Фаликман М. В.

Парадоксы зрительного внимания Эффекты перцептивных задач

Как уловить неуловимое внимание

(на пороге когнитивной психологии активности)

Остановись, читатель! Ты думаешь, я просто захотел тебя задержать в потоке твоих дел? Нет, я дал тебе установку, а тем самым из множества возможностей пригласил выбрать одну. Я побудил тебя быть внимательным, избирательным или, как любят говорить психологи самых разных школ, – селективным.

Тайна внимания человека всегда останется тайной. Существует ли внимание или же оно выдумка психологов, ищущих проблем на свою голову? Как развивались разные теории и подходы, пытающиеся понять загадочную природу внимания? И вообще: для чего необходимо внимание изменяющемуся человеку в изменяющемся мире? Каков его эволюционный смысл? На этот и многие другие вопросы ищет – я чуть было не сказал «ответ», но поспешил задержать самого себя – ищет не столько ответы, сколько нащупывает пути к осмысленному диалогу в своих исследованиях и ярких экспериментах мастер когнитивной психологии активности Мария Фаликман. Ей удалось, как мне кажется, для понимания природы феноменов внимания сделать почти невозможное – а именно найти общую систему отсчета для ранее почти не пересекавшихся линий и направлений психологической мысли: эволюционной психологии, гештальтпсихологии, культурно-деятельностного подхода Льва Выготского, Алексея Леонтьева и Александра Лурии, конструктивистского подхода самых разных мыслителей XX и XXI веков – от Фредерика Бартлетта и Жана Пиаже до Ричарда Грегори и Ульрика Найссера. И наконец, в широком спектре исследований Марии Фаликман впервые своеобразным гештальтом для интерпретации разных школ и направлений исследований внимания выступает биология целенаправленной активности одного из величайших мыслителей двадцатого столетия Николая Александровича Бернштейна. Именно уровневая концепция активности и построения движений, понимание целенаправленного поведения как решения двигательных задач (Н. А. Бернштейн) оказывается эвристичным инструментом, позволяющим Марии Фаликман попытаться «объять необъятное». Результатом решения задачи «объять необъятное» становится новорожденная когнитивная психология активности, которая является перспективой междисциплинарных исследований на стыке культурно-деятельностной и когнитивной психологии в нашей беспокойной науке.

Вы хотите беспокойства? Тогда читайте. Не сомневаюсь, что вы его получите в полном объеме вашего внимания. А уж попадет ли оно в объем вашей памяти – это покажет рожденная при понимании идей Марии Фаликман мотивация и беспощадное время.

Александр Асмолов

Предисловие

Проблема внимания была и остается одной из центральных проблем психологии познания. Появившись вместе с психологией как наукой в трудах отцов-основателей психологии В. Вундта, У. Джеймса и Э. Б. Титченера, она на время господства бихевиоризма почти исчезла из психологических исследований и вновь вернулась с зарождением когнитивной психологии, в которой до сих пор стоит во главе угла. Эта проблема напрямую связана с представлением об активности познающего субъекта, в противовес реактивности, которую декларировал бихевиоризм и которая начала прокладывать себе путь обратно в психологию вместе с представлением о «промежуточных переменных» в управлении поведением. Поэтому проблема внимания закономерным образом была поставлена и в контексте разработки психологической теории деятельности, где получила новый поворот, связанный, в частности, с анализом места внимания в структуре перцептивной активности человека и с поиском возможностей объяснения явлений внимания через структурный и функциональный анализ деятельности познающего субъекта (Гиппенрейтер 1983а; 1983б; 1983в; Романов, 1989; Романов, Дормашев 1993 и др.). Однако в течение нескольких десятилетий эмпирическая разработка проблемы внимания в отечественной психологии была фактически приостановлена (см.: Фаликман 2005).

В то же время в когнитивной психологии шло лавинообразное накопление новых фактов и описание новых явлений, имеющих прямое отношение к проблеме внимания. Буквально за четверть века были описаны и детально исследованы такие феномены, как «слепота по невниманию» (Mack et al. 1992; Simons D., Chabris 1999), «слепота к изменению» (McConkie, Currie 1996; Rensink et al. 1997; Simons D., Levin 1997), «мигание внимания» (Raymond, Shapiro, Arnell, 1992), «слепота, вызванная движением» (Bonneh et al. 2001), зрительное «глушение» (Suchow, Alvarez 2011) и мн. др. Эти факты и явления, получая объяснение в рамках конкретных моделей, касающихся, как правило, процесса решения вполне определенного класса задач на внимание, в редких случаях встраивались в структуру более общих представлений о природе человеческого познания. Становление когнитивной науки как междисциплинарной области исследований познания открыло для психологии внимания новые перспективы, связанные с использованием дополнительных методов исследования, таких как компьютерное моделирование, а позднее – методов регистрации активности мозга в ходе решения различных познавательных задач (электроэнцефалография, магнитоэнцефалография, функциональная магнитно-резонансная томография) и воздействия на работающий мозг здоровых добровольцев (транскраниальная магнитная стимуляция, микрополяризация). Нейрофизиологические методы позволили обратиться к вопросу о мозговом субстрате внимания, однако, несмотря на целый ряд значительных прорывов, данный путь развития, к настоящему времени предполагающий преимущественно поиск коррелятов отдельных процессов, нуждается в переструктурировании, которое уже наметилось и в работах представителей когнитивной науки (напр.: Beck, Kastner 2009).

Общей тенденцией в когнитивных исследованиях начала двадцать первого столетия стало последовательное движение от компьютерной метафоры познания к человеку во всех его проявлениях: начиная от телесных аспектов познавательных процессов (восприятия, мышления, памяти) и заканчивая их социокультурной детерминацией. В круг изучаемых явлений постепенно входят эмоциональная регуляция познания и обработка «эмоциональной информации», влияние контекста и окружающей среды на решение когнитивных задач, социальные факторы познавательного и языкового развития и, наконец, классическая для психологии проблема сознания как условия познания. В последние десятилетия набирает силу эволюционный подход к познанию, в котором в центре внимания оказываются вопросы о функциональном назначении психических процессов и подчеркивается необходимость их рассмотрения в свете задач, решаемых познающим субъектом (Cosmides, Tooby 2013). Эти тенденции, методологически близкие к положениям конструктивизма, одновременно говорят и о сближении современной когнитивной психологии с положениями культурно-исторической психологии и психологической теории деятельности.

Наиболее ярко усиление интереса к активности познающего субъекта и к конструктивной природе его познания проявляется в исследованиях внимания, которые, став «первым признаком, отличающим когнитивную психологию от классического бихевиоризма» (Keele, Neill 1978: 3), до сих пор продолжают оставаться в фокусе внимания когнитивистов, а ежегодно публикуемое количество этих исследований с 1960-х гг. продолжало неуклонно возрастать вплоть до начала нового столетия (Raz, Buhle 2006). Именно область перцептивного внимания стала одним из первых плацдармов для применения функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ) в экспериментально-психологических исследованиях (Wojciulik, Kanwisher 1999; Kanwisher, Wojciulik 2000). В то же время вопрос о механизмах регуляции процесса переработки информации человеком, или процесса решения перцептивных задач, наряду с вопросом о взаимодействии регуляторных «нисходящих» процессов с «восходящими», которые определяются характеристиками внешнего воздействия, становится одним из центральных в изучении внимания (Vecera, Behrmann 2001; Wolfe et al. 2003a; 2004; Pinto et al. 2013; Goschy et al. 2014 и мн. др.) и его мозговых механизмов (Connor et al. 2004; Noudoost et al. 2010; Miller, Buschman 2013 и др.). Помимо всего прочего, понятия восходящих и нисходящих процессов в переработке информации ставят перед исследователями проблему существования внимания как отдельного процесса, которая преследует психологию внимания со времени ее зарождения.

На наш взгляд, в решении этой проблемы объяснительные принципы современной когнитивной психологии, которая в своем развитии оттолкнулась от конструктивизма Ф. Ч. Бартлетта (Bartlett 1995) и Ж. Пиаже (Piaget 1954), могут быть эффективно интегрированы с представлениями, сложившимися в отечественной психологии и физиологии двадцатого столетия. Это, прежде всего, представления Л. С. Выготского (Выготский 1982—1984) о структуре и свойствах высших психических (психологических) функций, разработанные в трудах А. Р. Лурии по системному строению высших корковых функ ций человека (Лурия 1962) и в работах целой плеяды отечественных психологов; представления о структуре деятельности, сложившиеся в психологической теории деятельности А. Н. Леонтьева (1975) и разработанные в русле деятельностного подхода к познавательной активности человека (Тихомиров 1969; Зинченко, Вергилес 1969; Гиппенрейтер 1978 и мн. др.); наконец, понятие двигательной задачи и представление об уровневом строении и кольцевой регуляции двигательного акта, лежащие в основе физиологии активности Н. А. Бернштейна (Бернштейн 1966), оказавшие формообразующее влияние на отечественную психологию познания (Сироткина 1989;

И. М. Фейгенберг 2004; 2008), определившие решение целого ряда проблем психологии восприятия, вплоть до поставленной в последних работах А. Н. Леонтьева проблемы образа мира (Леонтьев 1983; Смирнов 1981; 1985), и подвергшиеся переосмыслению в трудах западных исследователей моторных функций (Whiting (ed.) 1984; Latash (ed.) 1998; Latash et al. 2002). К этому же кругу принципов, несомненно, относится сформированное на основе концепции Н. А. Бернштейна представление о гетерархичности человеческого восприятия и познания в целом (Величковский 1999; Зинченко 2003).

Сохраняющаяся до сих пор разорванность линий развития когнитивной науки и отечественной психологической мысли требует особых усилий по сближению этих подходов, наведению мостов, которые могут способствовать построению более полной и непротиворечивой картины человеческого познания. Решением этой задачи занимались как представители культурно-деятельностного направления в западной психологии (напр.: Коул, Скрибнер 1977; Коул 1997; Wertsch 1998; Cole, Packer 2015), так и представители российской психологической школы Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева и А. Р. Лурии (Величковский 1999; 2006; Velichkovsky 2002; Kaptelinin, Nardi 2009).

Одна из проблем, вокруг которой сходятся психологическая теория деятельности, культурно-историческая психология и физиология активности, – это проблема единиц реализации и единиц анализа сложных видов активности, каковым является познавательная (и, в частности, перцептивная) деятельность человека. На языке когнитивной психологии эта проблема может быть сформулирована как проблема «единиц обработки зрительной информации» (Duncan 1984; Healy 1994; Vecera, Behrmann 2001; Greenberg et al. 2004 и др.), в отечественной психологии она ставилась в контексте изучения «оперативных единиц восприятия» (Запорожец 1966; Зинченко, Мунипов 1974). Эту же проблему поднимают западные исследователи построения движения на основе работ Н. А. Бернштейна (напр.: Wilberg 1984).

Проблема единиц восприятия, тесно связанная с проблемой существования внимания, также восходит к начальным этапам становления психологии как науки. Представление о внимании как апперцепции, активном процессе, по сути представляющем собой укрупнение единиц восприятия, появилось в работах В. Вундта (1912) и нашло дальнейшее развитие в экспериментальных исследованиях одного из его учеников – Дж. М. Кеттелла, который описал явление, обозначенное впоследствии как «эффект превосходства слова» и заключавшееся в том, что человек опознает буквы в составе слова эффективнее, чем в условиях предъявления несвязанного и неосмысленного набора букв (Cattell 1886). Далее проблема единиц восприятия была поднята в гештальтпсихологии, где до сих пор остается в качестве одной из центральных (см., напр.: Wagemaans et al. 2012). В современной когнитивной психологии остается открытым вопрос о том, что считать единицами обработки зрительной информации и какие процессы лежат в основе образования этих единиц. Эта дискуссия разворачивается преимущественно на материале противопоставления эффектов «пространственно-ориентированного» и «объектно-ориентированного» внимания (Vecera, Farah 1994; Tipper, Weaver 1998).

Обращаясь к совокупности задач на зрительное внимание, в которых проявляется конструктивный характер человеческого познания, мы используем понятие «перцептивной единицы», которое предлагаем рассматривать как связующее звено между поступающей извне информацией и познающим субъектом, его опытом и арсеналом средств решения перцептивных задач, а также способами организации системы этих средств, или стратегиями. Перцептивная единица может задаваться внешним воздействием, или восходящими процессами обработки зрительной информации, а может быть сформирована на основе внешнего воздействия и полученной инструкции (поставленной цели) самим субъектом благодаря нисходящим влияниям на ход обработки информации. Тем самым при решении перцептивных задач единицы обработки зрительной информации обычно выступают либо как проявление активности субъекта, либо как отражение накопленного им опыта и освоенных (автоматизированных) средств решения задач.

В 1970-х гг. проблема функциональных единиц восприятия, формируемых в связи с актуальной перцептивной или двигательной задачей, стала одной из центральных в исследованиях научной группы моих учителей Ю. Б. Гиппенрейтер и В. Я. Романова (Гиппенрейтер, Романов 1970; Гиппенрейтер, Пик 1973; Гиппенрейтер и др. 1976; Романов, Фейгенберг Е. И. 1975; Петрова, Романов 1978). Эта проблема была поставлена в контексте разработки нового подхода к изучению зрительного восприятия как процесса решения перцептивных задач на основе психологической теории деятельности А. Н. Леонтьева, с одной стороны, и теории уровней построения двигательного акта Н. А. Бернштейна – с другой. Одним из источников этого подхода стала предложенная А. В. Запорожцем и В. П. Зинченко теория перцептивных действий, где было постулировано их принципиальное родство с внешними практическими действиями, на основе которых как раз и формируется система «оперативных единиц восприятия», опосредствованная «сенсорными эталонами» (Запорожец 1966). В цикле экспериментальных исследований Ю. Б. Гиппенрейтер и коллег с использованием методов контактной регистрации микродвижений глаз были получены данные в поддержку положения о том, что структура перцептивной активности человека прямо определяется стоящей перед ним задачей и может быть диагностирована с использованием объективных физиологических индикаторов, таких как микродвижения глаз. На основе этих данных был предложен оригинальный подход к проблеме существования внимания (Гиппенрейтер 1983а;

1983б; 1983в; Романов 1989), усиливший полифоничность способов постановки и решения данной проблемы в отечественной психологии (Добрынин 1938; Гальперин 1958).

В наших исследованиях конца 1990-х – начала 2000-х гг. была сделана попытка использовать в качестве подобного рода индикаторов закономерные ошибки внимания, или сбои в обработке зрительной информации, наблюдающиеся при решении перцептивных задач в условиях повышенной информационной загрузки. В экспериментах на материале феномена «мигания внимания» (Фаликман 2001) было показано, что такие ошибки знаменуют завершение очередного целенаправленного перцептивного акта и что опосредствованное языком укрупнение единиц обработки зрительной информации приводит к исчезновению или к сдвигу во времени соответствующих ошибок. Использование языкового материала позволяет исследовать, насколько глубоко может проникать влияние опосредствования через слово в гетерархической системе зрительного восприятия человека. Кроме того, исследование решения перцептивных задач на материале слов как гетерархически организованных зрительных объектов дает возможность проследить перестройки в перцептивной системе, эффекты изменения ведущего уровня организации процесса решения перцептивной задачи в разных условиях предъявления и при разной постановке задачи. В этой книге представлено несколько циклов наших исследований эффектов языкового опосредствования на материале широкого класса задач на зрительное внимание.

Мне хотелось бы поблагодарить тех, кто оказался причастен к подготовке этой книги. Это прежде всего А. Г. Асмолов, который, помимо содержательных обсуждений и ценнейших комментариев по содержанию книги, взял на себя неблагодарный труд по преодолению сопротивления автора. Много лет назад я начала заниматься исследованиями внимания в контексте психологической теории деятельности благодаря вдохновляющему руководству В. Я. Романова и кропотливой помощи Ю. Б. Дормашева, а более широкий контекст этих исследований открылся мне благодаря знакомству и общению с Ю. Б. Гиппенрейтер. Не могу не упомянуть здесь со словами благодарности рано ушедшего из жизни руководителя Центрально- и Восточноевропейского центра когнитивных исследований Б. Кокинова, который стал для меня проводником в область когнитивных исследований, наряду с коллегами из Гарвардского университета – прежде всего Т. С. Хоровицем, совместный проект с которым в 2004 г. позволил существенно расширить поле исследований.

Я благодарю коллег, которые внесли вклад в описанные здесь теоретические и эмпирические исследования. Это Е. В. Печенкова, наше сотрудничество с которой началось в середине 1990-х гг. и продолжается по сей день, а также Я. А. Бондаренко, М. Д. Васильева, Е. С. Горбунова, Д. В. Девятко, М. В. Новикова, А. М. Пантюшков, А. М. Поминова, В. Ю. Степанов, С. А. Языков. Наша совместная работа не только позволила осуществить весь задуманный цикл исследований, но и во многом изменила мое видение предметной области. Одним из интересных поворотов представленные здесь исследования обязаны доценту СПбГУ Н. В. Морошкиной. Я благодарна за обсуждение проблемы внимания и содержания представленных здесь исследований В. М. Аллахвердову, Т. В. Ахутиной, В. А. Гершкович, А. Н. Гусеву, Б. Г. Мещерякову, И. Г. Скотниковой, В. Ф. Спиридонову, И. С. Уточкину.

Уже почти полтора десятка лет назад, готовя к печати первое издание учебника по психологии внимания, я ставила перед собой задачу как можно более подробно показать отечественному читателю современное (на тот момент времени: в когнитивной науке всё меняется слишком быстро, и за десять лет любой, даже самый новый и тщательный обзор успевает безбожно устареть) поле исследований внимания. В этой книге я буду оставлять многие линии и направления современных исследований внимания за пределами рассмотрения, стараясь сосредоточиться на вопросе о конструктивной природе человеческого познания, которая находит отражение в феноменах языкового опосредствования зрительного внимания.

Глава 1

Проблема существования внимания в классической и современной психологии

1.1. Постановка проблемы существования внимания

Возникновение научных представлений о внимании восходит к работам классиков психологии сознания второй половины XIX в. Когда психология оформилась как научная дисциплина, ее ведущим методом стала интроспекция, а предметом научного исследования – субъективный опыт, открывающийся непосредственному самонаблюдению, однако для решения исследовательских проблем требующий специальных процедур анализа. Наблюдение же за тем, что происходит в сознании, выявляет прежде всего его неоднородность: то, на что наблюдатель обращает внимание, представлено более ясно и отчетливо, остальное – смутно и расплывчато.

Не исключено, что именно поэтому исследования внимания в психологии начались вместе с научной психологией, а первым исследователем, который попытался экспериментально подойти к изучению внимания, стал основатель психологии как науки В. Вундт (Вундт 1912). Его идеи подхватил и разработал его ученик и последователь Э. Б. Титченер (Титченер 1914), а в качестве научного оппонента выступил выдающийся американский психолог и философ, один из основателей функционального подхода в психологии У. Джеймс (James 1890). Каждый из них предложил собственную метафору сознания, которая позволила им по-своему описать свойства сознания и подойти к пониманию того, что такое внимание, каковы его свойства и возможные механизмы. Более того, каждый попытался по-своему решить и центральную проблему психологии внимания – «проблему существования внимания». В отечественной психологии эту проблему наиболее выпукло поставил П. Я. Гальперин, отметив, что, с одной стороны, в наблюдении и в самонаблюдении внимание никогда не дано как отдельный процесс, оно всегда «растворено» в других процессах, сопровождает их, выступает как их сторона и лишено собственного содержания, а с другой стороны, внимание не имеет и собственного продукта, а только улучшает продукты других познавательных процессов и видов деятельности – например, делает образ восприятия более ясным и отчетливым (Гальперин 1958).

Отдельные теории внимания, предложенные в классической психологии сознания, находятся в этом вопросе по разные стороны баррикад, наиболее удачно, на наш взгляд, обозначенные У. Джеймсом (James 1890). Он предложил выделять два класса теорий внимания, и это его различение актуально и по сей день (см.: Fernandez-Duque, Johnson 2002). В первом классе теорий внимание выступает как причина тех изменений, которые наблюдаются в субъективном опыте и в особенностях протекания познавательных процессов, когда субъект внимателен: например, внимание оказывается причиной большей ясности его впечатлений, лучшего их понимания и запоминания. Чтобы быть внимательным, субъект должен приложить усилие, которое как раз и обеспечивает достижение перечисленных эффектов внимания. Во втором классе теорий внимание рассматривается как эффект или следствие функционирования некоторых внешних по отношению к его феноменологии механизмов. Первый класс теорий получил название «теорий причины», а второй – «теорий эффекта». Оба они до сих пор представлены в психологии, поскольку, по словам У. Джеймса, «если кто-то и возьмется подтвердить одну из этих концепций, то ему придется прибегнуть к метафизическим и всеобщим, а не к научным и конкретным основаниям» (James 1890: 448). Именно поэтому не только в новых, но даже в новейших моделях внимания можно найти отголоски этого противопоставления: например, они присутствуют в полемике между авторами трактовок внимания как «распределения ресурсов» системы переработки информации и как продукта соревнования между нейронными ансамблями, кодирующими репрезентации потенциальных объектов внимания в мозге.

Уильям Джеймс (1842—1910)

Если В. Вундт и Э. Б. Титченер заявили свои взгляды по вопросу о существовании внимания более определенно, то У. Джеймс высказал аргументы в пользу каждой из альтернативных позиций.

В. Вундт, опираясь на метафору сознания как поля зрения, дал двойное определение внимания: с одной стороны, это активный процесс апперцепции, а с другой стороны – особое состояние сознания или его части, характеризуемое ясностью и отчетливостью находящихся там элементов. Если попадание элемента в сознание определяется только силой воздействия (важно, чтобы воздействие было надпороговым), то его попадание в центральную зону сознания, в «поле внимания» – процесс активный, зависящий уже не от характеристик стимула, а от познающего субъекта. По Вундту, это элементарный акт воли, состоящий в «укрупнении единиц восприятия» и сопровождаемый на периферии сознания переживанием усилия, или «чувством деятельности».

Таким образом, трактовка внимания в трудах В. Вундта – яркий пример «теории причины». В отличие от него, его ученик и последователь Э. Б. Титченер, в данном вопросе, впрочем, отошедший от доктрины учителя, вместе с метафорой «волны внимания» предложил вариант «теории эффекта». В его определении внимание – сенсорная ясность находящихся на «гребне волны» содержаний сознания, которая никак не может выступать в качестве причины чего-либо, но сама является следствием работы нервной системы человека. По Титченеру, неверно рассматривать внимание как особую силу, способность или инициативу познающего субъекта. Это просто такая «степень сознательности, которая обеспечивает нашему умственному труду лучшие результаты» (Титченер 1914: 223). Возникновение же так называемого «активного» внимания и сопровождающего его чувства усилия Титченер связывает с усложнением нервной системы человека. Чем больше впечатлений может быть представлено ей одновременно, тем сложнее сделать выбор в пользу одного из них. Более сильное или более значимое впечатление «побеждает» только после некоторого периода борьбы между соответствующими тенденциями в нервной системе. Однако, победив, впечатление продолжает оставаться на гребне «волны внимания» уже безо всякого усилия.

Наконец, У. Джеймс пытается рассмотреть проблему существования внимания с двух точек зрения: естественно-научной и философской. Согласно его подходу, с точки зрения науки внимания как отдельного процесса, скорее всего, нет, а выбор объекта внимания полностью предопределен деятельностью нервной системы в трех ее аспектах: во-первых, это приспособление органов чувств, которые обеспечивают отчетливость восприятия и направленность внимания; во-вторых, «идеационное» возбуждение центра в коре головного мозга, соответствующего образу объекта внимания и обеспечивающего его предвосхищение, преднастройку на его восприятие или удержание в уме, – У. Джеймс обозначает этот важнейший процесс термином «преперцепция»; наконец, в-третьих, приток крови к соответствующему мозговому центру.

Но если с научной точки зрения внимания как отдельного процесса нет, он полностью сводим к процессам в нервной системе, то с философской точки зрения внимание должно рассматриваться в контексте проблемы свободы воли и свободного выбора. И допущение несуществования внимания, согласно Джеймсу, эквивалентно признанию того, что все, на что мы так или иначе обращаем внимание, диктуется и навязывается либо внешней средой, либо строением и функционированием нашего организма и, в частности, головного мозга. Следующим шагом вынужденно будет допущение, что таково все наше поведение: именно такая трактовка в скором времени была предложена в контексте бихевиоризма, апофеозом чего стала монография Б. Ф. Скиннера «По ту сторону свободы и достоинства» (Skinner 1971), а в настоящее время вновь возникла в нейронауке в связи со становлением такой области исследований, как нейроэкономика (напр.: Kable, Glimcher 2008), которая исходно определяла свой предмет как «нейробиологические и вычислительные основы принятия решения на основе оценки полезности» (Rangel et al. 2008: 545), однако в настоящее время занимается мозговыми механизмами выбора и принятия решения в широком спектре ситуаций, от выбора направления саккады до разрешения моральных дилемм, исходя из допущения полной сводимости этих психологических категорий к активности мозга (подробнее см.: Фаликман 2015).

Таким образом, отказ от понятия внимания эквивалентен отказу от признания свободной воли, что для Джеймса как философа неприемлемо: он убежден, что «кажущееся чувство свободы, придающее истории и человеческой жизни такую трагическую окраску, может не быть простой иллюзией» (James 1890: 382), а выбор объекта внимания, сопровождаемый усилием, рассматривает как проявление «волевой решимости». Поэтому с философской точки зрения внимание как отдельный процесс несомненно существует, но научными методами, по мнению У. Джеймса, это недоказуемо, поскольку сам вопрос о свободе воли «на почве чисто психологической неразрешим».

Аналогичную двойственность в отношении проблемы существования внимания можно обнаружить и в гештальтпсихологии. Например, Э. Рубин (2001), не примыкавший непосредственно к гештальтпсихологам, но разработавший ключевые для данного подхода понятия «фигуры» и «фона», весьма категорично настаивал на том, что внимания не существует, а следовательно, само это понятие не нужно психологии и даже «вредно» для нее, поскольку вводит в объяснения дополнительную сущность, которая в действительности сводится к перцептивным и мыслительным процессам. Вслед за ним один из ведущих теоретиков гештальтпсихологии К. Коффка (1935/2001) возражал психологам, которые рассматривали внимание как самостоятельную силу, причину большей ясности и отчетливости одних содержаний сознания по сравнению с другими. Так, если В. Вундт утверждал, что разделение сознания на фокус и периферию происходит благодаря акту апперцепции, за которым стоит духовная активность человека, то, согласно гештальттеории, такое разделение может произойти само собою, без всякой внутренней активности, только лишь благодаря тому, как организовано поле восприятия. Именно от структуры поля зависит, что будет восприниматься ясно и отчетливо и какова будет степень субъективной ясности отдельных его элементов, вторичных по отношению к целостному образу ситуации (гештальту). Эмпирические данные, подтверждающие это положение, продолжают накапливаться и в современной когнитивной психологии, в которой сохранилась линия, продолжающая традицию классической гештальт психологии восприятия (напр.: Pomerantz 2003a; 2003b; Pomerantz et al. 1977; Pomerantz, Portillo 2004).

Но означает ли это, что внимание – всего лишь следствие структуры поля? В таком случае позиция гештальтпсихологов была бы сродни теоретическим взглядам Э. Б. Титченера, который отрицал идею апперцепции и представление о внимании как о внутренней активности познающего субъекта. Однако В. Кёлер и П. Адамс обнаружили, что активность наблюдателя также может изменить степень субъективной ясности отдельных элементов феноменального поля (Кёлер, Адамс 2001). В частности, многое зависит от того, что именно станет «фигурой», а что «фоном» в соответствии с поставленной задачей. Это можно доказать, используя задачи, предназначенные для измерения так называемого «порога расчленения» конфигурации – такого расстояния между отдельными элементами поля, при котором они воспринимаются именно как отдельные детали изображения, а не как целое. Выяснилось, что значение этого порога в конкретной пробе зависит от того, является ли предъявленное изображение для наблюдателя «фигурой» или «фоном», иными словами, обращает человек на него внимание или нет.

Пытаясь объединить эти два класса противоречащих друг другу данных, К. Коффка предложил определять внимание как «Эго-объектную силу», связывающую наблюдателя (Эго, или «Я») и воспринимаемый им объект. Если эта сила направлена от объекта к субъекту, то ясность и отчетливость восприятия отдельных частей воздействия диктуется его структурой. Если же сила направлена от субъекта к объекту, то структура поля меняется под влиянием поставленной задачи. Иначе говоря, то, что заметит и воспримет человек, зависит и от структуры поля, и от намерений самого человека. Это решение проблемы существования внимания находит отголоски в современной полемике вокруг «пространственно-ориентированного» и «объектно-ориентированного» внимания (Vecera, Farah 1994; Tipper, Weaver 1998; Scholl 2001), которую мы подробно рассмотрим ниже, а также в дискуссии о восходящих и нисходящих процессах в восприятии, которая также станет для нас предметом отдельного рассмотрения.

Когнитивные психологи, которые на первых этапах становления этого направления начали с поиска места «механизма внимания» в системе переработки информации под влиянием представлений о ресурсных ограничениях этой системы и в качестве закономерного шага прошли этап представлений о гибкости этого механизма и зависимости его работы от выполняемой субъектом задачи (напр.: Johnston, Heinz 1978) или от уровня загрузки, или предъявляемых задачей требований (Lavie 1995; 2006), в последние десятилетия всё чаще в принципе отказываются от рассмотрения таких специализированных механизмов и приходят к идее о том, что внимание прямо связано со строением, осуществлением и становлением познавательной активности и практической деятельности человека. Согласно этой точке зрения, внимание определяется ее структурой и требованиями, а виды и свойства внимания следует рассматривать в контексте осуществления человеком целенаправленных действий. Иными словами, внимание выступает как процесс, обеспечивающий приспособление человека к окружающему миру и решение им той или иной задачи. Отметим, что этот способ рассмотрения внимания, который уже в 1990-х гг. находит отражение не только в специальных статьях, но и в учебниках по психологии внимания (Styles 1997; Pashler 1998), напрямую перекликается с положениями конструктивистского подхода в психологии.

Предпосылки для рассмотрения внимания через его место в познавательной деятельности субъекта можно найти в работах Н. Н. Ланге, который понимал внимание как «целесообразную реакцию организма, моментально улучшающую условия восприятия» (Ланге 1893: 140). За этим определением, лежащим в основе предложенной Ланге моторной теории внимания, стоит мысль о том, что внимание включено в осуществление акта «восприятия» в широком смысле слова и улучшает его результаты, а следовательно, не может быть рассмотрено в отрыве от этого акта, вне его цели и продуктов.

1.2. Внимание и понятие ограниченной пропускной способности в когнитивной психологии

Когда в середине двадцатого столетия начала бурно развиваться когнитивная психология, в ее основу была положена метафора познания как функционирования технического устройства, передающего и обрабатывающего информацию, что вполне определенным образом повлияло на становление экспериментальной психологии внимания, в которой в качестве источника гипотез и основного объяснительного понятия стало использоваться понятие «ограниченной пропускной способности». Исходно эта идея укоренилась в когнитивной психологии внимания в связи с тем, что самые первые модели внимания, начиная с модели Д. Бродбента (Broadbent 1958), основывались на теории связи К. Шеннона и, в частности, на его теореме о существовании центральных ограничений пропускной способности канала передачи информации (Shannon 1948). Представление о центральном ограничении системы переработки информации легло в основу всех трех основных метафор внимания в когнитивной психологии 1950— 1970-х гг., которые определили направление его эмпирических исследований на годы вперед: а именно, метафор фильтра, прожектора и резервуара ресурсов (электросети) (см.: Fernandez-Duque, Johnson 1999).

Различия между этими метафорами обусловлены представлением о характере ограниченных ресурсов системы переработки информации. В моделях внимания можно выделить два класса таких ресурсов, нехватка которых кладется в основу объяснения ошибок и ограничений внимания, наблюдаемых в решении различных перцептивных задач.

Во-первых, это структурные ресурсы, наиболее точно воплощенные в понятии ограниченной пропускной способности или емкости (Черри 1972; Broadbent 1958 и др.). Ограниченность структурных ресурсов системы переработки информации выражается в том, что среди ее блоков есть своего рода «бутылочное горлышко» – блок, на который поступает множество информации, но через который в единицу времени не может пройти больше информации, чем позволяет его пропускная способность. Здесь как раз и появляется насущная необходимость в механизме внимания – допустим, в фильтре, который защитил бы ограниченный блок или канал системы переработки информации от перегрузки (в некоторых моделях внимания в качестве такого блока с ограниченной емкостью или пропускной способностью выступает рабочая память – напр.: Duncan, Humphreys 1989). Возможный способ функционирования фильтра – назначение приоритетов, благодаря которому наиболее важная и ценная информация оказалась бы в системе переработки первой и не была утеряна.

Во-вторых, энергетические ресурсы, лучше описываемые понятием «ограниченной мощности», под которым подразумевается, как правило, максимально доступный системе переработки информации уровень физиологической активации или его психологического эквивалента – «умственного усилия», которое определенным образом распределяется между познавательными и исполнительными задачами. Внимание здесь уподобляется резервуару ресурсов, снабженному механизмом их распределения между текущими задачами и процессами переработки информации, – наиболее ярко этот подход прозвучал в работах будущего нобелевского лауреата по экономике Д. Канемана (Kahneman 1973).

Оба рода ограничений отражает метафора прожектора (напр.: Posner et al. 1978), предложенная в конце 1970-х гг. в связи с переходом от «парадигмы фильтрации» к «парадигме селективной установки» в исследованиях внимания (Kahneman, Treisman 1984). Этот сдвиг был обусловлен постепенным уходом от изучения слухового внимания, к которому хорошо применима радиотехническая метафора фильтра, и бурным развитием методов изучения зрительного внимания, предполагающих преднастройку на отбор части информации из поля зрения. Эта метафора, ставшая доминирующей начиная с 1980-х гг., до сих пор занимает ведущие позиции в направлении экспериментальных исследований внимания. Ее «емкостное» ограничение – максимальный размер пятна света от прожектора, а «мощностное» – степень освещенности.

Однако сама по себе вера когнитивных психологов внимания в «ограниченную пропускную способность» человеческого познания, транслируемая даже в его современные нейрофизиологические исследования (напр.: Fusser et al. 2011), представляет собой отдельный предмет для дискуссий. Немецкий психолог О. Нойманн выдвинул гипотезу, что исходно эта вера определяется безусловным принятием положения о том, что головной мозг человека, подобно любому физическому устройству, имеет структурные и функциональные ограничения (Neumann 1986). В частности, к работе мозга по умолчанию применяется теорема Шеннона (Shannon 1948), гласящая, что если скорость подачи информации на входе в систему или канал для передачи информации превышает некоторое конечное значение («пропускную способность канала»), то информация не может быть передана полностью и без ошибок. Получается, что, с одной стороны, «ограниченная пропускная способность» – эмпирический факт, который подлежит объяснению, наблюдаемые в экспериментах и в реальной жизни ограничения и ошибки в выполнении «задач на внимание». С другой стороны, «ограниченная пропускная способность» – уже теоретический конструкт, который предназначен для объяснения данного эмпирического факта. За ним стоит предположение об ограниченности возможностей передачи и хранения информации в нервной системе человека, предельно возможного уровня активации, скорости проведения нервных импульсов и т. д. Таким образом, «пропускная способность ограничена, потому что… пропускная способность ограничена» (Neumann 1986), иными словами, объяснение оказывается тавтологичным. Эта тавтологичность и неудовлетворенность объяснительной силой понятия «центральных ограниченных ресурсов» системы переработки информации уже в 1970-х гг. привели когнитивную психологию к движению от «теорий причины» к «теориям эффекта».

Дополнительная проблема заключается еще и в том, что само по себе наличие «центральных ограничений» в работе мозга, хотя и принимается всеми по умолчанию, до сих пор не доказано. Как подчеркивает У. Найссер, «вопреки распространенному убеждению, в голове не существует никакого огромного хранилища, находящегося под угрозой переполнения» (Найссер 1981: 116). Бодрствующий мозг параллельно обрабатывает огромные количества информации, и всё многообразие процессов переработки, успешно осуществляемое мозгом помимо сознания, совершенно не сопоставимо с требованиями простейших задач «на внимание», с одной стороны, и ограничениями, наблюдаемыми при решении этих задач, – с другой. В качестве примера традиционно рассматривается явление «психологического рефрактерного периода» – задержки в выполнении второй из двух последовательных задач, если интервал между ними составляет около половины секунды (Welford 1952; Greenwald 1972). Например, наблюдатель должен ожидать и отмечать нажатием на кнопку четко различимые звуковые сигналы. Казалось бы, все, что необходимо для успешного решения этой задачи – не отвлекаться на собственные мысли, поскольку не заметить сигнала невозможно. Однако сколь бы ни был внимателен наблюдатель, реакция на второй сигнал закономерно замедляется по сравнению с реакцией на первый, что обусловлено исключительно когнитивным компонентом задачи и не связано с ее двигательным компонентом. Парадокс налицо: возможности мозга, казалось бы, не ограничены, а выполнить два простейших действия подряд с равной продуктивностью человеку не удается.

Подобные эмпирически получаемые ограничения тесно связаны с важной для психологии внимания проблемой параллельной и последовательной переработки информации (см., напр.: Posner, Snyder 1975; Kahneman, Treisman 1984). Если в системе переработки есть «бутылочное горлышко», то разумно предположить, что информация до этого «узкого места» будет обрабатываться параллельно (одновременно в неограниченных количествах), а по его достижении переработка станет последовательной. Если ограничены энергетические ресурсы системы переработки информации, то переработка (выполнение всех актуальных задач) может осуществляться параллельно до тех пор, пока этих ресурсов либо хватает, либо практически не требуется. Но энергоемкие задачи будут решаться только последовательно: сперва все или почти все ресурсы отводятся на решение одной задачи, и только потом, когда она решена, могут быть перенаправлены на решение другой задачи. Так же может быть представлена и работа системы со структурными ограничениями: пока блок с ограниченной пропускной способностью занят, остальная информация не обрабатывается до тех пор, пока он не освободится. Например, как предполагает Дж. Дункан (Duncan 1984), информация о разных признаках одного и того же зрительного объекта может обрабатываться параллельно, тогда как информация об отдельных объектах – только последовательно. Возможно, столь же последовательно осуществляется подготовка двигательного ответа на сигнал в условиях, при которых наблюдается психологический рефрактерный период. Вопрос в том, что стоит за подобными явлениями, ведь само по себе понятие «ограниченной пропускной способности», как уже было отмечено, тавтологично и чревато парадоксами. К числу этих парадоксов можно отнести, в частности, парадокс «разумного отбора», состоящего в том, что если отбор происходит рано, до того как станет ясно, что именно релевантно задаче, а что нет, то на основании чего он происходит, а если позднее, когда работа по анализу информации уже проделана, то зачем тогда вообще отбор? По всей видимости, именно с этим парадоксом связано появление моделей гибкой и множественной селекции, допускающих более одного локуса отбора в системе переработки информации и зависимость этого локуса от поставленной задачи и от загрузки с ее стороны (Johnston, Heinz 1978; Lavie 1995).

Однако едва ли не самая большая проблема моделей, основанных на понятии «ограниченной мощности» или «ограниченной пропускной способности» и на соответствующем круге метафор внимания, заключается в том, что при такой модели, как и при любом техническом устройстве, всегда востребован оператор, обеспечивающий бесперебойное функционирование системы. При фильтре – «настройщик», меняющий его установки; при резервуаре – «дежурный», ведающий тем, куда и сколько ресурсов направить; при прожекторе – «осветитель», регулирующий направление и яркость прожектора.

Психологическое объяснение упирается здесь в тупик: если не иметь в виду, что в мозгу или в модели присутствует «маленький человечек», который в самый ответственный момент появляется и «нажимает на кнопку», многие модели просто не работают, не дают исчерпывающего объяснения тому, как человек решает задачи на внимание.

Эта проблема известна как «проблема гомункулуса». Обнаружить его в моделях познания можно там, где реальный психологический механизм управления блоками системы переработки информации исследователям до сих пор непонятен. Прежде всего это касается активности познания человека: здесь вопрос о гомункулусе встает особенно остро. Когда когнитивный психолог берется строить модель того или иного процесса, в какой-то момент он доходит до предела, за которым дальнейшее объяснение средствами сугубо механическими (взаимодействием гипотетических «устройств», запускаемых внешним стимулом или предыдущим блоком модели) невозможно. Именно здесь в объяснении появляется понятие «внимание» или «управляющие функции» (напр., «центральный исполнитель» в модели рабочей памяти А. Бэддели, который сам признается в том, что для него это временное решение проблемы – см. (Baddeley 1997)), а мог бы появиться и «маленький человечек», который решил бы задачу управления системой переработки информации. К сожалению, его появление неизбежно ведет к дурной бесконечности в психологическом объяснении: в голове маленького человечка должен быть еще один маленький человечек, в его голове – еще, и так далее.

Проблема «изгнания гомункулуса» продолжает оставаться одной из острых проблем современной когнитивной психологии, особенно тех ее областей, которые связаны с изучением рабочей памяти (Hazy, Frank, O’Reilly 2006), управления поведением (Verbruggen et al. 2014) и внимания (Monsell, Driver 2000; Logan, Bundesen 2003, и др.). Наиболее многообещающий путь к решению этой проблемы в психологии внимания – отказ от идеи центральных ограниченных ресурсов системы переработки информации, при которых непременно должен находиться «оператор» или «администратор», ведающий их распределением между процессами анализа и переработки поступающего информационного потока. Отталкиваясь от положений психологической теории деятельности, можно допустить, что внимание связано с тем, как познающий субъект организует собственную деятельность (познавательную или практическую) в соответствии со своими целями и задачами.

Тогда внимание, задействованное в решении зрительных, слуховых и даже тактильных задач, может быть представлено как сторона перцептивного действия, а закономерности его работы будут связаны с организацией этого действия. Для успешного действия необходимо выстраивание функциональной системы, вовлечение и взаимоподчинение целого ряда подсистем и механизмов, требуемых для его адекватного выполнения. Любое действие целенаправлено и оттого избирательно, требует участия множества систем организма и зон мозга с вполне определенными функциями и оттого не всегда может выполняться параллельно с другими действиями, требующими тех же функций.

Такой подход к вниманию может быть обозначен как функциональный: «механизмы внимания», задействованные в решении задачи, зависят прежде всего от самой этой задачи, от ее содержания и структуры, а также от связанных с ней репрезентаций (схем) в опыте познающего субъекта. Пионером этого направления в когнитивной психологии внимания стал У. Найссер.

1.3. Внимание как действие и внимание для действия: основы конструктивистского подхода к вниманию в когнитивной психологии. Внимание и схемы

Первые шаги по направлению к теории внимания как перцептивного действия связаны с книгой У. Найссера «Когнитивная психология» (Neisser 1967), которая вышла в свет менее десятилетия спустя после публикации модели ранней селекции Д. Бродбента и вскоре после появления первой модели поздней селекции Д. и Э. Дойчей. В ней У. Найссер выступил с критикой центрального для этих моделей положения о необходимости специальных механизмов отбора (фильтров) в системе переработки информации. И хотя он был далек от того, чтобы отрицать принципиальную избирательность человеческого познания, но предлагал трактовать ее иначе, не через уподобление человека техническому устройству с ограниченной пропускной способностью.

Первое и главное отличие человека от такого устройства состоит в том, что человек активен. Он не просто отражает некоторую ограниченную часть окружающего мира в виде набора образов, он активно строит, конструирует образы тех объектов, которые необходимы ему для решения актуальных задач. Эти соображения привели У. Найссера к «конструктивной теории внимания», где оно было представлено как механизм активного процесса построения перцептивного образа.

В ранней модели У. Найссера еще сохраняется характерное для первых этапов развития когнитивной психологии представление о линейности процесса переработки информации, в котором У. Найссер выделил две стадии. На стадии «предвнимания», существование и содержание которой до сих пор дискутируется современными когнитивными психологами (напр.: Di Lollo et al. 2001; Wolfe et al. 2003b; Appelbaum, Norcia 2009; Utochkin 2015 и др.), осуществляется грубая параллельная обработка всей поступающей информации. На стадии «фокального внимания» происходит более глубокая обработка части этой информации и активное конструирование перцептивного образа целевого объекта в соответствии с целями, намерениями и ожиданиями познающего субъекта: «мы выбираем то, что хотим видеть» (Найссер 1981: 104). Вся остальная информация не отфильтровывается и не ослабляется, как предполагают разные модификации моделей фильтра: человек ею просто пренебрегает.

Но чем, если не специальными механизмами отбора, может быть обусловлена избирательность человеческого познания? Отвечая на этот вопрос, У. Найссер (1981) полностью отказывается от линейной модели переработки информации и предлагает рассматривать восприятие как циклически организованное перцептивное действие, или «перцептивный цикл», в котором отбор осуществляется благодаря тому, что человек воспринимает мир, «предвосхищая структурированную информацию, которая будет при этом получена». С остальной же информацией, по мнению У. Найссера, попросту «ничего не происходит».

Центральное, направляющее место в перцептивном цикле занимает основная форма хранения знаний человека о мире – схема, которую У. Найссер определяет как «часть перцептивного цикла, которая является внутренней по отношению к воспринимающему, модифицируется опытом и тем или иным образом специфична в отношении того, что воспринимается» (Найссер 1981: 73). Схема носит обобщенный перцептивный характер и не привязана ни к одной из модальностей, хотя наряду с надмодальными Найссер допускает и модально-специфические схемы. Из приведенного определения прямо следуют основные функции схемы: во-первых, предвосхищение того, что нужно для действия, соответствующее направление исследовательской активности, а во-вторых, фиксация индивидуального опыта, его координация и организация. Поэтому в трехкомпонентном перцептивном цикле У. Найссера схема выступает одновременно и как источник направленной активности познающего субъекта, и как средство накопления знаний об окружающем мире. Схема направляет исследовательскую активность, исследование «выбирает» объект, а информация об объекте модифицирует схему, уточняя и дополняя исходное представление о нем. Впоследствии эта вновь включенная в схему информация будет влиять на то, что воспримет наблюдатель.

Считается, что понятие схемы в том значении, в котором его стали широко применять в когнитивной психологии, ввел сэр Ф. Ч. Бартлетт, заимствовав это понятие у британского невролога Г. Хэда, который использовал его для обозначения внутренней репрезентации движения. Бартлетт определил схему как «активную организацию прошлых реакций и прошлого опыта» (Bartlett 1995: 201), а сама необходимость введения этого понятия стала следствием его экспериментальных исследований конструктивной природы памяти человека с использованием методик повторного и последовательного воспроизведения.

Понятие схемы использовал и один из основоположников конструктивизма в психологии Ж. Пиаже, однако в его работах основная функция схемы заключается в координации действий субъекта. Сам Пиаже избегает однозначного определения схемы, однако Дж. Флейвелл выводит из работ Пиаже следующее обобщенное определение: схема – это «познавательная структура, относящаяся к классу сходных действий, имеющих определенную последовательность; указанная последовательность обязательно представляет собой прочное взаимосвязанное целое, в котором составляющие его акты поведения тесно взаимодействуют друг с другом» (Флейвелл 1967: 77). Схема у Ж. Пиаже, как подчеркивает Дж. Флейвелл, это не просто цепочка действий, но единое целое, внутренне связанная структура, которую можно понять как категорию или «стратегию» сходных последовательных действий.

По мере развития человека любая схема поэтапно приходит к равновесию между процессами ассимиляции и аккомодации, которое лежит в основе успешной адаптации к среде. С одной стороны, схема включает в себя всё новые объекты (например, младенец учится применять «схему схватывания» к самым разным объектам с широким спектром свойств), а с другой стороны, изменяется в соответствии с действительностью (в данном примере – в соответствии с параметрами схватываемых объектов), приспосабливаясь к ней.

В психологии внимания еще в начале 1920-х гг. в работах Г. Рево д’Аллона появилась идея о неразделимости понятий внимания и схемы. Развивая положения философа А. Бергсона о «динамической схеме» (Бергсон 1992), Г. Рево д’Аллон предложил и первую классификацию «схем внимания», где описал более восьми видов таких схем, начиная от сенсорных и заканчивая мыслительными, которые «почти полностью редуцируются к своему словесному ярлычку» (Рево д’Аллон 2001: 464). Работами Г. Рево д’Аллона заинтересовался в свое время Л. С. Выготский, усмотрев в них трактовку внимания как «инструментальной операции», которая «выдвигает между объектом внимания и субъектом вспомогательное средство» (Выготский 1982—1984, т. 3: 254). В качестве этого средства, которое, по Рево д’Аллону, может быть только внутренним, выступают «преимущественно схемы, при помощи которых мы направляем наше внимание на тот или иной предмет» (Там же).

В когнитивной психологии понятие схемы, опирающееся прежде всего на представления Ф. Ч. Бартлетта, было постепенно обобщено до понятия «ментальной репрезентации», которое, в свою очередь, по мере развития когнитивной науки вызвало смещение акцентов с описания и моделирования процесса познания как переработки информации на изучение формата и содержания репрезентаций (подробнее см.: Gardner 1987; Гершкович, Фаликман 2012). В частности, наиболее развернутую полемику вызовет вопрос о том, можно ли допустить единый формат репрезентаций, как это предполагалось на первых этапах становления когнитивной науки, или же наряду с амодальными (символьными, пропозициональными) репрезентациями существуют модально-специфические (образные, аналоговые) (напр.: Shepard, Metzler 1971; Kosslyn 1984; Paivio 1986 и др.). Однако само понятие репрезентации и представления о роли репрезентаций в функционировании языка, работе памяти, решении мыслительных задач и порождении перцептивных образов подчеркивает конструктивный характер человеческого познания.

Очевидно, что, если мы рассматриваем схему как основу познания, его избирательность обусловлена не «центральными ограничениями» системы переработки информации и специальными механизмами (фильтрами), защищающими систему от перегрузки, а функционированием схемы в перцептивном цикле, ее спецификой и настройками, которые складываются в ходе индивидуального научения. Отсюда У. Найссер выводит два следствия, важных для построения теории внимания.

Во-первых, не существует специальных «механизмов селекции». Более того, не существует внимания как отдельного процесса, внешнего по отношению к процессу восприятия как перцептивному циклу. Внимание – это и есть активный процесс восприятия, рассмотренный в аспекте избирательности. Это положение проверялось в серии экспериментов У. Найссера и Р. Беклена с «избирательным смотрением». Испытуемому предъявлялись два прозрачных движущихся изображения (записи игры в баскетбол и игры в ладошки), наложенных друг на друга. Задача заключалась в том, чтобы отслеживать события в одном фильме и игнорировать другой. В целом она сходна с классической задачей избирательного слушания с бинауральным предъявлением, решение которой изначально объясняли модели внимания как фильтра (Черри 1972). Напомним, что в этой задаче испытуемому через наушники подаются два текста, записанных на одну и ту же пленку, тогда как отчитаться необходимо только об одном из них. Поскольку человек часто сталкивается с ситуациями наложения нескольких звуковых сообщений, для слуха в ходе эволюции вполне могли сформироваться механизмы «фильтрации». Но в зрительном опыте человека такие ситуации практически не встречаются, и тогда испытуемый, по определению не обладающий зрительным «фильтром», не сможет эффективно решать задачу отслеживания событий только в одном из двух фильмов.

Основной результат состоял в том, что испытуемые сразу, легко и безошибочно справлялись с этой задачей, а, следовательно, за «избирательным смотрением» не стоит никаких специфических «фильтров». Согласно циклической модели У. Найссера, наблюдатель успешно отслеживает ту игру, в отношении которой в данный момент актуализирована схема и запущен перцептивный цикл, позволяющий предвосхищать ход событий и вовремя на них реагировать. Вторую игру отслеживать не нужно, значит, в отношении нее активных схем в данный момент нет, и она просто не воспринимается, несмотря на то что постоянно присутствует на экране. Аналогично человек не замечает неожиданных однократных событий, не имеющих отношения к задаче: например, появления на экране девушки с зонтиком. Д. Саймонс и К. Шабри (Simons D., Chabris 1999), пытаясь воспроизвести этот результат, обнаружили, что в работе с наивными испытуемыми та же самая судьба может постичь и более экзотический объект, не имеющий отношения к задаче слежения за игрой в мяч. Следя за передачами мяча в одной из двух баскетбольных команд, участники их эксперимента закономерно не замечали человека в костюме гориллы, который неторопливо проходил через весь зал и даже останавливался в центре, чтобы ударить себя в грудь. Этот феномен – пример так называемой «слепоты по невниманию» (Mack, Rock 1998), до сих пор не получившей исчерпывающего объяснения и активно изучаемой в современной когнитивной психологии, а с недавнего времени и в нейронауке (напр.: Thakral 2011; Torralbo et al. 2016).

Таким образом, избирательность выступает как свойство процесса восприятия, проявление предвосхищающей функции схемы и ее непрерывной настройки, обеспечивающей решение задачи.

Во-вторых, не существует и «ресурсных ограничений» процесса переработки информации. Если схемы в принципе могут быть скоординированы между собой, если они могут быть встроены или организованы в единую схему в ходе специально организованной тренировки, иногда весьма длительной, то исходно наблюдаемые ограничения могут быть сняты. Человек сможет выполнять одновременно сразу несколько действий, на которые, казалось бы, не должно хватать «ограниченных мощностей» системы переработки информации. Проверкой данного положения стала серия экспериментов с выработкой навыка выполнения двойных задач.

Согласно теории перцептивного цикла, в большинстве случаев человек не может выполнять двух действий одновременно не потому, что на второе не хватает «ресурсов внимания», а потому, что вынужден решать задачи, «не имеющие между собой естественной связи» (Найссер 1981: 119), и не сформировал для них единых или скоординированных схем. Неустранимые ограничения появляются только в тех случаях, когда действия, подлежащие одновременному выполнению, требуют либо несовместимых движений, либо использования одной и той же схемы для достижения несовместимых целей, либо в условиях маскировки, которая разрушает циклический процесс восприятия, не позволяя осуществить модификацию схемы, направляющей исследовательскую активность. Эта идея будет впоследствии разработана в отношении разных видов маскировки в теории «замещения объекта»: скажем, в случае метаконтрастной или четырехточечной маскировки (см., напр.: Ogmen et al. 2003) стимул-маска, не перекрывающий целевого объекта (например, рамка или даже четыре точки по углам условной рамки, которая окантовывает целевой стимул) и предъявляемый на его месте через 50 мс после него, в терминах Найссера, разрушает «перцептивный цикл» в отношении данного объекта и делает сбор информации относительно него невозможным.

Если ни одно из указанных выше условий не нарушено, координации схем можно добиться, выработав навык сочетания задач, за которым не обязательно стоит автоматизация выполнения одной из задач. Автоматизированные действия и процессы переработки информации, согласно общепринятой точке зрения, не требуют «ресурсов внимания», поэтому для У. Найссера важно было показать, что тренировка приводит к успешному сочетанию двух не автоматизируемых полностью и, следовательно, требующих внимания действий.

Эксперименты, направленные на проверку данной гипотезы, были проведены под его руководством Э. Спелке и У. Херстом, см. (Найссер 1981). В их исследовании два студента выполняли двойную задачу: читали про себя отрывки прозы, понимание которых затем проверялось, и записывали под диктовку слова. Это повторялось каждый учебный день в течение 17 недель по часу. Сперва показатели понимания текста, скорости его чтения и записи слов под диктовку были очень низкими по сравнению с решением каждой из задач по отдельности. В определенный момент задача записи слов стала решаться автоматизированно (испытуемые не понимали и не запоминали, что они записывают), но исследователей это не удовлетворило, поскольку они ставили своей целью показать возможность сочетания двух неавтоматизированных действий, требующих внимания. Поэтому задача была модифицирована, и в конце эксперимента испытуемые уже могли читать текст, полностью понимая его, и параллельно записывать категории, к которым относились диктуемые слова. Таким образом, было показано, что распределение внимания зависит не от фиксированного количества его «ресурсов», а от навыка наблюдателя, сформированного в результате упражнения соответствующих перцептивных действий. Сходной точки зрения придерживался и П. Я. Гальперин, который подчеркивал, что вниманию, как любой умственной работе, необходимо научиться, сформировав свернутое и обобщенное действие умственного контроля, например, на материале выполнения школьных заданий (Гальперин 1958; Гальперин, Кабыльницкая 1974).

По итогам проведенных исследований У. Найссер, не отменяя в своей теории ограничений в переработке перцептивной информации, высказывает серьезные сомнения в том, что эти ограничения являются центральными и едиными для всех возможных в данный момент действий. Вместо идеи «центральных ограниченных ресурсов» он выдвигает положение о том, что физиологических пределов информационного потока, который может быть переработан человеческим мозгом, нет, вопрос только в умении использовать его ресурсы.

Но почему сочетание двух даже очень простых задач вызывает у человека затруднения, проявляющиеся, например, в форме упомянутого выше «психологического рефрактерного периода» (Welford 1952)? Эта задача не идет ни в какое сравнение с чтением рассказа и параллельной записью категорий слов, читаемых вслух, но даже длительная тренировка не приводит к исчезновению периода «рефрактерности» между двумя последовательными ответами, что противоречит представлению о неограниченных возможностях мозга в переработке информации.

По мнению Э. Стайлз (Styles 1997), за этим противоречием может стоять неразличение восприятия и действия. Допустим, мозг действительно перерабатывает параллельно огромное количество информации, и вся эта информация в принципе может быть доступна для управления поведением. Тогда проблема, решение которой обычно отдают на откуп процессу или механизму внимания, состоит в выявлении того, как «организовать управление нашим поведением таким образом, чтобы оно направлялось должной информацией в должное время в отношении должных объектов и в должном порядке» (Styles 1997: 118). Поэтому говорить об отборе и упорядочивании информации следует в связи с особой задачей – задачей управления действием. Рассмотрим более подробно теоретические построения, сложившиеся в рамках данного подхода, отметив сразу, что используемые в нем принципы и понятия будут в значительной степени перекликаться с понятийным аппаратом и принципами построения физиологии активности Н. А. Бернштейна (1966).

Один из ведущих исследователей внимания в контексте управления действием Д. А. Оллпорт (Allport 1980a; 1980b; 1996) предложил изменить форму традиционного вопроса, который ставит перед собой психология внимания. Вместо того чтобы спрашивать, что такое внимание и существует ли оно, вопрос следует поставить так: «Для чего нужно внимание?» Для ответа на этот вопрос он разбирает следующий пример:

Хищная птица (скажем, ястреб-перепелятник) наталкивается на стаю одинаковых животных – потенциальных жертв, однако для нападения она должна избрать только одно из этих животных; жертва, которая пытается удрать, должна с неменьшей скоростью избрать только одно из всех возможных направлений бегства (Allport 1987: 396).

Таким образом, внимание (избирательность познания или сознания) понимается здесь как эволюционный механизм, который обеспечивает избирательное управление действием на основе поступающей информации, иными словами, функционирует не просто как отбор, а как «отбор для действия», связанный с выбором направления будущего действия за счет предвосхищения его результата в условиях неопределенности (ср. Clark 2016).

Принцип «отбора для действия», сформулированный в совместном манифесте ведущих авторов данного направления, состоит в «необходимости фокусировки или ограничения средовых факторов, управляющих конкретным двигательным актом» (Neumann, Allport, van der Heijden 1987: 187). Что касается ошибок внимания и задержек в выполнении действия, то

… интерференцию и задержки… не следует интерпретировать ни как недостаток ресурсов, ни как результат неудавшегося отбора. Это просто знак того, что система, оптимально приспособленная к нормальной обстановке, нуждается в дополнительном времени, чтобы должным образом решить задачу в высшей степени искусственной обстановке (van der Heijden 1987: 441).

Тем самым авторы попутно декларируют экологический подход к вниманию в соответствии с принципами «контекстно-обусловленного познания» (situated cognition), вновь продолжая линию У. Найссера, который ставил экологичность во главу угла.

Но как именно устроен механизм, связывающий множество сенсорных входов и, как правило, единственно возможное ответное действие? В отличие от моделей селекции, отбор рассматривается здесь не как обработка одних и отсечение других зрительных, слуховых или тактильных стимулов или их признаков, а как выбор одного из возможных направлений действия во избежание «поведенческого хаоса» (попыток одновременного выполнения всех действий, для которых в данный момент времени существуют достаточные основания). Но в таком случае отбору должны подлежать схемы, которые будут управлять действиями субъекта, как внешними, так и внутренними.

О. Нойманн (Neumann 1986) соотносит эти схемы с умениями и навыками человека, хранящимися в долговременной памяти и подчиняющимися принципу встроенности: более крупные схемы (высокоуровневые, или «планы действия») включают в себя более мелкие (низкоуровневые, или «навыки»). Для достижения той или иной цели должен быть осуществлен отбор определенного сочетания схем, которые и будут допущены к управлению двигательным аппаратом.

Каждый из навыков потенциально управляет тем или иным исполнительным органом, однако количество исполнительных органов крайне ограничено, поэтому первая задача, которая должна быть разрешена системой «внимания для действия», – установление взаимно-однозначного соответствия между навыком и исполнительным органом. Для описания механизма работы внимания О. Ной-манн предлагает метафору организации движения поездов по системе железных дорог страны.

Возможны два варианта организации такой системы. Во-первых, можно заранее составить расписание движения поездов таким образом, что два поезда никогда не встретятся на одном и том же отрезке пути. Расписание может составляться только некой центральной службой управления поездами, в задачи которой входит отслеживание движения каждого из поездов и направление их по определенным маршрутам. Такая служба может работать достаточно эффективно, но в случае сбоя в ее работе и, как следствие, ошибки в расписании исключить столкновения поездов нельзя, поскольку она лишена возможности гибкого онлайн-регулирования.

Во-вторых, можно изначально разделить все наличные железнодорожные пути на участки и организовать движение таким образом, чтобы любой оказавшийся на определенном участке поезд автоматически блокировал возможность въехать на этот участок для любого другого поезда. Пропускная способность такой системы может оказаться ниже, чем в предыдущем случае, однако все проблемы с движением поездов решаются «на местах», и возможность столкновения поездов уже не зависит от работы центра, но определяется только лишь исправностью блокирующих механизмов.

И если компьютерная метафора познания с ее ключевым понятием «центрального процессора» ведет к предположению, что проблема решается первым из указанных способов, то данные психологических и нейрофизиологических исследований подталкивают к тому, что человеческий мозг работает по принципу блокировки или торможения. В любой момент времени только одна высокоуровневая схема (план действия) имеет доступ к данному исполнительному органу – например, к указательному пальцу правой руки или к голосовому аппарату. Остальные же возможные действия должны «дождаться», пока этот орган освободится.

Еще одна задача системы внимания для действия состоит в «спецификации параметров». Любой хранящийся в памяти навык по определению схематичен, т. е. обобщен и не содержит всей информации, необходимой для управления действием в заданных условиях. Эта недостающая информация должна быть извлечена из окружающей среды. При этом доступные в окружающей среде параметры для выполнения действия могут соотноситься с избранным навыком или планом действия трояко: данных может быть достаточно, недостаточно или избыточно.

Если данных достаточно (ровно столько, сколько требуется для того, чтобы полностью специфицировать схему), то действие может быть выполнено «автоматически». Например, когда перед человеком на тарелке лежит яблоко, он берет это яблоко рукой и подносит ко рту.

Если данных для выполнения действия недостаточно, что характерно для неожиданных или непривычных ситуаций, то из такой ситуации можно выйти двумя способами: либо назначить параметры «по умолчанию» (как, например, происходит в инстинктивном поведении животных в отсутствие адекватного стимула), либо посредством произвольного планирования действия, особенно если оно недостаточно хорошо освоено. Выполнение действия по частям и обратная связь об их успешности ведут к тому, что человеку все легче становится назначать параметры действия либо «по умолчанию», либо в соответствии с информацией, получаемой из окружающей среды.

Если же человек сталкивается с избыточным количеством данных (если их больше, нежели необходимо для спецификации параметров навыка), перед ним встает проблема отбора данных. Эту проблему О. Нойманн решает в том же русле, что и другие теоретики «внимания для действия». Допустим, человек собирается сорвать с яблони одно из яблок, различающихся по ряду параметров, которые могут повлиять на параметры действия: в частности, по пространственному расположению, по форме, размеру и весу. Если в поле зрения человека попадает несколько яблок, для успешного действия их количество необходимо ограничить. Согласно гипотезе О. Нойманна, выполнить действие можно только благодаря тому, что в результате задействования параметров одного из яблок все остальные яблоки просто «отсоединяются от любого рода действий» (Neumann 1986: 385). «Ограничения внимания» и связанная с ними интерференция выполняемых действий соотносятся прежде всего с проблемами установления соответствия между воспринимаемым объектом и схемой действия. Если это невозможно, например если необходимая и избыточная информация содержатся в одном объекте, что, в частности, характерно для задачи Струпа с называнием цвета букв, из которых составлены слова, обозначающие цвета (Stroop 1935), интерференция неизбежна и находит выражение в поведении. Сам же процесс установления соответствия, «подключения» к схемам нужных объектов и «отсоединения» ненужных можно поставить в соответствие понятию внимания.

