Н. В. Кулибина

Зачем, что и как читать на уроке: Методическое пособие для преподавателей русского языка как иностранного

Коллегам – русистам,

преподавателям русского языка как иностранного

© Н.В. Кулибина (текст), 2015

© ООО Центр «Златоуст» (редакционно-издательское оформление, издание, лицензионные права), 2015

От автора

Книга, которую Вы сейчас держите в руках, представляет собой новое, переработанное издание методического пособия «Зачем, что и как читать на уроке. Художественный текст при обучении русскому языку как иностранному» (СПб., Златоуст, 2001). Она содержит обновлённую версию методики, основные положения которой были изложены в издании 2001 года.

Описанные в пособии приёмы и предлагаемые рекомендации помогут преподавателю в более эффективном использовании учебных пособий того же автора (Кулибина 2001; 2004; 2008б; 2012) и в создании собственных методических разработок художественных текстов для занятий по русскому языку.

Эта книга адресована тем, кто считает возможным и необходимым учить языку, используя не только упражнения из учебника, газетные заметки и материалы Интернета, но и тексты литературных произведений: стихи и прозу, классику и современную литературу, тем, кто не может примириться с изгнанием художественного текста с занятий по иностранному языку и находится в постоянном поиске новых методов работы, т. к. считает, что устарел не сам художественный текст как учебный текстовый материал, а методика его использования в языковом учебном процессе.

Уверена, преподаватели согласятся с тем, что без чтения художественной литературы не может быть полноценного овладения языком. А это пособие поможет им органично включить в учебный процесс тексты литературных произведений.

Эта книга является результатом осмысления автором как собственной педагогической практики, наблюдений над деятельностью учащихся-инофонов[1] на занятиях с использованием художественного текста, так и теоретических положений методики, филологии, психологии, психолингвистики и др.

Как уже было сказано, настоящее методическое пособие посвящено работе с художественным текстом, поэтому в нём есть разделы, описывающие специфику языка художественной литературы и др. Однако художественный текст – это прежде всего текст, и поэтому многое из того, что сказано на этих страницах об особенностях работы над текстом (например, о когнитивных стратегиях установления значения незнакомого слова и др.), справедливо по отношению к любому тексту (в том числе к тексту из учебника).

Анализ учебников и учебных пособий, предназначенных разным категориям учащихся, показывает, что, несмотря на достаточное количество текстов (подчас довольно хороших), собственно текстовой работы в них практически нет. Текст, как коммуникативная единица, не интересен авторам учебников, они используют его для демонстрации грамматических конструкций, лексических единиц, страноведческой информации и пр.

Даже работу с учебным текстом можно организовать как коммуникативный акт, как общение человека и книги, что позволит учащимся уже на ранних этапах обучения овладеть приёмами самостоятельного понимания текстов, что в дальнейшем положительным образом скажется на развитии их интеллектуальных возможностей.

Знакомство с книгой, которую Вы сейчас держите в руках, поможет сделать более эффективной аудиторную работу с любым текстом. Представляется, что выбранная форма изложения материала (наиболее часто задаваемые вопросы и ответы на них) позволяет создать атмосферу разговора, дискуссии, привлечь коллег к совместному заинтересованному обсуждению методических проблем и поиску оптимальных решений. Возможно, в процессе знакомства с новым методическим пособием «Зачем, что и как читать на уроке» и при использовании учебных пособий того же автора «Читаем стихи русских поэтов 18–20 веков», «Написано женщинами» и др. у кого-то из читателей возникнут свои вопросы и ответы на них, собственные решения проблем. Автор будет благодарен за высказанные предложения, замечания и приглашает к дискуссии в любой форме: в устных беседах или переписке по электронной почте, а также на страницах методических журналов, например журналов «Русский язык за рубежом» и «Мир русского слова».

В заключение хочу привести слова Мераба Мамардашвили: «искусство… прежде всего радость» (Мамардашвили 2000: 9; курсив наш. – Н.К.). Об этом стоит помнить учителю, когда он использует художественный текст на занятии, и стараться максимально возможным образом сохранить атмосферу радости, сделать так, чтобы чтение текста доставляло ученикам удовольствие. Практика показывает, что это вполне выполнимая задача.

Желаю удачи!

Введение

Язык познается через тексты…

Мы не рабы слов, потому что

мы хозяева текста.

Х. Вайнрайх

Овладение языком (вне зависимости от того, идёт ли речь о родном или иностранном) не сводится к запоминанию языковых единиц и усвоению правил их сочетания. Это всего лишь элементарный, «подготовительный» уровень, а далее, как писал Михаил Михайлович Бахтин, «индивидуальный речевой опыт каждого человека формируется и развивается в непрерывном и постоянном взаимодействии с чужими индивидуальными высказываниями. Этот опыт может быть охарактеризован как процесс освоения, более или менее творческого, чужих слов (а не слов языка)» (Бахтин 1986: 460). Этим словам М.М. Бахтина созвучно высказывание Бориса Михайловича Гаспарова: «Все поступающие извне языковые впечатления органически врастают в языковой мир личности» (Гаспаров 1996: 15).

По мнению многих современных исследователей, текст обладает удивительной силой воздействия: он «способен изменить модель мира в сознании получателя… <…> Коммуникация – это вторжение в систему сознания реципиента, построение в его когнитивной системе определённой модели мира… <…> Таким образом, текст может обрести социальную силу» (Тураева 1994: 105).

Если «освоение чужих слов» и «поступающих извне языковых впечатлений» – до некоторой степени закономерность усвоения языка, т. е. это происходит независимо от того, учитываем мы, преподаватели, этот факт или нет, то каким же значимым и определяющим весь учебный процесс и, главное, его результат оказывается выбор «чужих слов», иными словами, учебных текстовых материалов. И в этом смысле нельзя переоценить роль художественного текста в языковом учебном процессе.

В настольной книге современного преподавателя любого иностранного языка – документе Совета Европы «Общеевропейские компетенции владения иностранным языком: изучение, обучение, оценка» (2003) – должное внимание уделяется работе с такими письменными текстами, как справочные материалы, инструкции, почтовые отправления и др. Вместе с тем в нём особым образом оговаривается, что национальная художественная литература является «ценным общим ресурсом, который необходимо охранять и развивать», а чтение художественной литературы «преследует не только и не столько эстетические, сколько образовательные, интеллектуальные, духовные и эмоциональные цели». Следование принципам, изложенным в европейском документе, прежде всего ориентация на понимание учащимися художественного текста, поможет «сделать цели и методы обучения более прозрачными» (Общеевропейские компетенции, 2003: 58).

В своей книге «Психологическая герменевтика» А.А. Брудный приводит оригинальное суждение одного из крупнейших физиков нашего столетия Макса фон Лауэ[2], который на вопрос о том, что такое образование, ответил: «Образование – то, что остаётся у вас, когда вы забыли всё, чему вас учили». По мнению автора, смысл парадокса заключается в том, что у образованного человека «формируется образ мыслей, а он важнее фактов и формул» (Брудный 1998: 10). Наблюдение над «чужим образом мыслей», отражённым в языке, языковая рефлексия, безусловно, формирует языковой опыт человека, и качество наблюдаемого материала играет в этом процессе не последнюю роль.

Полагаем также, что для языкового учебного процесса важно и то обстоятельство, что художественная литература, безусловно являясь собранием образцовых произведений, в том числе и с точки зрения национального языка, представляет собой и мастерскую, кузницу, где старые, стёршиеся языковые употребления превращаются в новые языковые формы. Вспомним гениальные провидческие слова Иосифа Бродского: «…Мы не там ставим ударение. На самом деле, поэт – орудие языка, а не язык – орудие поэта».

В процессе чтения художественной литературы происходит обучение языку (и в том случае, если мы читаем на родном, хорошо известном нам языке). «Возможность такого “самообучения” адресата обусловливается, во-первых, тем, что в любом, даже предельно индивидуализированном, языке не всё индивидуально: неизбежно наличествуют уровни, общие для обоих участников коммуникации… Во-вторых, это “индивидуальное” и новое неизбежно стоит на определённой традиции, память о которой актуализована в тексте. Наконец, в-третьих, язык искусства… обязательно включает элементы рефлексии над собой… чем индивидуальнее художественный язык, тем более места занимает авторская рефлексия, направленная на язык и включённая в его же структуру. Текст сознательно превращается в урок языка» (Лотман 1999: 18–19; курсив наш. – Н.К.). Эти слова Юрия Михайловича Лотмана – не метафора. Наш опыт убеждает в том, что художественный текст действительно обладает мощным лингводидактическим потенциалом: смысловое восприятие средств его языкового выражения, языковая рефлексия над ними не только дают читателю определённые знания, но и учат тому, каким образом получить новые, помогают изучающему язык освоиться в новом языковом пространстве.

Конечно, всё это возможно только при условии использования лингводидактически грамотной и психологически корректной методики, позволяющей реализовать коммуникативные и обучающие потенции художественного текста. Настоящее методическое пособие познакомит вас с одним из возможных вариантов такой методики[3].

0

Общие вопросы

0.1. Какова основная цель обучения русскому языку как иностранному? Какие учебные задачи решаются в рамках практического курса русского языка как иностранного?

Чему мы учим, когда говорим: «Мы учим русскому языку как иностранному»? Ответ на этот вопрос, даже поставленный в такой шутливой форме, затрагивает самую сущностную характеристику учебного процесса – целевую установку: какой цели мы хотим достичь, используя те или учебные материалы? к какому результату придёт обучаемый, выполняя предлагаемые упражнения, задания и т. п.? За последние 50 с лишним лет ответ на этот вопрос менялся, а точнее, дополнялся несколько раз, и в настоящее время представлен набором учебных задач, которые преподаватели-практики более или менее успешно решают на занятиях по РКИ.

В середине прошлого века русисты, закладывавшие основы методики преподавания русского языка как иностранного, ответили бы на этот вопрос, не мудрствуя лукаво: мы учим русской грамматике, лексике и фонетике[4]. Иными словами, речь идёт об обучении языковой системе русского языка, что до сих пор остаётся (и будет оставаться впредь) важнейшей составляющей содержания языкового учебного процесса. Итак, первая учебная задача: для преподавателя – обучение языковой системе, а для учащегося – овладение языковой системой изучаемого языка.

Причём при всей очевидности фонетических и лексических различий языков главным препятствием в изучении иностранного языка является несовпадение грамматических систем. Прежде всего потому, что именно грамматика формирует в нашей голове картину мира, определяет представления о времени и пространстве, тем или иным способом передаёт отношения между объектами и пр. Важно, что особенности грамматической системы родного языка представляются его носителю единственно правильными, хотя на самом деле являются одними из возможных.

Болгарин, изучающий русский язык, недоумевает, зачем русским столько «лишних» падежей. В его родном болгарском языке их нет, а люди прекрасно понимают друг друга, говоря по-болгарски. Носителю английского языка, отлично владеющему русским (слависту!), наоборот, «не хватает» грамматических категорий, а именно форм плюсквамперфектум[5].

Однако сами по себе языковые знания, например знания падежной системы русских существительных, видовременных форм русского глагола, особенностей синтаксиса простого и сложного предложений в русском языке, а также обширный запас слов и правильное произнесение звуков русской речи и др., не обеспечивают инофону возможности использовать язык как средство общения.

Изучающий иностранный язык должен уметь пользоваться имеющимися у него языковыми знаниями и навыками манипулирования языковым материалом в речи, иными словами, уметь в той или иной степени говорить, писать и читать по-русски, а также воспринимать русскую речь на слух.

Таким образом, перед преподавателем-практиком стоит задача – сформировать у учащихся определённые навыки, составляющие умения четырёх видов речевой деятельности: говорения, письма, чтения и аудирования. Конечно, потребности в степени сформированности навыков каждого вида речевой деятельности, а также значимость того или иного речевого умения для конкретной формы и конкретных условий обучения (и для последующей деятельности учащихся с использованием русского языка) различны.

В рамках школьного или вузовского обучения русскому языку как иностранному имеет место так называемое взаимосвязанное обучение видам речевой деятельности, более или менее сбалансированное относительно доли каждого речевого умения в общем объёме учебной деятельности. В других случаях тому или иному виду речевой деятельности уделяется больше внимания, чем другим. Например, стюардессе важнее уметь говорить по-русски и понимать русскую речь на слух, чем писать или читать на русском языке.

Следовательно, вторая важная задача, которая стоит перед преподавателем-практиком, – это обучение речевой деятельности на русском языке, для иностранного учащегося эта задача формулируется как овладение навыками говорения, аудирования, чтения и письма.

Однако определённый (подчас весьма значительный) объём языковых знаний и даже высокая степень сформированности речевых умений говорения (а также письма, чтения или аудирования), тем не менее, не защищают инофона, вступающего в общение с носителями русского языка в естественных условиях (например, во время поездки в Россию), от коммуникативных неудач, вызванных незнанием тех или иных фактов культуры.

Как правильно построить телефонный разговор? Как обратиться к незнакомому человеку на улице? Что в продовольственном магазине продаётся на вес, а что – поштучно? Можно ли делать комплименты женщинам? Знание ответов на эти и многие другие вопросы поможет иностранцу в общении с русскими.

Таким образом, третьей задачей, стоящей перед преподавателем русского языка как иностранного, является ознакомление учащихся с культурой страны изучаемого языка, как материальной, так и духовной. Материал здесь крайне разнообразный и разнородный: факты истории и географические названия, имена реальных и литературных героев, принятая в обществе система ценностей и темы, запретные для публичного обсуждения, речевой этикет и часто используемые пословицы и поговорки, а также многое-многое другое. Конечно, необходимый материал отбирается в полном соответствии с реальными потребностями обучаемых, хотя нужно отметить, что сведения о тех или иных фактах культуры, как правило, привлекают аудиторию и способны поддержать интерес к изучению русского языка.

На протяжении второй половины прошлого века методика преподавания русского языка как иностранного формировала комплекс учебных задач, которые должны быть решены на практических языковых занятиях. В первых учебниках для иностранцев, изучающих русский язык, главным считалось изучение языковой системы, но уже в 70-е годы прошлого столетия авторы учебников стали уделять значительное внимание обучению речевой деятельности. И всегда оставалась актуальной задача соизучения культуры в процессе изучения языка, которая решалась как простым использованием текстов русских авторов, так и особым вниманием к языковому и речевому материалу, содержащему в своей семантике в том или ином объёме элементы национальной культуры, иными словами, вниманием к лингвострановедческим объектам (об отражении культуры в тексте см. далее в разделе «О тексте» п. 1.5).

Кроме перечисленных задач, в случае преподавания РКИ в учебных заведениях (школах, вузах и др.) важной задачей было и остаётся воспитание юных учащихся (школьников, студентов). Хотя следует отметить, что в последние годы (и даже десятилетия) попытки решения этой задачи встречают всё большее сопротивление тех, на кого они направлены. Справедливости ради скажем, что в своё время, учась в школе, университете или институте, мы также сопротивлялись процессу воспитания (особенно со стороны педагогов, не вызывавших уважения к себе или просто симпатии), но мы, как правило, делали это тайно. Сейчас же открытый протест «воспитатель» может встретить очень часто. Хорошо подобранный текст (об отборе текстов см. далее в разделе «О методике» (п. 3.3.4)) в состоянии решить и эту проблему: он (текст, его автор) берёт на себя бремя воспитания, и успех в этом случае вполне достижим. Вспомните М. Горького: «Читая Пушкина, можно воспитать в себе человека!»

Естественно, что наличие нескольких задач (перечислены были только основные) ставит преподавателя в ситуацию, которая описана в басне И.А. Крылова про лебедя, рака и щуку: каждая требует внимания и, главное, аудиторного времени, а оно, как правило, ограничено. Поэтому в реальном учебном процессе (при комплексном подходе) преподаватель уделяет больше внимания решению какой-то одной задачи, нередко в ущерб другим[6].

На рубеже XX и XXI веков в методике преподавания русского языка как иностранного произошло то, что можно назвать изменением методической парадигмы: была выделена основная цель обучения – обучение речевому общению.

В исследованиях, посвящённых проблемам речевого общения, выделяются и описываются речевое событие, речевая ситуация и прочие составляющие. Для методики преподавания русского языка как иностранного важным является то, что в процессе речевого общения его участники обмениваются текстами. Принимая во внимание это обстоятельство, можно сделать методический вывод о том, что обучение речевому общению – это обучение порождению и пониманию/восприятию текстов.

Всё, что делается в рамках языкового учебного процесса (практического курса РКИ), должно приближать учащегося-инофона к достижению двуединой цели:

– умению порождать устные и письменные тексты, корректные с точки зрения различных норм русского языка (языковой, литературной, функционально-стилистической, узуальной и др.) и

– умению адекватно (с максимально возможной степенью приближения к тому, как это делает носитель языка) понимать устные и письменные тексты, созданные носителями языка для носителей языка в условиях естественного речевого общения[7].

Выделение основной цели практического курса РКИ отнюдь не снимает с повестки дня решения перечисленных выше учебных задач. Как порождение, так и понимание текста требует знания языковых форм, т. е. задача обучения языковой системе, как всегда, актуальна. Навыки говорения и аудирования потребуются при порождении и понимании звучащей речи, а при работе с письменными текстами не обойтись без навыков чтения и письма. Незнание тех или иных фактов культуры может помешать успешному речевому общению как в письменной, так и в устной форме.

Таким образом, основная цель обучения не отменяет учебных задач, она подчиняет их, выстраивая определённую иерархию. Необходимо избавиться от заблуждения, что текст нужен для того, чтобы учащиеся отработали звуки и интонационные конструкции, обогатили свой словарь, узнали новую грамматику, овладели речевыми навыками, познакомились с культурой страны, язык которой они изучают, и др.

Всё ровным счётом наоборот! Это языковые знания (фонетика и интонация, лексика и грамматика), речевые умения (говорение и аудирование, чтение и письмо), знание фактов культуры и прочее нужны изучающему язык постольку, поскольку обеспечивают ему свободное участие в коммуникации на данном языке, т. е. самостоятельное (без посторонней помощи, без подсказок и комментариев) порождение и понимание текстов .

В рамках настоящего пособия мы не будем рассматривать вопросы порождения устных и письменных текстов, а также понимания звучащей речи, остановимся только на проблеме обучения пониманию письменных текстов.

0.2. Какие тексты используются в обучении иностранному языку?

Заявленная цель обучения определяет все компоненты учебного процесса (отбор учебного текстового материала, организацию работы над ним и конечные результаты). Успешное достижение поставленной цели во многом зависит от того, насколько оптимально подобран учебный материал, в нашем случае – тексты.

Все тексты, используемые в учебном процессе, можно разделить на две большие группы: учебные и неучебные, иными словами, аутентичные.

Учебные тексты – это тексты, которые создаются преподавателями (для конкретного занятия в определённой группе), методистами и авторами учебников и учебных пособий специально для учебного процесса, с определённой учебной (!) целью. С помощью учебного текста можно продемонстрировать ту или иную грамматическую категорию или лексико-тематическую группу, представить факт культуры, а также развить у учащихся навыки в каком-либо виде речевой деятельности, например в чтении или говорении, и т. п.

Без учебных текстов обучение языку немыслимо: они составляют подавляющее большинство текстов учебников и учебных пособий, прежде всего на начальном этапе обучения. И надо отметить, что методически грамотные и корректные учебные тексты с успехом выполняют «возложенные на них обязательства»: дают учащимся языковые знания и сведения о культуре, а также формируют у них речевые навыки в различных видах речевой деятельности.

Однако только учебные тексты не могут полностью удовлетворить потребности учебного процесса, ориентированного на достижение цели обучения речевому общению, т. к. не вполне являются… текстами. Звучит странно? Но только на первый взгляд.

Вспомните тексты из тех учебников, по которым вы работаете. Все ли они обладают… смыслом, а тем более скрытыми смыслами? Но если в процессе обучения мы не учимся смысловому восприятию, не практикуемся в понимании того, что прямо в тексте не высказано, то при необходимости вряд ли сумеем справиться с этими трудностями в естественном речевом общении. Подготовкой к этому может стать учебная работа с аутентичными текстами, т. е. текстами, созданными носителями языка для носителей языка в условиях естественного речевого общения. «Они характеризуются естественностью лексического наполнения и грамматических форм, ситуативной адекватностью языковых средств… отражают национальные особенности и традиции построения и функционирования текста» (Азимов, Щукин 1999: 34).

Наш собственный опыт показывает, что в учебниках, как правило, нет (и не может быть) аутентичных текстов. Их использование в учебнике нецелесообразно, подчас просто невозможно. В учебнике текст является организующим центром занятия и должен удовлетворять определённым требованиям: содержать грамматику занятия, определённый корпус лексических единиц, те или иные факты культуры и… ничего лишнего! Ничего из того, что может отвлечь учащегося от темы занятия, отработки определённого лексико-грамматического материала и пр. Подобрать аутентичный текст, отвечающий таким требованиям, практически нереально, поэтому не остаётся ничего, кроме того, как удалить из подходящего текста «лишнее», т. е. адаптировать его. В большинстве случаев это значит превратить аутентичный текст в учебный, в учебно-методическую единицу (термин А.В. Брыгиной). Об адаптации и возможности сохранения аутентичности текста в процессе его адаптации см. в Приложении 1 настоящего пособия.

В практическом курсе РКИ для достижения цели обучения смысловому восприятию текстов могут использоваться любые аутентичные тексты, которыми обмениваются носители языка в условиях естественной коммуникации: художественные, научные, публицистические, деловые и т. п. Учебное пособие (не учебник!), построенное на материале таких текстов, подготовит учащихся к самостоятельному чтению аутентичных текстов на русском языке. Сборник научных текстов подойдёт для обучения языку специальности, учебное пособие, составленное из деловых документов, пригодится для курса «Деловой русский» и т. п. Однако подобные учебные материалы востребованы далеко не всегда, а только при постановке соответствующей, достаточно специфичной учебной задачи.

Книга для чтения, в которую включены художественные тексты, подобранные в соответствии с определёнными принципами (о принципах отбора текстов см. далее в разделе 3 «О методике» (п. 3.4)), может вызвать интерес у широкого круга читателей, изучающих русский язык как иностранный, т. к. художественная литература пишется для всех независимо от профессиональной принадлежности.

Удачно подобранный художественный текст (тем более тексты!) способен не только сделать интересным конкретное учебное занятие, но и настолько увлечь учащихся процессом самостоятельного смыслового восприятия текста, что у них появится устойчивый внутренний мотив к изучению русского языка. Об этом свидетельствует практика!

Вместе с тем практика показывает, что для успешности учебного процесса необходимо не только подобрать интересный для учащихся аутентичный художественный текст, но и организовать работу над ним как естественный, аутентичный процесс взаимодействия книги и читателя. Важную роль здесь могут сыграть современные образовательные технологии.

0.3. Что такое образовательные технологии? Какие образовательные технологии можно назвать интерактивными?

В настоящее время цели, методы и формы обучения иностранным языкам в разных странах претерпевают серьёзные изменения, связанные с тем, что учащийся (школьник, студент и др.) становится главной фигурой образовательного процесса. Центр внимания методистов смещается из области преподавания (обучения) в сторону познания (изучения). Интерес представляют прежде всего такие образовательные технологии, которые ориентированы на познавательную деятельность обучающегося.

Само понятие «технология обучения» (а также его варианты: «педагогическая технология», «образовательная технология», «технология в образовании / в обучении» и т. п.) не является на сегодняшний день общепринятым и устоявшимся, хотя активно используется методистами и работниками образования. Не ставя своей целью уточнение значения данного термина, в качестве ориентира для дальнейших рассуждений приведём его сводную (по документам ЮНЕСКО) семантизацию: педагогическая технология – это системный метод создания, применения и определения всего процесса преподавания и усвоения с учётом технических и человеческих ресурсов и их взаимодействия, ставящий своей задачей оптимизацию форм образования. По своей сути, педагогическая технология – это модель совместной образовательной деятельности преподавателя и учащегося по подготовке и проведению учебного процесса, обеспечивающая наиболее эффективное достижение заявленных целей.

Несмотря на относительную новизну самого термина «технология» применительно к образованию для методики преподавания РКИ, технологии в обучении применялись всегда: традиционные педагогические технологии (приёмы) были ориентированы на решение современных им учебных задач. В настоящее время наиболее актуальна проблема активизации познавательной деятельности учащихся, развития их самостоятельности и творческого потенциала. Этому как нельзя лучше соответствует интерактивное обучение во всех его формах и видах.

В психологии интеракция (англ. interaction, лат. inter – между, actio – деятельность) – это способность взаимодействовать, находиться в режиме диалога с кем-то. В социологии – процесс, при котором люди в ходе коммуникации в группе своим поведением влияют на других, вызывая ответные реакции.

В педагогике интеракция – способ познания, осуществляемый в формах совместной деятельности учащихся, когда все участники образовательного процесса взаимодействуют друг с другом, обмениваются информацией, совместно решают проблемы, моделируют ситуации, оценивают действия коллег и свои собственные, погружаются в реальную атмосферу сотрудничества для разрешения проблем.

Повышенный интерес к интерактивным формам обучения связан не только с необходимостью ориентации на развитие личности учащегося, его познавательных и созидательных способностей. На этот процесс влияет настоятельная потребность повышения мотивации учащегося, что может быть достигнуто использованием таких форм педагогического общения, которые позволяют создать комфортную, стимулирующую атмосферу за счёт уважения и учёта потребностей, интересов и мнения учащегося. Развитие интерактивных технологий находится в русле общей демократизации общества, когда отношения подчинённости заменяются отношениями партнёрства и авторитарные методики обучения не имеют успеха.

В настоящее время термин «интерактивное обучение» наиболее часто упоминается применительно к использованию информационно-коммуникационных технологий и ресурсов Интернета в учебном процессе, а также в связи с дистанционным обучением.

Используемые в учебном процессе информационно-коммуникационные технологии позволяют вступать в диалог (письменный или устный) с реальным партнёром, делают возможным обмен сообщениями как с другим пользователем, так и с информационной системой в режиме реального времени, обеспечивают возможность управлять ходом обучения, регулировать скорость изучения материала, возвращаться на более ранние этапы и др. Мультимедийные технологии позволяют внести интерактивность прежде всего в индивидуальное (самостоятельное) обучение при отсутствии (или удалённом присутствии) реального партнёра (преподавателя, другого учащегося, группы).

Однако необходимо помнить, что подлинную интерактивность обеспечивают не сами технические (мультимедийные) средства обучения, а специальные методические приёмы их использования. Практика показывает, что простое переложение учебного материала с бумажного на цифровые носители проблемы не решает, тому есть много примеров. Интерактивные образовательные технологии могут включать информационно-коммуникационную составляющую (использование компьютеров, мобильных средств связи и др.), но могут быть реализованы и без неё. Важным является соблюдение ряда принципов интерактивного обучения:

– диалоговое взаимодействие участников учебного процесса;

– работа в малых группах на основе кооперации и сотрудничества;

– активная ролевая (игровая) деятельность учащихся.

Интерактивные технологии могут быть реализованы в различных формах: дискуссия, игра, тренинг и т. п. С успехом используются следующие приёмы организации учебной деятельности: эвристическая беседа, презентация, дискуссия, мозговая атака, ролевая игра, круглый стол, конкурс и т. п.

Несложно заметить, что упомянутые принципы обучения не противоречат, а формы и приёмы организации учебной деятельности соответствуют коммуникативной методике преподавания иностранных языков, в том числе русского как иностранного.

Обучение иностранным языкам, как правило, происходит в небольших группах (оптимально 12 человек), участники которых осваивают учебный материал во взаимодействии с другими членами группы. Такой подход формирует навыки анализа и самоанализа, совершенствует личностную и групповую рефлексию, а также способность к гибкой смене ролей в зависимости от ситуации, поощряет стремление к разрешению конфликтов путём поиска компромисса и развивает толерантность.

Содержание учебной дисциплины «иностранный язык» (в том числе «русский язык как иностранный») включает обучение собственно языку (языковой системе) и речевой деятельности на данном языке, а также знакомство с культурой страны изучаемого языка. Для каждого из этих аспектов в методике преподавания русского языка как иностранного разработаны интерактивные технологии, и предполагающие использование мультимедийных средств, и реализуемые без них.

Основные цели овладения иностранным языком, которых хотел бы достичь практически любой изучающий его, – это умение порождать тексты, максимально корректные с точки зрения норм, принятых в данном лингвосоциокультурном окружении, и умение адекватно понимать тексты на данном языке.

Заявленная основная цель практического курса русского языка как иностранного в любых условиях обучения (в школе, вузе, на курсах и др.) – обучение речевому общению – не может быть достигнута без использования интерактивных образовательных технологий, причем не только мультимедийных. Принципы интерактивного обучения – диалоговое взаимодействие субъектов учебного процесса (отдельных учащихся, в группы в целом и преподавателя) и активная ролевая (игровая) деятельность учащихся – в полной мере соответствуют задачам обучения языку.

1

О тексте

Всякий текст должен рассматриваться

как условие мыслительной деятельности читателя.

С.Л. Рубинштейн

1.1. С чем мы работаем на занятии по русскому языку: с художественным произведением или художественным текстом?

Ответ на вопрос очень важен, т. к. неразличение объектов приводит к путанице и нецелесообразной трате аудиторного времени.

Художественный текст – это, по словам Юрия Михайловича Лотмана, один из компонентов художественного произведения, далеко не единственный, но «крайне существенный компонент, без которого существование художественного произведения невозможно» (Лотман 1972: 24).

Художественный текст – это:

– материальное воплощение произведения художественной литературы;

– его вербализованное (т. е. выраженное словами), зафиксированное в письменной форме содержание;

– совокупное языковое выражение литературного произведения – от первой буквы первого слова до последней точки (или другого знака препинания), стоящей в конце последней страницы.

Понятие «художественное произведение» шире понятия «художественный текст».

Помимо текста, в художественное произведение включают также историю его создания, известные или предполагаемые прототипы героев, событий и др., те или иные свидетельства авторского замысла, авторитетные критические разборы произведения, варианты его литературоведческого анализа, различные интерпретации художественного произведения средствами других видов искусства (известные театральные постановки, экранизации и др.) и т. п.

Художественный текст неизменен, обозрим и конечен даже в том случае, когда речь идёт о многотомном романе-эпопее. Художественное произведение постоянно меняется, дополняется новыми исследованиями, историческими находками, свежими интерпретациями (театральными и киноверсиями), переводами на другие языки и пр.

Полный объём информации, составляющей произведение художественной литературы, доступен только специалистам-литературоведам, да и то не всегда и не всем. Простой читатель в лучшем случае знает немного об авторе, но и это не обязательно. В памяти любого читателя хранятся ситуации, когда сначала была прочитана книга, которая вызвала интерес, в том числе к личности писателя, до той поры неизвестного читателю, что привело к знакомству с другими текстами этого автора, его биографией и т. п.

Для кого же тогда пишутся романы, рассказы и стихи? Для специалистов-литературоведов или для простых читателей? Нам кажется, они создаются для простых читателей. А это значит, что художественный текст самодостаточен, т. е. в нём содержится всё, что необходимо для его понимания, и нет необходимости в дополнительных комментариях разных видов, справочных текстах и т. п. Читатель в состоянии понять художественный текст даже в том случае, когда он не знает о произведении ничего, кроме его текста, и, конечно, языка, на котором этот текст написан.

Художественный текст одновременно принадлежит двум сферам:

– часть множества текстов, созданных на данном языке (устных и письменных, разговорных, научных, деловых и др.), и в этом качестве его основная функция – быть средством общения;

– произведение искусства, факт культуры и тем самым как бы не совсем принадлежит сфере обыденной речевой коммуникации, в этом случае его основная функция – эстетическая.

Эта двойственность создаёт определённые трудности для учебного процесса. Прежде всего, необходимо решить, какой аспект является приоритетным при использовании художественного текста как материала обучения языку.

По словам Ю.М. Лотмана, художественный текст должен быть воспринят прежде всего как сообщение «на естественном языке» (Лотман 1999: 41). Это будет основой его дальнейшего постижения как произведения искусства. Опираясь на это авторитетное мнение, мы рассматриваем художественный текст как коммуникативную единицу, средство общения на данном языке, правда, особое средство, в котором язык реализует не только коммуникативную, но и эстетическую функцию.

Итак, художественный текст для нас, прежде всего, ТЕКСТ, поэтому необходимо повнимательнее присмотреться к этому объекту.

1.2. Какие характеристики текста актуальны для его использования как учебного материала?

Исследователи выделяют довольно большое число характеристик текста. Причём эти списки (как сам набор характеристик, так и их иерархия) варьируются в зависимости от того, кто изучает текст: лингвист, литературовед, социолог и т. п.

Для использования текста в лингводидактических целях, т. е. в процессе обучения языку (как учебного текстового материала), наиболее важными являются следующие:

1) коммуникативная природа текста;

2) информативность;

3) цельность/связность.

1.2.1. Почему мы говорим о коммуникативной природе текста?

Какова специфика текста как явления? И где можно провести границу, отделяющую текст от нетекста? Поисками ответа на этот непростой вопрос занимаются философы. Однако в обыденной жизни человек без особых затруднений различает как вещи, специально предназначенные для «прочтения» и понимания, так и вещи, не рассчитанные на непосредственное использование в целях коммуникации.

«Быть текстом – значит принадлежать к особому миру, миру социальной коммуникации… О тексте в собственном смысле этого слова можно говорить лишь там и постольку, где и поскольку коммуникативная функция полностью подчиняет себе материал вещи, становится к ней в такое же отношение, в каком находится нарицательная стоимость государственного казначейского билета к качествам идущей на изготовление денег бумаги. И как деньги являются средством общения, точно также основная функция текста – быть средством социальной коммуникации» (Антипов, Донских, Марковина и др. 1989: 16–17; курсив наш. – Н.К.). Сказанное относится не только к вербальному письменному тексту, но и к нему может быть отнесено в полной мере (далее мы будем говорить именно о нём).

Текст, как двуликий Янус, тоже имеет два лица: одним он обращён к языку и, по мнению некоторых учёных, является единственной «формой существования языка» (А.Е. Супрун), другим – к коммуникативному акту, к речевому общению.

По мнению авторов «Коммуникативной грамматики русского языка», «язык реализуется во множестве текстов, устных и письменных, либо спонтанно, сиюминутно возникающих для бытовых или деловых надобностей, либо создаваемых для долгой жизни писателями, учёными, мыслителями… Уровень общей и речевой культуры личности определяется объёмом и качеством освоенных личностью текстов из накопленных обществом духовных богатств… Слова организуются в тексты волею грамматики, её правилами, как общими для любого русского текста, так и особыми, отражающими различия между текстами того или иного типа» (Золотова, Онипенко, Сидорова 1998: 6–8; курсив авторский, полужирный шрифт наш. – Н.К.).

