколько слов с таким звучанием, см. [БЯРС. 1: 48].

91

Впрочем, первичной единицей здесь может выступать и слог, на что указывает традиция чтения по «складам». Однако от слога переходили к звуку, и именно оперирование со звуками закреплялось.

92

Так было в 30-е гг. ХХ в. Сейчас это уже не так в связи с общеизвестностью в Японии латинского алфавита, который осваивался в Японии с немалым трудом. Еще в 1950 г. там приходили к выводу о том, что слишком сложно учить школьников писать этим алфавитом и можно ограничиться обучением чтению [Kai 2007: 84].

93

В грамматике Пор-Рояля активно используется материал латыни и романских языков, лишь фрагментарно – материал древнегреческого и германских. Древнееврейский язык и еще какие-то «восточные» (скорее всего, турецкий) упомянуты эпизодически. Подобное могло сохраняться и в ХХ в., как, например, в книге [Есперсен 1958 [1924]], см. выше.

94

Не имеет принципиального значения время появления того или иного термина. Термин «лексема» в современном смысле появился лишь в середине прошлого века, но за ним стоит фундаментальное интуитивное представление о границе между варьированием одного слова и разными словами.

95

Если, конечно, отвлечься от существования на дальней периферии русского языка слов вроде Ыныкчанский (поселок городского типа в Якутии), Ыйм (эстонская фамилия). Сейчас в СМИ часто упоминается Ким Чен Ын. Безусловно, такие слова возможны именно потому, что различие данных звуков осознаётся.

96

Интуиция информанта не может дать всей той информации, которую дает интуиция лингвиста, поскольку, во-первых, информанту можно задать лишь ограниченное количество вопросов, во-вторых, сами эти вопросы формулируются с использованием интуиции лингвиста. Еще один корректирующий элемент для описания чужого языка – лингвистическая традиция его носителей, но она существует лишь для немногих языков.

97

Речь здесь может идти не только о материнском языке лингвиста, но и об особо престижном для него языке, под влиянием которого (или традиций его изучения) он подходит и к другим языкам. Например, цитировавшаяся во второй главе У. Мейланова искала в лезгинском языке относительные прилагательные, явно исходя из русского эталона. Сейчас многие лингвисты ориентируются на эталон английского языка.

98

То же, видимо, относится и к французским лингвистам, см. цитату из А. Мейе в первой главе.

99

Впрочем, указывают, что впервые дерево зависимостей в Западной Европе нарисовал немецкий лингвист Ф. Керн [Kern 1896].

100

В одновременно написанной японской грамматике [Плетнер, Поливанов 1930] эта схема сохранялась.

101

Когда-то в фельетоне «Литературной газеты» приводился неудачный пример из стихотворения: Педагог в руках с указкой. По-видимому, автор хотел сказать: Педагог с указкой в руках, но в данном случае изменение порядка приводит к изменению смысла.

102

См. замечание М. М. Гухман: у Л. Блумфилда «оказывается нечеткой граница между сложным словом и словосочетанием, а нередко и между словообразованием и словоизменением» [Гухман 1968: 14]. Дело не столько в нечеткости, сколько в меньшей существенности этих границ в английском языке.

103

А. А. Зализняк и Е. В. Падучева, помимо описанного выше различия, указывают также на понятие чередования, важное в отечественной фонологии, но отсутствующее у дескриптивистов [Зализняк, Падучева 1964: 8].

104

Впрочем, иногда используют в разных значениях оба термина, называя аморфными языки без грамматических категорий, а изолирующими – языки, где есть только несинтаксические категории [Яхонтов 2016 [1975]: 244].

105

Интуиции носителя языка (в том числе информанта) или интуиции носителя другого языка, как, например, в случае миссионерских грамматик. В последнем случае описание может оказаться и реально оказывается очень неадекватным.

106

Конечно, традиция может отражать и интуицию прежних поколений, реально уже не совпадающую с интуицией современных людей из-за изменений в языке (см. в 1.10 о японской детской речи и традиции).

107

Образование производного слова от целого производящего слова в русском языке возможно: см. выше примеры вроде большевик или растишка. Но значительно чаще производное слово включает в себя лишь основу производящего слова, что отмечает и В. В. Лопатин [Лопатин 1977: 9].

108

Я говорю здесь лишь о так называемом функционализме, оставляя в стороне современный генеративизм, который также отошел от системоцентризма в чистом виде, но по-иному и в меньшей степени.

Content

В. М. Алпатов
Слово и части речи

Введение

Глава первая Проблема слова

1.1. Словоцентрический подход к языку

1.2. Несловоцентрические подходы к языку

1.3. Определения слова

1.4. О разных значениях термина «слово»

1.4.1. Фонетические слова

1.4.2. Синтаксическое слово (синтаксема)

1.4.3. Слово-высказывание

1.4.4. Морфологические слова

1.4.5. Лексические слова (лексема и вокабула)

1.4.6. Орфографическое слово

1.5. Соотношение словоцентрического и несловоцентрических подходов

1.6. Следует ли обходиться без слова?

1.7. Японская лингвистическая традиция и ее представления о слове

1.8. Экскурс о японских падежах

1.9. Проблема слова в других лингвистических традициях

1.10. Афазии, детская речь и проблемы слова

1.11. Слово как психолингвистическая единица

1.12. Бывают ли языки без морфологии?

Глава вторая Проблема частей речи

2.1. Части речи и проблема слова

2.2. Части речи в европейской традиции

2.3. Экскурс о нестандартных частях речи русского языка

2.4. Части речи как морфологические классы

2.5. Части речи как дистрибуционные классы

2.6. Части речи как семантические классы

2.7. Части речи как синтаксические классы

2.8. Существуют ли языки без частей речи?

2.9. Классификация служебных слов

2.10. Части речи в других лингвистических традициях

2.11. Части речи как психолингвистические классы

Глава третья Антропоцентричный и системоцентричный подходы к языку

3.1. История двух подходов к языку

3.2. О влиянии родного языка на русских, англо-американских и прочих лингвистов

3.3. Словарные и грамматические языки

3.4. О различиях двух подходов

Литература

Аннотация

1