Более подробно возможные причины интерференции анализирует Д. А. Оллпорт, вновь начиная с критики понятия центральных ограниченных ресурсов системы переработки информации. Таких единых центральных недифференцированных ресурсов внимания, по его мнению, нет. Но тогда требуется ответить на вопрос, почему задачи, требующие внимания, препятствуют выполнению друг друга. По Д. А. Оллпорту, причины интерференции так или иначе связаны с содержанием этих действий. У каждого действия есть цель (либо объект, над которым это действие производится), состав (способ действия), а также сочетание действия и объекта, в отношении которого оно осуществляется. Тогда, учитывая сугубо внешние источники интерференции, можно допустить четыре ее причины.

Помимо непредсказуемости событий в окружающем мире и временных характеристик хода этих событий (например, краткое предъявление, маскировка и т. п.), это ограничения, связанные с постановкой и удержанием целей (готовность выполнять некоторое действие, или программа этого действия, не может формироваться в тот момент, когда выполняется другое действие); ограничения по функции (конкуренция за способ действия или функциональную систему, которая специализирована в отношении этой категории действий); наконец, ограничения, связанные с сопряжением целей (объектов) и действий. Причина интерференции в последнем случае – так называемые перекрестные помехи в переработке информации: с одной стороны, она наблюдается, когда новые входные данные передаются на ту же исполнительную систему, которая в настоящий момент уже занята в выполнении определенного действия, а с другой стороны, риск интерференции существует тогда, когда информация, используемая для решения одной задачи, содержит в себе условия для запуска действий, которые сами по себе необходимы для выполнения второй, параллельно решаемой задачи. Интерференции не будет, если обрабатываемая информация может быть направлена по параллельным каналам вплоть до достижения цели (в этом случае возможно сочетание двух задач, как в экспериментах У. Найссера), и, напротив, она возникнет, если несколько действий претендуют на один и тот же канал.

Таким образом, по Д. А. Оллпорту, внимание как отбор – это прежде всего «избирательное сопряжение восприятия и действия» (Allport 1987: 395). Это определение приводит его к идее многоканальной переработки информации, разрешающей указанным выше способом проблему «центральных ограничений» переработки. Отметим, что взаимная однозначность такого сопряжения стала одним из ведущих принципов современного «когнитивного дизайна» – области эргономики, выстроенной на основе достижений когнитивной психологии (Норман 2006). В то же время идея многоканальности перекликается с эволюционным модульным подходом Дж. Фодора (Fodor 1983; Cosmides, Tooby 1994), поскольку его «модули» по сути представляют собой каналы переработки информации, специализированные в выполнении определенных задач.

Таким образом, участие внимания в осуществлении как умственных, так и внешних, практических действий состоит прежде всего в управлении этими действиями, в их координации. Наиболее развернутую психологическую модель соотношения внимания и управления действием предложили Д. Норман и Т. Шаллис (Norman, Shallice 1986). Эта активационная модель произвольного и автоматического управления поведением, вторая по счету модель внимания для Д. Нормана, в 1960-х гг. выступившего в качестве одного из ведущих теоретиков внимания как «поздней селекции» (Norman 1976), прошла для когнитивной психологии почти незамеченной, появившись непосредственно перед началом нейрофизиологического бума в исследованиях внимания, первые итоги которого были подведены еще в конце двадцатого столетия (Kanwisher, Wojciulik 2000). В модели Д. Нормана и Т. Шаллиса внимание выполняет функцию управления осуществляемыми человеком внешними и внутренними действиями на основе схем действия, активация которых в системе памяти ведет к выполнению действия. Хотя эта модель, центральная идея которой отчетливо перекликается с положениями П. Я. Гальперина о внимании как функции умственного контроля (Гальперин 1958), не обходится без понятия отбора и без идеи ресурсных ограничений переработки информации, сами эти ограничения не детерминируют реализации функций внимания.

Д. Норман и Т. Шаллис предположили, что каждая из схем характеризуется определенным уровнем активации, которая задается сочетанием целого ряда факторов, как внешних, так и внутренних. Схема отбирается, т. е. допускается к управлению действием, если уровень ее активации превышает пороговое значение. Отобранная схема направляет выполнение действия или последовательности действий до тех пор, пока не будет выполнено одно из условий: либо схема произвольно «отключается» или отстраняется от управления действием;

либо все предполагаемые схемой операции выполнены (достигнута цель действия); либо схема заблокирована из-за того, что для выполнения соответствующего действия недостает ресурсов переработки информации (например, эти ресурсы используются другой, более активированной схемой) или самой информации. Поскольку схемы подчиняются принципу встроенности, для каждого действия можно выделить схему-источник, которая в случае активации активирует другие, подчиненные схемы.

Чтобы подчеркнуть различия между механизмами осуществления автоматических действий, не требующих сознательного контроля со стороны исполнителя, и контролируемых действий, реализуемых человеком произвольно в соответствии с его намерениями, в модель управления действием вводятся два измерения: горизонтальное, включающее механизмы управления автоматическими действиями, которые отличаются тем, что либо процесс их выполнения не осознается, либо они могут быть начаты без участия внимания и сознания, либо связаны с автоматическим привлечением внимания вследствие ориентировочной реакции, либо предполагают, что данная задача выполняется без интерференции с другими задачами, и вертикальное, соответствующее механизмам произвольного (волевого) внимания, которое необходимо для планирования действия или принятия решения, выявления и устранения неполадок в осуществлении действия, выполнения трудных, недостаточно освоенных или новых последовательностей действий и, наконец, для преодоления привычного типа ответа или противостояния отвлекающим воздействиям.

Горизонтальное измерение содержит систему для приема данных о состоянии окружения («сенсорно-перцептивные структуры»), которые запускают выбор необходимой схемы посредством системы пусковых механизмов. Набор пусковых механизмов обеспечивает синхронизацию работы схем и привязку их ко времени, позволяя активированным схемам вовремя вступить в действие. Выбранная схема передается дальше, к «структурам психологической обработки» – специализированным системам, обеспечивающим выполнение внешнего или внутреннего действия. Принцип работы горизонтального измерения, в целом достаточный для осуществления простых или хорошо освоенных действий, может быть обозначен как «предотвращение конфликтов» между действиями, которые управляются разными схемами. Предотвращение конкуренции за структуры и операции переработки и организация их совместного использования осуществляется посредством взаимной активации поддерживающих друг друга схем и взаимного торможения конфликтующих схем. В основе работы механизма предотвращения конфликтов лежат два правила: во-первых, наборы потенциальных схем-источников соревнуются за максимальную величину активации, а, во-вторых, выбор схемы для управления действием осуществляется только на основании величины активации схемы, как результат преодоления схемой ее индивидуального порога активации. Этот порог может стать ниже, если схема используется часто. При этом чем лучше освоено действие, тем меньше нужда в торможении схем конкурирующих действий, поскольку схемы данного действия позволяют использовать доступные структуры переработки более направленно и узко.

Представление о соревновании как механизме внимания было также положено в основу доминирующей психофизиологической теории зрительного внимания 1990-х гг. – теории «предвзятого соревнования» (Desimone, Duncan 1995), в которой привлечение внимания к тому или иному воздействию становится следствием разворачивающегося в нервной системе соревнования между репрезентациями, процессами обработки и ответными поведенческими реакциями, на которое влияют как стимульные факторы (восходящие), так и управляющие процессы (нисходящие), причем благодаря последним приоритет получает информация, имеющая отношение к задаче (task-relevant information). По мнению методологов, эта теория воплощает в себе признаки как «теорий причины», так и «теорий эффекта» (Fernandez-Duque, Johnson 2002), и то же самое представляется нам верным и в отношении модели Д. Нормана и Т. Шаллиса.

Итак, горизонталь данной модели включает три фактора, которые могут повлиять на величину активации схемы: это механизм предотвращения конфликтов, соревнование системы пусковых механизмов и отбор схем, связанных с данной схемой тормозными или активирующими связями.

Однако в случае произвольного выполнения действия величина активации схемы определяется еще одним фактором – нисходящими влияниями, описываемыми вертикалью модели. К источникам нисходящих влияний относится прежде всего мотивация познающего субъекта. Это медленная система влияний, связанная с долгосрочными намерениями субъекта. Но, кроме того, на уровень активации схем может повлиять работа так называемой «диспетчерской службы внимания», которая вступает в дело, если схема-источник для необходимого действия отсутствует как таковая: например, если человек решает новую или сложную задачу. Способ, которым эта система может повлиять на величину активации схемы, – только дополнительное торможение или активация, которые в свою очередь влияют на отбор соответствующих схем механизмом «предотвращения конфликтов».

Внимание – результат работы этой системы, оно управляет только величиной активации и торможения, но не процессом отбора как таковым. Отбор – следствие большей или меньшей активации схемы в тот момент времени, когда вступает в действие механизм «предотвращения конфликтов». Более того, процессы внимания предшествуют началу действия, но не связаны прямо с его выполнением. Иногда активация одних схем посредством пусковых механизмов превосходит активацию других схем посредством нисходящих влияний. Например, так можно трактовать упомянутый выше эффект Струпа: вертикалью модели задается ответ, связанный с называнием цвета стимула, тогда как горизонталью навязывается обработка его значения, которая тем самым вмешивается в решение задачи.

Функционирование «диспетчерской службы внимания» связано с осознанным управлением осуществляемыми действиями. Однако для успешного управления эта система нуждается в множестве видов информации: это и состояние окружающей среды, и актуальные цели и намерения познающего субъекта, и весь репертуар высокоуровневых схем, и отдельные аспекты функционирования текущей схемы, и, наконец, сами последовательности выполняемых действий. В зависимости от того, что именно доступно системе в данный момент, человек будет осознавать выполняемое действие в большей или меньшей степени. В случае «автоматического» действия осознание его выполнения минимально, а в случае произвольного действия – максимально. Однако поскольку спектр условий, необходимых для выполнения действия, весьма широк, в разных условиях одно и то же действие может либо практически не присутствовать в сознании (а его выполнение будет оценено как «автоматическое»), либо, напротив, будет полно представлено в нем – и в этом случае мы будем говорить, что оно управляется произвольным вниманием.

Таким образом, модель управления действием Д. Нормана и Т. Шаллиса сочетает в себе и механизм отбора (по горизонтали), и механизм уделения «ресурсов внимания» (по вертикали). Но при этом оба механизма группируются вокруг понятия «схемы действия»: именно схема действия подлежит или не подлежит выбору в зависимости от обстоятельств, именно схема нуждается или не нуждается в дополнительной активации (торможении) для того, чтобы действие было осуществлено или, напротив, остановлено. Таким образом, обе функции внимания в этой модели, как и в прочих рассмотренных выше моделях внимания для действия, связаны не с защитой системы переработки информации от перегрузок и не с распределением ее «ограниченных ресурсов», но с обеспечением и поддержкой взаимодействия познающего субъекта с окружающей средой.

Из рассмотренных выше работ следует, что основные функции внимания в управлении действием согласно подходу «Внимание для действия» – это, во-первых, координация поведения в соответствии со всеми возможными источниками ограничений на разных уровнях, начиная от мотивационного и заканчивая сенсорным и моторным, а во-вторых, избирательное назначение приоритетов в переработке информации и выполнении действий. Продуктом этих механизмов становится максимально эффективная для данного момента времени и данных условий «установка внимания».

Современные когнитивные психологи нередко рассматривают внимание в связи с понятием подготовительной установки (set) в решении поставленной задачи (напр.: Di Lollo et al. 2005; Osugi, Kawahara 2013). Одна из первых попыток теоретического соотнесения понятий внимания и установки была предпринята Д. Н. Узнадзе, который определял установку как целостное и обычно неосознаваемое состояние субъекта, «целостную направленность его в определенную сторону на определенную активность» (Узнадзе 1966: 150), иначе говоря, как готовность к совершению определенного действия или к реагированию в определенном направлении. Установке как состоянию организма он противопоставил специфически человеческий механизм «объективации» – остановки, задержки на предмете мысли или действия, преодоления импульсивности поведения. Именно с понятием объективации Д. Н. Узнадзе соотнес функционирование произвольного внимания. Разные формы непроизвольного внимания с позиций его теории, напротив, адекватно описываются понятием установки. Предложенная А. Г. Асмоловым (1979) классификация уровней установки в соответствии со структурой деятельности по А. Н. Леонтьеву (1975) позволяет соотнести непроизвольное, эволюционно обусловленное привлечение и поддержание внимания с уровнем операциональных установок, а внимание, обеспечивающее решение стоящей перед субъектом задачи, – с уровнем целевых установок (см.: Асмолов 2017; Арбекова, Гусев 2017).

Затраты на переключение установки можно экспериментально оценить, давая испытуемым задачи разного типа в отношении одних и тех же наборов стимулов (Allport, Hsieh 2001). Например, в одном из исследований Д. А. Оллпорта испытуемые должны были опознавать в ряду быстро последовательно предъявляемых слов такие слова, которые отличались от остальных либо размером букв, либо категорией. Смена инструкции осуществлялась прямо по ходу предъявления слов посредством изменения цвета экрана, на котором они появлялись. Сразу же после смены «критерия», который отличал целевые стимулы от отвлекающих, и, соответственно, после изменения «установки внимания» испытуемые закономерно делали больше ошибок. Этот результат воспроизводит закономерность, описанную более столетия назад Э. Б. Титченером: «Легче сохранить известное направление внимания, чем проложить ему новый путь» (Титченер 1914). В современной когнитивной психологии для объяснения этой закономерности наряду с понятием «установки внимания» используется понятие задачи и, в частности, «переключения задачи» (Allport, Hsieh 2001; Kawahara et al. 2003 и др.), а стоящие за ними механизмы объясняются на основе представлений, близких к трактовкам внимания с позиций психологической теории деятельности.

1.4. Варианты деятельностного подхода к проблеме существования внимания в отечественной психологии

Востребованность подхода к вниманию через анализ задач, в решение которых оно вовлекается, в когнитивной психологии подкреплялась всё новыми фактами, которые указывали на то, что местоположение «фильтра» в системе переработки информации не фиксировано, а зависит от поставленной задачи, что интерференция задач друг с другом во многом определяется сходством структуры этих задач, а «энергозатраты» можно снизить, специальным образом организуя деятельность человека.

В отечественной психологии сложилась традиция исследований внимания именно через призму деятельности, в частности, в контексте психологической теории деятельности (Леонтьев 1975; Гиппенрейтер 1983а; 1983б). Эти понятия неразрывно связаны через категорию активности. Деятельность – всегда активность человека, побуждаемая и направляемая его мотивами, в соответствии с которыми человек ставит цели и достигает их, выполняя требуемые действия и операции, сообразные условиям их выполнения. За вниманием, прежде всего произвольным, стоит активность человека, заключающаяся в выборе того, что именно воспринять, запомнить и принять к исполнению (хотя вклад познающего субъекта можно усмотреть и в актах непроизвольного внимания: например, в невольном и привычном, связанном соответственно с актуальными потребностями и прошлым опытом человека – см. (Добрынин 1938)).

Однако в связи с этим очевидным, казалось бы, родством понятий возникает вопрос о том, как соотносятся внимание и деятельность. Можно ли говорить о внимании как отдельной деятельности? Для представителя деятельностного подхода это означает возможность выделения и изучения структуры данной деятельности: а именно, отдельных действий и операций внимания. Или, напротив, внимание следует рассматривать как сторону, проявление (как в сознании, так и в продуктах) любой другой направленной деятельности?

Подобные вопросы приводят к особой постановке «проблемы существования внимания». Ее альтернативные теоретические решения вновь сводятся к различию между «теориями причины» и «теориями эффекта» в психологии внимания (James 1890).

• Можно выделить и рассматривать особую «деятельность внимания» наряду с перцептивной, мыслительной, мнемической деятельностью (которые, в свою очередь, могут быть рассмотрены как научная абстракция, что, однако, не препятствует выделению и анализу перцептивных, мыслительных и мнемических действий и операций). В этом случае внимание предстает как причина продуктивности тех видов деятельности, в осуществлении которых оно участвует.

• Процесс или совокупность процессов, обозначаемых термином «внимание», находятся на особом положении в системе познавательной деятельности человека и могут быть рассмотрены скорее как свойство, атрибут любой другой деятельности (например, восприятия, мышления, предметно-практической деятельности), как следствие ее организации. Человек внимателен к тому, по отношению к чему он де ятелен. Здесь внимание – эффект, продуктивное и феноменальное проявление той деятельности, которую осуществляет человек.

Связь категорий деятельности и внимания была подчеркнута Н. Ф. Добрыниным (1938), который рассматривал внимание как одно из проявлений активности личности и определил его как «направленность и сосредоточенность психической деятельности» (Добрынин 1951: 294), где направленность – выбор определенной деятельности и поддержание этого выбора, а сосредоточенность – углубление в данную деятельность и отстранение, отвлечение от всякой иной деятельности. Таким образом, внимание определяется через деятельность, функционирует в ней (а не вне нее и не сверх нее, как подчеркивает Н. Ф. Добрынин) и отвечает за ее направление и удержание в определенном русле.

С позицией Н. Ф. Добрынина перекликаются взгляды П. И. Зинченко, сформулированные в работах, в которых изучалась связь организации деятельности и непроизвольного запоминания: «Несмотря на то, что природа внимания до сих пор продолжает обсуждаться в психологии, одно является несомненным: его функцию и влияние на продуктивность деятельности человека нельзя рассматривать в отрыве от самой деятельности» (Зинченко 1961: 150). Иначе говоря, изучать внимание следует, исходя не из познающего субъекта и не из особенностей объекта внимания, а «из содержания деятельности, из той роли, которую оно в ней выполняет» (Там же). Подобным подходом руководствовались и современники П. И. Зинченко, и те, кто обратился к проблеме внимания впоследствии. Среди них особое место занимает П. Я. Гальперин, который уже в конце 1950-х гг. сформулировал свое отношение к проблеме внимания: для него внимание – самостоятельная форма психической деятельности, особая «деятельность психического контроля», которая формируется на основе контрольной фазы любой деятельности (Гальперин 1958).

А. Н. Леонтьев, развивая психологическую теорию деятельности, наметил и задал общий подход к рассмотрению проблемы внимания. По мнению А. Н. Леонтьева, если обратиться к кругу явлений перцептивного внимания, то можно увидеть, что «полнее, ближе и точнее эти своеобразные явления охватываются учением о восприятии, о перцептивной деятельности» (Леонтьев 2000: 231). А следовательно, поняты они могут быть через анализ структуры (строения) и динамики (хода) этой деятельности. В свою очередь, о строении и ходе деятельности можно судить как по ее продуктам, так и по объективным показателям, задающим внешнюю сторону деятельности.

Разрабатывая это положение А. Н. Леонтьева, Ю. Б. Гиппенрейтер (1983а; 1983б; 1983в) настаивает на необходимости анализа явлений внимания в трех планах, не ограничиваясь каким-либо одним из них:

1) Деятельность и ее уровневая структура: мотив, побуждающий и направляющий деятельность; цель, определяющая действие; операции, позволяющие достичь цели в данных условиях (Леонтьев 1975).

2) Сознание – совокупность явлений, задающих внимание по субъективному критерию, а также его субъективные эффекты: выделение в сознании «фокуса» и «периферии», ясность и отчетливость сознавания объекта внимания, переживание умственного усилия и др.

3) Физиологические механизмы, которые можно обозначить как «реализаторы и средства деятельности» (Гиппенрейтер 1983б: 168). Обращаясь к их анализу, Ю. Б. Гиппенрейтер обогащает деятельностный подход идеями физиологии активности и, в частности, уровневой концепции построения движений, предложенной Н. А. Бернштейном (1966).

Как уже отмечалось выше, в свете концепции Н. А. Бернштейна любое человеческое движение можно рассмотреть как процесс решения двигательной задачи в заданных условиях. Движение строится на нескольких уровнях, обеспечивается разными «этажами» центральной нервной системы, от более простых и древних до более сложных, развитых только у человека. Всего Н. А. Бернштейн выделяет пять таких уровней. Нижний уровень (А) участвует в любом движении и отвечает за поддержание тонуса мышц, самый верхний (E) – в осуществлении так называемых «символических» двигательных актов наподобие письма или речи, а в других двигательных актах обычно не востребован.

Практически в любом движении задействованы сразу несколько уровней, среди которых можно выделить ведущий уровень, соответствующий смыслу задачи, и нижележащие «фоновые» уровни, которые обеспечивают отдельные аспекты ее выполнения и не связаны прямо с содержанием задачи:

Каждая двигательная задача находит себе в зависимости от своего содержания и смысловой структуры тот или иной уровень, иначе говоря, тот или иной сензорный синтез, который наиболее адекватен по качеству и составу образующих его афферентаций и по принципу их синтетического объединения требующемуся решению этой задачи (Бернштейн 1966: 42).

Для большинства предметно-практических действий человека в качестве ведущего выступает уровень предметных действий, или D.

Процесс построения движения осуществляется циклически. На смену декартовскому принципу рефлекторной дуги в работах Н. А. Бернштейна приходит идея «рефлекторного кольца». По ходу осуществления движения оно корректируется как на ведущем, так и на фоновых уровнях в соответствии с задачей и с изменениями в окружающей среде. Коррекции осуществляются за счет того, что у человека есть информация о необходимых характеристиках движения, определяемых его программой, и информация о том, как движение осуществляется в данный момент. Специальный «прибор сличения» определяет, что и как должно быть скорректировано в двигательном акте на каждом из уровней его построения для приведения его в соответствие с программой и, в частности, с ее актуальной порцией на «задающем приборе».

Когда Ю. Б. Гиппенрейтер начинает разрабатывать приложение данной теоретической модели к решению зрительных (и, в частности, глазодвигательных) задач, она берет за основу положение о том, что смысловая структура решаемой человеком задачи определяет ее двигательный состав и тот ведущий уровень, на котором решение задачи будет выстраиваться и регулироваться при поддержке «фоновых» уровней. Несмотря на то что у Н. А. Бернштейна задача всегда двигательная и суть модели состоит в коррекции выполняемых движений в соответствии с задачей и условиями ее выполнения, в принципе задача может быть и чисто перцептивной (см.: Величковский 1999; 2006; Velichkovsky 2002; Уточкин 2008). В частности, Б. М. Величковский усматривает за решением перцептивных задач шестиуровневый механизм, добавляя к пяти уровням регуляции двигательного акта по Н. А. Бернштейну (от A до E, аналоги для которых он находит в перцептивных процессах) еще один уровень – F, уровень «метакогнитивных координаций», обеспечивающий построение образа мира и «модели психического».

Однако вне зависимости от того, стоят ли за решением перцептивных задач те же уровни, что и за обеспечением построения движений, здесь принципиален прежде всего ход анализа: от задачи осуществляемого акта к его физиологическим механизмам (а не наоборот, что было характерно для классической физиологии).

Что дает для изучения внимания анализ связей в рамках трехкомпонентной схемы, предложенной Ю. Б. Гиппенрейтер? Прежде всего, это идея неразрывной связи деятельности и ее физиологических механизмов: они выстраиваются в систему, которая обозначается как «функционально-физиологическая система деятельности» (Романов, Дормашев 1993) и определяется структурой деятельности и поставленной задачей. Конечно же, в сознании эта система представлена не целиком, а лишь частично, что касается как ее психологической, так и физиологической структуры. Со стороны психологической структуры деятельности в сознании представлена цель осуществляемого действия (образ будущего результата), в которую должны быть преобразованы объективно заданные требования. Предмет, отвечающий цели действия, фактически и есть «объект внимания». Со стороны физиологических механизмов деятельности в сознании даны раздражители ведущего уровня ее организации, соответствующие смыслу решаемой задачи.

Таким образом, при реконструкции структуры деятельности по решению определенных перцептивных задач можно опираться и на субъективные отчеты испытуемого, и на объективные (физиологические) индикаторы внимания, которые могут быть зафиксированы с помощью приборов.

В качестве примера такого индикатора в исследованиях 1970-х гг. были использованы непроизвольные микродвижения глаз человека, который решает задачу, требующую внимания, вне зависимости от того, является ли эта задача зрительной, слуховой или умственной.

В частности, когда человек выполняет зрительную задачу в отношении неподвижных и потому требующих зрительной фиксации стимулов, предъявляемых на движущемся фоне, или просто фиксирует взглядом объект на движущемся фоне, эти микродвижения обретают форму так называемого фиксационного оптокинетического нистагма (ФОКН). В структуре ФОКН выделяют две фазы: медленную, или «сплыв» – плавное смещение по направлению движения фона, и быструю, или «скачок» – быстрое возвращение взора к фиксируемому объекту.

Изучая свойства ФОКН, В. Я. Романов (Романов 1971; Гиппенрейтер, Романов 1970) обнаружил, что его параметры чувствительны к структуре осуществляемой человеком деятельности. В проведенном исследовании испытуемый последовательно решал несколько сходных задач с почти одинаковой стимуляцией: фиксировать (удерживать взглядом) неподвижную светящуюся точку на движущемся фоне; следить за изменением цвета точки и нажимать на кнопку всякий раз, когда произойдет изменение; выявить закономерность (алгоритм) смены цвета точки, что требует уже осуществления определенных интеллектуальных операций. В первом случае фиксация точки – цель действия, а сбор зрительной информации о точке (ее яркости, цвете и т. д.) может выступить в качестве средства достижения этой цели. Во втором случае всё наоборот: сбор зрительной информации – цель, а фиксация взора – вспомогательная операция или средство решения задачи. При анализе параметров ФОКН обнаружилось, что при выполнении двух этих задач они различаются: изменение цели и, следовательно, смысла фиксации от первой задачи ко второй, переход от простой фиксации точки к отслеживанию изменений ее цвета приводит к изменению фиксационных движений. В. Я. Романовым было установлено, что непроизвольные скачки глаз во втором случае происходят реже, а их амплитуда меньше. Более того, согласно отчетам испытуемых, субъективно степень их внимания к целевому объекту была различной. Следовательно, в соответствии со схемой анализа внимания, предложенной Ю. Б. Гиппенрейтер, «степень внимания» прямо определяется целью осуществляемого действия и соотносится с ведущим уровнем организации деятельности. В рассмотренном примере одна и та же операция – зрительная фиксация – то уходит на фоновый уровень, то оказывается сознательным действием на ведущем уровне. Когда же основная задача становилась умственной или переводилась в другую модальность (например, в слуховую или тактильную), внимание практически «уходило» из зрительной сферы. Решение задачи зрительной фиксации полностью передавалось фоновым уровням, и это также закономерным образом сказывалось на параметрах ФОКН.

Уровневый характер организации процесса решения глазодвигательной задачи был убедительно показан и в исследовании С. Д. Смирнова, где было смоделировано постепенное поуровневое «снятие» регуляции решения зрительной задачи при усложнении параллельно решаемой умственной задачи (Смирнов 1971; Гиппенрейтер, Смирнов 1971; обсуждение см. также в работе: Смирнов 1985). Испытуемый должен был решать математическую задачу и одновременно следить за движением зрительного объекта, в качестве которого выступал перемещающийся по экрану арифметический пример, записанный в столбик. Достигая одного края экрана, пример вновь появлялся с другой стороны. Пример следовало решить по алгоритму, который задавался перед началом предъявления. Сам пример мог быть более или менее сложным, а в качестве контрольного условия использовалась ситуация, когда испытуемый мог быть просто внимателен к задаче слежения как таковой: его просили фиксировать какую-либо деталь объекта и прослеживать изменение его положения на экране. Когда умственная задача отсутствовала, слежение за зрительным объектом осуществлялось с должной скоростью и на адекватном уровне построения движений глаз, с привязкой взгляда к пространственной позиции целевого объекта (уровень «пространственного поля», или С, по Н. А. Бернштейну). Когда задача становилась сложнее, испытуемый продолжал осуществлять слежение, сохраняя скорость движений глаз приблизительно равной скорости движения зрительного объекта, но теряя пространственную привязку движений глаз к положению целевого объекта на экране, что можно соотнести с работой более низкого уровня В (уровня синергий). Наконец, при еще большем усложнении умственной задачи в решении задачи слежения сохранялось только направление движений глаз, соответствующее направлению движения объекта, однако движения глаз происходили уже без соответствия скорости объекта и без привязки к его пространственному положению. Задача слежения передавалась еще на более низкий уровень организации деятельности – а с точки зрения продуктивных характеристик испытуемый был просто менее внимателен в ее выполнении.

Несмотря на то что при обсуждении этих исследований используется понятие «внимание», можно заметить, что оно нигде не выступает как отдельный процесс, но оказывается стороной любого целенаправленного акта (перцептивного действия, направленного на достижение стоящей перед наблюдателем цели), а его эффекты и проявления в сознании связаны со структурой и динамикой деятельности. Тогда все «свойства внимания» (направленность, степень, объем и т. д.) можно рассматривать как свойства самой деятельности и ее организации.

В соответствии с этим подходом Ю. Б. Гиппенрейтер определяет внимание как «феноменальное и продуктивное проявление [режима] работы ведущего уровня организации деятельности» (Гиппенрейтер 1983б: 172, в квадратные скобки взято дополнение из работы: Гиппенрейтер 1983а). Иными словами, это свойство или характеристика всей функционально-физиологической системы деятельности, не элемент данной системы, но только проявление ее работы в сознании и в результатах деятельности (через повышение ее продуктивности или эффективности), обеспечиваемое физиологическими механизмами. Согласно этой радикальной трактовке, внимания не существует как отдельной деятельности, мы не можем обнаружить его в форме отдельных действий или операций, а все его проявления так или иначе связаны с целью и программой иных осуществляемых человеком целенаправленных действий. В более новых отечественных работах, развивающих взгляды Н. А. Бернштейна, ведущему уровню организации деятельности даже при построении двигательных навыков, по сути, приписываются функции внимания: селекция релевантной афферентации и ее усиление (Назаров 2009), что сходно с функциями «диспетчерской службы внимания» в модели управления действием Д. Нормана и Т. Шаллиса, которая подробно обсуждалась выше (Norman, Shallice 1986).

Близкий вариант решения проблемы существования внимания с позиций функционального подхода предлагает В. А. Иванников (2010), для которого внимание – формирование временной функциональной системы деятельности (функционального органа) в соответствии с поставленной задачей, или «приведение содержания работы психических процессов в соответствие с решаемой задачей» (Иванников 2010: 297). Данная человеку субъективно направленность его сознания, которую В. Вундт (1912) трактовал как волевой акт апперцепции, с точки зрения такого подхода представляет собой просто сторону целенаправленной активности субъекта, перед которым стоит та или иная задача. Функция отбора, традиционно приписываемая вниманию, прямо связана с детерминацией поведения: «поведение детерминирует не стимул, а жизненные задачи (потребности)», и выбор между ними «делает субъект деятельности, а не внимание» (Иванников 2010: 293). В той же логике, в которой Ю. Б. Гиппенрейтер рассматривает внимание как феноменальное и продуктивное проявление работы ведущего уровня организации деятельности, В. А. Иванников показывает, что продуктивный критерий внимания не обеспечивается «направленностью сознания» на текущую деятельность, а достигается только в том случае, когда «субъект восприятия знает, как решать ту задачу, которая поставлена перед ним», иными словами, когда у субъекта есть средства решения задачи.

Как мы уже отмечали, основы близкого подхода в когнитивной психологии заложил У. Найссер, теоретические взгляды которого в значительной степени перекликаются с представлениями о перцептивной активности и внимании человека в психологической теории деятельности и, в частности, в подходе к восприятию и вниманию Ю. Б. Гиппенрейтер, поскольку внимание выступает для него как «перцептивное действие».

Согласно гипотезе Ю. Б. Гиппенрейтер, внимание – свойство или характеристика функционально-физиологической системы деятельности. Однако возможна и альтернативная гипотеза в рамках той же трехплановой схемы анализа, согласно которой внимание может быть рассмотрено как отдельный компонент этой системы – «акт, направленный на функционально-физиологическую систему деятельности» (Дормашев, Романов 1995: 226), как особая деятельность со своим собственным содержанием и функциями. Согласно позиции Ю. Б. Дормашева, который развивает данную гипотезу (напр.: Дормашев 2003), среди функций внимания как деятельности выделяются актуализация («запуск»), удержание, подавление, разрушение, преобразование и построение функционально-физиологической системы деятельности. Иными словами, внимание выступает как отдельный исполнительный акт, возможно, с моторным механизмом (ср. Ланге 1893). Функции его в каждой из возможных ситуаций зависят от характера задачи. Например, если человек решает задачу на бдительность, ожидая появления важного сигнала, то для эффективного решения этой задачи требуются только две первые из перечисленных функций внимания. Систему необходимо привести в состояние готовности («актуализировать») и удерживать в течение максимально возможного времени в этом состоянии. Если же необходимо выполнить несколько последовательных задач разного содержания, то при переключении между ними может потребоваться разрушение предыдущей ФФС и выстраивание новой, что выразится в периоде невнимания, в течение которого решение обеих задач будет нарушено.

Акт внимания, согласно данному подходу, может быть рассмотрен на каждом из уровней анализа деятельности по А. Н. Леонтьеву в соответствии с местом, которое этот акт занимает в структуре осуществляемой человеком деятельности.

1) «Операции внимания» соответствуют актам непроизвольного внимания. Подобно всем операциям, они могут быть как автоматическими, сложившимися в филогенезе (например, непроизвольный сдвиг внимания в направлении вспышки света), так и автоматизированными, сформированными в индивидуальном опыте человека – например, сложившаяся в ходе тренировки избирательность в отношении определенной категории стимулов (Schneider, Shiffrin 1977).

2) «Действия внимания» соответствуют актам произвольного внимания. Их цель в общем виде – «быть внимательным» применительно к поставленной задаче. Акт произвольного внимания может быть осознан в виде чувства усилия, сопровождающего решения задачи, которая требует внимания.

3) Внимание как деятельность в целом представляет собой такую же абстракцию, как и в любых других попытках анализа познавательных процессов как форм деятельности. Как и мнемическая деятельность в чистом виде, направляемая соответствующим «мнемическим мотивом» (когда запоминание осуществляется ради самого запоминания), наблюдается крайне редко, так и «деятельность внимания» в чистом виде выделять не имеет смысла. Однако, по мнению Ю. Д. Дормашева, в практиках медитации как углубленного созерцания объекта внимание выступает именно как деятельность, а не только как отдельные действия или операции, встроенные в структуру другой деятельности.

Итак, в рамках психологической теории деятельности есть два ответа на вопрос, существует ли внимание как отдельный процесс. Окончательный выбор в пользу одной из гипотез едва ли возможен даже с использованием строгих экспериментальных методов когнитивной психологии, однако вполне возможно использование представлений о соотношении внимания и деятельности при планировании конкретных экспериментальных исследований.

Более того, в современной когнитивной психологии тоже можно обнаружить обе тенденции. С одной стороны, развитие когнитивной психологии внимания неуклонно ведет к рассмотрению внимания как «совокупности механизмов, относящихся к решаемой задаче» (Deacon, Shelley-Tremblay 2000), иными словами, как характеристики функциональной системы, выстроенной под решение этой задачи. Здесь не столь важно, заключается ли задача в регистрации поступающей информации, в ее анализе и опознании объектов, в отборе и определении приоритетов в потоке информации, требующей от человека ответного действия, или в чем-то еще. Такой подход, казалось бы, близок к рассмотрению внимания как особого аспекта осуществления деятельности, следствия ее смысловой структуры и ведущего уровня организации.

С другой стороны, выделение отдельных действий и операций внимания соответствует линии анализа специфических механизмов внимания за пределами системы переработки информации – таких, например, как распределение неспецифических или, напротив, специализированных «ресурсов внимания» между отдельными блоками и процессами (Kahneman 1973; Wickens 1984), торможение отображений отвлекающих стимулов или их характеристик (Houghton, Tipper 1994) и т. п. В последнее время этот подход получил два новых направления развития: с одной стороны, это поиск единого мозгового субстрата внимания с использованием фМРТ (Wojciulik, Kanwisher 1999), а с другой – поиск общего «фактора внимания» с использованием корреляционного и факторного анализа по множеству различных типов задач на внимание на больших выборках испытуемых (напр.: Huang et al. 2012). Результаты этих исследований нельзя назвать однозначными. Поэтому обе гипотезы ждут своей разработки и дальнейшего экспериментального обоснования с опорой на богатый методический арсенал современной когнитивной психологии. Нам представляется, что для такой разработки может оказаться полезным соотнесение способов теоретического описания, сложившихся в отечественной психологии и в современной зарубежной когнитивной науке.

Глава 2

Восходящие и нисходящие процессы в обработке зрительной информации и понятие перцептивной задачи

Как неоднократно отмечалось выше, для отечественной психологии познавательных процессов характерна особая теоретическая традиция, основанная на объяснительных понятиях культурно-исторической психологии и различных вариантах деятельностного подхода, при разработке которых в некоторых случаях использовались положения физиологии активности (Бернштейн 1966) и теории функциональных систем (Анохин 1971; Александров, Дружинин 1998). В свою очередь, теории и модели современной когнитивной психологии оперируют объяснительными конструктами, сформулированными на языке информационного подхода и восходящими к компьютерной метафоре познания. Различия в понятийном аппарате вызывают значительные затруднения при соотнесении результатов, полученных в рамках этих двух разных исследовательских подходов, а предыдущие попытки их синтеза предполагали развитие нового понятийного аппарата, как, например, в случае «микроструктурного анализа» В. П. Зинченко (Зинченко и др. 1975; Зинченко, Мунипов 1979; обсуждение см.: Kaptelinin, Nardi 2009). Возникает вопрос о том, как соотносятся между собой описываемые феномены и предлагаемые модели и при каких условиях возможна интерпретация данных, полученных в рамках одной из традиций, на основе теоретических представлений другой, а также их взаимообогащение.

Одним из центральных в становлении деятельностной методологии конструктивизма является понятие задачи как «цели, поставленной в данных условиях» (Леонтьев 1975: 107). В психологии понятие задачи впервые появляется в работах представителей вюрцбургской школы психологии мышления, необходимость же его была обусловлена тем, что оно было положено в основу описания целенаправленности процесса поиска решения. Считается, что понятие «задача» (Aufgabe) ввел Джеймс Уатт в диссертации 1904 г. (см. Elliot, Fryer 2008) и считал его основой для формирования «установки» (Einstellung), которая, в свою очередь, определяет выполнение задачи. И если постановка задачи считалась актом сознания, то дальнейшее ее влияние, согласно Уатту, могло распространяться и на неосознаваемые процессы. Современные исследователи подчеркивают, что понятие «задача», по Уатту, относилось в большей степени к полученной извне инструкции и «не относилось к внутренней репрезентации испытуемым инструкции» (Ibid: 240), в то время как акцент именно на внутренней, субъективной репрезентации делал в понятии «детерминирующая тенденция» Нарцисс Ах, который использовал также понятие «образ цели» (Zielvorstellung), трактуя его как субъективное представление будущего результата, требуемого внешне заданной инструкцией.

Однако исследования активности познающего субъекта в вюрцбургской школе были ограничены использованием мыслительных задач репродуктивного плана, а «вопрос о средствах, способах, психологических механизмах поиска решения возник здесь далеко не сразу» (Петухов 1987: 28). Наиболее важным вкладом этой школы в становление психологии, помимо того что именно в ней были начаты экспериментальные исследования мышления, стал перенос исследовательского акцента со структуры сознания на его акты, иными словами, на процесс решения стоящей перед человеком задачи.

В отечественной психологии понятие задачи было успешно применено в сенсорной психофизике (Асмолов, Михалевская 1974; Гусев 2004) и в исследованиях зрительного восприятия и глазодвигательной активности человека в ходе решения различных перцептивных задач (Гиппенрейтер 1978, 1983а, б, 1999). Эти исследования опирались на трактовку понятия задачи в физиологии активности Н. А. Бернштейна, который, рассматривая встающие перед организмом двигательные задачи, понимает их по сути как «интеллектуальную составляющую» двигательного акта (Сироткина 1991). Смысл двигательной задачи – построение движения с определенными характеристиками, причем требования к движению должны быть достигнуты в определенных условиях, которые постоянно меняются и столь же постоянно учитываются в процессе решения задачи. Согласно трактовке Н. А. Бернштейна, «задача действия есть закодированное так или иначе в мозгу отображение или модель потребного будущего» (Бернштейн 1966). Именно задача определяет и направляет выстраивание многоуровневой функциональной системы, обеспечивающей ее решение, а в случае перцептивных задач определяет, что именно будет воспринято субъектом. Это убедительно показано в классических исследованиях А. Л Ярбуса с рассматриванием одних и тех же изображений в ходе выполнения различных задач (Ярбус 1965) и впоследствии продемонстрировано с использованием современных технологий в исследованиях «ландшафтов внимания» научной группой Б. М. Величковского (Dornhoefer et al. 2000; Величковский 2003).

Английский психолог и методолог Р. Харре, следующий в своих работах принципам культурно-исторической психологии Л. С. Выготского, обобщая опыт исследований и построения теорий восприятия на протяжении двадцатого столетия, предлагает метафору «Задача – Инструмент» (Harre 2012), перекликающуюся с положениями физиологии активности Н. А. Бернштейна, которые А. Г. Асмолов резюмирует в формуле: «Задача рождает орган» (Асмолов 2002). Именно анализ задач, решаемых зрительной системой, Харре считает основой для изучения механизмов восприятия, которые выступают в качестве инструментов психики, эволюционировавших для решения этих задач.

Конструктивистский подход к познанию предполагает, что субъект не просто использует продукты сложившихся в его мозге или в когнитивной системе механизмов, а выстраивает представление о среде, в которой ему предстоит действовать, прямо в ходе решения встающих перед ним задач. Суть конструктивизма схватывает отраженная в названии англоязычной публикации научной автобиографии А. Р. Лурии под редакцией М. Коула метафора «созидания / производства познания» (Making of Mind), в качестве проекций которой можно рассмотреть и «порождение образа» (Леонтьев 1975), и «построение движения» при решении двигательной задачи (Бернштейн 1947), эволюционировавшее в «построение образа» в исследованиях отечественных психологов (Сироткина 1989), и «реконструкцию воспоминаний» (Bartlett 1995), также предполагающую, что соответствующие образы памяти сначала должны быть «сконструированы» или «выстроены» при первой встрече с воздействием (см. Roediger III, DeSoto 2015). Именно такой подход к познанию характерен для магистральных направлений когнитивной психологии.

2.1. «Задачи на внимание» в когнитивной психологии. Зрительный поиск

Неоднородность феноменологии внимания и теоретических представлений о его природе приводит к тому, что определение внимания в когнитивной психологии оказывается максимально общим и, как было показано выше, сводится к функциям отбора и удержания информации. Этим двум функциям как раз и соответствуют два класса моделей внимания в когнитивной психологии, опирающиеся на идею центральных ограничений в переработке информации человеком и различающиеся типом ограничений: с одной стороны, селективные модели внимания (где оно трактуется как фильтр перед блоком с ограниченной пропускной способностью), а с другой – ресурсные (где внимание выступает как ограниченные энергетические ресурсы переработки информации, снабженные механизмом их распределения между текущими задачами и процессами переработки). Но поскольку любой акт человеческого познания так или иначе требует отбора и удержания материала, то при выделении ситуаций, требующих внимания, как правило, используется не это общее определение, а соответствие или несоответствие рассматриваемой ситуации набору описываемых в литературе «задач на внимание». Спектр таких задач и, соответственно, методик исследования внимания включает ситуации, предполагающие, в точном соответствии с классическим определением Н. Ф. Добрынина (1951), либо отбор определенной части поступающей зрительной информации (зрительный поиск; методики пространственной подсказки – spatial cueing, Posner et al. 1978; Jonides 1981; слежение за множеством объектов – multiple object tracking, Pylyshin, Storm 1988) и отвлечение от информации, мешающей решению задачи, т. е. работу с потенциально конфликтными стимулами (фланговая задача Эриксонов – Eriksen, Eriksen 1974; задача Струпа – Stroop 1935; задача Саймона – Simon J., Wolf 1963), либо сосредоточение на ожидании появления стимула (задачи на бдительность и на устойчивость: напр., задача на непрерывную работу – continuous performance task, CPT, Rosvold et al. 1956, или восходящие к работам Ф. К. Дондерса задачи на воздержание от реакции, или Go/No-Go – см., напр.: Votruba, Langenecker 2013) и распределение внимания между несколькими задачами (Kahneman 1973; Wickens 1984). Все эти задачи «требуют внимания», поскольку условия восприятия целевого стимула в них так или иначе затруднены либо присутствует интерференция (конфликт) между воздействиями.

Таким образом, само понятие «задача» в когнитивной психологии внимания появляется вместе с исследованиями внимания, поскольку методически изучение внимания как отбора предполагает постановку задачи в отношении только части внешних воздействий, которая как раз и подлежит отбору для дальнейшей переработки, в то время как исследователей преимущественно интересовала «судьба» тех стимулов, которые остались за пределами сознания и не выступили в качестве «объектов внимания» человека (Черри 1972; Broadbent 1958). Но за понятием задачи для когнитивных психологов внимания стоит прежде всего ее внешняя сторона (стимульные условия и заданные в инструкции требования к испытуемому). Сам человек со всем арсеналом целей и средств деятельности остается в тени. И хотя, как будет показано ниже, когнитивная психология движется по пути все большего учета субъективных факторов, это не вносит ясности в представления о связи внимания со структурой активности испытуемого. Согласно актуальному до сих пор, на наш взгляд, для когнитивной психологии внимания определению автора теории множественных (составных) ресурсов внимания Д. Гофера,

…в психологических исследованиях «задача» – общий термин, используемый достаточно свободно и расплывчато, для характеристики «целостности», которая включает в себя все элементы стимуляции, ответов испытуемого и экспериментальных инструкций, даваемых экспериментатором испытуемому и применяемых последним для достижения определенной цели или реализации намерения (Gopher 1994: 112).

Тем самым структура задачи не связывается столь определенно со структурой перцептивной деятельности испытуемого, как это характерно для деятельностного подхода к восприятию и вниманию человека (см.: Гиппенрейтер 1999).

К наиболее прототипическим и широко используемым в современной когнитивной психологии «задачам на внимание» относятся задачи зрительного поиска (visual search), состоящие в отыскании целевого объекта среди множества других, в большей или меньшей степени сходных с ним. Сама необходимость осуществления поиска как специальной задачи обусловлена функциональными особенностями зрительного восприятия и внимания. В то время как надпороговые слуховые стимулы обычно замечаются воспринимающим субъектом независимо от их расположения в пространстве, события в зрительной модальности не обладают подобной особенностью, и успешность их обнаружения в большей степени зависит от того, каким образом наблюдатель обследует окружающую его ситуацию.

Как правило, объекты распределены в пространстве, и условия, в которых решается задача, не успевают существенно измениться за время поиска. Однако иногда зрительный поиск приходится производить в быстро меняющихся условиях, когда объекты сменяют друг друга, исчезают и вновь появляются – в этом случае можно говорить о поиске, осуществляемом во времени.

Можно выделить три основных класса задач зрительного поиска. Первый класс задач – это задачи обнаружения, в которых человек должен дать отчет о наличии или отсутствии целевого объекта. Задачи обнаружения делятся на два класса. Во-первых, это задачи поиска единственного в своем роде зрительного объекта или нескольких таких объектов среди множества непохожих на них объектов (singleton search). Во-вторых, задачи поиска объекта, заданного определенным признаком (feature search) или сочетанием признаков (conjunction search). В отличие от задач обнаружения единичного сигнального события или объекта (такого, как костер в ночном лесу), в задачах зрительного поиска целевой объект всегда окружен отвлекающими, сходными с ним по одному или нескольким признакам, и для успешного решения задачи необходимо осуществить отбор одного из множества объектов. Поскольку отбор является одной из функций внимания, даже простые задачи зрительного поиска принято считать не просто перцептивными задачами, но задачами на внимание.

Задача обнаружения может быть расширена за счет дополнительных требований относительно целевого объекта. Как правило, для успешной адаптации к окружающей среде недостаточно только лишь установить наличие или отсутствие в ней определенного объекта, особенно когда требуется совершить действие в отношении объекта. Такое действие зависит, как правило, от самого объекта и от его местоположения.

Задачи локализации заключаются в установлении места в зрительном поле, где находится объект, обладающий ключевым признаком. Данный класс задач более характерен для кроссмодального познания: не только человеку, но и животным нередко приходится зрительно локализовать в пространстве источник звука, чтобы совершить в отношении него тот или иной поведенческий акт. Однако и в зрительной модальности эти задачи занимают немалое место, поскольку лишь информация о местоположении объекта может гарантировать успешное действие в отношении этого объекта.

Задачи опознания состоят в поиске объекта, заданного определенным признаком (как физическим, так и категориальным), с тем чтобы впоследствии дать отчет о значении другого признака или нескольких признаков этого объекта. Например, разыскивая на щите с рекламной информацией ряд цифр – номер телефона рекламируемой компании, человек не просто фиксирует сам факт наличия этого ряда цифр и его местоположение, но и опознает каждую из них.

Помимо задач поиска зрительного объекта, в ряде жизненных ситуаций человек сталкивается с задачами поиска изменений и поиска различий (см., напр.: Rensink 2000). В этих задачах, как правило, необходимо обследование нескольких данных последовательно или одновременно наборов объектов или целостных изображений, которые либо идентичны, либо отличаются друг от друга определенной деталью. В случае одновременного присутствия стимульных изображений принято говорить о поиске различия между ними, а в случае последовательного появления – о поиске изменения (при этом в обоих случаях можно наблюдать затруднения одного и того же типа, обозначаемые как «слепота к изменению» – Simons D., Levin 1997; Rensink et al. 1997).

В психологии внимания для выявления закономерностей зрительного поиска используются, как правило, упрощенные варианты перечисленных выше задач. В лабораторных экспериментах поиск осуществляется среди объектов, расположенных в одной плоскости (обычно на мониторе компьютера). Впрочем, в современных исследованиях нередко моделируется трехмерное пространство, в котором осуществляется поиск, используются виртуальные среды, позволяющие изучать кроссмодальный поиск (напр.: Flanagan et al. 1998). Динамику в направлении большей экологичности исследований можно усмотреть и в типах используемых стимулов. Начиная с 1980-х гг. наиболее распространенными были простые задачи поиска вертикальной линии среди наклонных, буквы среди цифр и т. п. Однако, пользуясь развитием компьютерных технологий, все больше исследователей стремятся к изучению зрительного поиска более естественных объектов, окружающих человека: изображений животных, предметов домашнего обихода. Иногда эти объекты предъявляются в условиях, далеких от естественных (например, один за другим в центре экрана компьютера или одновременно, но на гомогенном фоне), иногда – напротив, в естественных контекстах (напр.: Võ, Wolfe 2013).

Широкомасштабные исследования зрительного поиска начались в 1980-х гг. (подробнее см.: Трейсман 1987), одновременно с началом доминирования метафоры прожектора в исследованиях внимания и ростом интереса психологов к зрительному вниманию как таковому. Одним из первых вопросов, к которому обратились исследователи, был вопрос о месте и роли механизмов внимания в решении задач зрительного поиска.

Согласно массиву полученных на сегодня данных, в поиске объекта, который отличается от остальных одним явно выраженным физическим признаком (таким, как цвет, размер, кривизна), роль внимания невелика: оно направляется на искомый объект автоматически (Treisman, Gelade 1980). Поиск объектов, заданных сочетанием признаков или более сложным признаком – например, категориальным, обычно требует участия внимания, последовательно переключаемого от одного объекта к другому.

В последнее время исследователи всё настойчивее формулируют и более общий вопрос о соотношении восходящей (bottom-up) (определяемой характеристиками сенсорного входа) и нисходящей (top-down) (определяемой целями и опытом субъекта) линий переработки информации в зрительном поиске (наиболее новый обзор см. в статье: Wolfe, Horowitz 2017). С одной стороны, это влияние на эффективность поиска таких факторов, как степень сходства искомого объекта с отвлекающими стимулами, внезапное появление дополнительных нерелевантных стимулов, непроизвольно привлекающих внимание человека, и т. п., а с другой – влияние различных способов описания искомого объекта, осмысленности контекста поиска, знакомства с этим контекстом, осведомленности о возможных изменениях стимульной ситуации и соответствующих всем этим параметрам задачи стратегий поиска. При этом нам представляется, что индивидуальный опыт субъекта (различные формы репрезентаций, хранящихся в системе памяти), с одной стороны, и его текущие цели и стратегии решения перцептивной задачи – с другой, представляют собой два принципиально разных источника нисходящих процессов в познании человека, по-разному участвующих в формировании единиц обработки зрительной информации и в выстраивании процесса решения задачи.

2.2. Восходящие и нисходящие процессы в зрительной системе

Доминирующая в настоящее время в исследованиях зрительного поиска тенденция к обсуждению механизмов обработки информации в терминах восходящих и нисходящих процессов характерна для всей когнитивной психологии восприятия и внимания (Vecera, Behrmann 2001; Hochstein, Ahissar 2002; Connor et al. 2004 и мн. др.), хотя в последние годы время от времени звучат сомнения в адекватности данного различения (напр.: Awh et al. 2012), а в некоторых случаях само внимание рассматривается как «артефакт», мешающий анализу восходящих и нисходящих процессов в зрительной системе (Firestone, Scholl 2016). Более того, как небезосновательно отмечают некоторые исследователи, «то, что у одного автора рассматривается как нисходящее, у другого запросто может оказаться восходящим» (Rauss, Pourtois 2013). Однако в большинстве современных работ эти термины фиксируют различение вклада самого субъекта и внешнего воздействия (объекта) в процесс решения перцептивной задачи.

Представление о двух «потоках» переработки информации складывалось на основе тех же метафор познания, что и когнитивная психология, а также когнитивная наука в целом (подробнее об этом см.: Печенкова, Фаликман 2010). В русле компьютерной метафоры две образующих процесса познания рассматриваются соответственно как «концептуально ведомая переработка информации» (или «переработка, ведомая схемами») и «переработка, ведомая данными» (Norman, Rumelhart (eds) 1975). Согласно биологически ориентированным иерархическим метафорам познания, и прежде всего восприятия, в которых оно соотносится, например, с иерархией мозговых структур (Hochstein, Ahissar 2002), по восходящей линии осуществляется передача информации от структур нижележащего уровня на вышележащий, а по нисходящей – в обратном направлении.

В последнее десятилетие в когнитивной психологии и нейронауке, преимущественно европейской, наметился сдвиг в сторону изучения восходящих и нисходящих влияний на процесс обработки зрительной информации (напр.: Beck, Kastner 2009; Kootstra et al. 2006; Latinus et al. 2010). Однако в большинстве этих работ все еще не производится четкого различения между самими высокоуровневыми или низкоуровневыми процессами (и вкладом этих встречных потоков в решение перцептивных задач), с одной стороны, и влияниями на их протекание со стороны вышележащих или нижележащих уровней – с другой.

Вместе с тем есть все основания для такого различения с точки зрения возможных функций информационных «потоков» в ходе восприятия: восходящие и нисходящие процессы могут либо прямо определять содержание образа, что показал Р. Грегори в сопоставительном анализе различных классов зрительных иллюзий (Gregory 1997), либо оказывать модулирующее влияние на другие процессы. В последнем случае особенности стимула или самого познающего субъекта (прежде всего, его прошлый опыт и актуальное состояние системы памяти) меняют ход выполнения задачи, эффективность системы переработки информации или формальные (в том числе пространственно-временные) свойства образа.

В некоторых случаях управляющие прямые и обратные связи прямо отождествляются с восходящими и нисходящими влияниями на процессы обработки информации. Например, как отмечают П. Це и П. Каванах:

«общепринятое» понимание нисходящей обработки состоит в том, что более поздние зрительные области мозга влияют на работу более ранних областей посредством обратных проводящих путей. Но есть и другие возможности. Ожидания и знания в принципе могут менять проводящие пути, задействованные в группировке, и в этом случае нисходящие влияния будут реализовываться посредством восходящих путей (Tse, Kavanagh 2000: B32).

В качестве примера восходящих влияний на обработку зрительной информации в ходе решения задач на внимание можно привести влияние процессов перцептивной группировки, описанных в классической гештальтпсихологии, на решение задач зрительного поиска. Например, если перед испытуемым ставится задача отыскать среди предъявленных объектов стимул, отличающийся от всех остальных, то эффективность решения этой задачи будет зависеть от общей организации зрительного поля. Группировка элементов в зрительном поле может привести к тому, что наблюдатель воспримет отличающийся элемент как формирующий фигуру на фоне вместе с повторяющимися элементами и не заметит его уникальности (Pomerantz 2003a; Pomerantz, Portillo 2004). Сходным образом на успешность решения задачи слежения за множеством объектов (Pylyshyn, Storm 1988) влияет группировка по сходству. В этих задачах наблюдатель должен осуществлять слежение за целевым подмножеством движущихся зрительных стимулов (например, за 4 из 8 одинаковых постоянно перемещающихся кругов, которые подсвечиваются в начале пробы, но далее ничем не отличаются от отвлекающих, и от наблюдателя требуется их указать после остановки всех движущихся объектов). Если после выделения целевого подмножества и начала движения целевые объекты наделяются одинаковым зрительным признаком (например, меняют цвет на отличный от цвета отвлекающих стимулов или форму с круга на треугольник и сохраняют эти признаки почти до завершения пробы), задача решается эффективнее, а в случае установления перцептивного сходства части целевых и части отвлекающих объектов эффективность решения задачи заметно снижается (Erlikhman et al. 2013).

В качестве примера нисходящих влияний на обработку зрительной информации можно привести «эффект превосходства слова» – феномен повышения эффективности опознания буквы в составе слова по сравнению с ее изолированным предъявлением и предъявлением в составе случайного набора букв. Этот феномен, к настоящему времени хорошо изученный в когнитивной психологии (Reicher 1969; Wheeler 1970; Henderson 1974; McClelland 1976; Marchetti, Mewhort 1986; Solman 1988; Prinzmetal 1992; Jordan, Bevan 1994 и др.) и психофизиологии (Martin et al. 2006; Coch, Mitra 2010 и др.), а на материале задачи зрительного поиска становившийся ранее объектом исследования и в отечественной психологии (Каптелинин 1984), был выбран в качестве модельного феномена в наших экспериментальных исследованиях.

Вклад восходящих и нисходящих процессов в управление вниманием был проанализирован в упомянутой ранее модели «предвзятого соревнования» (Desimone, Duncan 1995), в которой приоритет воспринимаемых объектов в качестве потенциальных объектов внимания может быть задан как «сверху вниз», так и «снизу вверх». Например, при решении задачи зрительного поиска, помимо нисходящей «пред активации» репрезентации целевого объекта («преперцепции», по У. Джеймсу, или «модели потребного будущего», по Н. А. Бернштейну), источником «предвзятости» в обработке информации может стать нисходящая обратная связь (top-down feedback) – допустим, релевантность объекта в том контексте, в котором он предъявлен. С другой стороны, к тому же эффекту «предвзятости» могут привести и восходящие влияния (bottom-up influences): к примеру, приоритет может получить более новый объект по сравнению с присутствовавшим ранее в поле зрения. К настоящему времени в поддержку положений данной модели накоплено немало нейрофизиологических данных, указывающих как на источники восходящих и нисходящих влияний на обработку зрительной информации в коре головного мозга, так и на пре имущества в обработке самыми разными отделами мозга информации о тех объектах, которые в силу восходящих или нисходящих влияний стали «объектами внимания» (см. обзор: Beck, Kastner 2009).

Однако для наиболее полного понимания принципов работы зрительной системы необходимо изучение не только вклада восходящих и нисходящих «потоков» обработки информации в процесс зрительного восприятия, но и возможностей взаимодействия между восходящими и нисходящими влияниями на порождение перцептивного образа – этот вопрос выходит сейчас на передний план в когнитивных исследованиях (см., напр.: Rauss, Pourtois 2013).

Проведение анализа этого взаимодействия позволяет проследить и выявить те этапы или уровни переработки зрительной информации, выше которых не могут «подняться» восходящие влияния и ниже которых не могут «спуститься» нисходящие. Один из наиболее распространенных в настоящее время способов выявления этих этапов дают нейрофизиологические методы, в частности открывающие возможность воздействовать на мозг в ходе решения задачи в разные моменты времени и на разных уровнях анализа стимула (напр.: Muggleton et al. 2003; O’Shea et al. 2004). Однако возможно и прямое экспериментально-психологическое изучение взаимодействия этих двух классов влияний на характеристики перцептивного образа: например, на материале задачи восприятия одновременности двух частей целостного объекта, к одной из которых внимание наблюдателя привлекается с использованием подпорогового воздействия (Pechenkova, Sinitsyna 2010).

Нисходящие влияния на процесс обработки зрительной информации могут как осознаваться, так и не осознаваться субъектом. Вопрос об осознании нисходящих процессов в когнитивной психологии восприятия и внимания часто рассматривается в контексте различения автоматических и контролируемых процессов (напр.: Posner, Snyder 1975). Автоматические процессы, согласно принятым определениям, осуществляются непроизвольно, с минимумом усилий, не интерферируют друг с другом и с контролируемыми процессами, а в сознании представлен только их продукт. Контролируемые процессы, в отличие от автоматических, осуществляются произвольно, требуют усилий, подвержены интерференции и развернуто представлены в сознании. Ряд исследователей указывают также на то, что автоматические процессы для своего протекания не требуют внимания (хотя их продукт может привлекать к себе непроизвольное внимание), тогда как для разворачивания контролируемых процессов внимание необходимо (Kahneman, Treisman 1984; Schneider et al. 1984).

В контексте этой дихотомии в качестве примеров автоматических процессов могут быть рассмотрены такие детально изученные неосознаваемые нисходящие влияния со стороны различных форм прошлого опыта субъекта на обработку зрительной информации, как перцептивный и семантический прайминг (неосознаваемое влияние предшествующей встречи со стимулом на ход решения задачи относительно данного или схожего стимула – см.: Schacter, Buckner 1998) и пространственная контекстная подсказка – влияние предшествующего знания о контексте, в котором может встретиться стимул, и, в частности, о его пространственном расположении на эффективность поиска этого стимула (Chun, Jiang 1998). В частности, данный эффект наблюдается, если от пробы к пробе повторяется пространственное расположение целевого и отвлекающих стимулов, даже когда испытуемый не осознаёт повторения.

В то же время формы осознаваемых нисходящих влияний на обработку зрительной информации, которые могут быть обозначены как контролируемые процессы, до сих пор остаются исследованными в значительно меньшей степени.

В качестве основного класса осознаваемых нисходящих влияний на решение «задач на внимание» мы рассматриваем субъективные стратегии выполнения этих задач (напр.: Фаликман, Печенкова 2004). Хотя ряд авторов рассматривают стратегии как одну из разновидностей процессов осознаваемого управления обработкой информации, наряду, например, с намерениями (Posner, Snyder 1975), наиболее распространенным в когнитивной психологии является описание стратегии как некоторого общего способа работы со стимуляцией, планомерно осуществляемого в ряде последовательных попыток решения задачи, безотносительно к осознанному или неосознанному характеру этого способа (напр.: Брунер 1977). В отношении задач на внимание это может быть сформулировано как «выбор и упорядочивание (субъектом) умственных операций при выполнении задачи» (Sperling, Dosher 1986: 2—3). Иными словами, стратегия сводится к правилу, с опорой на которое человек делает данный выбор. Конечная цель такого выбора – оптимизация поведения с учетом требований задачи и собственных внутренних ограничений субъекта.

В случаях, когда стратегия не может быть реконструирована на основе внешне наблюдаемого поведения субъекта (например, через анализ движений глаз в ходе зрительного поиска), для ее выявления используются непрямые способы анализа данных: в частности, сопоставление продуктивных показателей выполнения задачи в условиях блочного и смешанного экспериментальных планов (Strayer, Kramer 1994; Sperling, Dosher 1986). Предполагается, что в случае блочного дизайна (повторение проб одного и того же типа на протяжении всей экспериментальной серии или сохранение всех параметров пробы на протяжении блока и их изменение в следующем блоке) возможно последовательное разворачивание одного и того же способа решения задачи. В случае же случайного или псевдослучайного варьирования параметров пробы на протяжении эксперимента, т. е. такого чередования проб разного типа, когда тип каждой очередной пробы непредсказуем для испытуемого, применение стратегии затруднительно. Например, если варьируется длительность предъявления стимулов, предполагается, что процессы, которые в самой короткой пробе занимают отведенное на нее время, при более длинном предъявлении будут протекать так же.

В качестве ключевого понятия в современной когнитивной нейронауке обсуждается понятие «подготовки к задаче» (task preparation), включающее готовность решать ее тем или иным способом, или использовать определенную стратегию (De Baene, Brass 2014). Однако в последние годы, опираясь, в числе прочего, и на нейрофизиологические данные, исследователи склонны различать «активацию цели» (task goal activation), связанную со стратегией решения задачи и модулируемую контекстом ее предъявления, и «активацию правила» (task rule activation), не связанную со стратегией: показано, что эти два процесса имеют различающиеся мозговые корреляты, которые можно выявить, сопоставляя «подготовку к задаче» в тех случаях, когда вероятность изменения типа пробы в каждой очередной пробе невысока и когда пробы меняются в случайном порядке (De Baene, Brass 2013).