Нам представляется очень важной отмеченная связь между уровнем культуры личности и текстами, ею освоенными. Это положение, как нам представляется, весьма существенно для отбора текстов, используемых в языковом учебном процессе (об отборе текстов см. далее в разделе 3 «О методике» (п. 3.4)).

Ведущая роль грамматики в процессе порождения текста, о которой говорится в приведённой цитате, имеет место и на этапе восприятия текста, когда слова «по воле грамматики» раскрывают свой смысл воспринимающему текст. Учёт этого обстоятельства позволяет по-иному взглянуть на проблему преодоления трудностей восприятия иноязычного текста (об этом см. далее в разделах «О чтении» и «О методике»).

В завершающей главе книги «Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования» Б.М. Гаспаров пишет: «Смысл всякого высказывания складывается на пересечении двух противоположных смыслообразующих сил… С одной стороны, любое языковое высказывание… представляет собой текст, то есть некий языковой артефакт, созданный из известного языкового материала при помощи известных приёмов… С другой стороны, для того чтобы осмыслить сообщение, которое несёт в себе текст, говорящий субъект должен включить этот языковой артефакт в движение своей мысли» (Гаспаров 1996: 318–319; курсив автора. – Н.К.).

Для создания текста автор использует единицы языка и грамматические правила их соединения в слова, словосочетания, предложения и т. п., но сам текст не является языковой единицей, т. к., в отличие от неё, каждый раз заново создаётся, творится.

Книги пишут для того, чтобы их читали. Можно привести признания многих писателей, что это именно так. Вот одно из них.

«Вас, писателя, выбросило на необитаемый остров. Вы, предположим, уверены, что до конца дней не увидите человеческого существа и то, что вы оставите миру, никогда не увидит света.

Стали бы вы писать романы, драмы, стихи?

Конечно, нет.

Ваши переживания, ваши волнения, мысли претворялись бы в напряжённое молчание. Если бы у вас был темперамент Пушкина, он взорвал бы вас. Вы тосковали бы по собеседнику, сопереживателю – второму полюсу, необходимому для возникновения магнитного поля, тех ещё таинственных токов, которые появляются между оратором и толпой, между сценой и зрительным залом, между поэтом и его слушателями.

Предположим, на острове появился бы Пятница или просто говорящий попугай, и вы, поэт, сочинили бы на людоедском языке людоедскую песенку и ещё что-нибудь экзотическое для попугая. Это тоже несомненно. Художник заряжен лишь однополюсной силой. Для потока творчества ему нужен второй полюс – вниматель, сопереживатель… Читатель – составная часть искусства» (А. Толстой) (цит. по: Человек читающий 1990: 48; курсив наш. – Н.К.).

Создание книги – это передача писателем своих «переживаний, волнений, мыслей» читателю – «внимателю, сопереживателю», собеседнику. Иными словами, это акт общения, коммуникативный акт. Писатель старается как можно точнее выразить свою мысль (в этом смысл авторской правки), сделать своё произведение понятным читателю, говорить с ним на его языке: с Пятницей – на человеческом, а с попугаем – на птичьем. Иными словами, автор решает коммуникативную задачу – задачу создания текста как средства общения.

По словам А.А. Леонтьева, текст – свёрнутый коммуникативный акт. В нём присутствуют все необходимые компоненты коммуникации: собеседник 1 (автор), собеседник 2 (читатель) и сообщение (текст).

Все аутентичные тексты создаются для того, чтобы их прочитали, если не сразу после написания, то хотя бы годы спустя (в случае дневниковых записей, не предназначенных для публикации, в роли читателя может выступать сам автор), и поняли.

Автор стремится посредством текста передать другому (читателю, адресату художественного творчества) свои мысли, чувства, намерения и пр., старается найти им наиболее подходящее, адекватное выражение, т. е. решает коммуникативную задачу.

Важное условие достижения взаимопонимания между создателем текста и тем, кому он адресован, – наличие «общих мест», использование автором (эксплицитно и имплицитно) такой информации, которая известна обоим участникам коммуникации. Общая для участников коммуникативного акта эксплицитно выраженная информация – это прежде всего единый код, которым они пользуются, т. е. сам язык. Автор использует языковые средства в соответствиии с их общепринятыми в данном этнолингвосоциокультурном сообществе значениями либо модифицирует их по существующим в данном языке правилам (например, создаёт неологизмы). Помимо этого, в тексте эксплицитное выражение с той или иной степенью полноты (от краткого упоминания до пространного описания) получают элементы (артефакты) общей для автора и читателя культуры (об отражении культуры в тексте см. далее п. 1.5).

Однако, выстраивая текст, автор, как правило, включает в него не всё, что необходимо для понимания текста: он опускает многое из того (и прежде всего, из сферы культуры), что полагает известным читателю (в противном случае тексты были бы бесконечными), оставляя различного рода знаки для читателя, когда и что ему необходимо «вспомнить».

Таким образом, текст без читателя, вернее вне восприятия читателя, неполон, ущербен. Реально он существует только в процессе его восприятия, при реконструкции той части его содержания, которая прямо в тексте не выражена, а предполагается известной читателю и привносится им при создании собственной проекции текста[8] (термин Н.А. Рубакина). Именно в этом смысле можно говорить о диалогичности процесса восприятия текста, о тексте как составной части акта коммуникации, т. е. о коммуникативной природе художественного текста.

Благодаря своей природе художественный текст позволяет создать на занятии одну из самых естественных коммуникативных ситуаций – ситуацию общения, взаимодействия читателя и книги.

1.2.1.а. Чего ждёт от книги читатель?

«Монтень говорил, что ему необходимы три вида общения: любовь, дружба и чтение книг[9]. И все они по природе своей почти одинаковы, книги можно любить, они всегда будут верны друзьям. <…> Мы чувствуем себя одинокими в этом огромном равнодушном мире. Мы страдаем от этого, нас ранят несправедливость и трудности жизни. Из книг мы узнаём, что и другие, в том числе великие люди, так же страдали и искали, как и мы. Книги – это открытые двери к другим душам и другим народам» (А. Моруа) (цит. по: Человек читающий 1990: 214; курсив наш. – Н.К.). Конечно, книги, как и люди, бывают разными, и мы разного ждём от них, но всегда общения.

В. Набоков писал: «Имеется три точки зрения, с которых писатель может быть рассмотрен: он может быть рассмотрен как рассказчик, как учитель и как чародей. Большой писатель – комбинация этих трёх – рассказчика, учителя, чародея, – но чародей в нём преобладает и делает его большим писателем.

К рассказчику мы обращаемся за развлечением, ради эмоционального соучастия, ради удовольствия постранствовать в какой-то отдалённой области пространства и времени. Несколько иное, однако не обязательно более высокое, сознание ищет в писателе учителя. Пропагандист, моралист, проповедник – вот нарастающая последовательность. Мы можем идти к учителю не только за нравственным воспитанием, но также за непосредственным знанием, за простыми фактам… <…>

Три грани великого писателя – волшебство, рассказ, урок – склонны смешиваться в одно впечатление единого и единственного сияния, так как очарование искусства может присутствовать в самих костях рассказа, в самом костном мозге мысли» (цит. по: Человек читающий 1990: 123; курсив наш. – Н.К.).

Таким образом, чтение – это одновременно общение и познание, у него есть коммуникативный и когнитивный аспекты.

Коммуникативная направленность художественного текста предполагает ориентированность на определённый тип читателя.

1.2.1.б. Как следует понимать тезис о том, что каждый художественный текст ориентирован на определённый тип читателя?

Публикуя своё произведение, писатель адресует его всем потенциальным читателям. Однако каждый на собственном опыте знает, сколь избирательно человеческое сознание в выборе книги для чтения, причём не для работы или обучения, а для чтения ради удовольствия.

Вопрос о том, как и какие книги находят наиболее «благоприятный отклик» в тех или иных общественных группах, волновал ещё Н.А. Рубакина, создателя библиопсихологии (науки о восприятии и распространении книг), который призывал исследовать взаимодействие книги и читателя с учётом конкретных условий – политических, экономических и психологических (Рубакин 1977).

В любом тексте, а в художественном с его максимально возможной, не стеснённой рамками функционального речевого стиля (как в научном или деловом) свободой выражения тем более, находят отражение все стороны личности писателя как результат его сознательных усилий и подсознательных действий. По словам Ю.Н. Караулова, «за каждым текстом стоит языковая личность, владеющая системой языка» (Караулов 1987: 8).

Н.А. Рубакин считал возможным выявление в тексте присущих автору «характера, темперамента, типа, склада ума и мышления, преобладающих эмоций, наклонности и активности или пассивности» (Рубакин 1977: 204) и вполне разделял гипотезу Э. Геннекена о психическом сходстве читателя и писателя[10], т. е. утверждал, что читатель по своим психологическим характеристикам похож на писателя, книги которого ему нравятся.

Мы говорим о том, что нас интересуют темы, которые тот или иной писатель выбирает для своих произведений, проблемы, которые в них ставятся, манера (стиль, язык) изложения того и другого и т. п. Всё это есть не что иное, как наша реакция на близкий, родственный нам психологический тип писателя, схожий с нашим взгляд на мир и его оценку.

Происходит то, что можно назвать обращённостью текста (Брудный 1998: 145): «Текст находит своего читателя» (Белянин 2000: 210). Именно в этом смысле следует понимать слова об ориентированности текста на определённый тип читателя.

Учёт этого обстоятельства особенно важен для языкового учебного процесса в связи с выбором художественного текста для занятия. Любой преподаватель не раз убеждался на практике, что удачно выбранный текст существенно облегчает работу над ним прежде всего за счёт того, что она проходит на «приподнятом» эмоциональном фоне. Однако при отборе текста для занятия эта его характеристика учитывалась скорее интуитивно (об отборе текста для занятия см. в разделе 3 «О методике» (п. 3.4)).

С несколько иной позиции рассматривает феномен предназначенности текста для определённого читателя Ю.М. Лотман. По его мнению, это определяется характером памяти, необходимой для понимания текста. «Реконструируя тип “общей памяти” для текста и его получателей, мы обнаружим скрытый в тексте “образ аудитории”. <…> Этот образ активно воздействует на реальную аудиторию, перестраивая её по своему подобию. Личность получателя текста <…> способна “настраиваться по тексту”. Со своей стороны, и образ аудитории <…> содержится в тексте как некоторая мерцающая позиция… В результате между текстом и аудиторией происходит сложная игра позициями» (Лотман 1999: 88; курсив наш. – Н.К.).

Нам представляется весьма важной для лингводидактической практики мысль Ю.М. Лотмана о возможности активного воздействия текста на читателя, перестраивания его (более детально этот вопрос будет рассмотрен в разделе «О чтении»).

Вместе с тем вопрос о необходимости общей памяти у текста и его читателя имеет ещё один аспект. Казалось бы, из сказанного можно сделать следующий вывод: с уходом с исторической сцены поколения читателей-современников, на чей объём памяти ориентировался автор, текст неизбежно должен терять информативность, актуальность и значимость. Но так происходит не со всеми текстами. Тексты, сохраняющие «культурную активность», обнаруживают способность накапливать информацию, т. е. способность памяти. Ныне «Гамлет» – это не только текст Шекспира, но и память обо всех интерпретациях этого произведения, более того, память о тех вне текста находящихся исторических событиях, с которыми текст Шекспира может вызывать ассоциации. «Мы можем забыть то, что знал Шекспир и его зрители, но мы не можем забыть то, что мы узнали после них. А это придаёт тексту новые смыслы» (там же: 22; курсив наш. – Н.К.). Это замечание Ю.М. Лотмана связано с проявлением такого свойства текста, как информативность.

1.2.2. Что такое информативность текста? Какую информацию читатель может найти в художественном тексте? Какими способами она передаётся?

Выполнять коммуникативную функцию, быть средством общения текст может лишь в том случае, если, помимо общей информации (условие самой возможности общения), будет передавать новую для читателя информацию (если этого нет, то общение бессмысленно[11]), представлять собой некоторое сообщение, иными словами, будет обладать таким качеством, как информативность.

Информация – это одна из основных категорий текста. «В общем виде текст можно рассматривать как определённую совокупную информацию, закодированную по системе данного языка» (Клычникова 1983: 107). Таким образом, информативность характеризует любой текст, а не только художественный, но именно в художественном тексте информация представлена в наиболее сложном и разноплановом виде. Речь идёт даже об «информационной насыщенности» (З.Н. Клычникова) текста литературного произведения (см. о планах (Клычникова 1983) и типах (Гальперин 1981) смысловой информации в художественном тексте).

Упрощенным образом мы можем говорить о том, что информация художественного текста складывается из

– фактуальной (фактической), т. е. сведений о фактах – объектах, явлениях, событиях внешнего (реального) или воображаемого мира;

– эмотивно[12]-побудительной, т. е. передачи в тексте чувств, переживаний, эмоциональных состояний, побуждений и пр., присущих как автору, так и героям произведения;

– оценочной (или аксиологической), т. е. отражения в тексте ценностных ориентиров, морально-нравственных, эстетических, социально-политических и иных, присущих как героям произведения, так и его автору;

– концептуальной, связанной с авторским замыслом или концептом как отправной точкой порождения текста (В.В. Красных), в котором отражены авторские мотивы, интенции и т. п.

Давайте посмотрим, как разные виды информации представлены в поэтическом тексте, например в стихотворении М. Цветаевой.

Москве

Когда рыжеволосый Самозванец

Тебя схватил – ты не согнула плеч.

Где спесь твоя, княгинюшка? – Румянец,

Красавица? – Разумница, – где речь?

Как Пётр-царь, презрев закон сыновний,

Позарился на голову твою —

Боярыней Морозовой на дровнях

Ты отвечала Русскому Царю.

Не позабыли огненного пойла

Буонапарта хладные уста.

Не в первый раз в твоих соборах – стойла.

Всё вынесут кремлёвские бока.

9 декабря 1917 года

Фактуальная информация этого стихотворения:

– во-первых, исторические сведения: события русской истории (захват Москвы польско-литовскими войсками, перенос столицы из Москвы в Санкт-Петербург, пожар в Москве в 1812 году и положение Москвы после Октябрьского переворота 1917 года);

– во-вторых, имена реальных исторических персонажей (Дмитрий Самозванец, Пётр Первый, боярыня Морозова, Наполеон);

– в-третьих, наименования объектов реального мира (дровни, пойло, соборы, стойла, Кремль и др.).

Эмотивно-побудительная информация в этом тексте связана с передачей и отражением в тексте:

– во-первых, эмоционального отношения поэта к событиям русской истории и их участникам (например, он называет императора Франции по фамилии (Буонапарт), как принято среди простых людей, а не как положено – по имени (Наполеон), выражая этим своё презрение к нему; обращается к Москве, как к сестре, ласковыми и нежными словами: княгинюшка, красавица, разумница и др.);

– во-вторых, эмоций персонажей (Самозванец «схватил» Москву, она «не согнула плеч» и т. п.);

– в-третьих, побуждений автора, например, по отношению к адресату стихотворения, Москве, выраженных в форме риторических вопросов: «Где спесь твоя, княгинюшка? – Румянец, Красавица? – Разумница, – где речь?»;

– в-четвертых, волевых усилий персонажей, например: «Всё вынесут кремлёвские бока».

Эмоциональное отношение человека к объекту, явлению, событию и т. п. обычно сочетается с их оценкой, соответственно, и эмотивность текста, как правило, связана с определением положения предмета речи на аксиологической шкале (шкале ценностей), которое отражается в тексте как оценочная информация:

– во-первых, выражение оценки автором тех объектов, явлений, событий и т. п., которые описываются в тексте (например, М. Цветаева говорит о Петре Великом как о преступнике, который украл у Москвы её право быть столицей – «позарился на голову твою», нарушив при этом моральные законы как сын русских царей и сын Москвы – «презрев закон сыновний»; или называет Москву княгиней, т. е. главным городом России, и пр.);

– во-вторых, передача оценивающих действий персонажей: сравнение Москвы с исторической боярыней-раскольницей Феодосией Морозовой, ставшей символом сопротивления, непокорности, отрицательного отношения к властям, говорит о негативной оценке действий «Русского Царя».

Концептуальная информация, как «сжатый» смысл текста, присутствует в той или иной мере во всех частях стихотворения, но наиболее явно – в последних чеканных строках:

Не в первый раз в твоих соборах – стойла.

Всё вынесут кремлёвские бока.

В реальном художественном тексте разные планы могут наслаиваться друг на друга. Один и тот же фрагмент текста способен передавать объективно присутствующую в тексте информацию разного рода – фактуальную и эмотивно-побудительную или оценочную, фактуальную и концептуальную и т. п. Например, в выражении огненное пойло присутствует как фактуальная (пожар), так и эмотивно-побудительная (эмоции по поводу события), а также оценочная (осуждение виновника события) и частично концептуальная (как пример того, что Москва преодолевала испытания, посланные судьбой) информация.

Информация любого вида может быть как наблюдаемой, т. е. эксплицитной, так и не наблюдаемой непосредственно, иными словами, имплицитной. Например, в словах поэта Буонапарта хладные уста эксплицитно выраженной оказывается только фактуальная информация о том, что у него холодные губы, тогда как имплицитно содержится фактуальная («победитель» замёрз в зимней Москве), оценочная (холодность как проявление равнодушия, жестокости и других отрицательных черт человеческой личности) и др.[13]

Наличие имплицитно выраженной информации является отличительной чертой аутентичных текстов (художественных, прежде всего), и обучение учащихся пониманию скрытых смыслов – важнейшая методическая задача. Скрытые смыслы, имплицитно выраженная информация образуют подтекст. «Один из слоёв смысла принадлежит предложению и составляет его смысловое содержание, а другой выносится за пределы предложения (или высказывания) и образует условия его правильного понимания или … его подтекст» (Звегинцев 1976: 250; курсив наш. – Н.К.). Сказанное по поводу предложения справедливо и по отношению к тексту.

1.2.2.а. Благодаря чему возникает подтекст?

Трудно найти такой текст, в котором бы эксплицитно – прямо, буквально – было выражено всё, что составляет его содержание и требуется для его понимания. По мнению учёных, наличие подтекста, как «любой скрытой, не выраженной специальными регулярными языковыми средствами установки текста» (Исаева 1996: 30), является характерной чертой текста. В этом смысле подтекстом как скрытой авторской модальностью обладает любой текст, даже строго «однозначный» научный или официально-деловой, в котором скрытые смыслы, безусловно, присутствуют и составляют значительную часть информационного потенциала, не имеющую, конечно, художественной природы.

Подтекст возникает потому, что естественная человеческая речь, как писал А.П. Пешковский, «по своей природе эллиптична… мы всегда не договариваем своих мыслей, опуская из речи всё, что дано обстановкой или предыдущим опытом разговаривающих» (Пешковский 1959: 5). Автору, говорящему или пишущему, нет нужды включать в свой текст ту информацию, которая, являясь необходимым условием его понимания, уже известна тому, для кого этот текст предназначен, т. е. общие для участников коммуникативного акта фоновые знания. Ему следует лишь каким-то образом дать понять собеседнику (читателю), что эта информация актуальна для данного текста.

Как показывает практика, при работе в иностранной аудитории преподаватель может рассчитывать на то, что учащиеся владеют значительной фоновой информацией и – главное – приёмами её использования («способностями разумного рассуждения», по словам Дж. Сёрля[14]). Задача преподавателя не всегда состоит в моделировании необходимого фона, а нередко – лишь в актуализации и активизации необходимых сведений и приведении в действие присущих индивидууму когнитивных механизмов.

Для преподавателя-словесника не будет новым тот факт, что между планом выражения и планом содержания текста существует определённая несоразмерность. «Объём» содержания текста, включающего и подтекст, т. е. все имплицитные смыслы текста, существенно превышает реальное языковое выражение того же текста. Это связано с так называемым асимметрическим дуализмом языкового знака (С.О. Карцевский), т. е. с представлением о том, что значение единицы в языковой системе и в речевом употреблении не тождественно. По мнению Г.В. Колшанского, «высказывание складывается не как простая сумма из слов с их значениями, а, скорее, наоборот, слова с их значением получают своё реальное существование только как часть контекста в рамках высказывания» (Колшанский 1979: 52; курсив наш. – Н.К.). Несмотря на то что термин «значение» относится к наиболее употребительным не только в лингвистике, но и ряде других наук и многие с лёгкостью оперируют им, содержание этого понятия до сих пор остаётся дискуссионным.

1.2.2.б. Что же представляет собой значение?

Более тридцати лет назад немецкий лингвист В. Мюс так ответил на вынесенный в подзаголовок вопрос: «Мы этого не знаем. Мы только знаем, что значение есть, имеется. Мы не можем дать ему никакого определения. Однако все языковеды предполагают наличие значения и работают с ним. Ибо иначе зачем существовал бы язык, если не для передачи значений?» (цит. по: Комлев 1969: 7).

Современный исследователь, отмечая, что феномен значения изучается в разных науках – философии, лингвистике, психологии, вынужден констатировать то же самое: «Вполне естественно появление разных определений сущности значения в зависимости от принятого тем или иным автором “угла зрения”, что объясняет отсутствие на сегодняшний день единой общепринятой дефиниции того, что следует понимать под значением слова» (Залевская 1999: 134).

«Что такое значение слова? – писал А.А. Потебня в «Записках по русской грамматике». – Очевидно, языкознание, не уклоняясь от достижения собственных целей, рассматривает значение слов только до известного предела… Без упомянутого ограничения языкознание заключало бы в себе, кроме своего неоспоримого содержания, о котором не судит никакая наука, ещё содержание всех прочих наук» (Потебня 1958, т. I–II: 19). К ведению языкознания А.А. Потебня относил лишь ту часть содержательной стороны слова, которую определил как ближайшее, или формальное, значение и которая «делает возможным то, что говорящий и слушающий понимают друг друга… Общее между говорящим и слушающим условлено их принадлежностью к одному и тому же народу…ближайшее значение слова народно» (там же: 8). Дальнейшее значение слова, по А.А. Потебне, «лично», т. к. у каждого своё, «различное по качеству и количеству элементов» вплоть до научного («высшей объективности мысли»), представление о предмете. Оно возникает не иначе как на основе «народного понимания», однако находится уже вне сферы интересов лингвистики.

Вслед за А.А. Потебнёй С.Д. Кацнельсон различает в слове: содержательное понятие – энциклопедическое (аналог дальнейшему, по А.А. Потебне), т. е. всю сумму знаний человека о данном предмете, которая зависит от индивидуального опыта, уровня образования, самостоятельности мысли, творческой одарённости и др.; оно хранится в нашем сознании в свёрнутом виде, и без нужды мы им не пользуемся; формальное понятие, которое, собственно, и есть значение слова, которым мы оперируем в обычных условиях и которое, в принципе, должно быть одинаковым у всех членов данной языковой общности; формальное понятие может быть выражено либо с помощью единого слова, либо посредством «внутреннего перевода» (как в толковом словаре) (Кацнельсон 1965: 23).

По остроумному замечанию С.Д. Кацнельсона, слово так относится к содержательному понятию, как библиотечная каталожная карточка – к содержанию книги: содержательное понятие не выражается, а называется словом. Для того чтобы выразить содержательное понятие, одного слова мало, нужен целый словесный текст.

Примером развёртывания слова в подобный словесный текст может служить не только словарная статья энциклопедического словаря, но и толкование преподавателем неизвестного учащимся слова-реалии при чтении текста (своего рода лингвострановедческий комментарий). И в том и в другом случае используется информация, далеко выходящая за пределы собственно языковой семантики. Собственно же лексическое значение слова выражает лишь часть его содержания, прежде всего именно формальное понятие .

«Понятие, лежащее в основе лексического значения, характеризуется нечёткостью, размытостью границ: оно имеет чёткое ядро, благодаря чему обеспечивается устойчивость лексического значения слова и взаимопонимание, и нечёткую периферию. Благодаря этой “размытости” понятия лексическое значение может “растягиваться”, т. е. увеличиваться в охвате… <…> Подвижность лексического значения слова позволяет использовать слово для наименования новых объектов и является одним из факторов художественного словесного творчества» (Гак 1998: 262; курсив наш. – Н.К.).

Чёткое ядро (в терминологии В.Г. Гака), лежащее в основе лексического значения слова, это не что иное, как формальное понятие (по С.Д. Кацнельсону). Оно содержит лишь минимум различительных черт, достаточных для репрезентации именно данного понятия, тогда как собственно понятие (в системе логики) включает в себя глубокие существенные характеристики объекта (Гак 1990; Комлев 1969 и др.).

Лексическое значение слова, помимо (формального) понятия, включает в себя ряд дополнительных компонентов: эмоционально-оттеночных, коннотативных, стилистических и др., а также содержит элементы, не свойственные ему (т. е. понятию), например возможность отнесения к более широкому кругу денотатов, что обуславливает явление многозначности.

Однако не только одно слово (знак) может использоваться для называния разных объектов (денотатов), но и для характеристики одного объекта могут быть применены несколько лексических единиц (в этом случае каждый раз будут выделяться, подчёркиваться разные различительные черты этого объекта). Обе возможности широко используются в словесном творчестве и в значительной мере определяют образную специфику языка национальной художественной литературы.

Приведём примеры.

(1) О следующей группе слов, взятых вне текста: изысканность, грациозная стройность, нега и т. п., с большой долей уверенности можно сказать, что их используют, когда говорят о женщине. Однако в стихотворении Н. Гумилёва эти слова характеризуют… жирафа:

Послушай: далёко, далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана…

Благодаря этому семантическому сдвигу при восприятии стихотворения возникает удивительный «оптический» эффект: в изображении необыкновенного животного угадывается образ юной женщины, к которой поэт обращается[15].

(2) Использование в художественном тексте разных лексических единиц для номинации одного и того же объекта, например, персонажа, позволяет автору не только по-разному охарактеризовать его, но и передать представление о нём, свойственное другим персонажам, его оценку другими персонажами.

Например, в рассказе Ю. Трифонова «Прозрачное солнце осени» об Анатолии Кузьмиче Величкине, работнике аппарата крупного московского спортивного общества, сказано:

– «Ведь он талантливый человек, а стал администратором». Эти слова принадлежат человеку, с которым они двадцать лет назад вместе учились в Институте физкультуры и, возможно, были приятелями;

– «…стал чиновником». Так думает о нём тренер баскетбольной команды, который хорошо знает и професиональный уровень, и отношение своего начальника к делу.

Различные номинации, отражающие разные точки зрения, «разные голоса» (М.М. Бахтин), делают характеристику персонажа более объёмной[16].

Современные психолингвистические исследования исходят из понимания значения слова как достояния личности, как «средства выхода на личностно переживаемую индивидуальную картину мира во всём богатстве её сущностей, качеств, связей и отношений, эмоционально-оттеночных нюансов и т. д.» (Залевская 1999: 134).

Таким образом, значение слова, представленное как в словаре национального языка, так и в ментальном лексиконе отдельного носителя этого языка, – явление сложное и разноплановое. В речевом употреблении, в тексте со значением слова происходят ещё более захватывающие изменения: оно превращается в смысл.

1.2.2.в. В чём состоит различие между значением слова и его текстовым смыслом?

Л.С. Выготский писал: «Слово, взятое в отдельности в лексиконе, имеет только одно значение. Но это значение есть не более как потенция, реализующаяся в живой речи, в которой это значение является только камнем в здании смысла… Слово приобретает свой смысл только во фразе» (Выготский 2000: 498; курсив наш. – Н.К.).

Вслед за Л.С. Выготским А.Р. Лурия определял значение как объективно сложившуюся систему связей, которые стоят за словом, одинаковую для всех членов данного лингвокультурного сообщества систему обобщений, понимая под смыслом «индивидуальное значение слова, выделенное из этой системы связей. Оно состоит из тех связей и отношений, которые имеют отношение к данному моменту и данной ситуации» (Лурия 1998: 60; курсив наш. – Н.К.), т. е. к моменту и ситуации речи (текста).

Смысл возникает либо в результате актуализации в тексте одного (или нескольких) из элементов значения (например, одного значения многозначного слова), либо в результате «наращивания» на основе лексического значения слова нового контекстуального, содержательного фрагмента.

Рассмотрим это теоретическое положение на примере из конкретного текста – стихотворения Д.А. Пригова:

Вот устроил постирушку

Один бедный господин (1)

Своей воли господин (2)

А в общем-то – судьбы игрушка

Волю всю собравши, вот

Он стирать себя заставил

Все дела свои оставил

А завтра, может, и помрёт

Обратим внимание на то, как называет поэт своего героя: господин. Это стихотворение написано до 1985 года и всех последующих изменений в нашей жизни, затронувших и язык (прежде всего, его семантику), поэтому обратимся к словарю того времени.

«Словарь русского языка» С.И. Ожегова толкует значение слова господин следующим образом: «1. При фамилии или звании (в дореволюционное время, а также по отношению к иностранцам) – форма вежливого упоминания или обращения. 2. В буржуазно-дворянском обществе: человек, принадлежащий к привилегированному классу. 3. Человек, обладающий властью эксплуатировать зависимых от него людей; барин; повелитель. 4. чего. Тот, кто властен распоряжаться чем-н. (устар.) Г. положения. Г. своего слова. Сам себе г. (вполне самостоятельный человек)» (Ожегов 1961: 137).

Общий контекст стихотворения подсказывает, что здесь слово господин не реализует свои значения 1–3, т. к. вряд ли речь идёт о представителе привилегированного класса, повелителе или иностранце. В третьей строчке стихотворения слово господин (2) употреблено как синоним слова хозяин, т. е. происходит актуализация словарного значения 4, его превращение в текстовый смысл: герой стихотворения – самостоятельный человек, хозяин, тот, кто может распоряжаться своей жизнью, волей и т. п.

Помимо тех значений, которые отмечены словарём, в реальной речевой практике (например, в газетной или журнальной полемике, а также в устной речи) слово господин могло использоваться как формула иронического упоминания оппонента или лица, принадлежащего к противоположному политическому лагерю[17].

Вместе с тем в определённых кругах, прежде всего в среде интеллигенции, это слово могло несколько демонстративно использоваться и в своём прежнем, уважительном, значении. Синонимический ряд, в который входит это слово, таков: человек – гражданин – товарищ – господин. Так как герой этого стихотворения, безусловно, наш соотечественник, то номинация господин, с одной стороны, выделяет его из массы товарищей и граждан, подчёркивает его особость, а с другой – передаёт иронию говорящего (особенно отчётливую в словосочетании бедный господин (1) и усиливающуюся под влиянием таких выражений, как устроил постирушку, игрушка судьбы и др.).

Поэт представляет читателю человека, имеющего высокое мнение о собственной персоне, полагающего себя хозяином своей судьбы (2) (и развитие ситуации подтверждает его правоту), тогда как взгляд со стороны иронично отмечает и его бедность, и не очень счастливо сложившуюся жизнь (1): он одинок (холост, разведён, вдовец?), т. к. вынужден сам стирать бельё, женатые русские мужчины обычно этим не занимаются.

Всё сказанное поэтом приводит внимательного и вдумчивого читателя к мысли, что герой стихотворения – представитель интеллигенции, причём не обязательно творческой: может быть, учитель, врач, научный работник и т. п. В этом выводе и раскрывается текстовый смысл слова господин, который как бы надстраивается над словарным значением этого слова под влиянием «данного контекста и данной ситуации»[18].

Л.С. Выготский в работе «Мышление и речь» (1934) выделял у слова референтное значение и социально-коммуникативное значение. А.Р. Лурия первое называет основным элементом языка, а второе – основной единицей коммуникации, в основе которой лежит восприятие того, что именно хочет сказать говорящий и какие мотивы побуждают его к высказыванию (Лурия 1998: 61).

Э.Г. Аветян пишет: «Определённо известно, что слово в словарях и слово в речи не вполне идентичны, хотя и в словарях значения слов подобраны и превращены в парадигму из синтагматических характеристик, они не могут указать на все возможные модификации значений. Речь шире языка, ибо это знак + конкретная ситуация» (Аветян 1968: 223; курсив наш. – Н.К.).

Сказанное позволяет объяснить многочисленные случаи, так хорошо известные любому преподавателю-практику, когда даже знание значений всех слов текста не гарантирует читателю-инофону понимания текста, т. е. его смысла (об уровневом характере смыслового восприятия текста см. раздел «О чтении», п. 2.6).

1.2.3. Чем отличаются такие характеристики текста, как связность и цельность?

Связность (связанность) – это лингвистическая категория, характеризующая особенности соединения элементов текста: предложений, сверхфразовых единств, фрагментов и т. п. Она строится на основе лексико-грамматических особенностей языка и имеет, как правило, формальное выражение языковыми средствами (синтаксическим параллелизмом, определёнными правилами употребления местоимений, характеристиками актуального членения и др.).

При восприятии текста читатель, опираясь на признаки связности, объединяет группу предложений в единое семантическое целое (в прозаическом тексте обычно соответствующее абзацу), а далее, как пишет А.А. Брудный, «читаемый текст как бы монтируется в сознании из последовательно сменяющих друг друга отрезков, относительно законченных в смысловом отношении» (Брудный 1988: 140). Признаки связности не являются прямым результатом коммуникативного намерения говорящего, они возникают уже в ходе порождения текста как следствие его цельности (А.А. Леонтьев).

Цельность (целостность) текста предполагает «единство замысла, семантической программы, из которой, как из почки цветок, вырастает, развивается текст. Только тот речевой отрезок именуется целостным, в основе которого лежит некое смысловое единство» (Горелов, Седов 1997: 53).

Для автора любое порождаемое им речевое произведение цельное, но для читателя оно может не быть таким. Более того, один и тот же текст разными читателями может восприниматься по-разному, т. е. текст может быть более или менее цельным для конкретного читателя. Таким образом, цельность текста возникает во взаимодействии автора и читателя, «в самом процессе общения» (А.А. Леонтьев), т. е. цельность (в отличие от связности) – психолингвистическая категория.

В художественном тексте автор может «играть» внешними признаками связности, заведомо обманывать читателя, направлять его мысль по ложному «следу» и пр. (классический пример – нарушенная хронология событий в «Герое нашего времени» М.Ю. Лермонтова), и это при том, что художественные тексты, как правило, в высшей степени отмечены категорией цельности.

При работе над художественным текстом на уроке русского языка как иностранного нет необходимости специально анализировать (выявлять и разбирать) языковые средства цельности и связности. Читатель должен понять текст именно как законченное и целостное явление, имеющее смысл. Задача преподавателя – помочь ему в этом, именно помочь учащемуся самому понять, а не объяснить ему. Эта помощь заключается в определённой организации работы над текстом, в последовательности предлагаемых вопросов и заданий (об этом см. в разделе «О методике»).