Таким образом, как признают сами исследователи,

…в современных исследованиях термин «стратегия» относится как к пассивным, имплицитным процессам, которые оказывают модулирующие влияние на подготовку к задаче, так и к произвольным, осознанным процессам, прямо определяющим подготовку к задаче. Более того, этот термин описывает корректирующие процессы, вытекающие из интеграции информации на протяжении ряда последовательных проб (De Baene, Brass 2014: 334).

Наша трактовка стратегии решения перцептивной задачи ограничивает это понятие эксплицитно и целенаправленно применяемыми способами решения задачи.

2.3. Метафора «построения движения» в исследованиях перцептивных процессов и понятие перцептивной задачи

В отечественной психологии, для которой проблемы взаимодействия психических процессов и системного строения психики (Выготский 1956; 1982—1984; Лурия 1962 и др.) всегда были в числе центральных и в которой важное место занимает системный подход (Ломов 1975; Барабанщиков 2007), на первый план выходит именно интерес к регуляторным процессам, необходимо включающимся в систему при осуществлении познавательной активности (напр.: Веккер 1998). В трактовке Л. М. Веккера внимание – яркий пример такого процесса. Относя внимание к числу так называемых «сквозных» психических процессов, он отмечает, что

… организация процессов внимания […] является эффектом конвергенции общих, исходных закономерностей структуры психического времени и психического пространства и более частных закономерностей организации речевых процессов, на основе которых осуществляется избирательная активность и произвольная регуляция актов внимания (Там же: 589).

Для исследований восприятия и внимания, опирающихся на традиции психологической теории деятельности (Леонтьев 1975), как уже отмечалось, ключевой идеей в этом плане служит аналогия между перцептивными процессами и внешней двигательной активностью человека. Эта параллель строится на предположении об общности строения внешней и внутренней деятельности человека, независимо от состава включенных в нее функций, и гипотезе о происхождении психической активности в результате интериоризации внешних действий. Как следствие, в отечественной психологии познания прослеживается выраженная тенденция поиска механизмов регуляции перцептивной активности по аналогии с механизмами организации внешних движений и действий, с механизмами решения двигательных задач. В частности, именно поэтому в отечественных исследованиях восприятия и внимания широко используется творческое наследие Н. А. Бернштейна.

Развитие психологической теории деятельности в применении к восприятию и вниманию с 1970-х гг. так или иначе проходило под влиянием работ Н. А. Бернштейна, оставивших заметный след в различных областях мировой науки. Сформулированные им положения стали основой для нескольких поколений физиологов и математиков, занимавшихся и продолжающих заниматься исследованиями движения как в России (напр., работы лаборатории нейробиологии моторного контроля Института проблем передачи информации РАН), так и за рубежом (Whiting (ed.) 1984; Latash 1998), где иногда обсуждаются в полемическом русле (Travesio 2007). Степень его влияния на российских психологов, на первый взгляд, кажется неожиданной. Однако центральное для работ Н. А. Бернштейна понятие активности (обсуждение см.: Сироткина 1989; Фейгенберг 2004; 2008) немедленно обратило на себя внимание отечественных исследователей человеческой психики и оказалось востребованным в их работах в самых разных аспектах, включая методологический (Смирнов 1978; Зинченко, Смирнов 1983; Василюк 2003). То, что Бернштейн строил именно физиологию активности, было важно вдвойне, так как позволяло психологии выбраться из старинной ловушки Декарта, противопоставлявшего активной душе реактивную «машину тела». Функционирование такой «машины» хорошо описывалось в терминах физиологии И. П. Павлова, однако не давало адекватной физиологической основы для объяснения фактов активности психики и, в частности, познания. Активный характер восприятия, памяти, воображения (подробный анализ см.: Фейгенберг 2008) было крайне затруднительно обосновать на основе представления о мозге как реактивной системе. И особенно значимыми идеи физиологии активности и понятие задачи оказались в развитии представлений именно о внимании как активном, целенаправленном и избирательном процессе (Гиппенрейтер 1983б; Романов, Дормашев 1993; Дормашев, Романов 1995).

В совместных исследованиях с Е. В. Печенковой (Печенкова, Фаликман 2002; 2016) мы проследили заимствование отечественными психологами, развивавшими деятельностный подход к зрительному восприятию и вниманию, трех групп представлений из физиологии активности Н. А. Бернштейна, нашедших отражение, в частности, в подходе к зрительному вниманию, предложенному Ю. Б. Гиппенрейтер (Гиппенрейтер 1983а; 1983б; 1983в) и ее коллегами (напр.: Романов 1989) и подробно рассмотренному в предыдущей главе. Это, во-первых, метафора «построения» движений, во-вторых, принцип обратной связи, влекущий за собой противопоставление традиционной рефлекторной дуге так называемого «рефлекторного кольца», а в-третьих, представление об уровневом строении процесса решения двигательной задачи.

Под влиянием предложенной Н. А. Бернштейном концептуальной метафоры «построения движения» (Бернштейн 1947) в отечественной психологии восприятия сложилась метафора «построения образа», в одних работах, как уже отмечалось выше, просто подчеркивающая активный, конструктивный характер восприятия (напр.: Гиппенрейтер 1978; 1983а; 1983б; 1983в; Каптелинин 1984), а в других также выражающая представление о восприятии как процессе моделирования внешних объектов (напр.: Зинченко, Вергилес 1969) и манипулирования созданными моделями в ходе решения перцептивных задач (подробнее этот вопрос обсуждался в диссертационном исследовании И. Е. Сироткиной, 1989). Это представление подкреплялось целой серией исследований, посвященных «перцептивным действиям» – свернутым внутренним актам, которые постепенно формируются на основе исходных ориентировочных действий человека, развернуто протекающих во внешнем плане, и в конечном итоге превращаются в «движение внимания по полю восприятия» (Запорожец 1966: 44). Трактовка восприятия как «системы перцептивных действий» открыла для нескольких поколений психологов возможность как анализа различных операций, стоящих за осуществлением этих перцептивных действий, так и изучения их «активного саморегулирующего характера» (Величковский и др. 1973: 20).

Менее однозначной с точки зрения вклада в исследования восприятия стала группа идей Бернштейна о замыкании рефлекторной дуги в рефлекторное кольцо, в котором информация, поступающая на «прибор сличения», используется для противодействия отклонению реального изменения афферентных сигналов о состоянии «рабочей точки» от изменения, задаваемого программой. Прямой перенос этой схемы, оправдавшей себя при анализе построения движений, на «перцептивное кольцо» (Гиппенрейтер 1983б) небесспорен. Что соответствует «рабочей точке» и тому эффектору, который непосредственно осуществляет изменения, в случае чисто познавательного действия? Можно предложить следующее решение этой проблемы. Если познавательный процесс рассматривается как конструктивный, то рабочая точка может находиться в структуре памяти, ответственной за хранение и преобразование репрезентаций, имеющих отношение к текущей задаче, т. е. в рабочей памяти. Как отмечалось выше, аналогичную идею последовательного изменения репрезентации внешнего мира можно найти у У. Найссера (1981), который включил в свой «перцептивный цикл» схему для сбора информации в качестве центрального звена, а в современной когнитивной науке она реализуется в гипотезе «предсказывающего кодирования» (напр.: Clark 2013; 2016; см. также: Фаликман, Печенкова 2016).

Заметим, что за применением кибернетического принципа обратной связи (или разработанного в трудах Н. А. Бернштейна принципа кольцевой регуляции) для объяснения динамики познавательных процессов могут стоять различные методологические установки. Например, если для основателя кибернетики Н. Винера важно было найти общий принцип регуляции целенаправленного поведения живых и искусственных (технических) систем (Винер 1983), то У. Найссер, напротив, стремился подчеркнуть активный и непрерывный характер именно человеческого познания.

Перспективными, хотя и трудными с точки зрения экспериментальной проверки выдвинутых положений, кажутся попытки сочетать в рамках одной теории или модели принцип обратной связи и идею уровневого строения процесса решения перцептивной задачи. Таких попыток до сих пор предпринималось немного. В зарубежной литературе наиболее разработанной из них является теория повторно-входящих проводящих путей (reentrant pathways) В. Ди Лолло с коллегами (Di Lollo et al. 2000). Эта теория описывает взаимосвязь восходящих и нисходящих процессов обработки зрительной информации, апеллируя к недавним открытиям нейронауки. Процесс формирования зрительного образа представлен как передача информации с одного этапа обработки информации на другой с последующими «уточнениями» – итеративными обратными запросами к предшествующим этапам переработки, которые тем самым выполняют функцию ее нижележащих уровней (ср.: Hochstein, Ahissar 2002).

Одним из направлений исследований, в рамках которого принцип кольцевой регуляции подтвердил свой эвристический потенциал, стал поиск ответа на вопрос, что представляют собой оперативные единицы перцептивной деятельности. Согласно гипотезе Ю. Б. Гиппенрейтер,

…с точки зрения теории уровней Н. А. Бернштейна, единицы объема внимания можно представить в виде отдельных порций или блоков программы, которые находятся в «задающем приборе» ведущего уровня и поступают на отработку. На ранних этапах освоения задачи величина этих блоков очень мала […] По мере тренировки элементы задачи получают […] «роспись» по нижележащим уровням, поэтому ведущий уровень может взять на себя заботу о более крупных единицах программы (Гиппенрейтер 1983б: 175).

При этом понятие единиц перцептивной деятельности неразрывно связано с решаемой субъектом задачей.

Идея Н. А. Бернштейна о том, то построение движения представляет собой многоуровневый процесс решения двигательной задачи, стала для отечественной психологии внимания одной из основополагающих. Понятие «перцептивной задачи», аналогичной двигательной задаче по Бернштейну и влекущей за собой разворачивание перцептивного действия на разных уровнях его организации, лишь один из которых осознаётся субъектом, получило дальнейшее развитие в контексте психологической теории деятельности, где задача определяется как «цель, данная в определенных условиях», а цель выступает как осознанный образ будущего результата действия. С одной стороны, применение этих понятий к процессам восприятия содержит в себе неявное допущение, что при выполнении перцептивных задач еще до возникновения конкретного образа восприятия у человека имеется некоторый осознанный, хотя и нечеткий образ продукта перцептивной деятельности (аналогичный «идеационному возбуждению мозгового центра» и представлению о «преперцепции» в работах У. Джеймса и, возможно, имеющий ту же природу, что и «схема» в перцептивном цикле У. Найссера), предвосхищающий последующий образ восприятия в отдельных его аспектах. С другой стороны, конструктивный характер восприятия выражается в том, что сам процесс решения перцептивной задачи выстраивается так же, как движение, которое «не задано изначально в каком-либо управляющем центре, а непрерывно строится с учетом происходящего на периферии» (Сироткина 1989: 51) на основе сопоставления текущих и требуемых характеристик.

Развивая и конкретизируя идеи А. Н. Леонтьева на материале сначала слухового, а затем и зрительного восприятия, Ю. Б. Гиппенрейтер заявила «подход к перцептивным процессам как процессам решения задач» (Гиппенрейтер 1978: 72). В отношении зрительного восприятия первоначально речь шла о задачах, при выполнении которых человек осуществляет движения глаз (фиксирующие либо прослеживающие) в соответствии с требованиями задачи, т. е. проявляет внешне наблюдаемую двигательную активность, и лишь затем была предпринята попытка распространить представление о перцептивных задачах на более широкий круг явлений. Согласно предложенному общему определению, «зрительные задачи возникают в связи с постановкой зрительных перцептивных целей» (Гиппенрейтер 1978: 13). Соответственно, первым делом возникает вопрос о том, в чем могут заключаться такие зрительные цели и как они субъективно презентированы воспринимающему.

Как отмечалось выше, зрительное восприятие становится задачей, когда его условия затруднены, когда наблюдатель сталкивается с недостатком или переизбытком стимульной информации, а также с ее неоднозначностью. Примером ситуации недостатка стимульной информации может служить опознание изображения по его фрагменту: перцептивная цель в этом случае может быть обозначена как распознавание объекта, а методика опознания фрагментированных изображений (напр.: Snodgrass, Corwin 1988) широко распространена в нейропсихологической диагностике и в нейрофизиологических исследованиях зрительного восприятия. Аналогичную задачу представляет собой поиск патологии врачом-радиологом на низкоконтрастном изображении, где перцептивная цель состоит в том, чтобы обнаружить, локализовать и распознать неизвестное заранее нарушение (Drew et al. 2013b), а многообразие требований открывает широкие возможности для выстраивания индивидуальных стратегий решения задачи (Drew et al. 2013a). Примером перцептивных задач данного класса в слуховой модальности можно считать установление темы и содержания речевого сообщения при его предъявлении на фоне сильного шума, а также распознавание отдельных слов и звуков на фоне сильного шума (напр.: Wang, Bilger 1973). Этот класс задач, также имеющий большое прикладное значение, например в юриспруденции, широко изучается в экспериментальной фонетике.

Условия неоднозначности провоцируют возникновение у наблюдателя множественных перцептивных гипотез относительно того, что он видит, и могут вызвать постановку задачи «создать определенный образ» – например, при произвольных субъективных обращениях пространственно или содержательно неоднозначных изображений (напр.: Strüber, Stadler 1999). В слуховом восприятии в качестве аналога можно рассмотреть опознание слов-омофонов, для установления точного значения которых необходим анализ контекста или целостной ситуации, в которой звучит данное слово, а в отсутствие контекста велика роль частотности разных значений омофона (напр.: Grainger et al. 2001).

Наконец, с переизбытком информации наблюдатель сталкивается в широком спектре традиционных «задач на внимание»: в частности, при решении задачи зрительного поиска заранее известного объекта при наличии отвлекающих стимулов. Аналогичная ситуация переизбытка информации встречается и при зрительном поиске во времени, когда приходится искать целевой стимул среди множества быстро сменяющих друг друга объектов, например в условиях «бегущей строки». В качестве примера лабораторной модели зрительного поиска во времени можно привести условия быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов, где испытуемому предъявляется ряд символов или картинок, сменяющих друг друга с высокой скоростью в одном и том же месте зрительного поля. Обычно испытуемого просят выделить (обнаружить) в потоке стимулов один из символов и опознать его – например, сообщить, какая из предъявленных ему букв была обведена в кружок. В последнем случае, помимо обнаружения кружка и опознания буквы, перцептивные цели наблюдателя могут также включать установление отношения между двумя стимулами во времени (зафиксировать букву, которая появилась одновременно с кружком). К этой же категории относится широкий класс задач «избирательного слушания» с бинауральным и дихотическим предъявлением, с которого начались исследования внимания как отбора в когнитивной психологии (Черри 1972).

В свете поставленной выше проблемы существования внимания возникает закономерный вопрос, не является ли всякая перцептивная задача в то же время и «задачей на внимание». Для ответа на него мы опираемся на анализ структуры задачи в соответствии со схемой, предложенной В. В. Петуховым (1987). Анализируя в свете психологической теории деятельности решение мыслительных задач, он предложил различать объективную структуру задачи, включающую заданные извне условия и требования задачи, и субъективную структуру, включающую цель, в которую должны быть преобразованы требования, и средства, используемые для достижения цели. Эта схема анализа показала свою эвристичность и в отношении перцептивных задач (Печенкова, Фаликман 2001). Перцептивная задача как таковая, т. е. постановка цели, возникает в том случае, если автоматические процессы, направленные на сбор и обработку необходимой информации, оказываются недостаточными. Именно поэтому мы связываем постановку перцептивной задачи с затруднением условий восприятия. Любая перцептивная задача требует отбора и удержания материала в соответствии с поставленной целью, т. е. произвольного внимания. Собственно «задача на внимание» возникает в случае недостаточности доступных средств решения задачи для достижения цели в заданных условиях. Чем сложнее условия достижения поставленной наблюдателем цели, тем в большей степени перцептивная задача приближается к «прототипическим» задачам на внимание, таким как задачи зрительного поиска в наборе пространственно распределенных зрительных стимулов или в их развернутой во времени последовательности.

При дальнейшем усложнении условий «задачи на внимание» учет требований задачи и внутренних ограничений субъекта заставляет субъекта сделать выбор определенного способа действия, или стратегии как осознанного способа выстраивания или применения человеком системы средств решения задачи с целью повышения продуктивности перцептивной деятельности, которое, в свою очередь, может быть рассмотрено как «эффект внимания» (ср.: Гиппенрейтер 1983б).

Это представление о структуре перцептивной задачи и субъективных стратегиях было реализовано в экспериментальных исследованиях группы Ю. Б. Гиппенрейтер и В. Я. Романова, а впоследствии – в наших исследованиях. В качестве основных экспериментальных приемов выступили, как уже отмечалось выше, систематическое варьирование требований предлагаемой испытуемому задачи (напр.: Гиппенрейтер, Романов 1970) или индуцированное укрупнение единиц обработки информации человеком, решающим задачу (Гиппенрейтер и др. 1976; Романов, Фейгенберг Е. И. 1975; Петрова, Романов 1978), влекущие за собой изменение ведущего уровня организации процесса выполнения перцептивной задачи.

Глава 3

Оперативные единицы перцептивной деятельности и опосредствование зрительного внимания

3.1. Проблема единиц восприятия и обработки информации в психологии

Проблема единиц восприятия имеет в психологической науке давнюю историю, восходящую, как и проблема существования внимания, по меньшей мере к представлениям основателя научной психологии В. Вундта, для которого укрупнение единиц восприятия выступало в качестве основного продукта апперцепции (Вундт 1912). В работах Вундта намечены два способа формирования таких единиц: их выделение в соответствии со структурой воздействия (возможно, хотя и не исключительно, с опорой на прошлый опыт субъекта) и в соответствии с намерениями субъекта, иногда вопреки структуре стимульного воздействия. Вопрос о субъективных структурных единицах, которые человек выделяет в воспринимаемом, запоминаемом или припоминаемом материале, исследовался в психологии более столетия. В психологии памяти укрупнение единиц при запоминании вербального материала было описано еще Г. Эббингаузом (1912). В когнитивной науке интерес к этому явлению возник на ранних этапах ее становления и поддерживается до сих пор, во многом благодаря знаменитой работе Дж. Миллера «Магическое число семь плюс-минус два», в которой для измерения объема кратковременной памяти признавалось необходимым рассматривать именно субъективные, а не объективно выделенные единицы материала – «чанки» (chunks) (Миллер 1964). Проблема формирования таких единиц постепенно выходила в когнитивной психологии на первый план: так, Д. Норман уже в 1970-х гг. «превращение того, что иначе было бы множеством независимых единиц, в меньшее число организованных групп» считал «главным предметом современных исследований» (Норман 1985: 16). Развитием этих представлений стали, в частности, исследования У. Чейза и Г. Саймона, посвященные восприятию и запоминанию шахматных позиций, где в качестве объяснительного понятия для наблюдаемых различий в объеме запоминаемого материала у профессиональных шахматистов и новичков также использовалось понятие «чанка» (Чейз, Саймон 2011). В работах, посвященных исследованиям чтения, появляется еще одно сходное понятие, которое можно перевести как «образование единиц» (unitization), позволяющее описать как распределение внимания в ходе чтения, так и допускаемые читателем ошибки, а также феномены пропусков при решении задачи поиска буквы в тексте (missing letter effects), которые приходятся прежде всего на устойчивые структурные единицы зрительного восприятия слов – высокочастотные служебные слова, такие как артикли и предлоги (Drewnowski, Healy 1977; Healy 1994; Healy, Cunningham 2004). В настоящее время это понятие применяется также для описания иерархического характера усвоения групп признаков зрительных объектов и их объединения в образе целостного объекта в ходе обучения (напр.: Liang et al. 2017; Tu, Diana 2016).

В целом же на протяжении столетия в психологии восприятия под влиянием традиции, заложенной гештальтпсихологами, в качестве предмета рассмотрения преимущественно выступали факторы, влияющие на перцептивную организацию и группировку воспринимаемых элементов воздействия в составе одной перцептивной единицы (такие как смежность в пространстве, замкнутость, «хорошее продолжение» и сходство отдельных элементов). Традиция гештальтпсихологии сохранилась и в современной когнитивной психологии, в которой продолжается описание новых принципов перцептивной организации, определяющих укрупнение перцептивных единиц (Palmer 1999; Pomerantz, Kubovy 1986; Wagemaans et al. 2012). С одной стороны, согласно результатам современных исследований, процессы перцептивной группировки локализуются на более поздних этапах обработки зрительной информации, чем это предполагалось прежде (Palmer 2002), а возможно, даже не могут осуществляться без участия процессов внимания (Ben-Av et al. 1992; Mack et al. 1992; Kimchi 2009), но даже если и не требуют активного внимания, то их результаты без участия внимания не могут быть перекодированы и зафиксированы в рабочей памяти (Moore, Egeth 1997). С другой стороны, есть данные о том, что целостная конфигурация (гештальт), сформированная как следствие перцептивной группировки, затрудняет опознание отдельных элементов в ее составе (Poljac et al. 2012). Одной из разновидностей этого феномена можно считать недавно описанную яркую зрительную иллюзию «глушения» (silencing), состоящую в том, что наблюдатель не замечает постоянного изменения цвета множества разноцветных кружочков, составляющих вращающийся диск, хотя прекрасно видит их изменение, когда диск неподвижен (Suchow, Alvarez 2011). Аналогичную «слепоту» можно получить для признаков яркости, формы и размера элементов, составляющих движущийся диск.

Все эти результаты можно считать подтверждением выводов из давних экспериментов Д. Навона с «иерархическими буквами» о превосходстве глобальной конфигурации над ее элементами (Navon 1977). В этих экспериментах испытуемым предъявлялись стимулы-буквы, составленные из букв маленького размера. Такие иерархические стимулы могли быть как согласованными (например, буква Н, составленная из букв Н), так и конфликтными (та же буква Н, составленная из букв К). Измеряя скорость отчета о «глобальных» и «локальных» буквах, Д. Навон показал, что «глобальные» буквы в целом опознаются быстрее, а помехи в конфликтном условии сильнее выражены в отношении «локальных» букв. По всей видимости, подобного рода феномены отражают эволюционное значение мгновенного схватывания объекта в целом, за которым может последовать более глубокий анализ его конкретных особенностей. Впрочем, как показали недавние исследования на африканской выборке, под влиянием культуры этот приоритет может уступить место преимуществу локальной обработки информации об отдельных элементах иерархических фигур (Davidoff et al. 2008), демонстрируя вклад нисходящих процессов в установление соотношения локальной и глобальной обработки зрительной информации. Наконец, как упоминалось выше, перцептивная группировка в соответствии с законами перцептивной организации, описанными в гештальтпсихологии, влияет на решение задач, требующих внимания, таких как зрительный поиск и слежение за множеством объектов, причем может как улучшать, так и ухудшать их решение (Pomerantz 2003a; Erlikhman et al. 2013).

Дальнейшие экспериментальные исследования показали, что внимание по-разному взаимодействует с перцептивной группировкой на разных этапах и уровнях микрогенеза перцептивной организации, который представляет собой иерархический процесс (Kimchi 2015). Это сложное взаимодействие между процессами перцептивной группировки и вниманием подтверждается нейропсихологическими и нейрофизиологическими данными (Gillebert, Humphreys 2015).

В психологии внимания проблема перцептивных единиц предстает как вопрос о единицах отбора и удержания информации, в отношении которой осуществляется познавательная активность, а также распределения внимания между выделенными единицами обработки информации (Kahneman 1973). Этот вопрос тоже восходит к работам В. Вундта, который проводил различение между этапами перцепции (восприятия, или вхождения элемента в поле сознания) и апперцепции (сосредоточения на нем внимания). В качестве одной из функций апперцепции рассматривался «процесс связывания» содержаний сознания «в упорядоченное целое» (Вундт 1912). Согласно классическим исследованиям В. Вундта, объем внимания, т. е. число одновременно представленных в сознании отдельных содержаний максимальной ясности и отчетливости, не превышает 4—6 впечатлений, каждое из которых, однако, может являться вышеописанным апперцептивным соединением нескольких элементов. Своего рода продолжением исследований Вундта стали эксперименты Дж. М. Кеттелла – американского психолога, который стажировался в лаборатории Вундта и описал «эффект превосходства слова», представляющий собой увеличение продуктивности отчета об отдельных буквах, если они объединены в слово (Cattell 1886). Но если как Вундт, так и Кеттелл рассматривали образование перцептивных единиц как функцию внимания, то У. Найссер отнес этот процесс, обозначаемый как «структурирование», к этапу «предвнимания» (Найссер 1981). Однако конкретное содержание процесса выделения единиц для дальнейшей обработки не очевидно и охватывает спектр явлений от установления границ объектов на основе физических признаков воздействия, таких как цвет, яркость или движение, до сегментации поля зрения на основе статистической обработки его элементов, предполагающей анализ распределения разных признаков объектов, таких как размер, тон и т. п., в поле зрения (Уточкин 2012). При этом к настоящему моменту накоплены данные, указывающие, что в оба варианта процессов сегментации может вмешиваться внимание (Talgar, Carrasco 2001; Utochkin 2013).

Современные теории внимания в когнитивной психологии также затрагивали вопрос о единицах отбора информации. В частности, ставшее популярным начиная с 1980-х гг. представление об объектно-ориентированном внимании, противопоставляемом пространственно-ориентированному вниманию, постулирует в качестве основы и, соответственно, единицы отбора материала отображение целостного зрительно воспринимаемого объекта (Duncan 1984), и при этом количество признаков этого объекта, которые могут быть обработаны и удержаны в системе переработки информации, не ограничено (Luck, Vogel 1997), хотя в последние годы появились многочисленные данные, указывающие на наличие таких ограничений (см. обзор: Уточкин и др. 2016).

Как и классические модели внимания как фильтра, данная теория основывается на инженерной модели познания, выросшей из представления о познавательных процессах как последовательности этапов переработки информации, среди которых есть этап/процесс с ограниченной пропускной способностью. В данном случае это обработка информации о целостном объекте: построение его репрезентации или перевод этой репрезентации в систему рабочей памяти. Первая альтернатива – теория уровней переработки информации Ф. Крейка и Р. Локхарта (Craik, Lockhart 1972) – появилась в когнитивной психологии памяти в 1970-е гг. и, наряду с физиологией активности Н. А. Бернштейна, стала одной из отправных точек для модели гетерархии систем восприятия Б. М. Величковского (Величковский 1999; 2006; Velichkovsky 2002), где выделение объекта для дальнейшей обработки относится к пространственному уровню C, а опознание – к предметному уровню D, и проблема единиц тем самым может быть решена через обращение к понятию задачи, которая определяет ведущий уровень построения перцептивного акта и природу (а следовательно, и величину) тех структурных единиц, которыми оперирует субъект. Принципиально, что гетерархия характеризуется взаимопроникновением этих уровней, обеспечивающих анализ сенсомоторной, перцептивной и концептуальной информации. Сходные представления о гетерархии операционального, целевого и смыслового уровней памяти сложились в харьковской школе психологии памяти, основанной на деятельностном подходе к мнемическим процессам П. И. Зинченко (Середа 1984). В современной когнитивной психологии идея гетерархии представляет собой один из векторов развития процессуально-уровневого подхода, наиболее близко сходящейся с разработками отечественных психологов, работающих в русле биокибернетики Н. А. Бернштейна и психологической теории деятельности.

3.2. Изучение оперативных единиц деятельности в отечественной психологии

Основой для подхода к проблеме перцептивных единиц стала теория уровней построения двигательного акта Н. А. Бернштейна (1966) наряду с психологической теорией деятельности А. Н. Леонтьева (1975), сама же эта проблема была переформулирована как проблема оперативных единиц перцептивной деятельности. В частности, она была поставлена в 1970-х гг. в упомянутых выше работах Ю. Б. Гиппенрейтер и ее исследовательской группы, прежде всего в экспериментальных исследованиях В. Я. Романова и его аспирантов.

Напомним, что в биокибернетической теории Н. А. Бернштейна построение движения рассматривается как циклический процесс, выстраиваемый на нескольких уровнях в соответствии с задачей, цель которой определяет, какой уровень будет выступать в качестве ведущего. В соответствии с программой, задаваемой на ведущем уровне, управление различными аспектами выполняемого действия (такими как тонус мышц, их согласованное движение, пространственная координация и т. п.) передается на нижележащие уровни.

Первый хотя и небесспорный, но продуктивный заход, сделанный в работах Ю. Б. Гиппенрейтер, состоял в том, что она провела аналогию между процессом решения двигательной задачи по Бернштейну и процессом решения зрительной задачи (обнаружения, опознания и т. п.). Отсюда следовали два положения: во-первых, об уровневом строении перцептивного акта, а во-вторых – о кольцевой регуляции его протекания на основе принципа обратной связи. В свете этого определения в качестве «единиц внимания» стали рассматриваться перцептивные единицы, соответствующие отдельным «порциям» программы на «задающем приборе» ведущего уровня организации процесса решения перцептивной задачи, которые условно можно обозначить как «кванты» внимания (Гиппенрейтер 1983а).

Уровневая структура процесса решения перцептивной задачи была ярко продемонстрирована в серии исследований, в которых в качестве основного показателя выступил фиксационный оптокинетический нистагм (ФОКН). Этот показатель оказался чувствительным не только к структуре перцептивной деятельности испытуемого в ходе решения задачи (Гиппенрейтер, Романов 1970), но и к величине единиц, которыми человек оперирует при ее решении. В исследованиях 1970-х гг. было показано согласованное изменение так называемых «интерсак-кадических периодов» ФОКН и размера функциональных единиц деятельности при решении разных классов задач.

В экспериментах с параллельной регистрацией ФОКН и движений руки, проведенных в 1973 г. Г. Пиком под руководством Ю. Б. Гиппенрейтер, сравнивалось решение задач, требующих разной степени зрительного контроля, которая варьировала от минимального (поставить свою подпись) до относительно высокого (записывать иностранные слова). Испытуемые должны были выполнять требуемые движения без зрительного контроля, фиксируя взглядом светящуюся точку. Обнаружилось, что микродвижения глаз и движения руки согласованы: окончание медленной фазы ФОКН обычно приходилось на окончание одного и начало другого графического элемента, хотя при этом окончание элемента не обязательно сопровождалось окончанием медленной фазы ФОКН, в одну фазу могло умещаться разное число элементов. В случае с подписью испытуемый за одну фазу выполнял всю подпись или ее половину. В задаче записи иностранных слов на одну фазу приходилось до двух букв, а в случае, когда испытуемый забыл, как пишется буква, что выяснилось при анализе субъективного отчета, – менее одной буквы (ее отдельные элементы). Этот результат позволил выдвинуть предположение, что «в фазах ФОКН отражаются единицы зрительного контроля» (Гиппенрейтер, Пик 1973: 83).

В следующем исследовании графических движений с регистрацией ФОКН (Гиппенрейтер и др. 1976) также сравнивались двигательные задачи разной степени сложности (в качестве более простой задачи выступало рисование орнаментов, в качестве более сложной – рисование знакомого маршрута) и фиксировалась связь между интерсаккадическими периодами и остановками руки испытуемого, связанными с изменениями направления движения или сменой узора. Здесь исследователи напрямую обратились к вопросу о единицах организации двигательной активности. Было выявлено два принципа укрупнения этих единиц. Во-первых, как можно было предсказать на основе анализа работ Н. А. Бернштейна, в качестве такого принципа выступила тренировка: по мере повторения решения одной и той же двигательной задачи скачки ФОКН наблюдались реже, но, как и в предыдущем исследовании, в моменты остановки руки. Иными словами, происходило укрупнение «порций» движений, попадающих в один интерсаккадический период и соответствующих порциям программы на задающем приборе ведущего уровня построения движений для данной задачи. Во-вторых, обнаружилось, что тот же эффект укрупнения единиц может быть вызван ускорением темпа выполнения задачи, однако при этом снижается качество рисунка: графические элементы, попадающие в один интерсаккадический период, объединяются, углы скругляются, сами линии становятся неточными – следовательно, укрупнение происходит за счет ухудшения качества изображения отдельных элементов.

Однако более интересные, на наш взгляд, результаты были получены в исследованиях, где вместо затруднения условий решения задачи варьировались требования к структуре двигательных актов. В этой серии экспериментов, с точки зрения стороннего наблюдателя, выполняемые испытуемыми задачи были одинаковыми, однако различались субъективная структура материала и, соответственно, его единицы, которыми оперировали испытуемые. В качестве индикатора длительности «эпизодов внимания», т. е. его «квантов», использовались медленные фазы ФОКН, относительно которых в предыдущей серии исследований было достоверно установлено, что они совпадают с единицами осуществляемой двигательной активности. А поскольку само внимание с позиций деятельностного подхода к вниманию в варианте Ю. Б. Гиппенрейтер рассматривается как проявление работы ведущего уровня организации деятельности, то ФОКН выступал как маркер границ функциональных единиц деятельности. Анализ ФОКН позволил показать, как они меняются при изменении постановки задачи и при переходе испытуемого к оперированию более крупными моторными (графическими) и перцептивными единицами.

В исследовании графической деятельности, проведенном Е. И. Фейгенберг под руководством В. Я. Романова, испытуемые получали задание рисовать одну и ту же графическую структуру, которая задавалась либо как узор «пила», либо как последовательности букв М, Λ, W, V, либо как составленные определенным образом пары таких букв. Медленные фазы ФОКН совпадали с периодом времени написания букв или последовательных элементов узора (Романов, Фейгенберг Е. И. 1975), т. е. «интерсаккадические периоды» ФОКН менялись в соответствии с длительностью функциональных единиц, задаваемых задачей. И вновь в случаях несоответствия единиц, выделяемых на основе «скачков» ФОКН, единицам, которые навязывались задачей, по субъективным отчетам испытуемых обнаруживались отступления от инструкции: например, рисование «пилы» вместо требуемых пар букв, что подтверждает эффективность именно трехпланового анализа деятельности (Гиппенрейтер 1983б).

Аналогичные результаты были получены в исследовании на материале слуховой модальности (Петрова, Романов 1978), где в качестве основного методического хода вновь, как и в одном из предыдущих исследований (Гиппенрейтер и др. 1976), было использовано научение, представляющее собой многократно проверенный способ укрупнения единиц материала, которыми оперирует испытуемый, что в случае решения двигательных задач находит отражение и на кривой научения, давая скачкообразный прирост в скорости выполнения задачи (Норман 1985). В исследовании Г. Ю. Петровой (Любимовой) в качестве объекта были выбраны не двигательные, а перцептивные (слуховые) задачи. Испытуемые заучивали звуковой код наподобие азбуки Морзе и должны были опознавать в предъявляемых последовательностях отдельные звуки, слоги и слова. Обнаружилось, что границы медленных фаз ФОКН у неопытных испытуемых, которые только начинают учить код, совпадают с окончанием отдельных звуков, в то время как у более опытных – с окончанием целых слогов и даже слов.

Если вслед за Ю. Б. Гиппенрейтер предположить, что окончание «кванта» внимания может влечь за собой сбои и ошибки внимания, соотносимые с переходом к выполнению следующей «порции» программы, то отсюда следует, что ограничения зрительного внимания могут преодолеваться при изменении ведущего уровня организации перцептивной деятельности за счет изменения величины «порций» программы на задающем приборе ведущего уровня ее организации. Это будет проявляться в укрупнении «единиц внимания», или оперативных единиц перцептивной деятельности наблюдателя. Результаты в поддержку этой гипотезы были получены в наших исследованиях, которые будут более подробно обсуждаться ниже.

3.3. Внимание как высшая психическая функция и исследования опосредствованных форм внимания в когнитивной психологии

Произвольное укрупнение единиц восприятия в акте внимания в соответствии с поставленной задачей или вследствие применения определенной стратегии ее решения может быть рассмотрено как организация акта внимания с использованием средств управления собственной активностью. Это предполагает создание новой функциональной системы, в которую включено средство решения перцептивной задачи. В основу анализа этой системы может быть положена теория высших психических (психологических) функций Л. С. Выготского (Выготский 1956).

Согласно положениям культурно-исторической психологии Выготского, внимание как высшая психическая функция (ВПФ) обладает четырьмя основными свойствами: произвольностью, социальностью, опосредствованностью и системностью, причем все эти свойства тесно взаимосвязаны. Иными словами, человек способен произвольно управлять своим вниманием, вооружен внутренними средствами направления и поддержания внимания, усваивает эти средства и саму способность управлять вниманием во взаимодействии с другими людьми и с продуктами культуры, а само внимание функционирует в системе с остальными высшими психическими функциями, будучи неотъемлемым компонентом этой системы.

Исследование вышеперечисленных свойств внимания как ВПФ происходило не только в отечественной, но и в зарубежной когнитивной психологии, иногда безотносительно к положениям культурно-исторического подхода. Как отмечает Дж. Брунер (Bruner 1990), отправные положения когнитивной психологии во многом перекликались с идеями Л. С. Выготского, вторая волна публикации трудов которого на английском языке как раз приходится на начало «когнитивной революции» в американской психологии. Однако положенная в основу когнитивных исследований компьютерная метафора познания обусловила тот факт, что всплеск интереса к проблематике культурно-исторической психологии оказался сдвинут на несколько десятилетий (см.: Toulmin 1978).

Тем не менее уже свыше тридцати лет в когнитивной психологии активно изучается такая упоминавшаяся нами выше специфическая форма зрительного внимания, как «совместное внимание» (joint attention) – «умение смотреть туда, куда смотрит другой человек» (Butterworth 1991: 223), которое, в свою очередь, ложится в основу социального, когнитивного и речевого развития ребенка (подробнее см.: Ахутина, Фаликман 2014). Традиция этих исследований была заложена также Дж. Брунером (Scaife, Bruner 1975), автором нескольких предисловий к англоязычным изданиям Л. С. Выготского.

В экспериментах, посвященных изучению онтогенеза зрительного совместного внимания, Дж. Баттеруорт с коллегами выделил и три этапа его становления, начиная от способности ребенка локализовать общее направление взора матери и заканчивая способностью обнаруживать объект ее внимания, находящийся за пределами поля зрения ребенка (Butterworth, Jarrett 1991). В этих экспериментах, в которых принимали участие дети в возрасте от 6 до 18 месяцев, ребенок и его мать усаживались лицом друг к другу в лабораторном помещении, где не было никаких отвлекающих факторов, за исключением двух одинаковых целевых объектов, располагавшихся в разных местах экспериментальной комнаты. Мать должна была осуществлять взаимодействие с ребенком и смотреть ему в глаза, а потом по сигналу экспериментатора выбрать взглядом один из объектов, не называя его и не пользуясь указательными жестами. В ходе эксперимента осуществлялась видеозапись поведения матери и ребенка. Далее независимые эксперты расшифровывали эту видеозапись, определяя, смог ли ребенок отыскать взглядом объект, на который обратила внимание мать. Было установлено, что в возрасте полугода совместное внимание ограничено объектами, находящимися в поле зрения ребенка, и при этом ребенок способен верно установить направление взора матери, но еще не может установить местонахождение объекта, если ему необходимо выбрать между несколькими объектами, находящимися в той стороне, куда смотрит мать. Этот механизм совместного внимания Дж. Баттеруорт назвал «экологическим», предполагая, что коммуникативную функцию взгляда взрослого для ребенка дополняет дифференцированная структура окружающей среды. Иными словами, если в естественной среде какой-то объект привлечет внимание матери и она на него посмотрит, то, скорее всего, тот же самый объект привлечет («захватит») внимание ребенка: взгляд матери подсказывает ребенку, в каком направлении смотреть, а объект «восполняет» недостающее звено в их коммуникации. К году ребенок уже способен правильно локализовать целевой объект вне зависимости от того, сколько объектов будет располагаться по пути перемещения его взора. Этот механизм Дж. Баттеруорт называет «геометрическим»: ребенок как будто достраивает невидимую линию между местоположением матери и объектом ее внимания и «высчитывает» угол, на который должно измениться направление его взора, а тем самым и точное местоположение объекта. Однако и на этом этапе ребенок, используя информацию о направлении взора матери, не может обнаружить целевой объект, находящийся у него за спиной, даже если перед ним нет ни одного объекта, т. е. «геометрический» механизм совместного внимания тоже ограничен воспринимаемым пространством. Наконец, в полтора года дети способны точно локализовать объект на основании направления взгляда матери, демонстрируя сформированность геометрического механизма, и, следуя направлению взора матери, успешно локализуют объект, находящийся у них за спиной, если перед ними нет других объектов. Этот механизм, обеспечивающий функционирование совместного внимания на третьем этапе его становления,Дж. Баттеруорт называет «репрезентационным», поскольку предполагается, что ребенок способен управлять своим вниманием и реконструировать предполагаемое местоположение объекта на основе репрезентации целостного пространства, в котором он находится, а не только на основе зрительно воспринимаемой части этого пространства. Здесь «совместное внимание» обретает отчетливо выраженные черты конструктивного процесса, связанного с управлением собственной перцептивной активностью на основе схем.

С точки зрения культурно-исторической психологии использование ребенком взора матери в качестве внешнего, социального по сути средства направления внимания выступает в качестве первичной формы опосредствования внимания (т. е. обеспечения избирательности восприятия), к которой впоследствии присоединяется указательный жест (ср.: Выготский 1956). Именно проблеме опосредствования были посвящены классические экспериментальные исследования, проведенные А. Н. Леонтьевым под руководством Л. С. Выготского в 1930-е гг. с использованием методики двойной стимуляции (подробное описание этой серии исследований см.: Выготский 1956). В одном из этих экспериментов изучалось опосредствование избирательности внимания (т. е. внимания как отбора) в задаче выбора одного из двух объектов, содержащего вознаграждение. В другом эксперименте в качестве предмета исследования выступило опосредствование поддержания внимания в течение определенного периода времени (т. е. внимания как сосредоточения или «управления ресурсами») в методике, основанной на модификации игры «Да и нет не говорите». В исследованиях было убедительно показано, как внешние средства управления вниманием ребенка постепенно становятся внутренними и как ребенок переходит от использования указания взрослого на доступные средства к самостоятельному их изобретению (выявлению) и применению. В современной детской нейропсихологии сложившиеся в работах Л. С. Выготского представления об опосредствовании внимания широко используются в коррекции нарушений внимания (Пылаева, Ахутина 1997; Ахутина, Пылаева 2008).

Анализ результатов новейших исследований перцептивного (преимущественно зрительного либо слухового) внимания в когнитивной психологии показывает, что многие из них прямо или косвенно иллюстрируют положение об опосредствованном характере даже тех процессов внимания, которые разворачиваются в микроинтервалах времени и не всегда осознаются.

В качестве наиболее простого и очевидного примера внешнего опосредствования перцептивного внимания можно рассмотреть центральную пространственную подсказку – центральный элемент одной из наиболее распространенных в когнитивной психологии методик для изучения внимания, которая обозначается как методика подсказки (cueing paradigm) (Posner et al. 1978). В данном классе методик испытуемому обычно предлагается как можно быстрее обнаружить стимул, предъявляемый справа или слева от точки фиксации, при этом место появления стимула «подсказывается» одним из двух способов, в соответствии с которым как раз и различают два типа подсказок: «периферические» (непроизвольно привлекающие внимание к месту появления объекта, на который должен отреагировать наблюдатель – например, посредством предъявления вспышки именно в том месте, где затем появится объект) и «центральные» (по сути, культурно-обусловленные, предъявляемые в том месте экрана, куда человек смотрит перед началом пробы, и требующие произвольного перенаправления внимания к месту предъявления целевого объекта в соответствии с содержанием подсказки). Так, предъявление в центре экрана изображения стрелки, указывающей в ту или иную сторону (или слова, обозначающего сторону предъявления подсказки), приводит к повышению скорости обнаружения зрительного стимула с этой стороны экрана через 400 мс после подсказки по сравнению с условием отсутствия подсказки и к снижению скорости его обнаружения с противоположной стороны экрана (Posner et al. 1978), причем даже в случае подпорогового предъявления стрелки (Vakhrushev, Utochkin 2011). Если такая «центральная» подсказка неверна, скорость обнаружения целевого стимула, напротив, снижается по сравнению с условием отсутствия подсказки. При этом важно, чтобы количество верных подсказок ощутимо превышало количество неверных (обычно 75 и 25% соответственно), иначе человек может отказаться от использования подсказки.

Иначе обстоит дело с периферической подсказкой, непроизвольно привлекающей внимание к месту появления целевого стимула: в отличие от центральной подсказки, обладающей инструментальностью, т. е. свойством средства решения перцептивной задачи, не воспользоваться периферической подсказкой невозможно. Такая подсказка дает более ранний (приблизительно через 200 мс после предъявления) прирост в эффективности решения задачи обнаружения целевого стимула независимо от пропорции проб, в которых она оказывается верной и неверной, и не приводит к снижению скорости обнаружения целевого стимула, если подсказка неверна (Jonides 1981). Периферическую подсказку нельзя рассматривать в качестве культурного средства решения задач на внимание еще и потому, что она имеет явно выраженные эволюционные корни: ее эффекты можно наблюдать у представителей самых разных биологических видов, в том числе у птиц и грызунов (Johnen et al. 2001; Eckstein et al. 2013).

Интересно, что сходными свойствами начинает обладать центральная подсказка, если ей придать социальный характер: например, использовать вместо предъявляемой в центральной части поля зрения стрелки схематическое изображение человеческих глаз, которые смотрят в одну или в другую сторону, или фотографии людей с определенным направлением взгляда, задействуя тем самым механизмы «совместного внимания» (Frischen et al. 2007). «Социальные» пространственные подсказки, адресованные взрослому наблюдателю, действуют вне зависимости от их информативности и вмешиваются не только в перенаправление внимания, но и в осуществление саккад в направлении целевого стимула (Ricciardelli et al. 2002). Однако между биологическим механизмом периферической подсказки и культурным механизмом социальной подсказки есть одно существенное различие: граница между ними проходит по линии феномена «торможения возврата внимания» (inhibition ofreturn) (Posner, Cohen 1984; подробный обзор см.: Уточкин, Фаликман 2006а; 2006б). Этот феномен заключается в том, что в случае более длительного (400—500 мс) интервала между периферической подсказкой и целевым стимулом его обнаружение осуществляется даже медленнее, чем в отсутствие подсказки. Исходно исследователи предположили, что торможение возврата представляет собой эволюционный механизм, способствующий поведенческой адаптации. Для более эффективной адаптации полезнее обследовать новые места зрительного поля, а не возвращаться к только что обследованным, поэтому специальный механизм маркировки или «торможения» обследованных пространственных позиций, какими бы психологическими процессами и мозговыми структурами он ни обеспечивался, может оказаться выигрышным. Сходные механизмы могут стоять и за феноменом «зрительной маркировки» в зрительном поиске – ускорением поиска целевого объекта в том случае, если половина присутствующих в поле зрения отвлекающих стимулов появляется раньше поднабора, содержащего целевой стимул, и, предположительно, оттормаживается при продолжении поиска (Watson, Humphreys 1997; Watson et al. 2003). Наконец, сродни этому явлению описанный в исследованиях И. С. Уточкина феномен «мертвой зоны внимания», наблюдаемый в решении задач поиска изменений и усиливающий «слепоту к изменению», если второе изменение в зрительной сцене происходит в непосредственной пространственной близости к первому, более заметному и уже локализованному наблюдателем (Utochkin 2011).

В случае подсказки взглядом, которая в прочих отношениях дает те же изменения эффективности решения основной задачи, что и автоматическая периферическая подсказка (например, с использованием вспышки в предполагаемом месте предъявления целевого стимула), «торможение возврата» не наблюдается (Friesen, Kingstone 2003; обсуждение см. также: Frischen et al. 2007). Этот результат, который современные исследователи осмысливают на языке различий в конкретных мозговых механизмах «торможения возврата внимания» и подсказки взглядом, представляется нам легко объяснимым с позиций культурно-исторической психологии, в частности через допущение интериоризируемой на ранних этапах психического развития инструментальной функции взгляда в привлечении и направлении зрительного внимания. Более того, установлено, что «социальная» пространственная подсказка выполняет свою функцию только в том случае, если лицо, дающее эту подсказку, вызывает доверие у наблюдателя, в частности взаимодействует с оценкой транслируемой эмоции: если подсказку взглядом дает человек, демонстрирующий готовность к социальному контакту, такая подсказка способствует повышению эффективности решения основной задачи, если же его лицо выражает отрицательные эмоции и не вызывает доверия у наблюдателя, подсказка не вмешивается в решение задачи (Bayliss et al. 2009).

В перцептивных задачах, в которых зрительное внимание вовлекается не в локализацию единственного целевого объекта в поле зрения, а в процесс отбора одного из множества наличествующих объектов, его функционирование, помимо предположительно восходящего механизма «торможения возврата внимания», обусловливается рядом нисходящих опосредствующих механизмов. В подробно рассмотренных выше задачах зрительного поиска опосредствование зрительного внимания проявляется прежде всего в форме влияния знакомого глобального и локального контекста на решение задач поиска объектов и их изменений в различных зрительных сценах. «Средство» решения задачи поиска может быть дано наблюдателю прямо в ходе обучающей экспериментальной серии, если расположение объектов в зрительном поле не меняется от пробы к пробе, что характерно для методики «контекстной подсказки» (Chun, Jiang 1998). Однако оно может усваиваться и в ходе индивидуального развития с приобретением зрительного опыта – например, как результат знакомства с типичным расположением объектов в разных типах повторяющихся культурно-обусловленных зрительных сцен, таких как «кухня», «витрина магазина», «спортивный зал», «городская площадь» и т. п., и с возможным набором объектов, которые в принципе могут присутствовать в той или иной типичной зрительной сцене (напр.: Biederman et al. 1973; Hollingworth, Henderson 2003; Võ, Wolfe 2013; Wolfe et al. 2011 и мн. др.). Для объяснения феноменов повышения эффективности поиска в таких сценах один из ведущих современных исследователей зрительного внимания и, в частности, зрительного поиска Дж. Вольф использует введенное в конце 1980-х гг. понятие «attentional guidance» (Wolfe et al. 1989; Wolfe 1992; 1998). Данное понятие затруднительно перевести на русский язык в силу многозначности слова «guidance» в английском языке и содержательной опоры термина сразу на несколько значений. Предложенный нами ранее перевод «управление вниманием» (Фаликман 2006) не вполне соответствует специфике описываемого процесса, состоящей в том, что внимание избирательно направляется только на часть объектов, представленных в зрительном поле, с учетом соответствия их зрительных признаков поставленной задаче, причем эта модуляция не обязательно носит пространственный характер. Например, если человек ищет на экране синий круг среди синих квадратов и красных кругов, что, согласно классической теории зрительного поиска, требует последовательного перебора всех представленных на экране объектов, «управление вниманием» может проявить себя в том, что поиск будет осуществляться только в подмножестве объектов синего цвета, о чем будут свидетельствовать показатели времени реакции в решении задачи поиска. Вместе с тем в качестве источника «управления вниманием» могут выступать и другие особенности зрительной сцены, например признаки удаленности и глубины, а также семантика зрительной сцены в целом (Võ, Wolfe 2013).

Феноменологию «attentional guidance» по Дж. Вольфу в каком-то смысле можно рассматривать как пример опосредствования внимания, поскольку предполагается, что наблюдатель опирается на определенные признаки предъявленных зрительных объектов и зрительной сцены в целом, сокращая пространство поиска. Аналогичным свойством обладают эвристики мышления, которые рассматриваются как культурное средство решения мыслительных задач (Спиридонов 2000). Однако, в отличие от эвристик творческого мышления, вывод о произвольном характере перцептивных процессов, связанных с управлением зрительным поиском, не однозначен: они быстротечны (разворачиваются в доли секунды), не всегда рефлексируются, и поэтому в большинстве случаев имеет смысл говорить скорее об обусловленности поиска поставленной задачей, нежели об использовании некоторого внутреннего средства ее решения.

3.4. Укрупнение перцептивных единиц как опосредствование решения задач на внимание: постановка задачи экспериментального исследования

В качестве особой формы опосредствования зрительного внимания нам представляется возможным рассматривать укрупнение единиц обработки зрительной информации, ведущее к повышению эффективности решения перцептивных задач в отношении отдельных элементов этих единиц. Как уже отмечалось выше, в классической психологии сознания – в частности, в работах В. Вундта – сложилось представление о сущности внимания как укрупнения единиц восприятия, или их «связывания в упорядоченное целое», в акте апперцепции (Вундт 1912). В современном коррекционном обучении, опирающемся на теоретические представления Л. С. Выготского и А. Р. Лурии и уделяющем особое значение коррекции нарушений внимания, на первый план выходит принцип «обучения по единицам, а не по элементам» (Ахутина, Пылаева 2008: 37), также способствующий тому, что отдельные элементарные акты (или, на языке информационного подхода, элементарные процессы переработки информации) реализуются как части целостной системы.

Если говорить о перцептивных задачах, то нам представляется, что искомыми свойствами обладает лексическая организация, или объединение букв в осмысленное слово родного языка. Слово представляет собой структурную единицу языка, выступающего, в свою очередь, в качестве одного из ключевых компонентов человеческой культуры (Гумбольдт 1984; см. также: Черниговская 2014). Сформулированная Гумбольдтом идея опосредующей роли языка в познании стала одной из центральных для конструктивистского направления в психологии в разных его проявлениях (Петренко 2010). Нам представляется, что она перспективна и в исследованиях зрительного восприятия и внимания человека. Зрительный опыт современного взрослого человека насыщен лексической информацией, и слова представляют собой один из наиболее знакомых человеку типов составных зрительных стимулов, в связи с чем для их восприятия характерен целый ряд закономерностей, выступавших в качестве предмета множества исследований (см., напр., обзоры: Каптелинин 1983; Фаликман 2009).

Оговоримся сразу, что мы не будем обсуждать указательную функцию слова как знака, которая может стать и становится отдельным предметом исследования в экспериментальной психологии и психолингвистике, в частности, в связи с проблематикой вовлечения и перенаправления зрительного пространственного внимания при восприятии языковых пространственных конструкций (Burigo, Knoeferle 2011). В этой области отдельный интерес представляют исследования, показывающие, как направление пространственного внимания определяется семантикой зрительно предъявляемых слов: например, зрительное предъявление слова «солнце» в центре поля зрения ведет к пространственному сдвигу внимания в сторону верхнего полуполя зрения, а прочтение слова «земля» – к аналогичному сдвигу в сторону нижнего полуполя зрения (Estes et al. 2008, на материале русского языка – Миклашевский, Царегородцева 2014). За пределами рассмотрения останутся также работы, связанные с функционированием языка и зрительного внимания в единой системе, с изучением влияния фокуса внимания на структуру речевого высказывания (Tomlin 1997; Myachykov et al. 2005) и на понимание неоднозначных референциальных конструкций – высказываний, в которых одно и то же местоимение потенциально может быть отнесено к нескольким действующим лицам, о которых идет речь в высказывании (Kibrik 2011).

Предметом нашего подробного обсуждения станут исследования, где в качестве средства организации внимания выступает слово как часть зрительного опыта или представление познающего субъекта о словоформе как единице хранения опыта. Несмотря на то что проблема репрезентации слов в «ментальном лексиконе» человека далека от разрешения (см.: Васильева 2014), а единой общепринятой модели зрительного восприятия слов до сих пор не предложено, не вызывает сомнений, что что для слов характерна гетерархичность обработки, состоящая в неоднократно продемонстрированных взаимопереходах от отдельных элементов или физических признаков букв к связному тексту и обратно.

В обсуждавшейся нами выше работе, посвященной проблеме существования внимания и его возможным функциям, Ю. Б. Гиппенрейтер дает анализ укрупнения единиц активности человека с точки зрения кольцевой модели Н. А. Бернштейна именно на материале слов родного языка, обращаясь как к двигательным, так и к перцептивным процессам:

На ранних этапах освоения задачи величина этих блоков (программы на задающем приборе ведущего уровня. – М. Ф.) очень мала (например, отдельные буквы или даже элементы букв для ребенка, который учится писать). По мере тренировки элементы задачи получают, по словам Н. А. Бернштейна, «роспись» по нижележащим уровням, поэтому ведущий уровень может взять на себя заботу о более крупных единицах программы. Обычно эти более крупные единицы имеют другое качество […] они, состоя из элементов, не сводятся к простой их сумме, как, например, смысл предложения – к сумме составляющих его слов. Образование таких единиц более высокого порядка, иногда субъективно драматически переживаемое (другие примеры: схватывание такта в последовательности звуков, возникновение фигуры из хаотического набора пятен), описывалось в психологии сознания как «акты апперцепции», или акты внимания (Гиппенрейтер 1983б: 175).

Тем самым этот материал оптимален для исследования возможностей перестройки системы и процессов автоматизации/деавтоматизации, для экспериментального анализа эффектов изменения ведущего уровня регуляции процесса решения перцептивной задачи в разных условиях предъявления и при разной постановке задачи. Само слово может быть рассмотрено как усваиваемое в ходе вхождения в культуру средство управления собственной перцептивной активностью, особым образом организующее процесс зрительного восприятия человека в соответствии с решаемыми им задачами.

Нам представляется, что особый интерес в этом плане может представлять феномен, который обсуждался в связи с изучением зрительного внимания человека с конца XIX в., – «эффект превосходства слова» (word superiority effect). Мы использовали его в качестве модельного феномена в цикле экспериментальных исследований зрительного внимания человека, который был проведен в период с 2002 по 2016 г. Эти исследования ставили своей целью изучение конструктивного характера перцептивной активности в ходе решения задач на внимание посредством анализа возможностей и ограничений нисходящих влияний на процесс их выполнения. В частности, предполагалось сопоставить два способа укрупнения единиц обработки зрительной информации в задачах на внимание на материале «эффекта превосходства слова»: с одной стороны, определяемый прошлым опытом наблюдателя и формирующийся автоматически, а с другой – задаваемый стратегией решения перцептивной задачи и предполагающий постановку соответствующей цели.

Исследования выполнялись преимущественно на материале «эффекта превосходства слова» – повышения эффективности опознания букв в составе слова по сравнению как с их появлением в окружении случайных букв, так и с изолированным предъявлением. Многоуровневый, иерархический характер процесса восприятия слова (McClelland, Rumelhart 1981; Каптелинин 1984), основанный как на прямых, так и на обратных сигналах, что подтверждается новейшими электрофизиологическими данными (Dufau et al. 2015), дает широкие возможности изучения вклада восходящих и нисходящих процессов в обработку зрительной информации о слове и составляющих его буквах.

В. Н. Каптелинин в исследованиях 1980-х гг. (Каптелинин 1983; 1984), опираясь на представления Б. М. Величковского о гетерархии уровней восприятия (Величковский 1982; см. также: Величковский 2006), предпринял теоретическую и экспериментальную попытку анализа процесса восприятия слова с опорой на общие положения уровневой концепции построения движения Н. А. Бернштейна. Он дал трактовку зрительного восприятия слова как формирования многоуровневого образа, которое протекает в два этапа. На первом этапе происходит приблизительная неосознаваемая идентификация слова и выдвижение набора перцептивных гипотез на фоновых уровнях, на втором этапе гипотеза ведущего уровня подвергается проверке с участием процессов сознательного контроля, благодаря чему строится перцептивный образ слова, представленный в сознании.

Однако место зрительного внимания в зрительном восприятии слов родного языка не очевидна до сих пор. Имеющиеся неполные данные свидетельствуют, с одной стороны, об отсутствии взаимо связи между этими процессами и об автоматическом характере «эффекта превосходства слова» (напр.: Sieroff et al. 1988; McCann et al. 1992), что может быть обусловлено высоким уровнем автоматизации чтения слов у взрослого человека (см.: Каптелинин 1984), а с другой – о возможности взаимодействия между «эффектом превосходства слова» и зрительным вниманием (напр.: Johnston, McClelland 1974) и о неполной автоматизации процесса чтения слов у взрослого человека (напр.: Kahneman, Chajczyk 1983; Rayner 1998; Schotter et al. 2012).

Вопрос о взаимодействии зрительного восприятия, внимания и языка – центральный в современных исследованиях чтения (напр.: Carreiras et al. 2015; Frömer et al. 2015 и мн. др.). Однако в недавно вышедшей коллективной монографии «Внимание и зрение в обработке языка» (Attention and Vision in Language Processing 2015) основное место отводится обсуждению роли внимания в понимании звучащего языка и в обеспечении речевого взаимодействия между людьми, в то время как зрительному восприятию слов при чтении и участию внимания в этом процессе посвящены всего две работы (Saint-Aubin, Klein 2015; Winskel et al. 2014), одна из которых выполнена на материале тайского языка. Большинство современных исследователей согласны с тем, что, несмотря на накопленные данные, вопрос о механизмах, стоящих за построением репрезентации слова в когнитивной системе человека, остается открытым.

Дополнительным стимулом к проведению наших исследований послужила необходимость построения непротиворечивой картины связи между произвольным вниманием и предшествующим опытом восприятия слов родного языка как двумя формами нисходящих влияний на решение перцептивных задач на материале букв и слов родного языка.

В проведенных нами экспериментах использован широкий спектр методических процедур и задач на внимание, основанных на разработках когнитивных психологов, наряду с методическими ходами, характерными для отечественной психологии и предполагающими анализ не только продуктивной, но и феноменальной стороны перцептивной активности субъекта. Если не указано иначе, экспериментальные исследования проводились с помощью компьютерного тахистоскопа TX 4.01 для операционной системы MS DOS, разработанного программистами ВМК МГУ им. М. В. Ломоносова Г. В. Курячим и Р. В. Кондаковым для наших исследований (описание см.: Фаликман, Курячий 2002). Высокая точность этого инструмента подтверждена в недавнем аппаратном исследовании на факультете психологии МГУ им. М. В. Ломоносова (Турковский и др. 2014). В исследовании с регистрацией движений глаз применялось программное обеспечение экспериментальной установки фирмы SMI. Во всех исследованиях использовалась нежесткая фиксация подбородка и лба испытуемого с использованием офтальмологического штатива. В экспериментах с регистрацией времени реакции с целью повышения точности измерения использовался специальный пульт для LPT-порта, разработанный инженером лаборатории психологии восприятия факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова И. А. Гуревичем.

Подбор стимульного материала – существительных русского языка, удовлетворяющих требованиям наших экспериментальных методик и гипотез и максимально уравненных по частоте встречаемости в русском языке, до 2009 г. осуществлялось с использованием частотного словаря русского языка С. А. Шарова (http://www.artint. ru/projects/frqlist.php), а далее – с использованием созданного на его основе нового частотного словаря русской лексики О. Н. Ляшевской и С. А. Шарова, основанного на коллекции текстов Национального корпуса русского языка (Ляшевская, Шаров 2009).

Родным языком всех участников проведенных исследований был русский. В исследованиях принимали участие преимущественно студенты, аспиранты и научные сотрудники университетов и научно-исследовательских институтов г. Москвы. Женская часть выборки в большинстве экспериментов превышает мужскую, однако в недавнем исследовании китайских психологов, в котором были собраны данные около 300 испытуемых по 1,3 миллиона проб в 9 разных задачах на зрительное внимание, гендерных различий в решении этих задач выявлено не было (Huang et al. 2012), и в тех случаях, где размер выборки позволял провести подобный анализ (например, в исследовании зрительного поиска букв в больших буквенных массивах, содержащих слова), мы тоже не обнаружили гендерных различий.

Статистический анализ данных осуществлялся с помощью статистического пакета SPSS версий 9.0-20.0 с использованием различных методов и критериев, отвечающих особенностям данных и задачам исследования. В качестве основного метода обработки использовался однофакторный и многофакторный дисперсионный анализ, который заменялся непараметрическими методами анализа данных (критерий Манна—Уитни, критерий Краскела—Уоллиса) в тех случаях, когда распределение данных отличалось от нормального.

Глава 4

«Эффект превосходства слова» в исследованиях зрительного восприятия и внимания: обзор результатов экспериментальных исследований

4.1. Первые исследования эффекта превосходства слова и родственных феноменов

Явление, получившее в когнитивной психологии название «эффект превосходства слова», было описано в конце XIX в. Дж. М. Кеттеллом по итогам научной стажировки в лаборатории В. Вундта. Кеттелл охарактеризовал найденный эффект следующим образом:

Я обнаружил, что мы читаем (вслух, стараясь действовать как можно быстрее) не связанные друг с другом слова и буквы примерно в два раза медленнее, нежели слова, связанные в предложения, и буквы, связанные в слова. Когда слова образуют предложения, а буквы складываются в слова, происходит не просто частичное перекрытие процессов зрительного восприятия и назы-вания: единым умственным усилием человек опознает целую группу слов либо букв, единым волевым актом выбирает движения, необходимые для их называния, и в итоге скорость прочтения слов и букв ограничена лишь пределами скорости функционирования органов речи… (Cattell 1886: 64).

Джеймс Маккин Кеттелл (1860-1944)

По этому в случае краткого тахистоскопического предъявления человек способен воспринять по крайней мере вдвое больше букв, если они образуют слово. В свете представлений В. Вундта данный эффект рассматривался как одно из проявлений апперцепции как укрупнения единиц восприятия (Вундт 1912). Следовательно, предполагалось, что он неразрывно связан с вниманием, поскольку апперцепцию Вундт фактически приравнивает к вниманию как в процессуальном, так и в функциональном аспекте.

Некоторое время спустя результаты своего исследования опубликовал У. Б. Пиллсбери (Pillsbury 1897), занимавшийся проблемой восприятия слов в ходе подготовки диссертации, защищенной в Корнельском университете, где в это время преподавал ученик Вундта Э. Б. Титченер. В работе Пиллсбери, как и в исследованиях Кеттелла, тоже развивались представления Вундта об апперцепции как укрупнении единиц восприятия. Основной вопрос заключался в том, насколько может быть нарушен целостный образ объекта, чтобы этот объект всё еще воспринимался так, как если бы он был предъявлен без искажений. В своих экспериментах с тахистоскопическим предъявлением Пиллсбери показывал испытуемым на короткое время (около ⅕ с) слова, состоявшие из 5—8 букв, с ошибками трех видов: одна или несколько букв в составе слова могли быть пропущены, заменены другими буквами либо замаскированы (в этом случае поверх соответствующих букв был напечатан символ «х»). Было установлено, что при кратком предъявлении люди воспринимают слова как написанные правильно, на основании чего Пиллсбери сделал вывод, что их опознание («схватывание» или «апперципирование») не определяется восприятием отдельно взятых букв. Более того, если испытуемые и замечали, что предъявление было зашумленным, они не всегда могли локализовать, где именно была ошибка: как сообщал один из участников эксперимента, «там были крестики, но я не помню, где именно» (Ibid.: 377). По сути, этот результат тоже может быть описан как «превосходство» построения образа целостного слова над опознанием его отдельных элементов.

4.2. Исследования «эффекта превосходства слова» в когнитивной психологии: результаты и модели

«Эффект превосходства слова» вновь стал объектом интереса психологов в 1970-х гг., что связано как с развитием методических средств, так и с запросами практики (см.: Каптелинин 1983). Именно в это время появилась ставшая стандартом в его исследованиях «задача Рейхера—Уилера» (Reicher 1969; Wheeler 1970), в которой наблюдателю дается задание опознать букву, предъявляемую либо в составе слова, либо в составе неслова (анаграммы, образованной из слова, которое обычно используется в той же экспериментальной процедуре), либо изолированно. Через 50—60 мс после предъявления буквенной строки или изолированной буквы следует предъявление маски, а затем испытуемый должен выбрать, какая из двух предложенных ему букв была предъявлена в указанном месте экрана. Поэтому в задаче обычно используются слова, в которых указанное место может занимать сразу несколько букв: например, «рЕка» и «рУка». Вводя процедуру выбора, исследователь имеет основания утверждать, что испытуемый действительно воспринял, а не просто угадал целевую букву, а также максимально снижает нагрузку на рабочую память, которая в случае требования полного воспроизведения может повлиять на результат.

Помимо маски, следующей за целевым стимулом, в современных исследованиях используется ряд других способов затруднения условий восприятия, в которых проявляется «эффект превосходства слова» – например, изменение яркостных характеристик стимулов (Marchetti, Mewhort 1986), искажение формы букв, уменьшение их размера и зашумленное предъявление (напр.: Prinzmetal 1992). Однако опознание буквы в слове по сравнению с изолированной буквой осуществляется стабильно более эффективно только в случае маскировки, как одновременной (Prinzmetal, Silvers 1994), так и разнесенной во времени с предъявлением целевого стимула – в этом случае маска может предшествовать буквенной строке или предъявляться вслед за ней (Jordan, Bevan 1994).

Разнообразие методических приемов и их модификаций привело к тому, что результаты исследований «эффекта превосходства слова» в задаче Рейхера—Уилера крайне противоречивы. Тем не менее основной и не подлежащий сомнению результат этих исследований состоит в том, что достоверно более высокая точность ответа наблюдается в случае предъявления буквы в составе слова по сравнению с предъявлением как отдельной буквы, так и набора переставленных букв (впрочем, многие исследователи отмечают, что даже сама возможность получения эффекта с использованием стандартной методики нередко зависит от конкретных условий эксперимента – см., напр.: Grainger, Jacobs 1994). Любопытно, что предъявление буквы в составе слова, как заметил Дж. Рейхер, ведет не только к значимому повышению успешности ее опознания по сравнению с другими условиями предъявления, но и к увеличению субъективной уверенности в правильности собственного ответа (Reicher 1969), иными словами, меняет субъективную, психологическую репрезентацию задачи (ср.: Скотникова 2005).

Объяснения «эффекта превосходства слова» сводятся к двум альтернативным подходам. Повышение эффективности обработки информации о буквах связывается либо со знакомостью более крупной перцептивной единицы наблюдателю (за счет чего возможно повышение эффективности обработки составляющих ее элементов, даже когда их восприятие затруднено), либо с орфографической упорядоченностью букв в составе слова, позволяющей осуществить его фонологическое кодирование и опознание, также способствующие более эффективному опознанию отдельных элементов.

В целом из полутора десятков моделей распознавания слов не больше половины дают объяснение «эффекту превосходства слова» (Jacobs, Grainger 1994). Есть данные, однозначно указывающие на то, что основной механизм эффекта в задаче Рейхера—Уилера – знакомость внешнего вида слова, а не орфографическая упорядоченность. Так, эффективность опознания отдельных букв повышается в равной степени для слов и для труднопроизносимых аббревиатур, в то время как легко произносимые, но бессмысленные псевдослова такого повышения эффективности не дают (Laszlo, Federmeier 2007). Этот результат подкрепляют аналогичные данные, полученные ранее в задаче сравнения (Henderson 1974), а также эксперименты с категоризацией искусственных слов, которые на стадии заучивания предъявлялись испытуемым либо только в рукописном, либо только в печатном виде, а тестировались в обоих условиях (McClelland 1977). Однако наблюдавшийся в целом ряде работ эффект превосходства читаемого псевдо слова над непроизносимыми бессмысленными наборами букв (напр.: Grainger, Jacobs 1994; Grainger et al. 2003) заставляет предположить, что либо в возникновении «эффекта превосходства слова» играет определенную роль фонологическое кодирование, либо для получения эффекта достаточно знакомости не целостных единиц-слов, но более дробных единиц – составных частей слова (буквосочетаний). Например, в нескольких исследованиях зрительного восприятия слов хорошо читающими школьниками и детьми, страдающими дислексией, был получен значимый и одинаково выраженный эффект превосходства читаемых псевдослов над непроизносимыми наборами букв в задаче Рейхера—Уилера, в то время как превосходства слов над псевдословами, в отличие от взрослой выборки, практически не наблюдалось (Grainger et al. 2003; Lete, Ducrot 2008). Вместе с тем Дж. Макклелланд и Дж. Джонстон не обнаружили влияния частотности сочетаний букв (биграмм) на успешность опознания отдельных букв в словах и псевдословах, хотя и получили значимый «эффект превосходства псевдослова» наряду с «эффектом превосходства слова» у взрослых испытуемых (McClelland, Johnston 1977). Этот результат согласуется с данными, полученными и в более поздних исследованиях, где было показано, что частотность буквосочетаний не вмешивается в процесс опознания слова и в том случае, если эти буквосочетания разрушаются цветовой сегрегацией слов. Например, если половина слова окрашивается в синий цвет, а другая половина – в красный, то нет различий в скорости опознания слов, в которых эта граница между цветами приходится на середину высокочастотной и низкочастотной биграммы (в отличие от морфемных границ внутри слова, для которых такая разница есть: слова с цветовой сегрегацией, совпадающей с «морфемными швами» – например, между корнем и суффиксом, – в задаче лексического решения опознаются значимо быстрее) (Rapp 1992).

Вклад орфографической упорядоченности в «эффект превосходства слова» подчеркивается каскадной моделью «двух путей» (Dual Route Cascade Model, DRC), развиваемой с конца 1970-х гг. М. Колтхартом с коллегами (напр.: Coltheart et al. 2001). В этой модели предполагается существование двух путей обработки информации (см. рис. 1 слева) – лексического и нелексического (фонологического). По лексическому пути осуществляется параллельное кодирование слова как целостной перцептивной единицы (знакомой конфигурации), а по нелексическому – его последовательное кодирование как орфографически упорядоченной единицы, в которой определенным графемам (зрительно воспринимаемым буквам и их сочетаниям) соответствуют определенные фонемы. Оба пути содержат возможность обратного влияния на эффективность распознавания отдельных букв, однако графемно-фонемный путь оказывает влияние через посредство уровня зрительного распознавания целых слов.

Рисунок 1. Две основные модели «эффекта превосходства слова»: слева – «каскадная модель двух путей» (Coltheart et al. 2001), справа – «модель интерактивной активации» (Rumelhart, McClelland 1982)

Среди попыток теоретического объяснения «эффекта превосходства слова», опирающихся на идею знакомости внешнего вида слов, ведущее место уверенно заняло коннекционистское объяснение Д. Румельхарта и Дж. Макклелланда, получившее название «модели интерактивной активации» (Interactive Activation Model, IAM) (McClelland, Rumelhart 1981; Rumelhart, McClelland 1982). Модель включает три уровня обработки зрительной информации о словах (см. рис. 1 справа): уровень отдельных признаков (элементов), уровень букв и уровень слов. Поступающая информация в процессе обработки передается с одного уровня на другой, а благодаря петлям обратной связи становится возможным автоматическое повышение эффективности обработки информации об отдельных буквах в составе слова (в частности, ее ускорение), а также преодоление затруднений в их распознавании. Это становится особенно важно, если качество поступающей информации невысоко: именно в данном случае нисходящие влияния особенно явственно повышают эффективность обработки информации об отдельных буквах (в чем, собственно, и состоит «эффект превосходства слова»), иначе в этой высокоуровневой информации нет принципиальной необходимости. Кроме того, необходимо, чтобы нисходящая активация от слова успела достигнуть уровня анализа букв: если целевая буква предъявляется раньше остальных букв слова, то «эффект превосходства слова» не возникает, а если позже – его величина сопоставима с условиями одновременного предъявления (Rumelhart, McClelland 1982).

Модификацией этой модели считается «модель двойной считки» (Dual read-out model) Дж. Грейнджера и А. Джейкобса, которые предположили, что отображение каждой из букв стимульного набора усиливается не только нисходящей активацией со стороны конкретного слова, в состав которого она входит, но и активацией от отдельных знакомых буквосочетаний: иными словами, эффективность опознания буквы возрастает, если соседние буквы задают для данной буквы на данной позиции типичный контекст (Grainger, Jacobs 1994). Эта модель дает правдоподобное объяснение не только «эффекта превосходства слова», но и эффекта превосходства произносимых псевдослов по сравнению с отдельными буквами и случайными наборами букв, а также равенства этих эффектов у детей, недостаточно хорошо владеющих техникой чтения (Grainger et al. 2003).

Модель интерактивной активации Д. Румельхарта и Дж. Макклелланда получила наиболее широкое распространение небезосновательно. Во-первых, она позволила расширить круг объясняемых феноменов за пределы классического «эффекта превосходства слова», включив в их число эффекты контекста в распознавании зашумленных изображений, изучать которые начал еще У. Пиллсбери (Pillsbury 1897), – например, способность человека узнать слово, частично перекрытое «маской», при затруднении в опознании или неоднозначности отдельных его элементов (McClelland, Rumelhart 1981; см. рис. 2).

Рисунок 2. «Эффект превосходства слова» при восприятии зашумленных изображений. Частично заслоненная буква вне контекста может быть распознана как R, однако благодаря контексту однозначно распознаётся как K (из статьи: McClelland, Rumelhart 1981: 383)

Во-вторых, показано, что она в наибольшей степени соответствует физиологическим данным (Martin et al. 2006). В-третьих, параллельный характер обработки информации об отдельных элементах слова подтверждают исследования «эффекта превосходства слова» не только в алфавитных, но и в иероглифических языках – например, в китайском, где частотность каждого из составляющих иероглифов не влияет на скорость лексического решения относительно слов, тогда как такое влияние для псевдослов наблюдается (Mattingly, Xu 1994). В-четвертых, в целом ряде случаев продемонстрирован автоматический характер «эффекта превосходства слова», предполагаемый в данной модели: например, установлено, что повышение эффективности опознания отдельной буквы в слове по сравнению с несловом наблюдается даже в том случае, когда человек не может опознать самого слова (Fine 2001a). Аналогичные результаты показывают испытуемые, страдающие односторонним пространственным игнорированием (Sieroff, Posner 1988).

Однако еще в 1980-х гг., вскоре после публикации, эта модель была подвергнута экспериментальной критике в работах Д. Мьюхорта и коллег (Marchetti, Mewhort 1986; Mewhort, Johns 1988). Изменяя расстояние между отдельными буквами, осуществляя их вращение на 180° и предъявляя слова, состоящие как из строчных, так и из заглавных букв, авторы показали, что испытуемый опирается не только на информацию об отдельных буквах, поступающую по отдельным каналам, как это предполагается в модели интерактивной активации, но и на общий «образ слова» и, возможно, на форму межбуквенных интервалов, т. е. на «надбуквенные признаки», существование которых предположил еще Д. Уилер, интерпретируя результаты своих экспериментов (Wheeler 1970). Обнаружилось, что «эффект превосходства слова», который, согласно предсказаниям первоначальной версии модели интерактивной активации с поканальной обработкой информации о буквах, должен был бы сохраниться при всех этих манипуляциях, в действительности исчезает. Любопытно, что в более ранней работе Дж. Макклелланда «эффект превосходства слова» для стимулов-слов, записанных вперемешку строчными и заглавными буквами, наблюдался, хотя и достигал меньшей величины, чем в случае предъявления слов буквами одного регистра, а вероятность правильного отчета о том, в каком регистре была предъявлена какая буква, не превышала при этом 52 % (McClelland 1976). А в более позднем нейро психологическом исследовании было обнаружено, что «эффект превосходства слова» в условиях смешанного предъявления, состоящего из строчных и заглавных букв, наблюдается в задаче с полным отчетом у пациентов, страдающих алексией вследствие локального поражения головного мозга и способных только к побуквенному чтению (Bowers et al. 1996). Однако увеличение расстояния между буквами приводит к разрушению «эффекта превосходства слова» у больных с односторонним пространственным игнорированием в игнорируемом полуполе зрения (Sieroff 1991).

Роль общей конфигурации слова продемонстрирована и в исследовании «эффекта превосходства слова» в арабском языке, где, помимо направления чтения справа налево, буквы даже в печатном шрифте соединены друг с другом, иными словами, в принципе отсутствует перцептивная сегрегация отдельных букв. Несмотря на эти особенности, для отдельных символов арабского алфавита, предъявленных в контексте рукописной буквенной строки, наблюдается как «эффект превосходства слова», так и «эффект превосходства псевдослова», указывающий также на значимость ближайшего окружения (Jordan et al. 2010). Этот вывод подкрепляется результатами исследования феномена иллюзорного зрительного восприятия бессмысленных точечных наборов в составе слова как букв алфавита родного языка, напечатанных тем же шрифтом, что и остальные буквы, без ограничений на длительность предъявления, но на некотором отдалении от наблюдателя, определяемом остротой его зрения (Jordan et al. 1999). Отчетливого восприятия всех букв четырехбуквенного слова можно добиться в 93% случаев, предъявляя испытуемому лишь две крайние буквы слова (см. рис. 3), что указывает на возможность доступа к словоформе независимо от опознания физических признаков отдельных букв, на основе реконструкции этих букв и буквосочетаний в зрительной системе.

Рисунок 3. Предъявление подобных стимулов на некотором удалении ведет к субъективному зрительному восприятию всех четырех букв слова (из статьи: Jordan et al. 1999: 1414)

Различение вклада зрительной знакомости слов и орфографической упорядоченности букв на материале русского языка осуществил в диссертационном исследовании В. Н. Каптелинин (1983) с использованием задачи поиска буквы в словах, несловах и произносимых псевдословах, также состоявших либо только из строчных, либо вперемешку из строчных и заглавных букв. Если в условиях обычного предъявления наблюдались и эффект знакомости слова, и эффект орфографической упорядоченности, то в условиях смешанного предъявления эффект знакомости слова исчезал, в то время как эффект орфографической упорядоченности сохранялся практически в полном объеме.

Наконец, с позиций модели интерактивной активации, предполагающей единственную форму нисходящих влияний на процесс обработки зрительной информации о словах, затруднительно осмыслить результаты сложившейся относительно недавно области исследований, авторы которых вновь обращаются к спектру исследовательских проблем лаборатории В. Вундта: а именно, данные о связи «эффекта превосходства слова» и внимания. Примеры таких исследований будут рассмотрены ниже.

4.3. Исследования связи «эффекта превосходства слова» и внимания в когнитивной психологии и нейронауке

В последние полтора десятилетия «эффекты превосходства слова» в зрительном восприятии после некоторого затишья вновь стали объектом интереса исследователей в разных странах. В частности, обнаружение таких эффектов рассматривается как признак возможного участия нисходящих процессов обработки зрительной информации в феноменах, которые прежде рассматривались как низкоуровневые. За последнее время «эффекты превосходства слова» описаны не только для условий маскировки предшествующим и последующим стимулом (Reicher 1969; Jordan, Bevan 1994), но и для целого ряда феноменов зрительной маскировки, не предполагающих перекрытия маской целевого стимула и потому связываемых не только с ухудшением качества перцептивного образа, но и с особенностями зрительного внимания: в частности, с его «разрешающей способностью» и временными параметрами. Например, это латеральная маскировка, или так называемое скучивание стимулов на периферии поля зрения (Fine 2001b; 2004), и метаконтрастная маскировка (Luiga 2003), ведущая к неспособности воспринять целевой стимул, если на интервале от 30 до 80 мс за ним следует маска, не перекрывающая и не пересекающая его, но имеющая с ним общие контуры.

Исследуя латеральную маскировку целевой буквы на периферии поля зрения, Э. Файн показала, что буква, окруженная двумя буквами, образующими с ней слово, при периферическом предъявлении опознается точнее, чем буква, окруженная двумя случайными буквами (Fine 2001b). Интересно, что это увеличение точности опознания достигает того же масштаба, что и при центральном предъявлении, при котором латеральная маскировка минимальна, а следовательно, «эффект превосходства слова» в равной степени проявляется как в затрудненных, так и в более естественных условиях восприятия, что противоречит предсказаниям модели интерактивной активации. Эти результаты дополняются несколько более ранними данными А. Салвемини с коллегами, которые получили «эффект превосходства слова» в условиях периферического предъявления с дополнительной фовеальной нагрузкой – предъявлением отдельного стимула-буквы, отвлекающего внимание от целевых стимулов на периферии (Salvemini et al. 1998).

В работе И. Луиги с коллегами также было продемонстрировано уменьшение эффекта метаконтрастной маскировки в том случае, когда маскирующие буквы образуют с целевой слово (Luiga et al. 2002; Luiga 2003). В этой работе предъявлялась сначала буква, подлежащая опознанию, а сразу вслед за ней – две буквы по бокам с пробелом между ними, соответствующим по размеру одной букве. Если это были случайные буквы, через 50 мс наблюдался пик метаконтрастной маскировки (наблюдатель не видел среднюю букву), а если они составляли трехбуквенное слово, средняя буква эффективно опознавалась. Поскольку «маска» (две крайние буквы слова либо две случайные буквы) никогда не присутствует в поле зрения одновременно с целевой буквой, как в большинстве исследований «эффекта превосходства слова», объяснение полученных результатов на основе традиционных моделей затруднительно. Аналогичные данные получены и для параконтрастной маскировки, при которой предъявление «маски» (первой и третьей букв трехбуквенного слова) предшествует предъявлению целевого стимула (Luiga 2003).

Этот результат интересен также в свете данных, демонстрирующих, что произвольное внимание тоже ослабляет эффект метаконтрастной маскировки (Enns 2004). Если исходить из положения В. Вундта о том, что «эффект превосходства слова» может быть связан с произвольной организацией зрительного внимания, то эти результаты можно объяснить в рамках одной теории, апеллирующей к понятию внимания. Такая попытка в отношении «эффекта превосходства слова» действительно была предпринята И. Луигой на основе недавно предложенной канадскими исследователями «теории замещения объекта», основанной на принципе циклической многоуровневой обработки зрительной информации в головном мозге человека и объясняющей также целый ряд ошибок зрительного внимания – таких, как «слепота к изменению» (change blindness), «мигание внимания» (attentional blink) и др. Основные положения этой теории, упоминавшейся нами выше (Di Lollo et al. 2000; Enns, Di Lollo 2000) и перекликающейся с идеями перцептивного цикла У. Найссера (1981), заключаются в том, что каждая из система головного мозга, принимающих участие в зрительном восприятии, устроена так, что взаимодействие между зонами мозга никогда не бывает однонаправленным, и если одна зона посылает в другую сигналы, то вторая зона также посылает сигналы обратной связи в первую посредством повторно-входящих проводящих путей (reentrant pathways). Построение образа объекта является результатом итеративных сравнений высокоуровневых «кодов», которые У. Найссер обозначил бы, по всей видимости, как схемы, и текущей низкоуровневой активации, вызываемой исходным стимулом. Если внимание переключается на новый объект или область зрительного поля, сенсорный вход запускает новый цикл обработки по отношению к этому объекту или области зрительного поля. Соответственно, при предъявлении отдельной буквы и ее «маскировке» двумя другими буквами, составляющими с ней слово, следующая итерация сбора зрительной информации не «стирает» отображение этой буквы в зрительной системе, что обычно происходит при метаконтрастной маскировке, но способствует ее более эффективной обработке, поскольку «код», репрезентирующий целое слово, включает и эту букву, а для активации этого кода достаточно неполного слова, что было показано еще в ранних экспериментах У. Б. Пиллсбери (Pillsbury 1897).

Наконец, еще на первых этапах исследования «эффекта превосходства слова» в когнитивной психологии было показано, что он возникает только в том случае, если «оперативной единицей» восприятия является именно слово, т. е. если внимание испытуемого направлено на слово в целом, а не на его отдельные элементы. Если до начала пробы сфокусировать внимание испытуемого на отдельной букве, то «эффект превосходства слова» в опознании этой буквы наблюдаться не будет (Johnston, McClelland 1974).

Из учение связи внимания и восприятия слов стало отдельным направлением исследований в 1990-х гг. В рамках этой проблемы можно выделить два отдельных вопроса: во-первых, как внимание влияет на обработку информации о слове, а во-вторых, как организация отдельных букв в слова влияет на распределение и динамику внимания (Stolz, McCann 2000).

Резюмируем основные результаты исследований, не связанных прямо с «эффектом превосходства слова», однако позволяющих сделать выводы относительно роли внимания в восприятии слов. Традиционно, со времен классической работы Дж. Р. Струпа, показавшего замедление в назывании цвета слов, обозначающих другие цвета, прочтение слов считается автоматизированным процессом, не требующим внимания (Stroop 1935). В поддержку этого предположения выступают данные многочисленных исследований с неосознаваемым прайминг-эффектом, в которых показано, что слово, предъявленное на слишком короткое для опознания время или с последующей маской, также препятствующей его восприятию, влияет на скорость опознания связанного с ним слова в задачах лексического решения (Marcel 1983), категоризации и др. (подробный обзор исследований семантического прайминга см. в сборнике: McNamara 2005).

Однако более поздние исследования заставили несколько усомниться в полностью автоматическом характере обработки слов. В частности, Д. Канеман и Д. Хайчик показали, что если одновременно с задачей Струпа в зрительном поле предъявить человеку любое другое слово, не имеющее отношения к основной задаче (например, прилагательное «длинный»), то эффект Струпа уменьшается (Kahneman, Chajszyk 1983). Отсюда следует, что «автоматическое» прочтение отвлекающего слова в отсутствие каких-либо инструкций, кроме инструкции называния цвета букв целевого слова, в какой-то мере препятствует «автоматическому» прочтению слова, цвет которого нужно назвать. Поэтому, если опираться на принятые в психологии внимания критерии автоматизации (Schneider, Shiffrin 1977; Kahneman, Treisman 1984), счесть эти операции чтения полностью автоматизированными нельзя.

Вместе с тем в большинстве моделей, предполагающих автоматическое распространение активации – таких, как модель интерактивной активации Д. Румельхарта и Дж. Макклелланда, как уже отмечалось выше, внимание тоже не играет никакой роли (если не считать пространственных ограничений на ввод информации: например, ограничение отчета одной буквой с заранее заданной пространственной позицией), а процесс опознания слов осуществляется в режиме автоматического распространения активации по сети разноуровневых единиц.

Исследования связи роли пространственного внимания в восприятии слов в целом поддерживают эту позицию. Работая с пациентами с локальными поражениями головного мозга, Э. Серофф с коллегами показали, что в случае одностороннего пространственного игнорирования, за которым стоит нарушение функций пространственного внимания, больной затрудняется в полном отчете о предъявленных ему случайных наборах букв («несловах»), однако эффективно воспринимает все буквы в словах (Sieroff et al. 1988). Аналогичные результаты на здоровых испытуемых получены с использованием методики пространственной подсказки, по которой внимание испытуемого направлялось влево или вправо относительно центра экрана, а подлежавший отчету набор букв предъявлялся либо в подсказанном месте, либо с другой стороны. При обработке данных по отчету о начальном, среднем и конечном сегментах буквенной строки обнаружилось, что подсказка оказывает заметное влияние на успешность отчета о случайном наборе букв, но не влияет на эффективность отчета о буквах, составляющих слово (Sieroff, Posner 1988). К сходному выводу о том, что процессы внимания не взаимодействуют с восприятием слов, пришли и Р. Макканн с коллегами (McCann et al. 1992), показавшие на выборке здоровых испытуемых с использованием экзогенной подсказки и задачи лексического решения, что в этой задаче эффекты пространственной подсказки в равной степени выражены для неслов, низкочастотных слов и высокочастотных слов, а следовательно, опознание слов не связано с пространственным вниманием, но чтобы процесс опознания начался, внимание должно быть сфокусировано на наборе букв. Кроме того, с использованием той же методики подсказки получены данные, что эффект Струпа выражен в равной степени в условиях верной и неверной пространственной подсказки, иными словами, не только в том случае, когда внимание человека сфокусировано на месте предъявления «цветного слова», но и когда оно направлено в противоположную часть зрительного поля (Chajut et al. 2009).

Однако с использованием сочетания методик подсказки и семантического прайминга, представляющего собой более чувствительную меру обработки слов, нежели эффекты частотности слов, Дж. Штольц и Р. Макканн поставили под сомнение вывод об отсутствии связи между процессами внимания и обработки информации о зрительно предъявленных словах (Stolz, McCann 2000). В их исследовании обнаружилось, что опознание слова в условиях семантической преднастройки по-разному взаимодействует с периферическими подсказками, адресованными непроизвольному (экзогенному) пространственному вниманию, в зависимости от того, является ли подсказка информативной (верно указывающей место появления стимула-слова в большинстве случаев) или неинформативной (верной в половине случаев): в первом случае наблюдалось значимое взаимодействие между факторами пространственной подсказки и семантической преднастройки, тогда как в последнем случае (в условиях пространственной неопределенности) эти факторы оказывали значимое влияние на опознание целевого слова по отдельности, но не взаимодействовали. Этот результат указывает на взаимодействие внимания и опознания слова.

Однако, несмотря на триумфальное шествие «эффекта превосходства слова» по широкому классу феноменов восприятия и зрительного внимания, обнаружено несколько классов условий, в которых, вопреки ожиданиям, данного эффекта не наблюдается.

«Первой ласточкой» здесь стала работа Р. Солмена, не получившего эффект в задаче, сходной с задачей Рейхера—Уилера, за тем исключением, что буквы слова предъявлялись не целиком, а по частям, разделенным во времени интервалами различной длительности, маски же вслед за словом не предъявлялось (Solman 1988). Автор, прежде получавший «эффект превосходства слова» в аналогичных условиях (Solman et al. 1981) и продемонстрировавший его зависимость от интервала между верхними и нижними половинками букв (Solman 1987), тем не менее интерпретирует свой результат как факт в поддержку модели интерактивной активации, согласно которой маскировка необходима для получения «эффекта превосходства слова», поскольку в противном случае по восходящим путям поступает достаточное количество информации и необходимости в обратной связи от уровня слов нет.

Но данный эффект, с одной стороны, неустойчив – данные Р. Сол-мена противоречивы, что признает и он сам, а с другой стороны, является скорее перцептивным. Более интересным и продуктивным нам представляется рассмотрение случаев отсутствия «эффекта превосходства слова» в исследованиях феноменов, механизмы которых связываются со зрительным вниманием. Именно в этом направлении проводились эксперименты в наших исследованиях.

Глава 5

«Эффект превосходства слова» в условиях быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов

5.1. Феномен «мигания внимания» и стратегические эффекты укрупнения перцептивных единиц

Отправной точкой для всего цикла наших экспериментов стали исследования динамики внимания в условиях быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов (Фаликман 2001). Метод быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов, предложенный в конце 1960-х гг. (см., напр., обзор: Rabbitt 1978) и широко распространенный в современной когнитивной психологии, заключается в том, что наблюдатель решает задачи обнаружения по ключевым признакам и/или опознания одного или нескольких зрительных объектов (букв, цифр, слов, рисунков, геометрических фигур) в последовательности аналогичных объектов, сменяющих друг друга в одном и том же месте зрительного поля со скоростью от 4 до 30 стимулов в секунду. В этих условиях наблюдается целый ряд закономерных ошибок зрительного внимания, в том числе эффект «мигания внимания» (Raymond et al. 1992; Chun, Potter 1995; Shapiro (ed.) 2001). Данный эффект определяют как кратковременное ухудшение обнаружения или опознания второго целевого стимула (зонда) или нескольких таких стимулов, наступающее вслед за обнаружением или опознанием предшествующего целевого стимула, в критическом временном диапазоне после его предъявления (180—450 мс) (см. рис. 4). В зависимости от конкретных условий предъявления и задач, решаемых наблюдателем (обнаружение, различение, опознание), глубина и длительность «мигания» могут быть различными, однако пик снижения эффективности решения зондовой задачи приходится на интервал 200—300 мс после предъявления первого целевого стимула. При стандартной для исследований «мигания внимания» скорости смены зрительных стимулов (9—11 объектов в секунду) наиболее устойчиво пропускаются обычно второй и третий стимулы ряда после предъявления первого целевого стимула. Непосредственно следующий за ним зрительный объект обычно опознаётся более эффективно, чем стимулы в интервале «мигания», что рассматривается в большинстве моделей в качестве отдельного феномена «преимущества первой позиции» (lag-1 sparing) (Shapiro, Raymond 1994). Это преимущество отсутствует в ряде случаев, когда требуется «переключение задачи» или «переключение установки внимания» (attentional set switch) (Visser et al. 1999) между появлением первого и второго целевых стимулов или пространственное переключение внимания между ними (Weichselgartner, Sperling 1987), обычно обсуждаемые в контексте той или иной общей модели «мигания внимания (напр.: Shih 2000).

За 25 лет изучения феномена «мигания внимания» его исследования претерпели лавинообразное развитие, описание эффекта мгновенно вошло в учебники и специализированные научные энциклопедии, количество посвященных ему исследований, опубликованных в международных научных журналах, превысило 700. Однако и к настоящему моменту единого объяснения данного феномена нет (см., напр.: Dux, Marois 2009; Martens, Wyble 2010), а исследования перешли в плоскость изучения индивидуальных различий в степени его выраженности в связи с другими индивидуальными особенностями зрительного внимания и рабочей памяти (напр.: Arnell, Stubitz 2010; Dale et al. 2013; Dale, Arnell 2015; Thomson et al. 2015 и др.) и особенностей эффекта при различных расстройствах нервной системы, психических заболеваниях и нарушениях психического и моторного развития (напр.: Yerys et al. 2013; Strauss et al. 2013; Jahshan et al. 2014; Amador-Campos et al. 2015; Su et al. 2015; Wong et al. 2015 и др.).

В нашем исследовании 2001 г., в котором приняли участие 54 человека, было установлено, что если первый и второй целевые стимулы-буквы в ряду быстро последовательно предъявляемых стимулов включены в состав более крупной единицы – побуквенно предъявляемого слова, то даже при сохранении дискретной задачи относительно первой буквы этого слова, вызывающей «мигание внимания» (в наших экспериментах это было определение способа ее начертания: письменная или печатная), в отношении последующих предъявляемых букв «мигание внимания» не наблюдается, даже если они могут быть пропущены без ущерба для осмысленности слова (напр., «венчик/веник»).

Рисунок 4. Стандартный эффект «мигания внимания» (Raymond et al. 1992)

В отдельном предварительном эксперименте было показано, что сама по себе задача определения способа начертания целевой буквы вызывает стандартное «мигание внимания» в отношении единичного зондового стимула (в этом эксперименте вторая задача заключалась, как и в основополагающей работе Дж. Реймонд с коллегами, в обнаружении буквы Х, которая могла занимать одну из позиций после буквы белого цвета, способ начертания которой подлежал опознанию в качестве первой задачи).

Проведенный нами основной эксперимент представлял собой последовательность из трех серий, в каждой из которых испытуемому побуквенно предъявлялись наборы букв, сменявших друг друга в центре экрана (каждая из букв предъявлялась на 120 мс) вплоть до конца ряда, который завершался стимулом-«маской» (решеткой), препятствующим более эффективному опознанию завершающей буквы ряда по сравнению с остальными буквами. Среди стимулов была одна буква белого цвета, которая могла быть письменной или печатной и вслед за которой предъявлялось еще 5—6 печатных букв черного цвета. Эксперимент начинался с одной из стандартных для исследований эффекта «мигания внимания» задач. В предваряющей серии испытуемый должен был определить способ начертания целевой буквы и отчитаться о трех следующих за ней буквах (Weichselgartner, Sperling 1987; Raymond et al. 1992). Затем следовала основная серия, где менялась стоящая перед испытуемым задача и организация стимульного материала (до первой целевой буквы, как и в предваряющей серии, предъявлялся случайный набор букв, но с нее начиналось слово русского языка). Вслед за ней шла завершающая серия, методика которой была идентична методике предваряющей серии.

В основной серии вместо опознания дискретных букв испытуемому предлагалось опознать способ начертания буквы белого цвета и прочитать слово, которое объективно образовывалось этой буквой и предъявляемыми вслед за ней буквами русского алфавита.

Главный результат исследования заключался в том, что в предваряющей серии был получен стандартный эффект «мигания внимания» (нарушение опознания букв ряда в интервале от 200 до 400 мс после предъявления первого целевого стимула – буквы белого цвета), в то время как в основной серии со словами эффект «мигания внимания» в критическом временном диапазоне исчезал (см. рис. 5).

Рисунок 5. Результат основной серии экспериментов с побуквенным предъявлением, реконструированный по пропускам букв в сокращаемых словах (цифрой 1 обозначена первая позиция после целевой буквы, т. е. вторая буква в слове). График наложен на «мигание внимания», полученное при апробации методики и стимульного материала в двойной задаче опознания способа начертания белой буквы и обнаружения среди остальных букв ряда зондовой буквы Х. Незначительное снижение вероятности включения буквы в слово приходится предположительно на «точку опознания слова»

Аналогичные результаты были позже получены американскими психологами для быстрого последовательного предъявления слов, складывающихся в предложение (Potter et al. 2008), а в недавней работе китайских исследователей было обнаружено, что эффект «мигания внимания» исчезает, если два целевых стимула представляют собой иероглифы, образующие осмысленное словосочетание, даже когда они предъявляются среди отвлекающих стимулов-иероглифов (Cao et al. 2014).

Своеобразный «эффект превосходства слова», полученный нами в условиях быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов при побуквенном предъявлении слов, мы рассматривали как результат укрупнения перцептивной единицы и перевода процесса решения задачи на новый уровень организации перцептивного действия, в котором отдельные действия по опознанию стимулов-букв, вызывавшие «мигание внимания», выступают в роли операций и вследствие этого перестают давать сбой в обработке поступающей зрительной информации. Такая трактовка данного эффекта была подкреплена результатами других экспериментов, входивших в ту же серию исследований.

Во-первых, как уже было указано выше, мы предваряли и завершали экспериментальную серию с задачей чтения слов двумя экспериментальными сериями, в которых испытуемый выполнял одну из стандартных задач опознания букв, при решении которых наблюдается «мигание внимания». Исходно целью данного экспериментального дизайна был контроль эффектов тренировки, или возможного влияния опыта решения стандартной задачи на решение задачи с побуквенным предъявлением слов. Однако наиболее значимым результатом использования такого дизайна оказался еще один полученный нами новый факт, состоявший в том, что выполнение задачи со словами оказывает последующее влияние на «мигание внимания» в стандартных условиях. Если в предваряющей серии с опознанием букв был получен стандартный эффект «мигания внимания», то в завершающей серии (после решения задачи со словами) этот эффект уже не наблюдался (см. рис. 6).

Рисунок 6. Результаты предваряющей и завершающей серий эксперимента с побуквенным предъявлением. Позиция первого целевого стимула соответствует точке 0 на оси абсцисс. В предваряющей серии наблюдается стандартный эффект «мигания внимания» со статистически значимым снижением вероятности опознания букв на позициях +2 и +3 в точном соответствии с определением эффекта. В завершающей серии «мигания внимания» в критическом временном диапазоне нет, вероятность отчета о буквах из этого диапазона (в соответствии с поставленной задачей) выше, чем о последних буквах ряда. Позиции -3, -2 и -1 относятся к буквам, предъявленным до первого целевого стимула, но иногда входящим в отчёт в качестве предъявленных после него по причине нарушений восприятия порядка событий, или субъективных временных смещений (ср.: Печенкова 2008)

Этот объективный результат согласовывался с субъективными отчетами испытуемых. Их анализ выявил стратегические изменения в решении дискретной двойной задачи после решения задачи на связное прочтение слова. В предваряющей серии 95% испытуемых сообщили, что решали две последовательные, мешающие друг другу задачи. В основной серии (со словами) для 75% испытуемых задача воспринималась как единое целое. В завершающей серии испытуемые в оценке задачи разделились на две равные группы: половина субъективно решала теперь единую задачу, а другая половина – две отдельные задачи. При этом многие испытуемые из обеих групп систематически пытались работать с рядами букв так, «как если бы это было слово», «читать слоги» и т. п. Иными словами, способ «слитного прочтения слова» был использован большинством испытуемых в отношении дискретных букв в качестве средства организации процесса решения задачи.

Стратегический характер эффекта подчеркивается еще и тем обстоятельством, что представленное на рис. 6 изменение формы графика наблюдалось не у всех испытуемых. У нескольких участников эксперимента, которые в завершающей серии продолжали, согласно субъективным отчетам, решать задачу опознания отдельных букв так же, как в предваряющей, эффект «мигания внимания» сохранялся (см. рис. 7).

Во-вторых, мы провели дополнительную экспериментальную серию с использованием стандартной задачи, вызывающей эффект «мигания внимания», в которой среди последовательностей не связанных друг с другом букв вводили побуквенно предъявляемые слова, не предупреждая об этом испытуемых. Данная серия преследовала две цели: с одной стороны, установить, насколько сама организация букв в слова может оказать влияние на успешность отчета об отдельных буквах в условиях решения двойной задачи, а с другой – проверить влияние фактора тренировки на результат завершающей серии основного эксперимента.

Рисунок 7. Результаты предваряющей (Часть 1) и завершающей (Часть 3) серий эксперимента с задачей отчета об отдельных буквах, «обрамляющих» серию, с задачей отчета о целом слове: индивидуальные различия. У испытуемого 1 происходит перенос стратегии «чтения слова» на задачу опознания отдельных букв, и эффект «мигания внимания» исчезает, в то время как у испытуемого 16 он сохраняется в том же объеме, в каком наблюдался в предваряющей серии

В данной дополнительной серии был получен стандартный эффект «мигания внимания» для всех типов побуквенно предъявляемых рядов, причем ни один из испытуемых не заметил предъявления слов. Эффект «мигания внимания», наблюдавшийся в завершающей серии этого контрольного эксперимента, не отличался от эффекта предваряющей серии (см. рис. 8), что позволило полностью исключить фактор тренировки. Тем самым нам удалось развести вклад в решение поставленной задачи процессов двух разноуровневых факторов: характера материала (стимуляции) и произвольной организации действия, или субъективной стратегии, связанной с установкой на целостное прочтение отдельных стимулов ряда. Интересно, что некоторое время спустя идея о стратегической природе «мигания внимания» появилась и в работах западных исследователей (Wyble et al. 2009).

Однако, несмотря на эти вполне однозначные результаты, оставался без эмпирически обоснованного ответа вопрос о том, какова сама по себе роль принадлежности букв к слову в полученном эффекте. Требовалось эмпирически подтвердить, что «мигание внимания» исчезало в основном эксперименте только лишь за счет того, что наблюдатель пытался именно читать слова, а не отчитываться об отдельных предъявляемых буквах, а также выявить возможное влияние факторов знакомости побуквенно предъявляемых слов и орфографической упорядоченности предъявляемых последовательностей (высокой вероятности перехода между их элементами).

Рисунок 8. Результаты предваряющей и завершающей серий контрольного эксперимента с отчетом об отдельных буквах ряда, исключающего эффект тренировки. Позиция первого целевого стимула соответствует точке 0 на оси абсцисс. В обеих сериях наблюдается одинаковый стандартный эффект «мигания внимания» со статистически значимым снижением вероятности опознания букв на позициях +2 и +3 в точном соответствии с определением эффекта, статистических различий между результатами серий нет

Этот вопрос лег в основу экспериментального исследования В. Ю. Степанова (Степанов 2009; Falikman, Stepanov 2012), где с использованием нашей методики и стимульного материала было проведено прямое столкновение двух этих гипотез. В данном исследовании двум группам испытуемых (всего 20 человек, студенты и аспиранты московских вузов с нормальным или скорректированным до нормального зрением) предъявлялись одни и те же последовательности букв, начинавшиеся с первой целевой буквы, способ начертания которой подлежал опознанию. Эти последовательности могли представлять собой побуквенно предъявляемые слова с возможностью пропустить одну из букв без потери смысла (в данной серии экспериментов были использованы слова из описанного выше исследования 2001 г.), «псевдослова» (наборы букв, которые похожи на слова русского языка и могут быть легко прочитаны, но не имеют смысла – напр., «фрошка») или «неслова» (непроизносимые наборы согласных букв – напр., «фтршкч»). В эксперименте три типа стимульных наборов были перемешаны случайным образом. Каждая из групп испытуемых получала свой тип инструкции: испытуемые первой группы должны были опознать способ начертания первой буквы в последовательности и «назвать как можно больше букв», испытуемые второй группы решали ту же задачу в отношении первой буквы последовательности и должны были попытаться «прочесть слово», начинающееся с нее (напомним, что слова предъявлялись только в трети последовательностей, остальные ряды представляли собой псевдослова и непроизносимые наборы согласных).

Таблица 1

Результаты исследования факторов, влияющих на опознание букв в условиях быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов. (Знаком «+» отмечены условия, в которых наблюдалось «мигание внимания», знаком «–» – условия, в которых эффект не возникал.)

Результаты эксперимента недвусмысленно показали, что «мигание внимания» в критическом интервале времени наблюдается для всех трех типов стимульных последовательностей при инструкции «назвать как можно больше букв» и редуцируется при инструкции «читать слово» (см. табл. 1). Следовательно, «мигание внимания» снимается именно в силу определенного способа сбора и обработки зрительной информации, предполагающего укрупнение оперативной единицы восприятия. И хотя данный результат может быть истолкован как «эффект превосходства слова», механизм его принципиально отличается от механизмов повышения эффективности опознания буквы в составе предъявленного одновременно с ней слова в затрудненных условиях восприятия: укрупнение происходит благодаря целенаправленному перцептивному действию, а не в силу соответствия более крупной перцептивной единицы одной из репрезентаций в системе долговременной памяти наблюдателя, которая становится источником нисходящих влияний на обработку зрительной информации.

5.2. «Кванты внимания» в условиях быстрой смены зрительных стимулов

В следующем исследовании В. Ю. Степанова (Stepanov, Falikman 2011; Falikman, Stepanov 2012) проверялась высказанная нами на основании описанных выше экспериментов (Фаликман 2001) гипотеза о том, что «мигание внимания» знаменует собой завершение отдельной функциональной перцептивной единицы, или окончание «кванта» внимания, соответствующего порции программы на задающем приборе ведущего уровня организации процесса решения перцептивной задачи (Гиппенрейтер 1983а). Когда в качестве первого целевого стимула выступает одна из букв ряда, «мигание внимания» наступает вслед за ее обнаружением и/или опознанием, а если в качестве такого объекта выступает слово, «мигание внимания» будет сдвигаться к концу этого слова вне зависимости от его длины. Иными словами, снижение продуктивности выполнения зондовой задачи должно зависеть не от объективной структуры быстро последовательно предъявляемого ряда букв, а от того, как наблюдатель структурирует этот ряд в соответствии с поставленной задачей.

В исследовании приняли участие 30 студентов московских вузов (22 женского пола, 8 мужского), в возрасте от 17 до 21 года, праворукие, с нормальным или скорректированным до нормального зрением.

Испытуемые решали задачу прочтения слова, образуемого начальными буквами последовательности, побуквенно предъявляемой в центре экрана, и задачу опознания буквы красного цвета в той же побуквенно предъявляемой последовательности. Целевая буква могла либо входить в состав слова, либо предъявляться среди букв, следующих после его завершения. Для проверки выдвинутой гипотезы были использованы слова особого рода, которые могли быть прочитаны либо как пятибуквенные, либо как трехбуквенные (напр., «дом» / «домра»). Все слова относились к среднему диапазону частотности.

Перед началом эксперимента половина испытуемых получала инструкцию читать пятибуквенные слова, а другая половина испытуемых – читать трехбуквенные слова. Обе группы решали задачу опознания буквы красного цвета, которая могла стоять на любой позиции в ряду, кроме первой (т. е. первая буква слова никогда не была красного цвета). Стимульные последовательности были полностью одинаковы в обеих группах и предъявлялись со скоростью 9 букв в секунду (110 мс/стимул), их предъявлению предшествовал фиксационный крест длительностью 800 мс. Набор символов, предъявляемый вслед за пятой буквой ряда, всегда представлял собой произносимую, но не имеющую смысла последовательность из шести букв русского языка, завершаемую «маской» – символом решетки: например, «+ б а л е т д р о м у н #».

Помимо экспериментальной серии, каждый испытуемый участвовал в двух контрольных сериях, в которых воспроизводился эффект «мигания внимания» в данных условиях предъявления. В этих сериях с использованием случайных наборов букв той же длины испытуемые выполняли стандартные задачи: одинарную (опознание буквы красного цвета) и двойную (опознание первой буквы ряда и буквы красного цвета). Буква красного цвета так же, как и в экспериментальной серии, могла появиться на любой позиции в ряду, за исключением первой.

Экспериментальной и контрольной сериям предшествовали тренировочные серии по 20 проб, по структуре совпадавших с основными пробами.

Мы ожидали получения стандартного эффекта «мигания внимания» при сравнении результатов двух контрольных серий и смещения этого эффекта к концу прочитываемого слова как новой перцептивной единицы, размер которой должен соответствовать полученной инструкции, в экспериментальных сериях.

Действительно, эксперимент показал, что снижение вероятности обнаружения зондового стимула зависит от длины читаемого в соответствии с инструкцией слова, а начало «мигания внимания» приходится на окончание слова или прохождение его «точки опознания» – накопления количества букв, достаточных для принятия решения о том, что это за слово (Tyler, Marslen-Wilson 1986). На рис. 9 можно видеть, что в случае трехбуквенных слов «мигание» наблюдается на позиции +4 (это вторая буква после окончания слова, в его состав входят позиции от 0 до +2), результат значимо отличается от соответствующей позиции условия с пятибуквенными словами: F(1,28) = 5,048, p = 0,033. На этой позиции в условии с трехбуквенными словами вероятность обнаружения целевой буквы ниже, чем на большинстве позиций ряда, значимые различия получены как с предшествующими позициями: +1 (F(1,28) = 5,221, p = 0,03), +2 (F(1,28) = 8,441, p = 0,007), так и с последующими: +5 (F(1,28) = 6,887, p = 0,014), +7 (F(1,28) = 19,275, p = 0,001), +8 (F(1,28) = 15,944, p = 0,001), +9 (F(1,28) = 16,532, p < 0,001 (p = 0,001), +10 (F(1,28) = 58,453, p = 0,001); было также получено различие с позицией +6 на уровне тенденции (p = 0,083).

В задаче чтения пятибуквенных слов начало «мигания внимания» приходится на позицию +5, на ней показатель успешности обнаружения зонда значимо ниже, чем в условии с трехбуквенными словами: F(1,28) = 6,093, p = 0,02. Показатель продуктивности для этой позиции значимо отличается от большинства других позиций ряда, а именно трех предшествующих позиций: +1 (F(1,28) = 5,060, p = 0,03), +2 F(1,28) = 6,203, p = 0,019), +4 (F(1,28) = 4,234, p = 0,049), и трех последующих позиций: +7 (F(1,28) = 6,847, p = 0,014), +9 (F(1,28) = 13,474, p = 0,001) и +10 (F(1,28) = 53,908, p = 0,001); на позиции +8 различия значимы на уровне тенденции (p = 0,056).

Несмотря на то что в состав слова входят позиции от 0 до +4, для его опознания предположительно достаточно позиций от 0 до +3 («точка опознания» 5-буквенного и 6-буквенного слова обычно приходится на его четвертую букву, что согласуется с результатами наших предыдущих исследований). Таким образом, значимое снижение в решении зондовой задачи (ниже 40 % правильных ответов) наблюдается либо после завершения прочтения трехбуквенного слова, либо после прохождения «точки опознания» четырехбуквенного слова.

Рисунок 9. Успешность отчета о целевой букве в зависимости от ее позиции в 3-буквенном либо 5-буквенном слове: данные по фрагменту ряда, охватывающему интервал от второй буквы слова (позиция +1) до трех букв после окончания пятибуквенного слова, на которых наблюдается «выход» из «мигания внимания»

В контрольных сериях был получен стандартный эффект «мигания внимания» со значимым снижением вероятности обнаружения зондового стимула на позиции +2: F(1,28) = 28,197, p = 0,000 и отсутствием снижения по остальным позициям (см. рис. 10). Сопоставление результатов контрольных серий у испытуемых, которые в экспериментальной серии решали задачу чтения трехбуквенных и пятибуквенных слов, с использованием однофакторного дисперсионного анализа не выявило значимых различий ни по одной из позиций.

Рисунок 10. Стандартный эффект «мигания внимания» в задаче опознания первой буквы ряда и буквы красного цвета (Ц2). Успешность опознания зондовой буквы снижается на позиции +2 и остается постоянной на всех остальных позициях ряда. «Группа 1» в экспериментальном условии работала с трехбуквенными словами, «Группа 2» – с пятибуквенными словами

Нам представляется, что этот результат правомерно рассматривать как аргумент в пользу гипотезы о «мигании внимания» как временном снижении продуктивности перцептивной активности, наступающем по окончании очередного перцептивного действия, которое связано с перцептивной единицей, соответствующей поставленной задаче. Как только наблюдатель опознаёт количество букв, достаточное для опознания слова, сбор зрительной информации прерывается, что знаменует начало «мигания внимания».

Таким образом, можно утверждать, что функциональная (временно формируемая в соответствии с поставленной задачей) перцептивная единица встроена в само перцептивное действие. Это перцептивное действие как раз и является «актом внимания», состоящим в формировании функциональной системы, которая обеспечивает решение задачи (ср.: Гиппенрейтер 1983б; Иванников 2010).

Однако остается открытым вопрос о том, как связаны внимание и формирование перцептивных единиц иного рода, примером которых является симультанно воспринимаемый и пространственно выделенный набор букв, составляющих слово. С одной стороны, именно эта ситуация рассматривалась в ранних исследованиях Дж. М. Кеттелла (Cattell 1886) под руководством В. Вундта и трактовалась самим Вундтом как акт «апперцепции», т. е. произвольного внимания (Вундт 1912). С другой стороны, такой способ предъявления соответствует стандарту в изучении «эффекта превосходства слова» – задаче Рейхера – Уилера (Reicher 1969; Wheeler 1970), результаты исследований с использованием которой, как отмечалось выше, в моделях когнитивных психологов двадцатого столетия трактуются преимущественно как проявление автоматических процессов переработки информации, по определению не требующих внимания и не связанных с ним (McClelland, Rumelhart 1981; Coltheart et al. 2001), хотя и разрушаемых при сужении внимания (или «оперативного поля зрения», по Ю. Б. Гиппенрейтер) до одной буквы (Johnston, McClelland 1974). С учетом обсуждавшихся выше данных о том, что чтение слов, будучи высокоавтоматизированным процессом, не свободно от интерференции, потребовалось более пристальное изучение взаимосвязи между многообразием «эффектов превосходства слова» и зрительным вниманием, что и стало целью наших дальнейших исследований.

Глава 6

«Эффект превосходства слова», объектное и пространственное внимание

В качестве базовой дихотомии, на основе которой можно провести сопоставительный анализ функционирования зрительного внимания в условиях быстрого последовательного и одновременного (симультанного) предъявления зрительных стимулов, мы взяли за основу различение «объектно-ориентированного» (object-based) и «пространственно-ориентированного» (location-based, space-based) внимания, широко обсуждаемое в когнитивной психологии внимания в течение последних трех десятилетий (Vecera, Farah 1994; Tipper, Weaver 1998; Downing et al. 2001; Scholl 2001; Chou, Yeh, Chen 2014, и др.). Направление исследований, сложившееся вокруг этого различения, стало одним из следствий выстраивания психологии внимания вокруг метафоры прожектора, к настоящему времени со всей очевидностью занимающей лидирующие позиции по сравнению с другими, более ранними метафорами внимания в когнитивной психологии, такими как фильтр и резервуар ресурсов (см.: Fernandez-Duque, Johnson 1999).

6.1. Объектное и пространственное внимание в когнитивной психологии

Наиболее оживленные дискуссии и экспериментальную полемику повлек за собой вопрос о том, какую из указанных форм внимания следует считать первичной, основополагающей для человеческого познания, что «выбирает» прожектор внимания: места в пространстве, где расположены некоторые объекты (которые могут быть восприняты как целостности, не сводимые к сумме физических признаков, и опознаны лишь благодаря вниманию), или объекты, занимающие определенные места в пространстве и выделяемые как таковые без необходимого участия внимания. Иначе говоря, необходимо ли для того, чтобы воспринять тот или иной объект, направить внимание на то место в зрительном поле, где он расположен, или, напротив, восприятие объекта необходимо для того, чтобы субъекту стали доступны все его прочие характеристики, включая пространственные координаты. Эта проблема во многом сродни классической философской «проблеме курицы и яйца», и в литературе можно обнаружить сторонников обоих вариантов ее решения. Кроме того, есть и компромиссные варианты, как психологические, так и основанные на особенностях анатомии и физиологии зрительной системы: поскольку в головном мозге человека есть два специализированных пути передачи зрительной информации, обозначаемые как «что-путь» (вентральный, ведущий из первичной зрительной коры в нижневисочную и обеспечивающий «восприятие для опознания») и «где-путь» (дорзальный, ведущий в теменную и далее в премоторную кору и обеспечивающий, в свою очередь, «восприятие для действия») (Milner, Goodale 2006), можно предположить, что каждый из них вооружен собственными механизмами внимания как отбора.

С одной стороны, теория интеграции признаков, в последнее тридцатилетие доминирующая в психологии зрительного внимания, постулирует, что для связывания отдельных признаков в образе целостного объекта необходимо пространственное внимание, направленное на то самое место зрительного поля, где находится данный объект, и, подобно клею, соединяющее все признаки воедино (Treisman, Gelade 1980), а без сфокусированного внимания связывания признаков не происходит, но может наблюдаться «иллюзорное соединение» признаков разных объектов в образе одного (Treisman, Schmidt 1982). С другой стороны, не вполне понятно, как внимание направляется именно на это место зрительного поля, если объект предварительно не изолирован от других объектов и не выделен как целостная перцептивная единица[1], что еще более усугубляется для распространенных в естественной среде случаев, когда в одном и том же месте зрительного поля одновременно присутствует несколько объектов. В контексте нашего исследования вопрос может быть переформулирован следующим образом (Scholl 2001): происходит ли выделение зрительных объектов как единиц восприятия до того, как вступает в действие зрительное пространственное внимание, обеспечивающее их сфокусированную обработку, или, напротив, в результате работы механизмов внимания, как их продукт. Иначе говоря, следует ли рассматривать «формирование единиц обработки информации» (unit formation) (Vecera, Behrmann 2001) как отдельный механизм объектно-ориентированного внимания, или механизмов пространственно-ориентированного внимания достаточно для того, чтобы объяснить феноменологию зрительного внимания как отбора.

Сама по себе метафора прожектора диктует пространственную трактовку зрительного внимания: луч настоящего прожектора перемещается в пространстве и управляется пространственным механизмом. Кроме того, зрительная информация, поступающая на сетчатку, организована по пространственному принципу, в соответствии с расположением объектов в поле зрения, а первичная зрительная кора устроена ретинотопически (Zeki 1978). Наконец, программирование движений глаз осуществляется в пространственных координатах и требует отбора по пространственному принципу. Однако уже в 1980-х гг. начали появляться факты, противоречащие исключительно пространственной трактовке внимания. К настоящему времени накоплено множество психологических, нейрофизиологических и клинических данных, указывающих на возможный приоритет как одной, так и другой формы отбора.

Большинство психологических исследований проведены с использованием трех основных экспериментальных моделей, в которых пространственно-ориентированное и объектно-ориентированное внимание могут проявить себя в равной степени. Это исследования с наложением объектов, где два отдельных объекта занимают одно и то же место в поле зрения (напр.: Duncan 1984), исследования с соседствующими объектами, в которых части двух отдельных объектов находятся на том же расстоянии друг от друга, что и две части одного и того же объекта (напр.: Egly et al. 1994), и, наконец, исследования с движущимися объектами, в которых один и тот же объект может занимать разные пространственные позиции и, напротив, в одной и той же пространственной позиции могут последовательно оказаться несколько объектов (напр.: Kahneman et al. 1992; Tipper et al. 1994). Методика наложения целевого и отвлекающего объектов, вызывающих активацию в специфических зонах коры головного мозга, активно используется в исследованиях с использованием функциональной магнитно-резонансной томографии (напр.: Downing et al. 2001; Kanwisher, Wojciulik 2000). Результаты всех этих исследований указывают на то, что в описанных ситуациях внимание носит преимущественно объектный характер, а предпочтения пространственного внимания можно добиться, например, в задачах обнаружения сигнала (Vecera, Farah 1994) или вследствие специальной инструкции наблюдателю ограничить внимание узким сегментом зрительного поля, где предъявляются части двух соседних объектов (в этом случае эффективность переработки будет выше для частей разных объектов, присутствующих в данном сегменте зрительного поля, чем для частей одного и того же объекта) (Lavie, Driver 1996).

В целом анализ накопленных данных подводит к выводу о том, что эффекты пространственно-ориентированного внимания наблюдаются обычно при решении задач, в которых сама инструкция требует пространственного отбора, т. е. ограничения сбора информации частью поля зрения. Пространственное внимание ускоряет обработку зрительной информации, но в большинстве методик, позволяющих продемонстрировать подобное преимущество, в зрительном поле отсутствуют отвлекающие объекты (иными словами, перед наблюдателем не стоит задача фильтрации), откуда следует, что пространственное внимание оперирует на ранних этапах переработки информации в зрительной системе. Когда же в поле зрения много объектов, среди которых заранее задан один целевой, наблюдателю впоследствии легче отчитаться о соседних объектах, чем о сходных с целевым. В то же время эффекты объектно-ориентированного внимания наблюдаются, как правило, при решении именно таких задач, в которых инструкция требует объектного отбора. При этом, когда в зрительном поле много объектов, группировка объектов по сходству мешает наблюдателю больше, чем пространственная смежность отвлекающих и целевых стимулов. Вместе с тем, по многочисленным данным, объектно-ориентированное внимание может быть опосредовано пространственным вниманием или иметь пространственный компонент (Cave, Bichot 1999), что косвенно указывает на уровневую структуру этих двух процессов и на то, что объектное внимание тем или иным образом «надстраивается» над пространственным в перцептивных задачах.

Исследования решения задач в отношении букв в составе слова открывают широкие возможности для проверки гипотез о природе пространственного и объектного внимания. Слово – целостный и хорошо знакомый наблюдателю зрительный объект, состоящий из других особым образом упорядоченных и не менее хорошо знакомых наблюдателю зрительных объектов – букв. Вместе с тем любое воспринимаемое нами слово занимает определенную пространственную позицию в поле зрения и само распределено в пространстве, в силу чего его восприятие, особенно в затрудненных условиях или при постановке соответствующей задачи, может предполагать перенаправление внимания в пределах слова. Однако в стандартных условиях восприятия слово, как обсуждалось выше, представляет собой именно целостный объект, автоматически обрабатываемый нашей зрительной системой, или структурную единицу обработки информации.

В цикле исследований, проведенных под нашим руководством Е. С. Горбуновой (Горбунова, Фаликман 2011; 2012; 2013), фокус был смещен на изучение особенностей структурных перцептивных единиц, т. е. на решение перцептивных задач в отношении буквы в условиях одновременного предъявления всех букв слова с применением разных способов манипулирования зрительным вниманием наблюдателя. Такие перцептивные единицы не являются «оперативными единицами восприятия» в строгом смысле слова (поскольку оперативные единицы должны соответствовать решаемой задаче, задача же ставится в отношении отдельных букв). Тем не менее они выступают в качестве единиц обработки зрительной информации, поскольку для широкого спектра затрудненных условий восприятия показано, что появление целевой буквы в составе слова влияет на успешность опознания этой буквы, что было бы невозможно без обработки слова как целого и нисходящих влияний со стороны его репрезентации на опознание отдельных букв. Кроме того, при симультанном предъявлении слова можно независимо манипулировать направлением объектного и пространственного внимания, предъявляя стимулы либо там, куда смотрит наблюдатель, либо в других частях поля зрения и загружая либо не загружая его внимание другими (отвлекающими или конкурирующими) зрительными объектами.

В этой серии экспериментов опознание буквы в составе слова исследовалось в интервале «мигания внимания» (Raymond et al. 1992) и в условиях пространственного отвлечения внимания с использованием методики центральной пространственной подсказки (Posner et al. 1978). Дополнительной целью этих экспериментов было изучение взаимодействия «эффекта превосходства слова» с разными формами зрительного внимания, соответствующими разным типам задач на внимание. Если «мигание внимания» не связано с пространственным перенаправлением (отвлечением) внимания и наблюдается в отношении зрительных объектов, сменяющих друг друга в том самом месте зрительного поля, куда направлено внимание (следовательно, отражает динамику обработки информации об отдельных зрительных объектах или перцептивных единицах), то методика подсказки предполагает именно пространственное направление внимания на место предъявления целевого объекта или, напротив, отвлечение внимания от того места, где будет предъявлен целевой объект.

6.2. «Эффект превосходства слова» в интервале «мигания внимания»

Как отмечалось в предыдущей главе, одним из центральных феноменов индуцированного объектного зрительного невнимания в последние два десятилетия считается феномен «мигания внимания», на материале которого мы провели ряд исследований функциональных перцептивных единиц и «квантов» внимания. Однако этот же феномен может быть использован для сопоставления опознания отдельных букв в слове, когда это слово отчетливо воспринимается наблюдателем или, напротив, может быть не замечено по причине «мигания».

В данном эксперименте мы использовали методику быстрого последовательного предъявления не отдельных символов, а символьных строк и предъявляли слова, содержащие целевую букву, в интервале «мигания внимания» и за его пределами. Основной вопрос заключался в том, будет ли стимул-буква, попадающий в интервал «мигания», испытывать преимущество в обработке, если он появляется в составе слова или орфографически упорядоченного и произносимого, но не имеющего смысла «псевдослова» по сравнению с предъявлением в составе неслова.

Гипотеза исследования состояла в том, что в условиях индуцированного объектного невнимания может быть получен «эффект превосходства слова» и «мигание внимания» в отношении буквы в составе слова будет редуцировано за счет влияния ближайшего контекста.

В исследовании приняли участие 24 человека (18 женского пола, 6 мужского), студенты, аспиранты и сотрудники МГУ им. М. В. Ломоносова, в возрасте от 17 до 30 лет с нормальным или скорректированным до нормального зрением, все праворукие.

Испытуемым в центре экрана со скоростью 9 стимулов в секунду (110 мс/стимул) последовательно предъявлялись ряды стимулов, каждый из которых представлял собой строку из пяти символов – цифр или букв. В качестве отвлекающих стимулов выступали строки из пяти одинаковых цифр, в качестве первого целевого стимула – центральная буква в строке из одинаковых букв, в качестве второго целевого стимула (зонда) – центральная буква в строке из разных букв. Задача испытуемого заключалась в том, чтобы отчитаться о двух предъявленных ему целевых стимулах (о букве в ряду из одинаковых букв и о центральной букве в ряду из разных букв) путем выбора из двух предложенных вариантов ответа. В качестве зонда вновь использовались три типа стимулов: слова, псевдослова и неслова (непроизносимые наборы букв). Слова были подобраны таким образом, что при замене центральной буквы они образовывали другое осмысленное слово (напр., буЛка – буДка). Оба варианта с разными центральными буквами были максимально уравнены по частоте встречаемости в русском языке. Положение строки, содержащей букву-зонд, в ряду варьировало, она могла занимать одну из шести позиций в ряду после первого буквенного ряда. Всего было использовано 60 слов, 60 псевдослов и 60 неслов. Эксперимент состоял из 180 проб (по 60 проб на каждый тип стимулов, по 10 проб на каждую из 6 позиций зондового стимула). Порядок предъявления проб был рандомизирован.