1.3. Что такое дискурс? Как связаны между собой текст и дискурс? Можно ли говорить о художественном дискурсе?

Термин дискурс не принадлежит к числу традиционных, устоявшихся: существует большой разброс мнений учёных при его определении, тем более что этот термин бытует не только в лингвистике, но и в социологии, психологии социальной деятельности, политологии, логике, философии и др.

Определяя дискурс, многие учёные сходятся в том, что это сложное коммуникативное явление, включающее в себя лингвистические и экстралингвистические компоненты, влияющие на его порождение и восприятие (Т.А. ван Дейк, А.Е. Кибрик, Ю.Н. Караулов). По выражению Х. Вайнрайха, дискурс – «это, безусловно, такое единство, в котором всё взаимосвязано» (цит. по: Дресслер 1978: 111). Иногда при толковании этого понятия используются метафоры, например, так поступает Н.Д. Арутюнова в словарной статье, посвящённой дискурсу: дискурс – это речь, «погружённая в жизнь» (Лингвистический энциклопедический словарь 1990: 137).

Говорят о национальном, например русском, дискурсе как вербализованной речемыслительной деятельности, осуществляемой на русском языке представителями национально-лингвокультурного сообщества (В.В. Красных), а также о его «модификациях» в различных сферах, например о политическом дискурсе, поэтическом и т. п.

Для наших дальнейших рассуждений важно, что дискурс понимается как совокупность процесса и результата[19]. Вербализованная речемыслительная деятельность (дискурс как процесс) проявляет себя в совокупности текстов, порождённых в процессе коммуникации (дискурс как результат). Таким образом, текст предстаёт как выделяемая в дискурсе единица.

В дискурсе выделяют два плана: собственно-лингвистический и лингво-когнитивный. Первый напрямую связан с языком, проявляет себя в используемых языковых средствах, второй – с языковым сознанием, «отвечая» за выбор языковых средств, влияет на процессы не только порождения, но и восприятия текстов (что особенно важно для нас), проявляясь в контексте и пресуппозиции (Красных 1999). Выделение двух планов дискурса – собственно лингвистического и лингво-когнитивного – актуально и для его единицы – текста.

Под языковым сознанием нередко понимают некую сущность, представленную триадой «язык – мышление – сознание»[20], единый ментально-лингвальный комплекс (термин В.В. Морковкина). Это связано с тем, что не представляется возможным разделить язык и мышление, мы не можем «взять уже в исходном пункте язык и мышление отделёнными друг от друга, а должны взять единое, выступающее какой-то своей стороной на поверхность и внутренне ещё не расчленённое целое» (Щедровицкий 1995: 449–450).

Таким образом, языковое сознание – это мышление, реализующее себя в языковых формах для целей общения, коммуникации; иногда о нём говорят метафорически как о «говорящем сознании» (Гудков 1999). Последнее представляется нам некоторым сужением объекта, т. к., например, в рассматриваемом нами аспекте это скорее «читающее сознание». Нам представляется, что языковое сознание – это часть сознания человека, ответственная за вербальную коммуникацию, формирующаяся и материализующаяся именно в ней.

Ранее мы уже сказали о возможности выделения, например, русского поэтического дискурса как совокупности всех поэтических произведений на русском языке (дискурс как результат). В целом художественную литературу на данном языке можно представить как художественный дискурс. Мы рассматриваем художественный текст как единицу русского национального дискурса, что, на наш взгляд, соответствует целям его использования в языковом учебном процессе.

Некоторые учёные считают возможным говорить об отдельно взятом художественном тексте как о художественном дискурсе, понимая под этим термином «художественный текст, взятый в контексте его связей с живой действительностью» (Руднев 1996). Справедливости ради надо сказать о том, что некоторые учёные отказывают в праве на существование этому феномену (Дымарский 1999).

Для нас очевидно, что текст романа Л.Н. Толстого «Война и мир» (или любая другая книга по вашему выбору), стоящий в книжном шкафу, и он же в руках читающего, homo legens, суть разные явления. В первом случае это действительно текст во всей его графической завершённости, от первого слова до последнего знака препинания. Во втором – это творимый (создаваемый, порождаемый) в процессе восприятия дискурс (дискурс как процесс), художественный дискурс.

Читателем – носителем языка, который сам с головой погружён в ту же самую живую действительность, художественный текст естественным образом воспринимается во всём богатстве (спектре) его связей с жизнью. Существенную роль в этом процессе играет общий, национальный компонент языкового сознания автора и читателя, тогда как для иностранного читателя даже современный художественный текст нередко бывает подобен древним текстам, «связи которых с живой жизнью не восстанавливаются непосредственно» (Лингвистический энциклопедический словарь 1990).

Введение понятия «художественный дискурс» в методический обиход помогает, как нам представляется, лучше понять тот объект, с которым имеет дело читатель, и яснее представить себе как те процессы, которые реально происходят в сознании читателя – носителя языка, так и те, что должны происходить (т. е. должны быть смоделированы) под руководством преподавателя на языковом учебном занятии с использованием художественного текста.

Дискурсы, творимые разными читателями – носителями языка при чтении одного и того же текста, безусловно, будут различаться, моделируя, однако, в основных чертах его единое смысловое пространство.

При восприятии иноязычного (инокультурного) текста – из-за несформированности у читателя-инофона языкового сознания, присущего членам русского этносоциокультурного сообщества, а также отсутствия у читателя навыков положительного переноса (там, где это возможно) элементов родного языкового сознания – значительная часть информации, содержащейся в тексте, может утрачиваться (чему любой преподаватель-практик может привести многочисленные примеры), т. е. текст может терять свою информативность и, как следствие этого, переставать выполнять коммуникативную функцию.

Особенно сложными являются процессы смыслообразования при восприятии художественного текста, где возможности порождения новых смыслов в рамках данной культуры практически безграничны[21], что следует из особого свойства языка художественной литературы – его образности.

1.4. Чем отличается художественный текст от других видов текста?

Ранее уже было дано определение художественного текста (см. п. 1.1), а также говорилось о его отличительной характеристике – информационной насыщенности (см. п. 1.2.2), которая возникает благодаря особому устройству языка художественной литературы. Именно эти особенности художественного текста исключительно важны для обучения языку.

1.4.1. На каком языке пишут художественные произведения?

Язык художественной литературы – тот же самый, на котором мы говорим, и совсем другой. В нём с максимальной силой реализуется одно из свойств общенационального языка: быть носителем образной, эстетической информации. В обыденном речевом общении многие из нас (кто больше, кто меньше) используют те или иные образные выражения, которые придают речи выразительность, яркость, объёмность, иногда двусмысленность и т. п.

Ранее мы уже говорили о том, что художественный текст – по сравнению с нехудожественным – характеризуется большей информативностью, даже информационной насыщенностью. Эта особенность художественного текста связана, прежде всего, с особым свойством языка художественной литературы – с удивительной способностью языковых единиц приобретать, «приращивать» новые значения в контексте литературного произведения. Это обстоятельство позволило Ю.М. Лотману назвать художественную литературу, наряду с другими видами искусства, «самым экономным и компактным способом хранения и передачи информации» (Лотман 1970: 33). Важно иметь в виду, что это свойство присуще всем без исключения единицам языкового выражения художественного текста, а не только тем, которые традиционно рассматриваются как стилистические приёмы, – тропы и фигуры. Замечательно сказал об этом Г.О. Винокур: «Художественное слово образно не в том только отношении, будто оно непременно метафорично, Сколько угодно можно привести неметафорических поэтических слов, выражений и даже целых произведений. Но действительный смысл художественного слова никогда не замыкается в его буквальном смысле» (Винокур 1959: 390; курсив автора. – Н.К.).

Примечательно, что эта особенность слова в художественном контексте хорошо ощущается внимательным читателем. Сравним два высказывания на эту тему (курсив наш. – Н.К.).

– «Каждое художественное слово тем и отличается от нехудожественного, что вызывает бесчисленное множество мыслей, представлений и объяснений».

– «В одном предложении любого писателя можно найти больше, чем кажется на первый взгляд; каждое слово может нести (передавать) столько информации, сколько мы над ним думаем».

Первое высказывание принадлежит Л.Н. Толстому. Второе взято нами из студенческого сочинения, автор которого – Амината Тьям из Гвинеи. Нельзя не восхититься удивительным единодушием великого русского старца и юной африканской девушки!

Итак, мы можем принять рабочее определение, что образность – это способность языковой единицы приобретать (при- или наращивать) новые смыслы, дополнительные семантические фрагменты, диктуемые общим контекстом художественного произведения (в соответствии с авторским замыслом или помимо него).

1.4.2. Почему мы говорим о художественном слове? Что происходит со словом в художественном тексте?

Образные средства художественной речи не исчерпываются лексическими единицами, однако эстетические потенции единиц фонетического, морфологического и синтаксического уровней реализуются именно в слове или сочетании слов в контексте литературного произведения.

Для педагогической практики важно, что такой подход соответствует функции слова как одной из основных единиц обучения иностранному языку, а также житейским представлениям о слове: «Мы говорим, например, “честное слово”, “крылатое слово”, “ходячие слова”, “к слову сказать”, “из песни слова не выкинешь”, “он (она) за словом в карман не полезет”… и сотни других» (Будагов 1984: 45).

Кроме того, как показывают экспериментальные психолингвистические исследования, слово является минимальной единицей сегментации (членения) текста при его восприятии (Залевская 1996).

В.В. Виноградов писал о том, что слово в художественном тексте двупланово. Во-первых, оно совпадает по внешней форме с единицей лексического уровня общенационального языка, опирается на её значение и, таким образом, обращено к общенациональному языку и отражённой в нём действительности. Во-вторых, слово в художественном тексте обращено к другим словам и выражениям – всему языковому строю произведения – и наряду с другими элементами языкового выражения участвует в воплощении авторского замысла, реализации концепта литературного произведения, в создании «эстетической модели реального мира», поэтому слово в художественном произведении двупланово и, следовательно, в этом смысле образно (Виноградов 1959; 1981).

Смысловая структура слова в контексте художественного произведения расширяется и обогащается дополнительными приращениями смысла, которые могут быть адекватно восприняты только в сложной и глубокой перспективе целого произведения. По мнению Б.А. Ларина, слово в художественном тексте имеет две функции:

– самостоятельную, или логическую;

– «поглощённую, оттеночную», или эстетическую (Ларин 1974).

В пределах словосочетания слово может быть необязательным, иногда неожиданным «по поводу данной реалии», но в контексте всего литературного произведения оно незаменимо «как выражение модального качества мысли, целесообразно для передачи психической среды сообщаемого логического содержания. Оно не примыкает к ближайшим словам по смыслу, а служит намёком включённых мыслей, эмоций, волнений как необходимый член семантически простого, знаково сложного выражения» (там же 1974: 33–34).

Попытки разграничить два аспекта в художественном слове, развести два явления находим и у других авторов, например, Н.А. Купина выделяет (для целей лингвистического анализа художественного текста) «языковую составляющую текста» и «самостоятельную текстовую единицу» (Купина 1983: 11).

Мы также считаем возможным – прежде всего для решения лингводидактических задач – выделение в художественном тексте самостоятельной текстовой единицы. На наш взгляд, такой единицей можно считать лингвистически оформленное проявление категории образности и материальное воплощение эстетической функции языка художественной литературы – словесный образ.

1.4.3. Что представляет собой словесный образ?

Давайте посмотрим, что происходит со обычными словами часы, яблоко, музыка в стихотворении Б. Ахмадулиной.

Бьют часы, возвестившие осень:

тяжелее, чем в прошлом году,

ударяется яблоко оземь —

столько раз, сколько яблок в саду.

Этой музыкой, внятной и важной,

кто твердит, что часы не стоят?

Совершает поступок отважный,

но как будто бездействует сад.

Всё заметней в природе печальной

выраженье любви и родства,

словно ты – не свидетель случайный,

а виновник её торжества.

Выделенные нами в этом стихотворении три слова – часы, яблоко, музыка – вне текста имеют вполне конкретные лексические значения, зафиксированные в толковом словаре, а также вполне эквивалентным способом могут быть переданы на других языках, что отражено в двуязычных словарях. И с этой точки зрения (как средства языкового выражения художественного произведения) они представляют собой «языковые составляющие текста» (Н.А. Купина), обладающие «самостоятельной функцией» (Б.А. Ларин).

Однако в стихотворении Б. Ахмадулиной под влиянием контекста, в котором реализуется авторский концепт как отправная точка порождения текста (В.В. Красных), эти слова обретают способность передавать неожиданные смыслы, частично основанные, однако, на словарных значениях:

– часы, оказывается, могут показывать не только секунды, минуты и часы, но и времена года: «Бьют часы, возвестившие осень»;

– яблоко становится «деталью» этих часов (специальным устройством для часов с боем), и его удар о землю приравнивается к бою часов: «Бьют часы … Ударяется яблоко оземь – // Столько раз, сколько яблок в саду»;

– музыкой называется беспорядочный (для стороннего наблюдателя) перестук падающих яблок: Этой музыкой, внятной и важной, кто твердит, что часы не стоят?»

Все эти новые порождённые стихотворным текстом смыслы есть проявление «поглощённой, оттеночной или эстетической функции» (Б.А. Ларин) средств языкового выражения, которые в этом случае выступают как текстовые единицы или, в нашей терминологии, как словесные образы.

Благодаря внутритекстовым смысловым связям между этими и другими словесными образами стихотворения в сознании читателя возникает проекция текста, в которой объединяются, наслаиваются друг на друга образы осеннего сада, наполненного запахом и звуками падающих яблок (антоновских?), печальные мысли о неотвратимости хода времени, чувства «любви и родства» и, несмотря на грусть, ощущение праздника: «Словно ты… виновник её (природы. – Н.К.) торжества»…[22]

В герменевтике образность средств языкового выражения литературного произведения – художественность – рассматривается как «оптимум пробуждения рефлексии» (Г.И. Богин) при восприятии текста читателем.

Наше представление о словесном образе как единице художественного текста включает два момента:

1) словесный образ по внешней форме совпадает с той языковой единицей (языковой составляющей текста), на основании значения которой в художественном контексте возникают новые смыслы, например: со словом (в котором реализуются как самостоятельные эстетические потенции, так и образные возможности единиц фонетического, морфологического и других уровней), словосочетанием или сочетанием слов, словесным оформлением синтаксической конструкции и др.;

2) семантика словесного образа, в отличие от значения языковой единицы, включает в себя те самые новые смыслы, а именно фрагмент смысла[23] художественного целого.

При чтении в сознании (или воображении) читателя из отдельных фрагментов – частных смыслов словесных образов – как мозаика складывается общий смысл художественного текста. Именно на этом основании мы и выделяем словесный образ как единицу художественного текста, а художественный текст понимаем как определённым (всегда особым) образом организованную неповторимую совокупность, точнее систему, словесных образов.

То обстоятельство, что первоначально текст может быть понят недостаточно глубоко, скорее поверхностно, по нашему мнению, никоим образом не меняет дела.

Для учебной практики важно, что минимальный словесный образ может быть представлен словом в определённой падежной (предложно-падежной) форме. Именно слова, словосочетания и сочетания слов, т. е. средства языкового выражения, участвуют в создании образной ткани художественного текста.

Однако словесный образ не всегда бывает мотивирован собственным значением лексической единицы, просто эстетическая функция этих единиц проявляется более наглядно. Их образную роль может заметить даже неопытный читатель (правда, если речь идёт об иностранном читателе, то он не всегда может правильно понять и истолковать выявленный словесный образ).

Единицы фонетического, морфологического и синтаксического уровней обладают значительным эстетическим потенциалом, однако его выявление в тексте связано с дополнительными усилиями. Важно, что реализоваться образный потенциал единиц этих уровней может только в слове/словах, в словесном оформлении.

Формальная внешняя протяжённость словесного образа практически не имеет верхней границы: это может быть абзац или глава прозаического произведения, строфа стихотворного текста или даже целое литературное произведение. Последнее, как выражение и воплощение образа, не раз сравнивали со словом (например: Потебня 1976).

Во всех своих модификациях словесный образ всегда является системным элементом художественного целого, т. е. в известном смысле он представляет, репрезентирует общий художественный смысл произведения. Благодаря этой особенности словесные образы могут соотноситься друг с другом на расстоянии больших отрезков текста (так бывает в прозаических текстах большого объёма, например в романах, общий смысл которых представляет собой сложную иерархию разнопорядковых смыслов), могут последовательно разворачиваться в «образную цепь», могут объединяться друг с другом, создавая сложный, объёмный, многоплановый образ.

Двуплановость, по В.В. Виноградову, языка в художественном тексте объясняет, каким образом возникает словесный образ: как следствие обращённости языковой единицы одновременно к языку (системе языка) и тексту.

Но остаётся вопрос: почему вообще, например, название некоего предмета получает возможность или право передавать образный смысл? Позволим себе высказать следующее предположение. Не вся семантика слова (или другой языковой единицы) участвует в создании словесного образа, а лишь та часть, которая связана с его функционированием как знака культуры.

1.5. Художественный текст и культура

1.5.1. Что имеют в виду, когда говорят о культуре?

Слово культура широко используется как в литературном языке, так и в языке науки (разных наук)[24]. Можно привести множество определений этого понятия, весьма различающихся, а нередко и противоречащих друг другу.

Учёные расходятся и в том, какие именно феномены могут быть объединены понятием «культура». Нам близко мнение П.М. Бацилли о том, что культура проявляет себя во всех областях жизни нации, в любом виде человеческой деятельности: «Хозяйство, семейный быт, право, государственность, наука, искусство – всё это “части” одной и той же культуры, всё объединено общим “духом” и носит на себе отпечаток общего “культурного стиля”. Бессмысленно делить культуру на “материальную” и “духовную”, как делают часто: “печной горшок” продукт деятельности духа в той же степени, как и “кумир Бельведерский”» (Бацилли 1992: 72).

Е.И. Пассов самым подходящим для образовательных целей считает понимание культуры как «системы духовных ценностей, воплощённых и не воплощённых материально, которые созданы и накоплены обществом во всех сферах бытия – от быта до философии. Среди этих ценностей есть те, которые:

– присущи всем народам, во все времена (общечеловеческие, вечные);

– присущи группе народов одной языковой общности;

– присущи одному народу» (Пассов 2000: 13).

Людям свойственно воспринимать свою культуру как единую (монолитную) во всех её проявлениях: для них она вся национальная, вся родная, а в ряде случаев – и единственно возможная («правильная»).

Очень ярко погружение в чужую культуру показано современной писательницей Мариной Палей:

«…И у тебя получится.

Но все-таки всё будет здесь как-то не так. Трамвайная дверь будет открываться не так, лифт будет вызываться не так, не так ты станешь отправлять заказное письмо, совсем не так будут продаваться конверты и марки, сигаретный автомат будет срабатывать странно, как-то не так, и не так, целиком не так, – автомат для размена денег, чашку кофе надо будет просить не так, не так совершенно, а кофе-автомат будет устроен абсолютно не так, учитывая, что в стране твоего происхождения он не устроен никак вообще, не так, полностью не так будут называться меры веса и меры пространства, а градусы холода и жары будут именоваться тем паче не так, и не так ты вынужден будешь регулярно напрягать мышцы рта, лба, всего тела, гальванически сокращая всё это в то, что здесь считают улыбкой, о, не так, насколько ж не так тебе надо будет откликаться на своё имя, которое будет произноситься до смешного не так.

Первая неделя уйдёт у тебя на то, чтобы научиться пользоваться общественным туалетом, уличным телефоном, кнопкой для перехода дороги. Затем тебе нужно будет срочно учиться не цепенеть перед долларовой тележкой в супермаркете – и тому, чтобы, зайдя в этот супермаркет, вмиг не заплакать и не броситься вон, и ещё тому, чтобы, напрягая весь свой ротовой аппарат, все мышцы и связки своей опорно-двигательной системы, давясь, подавляя нервную рвоту, всё же выдавливать из себя в нужном месте и в нужное время: would you be so kind as…

В конце концов ты, конечно, научишься тому и научишься этому. И всё-таки долго тебе ещё будет казаться, что осень здесь наступает как-то не так, пахнет она как-то не так – да что там, если уж честно, любят и умирают здесь как-то не так, напрочь не так, насмерть не так, – как ни вживайся, не так». (Палей М. Long distance, или Славянский акцент» // Новый мир. 2000. № 1; курсив наш. – Н.К.)

Общие и дифференциальные признаки выявляются только при сопоставлении как минимум двух культур. Причём необходимо учитывать, что общее присутствует во всех компонентах культуры и служит основой общения людей, принадлежащих к разным этносоциокультурным сообществам.

Н.К. Рерих писал: «Исследователи нередко удивлялись, что в каменном веке на различных разделённых материках оказывалась та же техника и те же приёмы орнаментации. Конечно, не могло быть предположения о сношениях этих древних аборигенов. Просто мы свидетельствуем одинаковое выражение человеческих чувствований. Сопоставляя эти аналогии, можно получать поучительные психологические выводы о тождестве человеческих выражений» (Рерих 1979: 198; курсив наш. – Н.К.).

Ю.М. Лотман относил понятие «культура» к числу наиболее фундаментальных в цикле наук о человеке, отмечая, что оно очень ёмкое, включающее в себя «и нравственность, и весь круг идей, и творчество человека, и многое другое» (Лотман 1994: 5). Далее он писал: «Культура, прежде всего, понятие коллективное. Отдельный человек может быть носителем культуры, может активно участвовать в её развитии, тем не менее по своей природе культура, как и язык, есть явление общественное, то есть социальное.

Следовательно, культура есть нечто общее для какого-либо коллектива – группы людей, живущих одновременно и связанных определённой социальной организацией. Из этого вытекает, что культура есть форма общения между людьми и возможна лишь в такой группе, где люди общаются. <…>

Всякая структура, обслуживающая сферу социального общения, есть язык. Это означает, что она образует определённую систему знаков, употребляемых в соответствии с известными членам данного коллектива правилами. Знаками же мы называем любое материальное выражение (слова, рисунки, вещи и т. д.), которое имеет значение и, таким образом, может служить средством передачи смысла» (там же: 6; курсив автора. – Н.К.).

Аспектом культуры является и способность человека общаться посредством текстов (в широком значении этого термина – как артефактов культуры) соответствующим их сущности образом: она не заложена в человеке от природы, а передаётся механизмами социальной наследственности. Нарушение социокультурной преемственности привело бы и к утрате этой способности.

«Если бы нашу планету, – говорил французский психолог А. Пьерон, – постигла катастрофа, в результате которой остались бы в живых только маленькие дети, а всё взрослое население погибло, то хотя человеческий род и не прекратился бы, однако история человечества неизбежно была бы прервана. Сокровища культуры продолжали бы физически существовать, но их некому было бы раскрыть для новых поколений. Машины бездействовали бы, книги оставались бы непрочитанными, художественные произведения утратили бы свою эстетическую функцию. История человечества должна была бы начаться вновь» (цит. по: Леонтьев 1972: 413–414).

Особняком стоит вопрос об отнесённости языка к сфере культуры. Принимая аргументацию тех учёных, которые разводят эти два феномена, мы, тем не менее, считаем, что методическая целесообразность (и не только) позволяет нам рассматривать язык как часть национальной культуры, особую её составляющую. При этом мы опираемся на суждения, аналогичные следующим: «Язык нации является сам по себе сжатым, если хотите, алгебраическим выражением всей культуры нации» (Лихачёв 1993: 9; курсив наш. – Н.К.).

И.Ю. Марковина и Ю.А. Сорокин также отдают языку первое место среди национально-специфичных компонентов культуры, рассматривая его как знак принадлежности его носителей к определённому социуму: «План содержания языка (включая содержание лексических единиц и грамматико-синтаксические категории) варьируется от языка к языку, максимально соотносясь с национальной культурой… во-первых… язык как идеальная, объективно существующая структура подчиняет себе, организует восприятие мира его носителями. А во-вторых… язык – система чистых значимостей – образует собственный мир, как бы наклеенный на мир действительный» (Антипов, Донских, Марковина 1989: 75; курсив наш. – Н.К.). Речь идёт о так называемой национальной языковой картине мира.

Из сказанного выше можно сделать следующие выводы, важные, как нам представляется, для наших последующих рассуждений.

Во-первых, культура имеет коммуникативную природу: она форма и/или средство общения. Культура – это не просто некое достояние нации, которое хранится «в запасниках» (как некий неприкосновенный запас) и извлекается для того, чтобы полюбоваться. Она живая, присутствует в любом акте коммуникации.

Во-вторых, все объекты (предметы, явления, события и др.) культуры в той или иной мере находят своё отражение в языке. Слова (или другие языковые единицы), называющие объекты (артефакты) культуры, приобретают дополнительные символические значения, не всегда фиксируемые словарями, и способность передавать новые смыслы. Особенно отчётливо это заметно при смене (хотя бы частичной) культурной парадигмы. Например, это произошло с такими «знаками эпохи», как слова товарищ и господин (прежде всего, в функции обращения).

Человек, сам являясь «мерой всех вещей», постоянно стремится оценить, вписать в свою систему ценностей все воспринимаемые им объекты. Аксиологический аспект любого явления связан с его рассмотрением как факта культуры, представляющего ценность для членов общества.

Возвращаясь к уже сказанному ранее, подчеркнём, что отправной точкой для возникновения словесного образа на базе языковой единицы является её отнесённость к культуре, функционирование её денотата как факта культуры.

В-третьих, изучающий иностранный язык (а следовательно, и иную культуру, отражённую в этом языке) встречает в изучаемом объекте как явления, знакомые ему, присущие его родному языку (культуре): общечеловеческие, включая и языковые универсалии, так и новые, непривычные, специфичные для данного языка (культуры). Причём «различия не существуют сами по себе, и только контакт с другими, сравнение своего с чужим придают тем или иным элементам культуры статус дифференциального признака», – пишут И.Ю. Марковина и Ю.А. Сорокин (Антипов, Донских, Марковина и др. 1989: 72).

При изучении иностранного языка в единстве с культурой, которую он обслуживает, наличие общего базиса (основания, основы), на который можно опереться при усвоении нового, делает реальной саму возможность достижения понимания, наличие новизны создаёт дополнительный мотив, заинтересованность и др.

Для методики преподавания русского языка как иностранного характерно повышенное внимание к проблеме отражения в языке национально-культурной семантики (аспект «лингвострановедение»). Это в высшей мере справедливо, т. к. основным «содержанием образования является культура» (Пассов 2000: 36).

При работе над текстом (художественным в том числе) основным приёмом усвоения национально-культурного содержания того или иного лингвострановедческого объекта считается лингвострановедческий комментарий, т. е. эксплицитное представление культурной информации, в самом тексте присутствующей скрытым образом, в подтексте. Нам представляется, что этот приём далеко не во всех случаях оптимален, а подчас и вреден, т. к. рождает у инофона представление о «невозможности овладения языком, каждое слово которого требует комментария» (записано нами в устной беседе с Тому Асано (Япония). – Н.К.).

Конечно, в тех случаях, когда автор и читатель текста владеют (пользуются) одним и тем же естественным языком и культурной традицией (а лингвострановедческий комментарий призван компенсировать имеющиеся различия), понимание текста наименее затруднено. «Однако понятие культурной традиции может трактоваться и в наиболее узком, и в самом широком смысле. В конечной степени наличие для всех земных человеческих цивилизаций определённых универсалий[25] делает, в принципе, любой текст человеческой культуры в какой-либо степени переводимым на язык другой культуры, т. е. в какой-то степени понимаемым» (Лотман 1999: 112).

В художественном тексте явления культуры, нашедшие отражение в тех или иных средствах языкового выражения, не только представляют сами себя, но и являются некими знаками, передающими дополнительные смыслы, которые без труда прочитываются членами той же лингвокультурной общности, но остаются скрытыми для читателя-инофона. Однако в тех случаях, когда лингвострановедческий объект используется в художественном тексте как символ или знак некой ситуации, не имеющей национальной специфики, и читателю-инофону вполне по силам, опираясь путём рефлексии на контекст, здравый смысл и свой жизненный опыт, сделать правильный вывод. Наши наблюдения над восприятием иноязычных (инокультурных) художественных текстов свидетельствуют, что доля общего в различных национальных культурах достаточно велика. Можно даже сказать, что общечеловеческое составляет ядро любой культуры, а национально-специфичное – это скорее внешнее проявление общего (на уровне «комбинаций», по Ю.М. Лотману). Однако именно с национальными проявлениями культуры происходит контакт при взаимодействии различных культур (их представителей или носителей)[26].

Из сказанного не следует, что языковые средства с национально-культурной семантикой не заслуживают особого внимания. Только это внимание должно заключаться не столько в их комментировании преподавателем, сколько в организации (с помощью вопросов и заданий преподавателя) самостоятельной деятельности обучаемых, направленной на их понимание. Художественный текст, как правило, содержит ту долю общей информации, которая требуется читателю для преодоления затруднения, вызванного проявлением национальной культуры.

Представляется, что в условиях межкультурной художественной коммуникации, к которой можно отнести и восприятие художественной литературы читателем-инофоном, имеет место удивительная особенность текстового взаимодействия, отмеченная Ю.М. Лотманом: «Текст и читатель как бы ищут взаимопонимания. Они “прилаживаются” друг к другу. Текст ведёт себя как собеседник в диалоге: он перестраивается (в пределах тех возможностей, которые ему оставляет запас внутренней структурной неопределённости) по образцу аудитории. А адресат отвечает ему тем же – использует свою информационную гибкость для перестройки, приближающей его к миру текста. На этом полюсе между текстом и адресатом возникают отношения толерантности» (там же: 113). И задача преподавателя состоит в том, чтобы содействовать этому взаимопониманию, а не мешать, выступая в роли слишком активного переводчика (более подробно эта проблематика будет рассматриваться нами в разделах «О чтении» и «О методике»).

Преподаватель должен хорошо представлять, какие именно разряды лингвострановедческих объектов могут вызвать затруднения у читателя-инофона. Поэтому мы считаем необходимым остановиться на следующем вопросе: каким образом и какие именно элементы культуры могут быть представлены в тексте литературного произведения?

1.5.2. Каким образом национальная культура может быть представлена в художественном тексте?

Художественный текст является «трижды культурным объектом».

Во-первых, в художественной литературе отражена вся жизнь народа, в том числе и культура как важнейшая её составляющая. Таким образом, содержание художественного произведения представляется национально-культурным по определению.

Во-вторых, язык – «материал», из которого «изготовлен» художественный текст, – это один из важнейших культурных феноменов.

В-третьих, художественный текст как произведение искусства сам является артефактом культуры.

В качестве элементов содержания художественного текста – как в качестве объектов описания, так и в роли знаков определённых ситуаций – могут быть использованы и используются следующие компоненты культуры, несущие национально-специфическую окраску (используется классификация, предложенная И.Ю. Марковиной и Ю.А. Сорокиным):

– традиции (или устойчивые элементы культуры), обычаи, определяемые как традиции в соционормативной сфере культуры, и обряды, выполняющие функцию неосознанного приобщения к господствующей в данном обществе системе нормативных требований);

– бытовая культура, тесно связанная с традициями, вследствие чего её нередко называют традиционно-бытовой культурой;

– повседневное поведение (привычки представителей некоторой культуры, принятые в некотором социуме нормы общения), а также связанные с ним мимический и пантомимический (кинесический) коды, используемые носителями некоторой лингвокультурной общности;

– национальные картины мира, отражающие специфику восприятия окружающего мира, национальные особенности мышления представителей той или иной культуры;

– художественная культура, отражающая культурные традиции того или иного этноса (Антипов, Донских, Марковина и др. 1989: 76–77; курсив наш. – Н.К.).

Вся «культурная информация», так или иначе наблюдаемая в художественном тексте, подразделяется на два больших разряда.

Первый разряд – культура, описываемая языком, – описание или упоминание в тексте художественного произведения фактов культуры: исторических событий и деятелей, географических явлений, предметов быта, традиций и др. Эта информация может быть национально-специфичной (т. е. известной только в пределах конкретной национальной культуры, например: рыжеволосый Самозванец, Боярыня Морозова, дровни из стихотворения М. Цветаевой), или принадлежать мировой культуре (например, Буонапарт из того же стихотворения).

Как правило, текстовая единица, содержащая культурную информацию этого разряда, обращает на себя внимание читателя, нередко – в том случае, когда читатель не понимает её значения или смысла её употребления в данном контексте – воспринимается им как трудность.

Второй разряд культурной информации – «культура в языке» – связан с понятием языковой картины мира, т. е. представления действительности особым образом, специфичным для данного народа и зафиксированным в его языке.

Элементы русской культуры, описываемой языком, достаточно полно и детально рассмотрены в широко известных лингвострановедческих работах (Верещагин, Костомаров 1973; 1976; 1990; 1999; Воробьёв 1997; Костомаров, Бурвикова 1999; Прохоров 1997; Харченкова 1997; Чинь Тхи Ким Нгок 1999) и многих других.

«Обучение русскому языку как иностранному может отнести к своим несомненным заслугам сам факт обращения к национальной культуре, её проявлению в языке и учёту этого проявления в практике преподавания. При этом внимание обращалось, с одной стороны, прежде всего на отражение культуры в языковых единицах разных уровней, а с другой – на ознакомление с культурой через эти единицы и в процессе овладения ими» (Прохоров 1997: 6). Это обстоятельство, как мы полагаем, избавляет нас от необходимости подробно описывать соответствующий языковой материал: заинтересованный читатель может найти необходимые сведения в указанных выше публикациях.

Что касается второго аспекта, а именно культуры в языке, то он несколько менее разработан в методике преподавания русского языка как иностранного, поэтому считаем необходимым остановиться на этом вопросе.

1.5.3. Что такое языковая картина мира?

В лингвистических работах исследуется проблема картины мира, т. е. того, «каким себе рисует мир человек в своём воображении» (Кубрякова 1988: 142). Языковая картина мира рассматривается как её часть, а именно: «…та часть концептуального мира человека, которая имеет привязку к языку и преломление через языковые формы. Не всё воспринятое и познанное человеком, не всё прошедшее и проходящее через разные органы чувств и поступающее извне по разным каналам в голову человека имеет или приобретает вербальную форму» (там же; курсив наш. – Н.К.). Иными словами, под языковой картиной мира подразумевается особая схема восприятия действительности, специфическая для данного языкового коллектива и зафиксированная в его языке (Яковлева 1994: 9).

Языковая картина мира носителей современного русского языка сохраняет множество элементов наивной картины мира, используемых человеком независимо от его научных знаний в тех или иных областях, ср.: «Образ мира, запечатлённый в языке, во многих существенных деталях отличается от научной картины мира» (Апресян 1986: 5). Любой носитель русского языка, окончивший среднюю школу, знает, что следующие высказывания Солнце всходит и заходит. Луна светит. Шуба греет не соответствуют действительности, но без проблем оперирует ими в реальном речевом общении.

Ю.Д. Апресян пишет: «Раньше лингвисты рассматривали языковые значения как более или менее непосредственное отражение фактов действительности <…> понятие наивной модели мира даёт семантике новую интересную возможность. Языковые значения можно связывать с фактами действительности не прямо, а через отсылки к определённым деталям наивной модели мира, как она представлена в данном языке, в результате появляется основа для выявления универсальных и национальных своеобразных черт в семантике естественных языков, вскрываются некоторые фундаментальные принципы формирования языковых значений, обнаруживается глубокая общность фактов, которые раньше представлялись разрозненными» (там же: 6; курсив наш. – Н.К.).

Язык художественной литературы во всей полноте отражает специфику национального наивного образа мира и при восприятии художественного текста читателем-инофоном элементы этой специфики могут ощущаться как трудности, «тёмные места», «лакуны» (термин Ю.А. Сорокина) или «заусеницы» (термин Г. Гачева).

С тем, что в процессе межкультурного общения языковой барьер не является единственным препятствием для достижения взаимопонимания, сталкивался любой человек, пытавшийся общаться на иностранном языке. Ситуация, когда все слова вроде бы понятны, а смысл высказывания ускользает, довольно часто возникает и при чтении инокультурного (иноязычного) художественного текста, которое мы рассматриваем как акт межкультурной коммуникации.

Как нам представляется, существует реальная возможность рассмотреть (а по возможности, и тем или иным образом классифицировать) средства словесной образности русского художественного текста с точки зрения отражения в них русской культуры, признавая наличие в ней как общечеловеческой составляющей, так и национально-специфичной.

1.5.4. Возможна ли классификация словесной образности с позиции отражения в образных средствах тех или иных элементов культуры?

Так как художественному тексту свойственна, по словам Г.О. Винокура, «неизбежная образность каждого слова», то число словесных образов просто бесконечно. Однако для лингводидактической практики потребность в подобной классификации очевидна: преподавателю следует знать, какие словесные образы будут представлять трудность для читателя-инофона.

Стилистика художественной речи занимается прежде всего теми средствами словесной образности, которые несут печать яркой авторской индивидуальности: необычными словесными образами, образными неологизмами, если так можно сказать.

К таким словесным образам можно отнести, например, знаменитый дуб из романа Л.Н. Толстого «Война и мир». Князь Андрей видит его по дороге в Отрадное голым и безжизненным в окружении зазеленевшего весеннего леса, а возвращаясь – после встречи с Наташей Ростовой, – замечает, что на мертвом, как казалось, дереве пробиваются молодые листочки. Изменения в состоянии дуба образно отражают перемены в душе самого князя Андрея. Если уровень владения языком позволяет читателю-инофону читать роман русского классика, то подобный словесный образ вряд ли вызовет у него затруднения: он будет замечен и правильно понят.

В рассказе М. Шолохова «Родинка» горе героя, понявшего, что убитый им «враг» – его собственный сын, передано следующим образом: он видит на небе чёрное солнце. То, что для человека, переживающего страшное горе, меркнет белый свет, является общечеловеческой метафорой, понятной читателю-инофону без всякой специальной работы.

Средства словесной образности, подобные описанным, мы называем индивидуально-авторскими словесными образами. Мотивирующими моментами в них являются предмет, событие, явление и др. (а также коннотации к ним), известные читателю, имеющие общечеловеческую природу. Известное читателю автор описывает таким образом, что открывает в нём нечто новое, ранее не замеченное (именно этот приём В. Шкловский и другие русские формалисты называли остранением).

Совсем по-другому обстоит дело, когда вмешивается национальный фактор, иными словами, когда мотивирующим моментом создания словесного образа становится национально-специфичный компонент значения языковой единицы. В этом случае мы имеем дело с отражением в художественном тексте специфики национальной культуры. Причём особую трудность для читателя-инофона представляют те случаи, когда сам объект ему известен, т. е. он присутствует в родном языке (культуре), но занимает иное место на аксиологической шкале.

Примером может служить метафорическое использование в художественном тексте названий птиц.

Взвейтесь, соколы, орлами!

Вам ли горе горевать.

(Старинная офицерская песня)

Намокшая воробушком сиреневая ветвь.

(Б.Л. Пастернак)

Между небом и землёй жаворонок вьётся,

Неизбывною струёй песнь надежды льётся.

(Н. Кукольник)

Глеб коршуном взмыл над полковником… И срезал.

(В.М. Шукшин)

Носителю русского языка (и культуры) без дополнительных разъяснений понятно, какие образы стоят за выделенными словами и какова в каждом случае авторская оценка. Его не смущает тот факт, что в природе сокол гораздо более хищная птица (почему и распространена соколиная охота), чем коршун, но в культуре (русской) именно коршун стал символом хищности, коварства и злобы[27]. Американский читатель, к сожалению, не поймёт теплых чувств, которые испытывает русский поэт к жаворонку, а скорее всего, и вся ситуация романса окажется «за кадром», т. к. в США жаворонков считают вредными птицами, уничтожающими поспевшие зерновые, и отстреливают (или уничтожают иными способами). Китайцы, которые не очень жалуют воробьёв, считают их надоедливыми, противными птицами, вряд ли почувствуют нежность, «разлитую» в пастернаковской строчке.

Как уже говорилось, картины мира, создаваемые и отражаемые национальными языками, существенно различаются. С одной стороны, это связано с различными условиями жизни народа (см. классические примеры множества названий для снега в эскимосском языке, для верблюда – в арабском и др.). С другой – и это представляется более интересным и знаменательным для рассматриваемой нами проблемы – объясняется особенностями национального менталитета или характера.

Как пишет Е.И. Падучева, «языки существенно различаются степенью тщательности разработки вполне абстрактных семантических полей, таких как каузация, агентивность, сфера эмоционального и др. Та или иная концептуализация внешнего мира заложена в языке и не всегда может быть выведена из различий в “условиях бытования”. Различия в концептуализации требуют объяснения, и одно из возможных объяснений – ссылка на национальный характер» (Падучева 1996: 21).

Описывая особенности русского национального самосознания А. Вежбицкая выделяет четыре важные семантические характеристики:

«1) эмоциональность;

2) иррациональность (или нерациональность);

3) неагентивность;

4) любовь к морали»[28] (Вежбицкая 1996: 33–34).

По её мнению, эти признаки не только отражены в русской литературе и русской философской мысли и отмечались в записках внешних (иностранных) наблюдателей, но и в полной мере представлены в самом русском языке, составляют его «смысловой универсум», «языковой материал, относящийся к данной теме, полностью согласуется со свидетельствами из других источников и с интуицией как самих русских, так и изучающих русскую жизнь» (там же: 37).

Так, специфическими средствами передачи эмоциональности в русском языке А. Вежбицкая считает множество «активных» эмоциональных глаголов, большой запас средств для передачи неконтролируемости чувств (безличные синтаксические конструкции), отсутствие «запрета» на использование ласкательных деминутивов имени при обращении к взрослым, а также употребление уменьшительных форм.

Как видно из приведённого перечня, элементы культуры в языке характерны для разных языковых уровней. Рассмотрим два примера из лексики (1) и из словообразования (2).

(1) Неоднократно и многими авторами указывалось на особый (концептуальный) статус в русском языке слов душа и судьба (Арутюнова 1994; Вежбицкая 1996; Успенский 1979 и др.). Позволим себе предположить, что нечто подобное, хотя и не в таком глобальном масштабе, можно сказать и о словах страх и бояться. Это семантическое поле, эквиваленты которого в других языках передают всего лишь человеческую эмоцию, в русском обладает мощными национально-специфичными коннотациями, обусловленными как нашей недавней реальностью, так и историческими корнями. С помощью этих слов может быть обозначен определённый образ жизни, как это было сделано в прошлом веке А.П. Чеховым в рассказе «Человек в футляре», а в ХХ веке В. Пьецухом в рассказе «Наш человек в футляре». Рассмотрим последний как наименее известный.

Герой рассказа – учитель русского языка и литературы Серпеев, он боялся «почти всего: собак, разного рода привратников, милиционеров, прохожих, включая древних старух, которые тоже могут, походя, оболгать, неизлечимых болезней, метро, наземного транспорта, грозы, высоты, воды, пищевого отравления, лифтов – одним словом, почти всего, даже глупо перечислять». По мере чтения выясняется, что он также боялся смерти, рукоприкладства, голода, женщин, учеников и учителей и т. д.

Среди его страхов есть такие, которые может найти у себя едва ли не каждый (независимо от места жительства и гражданской принадлежности): страх смерти и неизлечимых болезней, грозы и высоты и др. Но, узнав, что Серпеев боялся привратников и старух, а также повесток в почтовом ящике, иностранный читатель недоумевает: тут-то чего бояться? Все эти мелкие, незначительные, порой курьёзные страхи передают образ Великого Ужаса, в котором жил (порой не подозревая об этом, т. е. думая, что так и должно быть) весь народ.

На наш взгляд, нет необходимости рассказывать об этом на этапе предтекстовой работы, давать комментарии и т. п. Сам текст в ходе грамотно построенной работы подскажет верное направление осмысления, напомнит читателю, какого рода информацию следует привлечь (нужные факты ему, скорее всего, известны).

Как выясняется, у героя рассказа были и совсем уж удивительные страхи: «…он боялся звуков ночи, потому что по ночам в округе то страшно стучали, то страшно кричали, а у него не было сил, если что, поспешить на помощь». Он заменял «глупые плановые темы» уроков по литературе на «самовольные», не предусмотренные программой и потому запрещённые. И какой-то «странный» страх не позволил ему перестроиться в присутствии инспектора, «и, таким образом, в течение тридцати минут разговор на уроке шёл о первом декаденте Минском <…> о самоубийце Милькееве <…> и особенно некстати было процитировано из Крестовского одно место, где ненароком попался стих “И грешным телом подала” – не совсем удобный, хотя и прелестный стих». Последствия, о которых он не мог не знать (но страх перед которыми оказался меньше) не заставили себя ждать.

Вся информация, необходимая читателю для правильных выводов, есть в тексте рассказа. И правильно организованная работа над текстом должна помочь иностранному читателю корректно извлечь её из речевой ткани текста и воссоздать адекватный «когнитивный образ» аналогично тому, как это делает носитель языка.

(2) К наиболее сложным (для восприятия иностранного читателя) моментам выражения русской эмоциональности следует отнести, как показывает наша практика, употребление уменьшительных форм прилагательных, семантика которых связана с отрицательной оценкой объекта.

«Она (старая женщина, героиня рассказа. – Н.К.) дождалась обеденного времени и, когда проглянуло чахлое солнышко, потащилась на кривеньких костяных ногах к себе домой» (Улицкая Л. Генеле-сумочница; курсив наш. – Н.К.). Любовь, нежность или симпатия смешивается в таких выражениях с состраданием или жалостью, причиной которых будет мысленное представление о страданиях, несчастьях, болезнях и т. п., которые могли привести к такому бедственному состоянию.

Как правило, иностранному читателю трудно самостоятельно разобраться в этом[29], но в том случае, если преподаватель обращает его внимание на соответствующие формы, художественный контекст помогает иностранному читателю восстановить подобные (потенциально возможные) соображения говорящего и прийти к тому же выводу, который сделала А. Вежбицкая: «…некое свободно летящее “хорошее чувство” здесь на самом деле выражено и обычно направлено к лицу, о котором идёт речь в предложении» (там же: 53). Нельзя не согласиться с А. Вежбицкой, когда она пишет, что «все эмоции имеют когнитивный базис (т. е. вызваны определёнными мыслями или связаны с ними)» (там же: 38). В связи с этим при чтении русского художественного текста иностранному читателю необходимо реконструировать мысли носителя языка (автора и читателя), чтобы понять вызванные ими чувства.

Эти и иные языковые средства, описываемые разными авторами (см., например: Хайруллин 1995; Яковлева 1994 и др.) как элементы «культуры в языке» или национальной языковой картины мира, относятся к разным уровням языка: это могут быть лексические единицы, словообразовательные модели, синтаксические конструкции и др. При работе над художественным текстом в иностранной аудитории их трудность состоит в том, что не только читатель-инофон может неадекватно (с точки зрения носителя языка) оценить тот или иной фрагмент текста, но нередко и преподаватель – носитель языка не воспринимает их как потенциальную трудность для учащихся.

В том же рассказе В. Пьецуха «Наш человек в футляре» встретился словесный образ, оказавшийся сложным для аудитории (совершенно неожиданно для преподавателя) – магистров последнего года обучения из Кореи, Китая, Турции, Японии, Чехии и других стран. Приходя из школы, Серпеев «обедал по-холостяцки, брал в руки какую-нибудь светлую книгу, написанную в прошлом столетии, когда только и писались светлые книги, ложился в неглиже на диван и ощущал себя счастливчиком без примера, каких ещё не знала история российского человечества» (курсив наш. – Н.К.).

Когда преподаватель предложил учащимся описать, как они себе представляют «светлую книгу», то сначала ответом было удивление: что здесь говорить, ведь всё понятно, но потом разгорелась настоящая дискуссия. «Это – фантастика», – говорили одни. «Но в России в прошлом веке почти не писали фантастических романов», – возражали другие. «Может быть, это утопии», – предполагали одни. «Приведите примеры», – требовали другие, и выяснялось, что их нет. Версия о том, что это книжки со счастливым концом, была отвергнута сразу же. Тогда преподавателем было предложено подумать и назвать книги, которые учитель русского языка и литературы мог любить и считать «светлыми», ответов было множество, и все правильные: «Война и мир», рассказы Тургенева, «Вишнёвый сад», «Евгений Онегин»… Потом общими усилиями постарались дать определение «светлой книге» и перевести этот «термин» на другие языки.

Национально-специфичные словесные образы, в которых находит своё отражение как «культура, описываемая языком», так и «культура в языке», составляют существенную долю средств словесной образности русского художественного текста и представляют собой потенциальную трудность для читателя-инофона. В связи с этим им необходимо уделять внимание, которое, на наш взгляд, должно проявляться не в объяснении или комментировании преподавателя, а в усмотрении общечеловеческого компонента семантики национально-специфичного словесного образа с опорой на контекст и на этой основе выявлении национальной специфики (об этом см. в разделе «О методике»).

Как показывает практика, успешность коммуникации при чтении художественной литературы в большей степени зависит не от предварительного знания читателя, а от его умения использовать имеющиеся у него знания, соответствующие когнитивные стратегии для извлечения необходимой информации из текста. В связи с этим для языкового учебного занятия с использованием художественного текста более продуктивной и целесообразной, по нашему мнению, будет методика, ориентированная на обучение когнитивной деятельности, направленной не на переработку информации, находящейся вне текста, а на поиск и декодирование опорных пунктов интерпретации внутри самого текста (об этом также см. в разделе «О методике»).

Таким образом, чтение художественной литературы предполагает интенсивную работу мысли читателя, напряжённую когнитивную творческую деятельность. Смысловое восприятие художественного текста представляет собой не процесс усвоения готового продукта мысли, а, по словам Д.Н. Овсянико-Куликовского, ответ на образно выраженную мысль автора «аналогичными движениями моей художественной мысли, которая, при всей своей слабости и незначительности, всё-таки соответствует мысли художника» (цит. по: Левидов 1983: 288). В следующем разделе мы более подробно рассмотрим специфику восприятия художественной литературы.

2

О чтении

А что такое чтение – как не разгадывание, извлечение оставшегося за строками, за пределами строк… чтение – прежде всего сотворчество.

М. Цветаева

2.1. Что такое чтение художественной литературы?

Майкл Бентон, английский литературовед, сформулировал десять парадоксов чтения.

1. Чтение – одновременно свободный и запрограммированный акт.

2. Чтение – вера в заведомую ложь. Читатель, не сомневаясь в иллюзорности художественного мира, принимает его за реальность.

3. Чтение – совместная деятельность автора и читателя. Прочтение – результат этой совместной работы.

4. Чтение – это монолог (автора, читателя) и диалог (автора с его героями, автора и читателя).

5. Чтение – развлечение и творческий труд.

6. Чтение – неповторимый и способный многократно повторяться процесс.

7. Чтение включает в себя две противоположные тенденции: обобщение и конкретизацию.

8. Чтение одновременно организованно и хаотично.

9. Чтение управляется как антиципацией, так и ретроспекцией.

10. Чтение – активная и пассивная деятельность.

Осознание и принятие парадоксальности процесса чтения художественной литературы, который подлежит моделированию на занятии, по нашему мнению, должны помочь преподавателю справиться с поставленной задачей, поэтому считаем необходимым раскрыть каждый из десяти парадоксов.

1. Тезис о полной свободе читателя, его полной независимости от автора, безусловно, весьма соблазнителен и может найти отклик у обучаемых. Однако он справедлив до известного предела. Если читатель полностью игнорирует (не замечает или не хочет замечать) то, что сказал автор, он просто… перестаёт быть читателем, а чтение перестаёт быть чтением и становится импровизацией на тему…

Деятельность квалифицированного читателя художественной литературы отличает «мотивированная самостоятельность» (выражение Е.И. Пассова): его мысль движется свободно… по ориентирам, имеющимся в тексте.

2. Знакомство и примирение с этим парадоксом происходят, как правило, в процессе чтения художественной литературы на родном языке, и он, как показывает практика, не мешает читать иноязычную литературу.

3. Автора и читателя могут разделять века или сотни километров, но чтение книги, написанной в уже не существующем государстве тысячу лет назад, тем не менее, акт общения, происходящий здесь и сейчас. И, как в любом человеческом общении, в нём можно выделить как коммуникативный, так и когнитивный аспект. Результатом совместных усилий является читательская проекция текста (термин Н.А. Рубакина).

4. Рассматривая чтение художественной литературы как акт коммуникации, можно преувеличить роль каждого из участников и представить этот процесс как монолог либо автора, либо читателя, однако и то, и другое было бы искажением реальной ситуации (естественно, в том случае, если речь идёт о подлинном произведении искусства и квалифицированном восприятии).

Воспринимая текст художественного произведения, читатель, как и при общении любого другого вида, находится в постоянном взаимодействии с «собеседником»: по мнению Ю.М. Лотмана, текст («стоящий» за ним автор) выдаёт читателю ровно столько информации, сколько тот может усвоить.

5. Художественную литературу мы читаем ради получения удовольствия: это может быть как удовлетворение «наивного» интереса: «Чем кончится?» – так и смакование стилистических изысков писателя. Однако в любом случае для достижения желаемого читателю необходимо изрядно потрудиться: потратить время и определённые интеллектуальные усилия. Вспомним название давней статьи В.Ф. Асмуса – «Чтение как труд и творчество» (Асмус 1961).

6. Конечно, книги можно перечитывать по многу раз, и в таком смысле это процесс многократный. Однако каждое прочтение (как процесс) в той или иной мере изменяет самого читателя: он узнаёт что-то новое о мире и о себе, под влиянием прочитанного может по-иному взглянуть на давно знакомое и т. п., поэтому к повторному чтению приступает немного «другой» человек, который уже прочитанную книгу (особенно, если это книга большого писателя) прочтёт несколько по-другому, увидит то, чего раньше не видел (не мог увидеть), и т. д., и так каждый раз до бесконечности, поэтому можно сказать, что чтение всегда неповторимо.

7. Прийти к пониманию общей идеи (или «пафоса», по В.Г. Белинскому) рассказа, стихотворения читатель может только путём смыслового восприятия (осмысления) средств его языкового выражения, минимальных единиц текста, словесных образов. Личностный (для читателя) смысл художественного текста является обобщением множества конкретных впечатлений – значений и представлений, которые вызываются в сознании читателя единицами текста. И именно в этом смысле можно говорить о том, что для чтения характерны тенденции к обобщению и конкретизации.

8. Естественно было бы предположить, что письменный текст управляет процессом чтения, строго последовательно выдавая читателю порцию информации за порцией, но это утверждение справедливо лишь отчасти.

Экспериментальные психолингвистические исследования показывают, что мышление читателя в произвольном порядке «обрабатывает» поступающие сведения: задерживаясь на одних, пропуская другие, останавливаясь и нередко возвращаясь к уже прочитанному и т. п., таким образом, при поверхностном рассмотрении чтение действительно хаотично, но при более глубоком анализе выявляются определённые закономерности (О.И. Никифорова).

9. Закономерностью зрелого чтения является антиципация, т. е. построение читателем прогноза дальнейшего развития событий, поступков героев и т. п., который, конечно же, далеко не всегда сбывается. Опытный читатель с лёгкостью отбрасывает несостоятельный вариант и выстраивает новый прогноз, используя (обобщая) для этого всю ту информацию, которая уже получена им из текста, т. е. пользуясь ретроспекцией.

10. Представление о чтении как о пассивной деятельности (!) довольно распространено: действительно, на первый взгляд, читатель не производит никаких действий, ни звукопроизносительных (как при говорении), ни моторных (как при письме). Однако одновременно в нём происходит колоссальная работа мысли, требующая большой активности и напряжения.

Чтение литературного произведения (стихотворения, рассказа, романа и др.) – это не просто усвоение готового продукта мысли автора, а сложная познавательная деятельность – мыслеречедеятельность (термин Г.П. Щедровицкого), направленная на раскрытие и выявление чувств, мыслей, интенций и т. п., закодированных автором в словесных образах текста.

Итак, началом работы над художественным текстом при постановке любой задачи (анализа, перевода и т. п.) является его чтение, направленное на понимание, т. е. выявление смысла.

2.2. Какую задачу можно считать реальной и достаточной при аудиторной работе над текстом: постижение смысла литературного произведения или понимание смысла художественного текста?

Ранее мы уже говорили о том, что в рамках практического языкового курса используется художественный текст, а не художественное произведение (см. п.1.1). Выбор объекта (учебного материала) определяет те процессы, которые происходят в сознании читателя при его восприятии, а также результат, на который можно рассчитывать.

А.Р. Лурия писал о том, что «художественное произведение допускает различные степени глубины прочтения; можно прочитать художественное произведение поверхностно, выделяя из него лишь слова, фразы и повествование об определённом внешнем событии; а можно выделить скрытый подтекст и понять, какой внутренний смысл таится за излагаемыми событиями; наконец, можно прочесть художественное произведение с ещё более глубоким анализом, выделяя за текстом не только его подтекст или общий смысл, но и анализируя те мотивы, которые стоят за действиями того или иного лица, фигурирующего в пьесе или художественном тексте, или даже мотивы, побудившие автора написать данное произведение» (Лурия 1998: 315–316; курсив наш. – Н.К.).

Различная глубина понимания обусловлена тем, что объектом понимания в конкретном случае могут быть разные явления: смысл произведения литературы или смысл его текста. Выделенный нами фрагмент цитаты определяет, как представляется, именно понимание смысла художественного текста. Смысл художественного текста «вписывается» в гораздо более широкий смысл литературного произведения.

Осмысление литературного произведения «может возникать на основе любых, произвольных ассоциаций – с ситуациями, сюжетом, портретами персонажей, отдельными их поступками, отдельными аспектами их характеристик и т. д.» (Дымарский 1999: 50). Понять смысл произведения – это понять «то, чего автор хотел добиться, создавая данный текст, смысл текста как высказывания в контексте творчества автора и одновременно как реплики в полилоге национальной и мировой литературы» (Долинин 1994: 14).

Понимание смысла художественного текста – это необходимая (нередко и достаточная) стадия постижения литературного произведения, а также вполне посильная (реальная) задача для читателя-инофона (при соблюдении определённых принципов отбора текстов и соответствующей организации аудиторной работы; см. раздел 3 «О методике»).

К сожалению, нередко сам преподаватель, торопясь перейти к языковым заданиям и упражнениям, не даёт читателю возможности понять текст даже как «повествование о внешнем событии».

Приведём пример из практики.

На экзамене по русскому языку студенту-иностранцу, уровень владения русским языком которого можно определить как В2, достаётся следующий билет:

«Текст. Рассказ А. Алексина “Неправда”

Задание 1. Прочитайте текст.

Задание 2. Выпишите глаголы движения. Объясните употребление приставок…»

Подготовившись, студент садится отвечать. Ознакомившись с билетом, преподаватель задаёт вопрос:

– Вы прочитали текст?

– Да.

– Скажите, пожалуйста, кто сказал неправду?

– …?

– Кто и кого в рассказе обманул?

– …?

– Попробуйте перечитать текст.

Студент читал текст, а вернее, слова текста несколько раз, но так и не смог вразумительно ответить, кто же сказал неправду, т. е. понять текст. Причём задания на глаголы движения были им выполнены без ошибок: всё выписано и объяснено. Что же произошло?

Ориентация на выполнение языкового задания 2 помешала полноценному выполнению речевого (коммуникативного) задания 1. Очевидно, и на занятиях больше внимания уделялось лексико-грамматическим упражнениям, а не заданиям на развитие речевых навыков и умений. И студент прочитал предложенный текстовый материал (художественный текст!) не как связный и цельный текст, а как набор языковых единиц, из которого следует выбрать нужное – глаголы движения, и при повторном (неоднократном) чтении так и не смог увидеть в нём «осмысленную последовательность словесных знаков», т. е. текст (конечно, катализатором абсурдности ситуации явились условия экзамена).

В другом случае зарубежные преподаватели вузов, владеющие русским языком практически на уровне образованных носителей языка, прочитав дома рассказ В. Распутина «Рудольфио», на вопрос преподавателя: «Понравился ли рассказ?» – ответили следующим образом: «В этом рассказе писатель оправдывает свою фамилию – Распутин!» Преподаватель планировал провести обсуждение на основе рассказа (в аудитории преподавателей) проблем воспитания подростков, бережного отношения к их внутреннему миру, ответственности взрослых и т. д., но вынужден был защищать Ио (главную героиню рассказа, 16-летнюю школьницу) от обвинений в том, что она «из молодых да ранних», девушка лёгкого поведения и т. п. Надо ли говорить, что тот подтекст, который читатели «вывели» из текста (или, точнее, «подвели» под текст), никакого отношения к реальному рассказу В. Распутина не имеет. Что помешало читателям правильно понять текст?

Они не заметили или неверно истолковали авторские знаки (или намёки), в соответствии с которыми читатель должен «вспоминать» известную ему информацию, являющуюся необходимым условием адекватного понимания текста: например, использование автором для номинации главной героини слов девчонка и девочка и неиспользование слова девушка (вполне уместного, если речь идёт о 16-летней школьнице), так называемый минус-приём (термин Ю.М. Лотмана) и др.

Подобные случаи, когда читатель-инофон неверно, с точки зрения носителя языка, распредмечивает словесные образы, встречаются чрезвычайно часто, можно даже сказать, что это печальная закономерность восприятия иноязычного (инокультурного) художественного текста[30]. Причём читатель-инофон может быть уверен в своей правоте, даже не подозревать (как в описанном случае) о том, что текст понят неверно, что носители языка, для которых рассказ и написан, понимают его совсем по-другому, и дискуссия (обсуждение рассказа) будет абсолютно бессмысленной, т. к. стороны будут говорить о двух разных текстах, разных ситуациях, разных случаях из жизни и т. п.

Нередко преподаватель сталкивается и с другой ситуацией. Иностранный читатель отдаёт себе отчёт в том, что все слова текста ему известны, но общий смысл ускользает от него, и может обратиться к носителю языка с непосредственной просьбой: «Объясните!»

И преподаватель объясняет, разъясняет, т. е. переводит текст с образного языка художественной литературы на доступный читателю-инофону, делает эксплицитными скрытые смыслы художественного текста, интерпретирует его и тем самым… выполняет за читателя его работу, не давая ему самостоятельно преодолевать трудности.

Более целесообразной, т. е. соответствующей лингводидактическим целям, будет такая организация работы, когда читатель сам вступит в диалог с текстом (и через его посредство – в коммуникацию с автором) и постарается понять смысл прочитанного. Залогом того, что это возможно, является коммуникативная природа текста (в том числе художественного), его непосредственная предназначенность быть средством общения.

2.3. Каким образом представление о коммуникативной природе чтения влияет на организацию работы над художественным текстом на языковом учебном занятии?

Предлагаемая в настоящем пособии методика работы над художественным текстом в рамках практического курса русского языка как иностранного основывается на следующих положениях.

1. Чтение книги – это акт общения, коммуникативный акт, который традиционно представляется как триада

«автор – текст – читатель».

Признаётся, что успешность коммуникации зависит как от точности воплощения авторского замысла в языковой ткани текста, так и от того, насколько адекватной авторской мысли будет читательская «проекция текста».

2. Чтение художественной книги, литературного произведения – это особый, усложнённый вид коммуникации, художественного (эстетического) общения, который может быть представлен несколько видоизменённой триадой

«автор – образ (текст) – читатель».

Так названа, например, книга А.М. Левидова «Автор – образ – читатель», в рукописи имевшая подзаголовок «Руководство к чтению художественной литературы» (Левидов 1983). Модификация одного компонента цепочки свидетельствует и о принципиальных изменениях в двух других. Мы полагаем, что отнюдь не устарело одно из ключевых положений лингвоэстетической концепции А.А. Потебни о единстве словесного образа и художественной идеи в процессе творчества писателя, в его результате – литературном произведении и в процессе восприятия произведения читателем (Потебня, 1956).

3. Чтение иноязычного (инокультурного) художественного текста – это частный случай межкультурной коммуникации (межкультурная художественная коммуникация), который можно представить следующим образом:

«автор – образ (текст) – читатель-инофон».

Очевидно, что в этом случае последний компонент триады изменяется кардинально: восприятие художественного текста инофоном, оставаясь процессом смыслового художественного восприятия, характеризуется дополнительными особенностями, продиктованными как языковыми, так и экстралингвистическими причинами.

Автор (писатель или поэт) адресует свои произведения читателям-соотечественникам, людям, говорящим с ним на одном языке, следовательно, сам способ освоения художественной литературы носителем языка[31] является наиболее естественным и принимается нами за эталон.

Чтение иноязычного художественного текста в лингводидактических целях, т. е. на языковом учебном занятии, может (или должно) быть организовано по модели соответствующего реального акта коммуникации (насколько это возможно), тем более что основной целью практического курса является именно обучение речевому общению на иностранном языке.

Здесь уместно сказать о том, что текст литературного произведения является аутентичным текстовым материалом, т. е. оригинальным, подлинным, созданным автором для реального общения с другими носителями языка (членами одного этносоциокультурного сообщества), а не для учебных целей. Некоторые методисты считают, что аутентичность не только и не столько свойство текстового материала, сколько характеристика учебного процесса – свойство учебного взаимодействия. Аутентичность в методике не достигается чем-то внешним по отношению к учебному процессу, например принесённым на занятие оригинальным текстом, а создаётся в учебном процессе, при взаимодействии учащихся с текстом, с преподавателем и друг с другом (Носович 2000).

Таким образом, недостаточно предложить учащимся оригинальный, неадаптированный художественный текст, необходимо воссоздать на занятии процесс естественного общения читателя с книгой, т. е. процесс чтения.

По мнению А.А. Леонтьева, подобно тому как секрет языка лежит на скрещении общения посредством языка и познания посредством языка[32], и «секрет искусства лежит на скрещении познания искусством и общения искусством» (Леонтьев 2000: 299). Нам представляется, что важным в этом определении является не только то, что это художественное познание и художественное общение, но и то, что искусство (в нашем случае литература) – это средство (способ или канал) познания человеком других людей и самого себя и средство общения человека с другими людьми и самим собой.

Следовательно, целью коммуникативных и познавательных действий человека, направленных на текст, является не сам текст, а то, что стоит за ним. Многие исследователи отмечают тот факт, что мы понимаем не речь (текст), а действительность. Осознание этого обстоятельства способно существенным образом изменить наши взгляды на использование в языковом учебным процессе произведений искусства, в нашем случае – текстов литературных произведений, иными словами, художественных текстов. Именно на создание в условиях учебного занятия ситуации общения и познания искусства должны быть направлены усилия методистов и преподавателей (об этом см. в разделе «О методике»). Этот вывод может показаться банальностью, но если вспомнить, какого рода задания (по анализу и интерпретации художественного текста) предлагаются учащимся на занятиях, то нельзя не признать, что это «банальное суждение», а точнее требование здравого смысла, отнюдь не стало общим местом.

Точно так же, как за деревьями иногда легко не заметить леса, за средствами так называемого языка искусства, за детальным их анализом и иными манипуляциями с ними легко упустить из виду самое главное в искусстве – человеческое чувство и человеческую мысль. Чтобы этого не произошло, есть «только один путь: сохранить саму ситуацию общения искусством, заставить человека снова и снова создавать, творить переживание, а не воспроизводить его по готовому эталону. <…> Общение искусством – это смысловое общение с опорой на язык искусства» (Леонтьев 2000: 299; курсив автора, полужирный шрифт наш. – Н.К.).

Не все компоненты триады «автор – образ (текст) – читатель-инофон» имеют равное значение для решения методических (лингводидактических) задач.

Мы исходим из того, что в художественном тексте авторский замысел получает идеальное воплощение, т. е. совокупность авторских смыслов максимально полным (насколько это возможно) образом отражена в значениях единиц текста, и автор хотел сказать именно то, что сказал. Таким образом, первые два компонента словно сливаются в одно целое, тем более что в ряде случаев текст является единственным материальным свидетельством авторского замысла:

{образ (автор – текст)} – читатель-инофон.

Собственно вопросы текстопорождения и художественного творчества остаются вне круга наших интересов, за исключением тех моментов, когда обращение к ним помогает понять процессы, происходящие при восприятии текста, и содействовать, таким образом, достижению поставленных нами целей.

Главные участники учебной коммуникации:

– текст, который, по Ю.М. Лотману, сам помогает читателю освоить язык, на котором они могут достичь взаимопонимания, и

– читатель, создающий свою проекцию текста на основе данных текста и собственных ресурсов (интеллектуальных, душевных, культурных, языковых и прочих).

Роль преподавателя на занятии, безусловно, очень важна и при хорошем исполнении… незаметна. Она подобна нити Ариадны, которая помогала находить верный путь в лабиринте, или камушкам, которые бросал в лесу Мальчик-с-Пальчик.

Преподаватель должен уместными вопросами и заданиями направлять читательскую деятельность учащихся: приводить в действие механизм языковой когниции учащихся, активизировать их «способности разумного рассуждения» (Дж. Сёрль) и т. п. Очень важно, чтобы учащиеся воспринимали свои действия не как выполнение упражнений (например, по анализу текста или расширению лексического запаса), а как аутентичную коммуникативную деятельность – чтение художественного произведения.