Рисунок 11. Схема предъявления стимулов в исследовании «эффекта превосходства» в интервале «мигания внимания». Положение второй буквенной строки, включающей второй целевой стимул (Ц2), варьировало, она моглапоявиться на любой из позиций после буквенной строки,включающей первыц целевой стимул (Ц1) соответственно, они либо шли друг за другом, либо их разделяло от 1 до 5 строк из одинаковых цифр

Перед началом каждой пробы в центре экрана предъявлялся в течение 800 мс фиксационный крест, на котором испытуемый должен был сосредоточить внимание. В конце каждой пробы предъявлялась маска – ряд из пяти решеток (#####), по размеру соответствующий элементам стимульного набора и предъявляемый для того, чтобы последний стимул ряда не испытывал преимуществ в обработке по сравнению с остальными стимулами ряда. Схема предъявления стимулов в пробе показана на рис. 11.

При анализе результатов сравнивалась успешность решения задачи опознания центральной буквы в словах, псевдословах и несловах на разных позициях в ряду быстро последовательно предъявляемых символьных строк: в интервале «мигания внимания» и за его пределами. В качестве основного показателя выступала частота верного опознания зонда при условии безошибочного опознания первого целевого стимула.

Обработка результатов с использованием многофакторного дисперсионного анализа выявила значимое влияние позиции буквенной строки, в которую включена вторая целевая буква, в ряду быстро последовательно предъявляемых стимулов (F = 4,040, p = 0,001), и типа этой буквенной строки (F = 17,155, p = 0,000). Взаимодействия факторов позиции и типа буквенной строки выявлено не было (F = 0,467, p = 0,911).

Для сравнения вероятности опознания буквы-зонда при ее предъявлении на разных позициях после первого целевого стимула в каждом из условий (слова, псевдослова, неслова) использовался t-критерий Стьюдента для зависимых выборок (по критерию Колмогорова— Смирнова, данные имеют нормальное распределение).

Для букв в составе неслов был получен стандартный эффект «мигания внимания» – снижение вероятности их опознания на соответствующих позициях зонда в ряду быстро последовательно сменяющих друг друга стимулов (см. рис. 12, нижний график). Позиция +2, на которой эффект «мигания внимания» обычно наиболее выражен, значимо отличается от позиций +1 (t = 2,207; p = 0,038) и +6 (t = -4,260; p = 0,000), также получено значимое различие между позициями +4 и +6 (t = -2,117; p = 0,045).

Для псевдослов эффект «мигания внимания» наблюдается, но редуцирован по сравнению с несловами. Однако, как и в случае с не-словами, позиция +2 значимо отличается от позиций +1 (t = 2,187; p < 0,039) и +6 (t = -2,366; t < 0,027), а позиция +4 отличается от позиции +6 (t = -2,655; p < 0,014).

Для букв в составе слов «мигание внимания» не наблюдается, что можно трактовать как «эффект превосходства слова»: значимого ухудшения опознания зонда в интервале «мигания» не наблюдалось (см. рис. 12, верхний график). Только завершающая позиция ряда (+6) значимо отличается от позиций +1 (t = -2,858; p < 0,009), +2 (t = -2,687; p < 0,013), +4 (t = -3,042; p < 0,006) и +5 (t = -2,530; p < 0,019), различий между другими парами позиций не обнаружено.

Таким образом, наряду с «эффектом превосходства слова» получен «эффект превосходства псевдослова», наблюдающийся, как отмечалось выше, в стандартной методике Рейхера—Уилера в условиях предъявления буквенной строки с маскировкой (Grainger et al. 2003) и имеющий электрофизиологические корреляты (Coch, Mitra 2010). Тот факт, что буквы в псевдословах в интервале «мигания внимания» опознаются лучше букв в несловах, заставляет предположить влияние знакомого ближайшего контекста, или орфографической упорядоченности, на успешность их опознания: стимулы, окружающие подлежащую отчету букву, образуют с ней привычные сочетания и, возможно, в силу этого локального укрупнения перцептивных единиц помогают отчитаться о ней вопреки «миганию внимания».

Дополнительно проведенный совместный анализ индивидуальных экспериментальных протоколов и субъективных отчетов испытуемых позволил установить, что «эффект превосходства слова» наблюдался не у всех испытуемых и предположительно зависел от стратегии решения задачи. По протоколам субъективных отчетов было выявлено по меньшей мере две стратегии решения задачи в данных условиях: сужение оперативного поля зрения (в этом случае испытуемый фокусировался только на целевой букве и стремился игнорировать окружающий ее контекст) и схватывание целостного слова в ряду быстро последовательно предъявляемых стимулов. При этом вторая из них с высокой вероятностью приводила к возникновению «эффекта превосходства слова», а первая – нет (ср.: Johnson, McClelland 1974). Таким образом, «эффект превосходства слова» в интервале «мигания внимания» может демонстрировать связь с размером оперативных единиц перцептивной деятельности субъекта. Переход от оперирования отдельными символами к лексическим единицам снимает затруднения в обработке зрительной информации, ведущие к «миганию внимания». Однако сам эффект укрупнения перцептивных единиц в этом случае носит не активную стратегическую природу, а может быть рассмотрен как следствие автоматической обработки информации о слове, повышающей эффективность распознавания составляющих его букв.

Рисунок 12. Основной результат эксперимента: если при предъявлении буквы в составе случайной буквенной строки возникает «мигание внимание», то для двух других типов буквенных слов наблюдаются «эффект превосходства слова» и «эффект превосходства псевдослова»

6.3. «Эффект превосходства слова» в условиях верной и неверной пространственной подсказки

Если в первом эксперименте данной серии мы манипулировали объектным вниманием испытуемых, то целью второго эксперимента было сопоставление «эффекта превосходства слова» в условиях, когда пространственное внимание направлено на место появления слова, содержащего целевую букву, или отвлечено от него.

Как мы уже отмечали, ранее в исследованиях пациентов с локальными поражениями головного мозга было показано, что в случае одностороннего пространственного игнорирования, связанного с нарушением функций пространственного внимания (вследствие поражения теменной коры правого полушария), больной затрудняется в полном отчете о предъявленных ему случайных наборах букв, однако успешно опознаёт все буквы в составе слова (Sieroff, Pollatsek, Posner 1991). Сходные результаты на здоровых испытуемых получены с использованием методики подсказки, когда внимание испытуемого направлялось влево или вправо относительно центра экрана, а целевой стимул (слово или бессмысленный набор букв, который должен быть назвать испытуемый) мог предъявляться либо в подсказанном месте, либо с другой стороны. Было обнаружено, что подсказка оказывает заметное влияние на успешность полного отчета о случайном наборе букв, но не влияет на эффективность отчета о буквах, составляющих слово (Sieroff, Posner 1988).

В качестве методического приема в нашем исследовании использовалась комбинация из двух методик: стандартной задачи Рейхера— Уилера (Reicher 1969; Wheeler 1970) и методики центральной пространственной подсказки М. Познера с коллегами (Posner et al. 1978; Posner 1980).

Из задачи Рейхера—Уилера был заимствован, как и в предыдущем эксперименте, методический прием, заключающийся в том, что испытуемому предлагалось опознать букву, предъявляемую в составе слова, псевдослова или неслова (анаграммы), путем выбора одного из двух предложенных вариантов ответа. Использовались существительные русского языка, в которых замена центральной буквы дает другое осмысленное существительное русского языка.

Методика центральной подсказки М. Познера, которая рассматривалась выше как пример опосредствования внимания, была использована для манипулирования пространственным вниманием наблюдателя.

В исследовании сопоставлялась эффективность опознания целевой буквы, предъявляемой в составе слова и бессмысленного набора букв в условиях, когда внимание испытуемого направлено на буквенную строку или отвлечено от нее. Была выдвинута гипотеза, что если внимание взаимодействует с «эффектом превосходства слова», то степень выраженности эффекта будет разной в этих условиях. Иными словами, в этом случае тип буквенной строки должен был бы взаимодействовать с правильностью подсказки. Если же вслед за авторами моделей интерактивной активации (McClelland, Rumelhart 1981) и двух путей обработки информации (Coltheart et al. 2001) допустить, что «эффект превосходства слова» определяется автоматическими процессами обработки информации о слове и не взаимодействует с вниманием, то в условиях верной и неверной подсказки он должен был быть выражен в равной степени, даже если абсолютные показатели успешности опознания буквенных стимулов будут различаться. Иными словами, в этом случае мы не предполагали получить значимого взаимодействия между факторами типа строки и верной/неверной подсказки, даже если влияние каждого из факторов по отдельности оказалось бы значимым.

В эксперименте приняли участие 24 человека (21 женского пола, 3 мужского) в возрасте от 17 до 30 лет, студенты и сотрудники вузов г. Москвы, с нормальным или скорректированным до нормального зрением.

Испытуемые решали задачу опознания буквы в словах, псевдо-словах и несловах, предъявляемых справа или слева от точки фиксации (на расстоянии 7 угл. град. от нее) вслед за подсказкой, которая указывала, с какой стороны от точки фиксации (справа или слева) должен появиться целевой стимул. В 75% случаев подсказка была верной, чтобы испытуемые не перестали ею пользоваться, а в 25% случаев – неверной. Верная подсказка соответствовала условиям пространственного внимания, сфокусированного на месте предъявления буквенной строки, неверная – условиям отвлеченного пространственного внимания. Проба начиналась с предъявления черного фиксационного креста размером 0,7 × 0,7 угл. град. на сером фоне на 1000 мс. По их истечении над фиксационным крестом на 300 мс предъявлялась стрелка размером 1,52 × 0,71 угл. град., указывающая на предположительное место предъявления буквенной строки. После того как появлялась подсказка, слева или справа от фиксационного креста на 200 мс появлялся ряд из пяти букв, которые могли образовывать слово, псевдослово или неслово (были использованы те же буквенные строки, что и в предыдущем эксперименте). Ряд был напечатан черными буквами и занимал 3,22 × 1,31 угл. град. (схема расположения стимулов на экране представлена на рис. 13). В качестве целевого стимула выступала средняя буква ряда. Вслед за буквенной строкой предъявлялась «маска», прерывавшая ее обработку. Испытуемый должен был отчитаться о целевой букве посредством выбора одного из двух предъявляемых на экране вариантов ответа, скорость ответа не регистрировалась. Сравнивалась успешность решения задачи по опознанию центральной буквы в словах, псевдословах и не-словах при верной и неверной подсказке (количество правильных ответов для каждого из условий).

Рисунок 13. Схема предъявления стимулов на экране в момент появления целевого слова. Временная развертка предъявления была следующей: фиксационный крест – 1000 мс; стрелка-подсказка – 300 мс; целевой стимул – 200 мс; маска на месте предъявления целевого стимула (#####) – 100 мс

Основной серии эксперимента предшествовали ознакомительная серия из 5 проб и тренировочная серия из 10 проб, отличавшиеся временем предъявления стимульной строки (в ознакомительной серии длительность ее предъявления была увеличена).

В эксперименте было обнаружено, что хотя при отвлечении внимания от места предъявления целевой буквы задача в целом решается менее успешно (эффект подсказки статистически значим: F = 48,110, p = 0,001), «эффект превосходства слова» наблюдается в условиях как сфокусированного, так и отвлеченного внимания. Иными словами, как при верной, так и при неверной подсказке буква, предъявляемая в составе слова, опознается значимо лучше, чем буква в составе не-слова, что выражается в значимом эффекте типа буквенной строки: F = 11,882, p = 0,001. Значимого взаимодействия между характером подсказки (верная/неверная) и типом буквенной строки, в составе которой предъявлялась целевая буква, обнаружено не было: F = 0,154, p = 0,857. Этот результат, в соответствии с нашей гипотезой, указывает на автоматический характер «эффекта превосходства слова» в условиях симультанного предъявления слова, буква в составе которого подлежит опознанию.

Рисунок 14. Основной результат эксперимента с пространственной подсказкой. При верной подсказке получены равно выраженные «эффект превосходства слова» и «эффект превосходства псевдослова», в то время как при неверной подсказке «эффект превосходства псевдослова» выражен меньше и не достигает значимого уровня

Тем не менее характер эффекта и, вероятно, определяющие его факторы для этих условий предположительно различны. Для условий сфокусированного пространственного внимания – так же, как для опознания буквенных стимулов в интервале «мигания внимания» при предъявлении всех стимулов в одном и том же месте зрительного поля – был получен значимый «эффект превосходства псевдослова»: буквы в псевдословах опознавались значимо лучше, чем в несловах, и почти так же эффективно, как в осмысленных словах родного языка: тест парных сравнений выявил значимые различия между несловами и словами (p < 0,000) и между несловами и псевдословами (p < 0,002), но не выявил значимых различий между псевдословами и словами (p < 0,300).

Для условий отвлеченного внимания аналогичного значимого эффекта мы не получили. Орфографически упорядоченные псевдослова статистически не отличались от непроизносимых псевдослов: тест парных сравнений выявил значимые различия только между словами и несловами (p < 0,012), но не выявил различий ни между псевдо-словами и несловами (p < 0,093), ни между псевдословами и словами (p < 0,227).

На графике, представленном на рис. 14, видно, что при верной пространственной подсказке «эффект превосходства слова» и «эффект превосходства псевдослова» достигают приблизительно одинаковой величины, а при неверной пространственной подсказке показатель успешности опознания буквы в псевдослове занимает промежуточное положение между несловами и словами, однако, в отличие от показателя для слов, значимо не различается с показателем для непроизносимых наборов букв.

Таким образом, можно предположить, что в условиях отвлеченного пространственного внимания главным фактором, влияющим на опознание буквы, становится знакомость содержащего ее слова, в то время как в условиях сфокусированного внимания определенную роль играет фактор орфографической упорядоченности: если набор букв, окружающий целевой стимул, образует с ним знакомые и привычные буквосочетания, эффективность его обработки повышается.

Вместе с тем нельзя утверждать, что вклад фактора орфографической упорядоченности снижается при любых формах невнимания, поскольку в предыдущем эксперименте в интервале мы обнаружили «эффект превосходства псевдослова» для целевых букв в контексте буквенных строк, предъявленных в интервале «мигания внимания». Общим для условий сфокусированного внимания при методике подсказки и условий невнимания в случае «мигания внимания» является то, что наблюдатель отслеживает события в том самом месте зрительного поля, где в итоге предъявляется целевой стимул (иными словами, в обоих случаях пространственное внимание направлено на место появления целевой буквы в составе слова). Однако в действительности трактовка взаимодействия между «эффектом превосходства слова» и вниманием может оказаться сложнее, поскольку в интервале «мигания внимания» «эффект превосходства слова» выражается в преодолении этой ошибки зрительного внимания, в то время как в условиях пространственного невнимания, несмотря на повышение вероятности опознания буквы в составе слова, уровень ее опознания не достигает условий сфокусированного внимания.

На основании этих результатов можно допустить, что пространственно-ориентированное и объектно-ориентированное внимание представляют собой два разных уровня обработки информации в зрительной системе. В отечественных работах, в которых предпринималась попытка прямого переноса уровневой модели построения двигательного акта Н. А. Бернштейна на описание процесса зрительного восприятия (Velichkovsky 2002, Уточкин 2008), этим уровням сопоставлялись уровень пространства (уровень С, по Н. А. Бернштейну) и уровень предметных действий (уровень D, по Н. А. Бернштейну).

На наш взгляд, если пространственное внимание определяет предварительную настройку на определенную часть зрительного поля, информация из которой будет обрабатываться наиболее полно, то объектное внимание можно рассмотреть как собственно перцептивное действие, целенаправленный акт формирования перцептивной единицы с последующим доступом ко всем ее элементам и характеристикам, прежде всего тем, которые соответствуют поставленной задаче. Направление пространственного внимания на место зрительного предъявления слова родного языка гарантирует опознание его формы, звучания и, согласно результатам исследований других авторов, значения. Отвлечение пространственного внимания не устраняет возможности влияния словоформы на опознание отдельных букв («эффекта превосходства слова» как такового), но ограничивает доступ к прочей информации.

Это допущение об объектно-ориентированном и пространственно-ориентированном внимании как двух уровнях обработки информации в зрительной системе подтверждается результатами недавнего исследования У. Чу с коллегами (Chou, Yeh, Chen 2014), которые использовали одну из традиционных упомянутых выше методик для изучения объектного и пространственного внимания, предложенную Р. Эгли с коллегами, дополнив ее методологией теории обнаружения сигнала.

В оригинальной методике, ставшей прототипом для группы методик с соседствующими объектами (Egly et al. 1994), был использован прием периферической подсказки. Испытуемым на экране предъявлялись два прямоугольника, расположенные с двух сторон от точки фиксации. Конец одного из них «подсказывался» – коротко подсвечивался, что должно было непроизвольно привлечь внимание испытуемого к соответствующему месту экрана. Задача состояла в том, чтобы как можно быстрее нажать на кнопку, когда в любом месте на любом из прямоугольников появится темный квадрат. Исследователи сравнивали скорость ответа испытуемых в трех условиях: (1) верная подсказка (квадрат появляется в том самом месте, которое подсвечивалось); (2) неверная подсказка: а) квадрат появляется внутри того же прямоугольника, где и подсказка, но на противоположном конце; б) квадрат появляется внутри другого прямоугольника, но на том же конце, где подсказка.

Конечно, ответ давался быстрее, когда подсказка была верна, по сравнению с ответом после любой неверной подсказки. Однако на появление целевого квадрата внутри того же объекта, где появлялась неверная подсказка, испытуемый отвечал быстрее, чем на целевой квадрат внутри другого объекта, хотя расстояние между подсказкой и целевым стимулом в обоих случаях было одинаковым. Этот факт свидетельствует в пользу именно объектной, а не пространственной природы внимания.

В исследовании У. Чу с коллегами 2014 г. к предъявлению был добавлен зрительный шум, а регистрировались пороги обнаружения сигнала. Было обнаружено, что при решении данной задачи эффекты пространственного внимания наблюдаются на всех уровнях шума и, судя по всему, представляют собой усиление сигнала, а эффекты объектного внимания – только в случае сильного шума, откуда следует, что в данном случае работает механизм устранения (подавления) шума. В свете этих данных можно допустить, что в случае обработки информации о буквах в составе слов разрешающая способность зрительной системы в условиях отвлеченного пространственного внимания становится недостаточно высокой для того, чтобы могла сыграть роль орфографическая упорядоченность букв, но достаточной для опознания формы слова как источника нисходящих влияний на обработку информации о буквах.

Если вспомнить основные модели «эффекта превосходства слова», есть основания полагать, что для обработки информации о слове в условиях отвлеченного пространственного внимания верна модель интерактивной активации Дж. Макклелланда и Д. Румельхарта, а для условий сфокусированного пространственного внимания – каскадная модель «двух путей» М. Колтхарта с коллегами, предполагающая, что повысить вероятность опознания отдельных букв в слове позволяет не только знакомость слова как зрительной единицы, но и его фонологическое кодирование. Это ограничение области применения моделей, которое определяется модулирующим влиянием пространственного зрительного внимания на возможность вовлечения механизмов зрительного восприятия слова, может стать предметом отдельных экспериментальных исследований, а на данный момент позволяет снять противопоставление между ними.

Глава 7

Взаимодействие пространственного внимания и «эффекта превосходства слова»: исследования зрительного поиска

Серия экспериментов, представленных в предыдущей главе, отличалась тем, что в них зрительное внимание наблюдателя либо направлялось, либо отвлекалось от слова как целостной структурной единицы, не требуя от наблюдателя перенаправления внимания внутри слова. С одной стороны, такое перенаправление предположительно может разрушать слово как целостную структурную единицу, выводя на ведущий уровень обработку информации об отдельных буквах. С другой стороны, поскольку буквы в слове выстроены в более знакомом и привычном для наблюдателя порядке, чем буквы в случайной буквенной строке, и вероятности перехода между буквами оказывают существенное влияние на обработку зрительной информации о буквенных последовательностях (что было показано, например, в исследованиях на материале задачи решения анаграмм: Mendelsohn, O’Brien 1974), данные условия содержат основания для нисходящих влияний на обработку каждой последующей буквы. Сопоставить вклад этих двух разнонаправленных факторов позволяют задачи зрительного поиска буквы в слове.

7.1. Зрительный поиск как класс перцептивных задач: основные факты и объяснения

Задачи зрительного поиска, таксономию которых мы ввели выше, активно вошли в обиход исследователей перцептивного внимания в 1980-х гг. (Treisman, Gelade 1980; Трейсман 1987) и к настоящему моменту определили возникновение целой крупной исследовательской области, собирающей отдельные конференции и симпозиумы. Напомним, что в задачах зрительного поиска наблюдатель должен найти среди множества предъявленных ему зрительных объектов либо объект, отличающийся от всех остальных, либо объект, обладающий определенными заранее заданными признаками. В экспериментальных исследованиях внимания обычно используются простые конфигурации или геометрические фигуры, хотя по мере развития исследований в данной области они всё больше приближаются к естественным задачам, решаемым человеком повседневно или в рамках профессиональной деятельности. Например, испытуемые могут решать задачу поиска часов на фотографии кухни или в ее трехмерной виртуальной модели (напр.: Li et al. 2016) или поиска опасных предметов на экране оборудования для досмотра багажа в аэропорту, для чего в последние годы разработано специальное приложение для мобильных телефонов, позволяющее постоянно пополнять огромный массив данных о решении данных задач наивными и тренированными наблюдателями (см.: Mitroff et al. 2014).

Первым и наиболее ярким результатом исследований зрительного поиска стало различение параллельного, или так называемого эффективного, поиска (efficient search), не требующего перенаправления внимания в зрительном поле и не зависящего от количества предъявленных зрительного объектов, и последовательного («неэффективного») поиска (inefficient search), скорость которого линейно зависит от количества предъявленных объектов (Treisman, Gelade 1980). Параллельный поиск был достоверно выявлен для объектов, отличающихся от всех остальных предъявленных стимулов по одному физическому признаку (например, вертикальная линия среди горизонтальных), в то время как последовательный поиск – для объектов, отличающихся от остальных сочетанием признаков (например, черная вертикальная линия среди белых вертикальных и черных горизонтальных).

Наиболее устойчивым объяснением этого результата считается упомянутая нами в разговоре об объектном и пространственном внимании теория интеграции признаков, предложенная Э. Трейсман (Treisman, Gelade 1980; Трейсман 1987). Согласно этой теории, поиск начинается со стадии параллельного анализа всех физических признаков предъявляемых объектов. Признаки анализируются независимо друг от друга, и в результате для каждого из них строятся отдельные гипотетические карты активации, организованные ретинотопически. Информация с этих карт сводится на «главную карту местоположений», также организованную по пространственному принципу. Если на одной из карт признаков активировано единственное местоположение, внимание немедленно направляется на соответствующее местоположение на главной карте. Это приводит к феноменальному «выскакиванию» искомого объекта и быстрому ответу, скорость которого не зависит от числа отвлекающих стимулов. Но если требуется найти объект, заданный сочетанием признаков, будет активировано несколько ретинотопических карт признаков. В этом случае внимание может выявить объект, обладающий обоими признаками, только последовательно двигаясь от одного местоположения на главной карте к другому. Только когда внимание направлено на местоположение объекта, возможно «связывание» признаков в его образе, после чего может быть создано «досье» объекта, направляющее его дальнейшую обработку и отслеживание. Поиск продолжается до тех пор, пока искомый объект не будет локализован либо пока не будут просмотрены все местоположения. Об этом свидетельствуют наклонные графики, описывающие скорость поиска целевого стимула в зависимости от общего числа стимулов. Таким образом, процесс поиска принципиально организован по восходящей линии.

Энн Трейсман (1935-2018)

Модификацию данной модели с учетом нисходящих влияний на процесс поиска (в частности, предварительных знаний наблюдателя о свойствах стимула и о контексте его предъявления) предложил Дж. Вольф (Wolfe 1994; 2007). Анализ зрительного поля в его модели «управляемого поиска» (Guided Search) тоже начинается с параллельного построения отображений отдельных физических признаков предъявленных стимулов на отдельных «картах». Если целевой объект задан единственным отличительным признаком, то поиск осуществляется в точном соответствии с предсказаниями теории интеграции признаков Э. Трейсман. Но во всех других случаях поиск управляется нисходящими влияниями со стороны контекста предъявления стимула и со стороны поставленной задачи – в частности, релевантных характеристик целевого объекта (если эти влияния не нивелируют друг друга, чего тоже можно добиться в специально созданных условиях).

Важно, что в модели «управляемого поиска» внимание последовательно обследует не просто места в пространстве, а «имплицитные объекты». Эти будущие объекты внимания уже характеризуются набором признаков и могут быть описаны как «связки» признаков. Однако сами признаки не собраны еще в целостном образе объекта. Движение внимания по «главной карте» (Дж. Вольф называет ее «картой внимания») начинается с тех имплицитных объектов, которые наделены на ней наибольшим уровнем активации (источником же активации может быть как входной сигнал от карт признаков, так и управляющие нисходящие влияния). Информация на «карте внимания» представлена с учетом поставленной задачи: на ней активированы всегда те места, где находятся имплицитные объекты, обладающие необходимыми признаками. В случае поиска в естественных сценах он направляется не только предварительным знанием о свойствах целевого объекта, но также «синтаксической» (например, признаки удаленности и глубины) и «семантической» (знания о типичных местах расположения целевого объекта) структурой поля зрения (Võ, Wolfe 2013), а кроме того, предыдущей историей поиска и воспринимаемой субъективной ценностью объектов или их признаков (Wolfe, Horowitz 2017).

Несмотря на то что зрительный поиск – одна из наиболее бурно развивающихся областей изучения внимания, исследований поиска иерархически организованных зрительных объектов и, в частности, поиска букв в словах к настоящему моменту проведено немного, а в проведенных экспериментах основной вопрос касался того, как на скорость поиска влияет вероятность перехода между буквами в пределах слова (Krueger 1970; Krueger et al. 1974; Johnson, Carnot 1990) и его общая конфигурация (Каптелинин 1984). Специфическая роль и организация процессов внимания в этих исследованиях не анализировались. Дополнительная проблема заключается в том, что при решении задачи поиска буквы в слове в ситуацию поиска добавляются сразу два противодействующих фактора: с одной стороны, «скучивание» (crowding), или латеральная маскировка, состоящая в затруднении отыскания зрительного стимула, вплотную окруженного сходными зрительными стимулами (Reddy, Van Rullen 2007), а с другой – нисходящие влияния со стороны знакомого составного зрительного стимула, являющегося частью прошлого опыта субъекта (более того, показано, что сам по себе эффект «скучивания» на периферии для стимулов-букв в составе слов уменьшается – см.: Fine 2001a).

К настоящему времени считается достоверно установленным фактом, что поиск в слове в целом быстрее, чем поиск в случайной буквенной строке (Krueger 1970 и др.). Однако нигде не изучалась ситуация, когда само слово, содержащее целевую букву, должно быть найдено и выделено среди других буквенных строк, после чего поиск должен быть продолжен в пределах слова. С одной стороны, это задача поиска буквы, которая по требованиям не отличается от других подобных задач (например, просматривания списка слов в поисках целевой буквы), с другой стороны, в зависимости от характеристик набора букв, содержащего целевую букву, и отвлекающих наборов букв испытуемый может по-разному организовывать свою перцептивную активность, опираясь на доступные в прошлом опыте средства ее организации.

7.2. Зрительный поиск буквы в словах и несловах среди множества буквенных строк

В нашем совместном исследовании с лабораторией зрительного внимания медицинского факультета Гарвардского университета (США), выполненном на базе факультета психологии МГУ с участием А. М. Пантюшкова (Pantyshkov et al. 2008), был поставлен вопрос о том, насколько укрупнение перцептивных единиц может способствовать или, напротив, препятствовать решению задачи поиска отдельной буквы, входящей в состав слова или случайного набора букв.

Согласно нашей исходной гипотезе, «эффект превосходства слова» мог проявить себя в том, что поиск буквы в составе слова, предъявленного среди неслов, не будет зависеть ни от положения буквы в слове (если слово как целостная перцептивная единица обрабатывается параллельно и симультанно), ни от количества отвлекающих стимулов (если слово как единственная знакомая наблюдателю единица среди неслов обнаруживается автоматически). Иными словами, мы предполагали, что поиск буквы в слове среди неслов будет эффективным благодаря нисходящему «управлению» (Wolfe 2007) со стороны репрезентаций слов, в отличие от неслов, для которых у испытуемого нет сформированных в прошлом опыте репрезентаций, и благодаря повышению эффективности обработки информации об отдельных буквах в составе слова по сравнению с несловами.

В эксперименте приняли участие 25 человек (14 женского пола, 11 мужского), студенты и аспиранты МГУ им. М. В. Ломоносова, в возрасте от 18 до 22 лет, праворукие, с нормальным или скорректированным до нормального зрением.

Были использованы пятибуквенные слова русского языка из среднего диапазона частотности, все буквы в словах были разные. «Не-слова» были составлены из тех же букв, что и слова, но не опознавались как слова родного языка. Целевая буква (это могла быть одна из четырех частотных согласных русского алфавита: Л, Т, С или Р) задавалась в начале пробы, перед появлением на экране набора буквенных строк. В стимульном наборе она присутствовала в единственном экземпляре и никогда не была одной из крайних букв содержащего ее слова или неслова (иными словами, могла находиться на 2-й, 3-й или 4-й позиции в буквенной строке). В половине проб целевая буква отсутствовала.

Участники эксперимента решали задачу поиска определенной буквы в составе слова или неслова (случайного набора букв), предъявляемого, в свою очередь, среди других слов или неслов, не содержащих целевой буквы. На экране предъявлялись наборы из 3, 7 и 10 стимульных строк, размещенных на одинаковом угловом расстоянии от центра экрана, с эксцентриситетом 7 угл. град. зрительного поля (пример экспериментальной пробы представлен на рис. 15). Регистрировалось время, необходимое наблюдателю для отыскания целевой буквы либо для установления ее отсутствия в наборе. Обнаружив целевую букву, испытуемый должен был нажать на соответствующую клавишу на клавиатуре компьютера. Не обнаружив целевой буквы, испытуемый нажимал на вторую, заранее оговоренную клавишу.

Рисунок 15. Пример стимульного набора из 7 буквенных строк. Условие «Слово среди неслов», целевая буква Т (в пробе отсутствует)

Результаты и обсуждение. Ни одна из исходно высказанных гипотез о возможностях проявления «эффекта превосходства слова» в задаче зрительного поиска не была подтверждена.

Во-первых, было установлено, что поиск буквы в слове среди не-слов осуществляется медленно и последовательно и в этом плане не отличается от поиска буквы в слове среди слов и в неслове среди слов либо неслов. Так называемый эффект выскакивания целевого стимула (слова, содержащего целевую букву), который мог бы стать свидетельством автоматического характера обработки зрительной информации, в этих условиях не наблюдается.

Однако различия в скорости поиска были выявлены (см. табл. 2). Сравнение четырех экспериментальных условий с использованием дисперсионного анализа обнаружило высокозначимый главный эффект условия (p = 0,000). При этом если тип набора букв, содержащего целевую букву, влияет на время обнаружения целевого стимула только на уровне тенденции (p = 0,06), то влияние типа отвлекающих буквенных строк достигает высокого уровня значимости (p = 0,000).

Таблица 2

Средняя скорость поиска в четырех условиях эксперимента (мс/стимул)

В таблице видно, что в среднем быстрее всего осуществляется поиск целевой буквы в неслове среди множества слов, что указывает, по всей видимости, на своеобразную форму «эффекта превосходства слова» в этих условиях: а именно, на то, что слово, вероятно, легче отвергнуть как не содержащее целевую букву, чем неслово. Поиск буквы в слове среди слов, вопреки нашей исходной гипотезе, также осуществляется быстрее, чем поиск буквы в слове среди неслов, что подкрепляет данную интерпретацию. Кроме того, эти результаты согласуются с результатами исследования Дж. Вольфа с коллегами на материале китайского языка, где было показано, что бессмысленный иероглиф среди множества осмысленных субъективно «выскакивает» и отыскивается значимо быстрее, чем осмысленный иероглиф среди множества бессмысленных, создавая особого рода асимметрию в зрительном поиске (обсуждение см.: Wolfe 2001).

Во-вторых, мы обнаружили, что поиск буквы в неслове среди не-слов осуществляется медленнее поиска буквы в слове среди неслов. Это замедление может быть обусловлено, с одной стороны, более высокой скоростью поиска в пределах слова за счет знакомости переходов между буквами (Johnson, Carnot 1990), а с другой – отличи мостью набора, содержащего целевой стимул, от остальных буквенных строк.

Наконец, не обнаружив на всем массиве данных значимого влияния позиции целевой буквы в наборе (р = 0,5) и взаимодействия между ее позицией и типом отвлекающих стимулов, среди которых предъявляется строка, содержащая целевой стимул (р = 0,1), мы получили значимое взаимодействие (p = 0,006) между позицией целевого стимула и типом буквенной строки (слово/неслово): когда слово локализовано, целевая буква в нем обнаруживается и опознается быстрее, чем в непроизносимом наборе из тех же самых букв. Это согласуется с данными других авторов (Krueger 1970; Каптелинин 1984) и подтверждает выводы из наших описанных выше экспериментов о различиях в обработке разных типов строк в условиях сфокусированного пространственного внимания.

7.3. Зрительный поиск буквы в разных типах буквенных строк в левом и правом полуполях зрения

Эти исследования получили развитие в экспериментах Е. С. Горбуновой (Горбунова, Фаликман 2013), в которых наблюдатель решал задачу поиска целевой буквы в словах или в случайных наборах букв, предъявляемых попарно слева и справа от точки фиксации. Целью исследований была проверка гипотезы о том, что специализация полушарий головного мозга человека (в частности, левополушарная латерализация механизмов опознания языковых стимулов) может внести вклад в решение задачи зрительного поиска буквы в составе разных типов буквенных строк в разных полуполях зрения. В качестве основной экспериментальной манипуляции мы сравнивали характер поиска буквы в словах и несловах в зависимости от полуполя зрения, в которое попадала целевая буква. В современной литературе накоплено большое количество эмпирических данных и теоретических моделей, подчеркивающих существование асимметрии правого и левого полу-полей зрения в задачах, требующих зрительного внимания (напр.: Ellis et al. 1988; Jordan et al. 2000; Lavidor, Bailey 2005). Однако однозначного ответа на вопрос о взаимодействии объектного внимания (вовлекаемого в зависимости от доступности механизмов укрупнения единиц анализа информации) и пространственного внимания (согласно большинству моделей, по умолчанию задействованного в осуществлении зрительного поиска) на данном материале получено не было. Создавая условия для вовлечения специализированных левополушарных мозговых механизмов обработки информации о слове или, напротив, ограничивая их вовлечение, мы ожидали различий в организации процесса поиска целевой буквы в словах.

В трех экспериментах данной серии мы варьировали не только три основных фактора (полуполе зрения, тип буквенной строки и местоположение целевой буквы, которое могло бы указать на параллельный либо последовательный характер поиска в пределах буквенной строки), но и два дополнительных – во-первых, уровень загрузки зрительной системы, который мог повлиять на выбор стратегии обработки информации (количество буквенных строк, одновременно присутствующих в поле зрения), а во-вторых, готовность наблюдателя к поиску в буквенной строке определенного типа, которую можно сформировать с учетом лево-правой стратегии чтения (совпадение или несовпадение типа буквенных строк в левом и правом полуполях зрения).

Всего в данной серии экспериментов приняли участие 64 человека, студенты, аспиранты и научные сотрудники вузов г. Москвы, в возрасте от 17 до 35 лет, праворукие, с нормальным или скорректированным до нормального зрением. В первом эксперименте участвовали 22 человека (19 женского пола, 3 мужского, возраст 17—28 лет, средний возраст – 20 лет), во втором – 19 человек (11 женского пола, 8 мужского, возраст 17—35 лет, средний возраст – 21 год), в третьем – 23 человека (14 женского пола, 9 мужского, возраст 17—25 лет, средний возраст – 20 лет).

В первом (основном) эксперименте наблюдателю предъявлялись две буквенные строки справа и слева от фиксационного креста, расположенного в центре экрана, на том же расстоянии 7 угл. град., что и в предыдущем исследовании, а также в исследовании с пространственной подсказкой. Это были строки из шести букв, которые могли образовывать слово русского языка или «неслово» – анаграмму, не опознаваемую как слово русского языка. В качестве целевого стимула выступала вторая или пятая буква в одной из этих двух строк.

В начале каждой пробы на 2000 мс в центре экрана появлялся целевой стимул – буква, которую должен был найти испытуемый. Затем эта буква исчезала, а на ее месте на 1000 мс появлялся фиксационный крест, на котором требовалось фиксировать взгляд в течение всей пробы. Затем слева и справа от фиксационного креста предъявлялись два буквенных ряда: ряд букв, содержащий целевой стимул, и ряд букв, не содержащий его (или два ряда из букв, не содержащих целевых стимулов – «пробы-ловушки», необходимые для того, чтобы испытуемый добросовестно выполнял задачу поиска целевого стимула). Оба буквенных ряда представляли собой всегда один и тот же тип стимула – испытуемому всегда предъявлялось или два слова, или два неслова. Расстояние до целевого стимула от центра экрана оставалось постоянным вне зависимости от того, был ли целевой стимул второй или пятой буквой. Задача испытуемого заключалась в том, чтобы, фиксируя взглядом крест в центре экрана, найти целевой стимул в одном из двух буквенных рядов. Сразу после того, как испытуемый находил целевой стимул, он должен был нажать на одну из кнопок на специальном пульте, фиксировавшем время реакции. Если же целевого стимула на экране не было (в случае «проб-ловушек»), испытуемый должен был нажать на другую кнопку на пульте.

Во втором эксперименте, не меняя задачи и параметров предъявления, мы изменили уровень загрузки зрительной системы: в каждой пробе предъявлялась только одна буквенная строка (слово или не-слово) слева либо справа от фиксационного креста.

Дизайн третьего эксперимента почти полностью совпадал с дизайном первого эксперимента, за тем исключением, что тип буквенных строк в правом и левом полуполях зрения в каждой пробе различался: если с одной стороны от фиксационного креста предъявлялось слово, то с другой – неслово.

В первом эксперименте были обнаружены различия в способе поиска буквы в слове в левом и правом полуполях зрения, которые можно объяснить взаимодействием между типом буквенной строки и особенностями обработки информации в правом и левом полушариях головного мозга человека, куда преимущественно попадает латерализованная информация из левого и правого полуполей зрения при центральной фиксации. Помимо значимого «эффекта превосходства слова», выразившегося в более высокой скорости поиска в словах по сравнению с несловами (F = 54,635, p = 0,000), было получено значимое влияние полуполя зрения (F = 21,938, p = 0,000) и позиции целевой буквы в ряду (F = 24,828, p = 0,000). Ни для одной из пар факторов значимых взаимодействий не было получено, однако взаимодействие всех трех факторов оказалось значимым (F = 12,705, p = 0,002).

Рисунок 16. Результаты эксперимента со зрительном поиском буквы в буквенных строках одного и того же типа (слова либо неслова) в правом и левом полуполях зрения

Главный результат первой серии экспериментов заключался в том, что поиск буквы в слове осуществляется параллельно, если слово предъявлено в правом полуполе зрения, и последовательно – если в левом, в то время как для случайных буквенных строк поиск последователен в правом полуполе зрения и параллелен – в левом (см. рис. 16). Попарное сравнение времен реакции для разных позиций целевой буквы (вторая и пятая буквы в ряду) в стимульных наборах разного типа при предъявлении их в правом и в левом полуполях зрения показало, что в левом полуполе для целевой буквы в составе неслова значимых различий между позициями нет (F = 3,372, p = 0,081), в то время как в составе слова такие различия есть (F = 27,366, p = 0,000). И наоборот, в правом полуполе имеют место значимые различия между позициями целевой буквы в составе неслова (F = 21,436, p = 0,000), но нет значимых различий между позициями в составе слова (F = 0,735, p = 0,395).

Мы предположили, что при обработке неслов, являющихся новыми, незнакомыми для наблюдателя стимулами, обработка в правом и левом полуполях зрения происходит по-разному в зависимости от способов или «стратегий»[2] обработки информации, характерных для правого и левого полушарий головного мозга человека (Bever 1975), что может проявляться в широком спектре нейропсихологических проб, начиная с составления рассказа по картинке и заканчивая копированием сложных геометрических конфигураций (Ахутина, Пылаева 2008). Поскольку для правого полушария (соответствующего левому полуполю зрения) характерна стратегия целостной, параллельной обработки информации, поиск букв в несловах в левом полуполе зрения при сохранении фиксации взора происходит параллельно. Левое полушарие (соответствующее правому полуполю зрения) задействует стратегию последовательной обработки информации, в связи с чем поиск в несловах в правом полуполе зрения осуществляется последовательно. Для знакомых стимулов-слов, напротив, более важными оказываются нисходящие влияния на обработку зрительной информации, связанные с укрупнением перцептивной единицы. При предъявлении стимула в левом полуполе в качестве оперативной единицы выступает отдельная буква, что приводит к последовательному поиску, в то время как при предъявлении его в правом полуполе (соответствующем левому полушарию, связанному с обработкой лексической информации) в качестве оперативной единицы выступает целостное слово, в результате чего происходит «схватывание» стимула как целого, и в итоге обнаружение целевой буквы носит характер параллельного.

Этот результат не совпал с результатами предыдущих исследований зрительного поиска буквы в буквенных строках разных типов в правом и левом полуполях зрения – в частности, экспериментов, где было показано, что зрительный поиск как в правом, так и в левом полуполе зрения разворачивается последовательно (Lavidor, Bailey 2005). Однако те же авторы показали, что при изменении задачи поиска на задачу лексического решения можно наблюдать асимметрию обработки лексической информации, представленной в правом и левом полуполе зрения: если в правом полуполе зрения скорость опознания слова как такового не зависела от его длины, то в левом полуполе зрения для слов и в правом полуполе зрения для неслов время выполнения задачи возрастало с увеличением длины буквенного ряда. Этот результат объяснялся тем, что задача зрительного поиска предполагает оперирование отдельными буквами, в то время как задача лексического решения – целыми словами (иначе говоря, с изменением задачи меняется размер оперативных единиц перцептивной активности). Однако в этих экспериментах испытуемым предъявлялся только один набор букв (одно слово либо одно неслово), поэтому загрузка зрительной системы была невысока. Вместе с тем известно, что возрастание перцептивной загрузки может повлиять как на количество (глубину) обрабатываемой информации, так и на способы ее обработки (Lavie 1995; 2006).

Более того, уже были накоплены некоторые данные, указывавшие на связь обработки лексической информации с уровнем перцептивной загрузки. В числе прочего, было установлено, что решение задачи опознания буквы в слове в центральной части поля зрения меньше загружает перцептивную систему, чем решение задачи опознания буквы в неслове, что сказывается на обработке дополнительной периферической (фланговой) информации (Brand-D’Abrescia, Lavie 2007). В исследованиях с латерализованным предъявлением целевых буквенных строк и дополнительной фланговой информацией было также установлено, что поиск буквы в слове, предъявленном в правое полу-поле зрения, создает меньшую перцептивную загрузку по сравнению с предъявлением слова в левое полуполе зрения, в то время как для неслов таких различий не наблюдается (Madrid et al. 2010).

Учитывая эти данные, в следующем эксперименте мы уменьшили количество буквенных строк, предъявляемых испытуемому, до одной, сохранив латерализацию их предъявления.

Этот эксперимент подтвердил наше предположение, что эффективные параллельные стратегии обработки зрительной информации наблюдаются только в условиях повышенной перцептивной загрузки, предъявляющих дополнительные требования к зрительному вниманию. Если предъявлять не две, а только одну латерализованную буквенную строку в каждой пробе, то поиск становится последовательным во всех условиях, демонстрируя лишь значимое повышение его скорости в словах по сравнению с неупорядоченными буквенными строками (F = 44,334, p = 0,000), т. е. «эффект превосходства слова», наблюдавшийся и в первом эксперименте (см. рис. 17). Если влияние фактора положения целевой буквы в ряду (вторая или пятая буква) оказалось высокозначимым (F = 39,026, p = 0,000), то влияние фактора полуполя зрения – незначимым (F = 0,058, p = 0,813). Незначимым стало также взаимодействие трех факторов.

Попарное сравнение времени реакции для разных позиций целевой буквы (вторая и пятая буквы в ряду) в стимульных наборах разного типа для правого и левого полуполей зрения обнаружило значимые различия между этими позициями во всех четырех условиях разворачивания поиска целевой буквы: при осуществлении поиска в неслове в левом полуполе зрения (F = 8,383, p = 0,01), в слове в левом полуполе зрения (F = 8,417, p = 0,01), в неслове в правом полуполе зрения (F = 41,073, p = 0,000) и в слове в правом полуполе (F = 46,173, p = 0,000).

Как и в эксперименте со зрительным поиском целевой буквы в варьируемых наборах буквенных строк разного типа, мы провели анализ угла наклона графика (разницы во времени поиска при предъявлении целевого стимула в качестве второй и пятой буквы) для разных типов буквенных строк в левом и правом полуполях зрения. Это главный показатель, который характеризует поиск с точки зрения того, разворачивается ли он параллельно или последовательно. Не было обнаружено значимого влияния на него ни одного из факторов: ни полуполя зрения (F = 3,353, p = 0,104), ни типа стимула (F = 2,214, p = 0,175), ни взаимодействия данных факторов (F = 0,193, p = 0,672). Попарное сравнение показателей, описывающих скорость поиска в правом и левом полуполях зрения в одинаковых типах буквенных строк, не выявило различий между ними: не различается характер поиска ни в неупорядоченных наборах букв (F = 0,804, p = 0,396), ни в словах (F = 4,123, p = 0,077).

Эти результаты позволяют допустить, что определение уровня загрузки предшествует разворачиванию поиска и выбору его стратегии, иными словами, опосредует влияние особенностей обработки информации левым и правым полушариями на решение задачи зрительного поиска. Но поскольку при этом сохраняется в полном объеме «эффект превосходства слова», т. е. в целом более быстрый поиск в словах по сравнению с несловами, сам этот эффект не взаимодействует с межполушарной асимметрией в обработке лексической информации.

Рисунок 17. Результаты эксперимента с предъявлением одной буквенной строки

Данная интерпретация была также подтверждена результатами третьего эксперимента данной серии, в котором справа и слева от центра экрана предъявлялись буквенные строки разного типа. Это привело к исчезновению параллельной стратегии поиска в правом полуполе зрения, соответствующем левому полушарию, при сохранении всех остальных результатов первого эксперимента (см. рис. 18). В отличие от первого эксперимента, появляется значимое взаимодействие факторов полуполя зрения и положения целевого стимула в ряду (F = 10,002, p = 0,005). Попарное сравнение времени реакции для разных позиций целевой буквы в стимульных наборах разного типа для правого и левого полуполей зрения, как и в первом эксперименте, не обнаружило значимых различий между второй и пятой позициями неслова в левом полуполе в составе неслова (F = 0,980, p = 0,333), выявив соответствующие различия для слов (F = 19,648, p = 0,000). В правом полуполе зрения, в отличие от первого эксперимента, различия были обнаружены как для неслов (F = 28,279, p = 0,000), так и для слов (F = 33,327, p = 0,000), указывая, что поиск в буквенных строках того и другого типов становится последовательным.

Рисунок 18. Результаты эксперимента с предъявлением двух буквенных строк разного типа в правом и левом полуполях зрения

Этот результат затруднительно трактовать с позиций теории перцептивной загрузки в применении к обработке лексической информации (Madrid et al. 2010), поскольку, согласно этой теории, снижение загрузки со стороны слова в правом полуполе зрения при предъявлении неслова в левом полуполе зрения должно было привести к изменению стратегии поиска буквы в неслове (при снижении загрузки она должна была стать последовательной), чего не произошло. Тем самым стратегию «целостного» параллельного зрительного поиска следует рассматривать как результат не только перегрузки наблюдателя, но и выбора им размера обрабатываемых единиц на основе того, какого типа буквенную строку он ожидает увидеть, с целью оптимизации процесса решения зрительной задачи. «По умолчанию» же применяются менее эффективные последовательные стратегии поиска целевой буквы, при использовании которых, несмотря на латерализованное предъявление, тоже можно зарегистрировать повышение эффективности поиска в словах по сравнению с несловами, т. е. стандартный «эффект превосходства слова», ранее полученный в задаче поиска целевой буквы в словах, представленных в виде списка (Krueger 1970; Krueger et al. 1974).

Ранее в когнитивной психологии внимания неоднократно высказывалась гипотеза о том, что каждое из полушарий располагает своими «ресурсами» решения задач на внимание (напр.: Friedman et al. 1982). Эту гипотезу подтверждают результаты исследований слежения за множеством объектов (Pylyshyn, Storm 1988), в которых показано, что разделение отслеживаемых объектов между полуполями зрения ведет к повышению эффективности решения задачи (Alvarez, Cavanagh 2005; Cavanagh, Alvarez 2005). Более того, новейшие электроэнцефалографические данные указывают, что если отслеживаемый объект перемещается из одного полуполя в другое, то при анализе компонентов вызванных потенциалов можно показать, как одно из полушарий «упускает» репрезентацию объекта, а другое «подхватывает», причем этот процесс чувствителен к ожиданиям наблюдателя, касающимся траектории объекта, и, следовательно, регулируется уже не на уровне отдельных полушарий (Drew et al. 2014). В использованной нами задаче, судя по тому, что поиск может быть одновременно «эффективным» (параллельным) и «неэффективным» (последовательным) в разных полуполях зрения, проблема управления поиском также не может решаться на уровне отдельных полушарий.

Отталкиваясь от уровневой модели Н. А. Бернштейна в модификации Ю. Б. Гиппенрейтер (1983б), мы предполагаем, что если зрительный поиск управляется на ведущем уровне организации решения задачи, то в случае предъявления одной строки он разворачивается последовательно, как любой другой процесс зрительного поиска стимула, заданного сочетанием признаков (буквы относятся к числу именно таких стимулов). Но если предъявляется две строки, то поиск в одном из полуполей зрения может быть «сброшен» на нижележащий уровень, где проявятся «полушарные стратегии» обработки зрительной информации. Иными словами, система заранее определяет, что при наличии в зрительном поле по меньшей мере двух строк последовательный перебор будет неэффективен. Это оправдано, если в качестве «рабочей точки» выступает всё поле зрения и там больше одного объекта. Здесь можно привести аналогию с управлением движениями при наличии более одного целевого объекта: например, если у человека, ожидающего поезда на платформе в метро, разлетелась стопка бумаг, он может попытаться схватить одну из бумаг рукой, а на какую-нибудь другую попытаться тем временем наступить ногой, не полностью контролируя, как именно нога будет поставлена, но рассчитывая на повышение эффективности решения задачи (иначе говоря, если движение руки в этом случае будет выстраиваться на ведущем уровне, то движение ноги будет регулироваться фоновыми). Кроме того, поскольку «фоновый» поиск оказывался только параллельным (связанным с анализом целостных перцептивных единиц), результаты данной серии экспериментов косвенно позволяют высказать гипотезу, что если сам процесс пространственного перенаправления зрительного внимания будет полностью делегирован одному из фоновых уровней регуляции перцептивной активности, то эффектов укрупнения перцептивных единиц наблюдаться не будет.

Глава 8

«Эффект превосходства слова» и сдвиги внимания

Исследования зрительного поиска оставили открытым вопрос о том, будет ли наблюдаться «эффект превосходства слова», если наблюдателю навязывается не требуемое задачей, но провоцируемое стимуляцией (внешним воздействием) перенаправление внимания в пределах слова. Мы предполагаем, что такое перенаправление будет препятствовать формированию целостных перцептивных единиц и разрушать «эффект превосходства слова».

С проверки этого предположения мы провели исследования на материале нескольких новых феноменов, описанных в когнитивной психологии после 2000 г. Роднит эти феномены то, что за ними стоят непроизвольные перенаправления зрительного внимания, или его «сдвиги» (Вудвортс 1950). Это «прайминг скорости восприятия» (perceptual latency priming, PLP), наблюдающийся в условиях мета-контрастной маскировки, и «слепота, вызванная движением» (motion-induced blindness, MIB), возникающая при предъявлении неподвижных зрительных объектов на движущемся фоне.

8.1. Феномен «прайминга скорости восприятия»

В дипломном исследовании М. В. Синицыной (Новиковой), выполненном под нашим руководством (Синицына 2009; Falikman et al. 2011), мы добивались перенаправления пространственного внимания в пределах слова с использованием процедуры, получившей название «прайминг скорости восприятия» (Scharlau, Neumann 2003). Эта процедура исходно была разработана для изучения роли внимания в восприятии последовательности и/или одновременности зрительных событий. В данной методике наблюдатель, фиксируя центр экрана, должен посредством двигательного ответа вынести суждение о том, одновременно или последовательно появились два стимула справа и слева от центра. Предъявлению одного из целевых стимулов на 50 мс предшествует предъявление стимула-прайма, который не перекрывается целевым стимулом, но делит с ним общие контуры, что ведет к эффекту «метаконтрастной маскировки» (напр.: Breitmeyer, Ogmen 2000) – восприятию только маски. Однако этот не воспринимаемый наблюдателем стимул-прайм привлекает («сдвигает») внимание к соответствующей части зрительного поля, вследствие чего стимул-маска, предъявленный одновременно с таким же стимулом с противоположной стороны от центра экрана, воспринимается как предъявленный раньше. Иными словами, «прайминг скорости восприятия» ведет к тому, что объективно одновременные стимулы воспринимаются как последовательные.

Ранее в исследовании, проведенном М. В. Синицыной и Е. В. Печенковой, было обнаружено, что для стимулов, представляющих собой половины слов, интервал субъективной одновременности оказывается дольше, чем для стимулов, представляющих собой случайные буквосочетания (Sinitsyna, Pechenkova 2009). В условиях рассинхронизации правой и левой половин стимулы-слова воспринимаются как более одновременные по сравнению с несловами, что указывает на формирование в данных условиях целостной перцептивной единицы. Этот результат согласуется с результатами наших более поздних экспериментов в области экспериментальной морфологии (Васильева и др. 2013), где было показано, что в случае рассинхронизированного предъявления половин слова, поделенного посреди корня, слово воспринимается как одновременное дольше, чем в случае, если оно поделено по «морфемной границе», отделяющей, например, корень слова от окончания. В этом исследовании было также воспроизведено различие в периоде субъективной одновременности половин среднечастотных существительных русского языка и непроизносимых наборов букв.

Это явление нельзя назвать «эффектом превосходства слова» по той причине, что объединение букв в слово не повышает, а снижает точность решения задачи установления одновременности стимулов: при объединении букв в слово задача решается менее точно, поскольку слоги, составляющие слово, оцениваются как предъявленные одновременно при более длительных интервалах между ними. Вместе с тем этот результат показывает, что в данных условиях обработка составных частей слова в соответствии с поставленной задачей иерархически подчинена целостной перцептивной единице.

Однако в исследовании М. В. Синицыной этот эффект более длительной субъективной одновременности слова по сравнению с несловом был разрушен посредством «прайминга скорости восприятия». Процедура эксперимента с восприятием одновременности была модифицирована таким образом, что перед предъявлением половин слова одной из них предшествовало предъявление подпорогового стимула-прайма, который маскировался буквами слова (примеры маскирующих буквенных стимулов приведены на рис. 19) и в силу этого не осознавался, однако, согласно результатам предшествующих исследований (Scharlau, Neumann 2003), должен был непроизвольно привлекать пространственное внимание к соответствующей половине слова.

Рисунок 19. Примеры стимулов-слов, псевдослов и неслов с указанием местоположения неосознаваемого прайма в эксперименте с праймингом скорости восприятия. Пробелом отмечено место деления слова на две рассинхронизированные половины, в действительности пробела между слогами не было

Всего было проведено 5 экспериментальных серий: (1) получение стандартного эффекта метаконтрастной маскировки вертикальной полосы парами букв; (2) задача установления порядка предъявления половин слова; (3) задача установления одновременности половин слова; (4) задача установления порядка предъявления половин слова в сочетании с задачей лексического решения; (5) задача установления одновременности половин слова в сочетании с задачей лексического решения. В экспериментах приняли участие 44 испытуемых (16 мужского пола, 28 женского) в возрасте от 17 до 37 лет, праворукие, с нормальным или скорректированным до нормального зрением.

В качестве прайма использовалась вертикальная черная полоса, в отношении которой в предварительной экспериментальной серии был получен достоверный эффект метаконтрастной маскировки при интервале 50 мс между данным стимулом и «маской». В качестве целевых стимулов были использованы 8 слов, 8 псевдослов и 8 «не-слов». Все использованные слова, условием для выбора которых было наличие параллельных вертикальных отрезков в составе либо первой и второй, либо третьей и четвертой букв, были максимально уравнены по частоте встречаемости в русском языке. Псевдослова были получены методом перестановки слогов в использованных словах. «Не-слова» составлялись из согласных букв и мягкого знака, которые входили в состав слов и псевдослов. Для половины всех сочетаний букв в силу особенностей их начертания прайм мог появиться только слева, для оставшейся половины – только справа. Соответственно, в качестве масок выступали пары букв: первая и вторая или третья и четвертая. Прайм и маска предъявлялись на 25 мс. Интервал (асинхрония включения стимулов) между праймом и маской составлял 50 мс. Все стимулы были черного цвета и предъявлялись на белом фоне.

Исследование проходило в затемненной комнате, освещение на протяжении всех экспериментов оставалось постоянным. Испытуемый сидел на расстоянии 57 см от монитора, на котором предъявлялись стимулы, и держал руки на клавиатуре компьютера, при помощи которой давал ответ. Серия включала 624 пробы, организованные в 3 блока по 208 проб, между которыми испытуемый мог делать перерывы. Перед началом основной серии испытуемый проходил тренировочную серию, состоящую из 24 проб. Ни в одной из проб тренировочной серии прайм не предъявлялся.

После прохождения тренировочной серии испытуемый приступал к основной серии, в которой последовательность предъявления стимулов была следующей. В течение 500 мс предъявлялся пустой экран. После этого в центре экрана на 500 мс появлялся фиксационный крест. Далее испытуемому предъявлялись две пары букв, одной из которых предшествовал прайм. Асинхрония включения стимулов между парами букв менялась от 91,2 до +91,2 мс с шагом в 16,6 мс. Кроме того, для каждого типа стимулов было введено условие, когда асинхрония включения стимулов составляла 0 мс, т. е. все буквы слова появлялись на экране одновременно. В половине всех проб прайм не появлялся ни перед одной из пар букв. Пробы предъявлялись в случайном порядке.

Через 300 мс после исчезновения последней пары букв на месте фиксационного креста появлялись три знака вопроса, после чего испытуемый должен был дать ответ нажатием на кнопку. После этого вопросительные знаки исчезали, и начиналась очередная проба.

Инструкция, которую получал испытуемый, варьировалась в зависимости от серии. В первой из четырех серий с «праймингом скорости восприятия» испытуемый должен был нажатием одной из двух специально помеченных клавиш стандартной клавиатуры ответить на вопрос, какая из пар букв появлялась раньше – правая или левая (точка субъективной одновременности при этом рассчитывалась как такая точка на оси времени, для которой вероятности ответа, что первой была левая пара букв и что первой была правая пара букв, были равны). Во второй серии инструкция предполагала ответ на вопрос, предъявлялись ли пары букв одновременно (одна из клавиш) или последовательно (другая клавиша). В третьей и четвертой сериях эксперимента сразу после выполнения одной из двух вышеназванных задач испытуемый в каждой из проб должен был ответить на вопрос, составляли ли предъявленные пары букв слово русского языка, т. е. выполнить задачу лексического решения.

В традиционной процедуре «прайминга скорости восприятия» стимул, которому предшествует такой неосознаваемый прайм, воспринимается как предъявленный раньше, чем объективно одновременный с ним второй стимул. В экспериментах, выполненных в рамках дипломной работы М. В. Синицыной, был получен такой же результат: во всех без исключения условиях восприятие одновременности разрушалось «праймингом скорости восприятия» и половины слов преимущественно воспринимались как предъявленные последовательно и практически никогда не воспринимались как одновременные вне зависимости от значения асинхронии включения стимулов (т. е. от интервала между ними).

Нам представляется принципиальным, что эффект «прайминга скорости восприятия» сохраняется, даже когда в отношении стимульного слова ставится отдельная дополнительная задача, требующая обработки этого слова как целостной единицы, – задача лексического решения. Как было указано, в двух сериях испытуемые должны были не только вынести суждение об одновременности либо последовательности предъявления пар букв, но и определить, являлся ли предъявленный набор букв словом русского языка. Мы предполагали, что дополнительная задача, требующая восприятия слова как целого, станет источником нисходящих влияний на процесс решения основной задачи и увеличит интервал субъективной одновременности для стимулов-слов, однако данная гипотеза была опровергнута.

Рассмотрим более подробно результат экспериментальной серии с задачей установления одновременности событий и задачей лексического решения, представленный на рис. 20. На графике видно, что в случае наличия в пробе прайма вне зависимости от типа буквенной строки ответы «одновременно» практически исчезают (вне зависимости от типа буквенной строки, таких ответов наблюдается не более 10% в условии объективной одновременности стимулов). Если же прайм не предъявляется, наблюдаются значимые различия между словами, с одной стороны, и несловами и псевдословами – с другой. В отношении слов испытуемый чаще дает ответ «одновременно», когда их половины объективно одновременны и когда разделены интервалом в пределах 20 мс.

Анализ ответов «последовательно/одновременно» в данной серии с использованием дисперсионного анализа выявил статистически значимое влияние замаскированного прайма (F = 78,01, p = 0,000), типа буквенной строки (F = 6,99, p = 0,008) и асинхронии появления половин стимула (F = 42,23, p = 0,000), а также значимое на уровне тенденции взаимодействие факторов предъявления прайма и типа стимула (F = 3,26, p = 0,08). При этом тип стимулов статистически значимо влияет на ответы только в условии, где прайм не предъявлялся (F = 8,24, p = 0,004). Сравнение ответов при разных показателях рассинхронизации половин слова выявило различия в точке истинной одновременности, в которой рассинхронизация отсутствует (F = 15,82, p = 0,000), и в точке, соответствующей асинхронии появления половин стимула 8,3 мс (F = 7,8, p = 0,000).

Рисунок 20. Результаты экспериментальной серии с «праймингом скорости восприятия» в задаче установления одновременности событий с дополнительной задачей лексического решения. АВКС (асинхрония включения стимулов, Stimulus Onset Asynchrony, SOA) – интервал между появлением на экране левой и правой половин слова (отрицательные значения соответствуют предъявлению правой половины слова раньше левой)

Сравнение результатов данного эксперимента с результатами предыдущего эксперимента только с установлением одновременности событий без дополнительной задачи лексического решения показало, что введение этой задачи никак не повлияло ни на положение «точки субъективной одновременности» (F = 0,26, p = 0,61), ни на величину «интервала одновременности», в котором испытуемые воспринимают половины слова как предъявленные одновременно (F = 1,12, p = 0,3).

Тем самым было продемонстрировано, что непроизвольное перенаправление пространственного внимания в пределах слова может привести к разрушению целостной перцептивной единицы, вследствие чего эффекты укрупнения единиц восприятия наблюдаться не будут. Вместе с тем можно провести аналогию данного результата с последствиями рассинхронизации верхней и нижней половин слова, при которой «эффект превосходства слова» не наблюдается в задаче опознания отдельной буквы слова (Solman 1988).

8.2. Феномен «слепоты, вызванной движением»

Сходным образом могут быть осмыслены результаты исследования, проведенного Д. В. Девятко под нашим руководством (Девятко, Фаликман 2009). В этом исследовании мы изучали «эффект превосходства слова» в условиях «слепоты, вызванной движением» – феномена, заключающегося в периодическом субъективном исчезновении отчетливо воспринимаемых зрительных стимулов, наложенных на вращающийся фон («маску») (Bonneh et al. 2001). Несмотря на то что роль внимания в возникновении «слепоты, вызванной движением», до сих пор не уточнена, предположение о вкладе внимания в этот феномен согласуется с нейрофизиологическими данными (Donner et al. 2008) и с результатами его сравнительного исследования в условиях отвлеченного и сфокусированного внимания (Scholvinck, Rees 2009). Кроме того, с использованием методики пространственной подсказки показано, что произвольное пространственное внимание модулирует величину данного эффекта (Geng et al. 2007). К числу правдоподобных объяснений «слепоты, вызванной движением», относится теория соревнования, согласно которой движущаяся маска время от времени непроизвольно отвлекает внимание наблюдателя от целевых стимулов, в силу чего и происходит их субъективное исчезновение (Bonneh et al. 2001; Geng et al. 2007; подробное экспериментальное обоснование данной гипотезы см. также в кандидатской диссертации Д. В. Девятко, 2012). При этом, если целевых стимулов несколько, они могут спонтанно переставать осознаваться как по очереди, так и одновременно.