Таким образом, коммуникативный аспект работы над художественным текстом состоит в том, чтобы сохранить на занятии естественную ситуацию общения читателя с книгой, создать условия для его непосредственного контакта (диалога) с автором (через текст). Главное для обучаемого – понимание текста, которое является результатом смыслового восприятия средств его языкового выражения, иными словами, условием успешности коммуникации является познавательная, когнитивная, деятельность читателя по освоению содержания текста.

2.4. Что имеют в виду, когда говорят о когниции (когнитивной деятельности)?

Под когницией (cognitio – «познание» и cogitatio – «познавание») понимают совокупность всех психических (ментальных, мыслительных) процессов восприятия мира человеком[33] – от простого наблюдения до процессов высшего порядка – мышления и речи.

Составляющими когниции являются:

– собственно когнитивная (познавательная) деятельность человека (когнитивные операции, когнитивные вычисления и др.);

– результаты когнитивной деятельности – знания (представления человека о себе самом, об окружающем мире, о вещах и предметах в их отношении друг к другу и к человеку), хранящиеся в особых, ещё до конца не изученных структурах – ментальных репрезентациях разного типа (образах, пропозициях, фреймах, скриптах, сценариях и т. п.).

Для лингводидактической практики существенным является тот факт, что когниция самым тесным образом связана с языком. Она не обязательно происходит в языковой форме, но мы можем рассуждать о ней только с помощью языка. Моделью когнитивной обработки любой информации может служить когнитивная обработка языковых данных при восприятии и порождении речи. Язык рассматривается как особый когнитивный процесс, который заключается именно в переработке заключённой в речевом произведении информации, «которая нашла своё выражение в языке и с помощью языковых средств, что включает как анализ “готовых языковых единиц” (составляющих в совокупности ментальный лексикон человека), так и анализ предложений, текста, дискурса, т. е. описаний, данных на естественном языке» (Кубрякова и др. 1996: 64–65).

Для решения задач обучения важно, что когниция, в том числе языковая, является одновременно формируемой и формирующей сущностью.

Во-первых, знания, накопленные человеком в процессе освоения мира, могут использоваться не только в стандартных ситуациях, но и в новых контекстах и порождать новое знание, а когнитивные операции (рассуждения) в процессе непосредственной практической деятельности могут совершенствоваться и становиться более гибкими, т. е. когниция человека формируется и совершенствуется в процессе его жизнедеятельности.

Во-вторых, когниция конкретного человека не только создаётся в процессе его собственной жизни, но и формируется общей когницией культурной общности, к которой он принадлежит (прежде всего, национальной) и которая по отношению к когниции конкретного человека является формирующей сущностью.

«Когниция организует в человеке смыслообразование и использование значений в рамках культуры, делая значение общим достоянием людей, принадлежащих к этой культуре. Речевое общение направлено на установление договорённостей о нормах в употреблении значений, интерпретаций и понятий. <…> Способ представления (репрезентаций) знаний согласуется с социокультурным опытом человека – носителя знаний» (Демьянков 1994: 25).

В настоящее время широко распространено представление о когниции как о когнитивной обработке и переработке информации, которая не сводится только к достижению знания в виде репрезентаций и манипуляциям с ними. К изучению когниции широко привлекают факторы культурологического порядка, социальных отношений и др.

Сопоставление процессов когнитивной обработки и переработки информации, осуществляемых человеком и машиной (компьютером и др.), выявило не только определённые черты сходства при операциях с символами и над символами, но и принципиальное отличие деятельности человека, «ведь в процессах языковой обработки данных происходит не только когниция, но и коммуникация, что, собственно, и делает эти процессы ситуативно зависимыми и ситуативно обусловленными, интенциональными и т. п. К тому же при анализе дискурса речь идёт не только о том, что информация каким-то образом обрабатывается и “вычисляется”, но и том, что она как-то передаётся и должна интерпретироваться, что зависит от личности говорящего и слушающего и т. п.» (Кубрякова, Демьянков, Панкрац и др. 1996: 65; курсив наш. – Н.К.).

Таким образом, человеческое речевое общение во всех своих проявлениях предстаёт как единство коммуникативного и когнитивного начал: мы говорим и пишем, чтобы нас поняли, слушаем и читаем, чтобы понять другого. В реальных процессах речемыслительной деятельности продуктом и инструментом коммуникации является текст. В нём также могут быть выделены два аспекта: коммуникативный и когнитивный.

Под когнитивным аспектом текста понимают его определённым образом структурированное предметное содержание; а языковое выражение этого предметного содержания является коммуникативным аспектом текста (Шахнарович, Голод 1986). Оба эти компонента в конкретных актах коммуникации действуют в неразрывной связи, что обеспечивает нормальное протекание общения, использующего в качестве своего средства речевую деятельность. «Коммуникативным средством реализации целостности содержательной стороны когнитивной структуры является текст, понимаемый как единица речевой деятельности. <…> Когнитивной единицей процесса общения является образ, или эталон, который при порождении текста в коммуникативном акте расчленяется на составляющие элементы с помощью имеющихся в распоряжении коммуникантов языковых средств, а при восприятии текста реконструируется» (там же: 56; курсив наш. – Н.К.).

Формирование индивидуальной языковой когниции (вне зависимости от того, идёт ли речь об овладении родным языком или изучении иностранного) не сводится лишь к запоминанию единиц языка и усвоению правил их сочетания. Это всего лишь элементарный, подготовительный уровень, а далее «индивидуальный речевой опыт каждого человека формируется и развивается в непрерывном и постоянном взаимодействии с чужими индивидуальными высказываниями. Этот опыт может быть охарактеризован как процесс освоения – более или менее творческого – чужих слов (а не слов языка)» (Бахтин 1986: 460). Эти слова М.М. Бахтина, сказанные по поводу, далёкому от волнующих нас проблем, тем не менее, как нам представляется, заставляют несколько по-иному взглянуть и на рассматриваемую проблему.

Если освоение чужих слов – до некоторой степени закономерность усвоения языка, которое происходит независимо от того, учитываем мы этот факт или нет, то каким же значимым и определяющим весь учебный процесс и, главное, его результат оказывается выбор «чужих слов», иными словами, учебных текстовых материалов. В этом смысле переоценить роль текста в языковом учебном процессе невозможно.

По Г.В. Колшанскому, текст – единица коммуникации, «структурированная и организованная по определённым правилам, несущая когнитивную информацию, психологическую и социальную нагрузку общения» (Колшанский 1978). Как уже было сказано, нас интересует прежде всего процессуальная сторона текста (письменного), его реализация как дискурса в процессе восприятия читателем, т. е. в процессе чтения.

2.5. Какие задачи решают автор художественного текста и его читатель?

С точки зрения писателя, по мнению Ю.М. Лотмана, текст никогда не бывает завершённым: «…писатель всегда склонен дорабатывать, доделывать. Он знает, что любая деталь текста – это лишь одна из возможных реализаций потенциальной парадигмы. Всё можно изменить. Для читателя текст – отлитая структура, где всё на своём – единственно возможном – месте, всё несёт смысл и ничто не может быть изменено. Автор воспринимает окончательный текст как последний черновик, а читатель – черновик как законченный текст» (Лотман 1999: 112).

В наших рассуждениях мы принимаем за аксиому тот факт, что авторы используемых в учебном процессе художественных текстов оптимально возможным образом справились с поставленной коммуникативной задачей и успешность (результативность) художественной коммуникации всецело зависит от читателя, его желания и возможности понять сообщаемое автором.

Как уже было сказано, любой акт человеческого речевого общения – это единство коммуникативного и когнитивного аспектов. В ситуации общения посредством художественного текста коммуникативный аспект – предмет преимущественной заботы автора, писателя: ему свойственно искать ответ на вопрос «Как сердцу выразить себя?» (Ф.И. Тютчев) и подбирать средства для достижения того, чтобы быть правильно понятым читателем (см. у В.В. Маяковского: «Я хочу быть понят своею страной»). По словам А.И. Новикова: «Автор текста при его порождении и реципиент в процессе его восприятия решают разные задачи. Собственно когнитивную задачу решает адресат, в то время как автор – преимущественно коммуникативную. Коммуникативная задача, ориентированная на речевое воздействие, диктует автору определённый отбор и распределение языковых средств, адекватных, с его точки зрения, для реализации данной задачи» (Новиков 2000: 170).

При чтении текст предстаёт перед читателем прежде всего как материальная форма – последовательность символов или знаков естественного языка. Однако конечной целью чтения является, конечно, не восприятие букв или звуков, а понимание того, что за ними стоит, т. е. предмета описания. Но этот предмет не дан непосредственно, он должен возникнуть в сознании реципиента в результате осмысления и понимания комбинаций этих знаков. Следовательно, применительно к тексту следует говорить о двух этапах (Новиков 1983). Первый из них связан с узнаванием материальных знаков и заканчивается, по мнению исследователей, восприятием текста на уровне слова как основной значимой единицы языка. На втором этапе осуществляется переход от образа языкового знака как материального объекта к образу его содержания. Оба этапа сопровождаются осмыслением, пониманием того, что воспринимается. В первом случае оно связано с распознаванием, точнее с узнаванием знаков, во втором – направлено на распознавание, декодирование смысловой информации, передаваемой комбинациями этих знаков. Оба этапа настолько слиты во времени, переплетены между собой, что это позволило И.А. Зимней считать происходящее единым процессом, назвав его смысловым восприятием (Зимняя 1976).

Иными словами, когнитивные структуры задействованы на протяжении всего процесса смыслового восприятия текста, но в каждый момент в зависимости от потребности они разные: конкретные знания либо «когнитивные вычисления», «переменные когниции», варьирующиеся от языка к языку (например, сведения о морфемах, синтаксических конструкциях и даже о категориях, прототипах, семантемах и др.), либо «универсальные стратегии использования знаний» (Демьянков 1994: 28).

Сказанное относится к любому тексту вообще, но оно тем более справедливо по отношению к художественному тексту, т. к. в этом случае в неизмеримо усложнённом виде реализуются все аспекты языковой когниции. Понимание художественного текста не может ограничиваться восприятием буквального предмета описания, нужно увидеть стоящие за ним более сложные когнитивные единицы независимо от того, являются они истинными или ложными. Простейшим наглядным примером здесь может служить басня: написано про зверей, а понимать следует про людей.

Таким образом, когнитивным аспектом чтения художественной литературы является деятельность читателя, направленная:

во-первых, на узнавание в тексте значений языковых знаков;

во-вторых, на распознавание смыслов текстовых единиц, возникающих на базе языковых значений;

в-третьих, на представление словесных образов текста в форме читательских представлений.

2.6. Почему говорят об уровневом характере восприятия текста?

Содержание книги (художественного текста) может быть рассмотрено как «совокупность значения, смысла и представлений» (Сорокин 1985:100). В соответствии с этим могут быть выделены и уровни понимания содержания текста. Ранее уже говорилось о словарном значении и текстовом смысле лексической единицы (п.1.2.2.б и 1.2.2.в), дуализму языкового знака соответствуют уровни восприятия текста.

Первый уровень восприятия любого текста (газетного, научного, художественного и др.) на любом языке (как иностранном, так и родном) – это узнавание языковых значений (грамматических, лексических и др.) его текстовых единиц. Чем больше объём языковых знаний читателя, тем меньше трудностей у него возникает на этом уровне восприятия текста (при чтении на родном языке нам кажется, что этого уровня не существует, но стоит встретить незнакомое слово, и затруднение возникнет, что и будет доказательством того, насколько важен этот этап понимания текста). Но как уже было сказано, текст читается не ради того, чтобы вспомнить те или иные значения лексических единиц или грамматических конструкций[34].

Читателю необходимо понять, почему так сказано, с какой целью, иными словами, определить смысл употребления той или иной языковой единицы в данном контексте. Понимание речи на уровне смысла предполагает выявление того, о чём прямо в тексте не сказано, что находится за текстом и связано не столько с содержанием текста, сколько с действием автора, его речевым поступком (Артёмов 1969; Жинкин 1958; Рубинштейн 1999).

Смысл возникает либо в результате актуализации в тексте одного (или нескольких) значения (например, одного значения многозначного слова) либо в результате наращивания (или приращивания) нового контекстуального, содержательного фрагмента на основе лексического значения слова.

Таким образом, осмысление средств языкового выражения текста, понимание новых смыслов, возникших в конкретном тексте, – это второй уровень восприятия текста. По-своему очень непростая задача. Сказанное позволяет объяснить многочисленные случаи, так хорошо известные любому преподавателю-практику, когда даже знание значений всех слов текста не гарантирует читателю-инофону понимания смысла текста.

Как показывают наши наблюдения, читатели-инофоны нередко ограничиваются пониманием основных сюжетных линий, не вдаваясь в смысл поступков и действий[35] персонажей, т. е. не вникая в цели и мотивы их деятельности либо неверно их истолковывая. В нашей практике нам, как и многим преподавателям, нередко приходится сталкиваться с тем, что, объясняя те или иные действия персонажа, обучаемые опираются не на текст, а на некоторые стереотипные оценки, мнения и т. п., т. е. не выводят смысл из текста, а подводят под него некоторые, как правило банальные, суждения. При этом читатель нередко не замечает, не хочет замечать даже тех авторских намёков, которые выражены эксплицитно. Здесь имеет место ситуация, которую описал Н.И. Жинкин (правда, он говорил не о восприятии художественного текста, а об осмыслении результатов научного исследования, но нам представляется, что его слова применимы и в данном случае): «Самое же опасное – это тот случай, когда традиционно сложившаяся интерпретация бессознательно действует так, что человек проходит мимо фактов и даже не хочет обращать на них внимание» (Жинкин 1998: 80).

Например, объясняя поведение героев рассказа В. Шукшина «Срезал», учащиеся говорят, что это обычная, часто встречающаяся ситуация, когда горожанин приезжает в деревню и важничает, демонстрирует свои знания, с пренебрежением относится к деревенским людям, среди которых есть один умный, начитанный, образованный, кто ставит приезжего на место, и т. п. Надо ли говорить, что ситуация, которую описывает В. Шукшин, далеко не обычная (по крайней мере для русской литературы советского периода, с её преклонением перед человеком из народа), да и смысл рассказа совсем в другом.

Обращение к тексту рассказа, размышления над средствами его языкового выражения, над тем, что именно сказал автор, заставляют читателя изменить первоначальное предвзятое мнение и приблизиться к пониманию мотивов и целей действующих лиц (к тому, как и что описывает автор) и в конечном счёте к пониманию смысла текста и мотива деятельности автора. Иного пути для достижения этой цели, чем осмысление средств языкового выражения текста, нет.

Уровни значения и смысла совместно образуют понятийный уровень восприятия текста: его достаточно для понимания любого нехудожественного текста. А художественный текст, как известно любому читателю на собственном опыте, нужно не только понять, но и пережить, т. е. представить себе то, о чём читаешь: увидеть, услышать, почувствовать и т. д. Иными словами, в процессе восприятия художественного текста обязательно должен присутствовать ещё один уровень – уровень представления.

Для методической практики важно, что уровневый характер чтения реализуется при восприятии не только всего текста, но и каждой его текстовой единицы. Отправной точной всех когнитивных процессов, составляющих читательскую деятельность, является слово (сочетание слов), выступающее на первом уровне как языковая единица, на втором – как текстовая единица, а на третьем – как словесный образ.

2.7. Какова роль слова в процессе смыслового восприятия текста?

Осмысленное слово есть микрокосмчеловеческого сознания.

Л.С. Выготский

По И.А. Зимней, смысловое восприятие речевого сообщения – это единый процесс взаимодействия восприятия и понимания. Опираясь на теоретический и экспериментальный психолингвистический материал, она делает вывод о том, что в процессах восприятия задействована «постоянная словесно-логическая память», которая представляет собой «иерархию систем эталонов – звуков, звукосочетаний, слов», а на уровне понимания «в качестве эталона для принятия решения о минимально значимой лингвистической единице выступает слово. Сам же процесс смыслового восприятия осуществляется путём установления смысловых связей между этими словами» (Зимняя 1976: 25).

Согласно психолингвистической теории слова, разрабатываемой А.А. Залевской, «слово при его функционировании выполняет роль, сравнимую с ролью лазерного луча при считывании голограммы: оно делает доступным для человека определённый условно-дискретный фрагмент континуальной и многомерной индивидуальной картины мира во всём богатстве связей и отношений, полнота которых обеспечивается в разной мере осознаваемой опорой на прямые и/или опосредованные выводные знания и переживания разных видов» (Залевская 1999: 245). Экспериментальные психолингвистические исследования доказывают, что именно слово является минимальной единицей сегментации текста (обзор литературы см.: Залевская 1996).

Лингвистика текста, в частности работы в области текстообразования (в том числе и на материале художественного текста), с иных позиций подходят к выделению единицы текста, предлагая на эту роль сложные синтаксические конструкции: сверхфразовое единство, сложное синтаксическое целое, линейную синтаксическую цепь, свободные высказывания разных типов и др. (см., например: Дымарский 1999).

Предлагаемые единицы текстообразования, безусловно, весьма эффективные при решении собственно исследовательских задач, вряд ли могут быть использованы в лингводидактической практике как из-за своей структурной и содержательной сложности, так и потому, что они участвуют в процессе восприятия (как части текста) опосредованно, через составляющие их слова.

Для организации учебной деятельности читателей-инофонов при восприятии художественного текста важным является то обстоятельство, что слово – единица, хорошо выделяемая в тексте. Даже в том случае, если лексическое значение слова неизвестно учащимся, они, как правило, без особого труда справляются с заданием вычленить в тексте (предложении) субъект, предикат и т. п., естественно, при условии что им известны основы русской грамматики.

Кроме того, существенно, что слово можно анализировать на разных уровнях: букв, фонем, морфем, на синтаксическом или семантическом уровне и т. п. Исходя из этого, обучаемые могут овладеть различными приёмами установления значения неизвестной лексической единицы с опорой на значения частей самого слова (например, приставки, суффикса и т. п.), его позицию в структуре предложения, на широкий контекст и т. п. Иными словами, речь идёт об освоении определённых стратегий овладения языком.

2.8. Что имеют в виду, когда говорят о стратегиях овладения языком?

Стратегии овладения языком и стратегии использования языка в настоящее время находятся в фокусе пристального внимания многих лингводидактов. В англоязычной методической литературе высказывается мнение о том, что прямое обучение стратегиям может ускорить овладение иностранным языком, наблюдается стремление придать стратегиям статус основной единицы обучения и т. п. (обзор литературы см.: Залевская 1999).

В широком смысле под стратегией понимается некая общая инструкция действования в конкретной ситуации (Караулов, Петров 1989). А.А. Залевская определяет стратегии как «закономерности в принятии решений в ходе познавательной деятельности человека» (Залевская 1999: 319) и соглашается с уточнением Дж. Брунера: «Стратегия – это некий способ приобретения, сохранения и использования информации, служащий достижению определённых целей в том смысле, что он должен привести к определённым результатам» (Брунер 1977: 136; цит. по: Залевская 1999: 319).

Стратегиями овладения иностранным языком называют определённые действия или приёмы, используемые обучаемыми (осознанно или подсознательно) для повышения эффективности восприятия, усвоения и использования изучаемого языка[36] (Oxford 1990).

– метакогнитивные, помогающие обучаемым управлять процессом учения (например, ведение словарной тетради, использование словарей и др.);

– когнитивные, используемые для осмысленного манипулирования изучаемым материалом (например, применение догадки и т. п.);

– стратегии запоминания, предназначенные для сохранения информации в памяти;

– аффективные, связанные с эмоциональными переживаниями обучаемых (например, выработка спокойного отношения к ошибкам, увязывание речевой деятельности на изучаемом языке с положительными эмоциями и пр.);

В процессе рассмотрения (выявления и классификации) стратегий овладения вторым (иностранным) языком многие исследователи выделяют стратегии, приложимые к тем или иным аспектам овладения, в частности особые стратегии, облегчающие освоение словарного запаса языка.

При определении тех стратегий, которые могут эффективно использоваться обучаемыми при чтении текста и которым поэтому следует обучать, О. Каган рекомендует «исходить из того, что человек, который имеет хорошо читать, обладает следующими навыками: 1) помнит о том, что текст имеет логическое развитие; 2) умеет игнорировать незнакомые слова; 3) использует контекст предыдущих абзацев; 4) видит прагматические связи в тексте; 5) оценивает свои догадки; 6) читает заглавия и делает из них выводы; 7) не останавливается, если испытывает трудности в понимании; 8) узнаёт и правильно идентифицирует когнаты; 9) использует фоновые знания; 10) анализирует незнакомые слова; 11) рискует и проверяет свои догадки; 12) использует для понимания иллюстрации; 13) правильно находит слова в словаре; 14) использует все возможные ключи» (Каган 1997: 136).

Отметим, что бо́льшая часть перечисленных навыков так или иначе связана с пониманием слов в тексте. Наши наблюдения также показывают исключительную важность применения тех стратегий, которые обеспечивают читателю-инофону преодоление лексических трудностей.

Для рассматриваемой нами проблематики особенно важны стратегии, направленные на уяснение значения нового слова (стратегии идентификации слова), прежде всего стратегии самостоятельного определения значения нового слова:

– анализ по частям речи;

– анализ корней и аффиксов;

– поиск родственных слов в Я1 (в родном языке. – Н.К.);

– догадка по текстовому контексту:

· опора на знания, связанные с темой текста;

· использование нескольких разных гипотез с последующим анализом и выбором лучшей;

· использование здравого смысла;

· поиск других слов в тексте, которые подтверждали бы гипотезу о значении незнакомого слова;

– социальные, способствующие расширению общения на изучаемом языке;

– компенсаторные, помогающие справиться с недостатком знаний и продолжать коммуникацию (Oxford 1990).

· поиск дефиниций или парафраз в контексте для проверки догадки о значении;

– использование двуязычного словаря;

– использование толкового (одноязычного) слова и др. (там же: 46).

2.8.1. Какие стратегии могут использоваться для преодоления лексических трудностей художественного текста?

Рассмотрим возможности использования некоторых из перечисленных стратегий при чтении (смысловом восприятии) художественного текста.

2.8.1.а. Анализ по частям речи (анализ грамматической формы слова)

Принятие правильного решения относительно грамматической принадлежности того или иного незнакомого слова является обязательным условием успешности всего процесса его идентификации. Дальнейшие рассуждения о значении слова пойдут разными путями в зависимости от того, отнесёт ли читатель его к классу существительных или наречий и т. п. Для эффективного применения этой стратегии учащиеся-инофоны должны быть знакомы с основами русской грамматики:

во-первых, они должны по грамматическому облику слова определить его грамматическую принадлежность, а также грамматическую характеристику (для существительного – род, число, падеж; для глагола – время, род, число и т. д.);

во-вторых, должны уметь опереться на синтаксическую структуру предложения при определении того, какую функцию выполняет слово в предложении: функцию субъекта, предиката и др.

Обратимся к примерам. Стихотворение Б. Пастернака «Зимняя ночь» начинается такими строками:

Мело, мело по всей земле,

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Графический облик незнакомого учащимся слова мело позволяет отнести его как к существительным среднего рода на – о, так и к наречиям, а также определить его как глагольную форму прошедшего времени (средний род). Опора на синтаксическую структуру безличного предложения позволяет сделать правильный вывод. Квалифицировав незнакомое слово как безличную форму глагола, обучаемые переходят к другой стратегии – определяют значение слова путём анализа его составляющих.

2.8.1.б. Анализ корней и аффиксов (анализ состава слова)

К чтению аутентичных художественных текстов учащиеся-инофоны приступают, имея за плечами определённый опыт овладения иностранным языком (ориентировочно уровень А2 или А2+): им известны не только слова и выражения, но и словообразовательные модели, значения отдельных суффиксов и приставок, а также корней. Однако обучаемые не всегда умеют эффективно использовать эти знания, встречаясь с незнакомым словом при чтении текста. Задача преподавателя – показать им, каким образом можно преодолеть затруднение, не прибегая к словарю и опираясь только на собственные языковые знания.

Продолжая приведённый выше пример, добавим, что на предложение преподавателя выделить в незнакомом слове (мело) корень и вспомнить другие известные им слова с тем же корнем обучаемые, как правило, дают правильные ответы: метель, метелица (это слово встечалось в песне, которую они учили). Далее определяются исходная форма глагола мести и его лексическое значение «идёт сильный снег; метёт метель».

В других случаях, определяя значение слова, обучаемые используют свои знания обо всех его составляющих.

Например, читая уже упоминавшееся стихотворение Дм. Пригова:

Вот устроил постирушку

Один бедный господин

Своей воли господин

А в общем-то – судьбы игрушка

Волю всю собравши, вот,

Он стирать себя заставил

Все дела свои оставил

А завтра, может, и помрёт, —

читатель-инофон встречает новое слово постирушка. Легко выделяемый корень стир– ему, скорее всего, знаком, кроме того, далее в стихотворении встречается и однокоренное слово стирать, известное читателю (однако обращение к нему это уже использование другой стратегии; см. далее). Опираясь на известное, читатель может предположить, что постирушка – это существительное от глагола стирать, однако ему, несомненно, известно существительное стирка, и, следовательно, надо «развести» эти два слова, определить различия между ними. В ответ на предложение сделать это даже не очень опытный читатель, скорее всего, выделит приставку по-, среди значений которой есть и значение «ограниченный (небольшой длительности) процесс», и суффикс – ушк-, относящийся к диминутивам и передающий значение субъективной оценки – ласкового, нежного отношения. Таким образом, речь здесь идёт о маленькой стирке, о которой автор (или герой?) говорит почему-то с нежностью. Однако ответ на последний вопрос (почему?) выходит за рамки собственно уяснения значения нового слова, и для ответа на него требуется применение иных стратегий (об этом см. далее).

Очень полезной может оказаться опора на известную словообразовательную модель, в составе которой могут встретиться элементы, имеющие место или в родном языке читателя-инофона, или в других известных ему языках.

Глеб Капустин, герой рассказа В.М. Шукшина «Срезал», «деревенский краснобай, начитанный и ехидный», высказывая своё мнение об учёных и прежде всего представителях гуманитарных наук, говорит следующее: «…Эти в основном трепологией занимаются». Выделенное слово, как правило, ставит читателя-инофона в тупик, обращение к двуязычному или толковому словарю (использование одной из метакогнитивных стратегий) не помогает, тогда как осмысление модели, по которой образовано это слово, способно устранить непонимание.

С заданием выделить в слове составляющие обучаемые справляются легко даже при условии, что значение первого корня им неизвестно. Второй корень, который можно считать интернациональным, и окончание слова (-лог-(ия)) позволяют им с уверенностью предположить, что это название какой-то неизвестной им науки, т. к. подобным же образом образуются слова с таким значением во многих языках.

Не только читатель-инофон, но и носитель языка, встречая в тексте слово, о котором он может сказать только то, что оно оформлено по правилам русского языка, использует стратегии анализа по части речи и анализа корней и аффиксов и… понимает текст. На этом эффекте построена знаменитая фраза Л.В. Щербы: «Глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокрёнка». Здесь нет ни одного реально существующего русского слова, однако носители языка в состоянии понять не только её буквальный смысл, но и образный, т. е. прочитывают её как художественный текст (интерпретации этой фразы, предлагаемые испытуемыми разных возрастов, см.: Залевская 1999: 263–265).

2.8.1.в. Догадка по текстовому контексту

В данном подразделе объединяются различные стратегии, при использовании которых читатель в той или иной мере опирается на контекст, в котором употреблено слово. Иногда в тексте читатель может найти знакомые слова, опора на которые способна подтвердить его гипотезу о значении неизвестного слова. Ранее мы уже привели пример того, как однокоренное слово (глагол стирать), использованное в том же контексте, помогает подтвердить догадку о значении неизвестного слова – существительного постирушка (пример из стихотворения Дм. Пригова). Однако эта стратегия имеет гораздо более широкое применение, чем поиск однокоренных слов. Она реализуется всякий раз, когда читатель осмысливает окружение незнакомого слова (как ближнее, так и дальнее) и выделяет в нём единицы (известные слова), которые помогают ему понять ситуацию текста и, исходя из неё, догадаться о значении нового слова.

Стратегия может быть использована и для понимания переносных значений слов (даже в тех случаях, когда прямое значение слова учащимся неизвестно). Как показывает практика, обучаемые без особого труда справляются с идентификацией неизвестного им слова в стихотворении Ф.И. Тютчева:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.

На вопрос преподавателя «Как вы понимаете вторую строчку стихотворения и почему пришли именно к такому выводу?» студенты объясняют, что глагол измерить заставляет их предположить, что аршин – это название какой-то меры, единицы измерения и, соответственно, общий аршин – это общепринятая единица измерения, которая не подходит для России. После этого преподаватель может, если считает нужным, дать некоторые сведения о прямом значении этого слова, например: «Аршин (тюркское) – мера длины в ряде стран, в России с XVI века, равна 16 вершкам (71,2 см). Сейчас не используется»[37].

Опора на контекст помогает читателю восстановить значение достаточно сложных и редко встречающихся лексических единиц и понять фрагмент текста – стихотворения А.А. Ахматовой (из цикла «В Царском Селе»), на первый взгляд, требующий предварительной лексической работы:

Смуглый отрок бродил по аллеям

У озёрных глухих берегов.

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов.

Вместо того чтобы заглянуть в словарь, учащимся предлагается подумать и предположить, глагол с каким значением они ожидали бы встретить в этом контексте. Возможные ответы учащихся:

· «Может быть, глагол слышать»;

· «Но мы не можем слышать: это было давно, сто лет назад!»;

· «Тогда, может быть, мы помним? Он бродил, и мы это помним»;

· «Она его любит (хотя его уже нет, 100 лет прошло) и хочет слышать его шаги, хочет думать, что он жив».

· «Он жив, потому что она помнит о нём».

· «Она говорит “мы”. Мы помним о нём, хотим слышать его шаги, мы… держим их в памяти… сохраняем… не хотим потерять…»

Итак, в ходе групповой работы (т. е. использования одной из социальных стратегий) с опорой на контекст обучаемые пришли к верному выводу, правильно восстановили лексическое значение неизвестного им слова, преподавателю остаётся только уточнить его, если он считает это необходимым.

Опора на знакомые слова текста, которые могут подтвердить гипотезу о значении нового слова, является важной когнитивной стратегией, однако не в каждом случае текст предоставляет читателю такую возможность. Нередко при чтении художественной литературы возникают ситуации, когда, на первый взгляд, текст допускает различные варианты интерпретации значения слова. В этом случае целесообразно обратиться к здравому смыслу.

Вторая строфа уже упоминавшегося стихотворения А.А. Ахматовой содержит (в числе прочих) и такую трудность:

Иглы елей густо и колко

Устилают низкие пни.

Здесь лежала его треуголка

И растрёпанный томик Парни.

Опора на состав слова помогает обучаемым предположить, что речь идёт о каком-то предмете, имеющим три угла. Первое[38], что приходит им в голову, – это деревянный угольник, который используется на уроках геометрии. Однако последующие размышления, направляемые преподавателем, заставляют обучаемых отказаться от этой версии, т. к. вряд ли юный поэт (к этому моменту чтения учащиеся уже догадались о том, что герой стихотворения – Пушкин) таскал с собой по парку (!) предмет, которым и в классе-то не любил пользоваться по назначению.

Опора на здравый смысл, включая рефлексию с привлечением личного, как читательского, так и житейского, опыта, безусловно, может помочь читателю справиться со многими трудностями, поэтому преподавателю стоит обращать внимание учащихся на возможность использования этой стратегии, естественно, в тех случаях, где это возможно.

Опора на тему текста – ещё одна стратегия, помогающая читателю идентифицировать значения незнакомых слов. Стратегия использования известной читателю информации о теме (ситуации) текста на в коем случае не предполагает, что эта тема должна быть тем или иным образом раскрыта обучаемым до чтения текста. В рамках предлагаемой методики этот приём абсолютно недопустим. Однако нередки случаи, когда тема (ситуация) текста эксплицирована самим автором, например в названии, и тогда правильный читательский прогноз позволяет справиться и с лексическими затруднениями.

Например, при чтении в группе учащихся-христиан стихотворения Иосифа Бродского «Рождество 1963» нет нужды в подробной семантизации тем или иным способом таких сложных лексических единиц, как младенец, волхвы, пещера, ясли и т. п. Достаточно перед чтением попросить учащихся предположить, о чём будет идти речь в стихотворении с таким названием (год написания стихотворения – 1964 – на этом этапе работы можно опустить), предложить описать по-русски это событие и по ходу рассказа «подсказать» нужное слово, заменить королей волхвами и т. п.

Волхвы пришли. Младенец крепко спал.

Звезда светила ярко с небосвода.

Холодный ветер снег в сугроб сгребал.

Шуршал песок. Костёр трещал у входа.

Дым шёл свечой. Огонь вился крючком.

И тени становились то короче,

То вдруг длинней. Никто не знал кругом,

Что жизни счёт начнётся с этой ночи.

Волхвы пришли. Младенец крепко спал.

Крутые своды ясли окружали.

Кружился снег. Клубился белый пар.

Лежал младенец, и дары лежали.

Январь 1964

При чтении стихотворения обучаемые сами, но с направляющими вопросами преподавателя «увидят» в тексте как детали, общие для всех рассказов о Рождестве, так и особенности описания этого события русским поэтом[39]. Благодаря звукоподражательным глаголам (шуршать, трещать) они «услышат» звуки этой ночи, «вздрогнут» от холодного ветра. Задумавшись над средствами языкового выражения, учащиеся скажут, что поэт намеренно пишет очень просто (простые предложения, только факты, практически никакого выражения авторской оценки, своей интерпретации). Благодаря такому описанию читатель «присутствует» там: всё вокруг очень обыденно, никакой таинственности, сказочности – и вместе с тем это Великая ночь. Контраст между простотой описания ситуации и масштабом события производит на читателя сильное впечатление.

Далее проницательный читатель может обнаружить в стихотворении и некоторые несуразицы: песок шуршал, но там, где родился Христос, каменистая пустыня, песка нет; ветер снег в сугроб сгребал – за всю зиму, а не то, что к концу декабря, там не наберётся и маленькой кучки снега, а уж сугроб… И подумав над этими странностями, читатель представит поэта, пишущего о Рождестве в январе в 1964 года в Ленинграде, – двадцатичетырёхлетнего юношу, никогда не бывавшего в тех местах, где родился Спаситель, силой своего воображения пытающегося «увидеть», как это было. Опора на тему текста, в том числе и на зрительный образ рождественского вертепа, позволяет читателю понять ключевые слова текста и, как результат, понять сам текст[40].