Рисунок 21. Схема предъявления стимулов в эксперименте с феноменом «слепоты, вызванной движением». Буквы были желтого цвета и предъявлялись на фоне движущейся квадратной случайно-точечной маски синего цвета, которая вращалась по часовой стрелке со скоростью 240 град/сек

Ранее в исследованиях «слепоты, вызванной движением», было установлено, что отдельные зрительные объекты, сгруппированные в единый объект соединительными элементами (например, две точки, соединенные линией), демонстрируют тенденцию к синхронному исчезновению по сравнению с аналогичными несгруппированными объектами (двумя точками, не соединенными линией) (Mitroff, Scholl 2005), в то время как для иллюзорных фигур Каниссы такой тенденции к совместному исчезновению элементов, задающих углы фигуры, не наблюдается (Devyatko, Pastukhov 2011). В нашем исследовании в качестве группирующего принципа было использовано объединение отдельных стимулов-букв в слова. Мы предположили, что если непроизвольные сдвиги внимания не будут разрушать слово как заданную извне перцептивную единицу, то составляющие его буквы будут субъективно исчезать одновременно, аналогично зрительным стимулам, связанным соединительной линией, а количество субъективных исчезновений отдельных букв значимо уменьшится по сравнению с исчезновением не связанных друг с другом зрительных объектов на движущемся фоне. Если же сдвиги внимания между буквами слова препятствуют образованию целостной перцептивной единицы, буквы в составе слова будут субъективно исчезать по отдельности не реже, чем дискретные зрительные стимулы.

В эксперименте участвовал 21 человек (15 женского пола, 6 мужского), студенты и аспиранты московских вузов, в возрасте от 18 до 25 лет, праворукие, с нормальным или со скорректированным до нормального зрением.

В отличие от остальных исследований описываемого цикла, зрительная стимуляция создавалась с помощью программы Macromedia Flash MX 2004 и предъявлялась с помощью программы Macromedia Flash Player 7. Ответы испытуемых фиксировались со стандартной клавиатуры с помощью специально написанной компьютерной программы под MS Windows (программисты Ф. Пиявский и Э. Баранский). В качестве основного показателя использовалось количество нажатий, в качестве дополнительного – их длительность, или разность между моментами времени, когда испытуемый нажал на кнопку, сообщая о субъективном исчезновении соответствующего объекта, и когда отпустил ее, сообщая о его субъективном появлении.

Испытуемым предъявлялся черный экран, на который была наложена вращающаяся со скоростью 240 град/с по часовой стрелке прямоугольная маска, состоящая из 1589 голубых точек размером 0,1 угл. град., расстояние между которыми было постоянным в течение опыта. В центре экрана располагался фиксационный крест размером 0,3˚ × 0,3˚. Поверх маски и фона были расположены целевые стимулы. В контрольном условии в качестве целевых стимулов использовались три точки ярко-желтого цвета – стандартный стимул, который использовался в первой работе, посвященной «слепоте, вызванной движением» (Bonneh et al. 2001), и традиционно, хотя и не исключительно, применяется в исследованиях этого феномена. В трех экспериментальных условиях в качестве целевых стимулов использовались буквы того же размера, цвета и яркости: в одном условии буквы образовывали слово «кот», в двух других условиях использовались не образующие слов набор из трех согласных букв русского алфавита («кнт») и набор повторяющихся гласных, максимально приближенных к традиционным стимулам-точкам («ооо»). Схема предъявления стимулов представлена на рис. 21.

Процедура. Эксперимент состоял из четырех проб, соответствующих четырем условиям с разными целевыми стимулами (три точки, наборы букв: «ооо», «кнт», «кот»). Порядок предъявления проб был рандомизирован для каждого испытуемого. Каждая проба длилась 2 минуты, межпробный интервал составлял 30 секунд. Использовалась внутрииндивидуальная схема эксперимента.

Испытуемые получали инструкцию сообщать нажатиями на оговоренные клавиши стандартной клавиатуры компьютера о субъективном исчезновении стимулов. В случае одновременного исчезновения двух стимулов следовало нажать две клавиши, в случае исчезновения трех стимулов – три клавиши. Подсчитывалось количество исчезновений каждого отдельного стимула, а также пар стимулов и всех трех стимулов одновременно[3].

Результаты и обсуждение. Общее количество исчезновений стимулов, полученное путем сложения всех зарегистрированных нажатий по всем условиям для всех испытуемых, составило 1674. На основе индивидуальных порогов асинхронии было определено общее количество одновременных субъективных исчезновений трех стимулов в каждом условии: 0 случаев – в условии с тремя желтыми точками, 1,6% случаев – в условии, когда стимулы образовывали слово «кот» (в среднем 1,3 одновременных исчезновения у одного испытуемого в течение двухминутного периода наблюдения: данный показатель не включает числа последовательных исчезновений отдельных букв, приводящих к тому, что в какой-то момент слово станет полностью субъективно невидимым), 2,5% – в условии «кнт» (в среднем 2 исчезновения за двухминутную серию) и 5% – в условии «ооо» (в среднем 4 исчезновения за двухминутную серию).

Статистический анализ (см. табл. 3) не выявил значимых различий между четырьмя условиями ни по суммарному количеству исчезновений, ни по продолжительности исчезновений, ни по времени, прошедшему от начала пробы до первого исчезновения: буквы, складывающиеся в слово, исчезали синхронно не чаще, чем несвязанные буквы и точечные стимулы, а периоды, в течение которых они не осознавались, по длительности не отличались от других условий.

Таблица 3

Сравнение четырех условий эксперимента со «слепотой, вызванной движением»: результаты t-теста

Кроме того, было проведено сравнение условий по суммарному количеству и суммарной длительности исчезновений с использованием дисперсионного анализа с повторными измерениями. Значимого влияния фактора типа стимула также не было выявлено: для суммарного количества исчезновений F = 0,985, p = 0,406, для суммарной длительности F = 0,267, p = 0,849.

Мы предположили, что причиной отсутствия значимых различий может быть то, что для максимального приближения к стандартным условиям возникновения «слепоты, вызванной движением» мы использовали большое расстояние между целевыми буквами (1˚), в то время как известно, что увеличение интервала между буквами в стандартной задаче опознания буквы с последующей маскировкой – задаче Рейхера—Уилера (Reicher 1969; Wheeler 1970) – приводит к уменьшению «эффекта превосходства слова» (Marchetti, Mewhort 1986), а у пациентов с односторонним пространственным игнорированием – к полному исчезновению данного эффекта (Sieroff 1991). Поэтому в дополнительном эксперименте мы варьировали этот фактор, уменьшив расстояние между буквами, а также сопоставили центральное и латерализованное предъявление буквенной строки. Обе экспериментальные манипуляции не привели к возникновению различий между словом и другими типами наборов букв (не было обнаружено значимых различий ни по количеству одновременных исчезновений, ни по суммарному числу и продолжительности исчезновений между стимулами, образующими и не образующими осмысленное слово). Однако они увеличили общее количество групповых исчезновений элементов всех использованных буквенных строк, демонстрируя тем самым вклад перцептивной группировки (в частности, фактора близости) в одновременность субъективных исчезновений, но показывая недостаточность этого фактора для формирования лексической единицы.

Таким образом, вопреки нашей первоначальной гипотезе, в условиях «слепоты, вызванной движением», слово спонтанно не обрабатывалось как целостная единица, которая могла бы вступить в гипотетическое соревнование с вращающейся маской. Мы связываем этот результат со способом постановки задачи, традиционно используемым в исследованиях «слепоты, вызванной движением». А именно, испытуемым давалась инструкция нажимать на отдельные клавиши в ответ на исчезновение отдельных букв. Таким образом, в качестве отслеживаемых целевых объектов в данном эксперименте выступали именно отдельные буквы, «привязанные» к отдельным клавишам для двигательного ответа. Возможно, эта зрительно-моторная привязка оказывается одним из факторов, препятствующих обработке слова как целого (ср.: Allport 1987). Другим фактором можно считать отсутствие явно выраженной перцептивной задачи, препятствующее использованию каких бы то ни было стратегий, т. е. способов ее решения. В традиционной процедуре исследования «слепоты, вызванной движением», испытуемый должен только наблюдать за субъективными исчезновениями единичных целевых стимулов, провоцируемыми стимуляцией (т. е. за изменениями своего субъективного опыта), и сообщать о них экспериментатору, не выполняя никаких целенаправленных перцептивных действий[4].

Таким образом, «эффект превосходства слова» может наблюдаться либо в тех случаях, когда ничто не препятствует образованию новой структурной единицы вследствие автоматической пространственной интеграции всех букв в слово как источник нисходящих влияний на обработку составляющих его элементов, либо когда человек сам осуществляет функциональную интеграцию этих элементов, если их появление распределено во времени. Сходным образом Л. М. Веккер в единой концепции психических процессов рассматривал увеличение объема внимания как «укрупнение величины соответствующих информационных единиц», которое, в свою очередь, может выступать как результат либо пространственной, либо временной, либо пространственно-временной интеграции (Веккер 1998). «Эффект превосходства слова» в условиях быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов, который мы рассматриваем как пример формирования функциональной перцептивной единицы, может быть осмыслен как результат временной интеграции, а «эффект превосходства слова» в стандартных условиях одновременного предъявления всех его букв – как результат пространственной интеграции.

Другие исследования «эффекта превосходства слова» в когнитивной психологии также подтверждают наше предположение о том, что в отсутствие поставленной задачи относительно слова как целого и в отсутствие возможности выработки стратегий необходимость осуществления временной интеграции разрушает данный эффект – например, в случае рассинхронизированного предъявления верхней и нижней половин слова с постановкой задачи относительно отдельной буквы (Solman 1987; 1988). Однако оставался открытым вопрос о возможности пространственной интеграции в условиях одновременного предъявления всех букв слова, следствием которой было бы формирование не структурных, а функциональных единиц, соответствующих отдельным блокам, или порциям, программы ведущего уровня организации процесса решения перцептивной задачи (Гиппенрейтер, 1983б) и определяющих закономерности произвольного распределения внимания. Возможность формирования таких единиц проверялась в следующей серии экспериментов.

Глава 9

Зрительный поиск в больших буквенных массивах: парадоксы «теста Мюнстерберга»

Изложенные выше исследования показали, что зрительный поиск буквы в отдельно предъявленном (перцептивно выделенном) слове не предполагает отдельного перцептивного действия, связанного с обработкой этого слова как целого, и поэтому ограничивает возможности изучения субъективных стратегий наблюдателя. Поэтому целью дальнейших исследований стало изучение зрительного поиска в условиях, в которых выделение слов как целостных перцептивных единиц в задаче поиска буквы предположительно не выступает как автоматический процесс, полностью опирающийся на прошлый опыт субъекта.

На наш взгляд, этим критериям соответствует способ организации зрительных стимулов в так называемом тесте Мюнстерберга, направленном на диагностику избирательности зрительного внимания (Burtt 1917). В данном тесте, разработанном Г. Мюнстербергом в целях профессионального подбора и опубликованном посмертно, испытуемый должен за ограниченный промежуток времени отыскать как можно больше слов в случайных буквенных строках. Количество найденных слов рассматривается как индивидуальный показатель избирательности внимания. Самой постановкой задачи предполагается, что выделение слов – так же как их прочтение в условиях быстрого побуквенного предъявления – не является автоматической операцией и требует внимания, свойства которого можно измерить и оценить с помощью теста. В таком случае их обнаружение не должно происходить спонтанно, если человек решает другую задачу на том же самом материале (например, задачу поиска отдельной буквы, входящей в состав слова, окруженного, в свою очередь, не связанными друг с другом буквами), и не должно оказывать влияния на продуктивность решения этой задачи. Напротив, если выделение слова как ближайшего контекста для анализа буквы осуществляется автоматически, можно ожидать обнаружения слова как минимум при привлечении внимания к букве и, возможно, замедления решения задачи зрительного поиска в силу необходимости сегментации целостной перцептивной единицы. Напротив, если слово как целостная единица выделяется автоматически, но отыскиваемая буква при этом не входит в состав слов, поиск должен осуществляться быстрее, поскольку наблюдатель получит возможность пропускать без дальнейшего анализа более крупные перцептивные единицы.

Гуго Мюнстерберг (1863—1916)

В экспериментах, проведенных при участии С. А. Языкова и А. М. Поминовой, была использована разработанная нами методика зрительного поиска букв в больших буквенных массивах, содержащих слова. Эта методика с использованием принципа построения стимульного материала известного теста избирательности внимания Г. Мюнстерберга (Burtt 1917) в сочетании с задачей не менее известной «корректурной пробы» Б. Бурдона (1905) моделирует выделение слов как единиц обработки информации, изученное нами в условиях быстрой последовательной смены зрительных стимулов, но при этом все буквы слова предъявляются наблюдателю симультанно, что более характерно для человеческого восприятия.

Суть данной серии исследований заключалась в том, что наблюдатель в течение ограниченного времени осуществлял поиск всех вхождений заранее заданной буквы в большом буквенном массиве, содержащем определенное количество слов, равное количеству целевых букв, и при этом их взаимное расположение остается постоянным (целевые буквы располагаются либо всегда в словах, либо всегда за пределами слов). И хотя сама по себе ситуация встроенности слов в случайные ряды букв (иными словами, отсутствия перцептивной сегрегации слова) не может быть признана экологичной, она содержит условия для параллельной обработки информации обо всех буквах слова и автоматической активации более высокоуровневых единиц (слов) в системе памяти, которые, с одной стороны, могут стать источником нисходящих влияний на обработку информации об отдельных буквах в этих словах, а с другой стороны, не соотносясь с целью выполняемой человеком перцептивной задачи, могут помешать ее выполнению, если предположить, что укрупненная единица для решения задачи должна быть разложена на части.

9.1. Поиск букв в связном тексте и «эффект пропуска буквы»: обзор исследований и моделей

В исследованиях чтения на протяжении нескольких десятилетий используется задача поиска буквы в связных текстах, при решении которой наблюдается так называемый «эффект пропуска буквы» (missing letter effect, MLE) (Drewnowski, Healy 1977). Данный эффект заключается в том, что человек при решении задачи поиска буквы в тексте существенно чаще пропускает целевые буквы, когда они входят в состав высокочастотных, прежде всего служебных, слов: например, артиклей (the), союзов (and) или предлогов (for). Эффект сохраняется и даже усиливается, если испытуемый заранее оповещается, что ему придется ответить на вопросы о содержании текста, но исчезает, например, при перестановке букв[5] в таких высокочастотных служебных словах (напр.: teh вместо the) или в случае, если испытуемым не дают использовать привычную для них лево-правую стратегию чтения (Healy 1994), а также в условиях быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов-слов со скоростью, уравненной по времени с обычным чтением (Saint-Aubin, Klein 2015).

Было предложено два основных объяснения данного феномена, описывающих закономерности зрительного восприятия слов и букв в их составе в ходе чтения связного текста. Это гипотеза «укрупнения единиц» (unitization), опирающаяся на факторы знакомости и частотности слов (Drewnowski, Healy 1977; Healy 1994), и гипотеза «структурной рамки», в основе которой лежит представление о роли слов в предложении (Koriat, Greenberg 1994). Согласно обеим гипотезам, в конечном итоге пропуск букв – ошибка зрительного внимания, но процесс управления вниманием в них трактуется по-разному.

Согласно первой из гипотез, восприятие отдельных букв не нужно для опознания слов, человек может опознавать более крупные структурные единицы (слоги, слова, даже короткие фразы) до того, как полностью завершит распознавание составляющих их букв, на основе усваиваемой по мере накопления опыта информации о зрительных признаках этих надбуквенных единиц. Авторы данной гипотезы предполагают, что, как только слово или словосочетание опознано, обработка входящих в его состав более низкоуровневых элементов (в частности, букв) прерывается, даже если они еще не были опознаны как таковые, и они с высокой вероятностью пропускаются при решении задачи поиска, в то время как читатель переходит к следующим единицам текста (и, соответственно, перенаправляет внимание на них).

Вторая гипотеза (Koriat, Greenberg 1994) заключается в том, что служебные слова, для которых наиболее выражен «эффект пропуска буквы», на ранних этапах обработки читаемого текста выступают в качестве своего рода опорных меток и задают структуру предложения или «рамку», в которую аккумулируется вся дальнейшая информация. Далее они становятся «фоновыми» стимулами, в то время как внимание испытуемого перенаправляется со структуры на содержание читаемого предложения. Как следствие, буквы в таких высокочастотных служебных словах не замечаются испытуемым, когда он осуществляет поиск букв в связном тексте. В поддержку этой гипотезы свидетельствуют данные о том, что «эффект пропуска буквы» может затронуть псевдослово с нулевой частотностью в языке, если оно занимает функциональное место слова (напр.: fom вместо for), а также результаты экспериментов, показывающих, что изменение грамматической роли служебного слова в тексте (например, использование слова the для обозначения тайской специи) приводит к практически полному исчезновению эффекта (Moravcsik, Healy 1995).

Поскольку были накоплены данные в поддержку обеих альтернатив и при этом они не противоречат друг другу и обе подчеркивают конструктивный характер зрительного восприятия слов в процессе чтения, они были синтезированы в модели GO (Guidance-Organization, «Направление-Структура»), разработанной совместно авторами той и другой гипотез (Greenberg et al. 2004). В гибридной модели процесс «укрупнения единиц» облегчает опознание высокочастотных служебных слов, которые обеспечивают выявление структуры предложения, в свою очередь управляющей зрительным вниманием читателя так, что в фокусе внимания оказываются слова, требующие более глубокого содержательного (смыслового) анализа.

Однако закономерности поиска буквы в связном тексте могут существенно отличаться от закономерностей поиска буквы в большом буквенном массиве по нескольким причинам. Во-первых, слова в тексте сегментированы (отделены друг от друга), как и в задаче поиска буквы в списках слов (Krueger 1970; Krueger et al. 1974). Во-вторых, на что указывает «эффект пропуска буквы», не только частота встречаемости, но и синтаксическая роль слов в связном тексте различна. Поэтому накопленные данные о закономерностях такого поиска не позволяют предсказать результат поиска буквы в условиях, когда сами слова могут быть спонтанно выделены наблюдателем из буквенного массива, а могут оставаться незамеченными при решении задачи, в которой в качестве целевых стимулов выступают отдельные буквы.

9.2. Поиск букв в словах и за пределами слов в больших буквенных массивах: результаты исследования

В первом из серии наших исследований с использованием модифицированного теста Мюнстерберга испытуемые решали задачу поиска букв в случайных буквенных рядах, содержащих слова. Таким образом, задача не была связана с обнаружением слов и не требовала этого, а испытуемые не были предупреждены о наличии слов в буквенных рядах. Использовались три типа бланков, представлявших собой организованные в ряды буквенные массивы. В бланках первого типа ряды букв содержали слова, и при этом целевая буква всегда входила в состав слов. Бланки второго типа также содержали слова, но целевая буква всегда располагалась за их пределами. Бланки третьего типа слов не содержали. Помимо показателей продуктивности поиска (количества найденных целевых букв за 1 минуту), мы задавали испытуемым вопросы, нацеленные на выявление субъективной репрезентации задачи.

Мы предположили, что, если спонтанное выделение слов в бланке может изменить стратегию поиска и привести к их произвольному и целенаправленному использованию в качестве средства решения задачи зрительного поиска буквы, будут наблюдаться различия в успешности решения задачи в трех условиях. Если замечаемые в ходе поиска слова не будут замечаться испытуемыми либо не могут быть использованы в качестве средства решения задачи, различий между тремя условиями не будет.

В исследовании приняли участие 216 человек (134 женского пола, 82 мужского), студенты и аспиранты МГУ им. М. В. Ломоносова и НИУ ВШЭ, в возрасте 17—29 лет (средний возраст – 20 лет), праворукие, с нормальным или скорректированным до нормального зрением. В каждую из групп, выделенных в соответствии с тремя условиями эксперимента (первая экспериментальная группа – ЭГ1, вторая экспериментальная группа – ЭГ2, контрольная группа – КГ), вошло 72 человека.

Стимуляция. В эксперименте использовались разработанные нами бумажные бланки размером 14,8 × 21 см трех типов. Бланки создавались с помощью специальной компьютерной программы-генератора с использованием заранее подготовленных «словарей» стимулов. Каждый бланк включал 10 строк по 60 строчных букв русского алфавита без пробелов, в которых содержались 24 целевые буквы. В качестве целевых букв были выбраны частотные согласные русского алфавита: Н, Т и Р (частоты выверялись по пособию: Пилиди 2009). Каждый испытуемый выполнял задачу поиска только одной буквы. В контрольном условии (КГ) строки состояли из шестибуквенных «неслов» (наборов букв, представляющих собой анаграммы слов русского языка, не опознаваемые как слова: напр., «оаьтпл»; все буквы в несловах были разными), каждая строка включала 10 таких буквенных наборов без пробелов между ними. В первом и втором экспериментальных условиях (ЭГ1 и ЭГ2) в строки в случайном порядке вводились 24 слова, состоящие из разных букв. Слова, примерно уравненные по частотности, были взяты из нашего описанного выше исследования «эффекта превосходства слова» в условиях отвлеченного и сфокусированного пространственного внимания (Горбунова, Фаликман 2012). В ЭГ1 целевая буква всегда содержалась в слове (по 4 раза на каждой из возможных позиций от начала слова в разных шестибуквенных словах) – пример бланка представлен на рис. 22. В ЭГ2 слова никогда не содержали целевую букву, но размещались в строках между появлениями целевой буквы. Всего использованы 9 вариантов бланков, напечатанных на горизонтально расположенных листах формата А5 шрифтом Times New Roman, кегль 14.

Процедура. Использовался межгрупповой экспериментальный план. Каждый испытуемый проходил процедуру исследования индивидуально. Краткая инструкция была представлена на бланке, но проговаривалась экспериментатором устно, чтобы можно было начать отсчет времени сразу после предъявления бланка. Испытуемому предлагалось за 1 минуту найти и вычеркнуть как можно больше целевых букв. Через 1 минуту выполнение задачи прерывалось экспериментатором. После завершения поиска испытуемые отвечали на три вопроса с вынужденным выбором, представленных на обороте бланка: заметили ли они слова, обратили ли внимание на взаимное расположение слов и целевых букв, а также помогали или мешали им слова решать задачу поиска букв (в случае, если слова были замечены).

Для обработки показателей продуктивности решения задачи применялся однофакторный дисперсионный анализ, для обработки данных по структурированным субъективным отчетам – критерий хи-квадрат Пирсона.

Рисунок 22. Пример бланка модифицированной методики Мюнстерберга для ЭГ1: целевая буква Т всегда в словах. Реальный размер бланка соответствовал листу бумаги формата А5 (14,8 × 21 см)

Значимых различий между тремя группами испытуемых по продуктивности выполнения задачи обнаружено не было: F(2,215) = 0,018, p < 0,98. Средние значения показателей успешности решения задачи по трем группам испытуемых (в процентах от общего количества целевых букв в бланке) и стандартное отклонение приведены в двух первых колонках табл. 4.

Однако были выявлены различия в субъективной репрезентации задачи в этих трех условиях. Если в первом условии замечали слова 65% испытуемых, то во втором их заметили 37,5% (различия значимы: χ^2 Пирсона = 13,7, p < 0,0001). Взаимосвязь между расположением букв и слов на бланке также значимо чаще выявляли испытуемые ЭГ1 (χ^2= 4,7, p < 0,03). При этом заметившим наличие слов в бланках в ЭГ1 (целевая буква всегда входит в состав слов), согласно субъективным отчетам, слова чаще помогали решать задачу, а в ЭГ2 (целевая буква всегда располагается за пределами слов) – субъективно затрудняли поиск (χ^2= 17,8, p < 0,0001). В контрольной группе «заметили» слова 11 % испытуемых (8 человек). Количественные показатели по субъективным отчетам (в процентах от общего числа испытуемых) также приведены в табл. 4. При разделении групп на подгруппы на основе субъективных отчетов по критерию спонтанного обнаружения слов значимые различия в продуктивности в каждой из подгрупп также отсутствовали.

Таблица 4

Основные результаты эксперимента с поиском букв в больших буквенных массивах

Были обнаружены значимые различия в эффективности поиска трех использованных в исследовании целевых букв: F(2,215) = 17,0, p < 0,0001. Проведенные парные сравнения показали, что буква «р» отыскивается значимо эффективнее букв «н» и «т», эффективность поиска которых значимо не различается. Согласно результатам дисперсионного анализа, данный фактор не взаимодействует с фактором условия: F(4,215) = 0,64, p < 0,63. Эти различия, обусловленные, по всей видимости, наличием «выскакивающего» признака у буквы «р» – «хвостика» ниже уровня строки, создающего условия для асимметрии зрительного поиска (Treisman, Souther 1985), позволяют заключить, что основной результат эксперимента не может быть следствием «эффекта потолка». Они демонстрируют, что сам показатель эффективности поиска буквы в целом чувствителен, а выбранный временной интервал достаточен для оценки эффективности поиска.

Таким образом, исследование выявило диссоциацию продуктивных показателей решения задачи зрительного поиска буквы в больших буквенных массивах с разной структурой и ее субъективной репрезентации: несмотря на то что условия предъявления объективно не оказали влияния на эффективность поиска, испытуемые по-разному оценивали их влияние на решение задачи. Если соотнести полученный результат с предложенным в контексте психологической теории деятельности определением внимания как «феноменального и продуктивного проявления работы ведущего уровня организации деятельности» (Гиппенрейтер 1983: 172), то можно предположить, что в решении рассматриваемой задачи задействован не единый процесс внимания с феноменальным и продуктивным аспектами, а два класса процессов, только один из которых можно отнести к вниманию.

Мы трактовали полученный результат как диссоциацию нисходящих процессов в обработке зрительной информации, обеспечивающих автоматическое выделение слов в буквенных массивах, и нисходящих влияний на процесс решения задачи зрительного поиска, связанных с укрупнением единиц обработки зрительной информации.

С одной стороны, спонтанное выделение слов в модифицированном «тесте Мюнстерберга» в условиях привлечения внимания к букве, входящей в состав слова, и даже без выполнения этого условия можно рассматривать как проявление нисходящих процессов в системе переработки информации, обусловленных тем, что в памяти наблюдателя хранятся и автоматически актуализируются репрезентации более крупных перцептивных единиц – слов (хотя такая актуализация происходит не всегда, о чем свидетельствует число испытуемых ЭГ1, заметивших, что целевая буква всегда была в словах).

С другой стороны, такое спонтанное выделение слов и, предположительно, образование более крупных единиц обработки зрительной информации не влияет на эффективность поиска целевой буквы, что можно трактовать как отсутствие нисходящих влияний со стороны этих более крупных перцептивных единиц на решение задачи поиска целевой буквы. Это согласуется с нашими приводившимися выше данными по разным типам задач зрительного поиска. В данном исследовании мы предполагали, что укрупнение единиц переработки информации «на перегонах» между целевыми буквами (условие, в котором целевые буквы никогда не входили в состав слов) приведет к повышению скорости решения задачи. Однако вероятность такого спонтанного выделения оказалась невысока (слова в интервалах между целевыми буквами заметили не более трети испытуемых), и значимых различий в эффективности решения задачи испытуемыми, работавшими в разных условиях, а также давшими разные субъективные отчеты, не обнаружено.

В целом результаты данного исследования могут быть проинтерпретированы так, что сами по себе нисходящие процессы в зрительной системе (такие как группировка или выделение слов из буквенных рядов) не гарантируют нисходящих влияний на решение задачи зрительного поиска буквы, иными словами, не повышают эффективности обнаружения букв в выделенных словах и не обследуются быстрее случайных последовательностей букв, когда располагаются между целевыми стимулами. Однако испытуемые, не будучи предупреждены о наличии слов в буквенных массивах, до начала поиска не имеют возможности определиться с его стратегией. Наши исследования «эффекта превосходства слова» в условиях «мигания внимания» однозначно указывают, что в условиях быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов испытуемый не может использовать слово в качестве средства организации собственной перцептивной активности, если не знает, что ему будут предъявляться слова. Поэтому следующей закономерной экспериментальной манипуляцией стало варьирование фактора осведомленности испытуемых о наличии слов в буквенных массивах в двух экспериментальных условиях.

9.3. Поиск букв в условиях осведомленности о присутствии слов в буквенных массивах

В очередном исследовании с использованием того же стимульного материала мы предупреждали испытуемых о наличии слов в буквенных массивах и их расположении относительно целевых букв, на основе результатов наших предыдущих экспериментов с быстрым побуквенным предъявлением слов предположив, что готовность к выделению слов может способствовать их использованию в качестве средства решения задачи поиска букв, учитывая вклад фактора вероятности перехода между буквами в слове в решение других задач зрительного поиска букв в словах. Таким образом, гипотеза состояла в том, что, если за выделением слова в большом буквенном массиве стоит механизм формирования функциональной перцептивной единицы, сходный с ее выделением в условиях быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов, можно повлиять на эффективность решения задачи относительно буквы в слове указанием на его присутствие в массиве. Если же выделение слова в массиве не носит характера формирования функциональной перцептивной единицы, отличий от результатов предыдущего эксперимента наблюдаться не будет.

В этом исследовании участвовали 72 человека (37 женского пола, 35 мужского) – студенты и аспиранты МГУ им. М. В. Ломоносова и НИУ ВШЭ (средний возраст 19,5 лет), праворукие, с нормальном или скорректированным до нормального зрением.

В целом процедура совпадала с процедурой предыдущего эксперимента. Мы использовали только бланки с целевой буквой Т. Перед испытуемыми ставилась задача отыскивать и вычеркивать в бланках данную букву на протяжении 1 минуты, по истечении которой экспериментатор прерывал выполнение задания. В первом условии перед началом пробы испытуемые предупреждались о том, что в бланке есть слова, и целевые буквы всегда входят в их состав, и количество букв и слов в бланке совпадает. Во втором условии испытуемые предупреждались, что целевые буквы всегда располагаются за пределами слов, присутствующих в бланке. В третьем условии испытуемые искали буквы в наборах, не содержащих слов. Использовались те же бланки с целевой буквой Т, что и в предыдущем исследовании.

Однофакторный дисперсионный анализ не выявил ни значимых различий между тремя условиями данного эксперимента (F = 0,176, p = 0,839), ни различий с соответствующими им условиями первого эксперимента с той же целевой буквой (взаимодействие между фактором взаимного расположения целевых букв и слов в буквенных массивах и фактором осведомленности о присутствии слов в массивах отсутствует: F = 0,625, p = 0,601). Этот результат, как и результат предыдущего эксперимента, не может быть рассмотрен как «эффект потолка», поскольку в среднем испытуемые находили только около 80 % целевых букв за отведенное время. Следовательно, испытуемые не использовали полученные перед началом пробы сведения для решения поставленной задачи и не переходили к оперированию более крупными единицами при решении задачи зрительного поиска букв. Этот результат заставляет усилить разграничительную черту между условиями быстрого последовательного и симультанного предъявления всех букв слова, а также между механизмами внимания как функции пространственной и временной интеграции (Веккер 1998) в решении перцептивных задач. Для его интерпретации нам показалось полезным привлечь сведения о возможных глазодвигательных коррелятах выделения слов в больших буквенных массивах с разной структурой.

9.4. Движение глаз в ходе решения задачи поиска букв и слов в больших буквенных массивах

Следующим шагом в изучении перцептивных единиц, стоящих за осуществлением зрительного поиска в больших буквенных массивах, стало проведение исследований с регистрацией движений глаз испытуемых в ходе решения задач поиска в подобных массивах. Такое исследование было выполнено под нашим руководством С. А. Языковым (Языков, Фаликман 2016). В числе прочего, регистрация движений глаз открывала возможность для проверки предположения о том, что присутствие слов в буквенных массивах одновременно помогает решать задачу поиска буквы, содержащейся в словах (что соответствует субъективным отчетам испытуемых), и затрудняет поиск целевой буквы (что связано с необходимостью сегментации целостной структурной единицы) и эффекты аннулируют друг друга. Поэтому в данном исследовании мы рассчитывали выявить глазодвигательные корреляты спонтанного обнаружения слов в буквенных массивах, а также сопоставить автоматическое (спонтанное) обнаружение слов при решении задачи поиска букв и заведомо контролируемое обнаружение слов в тех же буквенных массивах в соответствии с поставленной задачей (при решении задачи на поиск слов – оригинальной задачи теста Мюнстерберга).

Из проводившихся в 1990-х гг. исследований движений глаз в процессе чтения, в том числе при условии выполнения дополнительной задачи поиска в тексте заранее заданной буквы, известно, что когда слова перцептивно разделены и образуют связный текст, поиск буквы в процессе чтения не оказывает существенного влияния на общий паттерн глазодвигательной активности (напр.: Inhoff et al. 1993), хотя может повлиять на их отдельные характеристики (см. обзор: Saint-Aubin, Klein 2015). Кроме того, установлено, что обнаружение целевых букв в тексте опытным читателем не имеет специфических мозговых коррелятов (Newman et al. 2013). Наконец, любопытные результаты дало исследование с адаптивным изменением дисплея в соответствии с регистрируемыми движениями глаз (Roy-Charland et al. 2012). В начале пробы все слова, кроме первого, были закрыты масками (наборами символов «х») и открывались по мере перемещения взора по экрану, причем каждое очередное слово открывалось только в том случае, когда на него или, в случае его пропуска, на следующее за ним слово приходилась фиксация. Эксперименты показали, что испытуемый способен обнаружить целевую букву даже в тех словах, которых в принципе не фиксировал на протяжении пробы.

В исследованиях чтения связных текстов без пробелов между словами, которые проводились в 1990-е гг. с целью проверки предсказаний разных моделей чтения, было обнаружено, что чтение без пробелов ведет к существенному замедлению и сбою автоматических операций чтения, регистрируемых посредством записи движений глаз (Rayner et al. 1998 и др.). В частности, одним из заметных результатов стал зарегистрированный сдвиг фиксаций в ходе чтения от середины к началу слова, что, вероятнее всего, обусловлено необходимостью выделения границ слова для его дальнейшей обработки.

В этом контексте интересны результаты исследований чтения без пробелов у тайско-английских билингвов (Winskel et al. 2009). Тайская письменность относится к числу систем письменности, не предполагающих разделения слов пробелами, вследствие чего сегментация слов должна выступать в качестве отдельной перцептивной операции или действия. Запись движений глаз билингвов при чтении текста на английском языке без пробелов обнаружила, что параметры фиксаций у таких испытуемых сходны с параметрами обычного чтения у носителей английского языка, но сами фиксации дольше, особенно на низкочастотных словах. Следовательно, при наличии навыка установления границ слов перцептивная сегментация не связана с выделением слова как структурной единицы, но влияет на эффективность дальнейшей обработки слова.

В последующих исследованиях было показано, что при чтении без пробелов, как и в задачах на зрительное внимание, помогает цветовая сегрегация – а именно использование шрифта разных цветов для стоящих рядом слов (Perea et al. 2015). В этом случае параметры чтения и показатели глазодвигательной активности, в том числе эффекты частотности слов, достигают значений, характерных для чтения обычного текста. Заметим, что этот результат перекликается с данными по фланговой интерференции в задаче Эриксенов (Eriksen, Eriksen 1974): интерференция исчезает, если фланги отличаются по цвету от центральной целевой буквы, и дает такую же эффективность решения фланговой задачи, как и пространственное отделение букв-«флангов» от целевой буквы (Baylis, Driver 1992). Таким образом, любой способ перцептивной группировки букв, составляющих слово, способствует его более эффективной последующей обработке (и, судя по результатам нашего предыдущего исследования, является необходимым условием для возникновения «эффекта превосходства слова»).

Несмотря на богатство накопленных данных, исследований движений глаз в процессе поиска букв в словах, не выделенных перцептивно, ранее не проводилось.

Целью нашего исследования было прямое сопоставление глазодвигательных коррелятов поиска букв и слов в одних и тех же буквенных массивах, а также поиска букв в массивах, не содержащих слов либо содержащих слова «на перегонах» между целевыми буквами. По сравнению с описанными выше бланковыми экспериментами, мы добавили еще одно экспериментальное условие, которое позволило осуществить сопоставление спонтанного выделения слов при решении задачи поиска букв и произвольного их выделения в соответствии с требованиями задачи в ходе поиска слов в тех же массивах. В задаче поиска букв мы ожидали увеличения количества фиксаций на областях слов по сравнению с областями целевых букв, не являющимися в то же время областями слов, а также по сравнению с «перегонами» между целевыми буквами. Кроме того, мы выдвинули гипотезу, что количество фиксаций при выполнении задач поиска слов и поиска букв будет различаться.

В экспериментах с регистрацией движений глаз приняли участие 32 человека (25 женского пола, 7 мужского), студенты и аспиранты МГУ им. М. В. Ломоносова, в возрасте 19—25 лет (средний возраст – 21 год), праворукие, с нормальным или скорректированным до нормального зрением. В соответствии с экспериментальным планом было выделено 4 группы, в каждую из которых вошло 8 человек.

В исследовании использовались буквенные массивы, по наполнению идентичные бланкам из наших предыдущих исследований. Всего было использовано три типа буквенных массивов в четырех условиях, в каждом из которых участвовала отдельная группа испытуемых, решавшая одну из экспериментальных задач: (1) поиск буквы Т в буквенных массивах со словами, где целевая буква всегда входила в состав слов (ЭГ1); (2) поиск буквы Т в буквенных массивах со словами, где целевая буква никогда не входила в состав слов (ЭГ2); (3) поиск буквы Т в буквенных массивах, не содержавших слов (ЭГ3); (4) поиск слов в буквенных массивах, в которых каждое из целевых слов содержит букву Т (ЭГ4) – стимуляция в данном условии соответствовала первому из перечисленных условий. Каждому испытуемому предъявлялся единственный буквенный массив в соответствии с условием.

Стимулы (строчные буквы русского алфавита) предъявлялись на мониторе персонального компьютера (яркость экрана – 120 кд/м^2), расположенном на расстоянии 70 см от глаз испытуемого, и были напечатаны шрифтом Times New Roman, кегль 27. Угловые размеры всего буквенного массива составляли 30˚ × 20˚ по горизонтали и вертикали соответственно. Каждая буква имела высоту 6 мм, что приблизительно соответствовало 0,55 углового градуса для глаза испытуемого.

Регистрация движений глаз испытуемых осуществлялась с использованием установки «iView X system» фирмы SMI. Установка состояла из двух компьютеров, один из которых использовался для предъявления стимульного материала, а второй – для калибровки положения взора испытуемого, создания процедуры эксперимента при помощи программы Experimental Center, записи движения глаз и анализа полученных данных при помощи программы Begaze. Голова испытуемого фиксировалась с помощью специальной стойки, позволяющей уменьшить влияние движения головы на смещение взора. Частота съемки камеры составляла 1250 кадров в секунду. Освещение экспериментальной комнаты было равномерным и не менялось на протяжении опытов.

Испытуемые проходили исследование в индивидуальном порядке. Эксперимент начинался с процедуры калибровки взора в координатах экрана монитора, занимавшей у разных испытуемых от 1 до 10 минут. Затем устно проговаривалась инструкция. Каждому испытуемому давалось только одно задание, соответствующее одному из четырех условий. Стимульный материал предъявлялся на экране в течение одной минуты. О нахождении очередной целевой буквы или слова испытуемый отчитывался нажатием на клавишу «Enter». По завершении работы испытуемым ЭГ1, ЭГ2 и ЭГ3 предлагалось ответить на вопрос с вынужденным выбором («да»/«нет»): заметили ли они в буквенных строках слова, а в случае положительного ответа предлагалось припомнить слова, которые они заметили. Испытуемые ЭГ4 отвечали на вопрос экспериментатора о том, насколько трудно им было решать задачу, а также описывали трудности, возникавшие в процессе ее выполнения.

Для обработки результатов в стимульном материале выделялись «зоны интереса» (Area OfInterest, AOI) трех типов. В ЭГ2 было выделено 72 зоны интереса, 24 из которых соответствовали целевым буквам, 24 – расположению слов в предъявляемых на экране буквенных строках, 24 – областям «перегонов» между словами. Для ЭГ1 и ЭГ4 области целевой буквы совпадали с областями слов, так что для этих условий выделялось по 48 зон интереса. Для ЭГ3 также было выделено только 48 зон интереса, так как в бланках этой группы не было слов. Таким образом, по данным всех испытуемых было выделено 1728 зон интереса. Площади всех зон интереса были одинаковы и составляли 13 104 пикселя каждая.

Для каждой зоны интереса считалось общее число фиксаций испытуемого, пришедшихся на данную зону. Из анализа данных были исключены необследованные зоны интереса – те области, на которые не приходилось ни одной фиксации. Кроме того, из дальнейшей обработки были исключены те зоны интереса, количество фиксаций на которых превышало 3 стандартных отклонения.

Помимо обработки данных по фиксациям, для ЭГ1 и ЭГ4 подсчитывалась условная продуктивность выполнения экспериментальных заданий. В качестве данного показателя мы рассматривали количество нажатий на клавишу «Enter». Сопоставление этих условных показателей для ЭГ1 в пилотной серии с результатами предыдущих бланковых серий показало их соизмеримость, в силу чего мы сочли возможным их сравнение и с условным показателем эффективности поиска слов.

Сопоставление различных показателей поиска букв и слов в одних и тех же буквенных массивах показало, что принципиально различаются как эффективность поиска, так и его стратегии, отражаемые в глазодвигательной активности, которую мы анализировали через количество фиксаций в зонах интереса трех типов: область слова, область аналогичного размера вокруг целевой буквы и область между словами и/или целевыми буквами, в зависимости от условия.

Во-первых, поиск букв оказался в полтора раза эффективнее поиска слов в тех же буквенных массивах, несмотря на то что слова охватывают в 6 раз больше стимульного материала. Среднее число найденных целевых букв в ЭГ1 составило 18 из 24 (75 % всех целевых стимулов), среднее число найденных целевых слов в ЭГ4 – 10 из 24 (46% всех целевых стимулов). Различие высоко статистически значимо: F(1,19) = 19,407, p < 0,0005.

Во-вторых, различается характер фиксаций: при поиске слов испытуемые осуществляют значимо больше фиксаций как в пределах, так и за пределами слов. Были обнаружены значимые различия в количестве фиксаций для четырех сравниваемых групп данных (фиксации на «перегонах» между словами при выполнении задания на поиск слов; фиксации на словах при выполнении задания на поиск слов; фиксации на «перегонах» между словами при выполнении задания на поиск букв; фиксации на словах при выполнении задания на поиск букв): критерий Краскела—Уоллиса, χ^2= 19,571, p < 0,0005 (конкретные сравнения, сделанные с опорой на критерий Манна-Уитни, см. в последних двух столбцах табл. 5).

При этом, согласно данным субъективных отчетов, почти все испытуемые заметили слова в буквенных строках, когда целевые буквы входили в состав слов (слова заметили 7 из 8 испытуемых ЭГ1, при этом единственный не заметивший их испытуемый, как показал анализ записи движений глаз, не осуществлял поиск в соответствии с лево-правой стратегией чтения, а просматривал строки поочередно слева направо и справа налево). Все заметившие слова испытуемые отчитались о том, что слова субъективно «выскакивали», т. е. обнаруживались сами, без дополнительных усилий.

Сопоставление объективных показателей движений глаз и субъективных отчетов позволяет допустить, что при решении задачи поиска буквы, всегда входящей в состав слов, само по себе выделение слов в буквенных массивах в отсутствие задачи их поиска не является отдельной операцией, имеющей глазодвигательные корреляты.

Сопоставление глазодвигательной активности при решении задачи поиска букв в трех условиях из нашего первого бланкового исследования (целевые буквы в словах; целевые буквы за пределами слов; буквенные строки не содержат слов) показало, что в этих условиях различий в характере поиска практически не наблюдается: область целевой буквы фиксируется значимо чаще, чем интервалы между целевыми буквами (см. табл. 5).

В таблице можно видеть, что количество фиксаций на случайных буквенных интервалах между целевыми буквами одинаково во всех трех условиях (ЭГ1, ЭГ2, ЭГ3). Количество фиксаций на областях, содержащих целевую букву (вне зависимости от того, является ли эта область словом или нет), также одинаково во всех трех условиях, что согласуется с равенством условных показателей эффективности поиска для этих условий.

Субъективные отчеты о спонтанном обнаружении слов также различаются: если в ЭГ1, как было отмечено выше, слов не заметил 1 человек, реализовывавший особую стратегию поиска, не совпадающую с лево-правой стратегией чтения, то в ЭГ2, напротив, только 1 человек заметил их присутствие в буквенном массиве (и при этом все испытуемые осуществляли поиск в соответствии с лево-правой стратегией чтения). Это позволяет допустить, что спонтанному обнаружению слова при решении задачи поиска букв способствует целенаправленное выделение буквы в составе этого слова, однако обратного влияния, предполагаемого «эффектом превосходства слова», не наблюдается.

Таблица 5

Среднее количество фиксаций на разных «зонах интереса» в разных условиях и уровни значимости различий между всеми экспериментальными подгруппами (по критерию Манна—Уитни с двухсторонними квантилями)

Кроме того, анализ табл. 5 показывает, что частота фиксаций областей, содержащих целевую букву, при решении задачи поиска букв совпадает с частотой фиксации перегонов между целевыми словами при решении задачи поиска слов. И если минимальное число фиксаций приходится на области между целевыми буквами в массивах, не содержащих слов, при решении задачи поиска буквы (стандартная задача Бурдона с одним целевым стимулом), то максимальное количество фиксаций – на слова в задаче поиска слов (стандартная задача Мюнстерберга).

Таким образом, процессы спонтанного и целенаправленного (обусловленного задачей) выделения слов в случайных буквенных массивах различаются. Можно говорить о существовании медленного побуквенного поиска, требующего «явного» внимания, связанного с движениями глаз (overt attention), и автоматического обнаружения, не требующего дополнительных фиксаций (хотя, возможно, провоцирующего их – об этом говорит различие на уровне тенденции между областями слов и случайных буквенных наборов в условии поиска целевой буквы, расположенной всегда за пределами слов, или ЭГ2). Поскольку при решении задачи поиска слов количество фиксаций значимо увеличивается как в пределах слов, так и «на перегонах» между словами, мы предполагаем, что эта особенность поиска слов по сравнению с поиском букв свидетельствует о том, что выделение слова обусловлено не специальной операцией внимания как укрупнения единиц обработки информации («актом апперцепции»), а стратегией поиска.

Результаты всей серии исследований, проведенных нами, говорят о том, что спонтанное выделение слов не ведет к их использованию в качестве средства решения перцептивной задачи, а для произвольного выделения слов в данных условиях требуется иная, медленная и ресурсоемкая стратегия поиска, связанная, по всей видимости, с вычленением границ слова. Трудоемкость этой операции и связанное с ней замедление поиска ведут к тому, что наблюдатели, даже будучи предупреждены о наличии слов и их взаимном расположении с целевыми буквами, никак не используют эту информацию для решения задачи.

В недавней работе американского психолога Дж. Граббе была использована сходная методика с поиском буквы в единственной десятибуквенной строке, содержавшей единственное четырехбуквенное слово английского языка, о чем испытуемые, как и в нашем исследовании, не предупреждались (Grabbe 2014). В качестве основного показателя в этой работе использовалось время реакции испытуемого при решении задачи поиска, регистрация движений глаз не осуществлялась. В отличие от наших исследований, где использовались слова среднечастотного диапазона, в данной работе варьировалась частотность слов, включенных в буквенные строки, в английском языке, и было установлено, что наличие слова в единственной предъявляемой наблюдателю буквенной строке может вмешиваться в процесс поиска буквы. В частности, Дж. Граббе обнаружил значимое влияние частотности слова на вероятность его вмешательства в процесс поиска: поиск буквы, включенной в состав высокочастотного слова, замедлялся по сравнению с поиском буквы в составе низкочастотного слова, который, в свою очередь, не отличался от поиска буквы в составе псевдослова в буквенной строке. Это заставляет предположить, что механизмы спонтанного выделения слов могут непроизвольно привлекать внимание испытуемого к слову в короткой буквенной строке, если это слово часто встречается в опыте наблюдателя, и при этом такая знакомая целостная единица сложнее сегментируется, когда необходимо найти букву в ее составе. Вместе с тем эта форма нисходящих влияний никак не связана со стоящей перед испытуемым задачей и наблюдается вопреки ее требованиям. Вывод, который можно сделать из этих исследований, заключается в том, что механизмы выделения слов в принципе существуют и демонстрируют чувствительность к частотности слова, проявляющуюся также в исследованиях «эффекта пропуска слова» при решении задачи поиска буквы в текстах, однако при осуществлении поиска букв в больших несегментированных буквенных массивах наблюдатель не пользуется этими доступными ему механизмами в силу их потенциальной неэффективности.

9.5. Имплицитное выделение слов в задаче поиска букв

Данная интерпретация подтвердилась в эксперименте, проведенном нами совместно с доцентом СПбГУ Н. В. Морошкиной, где была изучена возможность имплицитного (неосознаваемого) выделения слов при решении задачи поиска буквы. Мы предположили, что если выделение слов при поиске букв происходит спонтанно (возможно, неосознаваемо) и обеспечивает доступ к словоформе и значению слова, то решение задачи поиска букв в буквенных массивах, содержащих слова, может повысить эффективность последующего поиска слов (задача Мюнстерберга) в тех же массивах, провоцируя неосознаваемое смещение зрительного внимания в сторону выделенных слов. Эта гипотеза стала следствием полученного на уровне тенденции (p = 0,06) в эксперименте с регистрацией движений глаз различия между областями слов и случайных последовательностей букв в больших буквенных массивах в условии поиска целевой буквы, всегда располагавшейся за пределами слов. Именно этот тип стимульных бланков был выбран в качестве базового в данном исследовании.

Таким образом, если, несмотря на отсутствие механизмов эксплицитного спонтанного выделения слов в больших буквенных массивах, есть механизмы их имплицитного выделения, кодирующие их пространственное расположение в буквенном массиве, то можно ожидать различий в решении задачи поиска слов в буквенных массивах теми испытуемыми, которые перед этим осуществляли поиск букв в тех же самых массивах. Если же таких механизмов нет (в соответствии с допущением, что конструирование перцептивной единицы представляет собой «сознательную операцию», по А. Н. Леонтьеву, или целенаправленное перцептивное действие), а стратегии поиска при этом различаются, задача поиска слов будет решаться с равной эффективностью вне зависимости от того, выполнялась ли перед этим задача поиска букв в том же массиве. Также не будет наблюдаться эффектов переноса в форме влияния решения предшествующей задачи поиска букв в большом буквенном массиве на эффективность решения задачи поиска слов в другом массиве.

В исследовании приняли участие 82 человека – студенты, аспиранты и сотрудники Московского и Санкт-Петербургского университетов, 67 женского пола, 15 мужского, праворукие, с нормальным или скорректированным до нормального зрением, в возрасте от 17 до 33 лет, средний возраст 19,5 лет.

В данной серии, как и в наших первых исследованиях поиска букв в больших буквенных массивах, содержащих слова, использовались бумажные бланки формата А5. Однако бланки, применявшиеся в наших предыдущих исследованиях, были скорректированы таким образом, чтобы была возможность задействовать один и тот же бланк в задачах поиска букв в словах, букв за пределами слов и самих слов. Новые бланки включали 24 буквы Н за пределами слов и 24 буквы Т в словах (буква Н была использована в качестве целевой в данном исследовании, она никогда не входила в слова), при этом в старом стимульном материале были заменены слова, содержавшие букву Н. В остальном бланки совпадали с использованными ранее. В зависимости от экспериментального условия испытуемым выдавался либо один бланк, либо два скрепленных бланка.

Испытуемые выполняли задачу поиска 24 шестибуквенных среднечастотных слов русского языка в 10 случайных буквенных строках по 60 букв в течение 1 минуты. Испытуемые были поделены на три группы, соответствующие трем экспериментальным условиям. Первая группа перед основным условием выполняла задачу поиска 24 букв Н в тех же буквенных массивах, в которых впоследствии искала слова. Инструкция к каждому из бланков давалась отдельно. Вторая группа в качестве предварительного условия осуществляла поиск букв в массивах, не содержащих слов. После завершения серии испытуемые первой и второй групп отвечали на вопрос, заметили ли они в бланках слова. Третья группа решала только задачу поиска слов без предшествующего выполнения задачи поиска букв. Таким образом, был использован межгрупповой экспериментальный план, приведенный в табл. 6. Испытуемые работали в малых группах (от 3 до 10 человек) под наблюдением экспериментатора, по команде переворачивая бланки, начиная и завершая выполнение заданий.

Таблица 6

Экспериментальный план исследования имплицитного выделения слов в больших буквенных массивах при решении задачи поиска букв

Результаты и обсуждение. Мы не обнаружили значимых различий в эффективности поиска слов в трех условиях: решение задачи поиска слов после поиска букв в тех же бланках не отличалось от решения задачи поиска слов без предварительного решения задачи поиска буквы, а также от условия, в котором испытуемые предварительно искали целевые буквы в буквенных бланках, не содержавших слова: F(2,79) = 0,379; p = 0,686. Показатели продуктивности поиска разных типов целевых стимулов, полученные в трех условиях, приведены в табл. 7.

Таблица 7

Результаты эксперимента: показатели поиска букв и слов в трех условиях (% общего числа целевых стимулов)

Различий в показателях успешности поиска букв в двух группах (массивы, содержавшие слова, и массивы, не содержавшие слов) не было: F(1,53) = 0,035; p = 0,852, что соответствует результатам первого из наших исследований зрительного поиска букв в больших буквенных массивах, представленного в параграфе 9.2. Также не обнаружено различий в поиске букв между испытуемыми, заметившими и не заметившими слова при решении предшествующей задачи поиска букв в тех же массивах: F(1,41) = 0,3; p = 0,587. Иными словами, даже испытуемые, которые замечали слова в буквенных массивах в ходе поиска букв, не использовали эту информацию при решении задачи поиска слов.

Наконец, проведенный корреляционный анализ эффективности поиска букв и поиска слов в группах испытуемых, решавших обе задачи, не выявил значимой корреляции между успешностью решения этих двух задач одними и теми же испытуемыми: r = 0,021, p = 0,106.

Полученные результаты соответствуют второй из сформулированных нами альтернативных гипотез. Если на основе глазодвигательных данных, полученных в предыдущем исследовании, принять положение о том, что в задачах поиска букв и поиска слов принципиально отличается сама стратегия поиска, результат становится объяснимым. Почти побуквенный перебор при поиске слов, связанный с установлением границ слова (или поиска его начала и «точки опознания»), не содержит возможности использовать знание о том, что «где-то» в стимульном материале встречались те или иные слова. Если для произвольного выделения каждого конкретного слова необходимо найти его начало и окончание (возможно, достижение «точки опознания»), то ранее замеченное слово не может ускорить поиск того же слова в буквенных рядах: иными словами, укрупнение единицы произойдет только после того, как она могла бы быть полезна в решении задачи.

Этот вывод нашел эмпирическое подтверждение в отдельном эксперименте, проведенном С. А. Языковым в рамках дипломного исследования, выполненного под нашим руководством (Языков 2015). Было показано, что, как и в процедуре с повторным поиском в одних и тех же буквенных массивах (поиск слов после поиска букв), решению задачи поиска слов не способствует преднастройка «сверху», а именно указание категории слов, которые необходимо отыскать в буквенных рядах. В этом эксперименте с использованием бланковой методики 15 испытуемых (студенты МГУ им. М. В. Ломоносова, средний возраст – 19 лет, праворукие, с нормальным или скорректированным до нормального зрением) решали задачу поиска среднечастотных слов русского языка в буквенных массивах. В экспериментальном условии использовались те же буквенные массивы, что и в предыдущих исследованиях, но все включенные в них слова принадлежали к одной категории («одежда»). Это были слова из 4—6 букв, примерно уравненные по частотности. В инструкции оговаривалось, что все целевые слова относятся к указанной категории. По завершении поиска испытуемым задавался вопрос, насколько знание о категориальной принадлежности слов способствовало или не способствовало, на их взгляд, осуществлению поиска.

Результаты были сопоставлены с решением другой группой испытуемых задачи поиска слов из разных категорий с использованием бланка, применявшегося в наших предыдущих исследованиях. Несмотря на имеющееся на первый взгляд преимущество слов из одной категории (эффективность поиска целевых слов из категории, о которой испытуемый получал информацию до начала пробы – 43,75 %, эффективность поиска целевых слов из разных категорий – 36,71%), значимых различий в продуктивности поиска слов в этих двух условиях на выборке испытуемых получено не было: F(1,28) = 2,634, p = 0,112. Мы предполагаем, что поскольку установить принадлежность слова к категории можно, только выделив это слово как целостную перцептивную единицу, предактивация слова в «ментальном лексиконе» (Morton 1979) или, в терминах модели Н. А. Бернштейна, вынесение его на «задающий прибор» ведущего уровня организации процесса решения задачи, в целом не ускоряет установления его границ в большом буквенном массиве. При этом все испытуемые сообщили, что знание о категориальной принадлежности слов помогало им в решении задачи поиска. Тем самым вновь была получена диссоциация субъективной репрезентации задачи и полученного результата. Эта диссоциация указывает на невозможность использования доступной информации о категории для решения задачи поиска слова, что обусловлено стратегией поиска, выявленной в исследовании с регистрацией движений глаз.

Таким образом, вся серия исследований зрительного поиска букв и слов в больших буквенных массивах демонстрирует, что контролируемое выделение слов происходит иначе, чем их спонтанное обнаружение: оно опосредовано стратегией решения задачи и связанной с ней организацией процесса восприятия. Полученные нами данные косвенно указывают, что опознание слова осуществляется на нескольких уровнях и участие этих уровней в обработке информации о слове определяется и модулируется постановкой задачи. В случае спонтанного обнаружения слова «эффект превосходства слова» не наблюдается за счет того, что уровни построения перцептивного образа, связанные с его возникновением, оказываются исключены из процесса обнаружения слова.

9.6. Сколько слов может быть замечено при поиске букв в больших буквенных массивах? Процедура диссоциации процессов

Итак, описанные выше исследования зрительного поиска букв в больших буквенных массивах, содержащих слова, привели к получению целого ряда парадоксальных результатов, группирующихся вокруг вопроса о том, как репрезентируются слова в отсутствие пространственной сегрегации в ходе решения задачи поиска букв. Несмотря на то что испытуемые, согласно субъективному отчету, замечают слова в буквенных строках, ища буквы, и принадлежность целевых букв к словам субъективно облегчает поиск, по факту это никак не влияет на его эффективность и на характер движений глаз в ходе его осуществления, а также не повышает эффективности поиска слов в массивах, где перед этим осуществлялся поиск целевых букв, расположенных за пределами слов. Опрос испытуемых относительно того, какие слова они заметили, дает результаты по нижней границе объема рабочей памяти – не более 3 слов (см.: Cowan 2001), что закономерно для условий высокой загрузки, препятствующих повторению замеченных слов и их фиксации в долговременной памяти. Поэтому мы решили воспользоваться одной из применяемых в когнитивной науке количественных мер оценки осознаваемых и неосознаваемых процессов в познании – «процедурой диссоциации процессов» (Jacoby 1991) – для их измерения в двух условиях: когда целевые буквы включены в состав слов, встроенных в буквенные строки, и когда они располагаются за пределами слов.

Процедура диссоциации процессов (Process Dissociation Procedure, PDP) была предложена американским психологом Л. Джакоби для измерения вклада осознаваемых и неосознаваемых процессов обработки информации в решение задачи припоминания стимулов-слов, подлежащих запоминанию в разных условиях, для оценки влияния изучаемых условий на эти два класса процессов. Например, можно сопоставлять влияние условий сфокусированного и отвлеченного внимания, алкогольного опьянения, фактора возраста и мн. др. на особенности осознаваемого извлечения слов из памяти и спонтанного их всплывания, но для этого необходимо развести эти два класса процессов, поскольку просто в задаче припоминания в конечный результат (верно припомненное слово) могут внести вклад оба класса процессов. Для этого Л. Джакоби предлагает сопоставлять результаты тестов двух типов: «теста на включение», в котором от испытуемого требуют дополнить начальные фрагменты слов теми словами, которые предъявлялись на этапе запоминания (предполагается, что в выполнение этого теста вносят вклад как осознаваемые, так и неосознаваемые процессы), и «теста на исключение», запрещающего использовать слова, предъявленные на этапе запоминания (если испытуемый в данном тесте использует предъявленные ему ранее слова, предполагается, что это продукт только неосознаваемых процессов обработки информации). Далее, исходя из допущения о статистической независимости осознаваемых и неосознаваемых процессов переработки информации (см. рис. 23), можно рассчитывать вклад каждой группы процессов в решение задачи припоминания: Pосозн =Pвключ. – Pисключ., Рнеосозн. = Pисключ./1 – (Pвключ. – Pисключ.).

Рисунок 23. Схема анализа результатов «теста на включение» (верхняя пара кругов Эйлера в результат вносят вклад осознаваемые и неосознаваемые процессы обработки информации, при условии, что результат последних не был представлен в сознании) и «теста на исключение» (нижняя пара кругов Эйлера: в результат вносят вклад только неосознаваемые процессы обработки информации,при условии, что их результат не был представлен в сознании)

Именно этой процедурой мы воспользовались в нашем исследовании[6], в котором приняли участие 80 человек в возрасте 17—39 лет (средний возраст – 22 года), 18 мужского пола, 62 женского, с нормальным или скорректированным до нормального зрением. Испытуемые были разделены на две группы в соответствии с двумя экспериментальными условиями.

В двух экспериментальных условиях использовались идентичные бумажные бланки, апробированные в наших предыдущих исследованиях. Бланки формата А5 содержали массивы из 10 строк по 60 букв русского алфавита (шрифт Times New Roman, кегль 14), в которые были включены слова – шестибуквенные среднечастотные существительные русского языка, не отделенные пробелами от других букв, образующих непроизносимые буквенные последовательности. Во всех бланках присутствовали 24 буквы Н за пределами слов и 24 буквы Т в словах.

Исследование проводилось индивидуально или группами по несколько человек. Испытуемые осуществляли поиск букв (Н либо Т) в бланках в течение 1 минуты, вычеркивая в бланке целевые буквы. После этого они отвечали на вопрос с вынужденным выбором (да/нет), заметили ли они в буквенных рядах слова, и далее им предлагалось выполнить «тест на включение» и «тест на исключение» с одними и теми же началами слов (24 начала целевых слов и 24 начала слов, не входивших в бланк). В «тесте на включение» требовалось дополнить начальные буквосочетания до целых слов, которые предположительно встречались в бланке, в «тесте на исключение» предлагалось дописывать слова, которые предположительно не содержались в бланке. Каждый из тестов содержал один и тот же набор буквосочетаний, 24 из которых были началами слов, содержавшихся в исходных буквенных массивах, и еще 24 не соответствовали входившим туда словам. Время на выполнение этих заданий не ограничивалось, средняя продолжительность исследования составляла 15 минут.

Результаты и обсуждение. Средняя эффективность поиска в 2 условиях (целевые буквы всегда в словах и целевые буквы всегда за пределами слов) составила 78% и 75%, различие не значимо (p = 0,23), что соответствует результатам наших предыдущих исследований. При этом в первом условии слова в ходе поиска букв, согласно опросу, заметили 39 испытуемых из 40, во втором – 36 испытуемых. На основе показателей «теста на включение» и «теста на исключение» рассчитывались показатели вероятности осознаваемой и неосознаваемой обработки информации о каждом слове в соответствии с процедурой диссоциации процессов Л. Джакоби (Jacoby 1991) для каждого из условий: Pосозн. =Рвключ. – Pисключ., Рнеосозн. = Pисключ./1 – (Pвключ. – Pисключ.). Средние показатели для двух условий представлены в табл. 8.

Таблица 8

Результаты процедуры диссоциации процессов

Отметим низкие значения вероятности осознаваемой переработки информации (в исследованиях Л. Джакоби c коллегами с припоминанием пространственно изолированных слов, предъявленных в условиях полного внимания (Jacoby et al. 1993), этот показатель составлял 0,25) и сопоставимые с ними низкие показатели неосознаваемой переработки информации (в том же исследовании этот показатель составил 0,47 в условиях полного внимания и 0,46 в условиях отвлечения внимания от предъявляемых слов). Дисперсионный анализ не выявил ни значимого влияния отдельных факторов (осознаваемая/неосознаваемая обработка: F = 1,062, p = 0,31; условие: F = 0,035, p = 0,85), ни взаимодействия между ними (F = 0,449, p = 0,51).

По данным Л. Джакоби с коллегами, отвлечение внимания существенно влияет на вероятность осознаваемой обработки слова (снижает ее до нуля) и не затрагивает показателя неосознаваемой обработки (Jacoby et al. 1993). Таким образом, можно предположить, что между условиями с целевыми буквами в составе слов и целевыми буквами за пределами слов предположительно нет различий в распределении и структуре внимания, хотя субъективно, согласно результатам предыдущих исследований с использованием структурированного субъективного отчета, вхождение букв в состав слов «облегчает» поиск, а их расположение за пределами слов «мешает» его осуществлению.