Применительно к художественному тексту нам представляется более правильным говорить не о теме текста, а об отражённой в нём ситуации. Мы исходим из того, что художественный текст представляет собой некую совокупность когнитивно-эмотивных образов, закодированных автором в определённых сочетаниях средств языкового выражения[41]. Обобщённый когнитивно-эмотивный образ художественного текста, например рассказа, не представляет абстрактные эстетические категории и т. п., а реализует их в авторском описании людей и предметов, их свойств и отношений, событий и действий в их сложном переплетении и взаимодействии. Таким образом, здесь следует говорить «о некотором фрагменте мира, который можно назвать ситуацией» (ван Дейк 1989: 69). Читатель понимает текст в том случае, если ему понятна ситуация, о которой идёт речь.

2.8.2. Может ли читатель понять текст, в котором он не знает ни одного слова?

Не торопитесь отрицательно отвечать на вопрос, поставленный в подзаголовке. Вспомните про «глокую куздру»! То, что носители языка в состоянии понять эту фразу, ни у кого не вызывает удивления. Однако, как показывает практика, это под силу и читателю-инофону. Более того, надо отметить, что иностранцы, изучающие русский язык, с интересом относятся к подобного рода работе.

У Л. Петрушевской есть сборник лингвистических сказочек «Пуськи бятые». Тексты сказок состоят из синтаксически правильных предложений, наполненных несуществующими русскими словами в корректных морфологических формах[42]. Ниже приводится текст сказки «Пуськи бятые», давшей название всему сборнику, а также описание некоторых когнитивных стратегий, которые могут быть использованы при его понимании.

Пуськи бятые

Сяпала Калуша с калушатами по напушке и увазила бутявку. И волит:

– Калушата, калушаточки! Бутявка!

Калушата присяпали и бутявку стрямкали.

И подудонились.

А Калуша волит:

– О-ё-ё, о-ё-ё! Бутявка-то некузявая!

Калушата бутявку вычучили.

Бутявка вздребезнулась, сопритюкнулась и усяпала с напушки.

А Калуша волит:

– Бутявок не трямкают. Бутявок не трямкают. Бутявки дюбые и зюмо-зюмо некузявые. От бутявок дудонятся.

А бутявка волит за напушкой:

– Калушата подудонились! Калушата подудонились! Зюмо некозявые! Пуськи бятые!

Ни одного слова из этой сказки нельзя найти в словаре (за исключением союзов и предлогов, т. к. и те, и другие выражают грамматические значения), их просто не существует. Здесь уместно вспомнить слова из предисловия к «Коммуникативной грамматике русского языка» о том, что «слова организуются в тексты волею грамматики, её правилами… общими для любого русского текста» (Золотова, Онипенко, Сидорова 1998: 6; курсив наш. – Н.К.). Именно поэтому читатель, владеющий основами грамматической системы русского языка (ориентировочно уровень А2), в состоянии реконструировать значения средств языкового выражения этого художественного (!) текста.

Так, в первом же предложении без труда обнаруживается субъект женского рода по имени Калуша (с большой буквы), несомненно, одушевлённый. Она совершает некоторые действия, передаваемые глаголами сяпаЛа и увазиЛа. Отвечая на вопрос, как они себе представляют эти события, читатели-инофоны говорят, что, учитывая контекст (по напушке), первый глагол представляется синонимом глаголов шла, гуляла. Прямой объект, на который направлено второе действие, – бутявка, а также глагольная приставка у– прямо-таки заставляют догадаться о значении неологизма: увазила – увидела.

Дальнейшее развитие событий угадывается, вернее, реконструируется читателем как с опорой на языковые данные (после глагола волит идёт прямая речь), так и на основе имеющегося у него сценария возможного развития ситуации. На вопрос о том, кого же зовёт Калуша, ответ всегда единодушный – своих детей (детёнышей). Вторая форма калушаточки квалифицируется как нежная, ласковая. Подобным образом текст восстанавливается до конца, до… названия. Оно понимается как бранное выражение, ругательство, насмешка или выражение злорадства.

Опираясь на универсальные когнитивные стратегии понимания поведения субъектов в описанной ситуации, а также на свои собственные правила поведения, свой когнитивный стиль, читатель предлагает свою личную трактовку события и оценку поступков персонажей: например, Калуша – плохая, легкомысленная мать, а бутявка – злая, она смеётся над калушатами; а кто-то жалеет бутявку, ведь её едва не съели.

Небольшой объём и «прозрачность» описанной в тексте ситуации позволяют использовать его как во взрослой, так и в детской аудитории[43]. Условие, как уже говорилось, одно: обучаемые должны владеть основами русской грамматики.

Смысл подобной работы, на наш взгляд, заключается в том, чтобы изучающие русский язык избавились от страха перед «незнакомым», почувствовали себя свободно в стихии чужой речи, овладели навыками языковой игры на иностранном языке, т. е. приобрели вкус к творческой иноязычной речемыслительной деятельности. И тогда на практике реализуется метафора Х. Вайн-райха: «Мы не рабы слов, потому что мы хозяева текста».

Разнообразные когнитивные стратегии идентификации слова могут и должны быть использованы обучаемым при определении значения любой неизвестной ему лексической единицы в процессе самостоятельного чтения текста. Вопросы и задания такого рода помогают учащимся справиться со многими трудностями в процессе чтения и делают ненужными (или в значительной степени сокращают) лексические упражнения до чтения текста, в отличие от которых, не только дают знания, но и формируют навыки самостоятельной работы по освоению текста.

Как уже отмечалось ранее, знание всех слов не гарантирует читателю понимания художественного текста, т. к. смысл художественного слова нередко существенно отличается от его буквального словарного значения.

2.9. Какие стратегии читатель может использовать в процессе смыслового восприятия художественного текста?

В самом общем виде когнитивные стратегии, действующие на уровне выявления смысла, помогают читателю осознать, почему автором использована та или иная единица.

2.9.1. Подбор синонимов и анализ различий в их значениях

В процессе восприятия иноязычного художественного текста, мы нередко (в силу разных причин) довольствуемся пониманием лишь некоторых общих языковых значений, не задумываясь о том, почему автором выбраны именно эти слова, почему так сказано и с какой целью. Заметить и оценить особенность использованного писателем языкового средства, его уникальность и точность, а также осознать невозможность замены помогает такой несложный приём, как подбор синонимов – выстраивание цепочки языковых единиц, близких по значению, но отличающихся оттенками (семантическими, стилистическими и др.).

Например, для глагола бродить в стихотворении А.А. Ахматовой «Смуглый отрок бродил по аллеям» можно подобрать следующие синонимы: ходить, гулять, а для авторской номинации главной героини из рассказа В. Распутина «Рудольфио» – девчонка – выстраивается такой синонимический ряд: девушка – девочка – девица – дева – девка; для последнего слова последней строчки стихотворения Дм. Пригова («А завтра, может, и помрёт») подбирается стилистически нейтральный вариант умрёт и т. п. Использование стратегии помогает читателю оценить богатство возможностей, которое предоставляет писателю язык. О пользе применения стратегии для достижения собственно лингводидактических целей, думается, и говорить излишне.

Уяснение оттенков значений синонимов помогает читателю представить, какие дополнительные смыслы возникают (или исчезают) в тексте благодаря их подстановке вместо использованного автором. Например, с использованием стилистически нейтрального глагола умрёт вместо просторечного варианта помрёт конец стихотворения Дм. Пригова теряет значительную долю экспрессивности: он перестаёт быть шоком для читателя, который, благодаря грубому слову, гораздо острее может почувствовать трагическую несправедливость жизни.

Для большей наглядности может быть использован стилистический эксперимент (термин А.М. Пешковского), т. е. подстановка в текст вместо использованного автором слова его синонимов.

Особый интерес представляет тот случай, когда сам автор использует в тексте весь синонимический ряд: например, в стихотворении Б. Пастернака «Зимняя ночь»: «И всё терялось в снежной мгле, Седой и белой». Избыточное (на первый взгляд) использование синонимов показывает, что для текста существенно не только и не столько их общее значение, сколько те оттенки, нюансы, которые каждый из них вносит в текст: cнежная (мгла), скорее всего, именно прямое значение, т. е. «воздух, потерявший свою прозрачность из-за снега; седая – смыслы, возникающие по ассоциации «старая (древняя, вечная), мудрая»; белая – также ассоциативные оттенки «чистая», «непорочная, юная».

2.9.2. Выявление смысла единицы языкового выражения с опорой на художественный контекст (ситуацию или тему художественного текста)

Рассмотрим действие этой стратегии на примере стихотворения Дм. Пригова[44]:

Ел шашлык прекрасный сочный

А быть может, утром рано

Эти бедные кусочки

В разных бегали баранах

Разно мыслили, резвились

А теперь для некой цели

Взяли да объединились

В некий новый, некий цельный

Организм

Первую строку этого стихотворения читатель воспринимает как начало монолога гурмана, описывающего великолепный стол. В этом контексте понимание слова шашлык, как правило, не вызывает затруднения[45]. Однако после первой строки текст, а вслед за ним и мысль читателя делают крутой поворот, оказывается: бедные (несчастные) кусочки шашлыка – это частички мыслящих (да ещё по-разному!) и резвящихся баранов, которые взяли (добровольно) да объединились в некое организованное целое, оказавшееся сочным шашлыком, для некой цели, очевидно, чтобы быть съеденными. Опора на художественный контекст – абсурдистские, на первый взгляд, построения поэта и контекстуальный синоним организм, да ещё новый и цельный, позволяют выявить скрытые смыслы, понять метафору шашлык.

2.9.3. Привлечение фоновых (экстралингвистических) знаний для уточнения смысла слова

Слово бараны появилось в этом контексте явно не случайно:

во-первых, настоящий шашлык (так сказать, родной) – это шашлык из баранины;

во-вторых, в русской разговорной речи слово баран/бараны используется, когда говорящий с презрением отзывается о людях глупых, слепо следующих за кем-то, безропотно подчиняющихся чужой воле, и т. п., и это более важно.

Опора на указанные фоновые знания обогащает смысловое восприятие стихотворения, однако ещё большую глубину оно получает, если читатель вновь обращается к художественному контексту: бараны здесь удивительные, они беззаботно резвятся, как дети, и обладают способностью мыслить, а не просто думать, да ещё разно и т. д.

Благодаря опоре на художественный контекст и привлечению фоновых знаний читатель может постичь действительный смысл этого стихотворения, который оказывается глубже и трагичнее, чем кажется на первый взгляд. Его герои – люди, разные, мыслящие и наслаждающиеся жизнью, однажды решившие совершенно свободно, как им казалось, создать некую организацию для достижения высокой, благородной, по их мнению, цели. Их вина или беда в том, что результат их усилий был использован не так, как они предполагали, и они оказались слепыми исполнителями чужих желаний, чужой злой воли, которая привела их к гибели.

Нами были перечислены основные стратегии выявления смысла словесного образа. Этот список представляется открытым, каждый преподаватель может дополнить его своими приёмами, выработанными либо в ходе собственной читательской деятельности, либо в результате анализа действий обучаемых при чтении художественных текстов.

При работе в аудитории когнитивные стратегии могут и должны быть дополнены социальными стратегиями, а именно: групповой работой над уяснением значения нового слова и обращением за помощью к преподавателю. Помощь преподавателя, на наш взгляд, должна состоять не в сообщении обучаемым готового ответа, а в предоставлении такой информации (возможно, с использованием толкового или двуязычного словаря), которая поможет учащимся применить стратегии самостоятельного определения значения слова.

Возможно использование аффективных стратегий, связанных с эмоциональными потребностями обучаемых: например, преподаватель должен стремиться помогать им формировать положительное отношение к лексическому богатству русского языка, оценивать появление незнакомого слова не как досадную помеху пониманию текста, а как возможность более глубокого проникновения в язык, менталитет, культуру народа и т. п.

Как уже было сказано, понимание средств языкового выражения художественного текста только на уровнях значения и смысла не обеспечивает читателю полноценного восприятия, лишает процесс чтения живости, яркости, интимности. Художественный текст должен переживаться читателем, а не просто пониматься. И важную роль в этом процессе играют читательские представления (термин О.И. Никифоровой).

2.10. Что такое читательские представления?

Представления, или образы-представления (по С.Л. Рубинштейну), – это форма образного мышления. Основное отличие представления от понятия заключается в том, что представление – это образ, который возникает в индивидуальном сознании и несёт отпечаток порождающего его воображения, оно субъективно, тогда как понятие объективно, оно «принадлежит» всем.

В процессе художественного творчества происходит «осознание мира через освоение его путём творческого воссоздания» (Виноградов 1981: 119). В результате возникает особый мир, который В.Г. Белинский называл художественным миром, А.И. Герцен – эстетической реальностью. Движущей силой этого процесса, по мнению В.В. Виноградова, является творческая фантазия писателя, материалом – писательские представления о людях и обстоятельствах, о жизни в целом.

Многие исследователи отмечают принципиальную близость процессов создания и восприятия художественных произведений. «Давно известно, что понимание художественного произведения есть в некоторой мере повторение творчества художника» (Д.Н. Овсянико-Куликовский; цит. по: Левидов 1983: 288). Д.Н. Овсянико-Куликовский полагает, что способность понять произведение искусства – это прежде всего способность читателя воспроизвести в своём сознании художественные образы, созданные писателем.

Сотворчество при восприятии литературного произведения заключается в том, что в сознании читателя возникают представления, аналогичные тем, которые были положены писателем в основу создания образной ткани художественного произведения.

По своей природе и назначению читательские представления должны соответствовать содержанию текста, т. е. быть объективными. В художественном произведении всегда (хотя бы «пунктиром», по выражению В.Ф. Асмуса) намечено направление творческой работы читателя: содержание произведения воссоздаётся читателем по ориентирам, данным в самом произведении. Однако конечный результат этой работы определяется «умственной, душевной, духовной деятельностью читателя» (Асмус 1961: 42). Проекция текста (термин Н.А. Рубакина) создаётся в сознании читателя на основе его индивидуального, в каждом конкретном случае различного, жизненного опыта. Следовательно, читательские представления субъективны. Чем богаче и разнообразнее жизненный и читательский опыт личности, тем большее число художественных образов и с большей глубиной постижения их объективного содержания доступны ей.

Различия в восприятии произведения литературы могут быть обусловлены не только субъективными причинами. Они могут быть порождены самим произведением, его содержательностью, глубиной проникновения в психологию персонажей, богатством изобразительных средств, а также заложенным в нём изначально многообразием путей его воспроизведения и осознания (там же). Иначе говоря, мера субъективного, индивидуального в читательских представлениях может быть объективно обусловлена особенностями художественного текста. Таким образом, читательские представления есть «субъективные образы объективного содержания художественного текста» (Никифорова 1972: 13). Объективность содержания делает их средством познания образного плана художественного текста, а индивидуальный, субъективный момент обусловливает яркость, живость и интимность переживания образов текста.

Если человек бывал в стране, о которой он читает, если он видел улицы её городов, сельские пейзажи или интерьеры квартир, знает, какая там погода зимой или летом, пробовал пищу, которую едят её жители, и т. п., ему будет гораздо проще представить при чтении всё это и многое другое.

Однако, как показывает практика, читатель-инофон не всегда соотносит безусловно известные ему сведения о культуре страны с текстом читаемого литературного произведения, фоном для которого (а иногда и частью содержания которого) они являются: первыми в светлое поле сознания попадают образы, ассоциации и оценки, присущие родной культуре.

Вместе с тем и читатель, который никогда не бывал в чужеземных краях, может (и не без успеха) попытаться вообразить то, о чём читает. И в том и в другом случае помогут когнитивные стратегии создания читательских представлений.

При чтении мы представляем, например, не того самого человека, которого изображает писатель (мы его никогда не видели), а создаём нечто своё «по мотивам» авторского описания. Осмысляя то, что сообщает нам автор, мы отыскиваем в «архивах» нашего воображения подходящие представления о внешности персонажа, его одежде, голосе, запахе, поведении и др. или создаём новые представления, так или иначе комбинируя элементы имеющихся.

При чтении художественного произведения на родном языке читательские представления возникают подсознательно, словно автоматически, обычно осознаётся только результат, тот зрительный, слуховой образ, который отпечатывается в воображении. При работе в иностранной аудитории обучаемых, даже имеющих соответствующий опыт чтения художественной литературы на родном языке, необходимо ориентировать на сознательное воспроизведение читательских представлений.

Связь между наличным опытом читателя, когнитивной базой имеющихся у него представлений, полученных в результате всей предыдущей жизни, и новым гносеологическим опытом (Г.И. Богин) (в нашем случае – ситуацией текста) устанавливается в результате действия рефлективного механизма. Рефлексия выполняет роль своебразного канала связи, благодаря которому к читателю поступают представления, необходимые для освоения того или иного фрагмента текста: «…новый образ окрашивается наличным опытом, а опыт обновляется и пополняется» (Богин 1991: 21). Специфическое свойство художественной речи, её образность, по Б.И. Богину, есть не что иное, как «оптимум пробуждения рефлексии» (Богин 1991).

Необходимо иметь в виду, что рефлексия пробуждается только как способ преодоления возникших затруднений в восприятии. Вместе с тем каждому преподавателю известно, что далеко не всегда читатель-инофон замечает неполноту или искажённость собственного восприятия художественного текста. Поэтому преподаватель должен с помощью соответствующих вопросов и заданий провоцировать ситуацию непонимания, тем самым заставляя обучаемых объяснять, толковать, интерпретировать потенциально «тёмный» фрагмент текста, дополняя понятийный ряд описанием образов-представлений, возникающих в воображении.

2.10.1. Какие когнитивные стратегии читатель может использовать при создании читательских представлений?

Воображение, фантазия у разных людей действует по-разному. Психологи отмечают, что люди по-разному воспринимают окружающий мир, т. е. обладают различными стилями восприятия, следовательно, неизбежно должны существовать и разные стили воссоздания воспринятого и моделирования нового по ассоциациям с известным. Причём действие этих механизмов отнюдь не ограничивается только воображением «живых» картинок, иллюстраций и т. п. Они затрагивают ту глубинную ментальную область человеческой личности, доступ в которую возможен лишь на уровне образов-представлений, т. е. туда, где хранится «невыразимое словом».

В разделе «О тексте» мы уже писали о том, что в художественном тексте слово используется в особой эстетической функции и правильнее говорить о нём как о словесном образе. Каждому, кто имеет опыт чтения художественной литературы на любом языке, на практике известно, что существенная часть смысла художественного текста передаётся автором читателю имплицитно, т. е. открыто в тексте она как бы не выражена, но читатель (представитель той же, что и автор, этносоциолингвокультурной общности) восстанавливает при чтении и привносит в текст эти скрытые смыслы благодаря чему и достигает адекватности его понимания.

Рассмотрим следующий пример. При чтении рассказа В.М. Шукшина «Сапожки»[46] преподаватель предложил обучаемым описать, как они представляют себе продавщицу магазина, у которой герой рассказа покупает сапожки. Ведёт эта продавщица себя просто по-хамски, всячески показывая (и высказывая) покупателю своё презрение к его деревенской внешности, грязным сапогам, не очень грамотной речи и т. п. Учащиеся-инофоны, к тому времени уже прожившие в Москве какое-то время и имевшие разнообразный опыт общения с продавцами московских магазинов, предположили, что продавщица из шукшинского рассказа молода, красива, дорого и броско одета, а ведёт себя так, потому что покупатель отвлекает её от мечтаний о предстоящем вечером свидании… Возможный тип и возможная ситуация? Вполне, но… в рассказе речь идёт совсем о другом.

Вот авторский текст.

Продавщица презрительно посмотрела на него… молча, зло смотрела на него… в глазах её, когда Сергей повнимательней посмотрел, действительно стояла белая ненависть… В глаза ей не решался посмотреть, глядел выше тощей груди… спросил Сергей, чувствуя, что и сам начинает ненавидеть сухопарую продавщицу

(В.М. Шукшин. «Срезал»).

О продавщице писатель сообщает читателю следующее: она сухопарая, смотрит презрительно и зло, у неё тощая грудь, а в глазах – белая ненависть. Как показывают наши миниэксперименты (опросы читателей – носителей языка), на основании этой информации русский читатель делает совсем иные выводы: сухопарая значит «худая и немолодая», как бы высохшая, потерявшая с возрастом мягкие, округлые формы женской фигуры; тощая грудь может быть у болезненной, измождённой женщины[47] а белая ненависть вряд ли может возникнуть просто как реакция на то, что вас отвлекают от приятных мыслей.

Все эти рассуждения могут привести читателя к представлению о том, что героиня рассказа, немолодая, с возрастом и, возможно, болезнями потерявшая женскую привлекательность, скорее всего, одинокая, с неустроенной женской судьбой (старая дева, или разведена, или вдова), просто завидует неизвестной ей женщине, которой любящий муж делает непрактичный, но такой красивый подарок. Эта зависть и доводит её до белой ненависти. Несмотря на то что вся эта информация в тексте прямо, эксплицитно не выражена, она, тем не менее, присутствует в нём как существенная часть его подтекста. Это становится возможным благодаря особой – эстетической, образной – функции языка художественной литературы.

Важно, что функционирование языковой единицы в качестве словесного образа не есть что-то абсолютно чуждое языку. В языке газеты, разговорной речи и др. мы нередко встречаем образные выражения (как языковые метафоры, так и образные неологизмы), разнообразные средства языковой игры, характерные для живой выразительной речи, но в языке художественной литературы образность становится всеобщей: художественному тексту свойственна, по словам Г.О. Винокура, «неизбежная образность каждого слова» (Винокур 1956), а Ю.М. Лотман писал о том, что «всякое слово в художественном тексте – в идеале троп» (Лотман 1999: 65). Из этого следует, что когнитивная деятельность читателя, направленная только на идентификацию языковых значений, не обеспечивает полноценного смыслового восприятия художественного текста, но в условиях понимания художественного текста читателем-инофоном она нередко является необходимым условием (или основанием) успешности последующей деятельности читателя по восприятию скрытых образных смыслов.

Мы полагаем, что у каждого читателя существует своя система приёмов управления работой собственной фантазии, которая обусловлена его психологическим типом, жизненным (в том числе читательским) опытом и др. Задача преподавателя, на наш взгляд, не столько обучение учащегося специальным стратегиям создания читательских представлений, сколько активизация имеющихся у него приёмов управления собственной фантазией и демонстрация возможностей их применения при чтении художественной литературы.

На наш взгляд, деятельность читателя по созданию читательских представлений является своего рода эстетической деятельностью.

2.11. В чём состоит эстетический аспект деятельности читателя художественной литературы?

Под эстетической речевой деятельностью обычно понимается деятельность автора, писателя, направленная на создание художественного произведения. Однако многими исследователями подчёркивается, что эстетическая ценность произведения художественной литературы выявляется только в процессе его восприятия[48]. Исходя из этого, следует признать, что и деятельность, направленная на восприятие литературного произведения, чтение художественной литературы, должна иметь особый, эстетический, характер[49], что, на наш взгляд, в первую очередь связано со спецификой когнитивной деятельности читателя при создании читательских представлений.

Если рассматривать акты представления смыслов средствами языкового выражения художественного текста как действия, составляющие эстетическую речевую деятельность писателя (Пищальникова 1992), то акты извлечения смыслов из соответствующих языковых средств можно представить как действия, составляющие эстетическую речевую деятельность читателя.

Иная деятельность по эстетическому освоению художественного произведения (например, познание художественного текста в категориях стилистики художественной речи, т. е. выявление в нём определённых тропов, стилистических фигур, метафор и др.) выходит за рамки собственно речевой деятельности и нами не рассматривается как не имеющая прямого отношения к лингводидактике. Считаем необходимым пояснить, что именно мы имеем в виду.

Нередко обучаемые (прежде всего, студенты-филологи) вместо ответа на вопрос, как они понимают ту или иную текстовую единицу или чем отличаются синонимы от использованного автором слова, кратко отвечают на первый вопрос: «Это метафора!», а на второй: «Стилем» или «Стилистической окраской». Несмотря на то что эти ответы, как правило, верны, мы считаем их неполными, т. к. они не свидетельствуют о понимании смысла разбираемых выражений.

Необходимо помнить также, что содержание художественного текста не сводится к тому, что буквально выражено в словах и способах их сочетания: «…это лишь орудия, опосредующие мысль, но не заключающие её в себе! И понимание текста не есть перевод его с “языка слов” на какой-то другой язык: это восстановление мысли по тем “вехам”, которые отмечают её в тексте» (Леонтьев 2000: 331); курсив автора, полужирный шрифт наш. – Н.К.).

Вехи, которыми, как пунктиром, намечено направление развития творческой фантазии читателя (Асмус 1961), это не что иное, как ключевые единицы текста (о ключевых единицах текста см. в разделе «О методике»). Наше понимание этой единицы, являющейся, образно говоря, ключом к пониманию текста, созвучно тому, что в психологии называется смысловым опорным пунктом.

«Смысловой опорный пункт – это опорный пункт понимания. Значение опорных пунктов в том, что, выделяя их, мы лучше осознаём смысл содержания раздела. Выделение опорных пунктов есть перекодирование материала» (Смирнов 1966: 231–232).

В процессе перекодирования текста, результатом которого должно стать восстановление (или воссоздание) авторской мысли, мыслительная деятельность читателя проходит несколько уровней, точнее, движется по нескольким уровням, т. к. это движение не есть последовательный переход с этапа на этап, а хаотичное, на первый взгляд, «перескакивание» с уровня на уровень: от простого узнавания языкового значения слова к распознаванию смысла текстовой единицы и далее к воплощению словесного образа в форме читательских представлений (об уровнях восприятия текста см. п. 2.6).

Мы исходим из того, что эстетическое восприятие текста – это, прежде всего, выявление и воссоздание (а в условиях учебной деятельности – и вербализованное описание) скрытых смыслов, образов, представлений, передаваемых средствами языкового выражения, а не просто квалификация того или иного выражения как метафорического, стилистически окрашенного и т. п.

Для того чтобы избежать двусмысленности ввиду многозначности термина «эстетический» в ходе дальнейших рассуждений, обозначим аспект деятельности читателя художественного текста, обеспечивающий восприятие образности (словесных образов) текста, как психопоэтический.

2.11.1. Как мы понимаем термин «психопоэтика»?

Валерий Брюсов писал: «Навеки останется незаполнимая пропасть между идеей (поэтической мыслью) и словом; слово навсегда останется неадекватным переживанию, всегда будет выражать мысли и чувства лишь приблизительно. Но задача поэта – выразить себя именно в слове» (Брюсов 1981: 24). Позволим себе продолжить рассуждения поэта: задача читателя – извлечь поэтическую мысль и переживания писателя из сказанных им слов.

По мнению Е.Г. Эткинда, проблемами связи мысли со словом, которое её вербализует, должна заниматься психопоэтика, «область филологии, которая рассматривает соотношение “мысль – слово”, причём термин “мысль” здесь означает не только логическое умозаключение (от причин к следствиям или от следствий к причинам), не только рациональный процесс понимания (от сущности к явлению и обратно), но и всю совокупность внутренней жизни человека» (Эткинд 1999: 12).

Термином психопоэтика разные исследователи называют различные, не всегда совпадающие объекты: «…обычно имеется в виду раздел психологии художественного творчества или психологии восприятия художественной литературы, связанный с психологической интерпретацией композиции, сюжета, образа автора и т. д.» (Леонтьев 1999: 199). В.А. Пищальникова понимает психопоэтику как психолингвистику художественной речи (художественного текста) (Пищальникова, Сорокин 1993). А.А. Леонтьев предлагает более узкое понимание этого термина: «…мы понимаем под психопоэтикой психолингвистику не всякой художественной речи, а только стихотворной. Иначе говоря, в нашем понимании психопоэтика занимается психолингвистическими особенностями стиха» (Леонтьев 1999: 199).

Наиболее близкой нам является интерпретация психопоэтики, предлагаемая В.А. Пищальниковой, однако мы также несколько сужаем сферу психопоэтики, но с других позиций: исходя из приоритетных для нас лингводидактических задач, вопросы психолингвистики художественного творчества нами не рассматриваются.

Под психопоэтическим аспектом чтения художественной литературы мы понимаем смысловое восприятие образного плана средств языкового выражения художественного текста: восприятие слов художественного текста как словесных образов, иными словами, восприятие стоящих за словами, эксплицитно не выраженных мыслей, чувств, переживаний и др.

Выделяя наряду с когнитивным аспектом чтения художественной литературы психопоэтический аспект, который также предполагает определённого рода когнитивную обработку языковых данных, мы вполне отдаём себе отчёт в известной искусственности этого разделения. Однако оно представляется нам оправданным, так как позволяет более точно представить структуру деятельности читателя и, соответственно, смоделировать её (при помощи вопросов и заданий) на этапе притекстовой работы над художественным текстом на языковом учебном занятии (об этом см. в разделе «О методике»).

В реальной практике чтения литературного произведения носителем языка процессы восприятия понятийного и образного планов средств языкового выражения причудливым образом переплетаются. Причём понимание на понятийном уровне происходит как бы подсознательно, а светлое поле сознания фиксирует прежде всего воспринимаемые образы. Сознательные усилия, направленные на коррекцию восприятия на понятийном уровне, обычно требуются от читателя лишь при наличии затруднений, в связи с тем что в этом случае необходимые образы-представления у него просто не возникают (как в ситуации восприятия текста читателем-инофоном). Нередко читателю – носителю языка бывает трудно объяснить, почему при чтении текста у него возникают те или иные образы, представления; предложение объяснить, каким образом он пришёл к ним, ставит читателя в тупик.

Например, мы неоднократно предлагали носителям языка (как филологам, так и представителям других специальностей, а также старшим школьникам) после чтения стихотворения Б. Пастернака «Зимняя ночь» ответить на вопрос: «О чём оно?» Единодушие было удивительным: все (!) говорили о любви, о любовном свидании, о влюблённых, о мужчине и женщине и т. п., но мало кто, даже обратившись к тексту, сразу мог объяснить, на основании чего появились эти образы. Однако возможность более длительных размышлений позволяла читателям ответить и на этот вопрос.

Читатель-инофон, как показывает наша практика, приходит к воссозданию словесных образов текста через осмысление значений соответствующих языковых единиц. Однако в связи с тем, что комбинаторика смыслов не имеет для него своей «магической обязательности» (Б.А. Ларин), результат не всегда получается удовлетворительным[50].

Этот (и подобные ему) пример указывает на наличие двух планов мыслительной деятельности читателя – логического и образного, или, в нашей терминологии, когнитивного и психопоэтического. Важное значение для первого имеет категория понятия, для второго – представления.

2.11.2. Какую роль играют понятия и представления в мыслительной деятельности читателя?

С.Л. Рубинштейн писал: «Всякое мышление совершается в более или менее обобщённых, абстрактных понятиях, и во всякое мышление включаются более или менее наглядные чувственные образы; понятие и образ-представление даны в нём в неразрывном единстве» (Рубинштейн 1999: 334). Понятие и представление «не тождественны, но между ними существует единство; они исключают друг друга, как противоположности, поскольку представление образно-наглядно, а понятие не наглядно, представление – даже общее – связано более или менее непосредственно с наглядной единичностью, отражает явление в его более или менее непосредственной данности, а в понятии преодолевается ограниченность явления и раскрываются его существенные стороны в их взаимосвязи» (там же: 329).

Основное различие между представлением и понятием заключается в том, что первое – это образ, который возникает в индивидуальном сознании, а второе – «опосредованное словом образование, продукт исторического развития» (С.Л. Рубинштейн). Таким образом, в реальном процессе мышления представление и понятие существуют в некотором единстве, как явление и сущность, единичное и общее в самой действительности. Представление «имеет тенденцию к понятию, к тому, чтобы в единичном представить общее, в явлении – сущность, в образе – понятие» (там же). По мнению С.Л. Рубинштейна, связь между понятием и представлением особенно ярко проявляется в моменты затруднений, когда «протекающая в понятиях мысль» прибегает к наглядным примерам, с тем чтобы «отдельные детали, данные в представлении и утраченные в абстрактном понятии, как бы натолкнули мысль на решение задачи, указали выход из затруднения…» (там же: 330).

– скрещенье рук вызывает представление о лежащем в гробу покойнике;

– падали два башмачка объясняется так: «…он сидит в кресле, поджав ноги, и у него упали тапочки»;

– жар соблазна – это эротические видения монаха и т. п.

Образ не просто иллюстрирует мысль, он обогащает её. В этом можно убедиться на примере любой метафоры. Возьмём начало стихотворения О.Э. Мандельштама:

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочёл до середины:

Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

Что над Элладою когда-то поднялся…

Выделенная метафора не только представляет «голый» факт – порядок, последовательность движения кораблей, но и передаёт эмоциональное состояние поэта, его отношение к описываемому. Сравнение строя боевых кораблей с выводком утят, плывущих за матерью, довольно неожиданно, однако оно позволяет читателю понять, что чувствует поэт по отношению к ахейцам: сочувствие, сострадание, жалость, тревогу за их судьбу, т. е. чувства, которые мы испытываем к тем, кто слабее, беззащитнее нас. Поэт ощущает себя мудрым пророком, он предвидит будущее, да и просто знает, какая трагедия совершится, и хотел бы предостеречь их, но ахейцы безрассудно стремятся навстречу неизвестности и гибели.

Метафорические образы имеют смысл, потому что они передают больший объём информации, чем формулировка мысли в общем положении. Особенность художественного образа – не наглядность, а выразительность. «Образное мышление», по словам С.Л. Рубинштейна, является «специфическим видом мышления» (там же: 336).

В процессе смыслового восприятия результата художественного творчества – текста литературного произведения – деятельность читателя, в том числе и читателя-инофона, протекает как бы в двух плоскостях: на понятийном и образном уровнях, где он оперирует то понятиями, то представлениями.

В случае, если обучаемым неизвестна сама языковая единица, на базе которой возникает словесный образ, применяется одна (при необходимости – несколько) из стратегий идентификации, которые были описаны выше. После того как значение соответствующей языковой единицы становится понятным для обучаемых, наступает черёд выявления её смысла, для чего могут быть использованы как когнитивные стратегии выявления смысла словесного образа, так и психопоэтические стратегии создания читательских представлений.

2.11.3. Каким образом работают психопоэтические стратегии создания читательских представлений?

Образы-представления той или иной степени яркости, интенсивности, осознанности и т. п. – «образные отклики» (Б.М. Гаспаров) – возникают в человеческом сознании не только при чтении художественной литературы, это в известной степени закономерность нормальной речевой деятельности.

Способность человека «откликаться на каждую отдельную частицу языкового материал и на композиции, которые возникают из их объединения в речи, образными представлениями, спонтанно возникающими в сознании, составляет неотъемлемую черту языковой деятельности, столь же необходимую для её успешного осуществления, как владение множеством коммуникативных фрагментов и умение интегрировать их в высказывание» (Гаспаров 1996: 246; курсив наш. – Н.К.). Каждый может убедиться в этом на собственном опыте, постаравшись зафиксировать те мысленные «иллюстрации» – образные отклики, которые возникают в сознании при предъявлении того или иного слова: например, Б.М. Гаспаров описывает собственные образные представления, вызываемые словом трава (там же: 247–248 и далее; см. также: Петренко, Нистратов 1981).

В обыденном речевом общении эти «образы» имеют «эфирно-текучую природу» (Б.М. Гаспаров): они очень подвижны, изменчивы, складываются («перетекают») во всё новые, бесконечно разнообразные очертания, практически не фиксируются мыслью.

При чтении художественной литературы их роль возрастает. При восприятии метафорических выражений в сознании читателя возникают образные отклики на все возможные планы метафоры, они как бы накладываются друг на друга: например, при восприятии уже упоминавшейся нами метафоры О.Э. Мандельштама «…список кораблей, Сей длинный выводок…» читатель одновременно «видит» и строй движущихся кораблей, и выводок плывущих за матерью утят «как бы в виде нескольких фотографических снимков, снятых на один кадр. Если такой эффект возникает, он переживается говорящим субъектом как эффект “переноса” значения» (там же: 264).

Способность человеческого сознания создавать при чтении художественной литературы читательские представления мы рассматриваем как дальнейшее развитие присущего ему свойства «образно» откликаться на каждую частицу языкового материала.

Когнитивной базой создания читательских представлений является житейский (включая и читательский) опыт человека, его способности «разумного рассуждения» и воображение. При чтении мы представляем, например, не того самого человека, которого изображает писатель, а создаём нечто своё «по мотивам» авторского описания. Осмысляя то, что сообщает нам автор, мы отыскиваем в «архивах» нашего воображения подходящие представления о внешности персонажа, его одежде, голосе, запахе, поведении и др. или создаём новые представления, так или иначе комбинируя элементы имеющихся.

При чтении художественного произведения на родном языке читательские представления возникают подсознательно, как бы автоматически, обычно осознаётся только результат, тот зрительный, слуховой или другой образ, который отпечатывается в воображении. При работе в иностранной аудитории обучаемых, даже имеющих соответствующий опыт чтения художественной литературы на родном языке, необходимо ориентировать на сознательное проведение действий по воспроизведению читательских представлений.

Как мы уже писали, связь между наличным опытом читателя, когнитивной базой имеющихся у него представлений, полученных в результате всей предыдущей жизни, и «новым гносеологическим опытом» (Г.И. Богин) (в нашем случае – ситуацией текста) устанавливается в результате действия рефлективного механизма.

Рефлексия выполняет роль своебразного канала связи, благодаря которому к читателю поступают представления, необходимые для освоения того или иного фрагмента текста: «…новый образ окрашивается наличным опытом, а опыт обновляется и пополняется» (Богин 1991: 21). Необходимо иметь в виду, что рефлексия пробуждается только при возникновении затруднений в восприятии, как способ их преодоления. Вместе с тем каждому преподавателю известно, что далеко не всегда читатель-инофон замечает неполноту или искажённость собственного восприятия художественного текста. Поэтому преподаватель должен с помощью соответствующих вопросов и заданий провоцировать ситуацию непонимания, тем самым заставляя обучаемых объяснять, толковать, интерпретировать потенциально «тёмный» фрагмент текста, дополняя понятийный ряд описанием образов-представлений, возникающих в воображении.

В реальной педагогической практике возможны два варианта (типа) ситуаций.

Первый вариант связан с тем, что у читателя-инофона имеются необходимые (подлинные), соответствующие ситуации текста образы-представления. Это бывает в случаях либо совпадения культур (1), либо хорошего знакомства читателя-инофона с культурой автора текста (2).

Например, восприятие (понимание и переживание) стихотворения Б.Л. Пастернака «Зимняя ночь» предполагает ряд представлений, связанных с образами русской зимней ночи, снежной, метельной, а также вообще с картинами русской зимы и эмоционально-приподнятыми оценками этого времени года у русских в духе: «Татьяна русская душою (Сама не зная, почему) С её холодною красою Любила русскую зиму».

(1) Жителю, например, Финляндии, где природа и климат похожи на российские, несложно вообразить всю эту красоту и вызвать в воображении необходимые эмоции.

(2) Читатель, на родине которого никогда не бывает снега, но сам он бывал в России в зимнее время или видел зимние пейзажи в кино и т. п., также в состоянии создать необходимые читательские представления.

Преподавателю следует помочь обучаемым «вспомнить» нужное, т. е. актуализировать и активизировать нужные (имеющиеся у читателя) представления, «подтолкнуть» читателя к рефлексии.

Второй вариант представлен ситуациями, когда конкретный объект или явление и т. п. неизвестен читателю-инофону, однако в его культуре может быть найден некий аналог.

Вспомним уже упоминавшийся нами пример с названием цикла стихотворений А.А. Ахматовой «В Царском Селе». После того как на понятийном уровне обучаемыми достигнуто понимание того, что речь идёт о летней резиденции русских царей, следует предложить им представить и описать, как, по их мнению, выглядит это место.

Даже при условии, что человек никогда не бывал там и не видел резиденцию на фотографиях и т. п., для него существует вполне реальная возможность вообразить, как жили известные своей роскошью русские цари: прекрасные дворцы, великолепные парки и т. п. Возможно, фантазии будут существенно отличаться от реальности, прежде всего по части архитектуры и пород деревьев, но эмоции будут подлинные: восторг, восхищение… именно те, которые требуются для полноценного восприятия стихотворения.

Воображение, фантазия у разных людей действует по-разному. Как существуют различные стили восприятия (Бетти Ливер), так неизбежно должны существовать и разные стили воссоздания воспринятого и моделирования нового по ассоциациям известного.

Причём действие тех механизмов, которые можно назвать психопоэтическими, отнюдь не ограничивается только воображением «живых» картинок, иллюстраций и т. п. Они затрагивают ту глубинную ментальную область человеческой личности, доступ в которую возможен лишь на уровне образов-представлений, т. е. туда, где хранится как бы «невыразимое словом».

Мы полагаем, что у каждого читателя существует своя система приёмов управления работой собственной фантазией, которая обусловлена его психологическим типом, жизненным, в том числе читательским, опытом и др. Таким образом в задачу преподавателя, на наш взгляд, входит не столько обучение читателя-инофона психопоэтическим стратегиям воссоздания читательских представлений, сколько активизация имеющихся у него приёмов управления собственной фантазией и демонстрация возможностей их применения при чтении художественной литературы. О том, как это сделать, можно прочитать в разделе «О методике». В связи со сказанным мы не считаем необходимым (а не исключено, что и возможным) описание перечня стратегий этого типа.

В реальном процессе смыслового восприятия художественного произведения, которое происходит в естественных условиях (а не в учебных или экспериментальных), мысль читателя, или фокус его восприятия, постоянно перемещается с понятийного уровня мышления на уровень образов-представлений в поисках наиболее оптимального способа познания как отдельных единиц текста, так текстового смысла в целом.

2.12. Из чего складывается читательская проекция текста?

На стадии непосредственного восприятия (или собственно чтения) художественного текста у читателя складывается собственная проекция текста, которая может быть представлена как определённым образом организованная совокупность частных смыслов отдельных (по преимуществу ключевых) единиц текста – словесных образов и связей между ними, а также соответвующих им читательских представлений. Эта совокупность частных смыслов и читательских представлений в результате как осознаных, так и бессознательных действий читателя превращается в некоторую систему, ядро которой может быть осмыслено и выражено как смысл прочитанного художественного текста, личностный смысл – результат деятельности конкретного читателя.

«Смысл художественного текста можно рассматривать и как результирующую смыслов отдельных языковых выражений, составляющих его, рассмотренных во взаимоотношении» (Пищальникова, Сорокин 1993: 9).

3

О методике

3.1. Основные вопросы методики использования текста на занятиях по РКИ

В название книги, которую вы читаете, вынесены три основных методических вопроса использования текстов в практическом курсе русского языка как иностранного.

Первый вопрос – ЗАЧЕМ? – стал предметом обсуждения применительно к практическому курсу вообще и использованию аутентичных текстом в частности. Далее будет представлена целевая установка работы над художественным текстом на занятии по РКИ.

Цель использования аутентичного художественного текста на занятиях по РКИ должна соответствовать основной цели всего практического языкового курса и обеспечивать её достижение в части обучения пониманию, или смысловому восприятию, текстов.

Основная цель определяет всю методику работы над текстом начиная с выбора единицы обучения и отбора текстового материала. В соответствии с ней организуется деятельность учащихся и преподавателя, прогнозируется конечный результат.

Второй вопрос – ЧТО? – также был предметом обсуждения. Было отмечено, что учебные тексты (тексты учебника, а также дополнительный текстовый материал, создаваемый преподавателем для конкретной группы) помогают решению учебных задач (обучению языковой системе, формированию навыков речевой деятельности, соизучению культуры в процессе изучения языка), но не могут быть полезны для достижения цели обучения речевому общению, т. к. не являются коммуникативными единицами.

В этом случае необходимо использовать аутентичные тексты, среди которых наиболее целесообразно выбирать тексты художественной литературы. Ранее мы уже говорили о том, что на уроках русского языка как иностранного (в рамках практического курса) используется именно художественный текст, а не художественное произведение (см. раздел «О тексте», п.1.1). Далее в разделе «О методике» (см. п. 3.2) будут рассмотрены принципы отбора художественных текстов для занятия по РКИ.

Обучение речевому общению, в том числе и обучение пониманию текстов, как обучение любой деятельности, возможно только в процессе этой деятельности. Интерактивные образовательные технологии позволяют создать необходимые условия для обучения пониманию текстов – воссоздать ситуацию естественного взаимодействия человека и книги.

Более подробный ответ на третий вопрос – КАК? – будет дан в третьем разделе настоящего пособия. Здесь будут рассмотрены методические вопросы отбора текстов, подготовки текста к уроку (лаборатория преподавателя) и приёмы организации аудиторной работы над текстом.

3.2. Для какой аудитории предназначена эта методика?

Предлагаемая методика может использоваться для работы с художественным текстом в любой иностранной аудитории – от школьников до студентов-филологов и преподавателей-русистов (проверено на практике), естественно, в тех случаях, когда учебные программы и планы предусматривают использование текстов литературных произведений либо сам преподаватель считает подобную работу необходимой.

Индивидуализация учебного процесса, его подлаживание под соответствующую аудиторию (учёт возраста, возможно, пола учащихся, профессиональной ориентации или её отсутствия и т. п.) происходят главным образом за счёт выбора текста, который отвечает интересам и возможностям потенциальных читателей (возрастным, интеллектуальным и др.).

Интересы обучаемых, их подготовка, потребности и т. п. определяют глубину проникновения в текст, однако для любой аудитории обязательно самостоятельное восприятие обучаемыми предлагаемого текста как текста на естественном языке, как некоторого сообщения^5[51], причём понимание текста учащимися достигается путём осмысления ими средств его языкового выражения.

3.2.1. Нужна ли предварительная подготовка, объяснение учащимся, как следует работать по этой методике?

Никакого предварительного ознакомления учащихся с предлагаемой методикой не требуется. В этом нет необходимости, т. к. для учащихся эта работа выглядит как «простое» обсуждение текста, размышление над словами, из которых состоит текст. От учащихся не требуется ни знания специальной (например, литературоведческой или стилистической) терминологии, ни особых навыков филологического анализа художественного текста.

Обсуждение текста должно идти в рамках общелитературного языка. Преподаватель, задавая вопросы, при необходимости вполне может обойтись понятными учащимся терминами (в том числе и на родном для них языке). Если учащимся (филологам-русистам) известна русская филологическая терминология, то, конечно, не следует ограничивать её использование, за исключением тех случаев, когда умение к месту употребить термин выдаётся за действительное понимание смысла[52].

Необходимые навыки формируются у учащихся в процессе непосредственной работы с текстом. Уместными вопросами и заданиями преподаватель направляет мыслительную деятельность учащихся.

Предлагая обучаемым высказываться, следует дать им понять важность того, что именно, а не как они скажут (особенно на первых занятиях). Необходимо побуждать обучаемых говорить то, что они действительно думают и чувствуют, такая возможность, как показывает практика, оценивается ими весьма высоко: «Наши преподаватели только предлагали нам анализ [текста. – Н.К.], уже кем-то разработанный, и мы должны были выучить то, что кто-то, умнее нас, сказал о данном произведении.

А вот урок-мечта. Читая стих за стихом, я могла использовать свои чувства, переживания и фантазию, чтобы открыть тайны, которые скрывает художестенный текст. Эта работа возбудила во мне чувство самостоятельности, независимости. Я могла смело думать, будто бы я сама сочиняла стихотворение… мне удалось понять художественный текст не только как мысли, близкие только поэту, но и как мысли, близкие мне» (Дана Моравчикова, студентка из Словакии).

3.2.2. Возможны ли отдельные занятия по предлагаемой методике или нужен целый курс?

Как уже было сказано, предлагаемая методика работы над художественным текстом соответствует основной цели практического курса РКИ и не требует предварительного изучения «правил игры», отдельные занятия с её использованием могут включаться по мере необходимости в практический языковой курс (аспект «Развитие или практика речи») для любой категории обучаемых.

Если программа практического языкового курса предполагает аспект «Анализ или интерпретация художественного текста», то этот аспект может быть полностью организован по предлагаемой в настоящем пособии методике.

3.3. Какова основная цель использования художественного текста на уроке русского языка как иностранного?

Предлагаем преподавателю, читающему эти строки, на минуту прервать чтение и самому ответить на этот вопрос…

Опыт подсказывает, что, скорее всего, будут названы языковые (демонстрация лексического и грамматического богатства русского языка), речевые (обучение видам речевой деятельности: говорению, чтению и др.), страноведческие (знакомство с русской культурой) и воспитательные (в том числе эстетическое воспитание) цели.

С помощью художественной литературы они, безусловно, могут быть достигнуты, но встаёт вопрос: а соответствует ли цель средствам и не целесообразнее ли для решения хотя бы некоторых из них (например, языковых или страноведческих) выбрать более прямой и менее «тернистый» путь? Можно сказать, что эти задачи, очень важные для обучения языку в целом, в процессе работы над художественным текстом решаются «естественным путём» – как условия достижения основной цели.

Языковые задачи. Знакомясь с новым текстом, читатель узнаёт новые слова и выражения, а также новые значения или возможности иных употреблений уже известных (всё это должно быть зафиксировано: на доске, в тетради или иным способом). Однако работа над новой лексической единицей, как правило, не должна выходить за рамки её понимания в читаемом тексте, т. к. в противном случае читатель отвлекается, его внимание рассеивается и т. п. Кроме того, существует ещё один нежелательный эффект слишком углублённой работы над лексикой: у обучаемых складывается убеждение, что главное – это слова, а не сам текст (текст читается ради того, чтобы узнать новые слова), а с этим никак нельзя согласиться.

Это же замечание касается и чрезмерного внимания, которое уделяется иногда лингвострановедческим объектам[53] и проявляется главным образом в форме пространных лингвострановедческих комментариев, нередко избыточных для текста и отвлекающих обучаемых от него. В учебниках и пособиях комментарии обычно даются в письменном виде, как атрибут методической обработки текста; на уроке комментарий – это, как правило, монолог преподавателя. В первом случае (в учебных изданиях) целесообразнее дать комплекс заданий и вопросов к тексту, чтобы учащиеся могли самостоятельно проработать вопрос, а для контроля включить необходимую информацию в раздел «Ключи». На уроке вопросы и задания предлагаются (озвучиваются) учителем, который может при необходимости варьировать формулировки, делая их более понятными учащимся, добиваясь того, чтобы они самостоятельно нашли правильный ответ.

Речевые задачи. Нет иного пути самостоятельного восприятия художественного текста, кроме его чтения. Центральное место на уроке с использованием художественного текста должна занимать самостоятельная читательская деятельность учащихся, направленная на понимание текста.

В ходе такого урока происходит обучение чтению художественной литературы, а также интенсивная практика учащихся во всех видах речевой деятельности, прежде всего в говорении и аудировании, а в случае выполнения письменных заданий – и в письме, причём важно, что внимание учащихся при говорении направлено не на форму высказывания, использование той или иной языковой конструкции или речевого клише (как нередко бывает), а на содержание речи, точное выражение собственной мысли, а при аудировании спонтанной речи других участников обсуждения – на понимание смысла их высказываний.

Преподавателя не должно беспокоить, если на первых уроках по предлагаемой методике, когда обучаемые только осваиваются в новой для них деятельности, не все быстро отвечают на заданные вопросы, а некоторые и вообще не отвечают. Практика показывает, что они в это время отнюдь не «витают в облаках», а… думают и находят ответы, но по разным причинам не торопятся высказать их. Через какое-то время они начинают активно участвовать в общей работе и добиваются неплохих результатов (нередко даже лучших, чем те, кто с самого начала торопился отвечать, не всегда успев хорошенько подумать).

Воспитательные задачи. Никто не любит, когда его воспитывают, «учат как жить». Но особенность воспитания книгой состоит в том, что читатель… не замечает, как его воспитывают, он подпадает под обаяние писательского слова.

Описание жизненных коллизий в художественной литературе позволяет человеку «пережить» их до того, как они произойдут в его собственной жизни, в известной степени подготовиться к ним. Алексей Алексеевич Леонтьев называл искусство полигоном для развития человеческой личности. Он писал: «Мы учимся чувствовать, хотеть, относиться к другим людям – через искусство. Мы учимся быть людьми – через искусство» (Леонтьев 2000: 330).

Страноведческие задачи. Не стоит доказывать тот факт, что художественная литература является неисчерпаемым источником информации о стране и её культуре. Ценными с этой точки зрения следует признать не только те произведения, в которых прямо рассказывается о событиях истории, описываются те или иные особенности географии, быта и др., но и те, где речь идёт о чувствах, взаимоотношениях людей и т. п., т. е. о том, что принято называть общечеловеческим.

Опыт показывает, что необходимо различать цель работы над конкретным художественным текстом на уроке (1) и главную цель использования художественных текстов в языковом учебном процессе (особенно в условиях пролонгированного обучения) (2).

Цель (1) – это понимание конкретного (предложенного преподавателем) текста, его смысловое восприятие, причём оно должно быть результатом самостоятельной читательской деятельности учащихся (комментирование текста преподавателем должно быть сведено к минимуму).

Результаты каждого конкретного урока с использованием художественного текста должны рассматриваться в перспективе достижения главной цели (2), а именно: насколько они способствуют обучению пониманию текстов, формированию необходимых навыков преодоления трудностей и др.

3.4. Как выбрать текст для урока?

Выбирать книги для своего и чужого чтения – не только наука, но и искусство.

Н.А. Рубакин

Принципы отбора текстового материала определяются в соответствии с тем, какой цели мы хотим достичь, какого результата ожидаем. Так как в качестве основной цели работы над художественным текстом мы выбираем самостоятельное смысловое восприятие текста учащимся – понимание, то это обстоятельство заставляет нас особым образом подойти и к вопросу отбора текстового материала: это должны быть тексты, которые потенциальный читатель хочет и может понять. Главным критерием отбора в этом случае является интерес учащегося, его вкусы, желания и потребности. Здесь принципиально не может быть никаких обязательных списков литературы.

Чтение художественной литературы – процесс, сопряжённый со многими трудностями самого разного рода, и задача преподавателя – сделать его привлекательным для обучаемого, предложив ему текст, интерес к которому – желание прочитать и понять – пересилит страх перед трудностями и лень.

Интересный для учащегося текст, само осознание учащимся того, что он может выбирать тексты для урока, увеличивает «степень вовлечённости учащегося в учебный процесс, его мотивированность, его согласие с целью и условиями обучения», что, в свою очередь, «в огромной мере влияет на эффективность усвоения знаний о языке, его практического владения» (Зимняя 1984: 36).

Тезис о доступности текста для его понимания учащимся обычно рассматривается как соответствие лексико-грамматического состава текста читательскому уровню владения языком. На наш взгляд, это справедливо для грамматического аспекта: предлагаемый учащимся текст должен содержать только (!) знакомую грамматику[54]. Исключение из этого правила можно сделать в том случае, если учащиеся достигли уровня С1. Тогда они зачастую проявляют интерес ко всякого рода стилистическим «тонкостям и вольностям» (А.Н. Васильева), в том числе грамматическим неологизмам (например, в поэзии раннего Б. Пастернака, о чём И. Эренбург писал как о «магическом синтаксисе»).

Умение преодолеть лексические трудности путём использования различных когнитивных стратегий (о когнитивных стратегиях см. раздел «О чтении», о методическом аспекте их использования см. далее в этом разделе) – одна из составляющих зрелого чтения.

Для методической практики важно, что когнитивные стратегии чтения являются психолингвистическими универсалиями, т. е. нет необходимости формировать их заново. Если изучающий русский язык как иностранный умеет читать на родном языке (в том числе художественную литературу), а именно с такими учащимися, как правило, имеют дело преподаватели РКИ, эти стратегии (различные виды языковой догадки) у него уже сформированы. В этом случае необходимо показать инофону, что те же стратегии действуют и при чтении на русском языке. Меняется языковой материал, но принципы оперирования им те же (например, опора на состав слова, на тему текста или на здравый смысл), т. е. речь может идти не об обучении с нуля, а о положительном переносе навыков, сформированных в родном языке, на речевое общение на иностранном. Таким образом, наличие незнакомых слов (даже большого их количества при условии небольшого объёма всего текста) не является поводом для отказа от текста.

Стоит отметить, что при чтении текстов русских классиков, которые так часто включаются в пособия по РКИ, вероятность встречи с незнакомым словом во много раз возрастает.

3.4.1. Почему стоит выбирать тексты современных авторов?

Мы уже упоминали ранее, что человек понимает текст в том случае, когда ему понятна ситуация, о которой в нём говорится. Это обстоятельство объясняет те многочисленные случаи, с которыми сталкиваются все преподаватели: все слова текста известны учащимся, но его смысл ускользает от них. Всё дело в том, что в памяти учащихся, их воображении нет модели той ситуации, о которой они читают. Так нередко происходит, например, при чтении русской классики иностранным (а сейчас, к сожалению, нередко и юным русским) читателем.

Магия великой русской литературы такова, что преподавателю-русисту трудно избавиться от убеждения, что читать надо только классиков, или, по словам одного из героев В. Пьецуха (Серпеева, учителя русского языка и литературы), «светлые книги, которые только и писались что в прошлом столетии». Однако духовный потенциал классического произведения ещё должен быть извлечён из текста, и реальность педагогической практики такова, что большинству изучающих русский язык сделать это самостоятельно не по силам. Неоправданно большие «усилия тратятся иностранным читателем при чтении классики на ориентацию в месте и времени», на понимание внешних характеристик ситуации, которые заслоняют от него самое главное в художественном произведении: человеческие взаимоотношения, поступки, мысли и чувства.

Лексикон русской классики уже существенно отличается от словаря современного русского языка: в нём много историзмов и архаизмов, устаревших стилистических оборотов и т. д. При чтении классического произведения современный русский читатель нередко встречает слова, значения которых он не знает. Что же говорить об иностранце! Причём большая часть этой лексики – слова потенциального словаря, которые вряд ли потребуются иностранцу для активного употребления.

Жизнь современников, проживающих в разных странах, несмотря на все национальные, этнические и прочие различия, имеет много общего. Современному латышу, немцу или американцу легче представить себя на месте русского человека рубежа XX–XXI веков, чем на месте его предка, жившего в начале XIX (позапрошлого!) века, владевшего крепостными или бывшего крепостным и т. п. В своём собственном жизненном (или читательском) опыте иностранец может обнаружить множество сведений, необходимых для воссоздания ситуации современного литературного произведения. Эта информация получена им по самым разным каналам: посредством телевидения, кино, прессы, во время пребывания в стране изучаемого языка или при контактах с носителями этого языка в своей стране.

Кроме того, существенно облегчает работу и тот факт, что произведения современных авторов, как правило, пишутся на современном же языке, который и является предметом изучения, что, в свою очередь, усиливает, как показывает практика, мотивацию чтения.

Именно поэтому учебные пособия автора настоящей книги включают тексты художественных произведений, написанных нашими современниками[55] как для взрослых (Кулибина 2001; 2008б: Вторая ступень; 2014), так и для детей (Кулибина 2008б: Первая ступень).

Самое ответственное дело – выбор текста для первого урока. Как показывает практика, после первых удачных уроков учащиеся осозна́ют всю прелесть самостоятельного понимания, им начинает нравиться то, что они могут приложить свои знания к новым ситуациям и, опираясь на уже известное, получить новое знание; они почти перестают бояться трудностей и сами ищут новые сферы применения едва сформированным навыкам.

3.4.2. Какое влияние оказывают литературные пристрастия преподавателя на читательскую деятельность учащихся?

Процесс восприятия литературного произведения, как считают психологи, на всех этапах сопровождается яркими эмоциональными переживаниями, и человек, к счастью, не в состоянии отбросить их. Преподаватель не только может, но и должен демонстрировать обучаемым свои читательские интересы. Положительные эмоции преподавателя, его увлечённость, интерес к произведению и его автору только помогут учащимся понять текст, дав дополнительный стимул, тогда как отрицательное отношение даже тогда, когда преподаватель постарается его скрыть, в лучшем случае никак не повлияет на отношение учащихся к тексту, а в худшем – передаётся ему. Тому есть многочисленные примеры.

К тому же, как показывает практика, углублённая работа над текстом способна менять читательские интересы обучаемых, делать привлекательной для них ту литературу, которая первоначально отвергалась, например поэзию.

Однако возможен и обратный процесс, когда объективные трудности текста снижают и даже убивают читательский интерес, например, при чтении объёмных текстов, которые читаются на протяжении нескольких недель, в режиме «продолжение следует». И это, на наш взгляд, вполне естественно.

Принципиальным является даже не объём текста, а количество содержащихся в нём трудностей, которые мешают читателю ориентироваться в ситуации художественного текста и, в конечном итоге, понять его смысл.

Удачным следует признать такой текст, работа над которым укладывается в один урок, точнее, во время, отведённое для занятий в течение одного дня: это может быть (в зависимости от условий обучения) – 45 мин, 1 час 20 мин. Естественно, что работа над одним и тем же текстом в разных группах может потребовать разного времени.

3.4.3. Стоит ли читать на уроках стихи?

Среди преподавателей и учащихся широко распространено мнение о том, что поэтические текста очень сложны для аудиторной работы. Многие убеждены в том, что читать стихи непросто и на родном языке. И, скорее всего, в этих суждениях есть определённая доля истины, но, на наш взгляд, именно доля, и не больше.

Поэтический текст благодаря своему небольшому объёму (и связанному с ним ограниченному набору возможных трудностей) исключительно удобен для занятия. Однако отнюдь не всегда (и это хорошо известно любому преподавателю на собственном опыте) даже в случае, когда значения всех слов известны читателю, он понимает текст. Это происходит потому, что по каким-то причинам ситуация текста ему не ясна. Например, речь идёт о чувствах, которые ему незнакомы, или о событиях, которые он не может представить, и т. п.

Во многие пособия для иностранцев, изучающих русский язык, включены, например, стихотворения С. Есенина «Письмо к матери»[56], «Не жалею, не зову, не плачу…» и «Отговорила роща золотая…», так много говорящие русскому сердцу, но требующие колоссального труда, уничтожающего всю поэтическую прелесть, в иностранной аудитории (особенно молодёжной). Это обстоятельство связано с необходимостью формирования у иностранного читателя фона знаний, оценок, чувств и т. п., на котором эти тексты воспринимаются читателем – носителем языка. Подобные стихотворения лучше не брать для аудиторной работы, конечно, если учащиеся не просят почитать именно этого автора.

Целесообразнее выбрать поэтический текст, представляющий некоторую ситуацию, аналог которой имеется в жизненном или читательском опыте учащихся, либо описывающий чувства, по собственному опыту известные им. У С. Есенина это, например, стихотворение «Собаке Качалова», т. к. любой школьник когда-нибудь играл со щенком, разговаривал с ним так, как это делает поэт. У И. Бродского – стихотворение из цикла «Рождество», например, «Рождество 1963» и т. п. [57]

Уже несколько раз на страницах этой книги было употреблено слово «ситуация». Настало время присмотреться к этому термину повнимательнее, тем более что один из принципов отбора текстового материала – доступность текста (чтобы учащиеся могли понять текст) – может быть раскрыт и как возможность узнавания учащимися ситуации текста.

3.5. Что такое ситуация текста?

Содержание любого художественного текста можно представить как отражение (сквозь авторскую призму) некоторого фрагмента действительности, некоторой жизненной ситуации. Исследования психолингвистов (например, Т.А. ван Дейка[58]) и собственный читательский опыт любого читателя свидетельствуют о том, что человек понимает текст в том случае, если ему понятна ситуация, о которой идёт речь в тексте. Ситуация относится к числу важнейших опор, используемых читателем при восприятии текста.

Существенным для использования текста в лингводидактических целях является то, что ситуация является важной методической категорией и с её использованием работа над художественным текстом органично вписывается в общую коммуникативно-деятельностную модель обучения языку.

3.5.1. О каких компонентах ситуации текста идёт речь?

Однако мало просто согласиться с общим тезисом о том, что читатель понимает текст, если ему знакома ситуация текста. Необходимо знать, что именно нужно понять в тексте, чтобы сказать «я понимаю», иными словами, речь идёт о компонентах ситуации.

Для того чтобы понять текст, читателю, прежде всего, необходимо выяснить:

– о ком идёт речь в тексте (кто является субъектом ситуации);

– какое событие описано в тексте;

– где оно происходит (место);

– и когда (время).

Модель ситуации текста, состоящей из четырёх компонентов (субъект, событие, место и время), на первый взгляд, проста (если не сказать примитивна), но ее достоинство в том, что она

во-первых, работает (приложима практически к любому тексту) и

во-вторых, понятна (доступна) любому учащемуся, и он сможет ею пользоваться при самостоятельном чтении.

Кроме того, если мы вспомним названия произведений художественной литературы (как русской, так и зарубежной), то с удивлением обнаружим в них номинации главных героев (субъектов) и событий, указания на место или время. А ведь в название, как правило, автор выносит важную для текста информацию.

Обычно в художественном тексте бывает представлена не статичная ситуация, а её динамичное развёртывание: появляются новые персонажи, сменяют друг друга события, изменяются время и место, но, несмотря на все перемены, текст должен быть понят читателем как единое целое (о целостности см. в разделе «О тексте» п. 1.2.3).

В учебных пособиях и других наших публикациях (Кулибина 2001; 2008б; 2014 и др.) художественные тексты разделены на фрагменты, каждый из которых отражает некоторую миниситуацию, а все они вместе – последовательность миниситуаций, или общую ситуацию текста.

Для читателя понять ситуацию текста – это, прежде всего, понять текстовые единицы, описывающие её основные компоненты, т. е. ключевые единицы текста (например, номинации персонажей (субъектов ситуации) и др.).

3.5.2. Что такое ключевые единицы текста и каким образом они могут быть выделены в тексте?

Определяя, какие слова текста являются ключевыми, а какие – нет, мы исходим из того, насколько велика роль того или иного слова в процессе смыслового восприятия текста. Ключевая, как следует из прямого значения этого слова, единица является своего рода ключом к постижению смысла текста.

Информационная нагруженность (если так можно выразиться) единиц текста далеко не равномерна: некоторые из них более «весомы», т. е. они описывают существенный фрагмент ситуации текста, и без их понимания нельзя понять и весь текст.

Ключевые единицы художественного текста (ключевые текстовые единицы) – это средства языкового выражения текста, которые описывают основные компоненты ситуации, т. е. эксплицитно (явно) или имплицитно (скрытым образом) содержат информацию о субъекте, событии, месте или времени ситуации текста.

Все единицы короткого стихотворного текста – ключевые, т. к. содержат информацию о том или ином компоненте его ситуации. Например, вся философская глубина и множественность прочтений одного из самых известных и парадоксальных стихотворений Ф.И. Тютчева заключена всего в четырёх (!) строчках:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать –

В Россию можно только верить.

Событие этого стихотворения описывается глаголами с предложно-падежными комплексами. В стихотворении два субъекта: один дан эксплицитно – это Россия. Второй субъект присутствует как скрытый смысл и может быть восстановлен не единичной формой, а вариативным набором: о том, что субъект действительно есть, свидетельствуют глаголы, описывающие событие текста, их семантика предполагает присутствие человека, который может или не может понять, измерить, верить. Но назвать (или описать) этого человека можно разными способами: не понять кому? – мне, ему, нам, вам, им… никому. Читатель вправе выбрать тот вариант, который представляется ему наиболее точным.

Время ситуации этого текста, благодаря тому что автором использованы глагольные формы, не имеющие временно́й характеристики, – инфинитив и настоящее время (представленное нулевой формой глагола связки в третьей строке), стремится к бесконечности (всегда).

То же можно сказать и о месте: Россию не дано понять ни тем, кто находится внутри, – нам, ни тем, кто за ее пределами, – вам, им, т. е. откуда бы мы на неё не смотрели.

Читая в иностранной аудитории это стихотворение[59], необходимо последовательно работать практически над каждой текстовой единицей, т. к. все они несут максимальную нагрузку, т. е. являются ключевыми.

В прозаическом тексте (например, в рассказе) текстовые единицы поддерживают, развивают, дополняют и уточняют друг друга (в известном смысле дублируют), некоторые из них является ключевыми. Смысл текста представлен ими в свёрнутом виде. Сказанное вовсе не означает, что все остальные выполняют роль своеобразного балласта. Такое представление было бы ошибочным и просто вредным, т. к. косвенно оправдывало бы чтение художественного текста «по диагонали» (к чему имеют склонность некоторые учащиеся). Мы в полной мере разделяем мнение Л.Н. Толстого, что в истинно художественном произведении «ни одного слова к сказанному нельзя ни прибавить, ни убавить, ни изменить без того, чтобы не испортить произведения» (цит. по: Виноградов 1971: 31). И всё-таки из соображений методической целесообразности отбор ключевых текстовых единиц должен быть произведён.

Ключевые текстовые единицы позволяют чётко структурировать аудиторную работу над текстом, устранить излишнюю затянутость и отказаться от ненужного «выжимания последней капли смысла». В процессе восприятия художественного текста ключевые единицы, как маленькие маячки, освещают для читателя содержание текста: понятность ключевой единицы проясняет скрытые смыслы других текстовых единиц.