Таким образом, несмотря на субъективные отчеты о том, что слова замечаются в больших буквенных массивах в ходе поиска букв, в действительности это касается очень небольшого количества слов. Иначе говоря, полученные в предыдущих экспериментальных сериях отчеты о замеченных словах не были следствием ограничения объема рабочей памяти, а соответствовали реальному количеству замечаемых слов. При этом показатели неосознаваемой обработки слов также крайне невысоки, следовательно, за пределами сознания в ходе поиска букв слова также не выделяются и не репрезентируются как таковые. Это согласуется с отсутствием глазодвигательных коррелятов спонтанного обнаружения слов в больших буквенных массивах, с отсутствием имплицитного научения при переходе от поиска букв к поиску слов в одних и тех же буквенных массивах и с отсутствием влияния наличествующих в буквенном массиве слов на эффективность поиска букв вне зависимости от взаимного расположения букв и слов. В целом данный результат подтвердил нашу гипотезу о том, что слова при поиске букв в больших буквенных массивах не могут быть эффективно использованы как средство решения перцептивной задачи: их произвольное выделение происходит медленно и неэффективно, о чем говорят результаты нашего исследования с регистрацией движений глаз, а автоматизированных операций для их выделения нет. Возможно, дополнительный свет на особенности поиска в данных условиях могло бы пролить исследование на выборке, система письменности которой не предполагает пространственной сегрегации слов, а значит, их выделение может осуществляться автоматически – например, такая структура характерна для тайской письменности, перестраивающей оперативное поле зрения наблюдателя (Winskel et al. 2014). Возможно, у носителей данного языка и системы письменности процесс поиска букв в больших буквенных массивах, содержащих слова, может быть устроен иначе в силу доступности автоматизированных операций выделения слов.

Глава 10

Зрительное внимание в структуре процесса решения перцептивной задачи

Представленный в этой книге цикл теоретических и экспериментальных исследований зрительного внимания человека, основанный на представлениях о внимании в психологической теории деятельности и культурно-исторической психологии, с одной стороны, и использующий методический инструментарий современной когнитивной психологии – с другой, позволил получить ряд новых результатов, усиливающих, на наш взгляд, позиции конструктивистского подхода к вниманию. В качестве ключевого понятия при выдвижении гипотез и обсуждении результатов экспериментов выступило понятие перцептивной задачи. Мы использовали материал, открывающий наиболее широкие возможности иерархической организации обработки зрительной информации и варьирования решаемых человеком задач: а именно, слова родного языка и буквы, входящие в состав алфавита родного языка. Те и другие усваиваются человеком как часть культуры в ходе индивидуального развития, их опознание достигает высокого уровня автоматизации в широком спектре условий, перестраивая процессы зрительного восприятия, но вместе с тем они позволяют показать, каким образом система восприятия перестраивается в соответствии с особенностями поставленной задачи, особенно если эта задача нарушает привычные условия восприятия и требования к опознанию и, соответственно, те перцептивные операции, которые складываются в индивидуальном опыте.

В исследованиях были затронуты только два уровня организации деятельности: уровень действий и уровень операций (сознательных и приспособительных). Это позволило проанализировать объективную (требования и условия их выполнения) и субъективную (цели и доступные средства) структуру перцептивных задач, оставляя за скобками, с одной стороны, уровень психофизиологических функций, накопленные в современной нейронауке данные о механизмах которого по возможности учитывались при обсуждении результатов экспериментов, а с другой – уровень деятельности и побуждающих ее факторов. Вместе с тем мы солидарны с В. А. Иванниковым, рассматривающим внимание с позиций психологической теории деятельности как «временный психический орган решения текущей задачи, поставленной потребностями субъекта или принимаемой личностью как задача, обязательная для ее решения» (Иванников 2010: 298; курсив мой. – М. Ф.), и с Ю. Б. Гиппенрейтер, которая, развивая кольцевую модель Н. А. Бернштейна в отношении решения перцептивных задач, отмечает:

…то, что называют вниманием, зависит от нормального функционирования всех блоков кольца управления: программы, задающего прибора, прибора сличения, блока перешифровки, наряду с потребностями или мотивами, которые как бы вынесены за скобки автором кольца, но, конечно, предполагаются как необходимые условия его работы (Гиппенрейтер 1983б: 174).

Исследуя решение перцептивных задач, мы исходим из допущения принятия участниками эксперимента этих задач.

В описанных выше экспериментальных исследованиях мы рассмотрели широкий класс перцептивных задач, поставленных в отношении зрительно предъявляемых слов и букв в их составе. Это были задачи опознания всех букв слова; опознания отдельной буквы в составе слова; зрительного поиска буквы (в одной из дискретных буквенных последовательностей, одновременно предъявленных наблюдателю, и в больших буквенных массивах); зрительного поиска слова; установления одновременности либо порядка появления половин слова; отслеживания субъективных исчезновений букв слова на фоне движущейся «маски».

Мы показали, что включение буквы в состав более крупной единицы (слова) может способствовать не просто более эффективному опознанию, но и более успешному решению задачи на внимание в отношении этой буквы и в ряде случаев приводить к преодолению ограничений в обработке зрительной информации и ошибок внимания, описанных в когнитивной психологии. Это дает основания утверждать, что слово как целостная единица выступает в качестве средства решения задачи, определяя организацию процесса ее выполнения.

Среди феноменов, изучаемых в современной когнитивной психологии внимания, можно найти немало примеров как внешне опосредствованного, так и внутренне опосредствованного перцептивного внимания. Однако механизмы опосредствования традиционно не выступают в качестве конкретного предмета исследования, несмотря на то что использование средств решения перцептивной задачи, рассматриваемое как форма «нисходящих влияний» на ее выполнение, согласно результатам исследований, перестраивает работу системы переработки информации, например вводя в процесс переработки новые уровни, которые выступают в качестве источника нисходящих влияний.

В наших экспериментах (их основные результаты резюмированы в табл. 8) был использован широкий класс задач на зрительное внимание в отношении буквенных стимулов. Общая схема исследований состояла в том, что задача, так или иначе требующая отбора и/или сосредоточения, ставилась в отношении буквы в составе слова русского языка или неслова (а в некоторых случаях – так называемого псевдослова, набора букв, напоминающего по структуре слово русского языка, сохраняющего характерные для слов вероятности перехода между отдельными буквами и произносимого, но не имеющего смысла). При этом буквы слова могли предъявляться как последовательно, одна за другой в одном и том же месте зрительного поля, так и одновременно, что более типично для восприятия человеком слов. В случае перцептивной сгруппированности слова и его пространственной сегрегации (изолированного предъявления или пространственного отделения от других доступных наблюдателю слов и букв) такое предъявление создает условия для его автоматизированного «схватывания» как целостной конфигурации.

В самых первых экспериментах, которые положили начало данному циклу исследований, была использована методика быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов, заключающаяся в том, что наблюдателю в одном и том же месте зрительного поля по очереди предъявляются зрительные объекты (буквы, цифры, изображения, слова и т. п.), сменяющие друг друга с высокой скоростью, вплоть до 10—15 стимулов в секунду, и требуется обнаружить либо опознать один или несколько заранее заданных стимулов, а возможно, все эти стимулы, если их количество не превышает объема рабочей памяти испытуемого. Поскольку загрузка зрительной системы предельно высока, в этих условиях наблюдается целый ряд ошибок зрительного внимания, таких как «слепота к повторению» (Kanwisher 1987; Chun 1997), «нарушение отчета о порядке середины ряда» (Holcombe et al. 2001) и др., и в том числе «мигание внимания» (Raymond et al. 1992) – закономерное снижение вероятности отчета о втором из двух целевых объектов в ряду быстро последовательно предъявляемых стимулов в пределах половины секунды после предъявления первого целевого объекта при условии его верного опознания. Когда мы включили первую и вторую целевые буквы в состав одного и того же побуквенно предъявляемого слова, выяснилось, что «мигание внимания» в критическом временном интервале перестает наблюдаться даже для тех букв, которые могут быть пропущены при сохранении осмысленности слова.

Далее было показано, что полученный эффект обусловлен не знакомостью наблюдателю слов как целостных единиц восприятия, поскольку в отсутствие поставленной задачи условия быстрого последовательного восприятия разрушают целостное опознание слова, а тем, что наблюдатель продолжает осуществлять сбор зрительной информации или, иначе говоря, «удерживает внимание» к ряду быстро последовательно предъявляемых зрительных стимулов до тех пор, пока длится предъявление слова или пока не достигнута его «точка опознания».

Таким образом, нам удалось продемонстрировать, что в условиях быстрого последовательного предъявления букв «чтение слова» выступает в качестве средства удержания зрительного внимания и, следовательно, может рассматриваться как инструмент, обеспечивающий успешное опознание тех стимулов, которые иначе были бы пропущены. Это средство может быть рассмотрено только как внутреннее (интрапсихическое), поскольку позволяет повысить эффективность решения задачи без опоры на внешние свойства стимула (иначе она повышалась бы только для тех стимульных наборов, которые в действительности представляли собой слова русского языка, в то время как мы получили аналогичный результат и для «псевдослов», и даже для непроизносимых наборов согласных букв).

Последующее исследование выявило, что в условиях быстрого побуквенного предъявления слов «мигание внимания» сдвигается к концу слова как новой единицы обработки зрительной информации. Следовательно, можно говорить об изменении размера функциональных единиц обработки зрительной информации, или «квантов внимания» (Гиппенрейтер 1983а; Степанов 2011), при переходе от отчета об отдельных буквах к «чтению слов», что подтверждает высказанную ранее нами (Фаликман 2001) гипотезу о том, что «мигание внимания» знаменует собой окончание такого «кванта».

Процесс решения задачи опознания буквы организован иначе, когда подлежащая отчету буква входит в состав слова, которое предъявляется одновременно с ней. В этом случае слово как средство решения задачи представляет собой средство внешнее, в каком-то смысле навязанное наблюдателю. Однако, как показал совместный анализ субъективных отчетов испытуемых и сопутствующих показателей успешности опознания целевой буквы в слове в условиях быстрого последовательного предъявления пятибуквенных строк, более эффективное решение задачи опознания буквы (в частности, при ее появлении в составе предъявляемого одновременно с ней слова в интервале «мигания внимания») чаще связано с успешным использованием этого средства, а менее эффективное – с отказом от его использования, что указывает на его инструментальный характер в структуре решения задачи. Кроме того, нам удалось показать, что и пространственное отвлечение внимания от слова, в составе которого появляется целевая буква, не препятствует использованию этого слова в качестве внешнего средства, повышающего эффективность опознания буквенного стимула. Препятствием для использования слова как целостной единицы в качестве средства организации внимания могут стать условия, в которых зрительное внимание наблюдателя перенаправляется между отдельными буквами или буквосочетаниями в пределах слова посредством специальных экспериментальных манипуляций, адресованных более низкоуровневым механизмам зрительной системы, связанным с динамикой пространственного внимания человека – например, это условия «прайминга скорости восприятия» или «слепоты, вызванной движением».

Результаты проведенных экспериментов, наряду с накопленными в современной когнитивной психологии данными, позволяют предположить, что объектное и пространственное зрительное внимание могут соответствовать сознательным и приспособительным операциям (Леонтьев 1972) в структуре перцептивной активности субъекта, связанной с конструированием перцептивных единиц. За формированием сознательных операций стоит процесс, который А. Н. Леонтьев описывает следующим образом: «…сливание в единое действие отдельных частных действий представляет собой превращение последних в операции» (Там же: 298). В терминах уровневой модели Н. А. Бернштейна этот процесс может быть трактован как делегирование функции управления тем или иным компонентом состава задачи, ранее представленным на ведущем уровне, фоновым уровням. Эти операции легко могут быть осознаны, и в этом случае субъект способен произвольно ими управлять. Именно так, по всей видимости, организован процесс восприятия слова, и именно особенности сознательной операции, автоматизированной, но с легкостью «возвращаемой» в сознание, позволяют объяснить противоречивые данные об автоматизированном или не полностью автоматизированном характере зрительного восприятия слова, обсуждаемые в когнитивной психологии (напр.: Kahneman, Chajczyk 1983). Приспособительные операции, возникающие «путем простого приспособления действия к условиям его выполнения» (Ibid.), не представлены в сознании и тем самым слабо контролируемы, но могут помимо намерений субъекта влиять на ход выполнения действия, меняя состав сознательных операций, а в некоторых случаях разрушая их. Это предположение перекликается с результатами исследований М. Б. Михалевской, А. Н. Гусева и Г. Я. Шапирштейна, в которых было выявлено различие между неосознаваемыми установками на целевой признак и на операциональный признак в решении зрительной задачи, состоявшее в том, что установки второго рода были выражены сильнее и угасали медленнее (обсуждение см.: Асмолов 2002; Гусев 2007).

Таблица 9

Основные результаты проведенных экспериментальных исследований

Выявленные различия в решении задач на внимание в условиях побуквенного и симультанного предъявления слов показали адекватность предложенного нами различения структурных и функциональных единиц обработки зрительной информации в решении задач на внимание (Фаликман и др. 2012). О структурных единицах мы говорим в случае однозначно заданной прошлым опытом группировки одновременно предъявляемых стимулов (такими свойствами обладает, в частности, объединение одновременно и упорядоченно предъявленных букв в слово). Функциональные единицы обработки зрительной информации мы определяем как временное объединение отдельных зрительных стимулов в соответствии с поставленной задачей, не обязательно навязываемое стимульным материалом, а возможно, даже противоречащее ему. Укрупнение именно функциональных единиц обработки информации было продемонстрировано в экспериментах, в которых сопоставлялись задачи «прочесть слово» и «назвать как можно больше букв» на одном стимульном материале, который включал как побуквенно предъявляемые слова, так и не связанные друг с другом буквы. Сходные эффекты формирования функциональных единиц в графической деятельности описаны в подробно рассмотренном нами исследовании Е. И. Фейгенберг и В. Я. Романова для иерархических двигательных задач – например, когда испытуемый получает задачу рисовать соединенные друг с другом буквы M или пары MW по сравнению с задачей рисования «забора», состоящего из отдельных остроугольных элементов (Романов, Фейгенберг Е. И. 1975). Аналогичным образом, побуквенно предъявляя последовательности букв, которые начинаются с пятибуквенных слов, содержащих в себе трехбуквенные (напр., бук/буква), и давая разным группам испытуемых инструкцию читать пятибуквенные либо трехбуквенные слова, мы говорим о прочитываемых словах как функциональных единицах обработки зрительной информации. В том и другом случаях с опорой на терминологию, предложенную в работах Ю. Б. Гиппенрейтер в контексте развития психологической теории деятельности (Гиппенрейтер 1983а; 1983б), можно говорить об изменении «квантов» графической или же перцептивной деятельности человека.

Мы предположили, что этим двум типам перцептивных единиц в задачах опознания букв родного алфавита соответствует два разных механизма конструирования единиц обработки информации, или объединения отдельных зрительных объектов (букв) в целостную единицу (слово родного языка), обеспечивающую более высокую эффективность обработки информации о составляющих ее отдельных элементах. Различия между этими механизмами могут быть сопоставлены с предложенным Л. М. Веккером различением процессов пространственной и временной интеграции в познании (Веккер 1998).

Как внимание, так и использование языка Л. М. Веккер относил к числу сквозных психических процессов и рассматривал как интегративные процессы, отмечая, что организация процессов внимания связана как с общими закономерностями структуры психического пространства и психического времени, так и с частными закономерностями организации языковых процессов. Устанавливая таким образом связь между функционированием внимания и языковыми процессами и относя к последним в том числе и «образы слов», не только слуховые, но также зрительные, Л. М. Веккер задал один из возможных векторов исследования внимания – изучение его в связи с речевой регуляцией и языковым опосредствованием познания. Именно здесь наиболее ярко проявляют себя процессы нисходящей регуляции (или «синтеза сверху вниз» в терминах единой теории психических процессов). В частности, Л. М. Веккер указывает, что широко понимаемая речевая регуляция выступает как средство расширения объема внимания, которое достигается за счет «укрупнения величины соответствующих информационных единиц», средством которого становятся «образы словесных кодов», взаимодействующие с разными уровнями когнитивных, эмоциональных и регуляционно-волевых процессов и осуществляющие интеграцию как внутри этих классов, так и между ними. В этом случае одним из механизмов «эффекта превосходства слова» как укрупнения единиц зрительного восприятия можно было бы считать «переход временных последовательностей в непрерывно-целостные симультанно-пространственные схемы» (Веккер 1998: 625).

Однако описанные выше эксперименты заставляют сделать вывод, что механизмы пространственной и временнóй интеграции при решении задач на внимание в отношении букв в составе слова принципиально различаются. Согласно результатам проведенных нами исследований, если пространственная интеграция обычно осуществляется непроизвольно, спонтанно, то временная интеграция может быть только целенаправленной. Более того, в некоторых случаях «синтезу сверху вниз» могут препятствовать процессы, соотносимые с пространственной интеграцией (процессы непроизвольного пространственного внимания или «приспособительные операции», по А. Н. Леонтьеву), наряду с отсутствием четко поставленной задачи: именно такое сочетание факторов характерно для феномена «слепоты, вызванной движением».

Анализируя полученные результаты с позиций культурно-исторической психологии и, в частности, представления о высших психических функциях (Выготский 1956; 1982—1984), можно допустить, что различие между структурным (пространственным) и функциональным (временны́м) механизмами укрупнения единиц обработки информации о словах родного языка может быть обусловлено различием в формах опосредствования, стоящих за решением перцептивной задачи в каждом из случаев. И в том, и в другом случае слово как знакомый наблюдателю набор букв выступает в роли средства, позволяющего организовать и удерживать зрительное внимание. Однако в случае одновременного предъявления целевой буквы и остальных букв слова, в состав которого она входит, опосредствование, как мы уже отметили, является внешним в том плане, что буква включается в контекст, который задается извне, и при этом информация о слове может быть обработана автоматически, даже при условии отвлечения внимания от предъявляемых стимулов (как показано в экспериментах с пространственным отвлечением внимания от буквенной строки и с ее предъявлением в интервале «мигания внимания», когда зрительная система наблюдателя занята обработкой предыдущего целевого стимула). Но если пространственное внимание направлено на место предъявления буквенного ряда, то на успешность опознания целевой буквы влияет орфографическая упорядоченность ряда, в состав которого она включена: в подобных случаях наблюдается «эффект превосходства псевдослова» – повышение эффективности отчета о букве в составе бессмысленного набора букв, напоминающего слово родного языка. В условиях отвлеченного пространственного внимания данный эффект не наблюдается, а следовательно, орфографическая обработка и само использование слова как средства организации внимания в данных условиях либо ограничены, либо достигаются за счет иных механизмов, уже не связанных с произвольной регуляцией познания, и опираются на знакомость конфигурации слова как часто встречаемого в опыте зрительного объекта.

В условиях же быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов, в которых наблюдается феномен «мигания внимания», в качестве средства выступает внутреннее представление о словоформе (о том, сколько букв может входить в состав слова, как они организованы, и т. п.), позволяющее выстроить соответствующий способ решения задачи, или стратегию, следствием которой оказывается растягивание периода сбора зрительной информации и преодоление закономерно наблюдающихся в этих условиях ошибок внимания, таких как пропуск одной или нескольких букв ряда, причиной чего мы считаем более дробное «квантование» перцептивной активности, соответствующее величине порций программы на «задающем приборе» ведущего уровня организации решения данной перцептивной задачи. Это средство принципиально внутреннее, несмотря на то что объективно контекст тоже может быть задан извне. Подчеркнем еще раз, что в этом случае предъявление слова само по себе не является условием более эффективного решения перцептивной задачи и, более того, может быть не замечено наблюдателем. В качестве средства выступает именно определенный способ сбора зрительной информации, повышающий ее эффективность за счет укрупнения функциональной перцептивной единицы. Тем самым акт внимания как таковой предстает как опосредствованный акт восприятия. Эта трактовка внимания может быть соотнесена с представлениями о воле как о произвольной и опосредствованной мотивации, сформулированными в работах В. А. Иванникова (Иванников 1991). При этом суть опосредствования состоит в вооружении перцептивных процессов средствами укрупнения единиц восприятия, ведущими к изменению ведущего уровня организации перцептивного действия в выстраиваемой функциональной системе, обеспечивающей решение поставленной задачи.

Наша гипотеза о растягивании «кванта внимания» нашла неожиданное подтверждение в недавних исследованиях изменения эффектов внимания под влиянием практик медитации. Феномен «мигания внимания» в условиях быстрой смены зрительных стимулов довольно быстро стал объектом интереса специалистов, изучающих «практики внимательности». В экспериментальных исследованиях было установлено, что в результате интенсивной практики медитации на протяжении периода времени от трех недель (Slagter et al. 2007) до трех месяцев (Braboszcz et al. 2013) наряду с другими изменениями в выполнении задач на внимание можно наблюдать и значимое уменьшение и сокращение «мигания внимания».

Эти результаты можно было бы счесть ярким аргументом в пользу «теорий причины», в частности, в деятельностном варианте (ср. Дормашев, Романов 1995; см. также главу 1): тренируя внимание, мы наблюдаем улучшение решения задачи, требующей внимания. Связь эффектов медитативных практик с задачными эффектами, полученными в наших исследованиях феномена «мигания внимания», была бы неочевидна, если бы не недавняя работа с использованием математического моделирования, в которой были смоделированы эффекты одного из типов медитации, именуемого «открытым мониторингом», в решении перцептивных задач. Согласно результатам данной работы, для людей, практикующих медитацию, характерно «некоторое снижение порога принятия решения, что отражает их способность дольше ждать и собирать больше информации до того, как они дадут ответ» (van Vugt, van den Hurk 2017: 38). По сути дела, это тот же эффект, который получили мы посредством растягивания периода сбора информации за счет опосредствования словоформой процесса решения двойной задачи в условиях быстрого последовательного предъявления букв.

Развивая эту линию исследований, мы предположили, что аналогичными свойствами может обладать выполнение задач на внимание в отношении отдельной буквы в условиях одновременного предъявления всех букв слова, в которое оно включено, если перцептивное выделение этого слова не обеспечивается условиями его предъявления и требует активности познающего субъекта. Подобного рода условия достигаются в методике Г. Мюнстерберга для оценки «избирательности восприятия» (Burtt 1917), в которой измеряется способность человека отыскивать слова в сплошных буквенных строках, составляющих большие буквенные массивы. Мы модифицировали эту методику, ставя перед испытуемым задачу поиска в этих буквенных строках определенной буквы, которая либо всегда входила в состав слов, либо всегда находилась за их пределами. Было обнаружено, что присутствие слов в буквенных массивах никак не вмешивается в решение задачи зрительного поиска буквы, вне зависимости от того, замечают ли их испытуемые или нет, и вне зависимости от особенностей взаимного расположения букв и слов. Иначе говоря, несмотря на принципиальную возможность спонтанного выделения слов, не снижающую скорости поиска целевых букв, в данных условиях слова не выделяются произвольно и не используются испытуемыми в качестве средства решения задачи. Возможно, причина заключается в том, что произвольная сегментация слов, как показало дополнительное исследование с регистрацией движений глаз, принципиально меняет стратегию поиска в больших буквенных массивах и существенно его замедляет.

Итак, языковое опосредствование зрительного внимания может проявляться в том, что включение целевой буквы в состав слова позволяет организовать внимание наблюдателя особым образом, повышая продуктивные показатели решения перцептивных задач в отношении этой буквы. Мы рассматриваем такое опосредствование как выстраивание функциональной системы, обеспечивающей решение задачи и задающей особую форму взаимодействия восходящих и нисходящих процессов в гетерархически организованной зрительной системе человека, решающего перцептивную задачу. Следствием работы этой системы является конструирование единиц обработки зрительной информации, сообразных решаемой задаче или позволяющих повысить эффективность ее решения за счет взаимопроникновения уровней обработки зрительной информации.

Слово как внешнее средство организации перцептивного внимания при решении задачи в отношении отдельной буквы способствует повышению эффективности решения этой задачи за счет структурного укрупнения единиц обработки зрительной информации. Предъявление слова как целостного, перцептивно знакомого, орфографически упорядоченного и осмысленного набора букв в качестве внешнего средства организации перцептивного акта ведет к тому, что даже в условиях отвлечения внимания целевая буква в составе слова опознаётся более эффективно, поскольку ее обработка делегируется нижележащему уровню организации перцептивной активности субъекта, не подверженному тем ограничениям, которые можно наблюдать для ведущего уровня, связанного с произвольной организацией процесса решения задачи.

Слово как внутреннее средство организации перцептивного внимания при решении задачи в отношении отдельной буквы способствует повышению эффективности решения этой задачи за счет функционального укрупнения единиц обработки зрительной информации. Стратегия обработки предъявляемого набора букв как «слова» задает особый способ организации самого перцептивного акта и позволяет обработать информацию об отдельных предъявленных буквах, которые иначе могли бы быть пропущены или неверно опознаны. Эти изменения могут быть обусловлены как извне (требованиями задачи), так и самим испытуемым – посредством применяемой им субъективной стратегии, что характерно для любой произвольной деятельности человека.

Возвращаясь к проблеме существования внимания и одновременно к проблеме его пространственной либо объектной природы, на основании проведенных экспериментов мы имеем основания предполагать, что зрительное внимание представляет собой не единый механизм, задействуемый при решении перцептивных задач в условиях повышенной информационной загрузки, а по меньшей мере два разноуровневых механизма. Пространственное внимание, по всей видимости, представляет собой относительно низкоуровневый «сквозной» процесс, имеющий собственный мозговой субстрат (Fan et al. 2002; Posner, Petersen 1990; Robertson 2003; Wojciulik, Kanwisher 1999) и аналоги в перцептивной системе животных (Johnen et al. 2001; Eckstein et al. 2013). Управляться он может как экзогенно (внешними факторами), так и эндогенно (на основе знаковой подсказки либо в соответствии с требованиями задачи), причем в первом случае, по всей видимости, не подвержен влиянию индивидуальных стратегий и высокоуровневых репрезентаций (схем), хранящихся в памяти человека и, наряду с другими формами репрезентации, составляющих его индивидуальный опыт. Объектно-ориентированное внимание, напротив, представляет собой процесс, обусловленный средствами-схемами и средствами-стратегиями и исчерпывающе объясняемый через их использование, и в этом смысле «не существует» как отдельный процесс или механизм в зрительной системе. В качестве примера мы подробно рассмотрели укрупнение единиц обработки информации в задачах на зрительное внимание, которое, в свою очередь, может быть объяснено либо наличием и автоматической активацией соответствующих схем в системе памяти наблюдателя (структурное укрупнение единиц), либо используемой им стратегией решения перцептивной задачи (функциональное укрупнение единиц).

В условиях отвлечения пространственного внимания структурное укрупнение единиц обработки зрительной информации возможно, но оно обеспечивает условия только для глобальной обработки зрительной информации, опирающейся на конфигуративные свойства стимула. Локальные механизмы, соотносимые со зрительным вниманием и обеспечивающие более дифференцированную обработку отдельных элементов слова как целостной конфигурации, требуют вовлечения схем, задающих режим работы ведущего уровня перцептивной активности, и стратегий как способов организации системы доступных средств решения задачи, которые, в свою очередь, могут испытывать сопротивление со стороны пространственных механизмов, предположительно отражающее их эволюционный приоритет. Можно предположить, что пространственное внимание представляет собой механизм или набор механизмов, в силу приспособительного характера задействуемых зрительной системой по умолчанию, а объектное внимание выходит на первый план, когда анализ и интеграция информации об объекте как единице обработки информации в зрительной системе требуется стоящей перед человеком перцептивной задачей.

Послесловие

Подводя итоги, можно сказать, что решение задач на внимание представляет собой конструктивный процесс, в котором в полной мере проявляется активность человека как субъекта деятельности, вооруженного системой психологических средств управления собственными познавательными процессами.

Зрительная система человека принципиально гетерархична, она характеризуется взаимопроникновением уровней организации процесса решения зрительной задачи, которое на языке современной когнитивной психологии и нейронауки может быть описано как взаимодействие восходящих и нисходящих процессов обработки информации, а также восходящих и нисходящих влияний на ход ее обработки. К анализу конструирования перцептивных единиц при решении зрительных задач применимы основные положения физиологии активности Н. А. Бернштейна, в частности представления об уровневой организации процесса решения задачи и различение ведущего уровня, порции программы на котором соответствуют выделяемым перцептивным единицам, и фоновых уровней, обеспечивающих обработку информации об отдельных элементах, входящих в состав формируемых единиц.

Размер перцептивных единиц, конструируемых зрительной системой, на одном и том же стимульном материале в разных условиях его предъявления может определяться как структурой воздействия, так и постановкой перцептивной задачи, решаемой субъектом. В первом случае формирование перцептивных единиц происходит автоматически и определяется прошлым опытом субъекта (репрезентациями, хранящимися в системе памяти), в то время как во втором случае оно представляет собой результат произвольно разворачиваемой стратегии решения задачи с опорой на интериоризированные средства регуляции собственной перцептивной активности. На материале широкого спектра зрительных задач относительно отдельной буквы в составе слова мы показали, что в обоих случаях укрупнение перцептивных единиц может приводить к повышению эффективности решения задач на внимание в отношении отдельных элементов воздействия, если само укрупнение единицы не противоречит решаемой задаче и не замедляет хода ее решения. Применение средств, доступных для решения данной задачи, определяется не только системой доступных средств, но и логикой задачи.

Литература

Александров, Дружинин 1998 – Александров Ю. И., Дружинин В. Н. Теория функциональных систем в психологии // Психологический журнал. Т. 19. 1998. № 6. С. 4—19.

Анохин 1971 – Анохин П. К. Принципиальные вопросы общей теории функциональных систем // Принципы системной организации функций / Под ред. П. К. Анохина. М.: Наука, 1971. С. 5—61.

Арбекова, Гусев 2017 – Арбекова О. А., Гусев А. Н. О соотношении понятий операциональной, целевой и смысловой установки с современными англоязычными терминами // Российский журнал когнитивной науки. 2017. 4 (1). С. 5—25.

Асмолов 1979 – Асмолов А. Г. Деятельность и установка. М.: Изд-во МГУ, 1979.

Асмолов 2002 – Асмолов А. Г. По ту сторону сознания: методологические проблемы неклассической психологии. М.: Смысл, 2002.

Асмолов 2017 – Асмолов А. Г. Установочные эффекты как предвидение будущего: историко-эволюционный анализ // Российский журнал когнитивной науки. 2017. 4 (1). С. 26—32.

Асмолов, Михалевская 1974 – Асмолов А. Г., Михалевская М. Б. От психофизики чистых ощущений к психофизике сенсорных задач // Проблемы и методы психофизики / Под ред. А. Г. Асмолова, М. Б. Михалевской. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1974. С. 5—12.

Ахутина, Пылаева 2008 – Ахутина Т. В., Пылаева Н. М. Преодоление трудностей учения: нейропсихологический подход. СПб.: Питер, 2008.

Ахутина, Фаликман 2014 – Ахутина Т. В., Фаликман М. В. Внимание и язык // Язык. Константы. Переменные: Памяти Александра Евгеньевича Кибрика / Под ред. В. А. Плунгяна (гл. ред.). СПб.: Алетейя, 2014. С. 22—37.

Барабанщиков 2007 – Барабанщиков В. А. Системный подход в структуре психологического познания // Методология и история психологии. № 1. С. 86—99.

Бергсон 1992 – Бергсон А. Опыт о непосредственных данных сознания // Бергсон А. Собрание сочинений. Т. 1. М.: Московский клуб, 1992. С. 45—155.

Бернштейн 1947 – Бернштейн Н. А. О построении движений. М.: Медгиз, 1947.

Бернштейн 1966 – Бернштейн Н. А. Очерки о физиологии движений и физиологии активности. М.: Медицина, 1966.

Брунер 1977 – Брунер Дж. Психология познания. М.: Прогресс, 1977.

Васильева 2014 – Васильева М. Д. Ментальный лексикон: где же место морфологии? // Российский журнал когнитивной науки. Т. 1. 2014. № 4. С. 31—57.

Васильева и др. 2013 – Васильева М. Д., Фаликман М. В., Печенкова Е. В., Фёдорова О. В. Субъективная репрезентация «морфемных швов»: экспериментальное исследование русской именной морфологии // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2013. № 3. С. 64—74.

Василюк 2003 – Василюк Ф. Е. Методологический анализ в психологии. М.: Смысл, 2003.

Веккер 1998 – Веккер Л. М. Психика и реальность: единая теория психических процессов. М.: Смысл, 1998.

Величковский 1982 – Величковский Б. М. Современная когнитивная психология. М.: Изд-во МГУ, 1982.

Величковский 1999 – Величковский Б. М. (1999) От уровней обработки к стратификации познания // Вопросы психологии. 1999. № 4. С. 58—74.

Величковский 2003 – Величковский Б. М. Технологии, внимательные к вниманию человека // В мире науки. 2003. № 12. С. 87—93.

Величковский 2006 – Величковский Б. М. Когнитивная наука. Основы психологии познания: в 2 т. М.: Академия, 2006.

Величковский и др. 1973 – Величковский Б. М., Зинченко В. П., Лурия А. Р. Психология восприятия. М.: Изд-во МГУ, 1973.

Винер 1983 – Винер Н. Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине. М.: Наука, 1983.

Вудвортс 1950 – Вудвортс Р. Экспериментальная психология. М.: Изд-во иностр. литературы, 1950.

Вундт 1912 – Вундт В. Введение в психологию. М.: Космос, 1912.

Выготский 1956 – Выготский Л. С. Избранные психологические исследования: Мышление и речь. Проблемы психического развития ребенка. М.: АПН РСФСР, 1956.

Выготский 1982—1984 – Выготский Л. С. Собрание сочинений: в 6 т. М.: Педагогика, 1982—1984.

Гальперин 1958 – Гальперин П. Я. К проблеме внимания // Доклады АПН РСФСР. 1958. № 3. С. 33—38.

Гальперин, Кабыльницкая 1974 – Гальперин П. Я., Кабыльницкая С. Л. Экспериментальное формирование внимания. М.: Изд-во МГУ, 1974.

Гершкович, Фаликман 2012 – Гершкович В. А., Фаликман М. В. История, основные направления и тенденции современной когнитивной психологии // Методология и история психологии. 2012. № 4. С. 7—34.

Гиппенрейтер 1978 – Гиппенрейтер Ю. Б. Движения человеческого глаза. М.: Изд-во МГУ, 1978.

Гиппенрейтер 1983а – Гиппенрейтер Ю. Б. Внимание и деятельность // Актуальные проблемы современной психологии. Материалы международной конференции. М.: Изд-во МГУ, 1983. С. 62—64.

Гиппенрейтер 1983б – Гиппенрейтер Ю. Б. Деятельность и внимание // А. Н. Леонтьев и современная психология / Под ред. А. В. Запорожца и др. М.: Изд-во МГУ, 1983. С. 165—177.

Гиппенрейтер 1983в – Гиппенрейтер Ю. Б. О деятельностном подходе к вниманию // Категории, принципы и методы психологии. Психические процессы. Ч. II. М., 1983. С. 400—401.

Гиппенрейтер 1999 – Гиппенрейтер Ю. Б. О месте движений глаз в деятельности человека и в ее исследовании // Психология ощущений и восприятия / Под ред. Ю. Б. Гиппенрейтер, В. В. Любимова и М. Б. Михалевской. М.: ЧеРо, 1999. С. 417—441.

Гиппенрейтер, Пик 1973 – Гиппенрейтер Ю. Б., Пик Г. Л. Фиксационный оптокинетический нистагм как показатель участия зрения в движениях // Исследование зрительной деятельности человека / Под ред. Ю. Б. Гиппенрейтер. М.: Изд-во МГУ, 1973. С. 69—83.

Гиппенрейтер, Романов 1970 – Гиппенрейтер Ю. Б., Романов В. Я. Новый метод исследования внутренних форм зрительной активности // Вопросы психологии. 1970. № 5. С. 36—52.

Гиппенрейтер и др. 1976 – Гиппенрейтер Ю. Б., Романов В. Я., Самсонов И. В. Метод выделения единиц деятельности // Восприятие и деятельность / Под ред. А. Н. Леонтьева. М.: Изд-во МГУ, 1976. С. 55—67.

Гиппенрейтер, Смирнов 1971 – Гиппенрейтер Ю. Б., Смирнов С. Д. Уровни следящих движений глаз и зрительное внимание // Вопросы психологии. 1971. № 3. С. 31—45.

Горбунова, Фаликман 2011 – Горбунова Е. С., Фаликман М. В. Эффект превосходства слова в условиях «мигания внимания» // Вопросы психологии. 2011. № 2. C. 149—157.

Горбунова, Фаликман 2012 – Горбунова Е. С., Фаликман М. В. «Эффект превосходства слова» и направление пространственного внимания // Вопросы психологии. 2012. № 3. C. 106—114.

Горбунова, Фаликман 2013 – Горбунова Е. С., Фаликман М. В. Зрительный поиск в словах и несловах в правом и левом полуполях зрения: параллельный или последовательный? // Когнитивная наука в Москве: новые исследования. Материалы конференции / Под ред. Е. В. Печенковой, М. В. Фаликман. М.: БукиВеди, 2013. С. 94—99.

Гумбольдт 1984 – Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1984.

Гусев 2004 – Гусев А. Н. Психофизика сенсорных задач. Системно-деятельностный анализ поведения человека в ситуации неопределенности. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2004.

Гусев 2007 – Гусев А. Н. Ощущение и восприятие // Общая психология: в 7 т. Т. 2 / Под общ. ред. Б. С. Братуся. М.: Академия, 2007.

Девятко 2012 – Девятко Д. В. Условия и механизмы иллюзий «зрительного исчезновения»: Дис. … канд. психол. наук. М.: МГУ, 2012.

Девятко, Фаликман 2009 – Девятко Д. В., Фаликман М. В. Ограничения нисходящих влияний на обработку зрительной информации в условиях «слепоты, вызванной движением» // Вопросы психологии. 2009. № 2. С. 128—134.

Добрынин 1938 – Добрынин Н. Ф. О теории и воспитании внимания // Советская педагогика. 1938. № 8. С. 108—122.

Добрынин 1951 – Добрынин Н. Ф. Внимание // Большая советская энциклопедия. Т. 8. М.: Гос. науч. изд-во «Большая советская энциклопедия», 1951. С. 294—295.

Дормашев 2003 – Дормашев Ю. Б. Роль внимания в аутотелической деятельности // Теория деятельности: Фундаментальная наука и социальная практика (к 100-летию А. Н. Леонтьева). Материалы междунар. конф. / Под общ. ред. А. А. Леонтьева. М., 2003. С. 53—55.

Дормашев, Романов 1995 – Дормашев Ю. Б., Романов В. Я. Психология внимания. М.: Тривола, 1995.

Запорожец 1966 – Запорожец А. В. Развитие восприятия и деятельность // Восприятие и действие. Материалы 30-го симпозиума XVIII Международного психологического конгресса. М., 1966. С. 35—44.

Зинченко 2003 – Зинченко В. П. Физиология и психология активности // Бернштейн Н. А. Современные искания в физиологии нервного процесса / Под ред. И. М. Фейгенберга и И. Е. Сироткиной. М.: Смысл, 2003.

Зинченко 1961 – Зинченко П. И. Непроизвольное запоминание. М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1961.

Зинченко, Вергилес 1969 – Зинченко В. П., Вергилес Н. Ю. Формирование зрительного образа: исследование деятельности зрительной системы. М.: Изд-во МГУ, 1969.

Зинченко и др. 1975 – Зинченко В. П., Гордеева Н. Д., Девишвили В. М. Микроструктурный анализ исполнительской деятельности. М.: ВНИИТЭ, 1975.

Зинченко, Мунипов 1974 – Зинченко В. П., Мунипов В. М. Методологические проблемы эргономики. М.: Знание, 1974.

Зинченко, Мунипов 1979 – Зинченко В. П., Мунипов В. М. Основы эргономики. М.: Изд-во МГУ, 1979.

Зинченко, Смирнов 1983 – Зинченко В. П., Смирнов С. Д. Методологические вопросы психологии. М.: Изд-во МГУ, 1983.

Иванников 1991 – Иванников В. А. Психологические механизмы волевой регуляции. М.: Изд-во МГУ, 1991.

Иванников 2010 – Иванников В. А. Основы психологии. Курс лекций. СПб.: Питер, 2010.

Каптелинин 1983 – Каптелинин В. Н. Экспериментальные исследования зрительного восприятия слов // Вопросы психологии. 1983. № 1. С. 147—152.

Каптелинин 1984 – Каптелинин В. Н. Микроструктурный анализ процесса чтения изолированных слов: Дис. … канд. психол. наук. М.: МГУ, 1984.

Карпинская 2003 – Карпинская В. Ю. Влияние иллюзорного изменения стимула на порог его обнаружения: Дис. … канд. психол. наук. СПб.: СПбГУ, 2003.

Кёлер, Адамс 2001 – Кёлер В., Адамс П. Восприятие и внимание // Психология внимания / Под ред. Ю. Б. Гиппенрейтер, В. Я. Романова. М.: ЧеРо, 2001. С. 436—453.

Коул 1997 – Коул М. Культурно-историческая психология: наука будущего. М.: Когито-Центр, 1997.

Коул, Скрибнер 1977 – Коул М., Скрибнер С. Культура и мышление. М.: Прогресс, 1977.

Коффка 1935/2001 – Коффка К. О внимании // Психология внимания / Под ред. Ю. Б. Гиппенрейтер, В. Я. Романова. М.: ЧеРо, 2001. С. 432—435. (1-е изд., 1935).

Ланге 1893 – Ланге Н. Н. Психологические исследования. Закон перцепции. Теория волевого внимания. Одесса, 1893.

Леонтьев 1972 – Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. М.: Изд-во МГУ, 1972.

Леонтьев 1975 – Леонтьев А. Н. Деятельность, сознание, личность. М.: Политиздат, 1975.

Леонтьев 1983 – Леонтьев А. Н. Образ мира // Леонтьев А. Н. Избранные психологические произведения. М.: Педагогика, 1983. С. 251—261.

Леонтьев 2000 – Леонтьев А. Н. (1973-75/2000) Лекции по общей психологии. М.: Смысл, 2000. (1-е изд., 1973—1975.)

Ломов 1975 – Ломов Б. Ф. О системном подходе в психологии // Вопросы психологии. 1975. № 2. С. 31—45.

Лурия 1962 – Лурия А. Р. Высшие корковые функции человека. М.: Изд-во МГУ, 1962.

Ляшевская, Шаров 2009 – Ляшевская О. Н., Шаров С. А. Частотный словарь современного русского языка (на материалах Национального корпуса русского языка). М.: Азбуковник, 2009.

Миклашевский, Царегородцева 2014 – Миклашевский А. А., Царегородцева О. В. Влияние языковых стимулов на вертикальное смещение внимания // Российский журнал когнитивной науки. 2014. Т. 1 (1—2). С. 31—38.

Миллер 1964 – Миллер Дж. Магическое число семь плюс или минус два. О некоторых пределах нашей способности перерабатывать информацию // Инженерная психология / Под ред. Д. Ю. Панова, В. П. Зинченко. М.: Прогресс, 1964. С. 192—225.

Назаров 2009 – Назаров А. И. От рефлекторного кольца к многосвязной системе // Методология и история психологии. 2009. № 2. С. 32—44.

Найссер 1981 – Найссер У. Познание и реальность. М.: Прогресс, 1981. Норман 1985 – Норман Д. Память и научение. М.: Мир, 1985.

Норман 2006 – Норман Д. Дизайн привычных вещей. М.: ИД Вильямс, 2006.

Петренко 2010 – Петренко В. Ф. Психосемантика как направление конструктивизма в когнитивной психологии // Петренко В. Ф. Многомерное сознание. М.: Канон, 2010. С. 161—199.

Петрова, Романов 1978 – Петрова Г. Ю., Романов В. Я. Микродвижения глаз при решении слуховых задач // Вестник МГУ. Сер. 14. Психология. 1978. № 1. С. 35—45.

Петухов 1987 – Петухов В. В. Психология мышления. М.: Изд-во МГУ, 1987.

Печенкова 2008 – Печенкова Е. В. Виды и механизмы временных смещений в восприятии порядка событий: Дис. … канд. психол. наук. М., 2008.

Печенкова, Фаликман 2001 – Печенкова Е. В., Фаликман М. В. Модель решения перцептивной задачи в условиях быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов // Психологический журнал. 2001. № 6. С. 99—103.

Печенкова, Фаликман 2002 – Печенкова Е. В., Фаликман М. В. Возможности и ограничения принципа кольцевой регуляции в моделях решения перцептивной задачи // Материалы Вторых Международных психологических чтений молодых ученых-психологов «Инновации в психологии». Бийск, 2002.

Печенкова, Фаликман 2010 – Печенкова Е. В., Фаликман М. В. Решение перцептивной задачи как взаимодействие между восходящими и нисходящими процессами переработки зрительной информации // Теоретическая и экспериментальная психология. Т. 3. 2010. № 3. C. 52—65.

Печенкова, Фаликман 2016 – Печенкова Е. В., Фаликман М. В. Принципы физиологии активности Н. А. Бернштейна в психологии восприятия и внимания: проблемы и перспективы // Культурно-историческая психология. 2016. Т. 12. № 4. С. 48—66.

Пилиди 2009 – Пилиди В. С. Криптография. Вводные главы. Ростов-на-Дону: ЮФУ, 2009.

Пылаева, Ахутина 1997 – Пылаева Н. М., Ахутина Т. В. Школа внимания. Методика развития и коррекции внимания у детей 5—7 лет. М.: ИНТОР, 1997.

Рево д’Аллон 2001 – Рево д’Аллон Г. Внимание: схемы // Психология внимания / Под ред. Ю. Б. Гиппенрейтер, В. Я. Романова. М.: ЧеРо, 2000. С. 460—466.

Романов 1971 – Романов В. Я. Фиксационный оптокинетический нистагм как метод исследования зрительного внимания: Автореф. дис. … канд. психол. наук. М.: Изд-во МГУ, 1971.

Романов 1989 – Романов В. Я. Механизмы организации деятельности и внимания // Теоретические и экспериментальные проблемы психологии в современных условиях. Тезисы докладов к VII съезду Общества психологов СССР. М.: АН СССР, 1989. С. 70.

Романов, Дормашев 1993 – Романов В. Я., Дормашев Ю. Б. Постановка и разработка проблемы внимания с позиций теории деятельности // Вестник МГУ. Сер. 14. Психология. 1993. № 2. С. 51—62.

Романов, Фейгенберг 1975 – Романов В. Я., Фейгенберг Е. И. О единицах графической деятельности // Новое в психологии. Вып. 1. М., 1975. С. 88—102.

Рубин 2001 – Рубин Э. Несуществование внимания // Психология внимания / Под ред. Ю. Б. Гиппенрейтер, В. Я. Романова. М.: ЧеРо, 2001. С. 430—431.

Середа 1984 – Середа Г. К. Теоретическая модель памяти как механизма системной организации индивидуального опыта // Психология деятельности и познавательных процессов. Вестник ХГУ. 1984. № 253. С. 10—18.

Синицына 2009 – Синицына М. В. Нисходящие влияния на обработку зрительной информации в условиях метаконтрастной маскировки. Дипломная работа. М., 2009.

Сироткина 1989 – Сироткина И. Е. Роль исследований Николая Александровича Бернштейна в развитии отечественной психологической науки: Дис. … канд. психол. наук. М., 1989.

Сироткина 1991 – Сироткина И. Е. Н. А. Бернштейн: годы до и после «Павловской сессии» // Репрессированная наука. Л., 1991. С. 319—326.

Скотникова 2005 – Скотникова И. Г. Экспериментальное исследование уверенности решении сенсорных задач // Психологический журнал. Т. 26. 2005. № 4. С. 41—56.

Смирнов 1971 – Смирнов С. Д. Уровни регуляции следящих движений глаз в связи с характером зрительной работы: Автореф. дис. … канд. психол. наук. М.: Изд-во МГУ, 1971.

Смирнов 1978 – Смирнов С. Д. Психологическая теория деятельности и концепция Н. А. Бернштейна // Вестник Моск. ун-та. Сер. 14. Психология. 1978. № 2. С. 14—25.

Смирнов 1981 – Смирнов С. Д. Мир образов и образ мира // Вестник МГУ. Сер. 14. Психология. 1981. № 2. С. 15—29.

Смирнов 1985 – Смирнов С. Д. Психология образа: проблема активности психического отражения. М.: Изд-во МГУ, 1985.

Спиридонов 2000 – Спиридонов В. Ф. Закономерности онтогенетического развития продуктивного мышления // Эвристики творческого мышления. М.: РГГУ, 2000. С. 33—68.

Степанов 2009 – Степанов В. Ю. Стратегия чтения как средство поддержания внимания при решении перцептивной задачи // Психология. Журнал Высшей школы экономики. Т. 6. 2009. № 1. C. 159—168.

Степанов 2011 – Степанов В. Ю. Структурные единицы внимания в условиях быстрой смены зрительных стимулов: Дис. … канд. психол. наук. М.: МГУ, 2011.

Титченер 1914 – Титченер Э. Учебник психологии / Пер. с англ. А. П. Болтунова. Ч. I—II. М.: Мир, 1914.

Тихомиров 1969 – Тихомиров О. К. Структура мыслительной деятельности человека. М.: Изд-во МГУ, 1969.

Трейсман 1987 – Трейсман Э. Объекты и их свойства в зрительном восприятии человека // В мире науки. 1987. № 1. С. 68—78.

Турковский и др. 2014 – Турковский А. А., Беспалов Б. И., Вартанов А. В., Кисельников А. А. Оценка аппаратурной погрешности в хронометрическом психологическом эксперименте с использованием современного оборудования // Психология. Журнал Высшей школы экономики. Т. 11. 2014. № 4. C. 146—157.

Узнадзе 1966 – Узнадзе Д. Н. Психологические исследования. М.: Наука, 1966.

Уточкин 2008 – Уточкин И. С. Теоретические и эмпирические основания уровневого подхода к вниманию // Психология. Т. 5. 2008. № 3. C. 31—66.

Уточкин 2012 – Уточкин И. С. Статистическая репрезентация множественных объектов в зрительном восприятии // Методология и история психологии. 2012. Т. 7. № 4. С. 87—81.

Уточкин и др. 2016 – Уточкин И. С., Юревич М. А., Булатова М. Е. Зрительная рабочая память: методы, исследования, теории // Российский журнал когнитивной науки. 2016. 3 (3). С. 58—76.

Уточкин, Фаликман 2006а – Уточкин И. С., Фаликман М. В. Торможение возврата внимания. Ч. I. Виды и свойства // Психологический журнал. Т. 27. 2006. № 3. С. 42—48.

Уточкин, Фаликман 2006б – Уточкин И. С., Фаликман М. В. Торможение возврата внимания. Ч. II. Механизмы: от сетчаточной маскировки до стратегической регуляции // Психологический журнал. Т. 27. 2006. № 4. С. 50—58.

Фаликман 2001 – Фаликман М. В. Динамика внимания в условиях быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов: Дис. … канд. психол. наук. М.: МГУ, 2001.

Фаликман 2002 – Фаликман М. В. Уровневые эффекты внимания в условиях быстрой смены зрительных стимулов // Учен. зап. кафедры общей психологии МГУ. Вып. 1 / Под ред. Б. С. Братуся, Д. А. Леонтьева. М.: Смысл, 2002. С. 365—376.

Фаликман 2005 – Фаликман М. В. Внимание и деятельность: двадцать лет спустя // Культурно-исторический подход и исследование процессов социализации. Материалы Пятых чтений памяти Л. С. Выготского / Под ред. Е. Е. Кравцовой, В. Ф. Спиридонова, Ю. Е. Кравченко. М.: РГГУ, 2005. С. 327—334.

Фаликман 2006 – Фаликман М. В. Общая психология. Т. 4. Внимание / Под общ. ред. Б. С. Братуся. М.: Академия, 2006.

Фаликман 2009 – Фаликман М. В. Эффекты превосходства слова в зрительном восприятии и внимании // Психологический журнал. 2009. № 6. С. 68—76.

Фаликман 2015 – Фаликман М. В. Когнитивная парадигма: есть ли в ней место психологии? // Психологические исследования. Т. 8. 2015. № 42. С. 3. (URL: http://psystudy.ru; дата обращения: 11.12.2015.)

Фаликман и др. 2012 – Фаликман М. В., Печенкова Е. В., Степанов В. Ю. Внимание и перцептивные единицы // Когнитивные исследования. Вып. 5 / Под ред. Т. В. Черниговской, А. А. Кибрика. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2012. C. 102—116.

Фаликман, Курячий 2002 – Фаликман М. В., Курячий Г. В. Динамика внимания в условиях быстрой смены зрительных стимулов: от методологии к методике исследования // Современная психология: состояние и перспективы / Под ред. А. В. Брушлинского, А. Л. Журавлева. М.: Институт психологии РАН, 2002. С. 233—235.

Фаликман, Печенкова 2004 – Фаликман М. В., Печенкова Е. В. Стратегическая регуляция решения перцептивной задачи как класс нисходящих влияний на процесс построения перцептивного образа // Материалы Первой Российской конференции по когнитивной науке. Казань: КГУ, 2004. С. 237—239.

Фаликман, Печенкова 2016 – Фаликман М. В., Печенкова Е. В. Принципы физиологии активности Н. А. Бернштейна в психологии восприятия и внимания: проблемы и перспективы // Культурно-историческая психология. Т. 12. 2016. № 4. С. 8—66.

Фейгенберг 2004 – Фейгенберг И. М. Николай Бернштейн: от рефлекса к модели будущего. М.: Смысл, 2004.

Фейгенберг 2008 – Фейгенберг И. М. Вероятностное прогнозирование в деятельности человека и поведении животных. М.: Ньюдиамед, 2008.

Флейвелл 1967 – Флейвелл Дж. Генетическая психология Жана Пиаже. М.: Просвещение, 1967.

Чейз, Саймон 2011 – Чейз У. Г., Саймон Г. А. Мысленные образы в шахматах // Когнитивная психология: история и современность / Под ред. М. В. Фаликман, В. Ф. Спиридонова. М.: Ломоносовъ, 2011.

Черниговская 2014 – Черниговская Т. В. «До опыта приобрели черты…» Мозг человека и породивший его язык // Логос. 2014. № 1. С. 79—96.

Черри 1972 – Черри К. Человек и информация / Пер. с англ. В. И. Кули, В. Я. Фридмана. М.: Связь, 1972.

Эббингауз 1912 – Эббингауз Г. Основы психологии. СПб., 1912.

Языков 2015 – Языков С. А. Внимание в задаче зрительного поиска в буквенных массивах. Дипломная работа. М.: МГУ, 2015.

Языков, Фаликман 2016 – Языков С. А., Фаликман М. В. Движения глаз в ходе спонтанного и контролируемого обнаружения слов в больших буквенных массивах // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2016. № 2. С. 410—420.

Ярбус 1965 – Ярбус А. Л. Роль движений глаз в процессе зрения. М.: Наука, 1965.

Allport 1980a – Allport D. A. Attention and performance // Cognitive Psychology: New Directions / Ed. by G. Claxton. London: Routledge and Kegan Paul, 1980. P. 112—153.

Allport 1980b – Allport D. A. Patterns and actions: Cognitive mechanisms are content-specific // Cognitive Psychology: New Directions / Ed. by G. Claxton. London: Routledge and Kegan Paul, 1980. P. 26—64.

Allport 1987 – Allport D. A. Selection for action: Some behavioral and neuropsychological considerations of attention and action // Perspectives on perception and action / Ed. by H. Heuer, A. F. Sanders. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 1987. P. 395—419.

Allport 1996 – Allport D. A. Visual attention // Foundations of cognitive science / Ed. by M. I. Posner. Cambridge; London: MIT Press, 1996. P. 631—682.

Allport, Hsieh 2001 – Allport D. A., Hsieh S. Task switching: Using RSVP methods to study an experimenter-cued shift of set // The Limits of Attention / Ed. by K. L. Shapiro. New York: Oxford University Press, 2001. P. 36—64.

Alvarez, Cavanagh 2005 – Alvarez G. A., Cavanagh P. Independent resources for attentional tracking in the left and right visual hemifields // Psychological Science. 2005. 16 (8). P. 637—643.

Amador-Campos et al. 2015 – Amador-Campos J. A., Aznar-Casanova J. A., Bezerra I., Torro-Alves N., Sanchez M. M. Attentional blink in children with attention deficit hyperactivity disorder // Revista Brasileira de Psiquiatria. 2015. 37 (2). P. 133—138.

Appelbaum, Norcia 2009 – Appelbaum L. G., Norcia A. M. Attentive and pre-attentive aspects of figural processing // Journal of Vision. 2009. 9 (11). P. 1—12.

Arnell, Stubitz 2010 – Arnell K. M., Stubitz S. Attentional blink magnitude if predicted by the ability to keep irrelevant material out of working memory // Psychological Research. 2010. 74 (5). P. 457—467.

Attention and Vision in Language Processing 2015 – Mishra R. K., Sеrinivasan N., Huettig F. (Eds.) Attention and Vision in Language Processing. New Dehli: Springer (India), 2015.

Awh et al. 2012 – Awh E., Belopolsky A. V., Theeuwes J. Top-down versus bottom-up attentional control: A failed theoretical dichotomy // Trends in Cognitive Sciences. 2012. 16 (8). P. 437—443.

Baddeley 1997 – Baddeley A. Working memory // The cognitive neurosciences / Ed. by M. S. Gazzaniga. Cambridge, MA: MIT Press, 1997. P. 755—764.

Bartlett 1995 – Bartlett F. C. Remembering: A study in experimental and social psychology. New York: Cambridge University Press, 1995.

Baylis, Driver 1992 – Baylis G. C., Driver J. S. Visual parsing and response competition: the effect of grouping factors // Perception and Psychophysics. 1992. 51 (2). Р. 145—162.

Bayliss et al. 2009 – Bayliss A. P., Griffiths D., Tipper S. P. Predictive gaze cues affect face evaluations: The effect of facial emotion // European Journal of Cognitive Psychology. 2009. 21 (7). P. 1072—1084.

Beck, Kastner 2009 – Beck D. M., Kastner S. Top-down and bottom-up mechanisms in biasing competition in the human brain // Vision Research. 2009. 49. P. 1154—1165.

Ben-Av et al. 1992 – Ben-Av M.B., Sagi D., Braun J. (1992) Visual attention and perceptual grouping // Perception and Psychophysics. 52 (3): 277—294.

Bever 1975 – Bever T. G. Cerebral asymmetries in humans are due to the differentiation of two incompatible processes: holistic and analytic // Annals of the New York Academy of Sciences. 1975. 263. P. 251—262.

Biederman et al. 1973 – Biederman I., Glass A. L., Stacy E. W. Searching for objects in real-world scenes // Journal of Experimental Psychology. 1973. 97 (1). P. 22—27.

Bonneh et al. 2001 – Bonneh Y. S., Cooperman A., Sagi D. Motion-induced blindness in normal observers // Nature. 2001. 411 (6839). P. 798—801.

Bowers et al. 1996 – Bowers J. S., Bub D. N., Arguin M. A characterisation of the word superiority effect in a case of letter-by-letter surface alexia // Cognitive Neuropsychology. 1996. 13 (3). P. 415—442.

Braboszcz et al. 2013 – Braboszcz C., Cahn B. R., Balakrishnan B., Maturi R. K., Grandchamp R., Delorme A. Plasticity of visual attention in Isha yoga meditation practitioners before and after a 3-month retreat // Frontiers in Psychology. 2013. 4: 914.

Brand-D’Abrescia, Lavie 2007 – Brand-D’Abrescia M., Lavie N. Distractor effects during processing of words under load // Psychonomic Bulletin & Review. 2007. 14 (6). P. 1153—1157.

Breitmeyer, Ogmen 2000 – Breitmeyer B. G., Ogmen H. Recent models and findings in visual backward masking: A comparison, review, and update // Perception and Psychophysics. 2000. 62(8). P. 1572—1595.

Broadbent 1958 – Broadbent D. E. Perception and communication. London: Pergamon Press, 1958.

Bruner 1990 – Bruner J. S. Acts of meaning. Cambridge, MA, 1990.

Burigo, Knoeferle 2011 – Burigo M., Knoeferle P. Visual attention during spatial language comprehension: Is a referential linking hypothesis enough? // Proceedings of the 33rd Annual Conference of the Cognitive Science Society / Ed. by L. Carlson, C. Hölscher, N. Shipley. Austin, TХ: Cognitive Science Society, 2011.

Burtt 1917 – Burtt H. E. Professor Munsterberg’s vocational tests // Journal of Applied Psychology. 1917. 1 (3). P. 201—213.

Butterworth 1991 – Butterworth G. E. The ontogeny and phylogeny of joint visual attention // Natural theories of mind: Evolution, development, and simulation of everyday mindreading / Ed. by A. Whiten. Oxford, UK: Oxford University Press, 1991.

Butterworth, Jarrett 1991 – Butterworth G. E., Jarrett N. L. M. What minds have in common is space: Spatial mechanisms serving joint attention in infancy // British Journ. of Developmental Psychology. 1991. 9 (1). P. 55—72.

Cao et al. 2014 – Cao H. W., Jin K. B., Li C. Y., Yan H. M. Attentional blink is hierarchically modulated by phonological, morphological, semantic and lexical connections between two Chinese characters. // PLoS One. 2014.

Carreiras et al. 2015 – Carreiras M., Armstrong B. C., Perea M., Frost. The what, when, where, and how of visual word recognition // Trends in Cognitive Science. 2014. 18(2). P. 90—98.

Cattell 1886 – Cattell J. M. The time it takes to see and name objects // Mind. Cavanagh, Alvarez 2005 – Cavanagh P., Alvarez G. A. Tracking multiple targets with multifocal attention // Trends in Cognitive Sciences. 2005. 9(7). P. 349—354.

Cave, Bichot 1999 – Cave K. R., Bichot N. P. Visuospatial attention: Beyond a spotlight model // Psychonomic Bulletin & Review. 1999. 6 (2). P. 204—223.

Chajut et al. 2009 – Chajut E., Schupak A., Algom D. (2009) Are spatial and dimensional attention separate? Evidence from Posner, Stroop, and Eriksen tasks // Memory & Cognition. 2009. 37 (6). P. 924—934.

Chou, Yeh, Chen 2014 – Chou W. L., Yeh S. L., Chen C. C. Distinct mechanisms subserve location- and object-based visual attention // Frontiers in Psychology. 2014. 5: 456.

Chun, Jiang 1998 – Chun M., Jiang Y. Contextual cueing: Implicit learning and memory of visual context guides spatial attention // Cognitive Psychology.

Chun 1997 – Chun M. M. Types and tokens in visual processing: A double dissociation between the attentional blink and repetition blindness // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1997.

Chun, Potter 1995 – Chun M. M., Potter M. C. A two-stage model for multiple target detection in rapid serial visual presentation // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1995.

Clark 2013 – Clark A. Whatever next? Predictive brains, situated agents, and the future of cognitive science // Behavioral and Brain Sciences. 2013.

Clark 2016 – Clark A. Surfing Uncertainty: Prediction, Action, and the Embodied Mind. Oxford: Oxford Universiry Press, 2016.

Coch, Mitra 2010 – Coch D., Mitra P. Word and pseudoword superiority effects reflected in the ERP waveform // Brain Research. 2010. 6 (1329). P. 159—174.

Cole, Packer 2015 – Cole M., Packer M. A bio-cultural-historical approach to the study of development // Handbook of advances in culture and psychology. Vol. 6 / Ed. by M. J. Gelfand, C. Chiu, Y. Hong. Oxford University Press, 2015.

Coltheart et al. 2001 – Coltheart M., Rastle K., Perry C., Langdon R., Ziegler J. DRC: A dual route cascaded model of visual word recognition and reading aloud // Psychological Review. 2001. 108 (1). P. 204—256.

Connor et al. 2004 – Connor C. E., Egeth H. E., Yantis S. Visual attention: Bottom-up vs. top-down // Current Biology. 2004. 14. P. 850—852.

Cosmides, Tooby 1994 – Cosmides L., Tooby J. Beyond intuition and instinct blindness: toward an evolutionarily rigorous cognitive science // Cognition. 1994. 50. P. 41—77.

Cosmides, Tooby 2013 – Cosmides L., Tooby J. Evolutionary psychology: New perspectives on cognition and motivation // Annual Review of Psychology. 2013. 64. P. 201—229.

Cowan 2001 – Cowan N. The magical number 4 in short-term memory: a reconsideration of mental storage capacity // Behavioral and Brain Sciences. 2001. 24 (1). P. 87—114.

Craik, Lockhart 1972 – Craik F. I. M., Lockhart R. Levels of processing: A framework for memory research // Journal of Verbal Learning and Verbal Behaviour. 1972. 11. P. 671—684.

Dale, Arnell 2015 – Dale G., Arnell K. M. Multiple measures of dispositional global/ local bias predict attentional blink magnitude // Psychological Research. 2015. 79 (4). P. 534—547.

Dale et al. 2013 – Dale G., Dux P. E., Arnell K. M. Individual differences within and across attentional blink tasks revisited // Attention, Perception & Psychophysics. 2013. 75. P. 456—467.

Davidoff et al. 2008 – Davidoff J., Fonteneau E., Fagot J. Local and global processing: Observations from a remote culture // Cognition. 2008. 108. P. 702—709.

De Baene, Brass 2013 – De Baene W., Brass M. Switch probability context (in)sensitivity within the cognitive control network // NeuroImage. 2013. 77. P. 207—214.

De Baene, Brass 2014 – De Baene W., Brass M. Dissociating strategy-dependent and independent components in task preparation // Neuropsychologia. 2014. 62. P. 331—340.

Deacon, Shelley-Tremblay 2000 – Deacon D., Shelley-Tremblay J. How automatically is meaning accessed: A review of the effects of attention on semantic processing // Frontiers in Bioscience. Vol. 5. Part E. 2000. P. 82—94.

Desimone, Duncan 1995 – Desimone R., Duncan J. Neural mechanisms of selective visual attention // Annual Review of Neuroscience. 1995. 18. P. 193—222.

Devyatko, Pastukhov 2011 – Devyatko D., Pastukhov A. Grouping under motion-induced blindness: A common mask vs. an illusory figure // Perception. ECVP Abstract Supplement. 2011. 40. P. 89.

Di Lollo et al. 2000 – Di Lollo V., Enns J. T., Rensink R. A. Competition for consciousness among visual events: The psychophysics of reentrant visual processes // Journal of Experimental Psychology: General. 2000. 129 (4). P. 481—507.

Di Lollo et al. 2001 – Di Lollo V., Kawahara J., Zuvic S. M., Visser T. A. The preattentive emperor has no clothes: a dynamic redressing // Journal of Experimental Psychology: General. 2001. 130 (3). P. 479—492.

Di Lollo et al. 2005 – Di Lollo V., Smilek D., Kawahara J., Ghorashi S. M. System reconfiguration, not resource depletion, determines the efficiency of visual search // Perception and Psychophysics. 2005. 67 (6). P. 1080— 1087.

Donner et al. 2008 – Donner T. H., Sagi D., Bonneh Y. S., Heeger D. J. Opposite neural signatures of motion-induced blindness in human dorsal and ventral visual cortex // Journal of Neuroscience. 2008. 28 (41). P. 10298—10310.

Dornhoefer et al. 2000 – Dornhoefer S. M., Pannasch S., Velichkovsky B. M., Unema P. J. A. «Attentional landscapes» and phasic changes of fixation duration in picture perception // Perception. 2000. 29. P. 11—12.

Downing et al. 2001 – Downing P., Liu N., Kanwisher N. Testing cognitive models of visual attention with fMRI and MEG // Neuropsychologia. 2001. 39(12). P. 1329—1342.

Drew et al. 2013a – Drew T., Võ M. H., Olwal A., Jacobson F., Seltzer S. E., Wolfe J. M. Scanners and drillers: Characterizing expert visual search through volumetric images // Journal of Vision. 2013. 13 (10). P. 3.

Drew et al. 2013b – Drew T., Võ M. H., Wolfe J. M. The invisible gorilla strikes again: Sustained inattentional blindness in expert observers // Psychological Science. 2013. 24 (9). P. 1848—1853.

Drew et al. 2014 – Drew T., Mance I., Horowitz T. S., Wolfe J. M., Vogel E. K. A soft handoff of attention between cerebral hemispheres // Current Biology. Drewnowski, Healy 1977 – Drewnowski A., Healy A. F. Detection errors on the and and: Evidence for reading units larger than the word // Memory & Cognition. 1977. 5 (1). P. 636—647.

Driver et al. 2001 – Driver J., Davis G., Russell C., Turatto M., Freeman E. Segmentation, attention and phenomenal visual objects // Cognition. 2001.

Dufau et al. 2015 – Dufau S., Grainger J., Midgley K. J., Holcomb P. J. A thousand words are worth a picture: Snapshots of printed-word processing in an event-related potential megastudy // Psychological Science. 2015.

Duncan 1984 – Duncan J. Selective attention and the organization of visual information // Journal of Experimental Psychology: General. 1984. 113 (4). P. 501—517.

Duncan, Humphreys 1989 – Duncan J., Humphreys G. W. Visual search and stimulus similarity // Psychological Review. 1989. 96 (3). P. 433—458.

Dux, Marois 2009 – Dux P. E., Marois R. The attentional blink: a review of data and theory // Attention, Perception, and Psychophys. 2009. 71 (8). P. 1683—1700.

Eckstein et al. 2013 – Eckstein M. P., Mack S. C., Liston D. B., Bogush L., Menzel R., Krauzlis R. J. Rethinking human visual attention: Spatial cueing effects and optimality of decisions by honeybees, monkeys and humans // Vision research. 2013. 85. P. 5—19.

Egly et al. 1994 – Egly R., Driver J., Rafal R. D. Shifting visual attention between objects and locations: Evidence from normal and parietal lesion subjects // Journal of Experimental Psychology: General. 1994. 123 (2). P. 161—177.

Elliot, Fryer 2008 – Elliot A. J., Fryer J. The Goal Construct in Psychology // Handbook of Motivation Science / Ed. by J. Shah, W. Gardner. New York: Guilford Press, 2008. P. 235—250.

Ellis et al. 1988 – Ellis A. W., Young A. W., Anderson C. Modes of word recognition in the left and right cerebral hemispheres // Brain and Language. 1988. 35 (2). P. 254—273.

Enns 2004 – Enns J. T. Object substitution and its relation to other forms of visual masking // Vision Research. 2004. 44 (12). P. 1321—1331.

Enns, Di Lollo 2000 – Enns J. T., Di Lollo V. What’s new in visual masking? // Trends in Cognitive Science. 2000. 4 (9). P. 345—352.

Eriksen, Eriksen 1974 – Eriksen B. A., Eriksen C. W. Effects of noise letters upon the identification of a target letter in a nonsearch task // Perception and Psychophysics. 1974. 16 (1). P. 143—149.

Erlikhman et al. 2013 – Erlikhman G., Keane B. P., Mettler E., Horowitz T. S., Kellman P. J. Automatic feature-based grouping during multiple object tracking // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 2013. 39 (6). P. 1625—1637.

Estes et al. 2008 – Estes Z., Verges M., Barsalou L. W. Head up, foot down. Object words orient attention to the objects’ typical location // Psychological Science. 2008. 19 (2). P. 93—97.

Falikman et al. 2011 – Falikman M., Gorbunova E., Sinitsyna M. Location-based effects on object-based processing: Evidence from the word superiority effect // Attenton and Objects: Rovereto Attention Workshop-2011. Abstracts. Rovereto: CIMEC, 2011. (URL: http://events.unitn.it/en/ cimec-raw2011/).

Falikman, Stepanov 2012 – Falikman M., Stepanov V. Chunking in rapid serial visual presentation: Consequences for visual awareness // Neuroscience & cognition: Consciousness & cognitive control. Brussels, December 3—4, 2012. P. 33—34.

Fan et al. 2002 – Fan J., McCandliss B. D., Sommer T., Raz A., Posner M. I. Testing the efficiency and independence of attentional networks // Journal of Cognitive Neuroscience. 2002. 14 (3). P. 340—347.

Fernandez-Duque, Johnson 1999 – Fernandez-Duque D., Johnson M. L. Attention metaphors: How metaphors guide the cognitive psychology of attention // Cognitive Science. 1999. 23. P. 83—116.

Fernandez-Duque, Johnson 2002 – Fernandez-Duque D., Johnson M. L. Cause and Effect theories of attention: The role of conceptual metaphors // Review of General Psychology. 2002. 6 (2). P. 153—165.

Fine 2001a – Fine E. M. Does meaning matter? The impact of word knowledge on lateral masking // Optometry and Vision Science. 2001. 78 (11). P. 831—838.

Fine 2001b – Fine E. M. The word-superiority effect does not depend on one’s ability to identify the letter string as a word // Journal of Vision. 2001. 1 (3). P. 410, 410a.

Fine 2004 – Fine E. M. The relative benefit of word context is a constant proportion of letter identification time // Perception and Psychophysics. 2004. 66 (6). P. 897—907.

Firestone, Scholl 2016 – Firestone C., Scholl B. Cognition does not affect perception: Evaluating the evidence for ‘top-down’ effects // Behavioral and Brain Sciences. 2016. 39. P. e229.

Flanagan et al. 1998 – Flanagan P., McAnally K. I., Martin R. L., Meehan J. W., Oldfield S. R. Aurally and visually guided visual search in a virtual environment // Human Factors. 1998. 40 (3). P. 461—468.

Fodor 1983 – Fodor J. A. Modularity of Mind: An Essay on Faculty Psychology. Cambridge, MA: MIT Press, 1983.

Friedman et al. 1982 – Friedman A., Polson M. C., Dafoe C. G., Gaskill S. J. Dividing attention within and between hemispheres: Testing a multiple resources approach to limited-capacity information processing // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1982. 8 (5). P. 625—650.

Fr iesen, Kingstone 2003 – Friesen C. K., Kingstone A. Abrupt onsets and gaze direction cues trigger independent reflexive attentional effects // Cognition. 2003. 87. P. B1—B10.

Frischen et al. 2007 – Frischen A., Bayliss A. P., Tipper S. P. Gaze-cueing of attention: Visual attention, social cognition and individual differences // Psychological Bulletin. 2007. 133. P. 4.

Frömer et al. 2015 – Frömer R., Dimigen O., Niefind F., Krause N., Kliegl R., Sommer W. Are individual differences in reading speed related to extrafoveal visual acuity and crowding? // PLoS ONE. 2015. 10 (3). P. e0121986.

Fusser et al. 2011 – Fusser F., Linden D. E., Rahm B., Hampel H., Haenschel C., Mayer J. S. Common capacity-limited neural mechanisms of selective attention and spatial working memory encoding // European Journal of Neuroscience. 2011. 34 (5). P. 827—838.

Gardner 1987 – Gardner H. The mind’s new science. The history of cognitive revolution. USA: Harper Collins Publishers, Basic Books, 1987.

Geng et al. 2007 – Geng H. Y., Song Q. L., Li Y. F., Xu S., Zhu Y. Attentional modulation of motion-induced blindness // Chinese Science Bulletin. 2007. 52. P. 1063—1070.

Gillebert, Humphreys 2015 – Gillebert C. R., Humphreys G. W. Mutual interplay between perceptual organization and attention: A neuropsychological perspective // Wagemans J. (Ed.) The Oxford Handbook of Perceptual Organization. Oxford University Press, 2015. P. 736—757.

Gopher 1994 – Gopher D. Dual-task performance // The Blackwell dictionary of cognitive psychology / Ed. by M. Eysenck. Cornwall, Great Britain, 1994. P. 111—117.

Goschy et al. 2014 – Goschy H., Koch A. I., Mueller H. J., Zehetleitner M. Early top-down control over saccadic target selection: Evidence from a systematic salience difference manipulation // Attention, Perception and Psychophysics. 2014. 76 (2). P. 367—382.

Grabbe 2014 – Grabbe J. Effects of targets embedded within words in a visual search task // Advances in Cognitive Psychology. 2014. 10 (1). P. 1—8.

Grainger et al. 2001 – Grainger J., Van Kang M. N., Segui J. Cross-modal repetition priming of heterographic homophones // Memory and Cognition. 2001. 29 (1). P. 53—61.

Grainger et al. 2003 – Grainger J., Bouttevin S., Truc C., Bastien M., Ziegler J. Word superiority, pseudoword superiority, and learning to read: A comparison of dyslexic and normal readers // Brain and Language. 2003. 66. P. 1105—1114.

Grainger, Jacobs 1994 – Grainger J., Jacobs A. M. A dual read-out model of word context effects in letter perception: Further investigations of the word superiority effect // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1994. 20 (6). P. 1158—1176.

Greenberg et al. 2004 – Greenberg S. N., Healy A. F., Koriat A., Kreiner H. The GO model: A reconsideration of the role of structure units in guiding and organizing text online // Psychonomic Bulletin & Review. 2004. 11 (1). P. 428—433.

Greenwald 1972 – Greenwald A. G. On doing two things at once: Time sharing as a function of ideomotor compatibility // Journal of Experimental Psychology. 1972. 94 (1). P. 52—57.

Gregory 1997 – Gregory R. L. Knowledge in Perception and Illusion // Philosophical Transactions of the Royal Society of London B. Harre 2012 – Harre R. Perception // Harre R., Moghaddam F. M. (Eds.) Psychology for the Third Millenium. Integrating cultural and neuroscience perspectives. Sage Publ. P. 56—76.

Hazy, Frank, O’Reilly 2006 – Hazy T. E., Frank M. J., O’Reilly R. C. Banishing the homunculus: making working memory work // Neuroscience. 2006. 139 (1). P. 105—118.

Healy 1994 – Healy A. F. Letter detection: A window to unitization and other cognitive processes // Psychonomic Bulletin & Review. 1994. 1. P. 333—344.

Healy, Cunningham 2004 – Healy A. F., Cunningham T. F. Reading units that include interword spaces: Filling spaces around a letter can facilitate letter detection // Memory & Cognition. 2004. 32. P. 560—569.

Henderson 1974 – Henderson L. A word superiority effect without orthographic assistance // The Quarterly Journal of Experimental Psychology. 1974. 26 (2). P. 301—311.

Hochstein, Ahissar 2002 – Hochstein S., Ahissar M. View from the top: Hierarchies and reverse hierarchies in the visual system // Neuron. 2002. 36. P. 791—804.

Holcombe et al. 2001 – Holcombe A. O., Kanwisher N., Treisman A. The midstream order deficit // Perception and Psychophysics. 2001. 63 (2). P. 322—329.

Hollingworth, Henderson 2003 – Hollingworth A., Henderson J. M. Testing a conceptual locus for the inconsistent object change detection advantage in real-world scenes // Memory and Cognition. 2003. 31 (6). P. 930—940.

Houghton, Tipper 1994 – Houghton G., Tipper S. P. A model of inhibitory mechanisms in selective attention // Inhibitory processes in attention memory and language / Ed. by D. Dagenbach, T. H. Carr. San Diego, CA: Academic Press, 1994. P. 53—112.

Huang et al. 2012 – Huang L., Mo L., Li Y. Measuring the interrelations among multiple paradigms of visual attention: an individual differences approach // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 2012. 38. P. 414—428.

Inhoff et al. 1993 – Inhoff A. W., Topolski R., Vitu F., O’Regan J. Attention demands during reading and the occurrence of brief (express) fixations // Perception and Psychophysics. 1993. 54. P. 814—823.

Jacobs, Grainger 1994 – Jacobs A. M., Grainger J. Models of visual word recognition: Sampling the state of the art // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1994. 20 (6). P. 1311— 1334.

Jacoby 1991 – Jacoby L. L. A process dissociation framework: separating automatic from intentional uses of memory // Journal of Memory and Language. 1991. 30 (5). P. 513—541.

Jacoby et al. 1993 – Jacoby L. L., Toth J. P., Yonelinas A. P. Separating conscious and unconscious influences of memory: Measuring recollection // Journal of Experimental Psychology: General. 1993. 122 (2). P. 139—154.

Jahshan et al. 2014 – Jahshan C., Wynn J. K., McCleery A., Glahn D. C., Altshuler L. L., Green M. F. Cross-diagnostic comparison of visual processing in bipolar disorder and schizophrenia // Journal of Psychiatrical Research. 2014. 51. P. 42—48.

James 1890 – James W. Principles of Psychology. New York: Henry Holt, Johnen et al. 2001 – Johnen A., Wagner H., Gaese B. H. Spatial attention modulates sound localization in barn owls // Journal of Neurophysiology.

Johnson, Carnot 1990 – Johnson N. F., Carnot M. J. On time differences in searching for letters in words and nonwords: do they emerge during the initial encoding or the subsequent scan? // Memory and Cognition. 1990. 18 (1). P. 31—39.

Johnston, Heinz 1978 – Johnston W. A., Heinz S. P. Flexibility and capacity demands of attention // Journal of Experimental Psychology: General. 1978. 107. P. 420—435.

Johnston, McClelland 1974 – Johnston J. C., McClelland J. L. Perception of letters in words: Seek not and ye shall find // Science. 1974. 184 (4142). P. 1192—1194.

Jonides 1981 – Jonides J. Voluntary versus automatic control over the mind’s eye’s movement // Attention and Performance IX / Ed. by J. B. Long, A. D. Baddeley. Hillsdale, NJ: Erlbaum. 1981. P. 187—203.

Jordan, Bevan 1994 – Jordan T. R., Bevan K. M. Word superiority over isolated letters: The neglected case of forward masking // Memory & Cognition. 1994. 22 (2). P. 133—144.

Jordan et al. 1999 – Jordan T. R., Thomas S. M., Scott-Brown K. C. The illusory-letters phenomenon: An illustration of graphemic restoration in visual word recognition // Perception. 1999. 28 (11). P. 1413—1416.

Jordan et al. 2000 – Jordan T. R., Patching G. R., Milner A. D. Lateralized word recognition: assessing the role of hemispheric specialization, modes of lexical access, and perceptual asymmetry // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 2000. 26 (3). P. 1192— 1208.

Jordan et al. 2010 – Jordan T. R., Paterson K. B., Almabruk A. A. A.Revealing the superior perceptibility of words in Arabic // Perception. 2010. 39 (3). P. 426—428.

Kable, Glimcher 2008 – Kable J. W., Glimcher P. W. The Neurobiology of decision: Consensus and controversy // Neuron. 2009. 63 (6). P. 733—745.

Kahneman 1973 – Kahneman D. Attention and effort. Prentice Hall, NJ, 1973.

Kahneman, Chajszyk 1983 – Kahneman D., Chajczyk D. Tests of the automaticity of reading: Dilution of Stroop effects by color-irrelevant stimuli // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1983. 9 (4). P. 497—509.

Kahneman, Treisman 1984 – Kahneman D., Treisman A. Changing views of attention and automaticity // Varieties of attention / Ed. by R. Parasuraman, R. Davies. Orlando: Academic Press, 1984. P. 29—61.

Kahneman et al. 1992 – Kahneman D., Treisman A., Gibbs B. J. The reviewing of object files: Object-specific integration of information // Cognitive psychology. 1992. 24 (2). P. 175—219.

Kanwisher 1987 – Kanwisher N. G. Repetition blindness: Type recognition without token individuation // Cognition. 1987. 27 (2). P. 117—143.

Kanwisher, Wojciulik 2000 – Kanwisher N. G., Wojciulik E. Visual attention: Insights from brain imaging // Nature Reviews Neuroscience. 2000. 1 (2). P. 91—100.

Kaptelinin, Nardi 2009 – Kaptelinin V., Nardi B. A. Acting with Technology: Activity Theory and Interaction Design. Boston, MA: MIT Press, 2009.

Kawahara et al. 2003 – Kawahara J., Enns J. T., Di Lollo V. Task switching mediates the attentional blink even without backward masking // Perception and Psychophysics. 2003. 65 (3). P. 339—351.

Keele, Neill 1978 – Keele S. W., Neill W. T. Mechanisms of attention // Handbook of perception. Vol. IX / Ed. by E. C. Carterette, M. P. Friedman. Academic Press, 1978. P. 3—47.

Kibrik 2011 – Kibrik A. A. Reference in Discourse. Oxford, UK: Oxford University Press, 2011.

Kimchi 2009 – Kimchi R. (2009) Perceptual organization and visual attention // Progress in Brain Research. 2009. 176. P. 15—33.

Kimchi 2015 – Kimchi R. The perception of hierarchical structure // Oxford Handbook of Perceptual Organization / Ed. by J. Wagemans. Oxford, UK: Oxford University Press, 2015. P. 129—149.

Kootstra et al. 2006 – Kootstra G., Nederveen A., de Boer B. On the bottom-up and top-down influences of eye movements // Proceedings of CogSci 2006 Conference, Vancouver, Canada. 2006. P. 2538.

Koriat, Greenberg 1994 – Koriat A., Greenberg S. N. The extraction of phrase structure during reading: Evidence from letter detection errors // Psychonomic Bulletin & Review. 1994. 1 (1). P. 345—356.

Kosslyn 1984 – Kosslyn S. M. Mental Imagery // Visual Cognition and Action. An Invitation to Cognitive Science. Vol. 2 / Ed. by D. N. Ocherson, S. M. Kosslyn. Hollerbach, 1984. P. 84—94.

Krueger 1970 – Krueger L. E. Effect offrequency ofdisplay on speed of visual search // Journal of Experimental Psychology. 1970. 84. P. 495—498.

Krueger et al. 1974 – Krueger L. E., Keen R. H., Rublevich B. Letter search through words and nonwords by adults and fourth-grade children // Journal of Experimental Psychology. 1974. 102 (5). P. 845—849.

Laszlo, Federmeier 2007 – Laszlo S., Federmeier K. D. The acronym superiority effect // Psychonomic Bulletin and Review. 2007. 14 (6). P. 1158—1163.

Latash (ed.) 1998 – Progress in Motor Control. Vol. 1: Bernstein’s Traditions in Movement Studies / Ed. by M. L. Latash. Urbana, IL: Human Kinetics, 1998.

Latash et al. 2002— Latash M. L., Scholz J. P., Schoener G. Motor control strategies revealed in the structure of motor variability // Exercise and Sport Sciences Reviews. 2002. 30 (1). P. 26—31.

Latinus et al. 2010 – Latinus M., VanRullen R., Taylor M. J. Top-down and bottom-up modulation in processing bimodal face/ voice stimuli // BMC Neuroscience. 2010. 11. P. 36.

Lavidor, Bailey 2005 – Lavidor M., Bailey P. J. Dissociations between serial position and number of letters effects in lateralised visual word recognition // Journal of Research in Reading. 2005. 28 (3). P. 258—273.

Lavie 1995 – Lavie N. Perceptual load as a necessary condition for selective attention. // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1995. 21 (3). P. 451—468.

Lavie 2006 – Lavie N. The role of perceptual load in visual awareness // Brain Research. 2006. 1080 (1). P. 91—100.

Lavie, Driver 1996 – Lavie N., Driver J. On the spatial extent of attention in object-based visual selection // Perception and Psychophysics. 1996. 58 (8). P. 1238—1251.

Lete, Ducrot 2008 – Lété В., Ducrot S. Visuo-attentional processing by dyslexic readers on the Reicher-Wheeler task // Current Psychology Letters. 2008. 24 (1). P. 25—39.

Li et al. 2016 – Li C., Aivar M. P., Kit D. M., Tong M. H., Hayhoe M. M. Memory and visual search in naturalistic 2D and 3D environments // Journal of Vision. 2016. 16 (8). P. 9.

Liang et al. 2017 – Liang J., Erez J., Zhang F., Cusack R., Barense M. Neural evidence for unitization following perceptual expertise // Journal of Vision. 2017. 17 (10). P. 344.

Logan, Bundesen 2003 – Logan G. D., Bundesen C. Clever homunculus: is there an endogenous act of control in the explicit task-cuing procedure? // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 2003. 29. P. 575—599.

Luck, Vogel 1997 – Luck S. J., Vogel E. K. The capacity of visual working memory for features and conjunctions // Nature. 1997. 390. P. 279—281.

Luiga 2003 – Luiga I. Higher-level processing in substitution and metacontrast masking: interaction between mask and target. Master’s thesis. Tartu, 2003.

Luiga et al. 2002 – Luiga I., Bachmann T., Põder E. Metacontrast masking of single letters in words and trigrams with varying loads on attention // Perception. 2002. 31. Supplement. P. 79.

Mack, Rock 1998 – Mack A., Rock I. Inattentional blindness. Cambridge, MA: MIT Press, 1998.

Mack et al. 1992 – Mack A., Tang B., Tuma R., Kahn S., Rock I. Perceptual organization and attention // Cognitive Psychology. 1992. 24 (4). P. 475—501.

Madrid et al. 2010 – Madrid G. J., Lavie N., Lavidor M. Asymmetrical perceptual load in lateralised word processing // European Journal of Cognitive Psychology. 2010. 22 (7). P. 1066—1077.

Marcel 1983 – Marcel A. J. Conscious and unconscious perception: Experiments on visual masking and word recognition // Cognitive Psychology, 1983. 15. P. 197—237.

Marchetti, Mewhort 1986 – Marchetti F. M., Mewhort D. J. K. On the word-superiority effect // Psychological Research. 1986. 48 (1). P. 23—35.

Martens, Wyble 2010 – Martens S., Wyble B. The attentional blink: Past, present, and future of a blind spot in perceptual awareness // Neuroscience & Biobehavioral reviews. 2010. 34 (6). P. 947—957.

Martin et al. 2006 – Martin C. D., Nazir T., Thierry G., Paulignan Y., Demonet J. F. Perceptual and lexical effects in letter identification: an event-related potential study of the word superiority effect // Brain Research. 2006. 1098 (1). P. 153—160.

Mattingly, Xu 1994 – Mattingly I. G., Xu Y. Word superiority in Chinese // Advances in the Study of Chinese Language Processing. Vol. 1 / Ed. by H.-W. Chang et al. 1994. P. 101—111.

McCann et al. 1992 – McCann R. S., Folk C. L., Johnston J. C. The role of spatial attention in visual word processing // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1992. 18. P. 1015— 1029.

McClelland 1976 – McClelland J. L. Preliminary letter identification in the perception of words and nonwords // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1976. 2 (1). P. 80—91.

McClelland 1977 – McClelland J. L. Letter and configuration information in word identification // Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior. 1977. 16. P. 137—150.

McClelland, Johnston 1977 – McClelland J. L., Johnston J. C. The role of familiar units in perception of words and nonwords // Perception and Psychophysics. 1977. 22 (3). P. 249—261.

McClelland, Rumelhart 1981 – McClelland J., Rumelhart D. An interactive activation model of context effects in letter perception: Part 1. An account of basic findings // Psychological Review. 1981. 88 (5). P. 375—107.

McConkie, Currie 1996 – McConkie G. W., Currie C. B. Visual stability across saccades while viewing complex pictures. // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1996. 22 (3). P. 563—581.

McNamara 2005 – McNamara T. P. Semantic priming: Perspectives from memory and word recognition. New York: Psychology Press, 2005.

Mendelsohn, O’Brien 1974 – Mendelsohn G. A., O’Brien A. T. The solution of anagrams: A reexamination of the effects of transition letter probabilities, letter moves, and word frequency on anagram difficulty // Memory & Cognition. 1974. 2 (3). P. 566—574.

Mewhort, Johns 1988 – Mewhort D. J. K., Johns E. E. Some tests of the interactive-activation model for word identification // Psychological Research. 1988. 50 (3). P. 135—147.

Miller, Buschman 2013 – Miller E. K., Buschman T. J. Cortical circuits for the control of attention // Current Opinion in Neurobiology. 2013. 23 (2). P. 216—222.

Milner, Goodale 2006 – Milner A. D., Goodale M. A. The Visual Brain in Action. Oxford: Oxford University Press, 2006.

Mitroff, Scholl 2005 – Mitroff S. R., Scholl B. J. Forming and updating object representations without awareness: Evidence from motion-induced blindness // Vision Research. 2005. 45. P. 961—967.

Mitroff et al. 2014 – Mitroff S. R., Biggs A. T., Adamo S. H., Dowd E. W., Winkle J., Clark K. What can 1 billion trials tell us about visual search? Journal of Experimental Psychology // Human Perception and Performance. 2014. 41 (1). P. 1—5.

Monsell, Driver 2000 – Monsell S., Driver J. Banishing the control homunculous // Attention and Performance XVIII: Control of Cognitive Processes / Ed. by S. Monsell, J. S. Driver. Cambridge, MA: MIT Press, 2000. P. 3—32.

Moore, Egeth 1997 – Moore C. M., Egeth H. Perception without attention: evidence of grouping under conditions of inattention // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1997. 23 (2). P. 339—352.

Moravcsik, Healy 1995 – Moravcsik J. E., Healy A. F. Effect of meaning on letter detection // Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory & Cognition. 1995. 21. P. 82—95.

Morton 1979 – Morton J. Word recognition // Psycholinguistics. V. 2: Structures and Processes / Ed. by J. Morton, J. C. Marshall. London: Paul Elek, 1979.

Muggleton et al. 2003 – Muggleton N. G., Juan C. H., Cowey A., Walsh V. Human frontal eye fields and visual search // Journal of Neurophysiology. 2003. 89 (6). P. 3340—3343.

Myachykov et al. 2005 – Myachykov A., Tomlin R. S., Posner M. I. Attention and empirical studies of grammar // The Linguistic Review. 2008. 22 (2—4). P. 347—364.

Navon 1977 – Navon D. Forest before trees: The precedence of global features in visual perception // Cognitive Psychology. 1977. 9 (3). P. 353—383.

Neisser 1967 – Neisser U. Cognitive Psychology. New York: Appleton-Century-Crofts, 1967.

Neumann 1987 – Neumann O. Beyond capacity: A functional view of attention // Perspectives on perception and action / Ed. by H. Heuer, A. F. Sanders. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 1987. P. 361—394.

Neumann et al. 1986 – Neumann O., van der Heijden A. H. C., Allport D. A. Visual selective attention: Introductory remarks // Psychological Research. 1986. 48. P. 185—188.

Newman et al. 2013 – Newman A. J., Kenny S., Saint-Aubin J., Klein R. M. Can skilled readers perform a second task in parallel? A functional connectivity MRI study // Brain and Language. 2013. 124. P. 84—95.

Norman 1976 – Norman D. A. Memory and attention: An introduction to human information processing. 2nd ed. New York: John Wiley & Sons, 1976.

Norman, Rumelhart (eds) 1975 – Exploration in cognition / Ed. by D. A. Norman, D. E. Rumelhart. San Francisco, CA: Freeman, 1975.

Norman, Shallice 1986 – Norman D. A., Shallice T. Attention to action: Willed and automatic control of behavior // Consciousness and self-regulation: Advances in research and theory / Ed. by R. Davison, G. Shwartz, D. Shapiro. New York: Plenum Press, 1986. P. 1—18.

Noudoost et al. 2010 – Noudoost B., Chang M. H., Steinmetz N. A., Moore T. Top-down control of visual attention // Current Opinion in Neurobiology. 2010. 20 (2). P. 183—190.

Ogmen et al. 2003 – Ogmen H., Breitmeyer B. G., Melvin R. The what and where in visual masking // Vision Research. 2003. 43 (12). P. 1337— 1350.

O’Shea et al. 2004 – O’Shea J., Muggleton N. G., Cowey A., Walsh V. Timing of target discrimination in human frontal eye fields // Journal of Cognitive Neuroscience. 2004. 16 (6). P. 1060—1067.

Osugi, Kawahara 2013 – Osugi T., Kawahara J. I. Attentional set protects visual marking from visual transients // Quarterly Journal of Experimental Psychology. 2013. 66 (1). P. 69—90.

Paivio 1986 – Paivio A. Mental representations: a dual coding approach. Oxford, England: Oxford University Press, 1986.

Palmer 1999 – Palmer S. E. Vision Science: Photons to Phenomenology. Cambridge, MA: MIT Press, 1999.

Palmer 2002 – Palmer S. E. Perceptual grouping: It’s later than you think // Current Directions in Psychological Science. 2002. 11 (3). P. 101—106.

Pantyshkov et al. 2008 – Pantyushkov A. M., Horowitz T. S., Falikman M. V. Is there word superiority in visual search? // Third International Conference on Cognitive Science. Abstracts. Moscow, 2008. Vol. 1. P. 124—125.

Pashler 1998 – Pashler H. The Psychology of Attention. Cambridge, MA: MIT Press, 1998.

Pechenkova, Sinitsyna 2010 – Pechenkova E. V., Sinitsyna M. V. When simultaneity is more than just temporal order uncertainty // Perception. Vol. 39. ECVP Abstract Suppl. 2010. P. 188.

Perea et al. 2015 – Perea M., Tejero P., Winskel H. Can colours be used to segment words when reading? // Acta Psychologica. 2015. 159. P. 8—13.

Piaget 1954 – Piaget J. The construction of reality in the child. New York: Basic Books, 1954.

Pillsbury 1897 – Pillsbury W. B. The Reading of Words: A Study in Apperception // American Journal of Psychology. 1897. VIII (3). P. 315—393.

Pinto et al. 2013 – Pinto Y., van der Leij A. R., Sligte I. G., Lamme V. A., Scholte H. S. Bottom-up and top-down attention are independent // Journal of Vision. 2013. 13 (3). P. 16.

Poljac et al. 2012 – Poljac E., de-Wit L., Wagemans J. Perceptual wholes can reduce the conscious accessibility of their parts // Cognition. 2013. 123. P. 308—312.

Pomerantz 2003a – Pomerantz J. R. Configural superiority effects and the identification of basic features in visual processing // Munich Visual Search Symposium Abstracts / Ed. by H. J. Mueller, J. Krummenacher. Munich, 2003. P. 8.

Pomerantz 2003b – Pomerantz J. R. Wholes, holes, and basic features in vision // Trends in Cognitive Science. 2003. 7 (11). P. 471—473.

Pomerantz, Kubovy 1986 – Pomerantz J. R., Kubovy M. (1986) Theoretical approaches to perceptual organization: Simplicity and likelihood principles // Handbook of Perception and Human Performance. Vol. 2: Cognitive Processes and Performance / Ed. by K. R. Boff, L. Kaufman, J. P. Thomas. New York: Wiley, 1986. P. 36-1—36-46.

Pomerantz, Portillo 2004 – Pomerantz J. R., Portillo M. C. False Pop Out. Paper presented at the 45th Annual Meeting of the Psychonomic Society. Minneapolis, 2004.

Pomerantz et al. 1977 – Pomerantz J. R., Sager L. C., Stoever R. J. Perception of wholes and of their component parts: some configural superiority effects // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1977. 3 (3). P. 422—435.

Posner 1980 – Posner M. I. Orienting of attention. // The Quarterly Journal of Experimental Psychology. 1980. 32 (1). P. 3—25.

Posner, Cohen 1984 – Posner M. I., Cohen Y. Components of visual orienting // Attention and Performance X / Ed. by H. Bouma, D. G. Bouwhuis. Hillsdale, NJ: Erlbaum, 1984. P. 531—556.

Posner et al. 1978 – Posner M. I., Nissen M. J., Ogden W. C. Attended and unattended processing modes: The role of set for spatial location // Modes of perceiving and processing information / Ed. by H. L. Pick, I. J. Saltzman. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 1978. P. 160—174.

Posner, Petersen 1990 – Posner M. I., Petersen S. E. The attentional system of the human brain // Annual Review of Neuroscience. 1990. 13. P. 25—42.

Posner, Snyder 1975 – Posner M. I., Snyder C. R. R. Attention and cognitive control // Information processing and cognition. The Loyola Symposium / Ed. by R. Solso. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 1975. P. 55—85.

Potter et al. 2008 – Potter M. C., Nieuwenstein M., Strohminger N. Whole report versus partial report in RSVP sentences // Journal of Memory and Language. 2008. 58 (4). P. 907—915.

Prinzmetal 1992 – Prinzmetal W. The word-superiority effect does not require a T-scope // Perception & Psychophysics. 1992. 51 (5). P. 473—484.

Prinzmetal, Silvers 1994 – Prinzmetal W., Silvers B. The word without the tachistoscope // Perception & Psychophysics. 1994. 55 (3). P. 296—312.

Pylyshin, Storm 1988 – Pylyshyn Z. W., Storm R. W. Tracking multiple independent targets: evidence for a parallel tracking mechanism // Spatial Vision. 1988. 3 (3). P. 1—19.

Rabbitt 1978 – Rabbitt P. Sorting, categorization, and visual search // Handbook of perception. Vol. IX / Ed. by E. C. Carterette, M. P. Friedman. Academic Press, 1978. P. 85—134.

Rangel et al. 2008 – Rangel A., Camerer C., Montague P. R. A framework for studying the neurobiology of value-based decision making // Nature Review Neuroscience. 2008. 9 (7). P. 545—556.

Rapp 1992 – Rapp B. C. The nature of sublexical orthographic organization: The bigram trough hypothesis examined // Journal of Memory and Language. 1992. 31. P. 33—53.

Rauss, Pourtois 2013 – Rauss K., Pourtois G. What is bottom-up and what is top-down in predictive coding? // Frontiers in Psychology. 2013. 4. P. 276.

Raymond et al. 1992 – Raymond J. E., Shapiro K. L., Arnell K. M. Temporary suppression of visual processing in an RSVP task: An attentional blink? // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1992. 18 (3). P. 849—860.

Rayner 1998 – Rayner K. Eye movements in reading and information processing: 20 years of research // Psychological Bulletin. 1998. 124 (3). P. 372—422.

Rayner et al. 1998 – Rayner K., Fischer M. H., Pollatsek A. Unspaced text interferes with both word identification and eye movement control // Vision Research. 1998. 38 (8). P. 1129—1144.

Raz, Buhle 2006 – Raz A., Buhle J. Typologies of attentional networks // Nature Reviews Neuroscience. 2006. 7. P. 367—379.

Reddy, Van Rullen 2007 – Reddy L., Van Rullen R. Spacing affects some but not all visual searches: implications for theories of attention and crowding // Journal of Vision. 2007. 7 (2). P. 1—17.

Reicher 1969 – Reicher G. M. Perceptual recognition as a function of meaningfulness of stimulus material // Journal of Experimental Psychology. 1969. 81 (2). P. 275—280.

Rensink 2000 – Rensink R. A. Visual search for change: A probe into the nature of attentional processing // Visual Cognition. 2000. 7. P. 345—376.

Rensink et al. 1997 – Rensink R. A., O’Regan J. K., Clark J. J. To see or not to see: The need for attention to perceive changes in scenes // Psychological Science. 1997. 8. P. 368—373.

Ricciardelli et al. 2002 – Ricciardelli P., Bricolo E., Aglioti S. M., Chelazzi L. My eyes want to look where your eyes are looking: Exploring the tendency to imitate another individual’s gaze // NeuroReport. 2002. 13. P. 2259— 2264.

Robertson 2003 – Robertson L. C. Binding, spatial attention and perceptual awareness // Nature Review Neuroscience. 2003. 4 (2). P. 93—102.

Roediger III, DeSoto 2015 – Roediger III H. L., DeSoto K. A. The psychology of reconstructive memory // Wright J. (Ed.) International encyclopedia of the social and behavioral sciences. 2 ed. Oxford, UK: Elsevier. P. 50—55.

Rosvold et al. 1956 – Rosvold H. E., Mirsky A. F., Sarason I., Bransome E. D., Beck L. H. A continuous performance test of brain damage // Journal of Consulting Psychology. 1956. 20 (5). P. 343—350.

Roy-Charland et al. 2012 – Roy-Charland A., Saint-Aubin J., Klein R. M., Maclean G. H., Lalande A., Belanger A. Eye movements when reading: The importance of the word to the left of fixation // Visual Cognition. 2012. 20. P. 328—355.

Rumelhart, McClelland 1982 – Rumelhart D. E., McClelland J. L. An interactive activation model of context effects in letter perception: Part 2. The context enhancement effect and some tests and extensions of the model // Psychological Review. 1982. 89 (1). P. 60—94.

Saint-Aubin, Klein 2015 – Saint-Aubin J., Klein R. M. Capturing reading processes in connected texts with eye movements and a letter detection task // Attentional and Visual Processes in Language Processing / Ed. by R. K. Mishra, N. Srinivasan, F. Huettig. New Delhi: Springer, 2015. P. 99—110.

Salvemini et al. 1998 – Salvemini A. V., Stewart A. L., Purcell D. G., Pinkham R. S. A word-superiority effect in the presence of foveal load // Perceptual and Motor Skills. 1998. 86 (3, Pt 2). P. 1311—1319.

Scaife, Bruner 1975 – Scaife M., Bruner J. The capacity for joint visual attention in the infant // Nature. 1975. 253 (5489). P. 265—266.

Schacter, Buckner 1998 – Schacter D. L., Buckner R. L. Priming and the brain // Neuron. 1998. 20 (2). P. 185—195.

Scharlau, Neumann 2003 – Scharlau I., Neumann O. Perceptual latency priming by masked and unmasked stimuli: Evidence for an attentional explanation // Psychological Research. 2003. 67. P. 184—197.

Schneider et al. 1984 – Schneider W., Dumais S. T., Shiffrin R. M. Automatic and controlled processing and attention // Varieties of attention / Ed. by R. Parasuraman, R. Davies. New York: Academic Press, 1984. P. 1—27.

Schneider, Shiffrin 1977 – Schneider W., Shiffrin R. M. Controlled and automatic human information processing: 1. Detection, search, and attention // Psychological Review. 1977. 84 (1). P. 1—66.

Scholl 2001 – Scholl B. J. Objects and attention: The state of the art // Cognition. 2001. 80 (1/2). P. 1—46.

Scholvinck, Rees 2009 – Scholvinck M. L., Rees G. Attentional influences on the dynamics of motion-induced blindness // Journal of Vision. 2009. 9 (1). P. 38—39.

Schotter et al. 2012 – Schotter E. R., Angele B., Rayner K. Parafoveal processing in reading // Attention, Perception and Psychophysics. 2012. 74 (1). P. 5—35.

Shannon 1948 – Shannon C. E. A mathematical theory of communication // Bell System Technical Journal. 1948. 27. P. 379—423, 623—656.

Shapiro (ed.) 2001 – The Limits of Attention / Ed. by K. L. Shapiro. New York: Oxford University Press, 2001.

Shapiro, Raymond 1994 – Shapiro K. L., Raymond J. E. Temporal allocation of visual attention. Inhibition or interference? // Inhibitory processes in attention, memory and language / Ed. by D. Dagenbach, T. H. Carr. Boston, MA: Academic Press, 1994. P. 151—188.

Shepard 1971 – Shepard R. N., Metzler J. Mental rotation of three-dimensional objects // Science. 1971. 171 (3972). P. 701—703.

Shih 2000 – Shih S.-I. Recall of two visual targets embedded in RSVP streams of distractors depends on their temporal and spatial relationship // Perception and Psychophysics. 2000. 62 (7). P. 1348—1355.

Sieroff 1991 – Sieroff E. Perception of visual letter strings in a case of left neglect: manipulation of the word form // Brain & Language. 1991. 41. P. 565—589.

Sieroff, Posner 1988 – Sieroff E., Posner M. Cueing spatial attention during processing of words and letter strings in normals // Cognitive Neuropsychology. 1988. 5 (4). P. 451—472.

Sieroff et al. 1988 – Sieroff E., Pollatsek A., Posner M. Recognition of visual letter strings following injury to the posterior visual spatial system // Cognitive Neuropsychology. 1988. 5 (4). P. 427—449.

Simon J., Wolf 1963 – Simon J. R., WolfJ. D. Choice reaction times as a function of angular stimulus-response correspondence and age // Ergonomics. 1963. 6. P. 99—105.

Simons D., Chabris 1999 – Simons D. J., Chabris C. F. Gorillas in our midst: Sustained inattentional blindness for dynamic events // Perception. 1999. 28 (9). P. 1059—1074.

Simons D., Levin 1997 – Simons D. J., Levin D. T. Change blindness // Trends in Cognitive Science. 1997. 1. P. 261—267.

Sinitsyna, Pechenkova 2009 – Sinitsyna M., Pechenkova E. Top-down modulations in perception of simultaneity // Journal of Vision. 2009. 9 (8). P. 1083.

Skinner 1971 – Skinner B. F. Beyond freedom and dignity. Harmondsworth, Middlesex: Penguin Books Ltd., 1971.

Slagter et al. 2007 – Slagter H. A., Lutz A., Greischar L. L., Francis A. D., Nieuwenhuis S., Davis J. M., Davidson R. J. Mental training affects distribution of limited brain resources // PLoS Biology. 2007. 5 (6): e138.

Snodgrass, Corwin 1988 – Snodgrass J. G., Corwin J. Perceptual identification thresholds for 150 fragmented pictures from the Snodgrass and Vander-wart picture set // Perceptual and Motor Skills. 1988. 67 (1). P. 3—36.

Solman 1987 – Solman R. T. Temporal separation of two part-letter arrays and size changes in a nonmasking word-superiority effect // Perception. 1987. 16 (5). P. 655—669.

Solman 1988 – Solman R. T. Direct Comparison of Masking and Half-Letter Word-Superiority Effects // The American Journal of Psychology. 1988. 101 (4). P. 505—513.

Solman et al. 1981 – Solman R. T., May J. G., Schwartz B. D. The word superiority effect: A study using parts of letters // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1981. 7 (3). P. 552—559.

Sperling, Dosher 1986 – Sperling G., Dosher B. A. Strategy and optimization in human information processing // Handbook of perception and human performance: Vol. 1. Sensory processes and perception / Ed. by K. Boff, L. Kaufman, J. Thomas. New York: Wiley, 1986. P. 2-1 – 2-65.

Stepanov, Falikman 2011 – Stepanov V., Falikman M. Temporal processing units relocate the attentional blink // Vision Sciences Society 11th Annual Meeting. Abstracts. Naples, FL. 2011.

Stolz, McCann 2000 – Stolz J., McCann R. S. Re-attending to the role of spatial attention in visual word processing // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 2000. 26. P. 1320—1331.

Strauss et al. 2013 – Strauss G. P., Catalano L. T., Llerena K., Gold J. M. The processing of emotional stimuli during periods of limited attentional resources in schizophrenia // Journal of Abnormal Psychology. 2013. 122 (2). P. 492—505.

Strayer, Kramer 1994 – Strayer D. L., Kramer A. F. Strategies and automaticity: I. Basic findings and conceptual framework // Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory, and Cognition. 1994. 20 (2). P. 318—341.

Stroop 1935 – Stroop J. R. Studies of interference in serial verbal reactions // Journal of Experimental Psychology. 1935. 18 (6). P. 643—662.

Strüber, Stadler 1999 – Strüber D., Stadler M. Differences in top-down influences on the reversal rate of different categories of reversible figures // Perception. 1999. 28 (10). P. 1185—1196.

Styles 1997 – Styles E. The psychology of attention. Bucks, UK: Psychology Press, 1997.

Su et al. 2015 – Su L., Wyble B., Zhou L. Q., Wang K., Wang Y. N., Cheung E. F., Bowman H., Chan R. C. Temporal perception deficits in schizophrenia: integration is the problem, not deployment of attentions // Scientific Reports. 2015. 5. P. 9745.

Suchow, Alvarez 2011 – Suchow J. W., Alvarez G. A. Motion silences awareness of visual change // Current Biology. 2011. 21 (2). P. 140—143.

Talgar, Carrasco 2001 – Talgar C. P., Carrasco M. The effects of attention in texture segmentation in the lower and upper visual fields // Journal of Vision. 2001. 1 (3). P. 76, 76a.

Thakral 2011 – Thakral P. P. The neural substrates associated with inattentional blindness // Consciousness and Cognition. 2011. 20 (4). P. 1768—1775.

Thomson et al. 2015 – Thomson D. R., Ralph B. C., Besner D., Smilek D. The more your mind wanders, the smaller your attentional blink: an individual differences study // Quarterly Journal of Experimental Psychology. 2015. 68 (1). P. 181—191.

Tipper, Weaver 1998 – Tipper S. P., Weaver B. The medium of attention: Location-based, object-centered, or scene-based? // Visual attention / Ed. by R. Wright. Oxford, England: Oxford University Press, 1998. P. 77—108.

Tipper et al. 1994 – Tipper S. P., Weaver B., Jerreat L. M., Burak A. L. Object-based and environment-based inhibition of return of visual attention // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1994. 20 (3). P. 478—499.

Tomlin 1997 – Tomlin R. S. Mapping conceptual representations into linguistic representations: The role of attention in grammar // Language and conceptualization / Ed. by J. Nuyts, E. Pederson. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 162—189.

Torralbo et al. 2016 – Torralbo A., Kelley T. A., Rees G., Lavie N. Attention induced neural response trade-off in retinotopic cortex under load // Scientific Reports. 2016. 6. P. 33041.

Toulmin 1978 – Toulmin S. The Mozart of psychology // The New York Review of Books. 1978. 25 (14). P. 51—57.

Travesio 2007 – Travesio D. Functional systems of perception-action and re-mediation // Cambridge Handbook of Sociocultural Psychology / Ed. by J. Valsiner, A. Rosa. New York: Cambridge University Press, 2007. P. 124—139.

Treisman, Gelade 1980 – Treisman A. M., Gelade G. A feature-integration theory of attention // Cognitive Psychology. 1980. 12 (1). P. 97—136.

Treisman, Schmidt 1982 – Treisman A. M., Schmidt H. Illusory conjunctions in the perception of objects // Cognitive Psychology. 1982. 14 (1). P. 107—141.

Treisman, Souther 1985 – Treisman A., Souther J. Search asymmetry: A diagnostic for preattentive processing of separable features // Journal of Experimental Psychology: General. 1985. 114 (3). P. 285—310.

Tse, Kavanagh 2000 – Tse P. U., Cavanagh P. Chinese and Westerners see opposite apparent motions in a kanji stimulus // Cognition. 2000. 74. P. B27—B32.

Tu, Diana 2016 – Tu H.-W., Diana R. A. Two are not better than one: Combining unitization and relational encoding strategies // Journal of Experimental Psychology: Learning, Memory and Cognition. 2016. 42 (1). P. 114—126.

Tyler, Marslen-Wilson 1986 – Tyler L. K., Marslen-Wilson W. D. The effects of context on the recognition of polymorphemic words // Journal of Memory and Language. 1986. Vol. 25. P. 741—752.

Utochkin 2011 – Utochkin I. S. Hide-and-seek around the centre of interest: The dead zone of attention revealed by change blindness // Visual Cognition. 2011. 19 (8). P. 1063—1088.

Utochkin 2013 – Utochkin I. Visual segmentation of spatially overlapping subsets // Perception. 42. ECVP Abstract Supplement. 2013. P. 24.

Utochkin 2015 – Utochkin I. S. Ensemble summary statistics as a basis for rapid visual categorization // Journal of Vision. 2015. 15 (4). P. 8.

Vakhrushev, Utochkin 2011 – Vakhrushev R. S., Utochkin I. S. Orienting of visual attention by subliminal central cues // Perception. V. 40. ECVP Abstract Supplement. 2011. P. 43.

Van der Heijden 1987 – Van der Heijden A. H. C. Central selection in vision // Perspectives on perception and action / Ed. by H. Heuer, A. F. Sanders. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 1987. P. 421—446.

van Vugt, van den Hurk 2017 – van Vugt M. K., van den Hurk P. M. Modeling the Effects of Attentional Cueing on Meditators // Mindfulness. 2017. 8 (1). P. 38—45.

Vecera, Behrmann 2001 – Vecera S. P., Behrmann M. Attention and unit formation: A biased competition account of object-based attention // From fragments to objects: Segmentation and grouping in vision. Advances in psychology, 130 / Ed. by T. F. Shipley, P. J. Kellman. New York: Elsevier Science, 2001. P. 145—180.

Vecera, Farah 1994 – Vecera S. P., Farah M. J. Does visual attention selection objects or locations? // Journal of Experimental Psychology: General. 1994. 123 (2). P. 146—160.

Velichkovsky 2002 – Velichkovsky B. M. Heterarchy of cognition: the depths and the highs of a framework for memory research // Memory. 2002. 10 (5—6). P. 405—419.

Verbruggen et al. 2014 – Verbruggen F., McLaren I. P. L., Chambers C. D. Banishing the control homunculi in studies of action control and behavior change // Perspectives on Psychological Science. 2014. 9. P. 497—524.

Visser et al. 1999 – Visser T. A. V., Bischof W. F., Di Lollo V. Attentional switching in spatial and non-spatial domains: Evidence from the attentional blink // Psychological Bulletin. 1999. 125. P. 458—469.

Võ, Wolfe 2013 – Võ M. H., Wolfe J. M. Differential Electrophysiological Signatures of Semantic and Syntactic Scene Processing // Psychological Science. 2013. 24 (9). P. 1817—1823.

Votruba, Langenecker 2013 – Votruba K. L., Langenecker S. A. Factor structure, construct validity, and age- and education-based normative data for the Parametric Go/No-Go Test // Journal of Clinical Experimental Neuropsychology. 2013. 35 (2). P. 132—146.

Wagemaans et al. 2012 – Wagemans J., Elder J. H., Kubovy M., Palmer S. E., Peterson M. A., Singh M., von der Heydt R. A century of Gestalt psychology in visual perception: I. Perceptual grouping and figure-ground organization // Psychological Bulletin. 2012. 138 (6). P. 1172—1217.

Wang, Bilger 1973 – Wang M. D., Bilger R. C. Consonant confusions in noise: A study of perceptual features // Journal of Acoustical Society of America. 1973. 54. P. 1248—1266.

Watson, Humphreys 1997 – Watson D. G., Humphreys G. W. Visual marking: Prioritizing selection for new objects by top-down attentional inhibition // Psychological Review. 1997. 104 (1). P. 90—122.

Watson et al. 2003 – Watson D. G., Humphreys G. W., Olivers C. N. L. Visual marking: Using time in visual selection // Trends in Cognitive Science. 2003. 7 (4). P. 180—186.

Weichselgartner, Sperling 1987 – Weichselgartner E., Sperling G. Dynamics of automatic and controlled visual attention // Science. 1987. 238. P. 778—780.

Welford 1952 – Welford A. T. The psychological refractory period and the timing of high-speed performance: A review and a theory // British Journal of Psychology. 1952. 43. Part I. P. 2—19.

Wertsch 1998 – Wertsch J. Mind as Action. Oxford, UK: Oxford University Press, 1998.

Wheeler 1970 – Wheeler D. D. Processes in word recognition // Cognitive Psychology. 1970. 1 (1). P. 59—85.

Whiting (ed.) 1984 – Human Motor Actions: Bernstein Reassessed (Advances in Psychology) / Ed. by H. T. A. Whiting. Elsevier Science Ltd., 1984.

Wickens 1984 – Wickens C. D. Processing resources in attention // Varieties of attention / Ed. by R. Parasuraman, R. Davies. New York: Academic Press, 1984. P. 63—101.

Wilberg 1984 – Wilberg R. B. The unit of analysis // Human Motor Actions: Bernstein Reassessed / Ed. by H. T. A. Whiting. Elsevier Science Ltd., 1984. P. 27—34.

Winskel et al. 2014 – Winskel H., Perea M., Peart E. Testing the flexibility of the modified receptive field (MRF) theory: Evidence from an unspaced orthography (Thai) // Acta Psychologica. 2014. 150. P. 55—60.

Winskel et al. 2009 – Winskel H., Radach R., Luksaneeyanawin S. Eye movements when reading spaced and unspaced Thai and English: A comparison of Thai-English bilinguals and English monolinguals // Journal of Memory and Language. 2009. 61 (3). P. 339—351.

Wojciulik, Kanwisher 1999 – Wojciulik E., Kanwisher N. G. The generality of parietal involvement in visual attention // Neuron. 1999. 23 (4). P. 747—764.

Wolfe 1998 – Wolfe J. Visual Search // Attention / Ed. by H. Pashler. London, UK: University College London Press, 1998. P. 13—73.

Wolfe 1992 – Wolfe J. M. Parallel guidance of visual attention // Current Directions in Psychological Science. 1992. 1 (4). P. 124—128.

Wolfe 1994 – Wolfe J. M. Guided Search 2.0: A Revised Model of Visual Search. Psychonomic Bulletin & Review. 1994. 1 (2). P. 202—238.

Wolfe 2001 – Wolfe J. M. Asymmetries in visual search: An introduction. Perception and Psychophysics. 2001. 63 (3). P. 381—389.

Wolfe 2007 – Wolfe J. M. Guided Search 4.0: Current Progress with a model of visual search. In W. Gray (Ed.), Integrated Models of Cognitive Systems. New York: Oxford University Press, 2007. P. 99—119.

Wolfe, Horowitz 2017 – Wolfe J. M., Horowitz T. S. Five factors that guide attention in visual search // Nature: Human Behavior. 2017. 1. P. 58.

Wolfe et al. 2011 – Wolfe J. M., Alvarez G. A., Rosenholtz R. E., Kuzmova Y. I., Sherman A. M. Visual search for arbitrary objects in real scenes // Attention, Perception and Psychophysics. 2011. 73 (6). P. 1650—1671.

Wolfe et al. 1989 – Wolfe J. M., Cave C. R., Franzel S. R. Guided search: An alternative to the feature integration model for visual search // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 1989. 15 (3). P. 419—433.

Wolfe et al. 2003a – Wolfe J. M., Butcher S. J., Lee C., Hyle M. Changing your mind: On the contributions of top-down and bottom-up guidance in visual search for feature singletons // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 2003. 29 (2). P. 483—502.

Wolfe et al. 2003b – Wolfe J. M., Treisman A., Horowitz T. S. What shall we do with the preattentive processing stage: Use it or lose it? // Journal of Vision. 2003. 3 (9). P. 572, 572a.

Wolfe et al. 2004 – Wolfe J. M., Horowitz T. S., Kenner N., Hyle M., Vasan N. How fast can you change your mind? The speed of top-down guidance in visual search // Vision Research. 2004. 44. P. 1411—1426.

Wong et al. 2015 – Wong L. M., Tassone F., Rivera S. M., Simon T. J. Temporal dynamics of attentional selection in adult male carriers of the fragile X premutation allele and adult controls // Frontiers in Human Neuroscience. 2015. 9. P. 37.

Wyble et al. 2009 – Wyble B., Bowman H., Nieuwenstein M. The attentional blink provides episodic distinctiveness: Sparing at a cost // Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 2009. 35 (2). P. 324—337.

Yerys et al. 2013 – Yerys B. E., Ruiz E., Strang J., SokoloffJ., Kenworthy L., Vaidya C. J. Modulation of attentional blink with emotional faces in typical development and in autism spectrum disorders // Journal of Child Psychology and Psychiatry. 2013. 54 (6). P. 636—643.

Zeki 1978 – Zeki S. M. Functional specialization in the visual cortex of the rhesus monkey // Nature. 1978. 274 (5670). P. 423—428.

1

Исследователи объектной природы внимания высказывают мнение, что вся классическая гештальтпсихология восприятия была по сути психологией внимания, поскольку поднимала вопрос о том, какими единицами опыта оперирует познающий субъект (Driver et al. 2001; Scholl 2001). Хотя, как отмечалось выше, сами гештальтпсихологи отдельно ставили в своих трудах проблему внимания и даже решали ее посредством добавления третьей, «эго-объектной» силы к набору из двух перцептивных сил, действующих в феноменальном поле и стоящих за законами перцептивной организации (см.: Коффка 1935/2001; Кёлер, Адамс 2001).

2

Здесь мы с целью сопоставимости полученных нами данных с накопленными в науке вынуждены использовать термин «стратегия» не в соответствии со сформулированным нами ранее определением, а в соответствии с его значением, принятым в нейропсихологии и нейролингвистике в применении к особенностям обработки информации, обеспечиваемой левым и правым полушариями головного мозга человека.

3

Для более точной оценки количества одновременных исчезновений Д. В. Девятко была разработана специальная процедура оценки порогов асинхронии двигательных ответов. Была проведена дополнительная серия эксперимента, в которой испытуемые должны были нажимать на те же самые кнопки, что и в основном эксперименте, при реальном исчезновении и появлении трех целевых точек (использовалась стимуляция с теми же параметрами, что и в условии с тремя желтыми точками, но без движения маски, на фоне которой они предъявлялись). В результате были получены индивидуальные величины верхних пороговых значений «межручной» асинхронии ответов (одновременного нажатия на все три кнопки с использованием двух рук) на синхронные исчезновения стимулов. Чтобы установить значение индивидуального верхнего порога моторной асинхронии, было подсчитано среднее от разницы в нажатиях испытуемого в ответ на одновременное реальное исчезновение точек только для указательных пальцев правой и левой руки. Одновременными субъективными исчезновениями считались те, моторная реакция на которые, зафиксированная в нажатиях на три соответствующие кнопки подряд, для данного испытуемого не превышала полученный для него индивидуальный верхний порог моторной асинхронии. При обработке данных основного эксперимента из протокола брались случаи, когда было зафиксировано подряд три нажатия, причем ни одна из трех нажатых подряд клавиш не была отпущена до того, как были нажаты две остальные клавиши. Далее определялась разность во времени между всеми тремя нажатиями (всего – три разности). Если все три разности оказывались меньше установленного индивидуального порога для данного испытуемого, нажатие трех клавиш рассматривалось как одновременное и приравнивалось к одновременному исчезновению трех стимулов. Если хотя бы одна из трех разностей оказывалась больше, чем индивидуальный верхний порог асинхронии, то считалось, что хотя бы одна из субъективно исчезнувших точек исчезла не одновременно с двумя другими.

4

Установлено, что флуктуации субъективного опыта, наблюдаемые, в частности, при восприятии двойственных, или бистабильных, изображений (таких как куб Неккера), могут влиять на решение сенсорной задачи в отношении стимула, «привязанного» к одной или другой трактовке двойственного изображения. Например, порог обнаружения сигнала на субъективно переднем и субъективно заднем ребре куба Неккера различается (Карпинская 2003). Однако в данном случае формирование целостного перцептивного образа предшествует его влиянию на решение дополнительной задачи обнаружения сигнала, в то время как условия стандартные «слепоты, вызванной движением», судя по результатам нашего эксперимента, препятствуют формированию такого образа, когда речь идет о восприятии слова, хотя и допускают перцептивную группировку на основе описанных в гештальтпсихологии пространственных принципов перцептивной организации, таких как физическое соединение элементов (Mitroff, Scholl 2005).

5

Подчеркнем, что в этом случае вновь наблюдается ситуация, противоположная «эффекту превосходства слова»: задача поиска буквы в слове с ошибкой решается эффективнее, чем в правильно напечатанном слове.

6

Автор благодарен Я. А. Бондаренко за помощь в сборе данных и К. А. Карпенко за помощь в их оцифровке.

Content

Фаликман М. В.
Парадоксы зрительного внимания Эффекты перцептивных задач

Как уловить неуловимое внимание (на пороге когнитивной психологии активности)

Предисловие

Глава 1 Проблема существования внимания в классической и современной психологии

1.1. Постановка проблемы существования внимания

1.2. Внимание и понятие ограниченной пропускной способности в когнитивной психологии

1.3. Внимание как действие и внимание для действия: основы конструктивистского подхода к вниманию в когнитивной психологии. Внимание и схемы

1.4. Варианты деятельностного подхода к проблеме существования внимания в отечественной психологии

Глава 2 Восходящие и нисходящие процессы в обработке зрительной информации и понятие перцептивной задачи

2.1. «Задачи на внимание» в когнитивной психологии. Зрительный поиск

2.2. Восходящие и нисходящие процессы в зрительной системе

2.3. Метафора «построения движения» в исследованиях перцептивных процессов и понятие перцептивной задачи

Глава 3 Оперативные единицы перцептивной деятельности и опосредствование зрительного внимания

3.1. Проблема единиц восприятия и обработки информации в психологии

3.2. Изучение оперативных единиц деятельности в отечественной психологии

3.3. Внимание как высшая психическая функция и исследования опосредствованных форм внимания в когнитивной психологии

3.4. Укрупнение перцептивных единиц как опосредствование решения задач на внимание: постановка задачи экспериментального исследования

Глава 4 «Эффект превосходства слова» в исследованиях зрительного восприятия и внимания: обзор результатов экспериментальных исследований

4.1. Первые исследования эффекта превосходства слова и родственных феноменов

4.2. Исследования «эффекта превосходства слова» в когнитивной психологии: результаты и модели

4.3. Исследования связи «эффекта превосходства слова» и внимания в когнитивной психологии и нейронауке

Глава 5 «Эффект превосходства слова» в условиях быстрого последовательного предъявления зрительных стимулов

5.1. Феномен «мигания внимания» и стратегические эффекты укрупнения перцептивных единиц

5.2. «Кванты внимания» в условиях быстрой смены зрительных стимулов

Глава 6 «Эффект превосходства слова», объектное и пространственное внимание

6.1. Объектное и пространственное внимание в когнитивной психологии

6.2. «Эффект превосходства слова» в интервале «мигания внимания»

6.3. «Эффект превосходства слова» в условиях верной и неверной пространственной подсказки

Глава 7 Взаимодействие пространственного внимания и «эффекта превосходства слова»: исследования зрительного поиска

7.1. Зрительный поиск как класс перцептивных задач: основные факты и объяснения

7.2. Зрительный поиск буквы в словах и несловах среди множества буквенных строк

7.3. Зрительный поиск буквы в разных типах буквенных строк в левом и правом полуполях зрения

Глава 8 «Эффект превосходства слова» и сдвиги внимания

8.1. Феномен «прайминга скорости восприятия»

8.2. Феномен «слепоты, вызванной движением»

Глава 9 Зрительный поиск в больших буквенных массивах: парадоксы «теста Мюнстерберга»

9.1. Поиск букв в связном тексте и «эффект пропуска буквы»: обзор исследований и моделей

9.2. Поиск букв в словах и за пределами слов в больших буквенных массивах: результаты исследования

9.3. Поиск букв в условиях осведомленности о присутствии слов в буквенных массивах

9.4. Движение глаз в ходе решения задачи поиска букв и слов в больших буквенных массивах

9.5. Имплицитное выделение слов в задаче поиска букв

9.6. Сколько слов может быть замечено при поиске букв в больших буквенных массивах? Процедура диссоциации процессов

Глава 10 Зрительное внимание в структуре процесса решения перцептивной задачи

Послесловие

Литература

1