Готовя текст для урока, преподаватель должен отобрать ключевые единицы, аудиторная работа над которыми обязательна, а также отметить те, которые можно оставить для самостоятельной (например, домашней) работы учащихся. Ранее уже говорилось о том, что человек понимает текст тогда, когда он понимает ситуацию, о которой идёт речь в тексте. Здесь же в подтверждение этого постулата приведём слова Л.С. Выготского: «Понимание рассказа подобно решению задачи в математике. Оно состоит в отборе правильных элементов ситуации и в соединении их в правильных соотношениях, а также в придавании каждому из них правильного веса, влияния или степени важности…» (Выготский 1996: 209; курсив наш. – Н.К.).

В процессе аудиторного чтения художественного текста ключевые текстовые единицы становятся методическими единицами (единицами обучения), на занятии ведётся работа над ними, и, как следствие этого, понимание ключевых текстовых единиц закладывает в сознании читателя основы понимания всего текста. В этой связи скажем и о преимуществах текста небольшого объёма: отбор ключевых единиц в нём произведён самим автором, что весьма облегчает для преподавателя методическую подготовку текста к занятию.

Знание того, что представляет собой художественный текст, какими характеристиками он обладает, как «устроен» и т. п. (см. раздел «О тексте»), и понимание процессов, происходящих при чтении, и специфики восприятия читателем художественной литературы (см. раздел «О чтении») необходимы для создания грамотной методики работы над текстом, но не достаточно. Для того чтобы эффективно работать над текстом на уроках русского языка, надо представлять себе, каким образом организовать аудиторную работу учащихся, выстроить последовательность, формы предъявления и возможные формулировки вопросов и заданий, а также знать, чего нельзя делать до чтения текста.

3.6. Какие этапы выделяются в работе над художественным текстом и почему?

В методике преподавания иностранных языков (а не только русского как иностранного) традиционно выделяются три этапа работы над текстом: предтекстовый, притекстовый и послетекстовый. В том, что этих этапов именно три, сходятся практически все методисты, однако на этом единодушие заканчивается.

Наиболее разработанными в методике РКИ являются пред- и послетекстовый этапы: именно для них предлагается большое число заданий и вопросов, таким образом, складывается обманчивое впечатление, что именно они являются основными при работе над текстом.

Повторим ещё раз: понимание – деятельность, и обучение пониманию, как и любой другой деятельности (например, езде на велосипеде или игре на скрипке), возможно только в процессе этой деятельности, т. е. в процессе притекстовой работы.

Если мы нагружаем (перегружаем) предтекстовый этап работы разного рода подготовительными упражнениями, снимающими трудности текста, то, скорее всего, не верим в то, что учащиеся смогут самостоятельно справиться с ними. Если в это не верит преподаватель, то не будут верить и учащиеся.

Детальная разработка комплекса послетекстовых заданий, направленных на тот или иной анализ текста (лингвистический, стилистический, лингвострановедческий или литературоведческий), свидетельствует о том, что для преподавателя (методиста, автора учебного пособия) главным является именно этот материал или аспект работы над текстом, а не самостоятельное понимание текста учащимися. Другой вариант: таким образом преподаватель пытается донести до учащихся (попросту объяснить им) то, что они должны были сами понять в тексте. Такой подход также убеждает учащихся в полной собственной неспособности самостоятельно понять текст. С нашей точки зрения, это во всех смыслах вредная установка.

При направленности учебного языкового процесса на обучение пониманию текстов главным, безусловно, является притекстовый этап работы: на него нельзя жалеть аудиторного времени, т. к. именно здесь происходит собственно обучение. Однако преподаватель должен знать, что можно и чего нельзя делать до и после чтения текста.

Трёхэтапная система работы с текстом, на наш взгляд, отражает естественную ситуацию общения человека и книги, поэтому стоит присмотреться к каждому этапу.

3.7. В чём состоит главная цель предтекстовой работы?

Выделение предтекстового этапа работы не является искусственным, предпринятым исключительно в учебных целях. Любой из нас знает, что обычно чтению предшествует получение некоторой информации, заставляющей потенциального читателя взяться за книгу: мы можем узнать из журнальной статьи об интересном писателе, получить от друзей совет познакомиться с новой книгой и т. д. Сказанное справедливо и для учебной деятельности иностранного читателя, из чего следует следующий вывод о назначении предтекстового этапа работы.

Главная цель предтекстового этапа работы состоит в том, чтобы создать у учащихся устойчивый мотив чтения текста, заинтересовать их, сделать так, чтобы им захотелось прочитать текст несмотря на все возможные трудности. К сожалению, заранее дать рекомендации того, как этого добиться в каждом конкретном случае, не представляется возможным, и только сам преподаватель, которому известны все особенности аудитории, в состоянии сделать это.

Информация, которая, по мнению преподавателя, должна быть известна обучаемым до того, как они приступят к чтению текста, может быть усвоена ими в ходе как аудиторной, так и домашней работы.

3.7.1. В какой форме должна вестись предтекстовая работа?

Нередко предтекстовая работа проходит в форме монолога преподавателя. Представляется, что это не самый удачный вариант. Предпочтительнее использовать диалог, продумав возможные вопросы и задания.

Так как в ряде случаев учащимся может быть известно что-то об авторе или книге (хотя бы имя писателя, или то, что есть переводы его книг на родной язык учащихся, или даже некоторые обстоятельства его жизни), то им будет приятно продемонстрировать свои знания.

Можно задать, например, такие вопросы: Известно ли вам имя этого писателя? Есть ли переводы его книг на ваш родной язык? Читали ли вы его произведения? В переводе или оригинале? Что вы можете рассказать об этом писателе? и др.

Сказанное касается не только этого этапа работы. На протяжении всей работы над текстом целесообразно регулярно предлагать обучаемым такие вопросы и задания, с которыми им будет не очень трудно справиться. Это будет способствовать поддержанию их уверенности в своих силах, повысит их самооценку и в конечном счёте создаст более благоприятную атмосферу на уроке[60].

3.7.2. Что и как рассказать учащимся о писателе?

К сожалению, практика показывает, что нередко учащиеся практически ничего (или почти ничего) не знают о русских писателях, как классиках, так и наших современниках. В этом случае преподавателю-словеснику бывает очень трудно устоять перед соблазном и не рассказать (подчас содержательно и артистично) многое из того, что он знает, тем более если аудитория весьма заинтересованно внимает… И урок русского языка как иностранного превращается в занятие (даже лекцию) по литературе. С этим нельзя согласиться: у каждого предмета свои задачи.

Сведения о писателе, предложенные учащимся перед чтением текста на языковом учебном занятии, должны быть достаточными, но в то же время ни в коем случае не избыточными (нельзя упускать из виду, что целью является чтение текста).

В одном случае достаточно только произнести имя автора, и глаза учащихся счастливо заблестят, в другом – немного рассказать что-то очень яркое, запоминающееся, например привести мнение известного и авторитетного для учащихся человека. В известном смысле преподаватель должен действовать как хороший рекламный агент: минимум средств (прежде всего, аудиторного времени) и максимум эффекта.

В наших учебных пособиях работа над текстом начинается с задания «Познакомься/Познакомьтесь с поэтом/писателем…», в котором даётся справка об авторе. Она может быть очень короткой или более пространной.

Например:

Познакомься с поэтом Юнной Петровной Мориц.

Она родилась в Киеве. Окончила Литературный институт им. А.М. Горького в 1961 году. Её стихи привлекли внимание Д.С. Лихачёва, который в 1983 году написал автору письмо с такими словами: «Спасибо Вам за Ваши книги… Пусть не называют Вас “поэтессой”. Вы поэт».

За прошедшие годы Ю. Мориц выпустила много стихотворных сборников. Награждена российскими премиями «Триумф» (2001) и Литературной премией им. А.Д. Сахарова (2004).

Юнна Мориц живёт в Москве.

Или:

Познакомьтесь с молодым русским писателем-фантастом Сергеем Лукьяненко.

Он родился в Казахстане. Окончил Алма-Атинский государственный медицинский институт по специальности «врач-психиатр».

Первые книги вышли на рубеже 1980–90-х годов. Известность писателю принесли повести «Рыцари сорока островов», «Атомный сон» и романы «Звёзды – холодные игрушки. Звёздная тень», «Ночной дозор», «Фальшивые зеркала».

Его книга «Лабиринт отражений» стала культовой в русском Интернете (только с одного сайта её скачали более 100 000 человек).

Сергей Лукьяненко – автор сценария фильма «Ночной дозор».

У Сергея Лукьяненко издано более 50 книг, тиражи которых достигают в среднем 500 тысяч экземпляров в год.

В 1999 году Сергей Лукьяненко стал самым молодым лауреатом «Аэлиты» – старейшей отечественной премии, присуждаемой за общий вклад в развитие фантастики. В 2001 году стал первым лауреатом премии «Русская фантастика» по результатам голосования в Интернете; в 2003 году – премии «Золотой Роскон» за роман «Спектр».

Свой жанр писатель определяет как фантастику жёсткого действия или фантастику пути.

Сергей женат, постоянно живёт в Москве. Воспитывает сына. Держит домашних животных (декоративных мышей и йоркширского терьера Бусю), увлекается кулинарией и курит любимую трубку.

Вы читали что-то из произведений С. Лукьяненко? А фильм «Ночной дозор» смотрели?

К некоторым текстам, помимо этого задания, предлагаются и другие, в которые включены, например, фрагменты авторских предисловий, интервью и т. п.

В предисловии к своей книге «Как папа был маленьким» А.Б. Раскин пишет: «Я хочу рассказать вам, как родилась эта книжка. У меня есть дочка Саша… Когда Саша была маленькой, она много болела. Мне было жалко её. И я читал ей разные книги или рассказывал смешные истории. И вот я рассказал ей о том, как я был маленьким и бросил свой новый мяч под машину. Саше очень понравилась эта история. Ей понравилось, что папа тоже был маленьким, тоже шалил и не слушался и его тоже наказывали…

И я рассказывал ей всё, что вы сейчас прочтёте. Я выбирал истории посмешнее, ведь нужно было развеселить больную девочку. И ещё я старался, чтобы моя дочка поняла, как нехорошо быть жадным, хвастунишкой, зазнайкой. Но это вовсе не значит, что я всю жизнь был таким. Просто я старался вспоминать только такие случаи. А когда мне их не хватало, я брал их у других знакомых пап. Ведь каждый из них тоже когда-то был маленьким».

Как появилась книжка с таким странным названием «Как папа был маленьким»? Для кого написаны эти рассказы и почему?

В книге А. Раскина есть рассказы о том, «Как папа бросил мяч под автомобиль», «Как папа опаздывал», «Как папа обманывал учительницу», «Как папа прыгал с балкона» и др.

Как ты думаешь, почему он выбирал именно такие истории?

Или:

В Интернете у Вероники Долиной есть свой сайт: http://veronikadolina.ru. Там можно найти тексты почти всех её песен, информацию о ближайших концертах и др. На страничке «Факты» В. Долина даёт ответы на вопросы, которые ей чаще всего задают:

· Когда Вероника Долина начала выступать?

Первые песни и выступления датируются 1971 годом.

· Где выступает Вероника Долина?

В России, других странах СНГ и Балтии, ближнем и дальнем зарубежье. С концертами объездила Францию, Голландию, Великобританию, Австралию, Японию, Бельгию, Люксембург. Регулярно выступает в Израиле, США и Канаде. В Москве Вероника Долина выступает в самых различных залах, из числа которых можно выделить Большой зал Политехнического института, театр «Школа современной пьесы» и бард-кафе «Гнездо глухаря».

· Поет ли Вероника Долина чужие песни?

Нет, свои стихи и музыку к ним она пишет сама.

· На чём играет Вероника Долина?

На гитаре. Её гитара изготовлена мастером Евгением Ермаковым в единственном экземпляре. У гитары есть своё имя – «Люитера».

· Где можно купить диски и книги Вероники Долиной?

Их можно найти в любом крупном музыкальном или книжном магазине Москвы, а также заказать через Интернет. Вы всегда можете приобрести их на концертах Вероники Долиной.

· Лауреатом каких литературных и иных премий является Вероника Долина?

В 2005 году ей была присуждена литературная премия «Венец».

· Сколько у Вероники Долиной детей?

Четверо. Старший сын Антон (1976 г.р.) – журналист и кинокритик, Олег (1981 г.р.) – актёр и музыкант, дочь Ася (1984 г.р.) – журналист и музыкант, младший сын Матвей (1995 г.р.) – школьник.

· Пишет ли Вероника Долина прозу?

Да, её рассказ «Тихий зайчик» опубликован в книгах «Потайные лады» и «Сэляви».

· Имеет ли Лариса Долина отношение к Веронике Долиной?

Нет.

Какой вопрос и/или ответ показались вам наиболее интересными? Почему?

Как правило, задание содержит вопрос, что позволяет учащимся обсудить предложенные сведения, высказать своё мнение и т. п. Помимо информации, представленной в заданиях, преподаватель может использовать также другие известные ему сведения об авторе, представляющиеся интересными, актуальными и пр.

Если целесообразно предоставление учащимся более полной информации о писателе, то преподаватель может предложить им познакомиться с ней во внеаудиторное время: либо дома прочитать материалы, подготовленные преподавателем, либо поискать в библиотеке книги этого автора и прочитать предисловия, либо ещё каким-то образом получить необходимую информацию. В этом случае может быть использован не только изучаемый язык, но и родной (подчас предпочтительнее).

Иногда возникает необходимость познакомить учащихся с названием книги, в которую входит предлагаемый для чтения текст[61].

Например:

Рассказ, который вы будете сейчас читать, входит в небольшой сборник, который писательница назвала «Детство сорок девять».

Попробуйте догадаться, что значит это название. Как вы думаете, о каком времени говорится в рассказах этого сборника? Что вы знаете об этом времени?

Или:

На этот раз мы не будем читать ни стихи, ни сказку, ни рассказ. А будем решать задачки!

Конечно, из «Задачника» Г. Остера. Он назвал его «Ненаглядное пособие по математике». Давай разберёмся, что значит «ненаглядное пособие». Ты как думаешь, такие бывают?

Или пособия бывают наглядные? Что значит это слово? Подбери однокоренные слова. Для чего нужны наглядные пособия?

А что, точнее кто, может быть ненаглядным? Это слово встречается в сказках и песнях. Как оно образовано и что значит?

Подумай и представь, что это за «ненаглядное пособие». Оно серьёзное или шутливое?

В этих заданиях также используются когнитивные стратегии, учащимся предлагается самим догадаться о смысле названия книги (конечно, в том объёме, какой возможен до чтения) и т. п.

3.7.3. Стоит ли рассказывать (и что) о том произведении, текст которого предлагается для чтения на уроке?

Нередко в методической литературе и реальной педагогической практике приходится сталкиваться с тем, что считается возможным (и даже рекомендуется) знакомить учащихся с содержанием текста (до чтения!): учащимся предлагается перевод текста на родной язык (так часто поступают со стихотворениями), либо даётся установка, регламентирующая чтение (например, «Читая текст, найдите ответы на следующие вопросы …»), либо просто преподаватель (не надеясь на то, что учащиеся сами поймут) объясняет, как следует понимать это художественное произведение. Мы считаем это недопустимым: если всё известно заранее, то нет смысла читать, как нет смысла в разговоре, когда вам известно всё, что скажет собеседник. Нечего понимать!

Вместе с тем можно дать информацию о произведении, не раскрывающую его содержания. Новая информация должна органично сочетаться с вопросами и заданиями, отвечая на которые, обучаемые могут продемонстрировать известные им сведения.

Можно сказать, что предлагаемое стихотворение (или рассказ) принадлежит к числу самых известных или любимых, или спорных; можно привести какое-то авторитетное мнение, конечно, не раскрывающее смысла произведения, а лишь интригующее читателя (ведь мы помним, что наша цель на этом этапе – пробудить у потенциального читателя интерес к тексту (внутренний мотив деятельности!)).

3.7.4. Почему нет необходимости в предтекстовых грамматических упражнениях?

Нередко в предтекстовой части методического аппарата к художественному тексту даётся довольно много грамматических и лексических заданий с целью, как говорят методисты, «снятия трудностей, с которыми учащиеся могут встретиться при чтении текста. На наш взгляд, это нецелесообразно, т. к. художественные тексты следует включать в языковой учебный процесс с того момента, когда учащиеся овладели основами грамматической системы изучаемого языка. Это значит, что они:

1) в состоянии по графическому облику слова определить его грамматические характеристики (принадлежность к тому или иному классу и, соответственно, род, число и падеж для существительного, а также время и личную форму глагола и т. п.);

2) знакомы с основными типами предложений в русском языке и др.

Так как все грамматические явления, которые могут встретиться читателю в тексте, должны быть известны до чтения, то никаких специальных упражнений, например на употребление видов глагола, глаголов движения и т. п., непосредственно перед чтением текста не требуется.

Если преподаватель не уверен в том, помнят ли учащиеся ту или иную тему, ему следует либо дать им соответствующее домашнее задание, либо провести нужную аудиторную работу, никак не связывая её с чтением художественного произведения.

Преподаватели часто повторяют: «Грамматика учит говорить». Возможно. Читать она учит точно! Знание грамматики нередко может «компенсировать» читателю недостаточное владение лексикой. Напомним ещё раз знаменитую фразу, записанную на лекциях Льва Владимировича Щербы его слушательницами: «Глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит (или курдячит) бокрёнка».

Иностранцы, владеющие основами грамматики, после некоторого замешательства, вызванного обилием «незнакомых» слов, с успехом понимают смысл этой фразы, совершив все те когнитивные операции, которые производит (возможно, быстрее), читая эту фразу, и носитель языка, которому все эти слова также неизвестны.

3.7.5. Нужно ли «снимать» лексические трудности до чтения текста?

На этот вопрос нельзя ответить однозначно, многое зависит от характера трудности, от роли слова в тексте, от возможности использования иных способов преодоления трудности и т. д. Как правило, «снятие» лексических трудностей на этапе предтекстовой работы заключается в семантизации лексической единицы (путём толкования на изучаемом языке или перевода на родной язык учащихся) и выполнении упражнений. Примеры и упражнения, которыми для наглядности подкрепляется семантизация, заключаются в создании типичных контекстов для слова. Если задуматься, то мы обнаружим удивительную вещь: мы вырываем слово из его естественного окружения и искусственно создаём для него новые контексты, тратим массу сил и времени на эту непродуктивную работу, вместо того чтобы ориентировать учащихся (с помощью специальных заданий и вопросов) на использование приёмов языковой догадки, которые могут привести обучаемых к самостоятельному пониманию фрагмента текста.

В некоторых пособиях материалом для упражнений нередко служат фрагменты того же самого текста, который далее предполагается читать. Это совершенно недопустимо, т. к. разрушает целостность и последовательность восприятия текста и может быть сравнимо с подглядыванием ответа при решении математической задачи.

Мы убеждены, что торопиться со «снятием» лексических трудностей до чтения не следует, так как бо́льшая часть «тёмных мест» проясняется самим текстом. Ю.М. Лотману принадлежит мысль о том, что текст учит читателя языку, на котором они могут достичь взаимопонимания.

3.7.6. Последнее замечание о предтекстовой работе

Предтекстовый этап – это начало работы над текстом, и потому он очень важен. То, что будет сделано или не сделано в рамках этого этапа, определит успех занятия. Главное – не сделать чего-то лишнего, не сообщить читателю-инофону информацию, которая раскроет «тайну» текста, не подменить готовым знанием самостоятельную работу читателя. Если при чтении текста выяснится, что без этой информации невозможно понимание, а самостоятельно учащийся не в состоянии её выявить, то всегда можно подсказать в нужный момент притекстовой работы.

Бо́льшая часть тех заданий и дополнительных текстов, которые представлены в наших методических разработках художественных текстов для занятий по РКИ, на реальных занятиях нами не используется (работа с ними переносится на послетекстовый этап и выполняется как аудиторная, а чаще как домашнее задание).

Урок, как правило, начинается с сообщения: «Сегодня мы будем читать рассказ (стихотворение и т. п.) NN (называется имя автора)». Далее следуют вопросы: «Известно ли вам это имя? Что вы можете сказать (Что вы знаете) о нём (ней)?»

Если учащиеся знают о писателе или поэте, то можно предложить кратко высказаться. Если же они затрудняются с ответом, то преподавателю не стоит рассказывать биографию автора. Лучше пошутить: «Вы меня невнимательно слушали. Ну-ка, повторите, что я сказала. Что вы узнали из моих слов?» В ответ учащиеся должны произвести некоторую мыслительную операцию: «Мы будем читать рассказ (стихотворение). NN – автор этого текста. Значит, NN – писатель (поэт)». Таким образом, уже первое задание настраивает учащихся на самостоятельную работу для получения нового знания, для чего им необходимо использовать уже известную информацию.

3.8. Какое место в рамках методики обучения пониманию текстов отводится притекстовой работе?

Чтение, внимательное чтение – вот единственный приём моего ремесла.

Л. Шпитцер

Во многих учебниках и пособиях, использующих учебные и даже аутентичные тексты, вопросов и заданий для притекстовой работы вообще нет, точнее, они сводятся к инструкции: «Читайте (прочитайте) текст». Нередко указание прочитать текст дополняется заданием, которое можно выполнить только после прочтения текста, например: «Прочитайте текст и ответьте на вопросы (расскажите об аналогичном случае; скажите, от чьего имени идёт речь и др.)». На наш взгляд, это психологически некорректно и методически неоправданно: первая часть задания – «Прочитайте текст» – достаточно коммуникативна и не нуждается в каком-либо уточнении (за исключением того, как именно это задание нужно выполнить – со словарём или без него), а вторую часть задания – «Ответьте на вопросы» и др. – можно дать после того, как текст будет прочитан.

Собственно же притекстовых вопросов и заданий в учебниках и пособиях практически нет.

Чтение текста (даже учебного, не говоря уже об аутентичном) – сложный психологический процесс, во время которого у читателя могут возникнуть различные затруднения, связанные с незнанием языковых значений, непониманием смысла, неумением адекватно распредметить словесный образ и др.

Чтение текста в учебных условиях – реальная возможность подготовить учащегося к самостоятельной читательской деятельности, показать ему, как могут быть преодолены те или иные трудности восприятия текста, научить использованию когнитивных стратегий при чтении и др. Вопросы и задания, направляющие читательскую деятельность учащегося, составляют притекстовый этап работы.

Ранее мы уже говорили о том, что предтекстовая работа имеет свой аналог в естественной ситуации общения человека и книги, а именно момент до чтения.

Притекстовая работа – это моделирование в учебных условиях тех процессов, которые происходят в сознании читателя – носителя языка при чтении книги или, в терминологии психологии, в процессе непосредственного восприятия текста.

В нашем случае, когда цель обучения пониманию текстов заявлена как основная, притекстовый этап работы над текстом является главным, т. к. в рамках этого этапа читатель на собственном опыте учится преодолевать различные трудности чтения, овладевает навыками самостоятельного понимания и становится квалифицированным читателем. Повторим ещё раз, научиться любой деятельности, в том числе пониманию, или смысловому восприятию текстов, можно только в процессе этой деятельности. Если при определённых условиях (например, нехватка аудиторного времени и др.) пред- и послетекстовый этапы работы могут сокращаться до одного-двух вопросов, а то и вовсе опускаться или выполняться как домашнее задание, то притекстовую работу необходимо осуществлять в аудитории в максимально полном объёме.

3.8.1. Как и когда работать над названием художественного текста?

Название – это часть художественного текста. Как правило, оно содержит значительную информацию[62], которая позволяет читателю сделать предварительный прогноз о содержании текста и подготовиться к его восприятию. Поэтому если текст имеет название, то следует продумать специальное задание (или задания) к нему. Именно с него и начинается притекстовый этап работы. Это может быть простое задание с предложением подумать, о чём может быть текст с таким названием:

Прочитайте название рассказа «Ты и я». Как вы думаете, о чём может быть рассказ с таким названием? —

или использовать одну из когнитивных стратегий идентификации слова, например:

Прочитай название второго стихотворения «Булочная песенка».

Знаешь ли ты слово «булочная»? Какой в нём корень? Что оно значит? Зачем ходят в булочную?

Понятно ли тебе название стихотворения? Как ты думаешь, о чём говорится в этом стихотворении?

Если в название вынесено слово, неизвестное читателям-инофонам, то в задание можно включить объясняющую его информацию:

Прочитайте название рассказа «Дед-шептун».

Догадайтесь о значении слова «дед», подберите ему однокоренное слово. Что значит слово шептун, если «шептать» – это говорить очень тихо, шепотом?

Как вы думаете, о чём будет этот рассказ?

На этом этапе нужно стараться избегать информации, которая раньше времени может раскрыть читателю смысл текста, уничтожив его загадку и сделав ненужной самостоятельную читательскую деятельность обучаемых.

Если текст не имеет своего названия, как часто бывает в поэзии, можно обсудить название цикла, в который входит предлагаемое для чтения стихотворение. Так мы поступаем при работе над стихотворением А. Ахматовой:

«Стихотворение, которое вы будете читать, входит в цикл с общим названием “В Царском Селе”. Как вы понимаете это название? Почему слова написаны с большой буквы? Знаете ли вы, где находится Царское Село? Почему оно так называется и чем знаменито?

Попробуйте догадаться самостоятельно. Какое значение имеет слово “село”? Какой оттенок значение вносит эпитет “Царское”? В какое время года царь жил здесь? А где он жил в другое время?

Конечно же, вы догадались: Царское Село – это летняя резиденция русских царей, оно находится недалеко от Петербурга, бывшей столицы Российской империи. И сегодня мы можем любоваться величественными дворцами и великолепными парками[63]» (Кулибина 2005: 57–58).

Практика показывает, что даже обучаемые со средним уровнем владения русским языком в состоянии ответить на предлагаемые вопросы и могут самостоятельно понять название, пространный лингвострановедческий комментарий здесь не требуется. Так как во время чтения читатель должен сам догадаться, что герой стихотворения – юный Пушкин, и может это сделать без всяких подсказок, то на этом этапе сознательно опускается вся информация, связанная с пребыванием поэта в Царском Селе.

Однако иногда может потребоваться обращение к энциклопедическому словарю или к зрительной наглядности (подобные задания могут быть предложены как домашняя работа):

«1.1. Стихотворение, которое вы будете читать, называется “Левитан”. Найдите в энциклопедическом словаре (можно на родном языке) статью, посвящённую русскому художнику Исааку Левитану, прочитайте её и потом поделитесь интересной информацией на занятии.

1.2. Вспомните, какие картины И. Левитана (возможно, в репродукциях) вы видели.

1.3. Стихотворение, которое вы будете читать, имеет подзаголовок “По мотивам картины «Вечерний звон»”. Знаете ли вы это выражение – “вечерний звон”? О чём идёт речь? Если вы вспомнили звон колоколов во время вечерней службы в церкви, то вы не ошиблись» (там же: 88–89).

Иногда без чтения текста название непонятно даже носителю языка, например «Пуськи бятые» у Л. Петрушевской. В этом случае не стоит заранее объяснять его и читателям-инофонам, а в конце притекстовой работы, когда все необходимые сведения будут получены, целесообразно вновь вернуться к названию, предложить задание или вопрос, чтобы учащиеся могли самостоятельно сделать вывод о смысле названия. Например, фрагменты двух последних притекстовых заданий к рассказу Ю. Коваля:

Как вы думаете, вода с закрытыми глазами вкуснее? Почему? Как вы понимаете слова о времени, когда вода закрывает глаза?

Прочитайте рассказ целиком. Прослушайте рассказ в звукозаписи. Как вы теперь понимаете название рассказа «Вода с закрытыми глазами»?[64]

3.8.2. Как знакомить учащихся с художественным текстом?

Это можно сделать разными способами. Если вы собираетесь работать над текстом большого объёма (например, рассказом), можно предложить учащимся прочитать его дома. Однако всегда ли вы можете быть уверены, что все учащиеся выполнят домашнее задание и выполнят его полностью?

Возможна и такая ситуация. Учащийся-инофон прочитал текст дома, в процессе чтения возникли некоторые сбои, и текст был понят неадекватно. Сбой мог произойти на любом уровне восприятия текста: на первом (уровне значения) – из-за неправильно понятого языкового значения, на втором (уровне смысла) – из-за неточно установленного смысла текстовой единицы, на третьем (уровне представления) – из-за отсутствия необходимых фоновых знаний для создания читательских представлений. А иногда причиной неадекватного восприятия текста может быть актуализация «лишней» информации.

Читатель-инофон может не заметить ошибки и выстроить свою проекцию текста, весьма далёкую от той, что возникает при чтении текста носителем языка. Весьма возможно, что на уроке он не захочет (не сможет) отказаться от своей интерпретации текста несмотря на доводы преподавателя, и вместо обсуждения текста получится бессмысленная дискуссия из серии «я всё равно с ошибкой не расстанусь». В нашей практике было немало таких ситуаций.

Например, учащийся из Дании написал целое сочинение, доказывая, что в стихотворении Б.Л. Пастернака «Иней» («Глухая пора листопада…») описывается… бегство советского правительства из Москвы в ноябре 1941 года. «Доказательную базу» составили слова, вырванные из контекста: последних гусей косяки, в папахе до самых бровей (некоторые члены правительства носили папахи) и т. п. Главным же было убеждение читателя-инофона, что в ноябре первого года войны советский поэт мог думать только о военных событиях, а не о природе, вечности и т. п. Механизм «выращивания» развесистой клюквы в действии!

Для предотвращения ситуаций, когда читатель-инофон приходит на урок с уже сформированным (нередко неправильным[65]) представлением о тексте, рекомендуется избегать работы с текстами, уже знакомыми учащимся, и начинать работу над новым текстом прямо на уроке.

В связи с тем что оптимальным можно считать вариант, когда работа над текстом идёт без большого перерыва и укладывается во время одного дня, для аудиторной работы целесообразно выбирать тексты небольшого объёма, которые стоит предъявлять непосредственно на уроке.

В любом случае перед началом работы текст должен прозвучать в аудитории. Ю.М. Лотман писал: «Первым этапом движения текста является его актуализация – текст, который находился в потенциальном состоянии (книга стояла на полке, пьеса не была инсценирована и т. д.), обретает реальность в сознании адресата. Здесь, на рубеже между коллективной памятью культуры и индивидуальным сознанием, происходит первая семиотическая трансформация текста. Художественный текст – текст “с установкой на выражение” (Р.О. Якобсон). Следовательно, актуализация текста всегда связана с подчёркиванием “на слух” его структуры…» (Лотман 1999: 96–97; курсив наш. – Н.К.).

Не стоит заставлять учащихся читать текст вслух, в этом случае задание неэффективно. Учащиеся-инофоны, как правило, не в состоянии правильно прочитать незнакомый (непонятный, ещё непонятый!) текст. Такое чтение не будет полезным и не доставит удовольствия ни тому, кто читает, ни тому, кто слушает.

Как показывает наш опыт, нецелесообразным на этом этапе является и использование звукозаписей – образцов чтения литературных произведений профессиональными исполнителями. Во-первых, яркая эмоциональная индивидуальная манера исполнения актёра будет для слушателя-инофона дополнительной трудностью и усложнит, а не облегчит восприятие незнакомого текста. Во-вторых, актёр представляет слушателю не сам текст, а свою «проекцию текста», т. е. одну из возможных интерпретаций, и тем самым ограничивает творческую фантазию читателя, мешает ему самостоятельно сориентироваться в смысловом поле текста.

В нашей практике текст читается преподавателем. Именно преподаватель, знакомый с особенностями группы, может, с одной стороны, если это необходимо, варьировать некоторые параметры (темп, громкость и др.) и в известной степени «подстраиваться» под аудиторию, а с другой – постараться нейтрально (насколько это возможно при чтении художественного текста) прочитать текст, не выделяя и не акцентируя отдельные элементы в ущерб другим.

Во время чтения преподавателя (прослушивания кассеты с записью) учащиеся могут следить глазами по тексту, т. е. происходит поддержка слухового ряда зрительным, что помогает учащимся глубже проникнуть в текст.

Задание, предваряющее чтение или прослушивание звукозаписи, содержит только соответствующую коммуникативную установку: «Прочитай текст (фрагмент текста)» или «Прослушайте текст (фрагмент текста) в звукозаписи». Все другие задания даются только после того, как выполнено это задание, т. е. текст/фрагмент текста прочитан или прослушан в звукозаписи.

Преподавателем может быть выбран вариант представления текста учащимся по фрагментам (без предварительного ознакомления с целым текстом). Он представляется нам заслуживающим внимания, т. к. не даёт учащимся заглядывать в конец и «заставляет» их выстраивать читательские прогнозы, более внимательно относясь к каждому слову.

3.8.3. Не разрушает ли работа по фрагментам целостность восприятия художественного текста?

Все художественные тексты должны быть разделены на фрагменты разной степени протяжённости. Каждый фрагмент представляет собой миниситуацию, а все они вместе – последовательность миниситуаций, или общую ситуацию текста. Именно так представлены тексты в наших учебных пособиях (Кулибина 2001; 2004; 2008б; 2014).

Отвечая на вопрос, вынесенный в название параграфа, можно сказать следующее. Читая текст произведения художественной литературы в естественных (не учебных) условиях, читатель – носитель языка может остановиться для того, чтобы подумать над прочитанным, вернуться на несколько страниц назад, представить себе то, о чём читает, и т. п. Во время этих остановок читатель не покидает «поле текста», остаётся в нём, поэтому целостность восприятия текста не нарушается, более того, они дают читателю возможность остановиться, «оглянуться» и более глубоко проникнуть в суть читаемого.

То же происходит и во время аудиторного чтения иноязычного художественного текста по фрагментам, если в процессе притекстовой работы читатель-инофон размышляет о прочитанном, высказывает своё мнение о том, что сказал автор, и др., для чего выполняет задания и отвечает на вопросы, которые помогают ему представить общую ситуацию текста. Это должны быть вопросы и задания не к любым новым или непонятным словам, которые встретились учащимся, а к ключевым единицам текста[66], которые присутствуют в данном фрагменте.

3.8.4. Как работать над ключевыми единицами текста на занятии?

Работа над ключевой текстовой единицей на уроке складывается из нескольких моментов:

1) привлечение внимания обучаемых к ключевой текстовой единице;

2) определение её языкового значения (первый уровень восприятия текста);

3) выявление её частного смысла (второй уровень восприятия текста);

4) воссоздание читательского представления, мотивированного словесным образом (третий уровень восприятия текста);

5) определение её роли как носителя фрагмента смысла всего текста (через связи данной текстовой единицы с другими).

Последовательность действий читателя, направленных на смысловое восприятие словесного образа, имеет внутреннюю логику. Читательские действия совершаются в соответствии с определённой закономерностью: от прямого созерцания объекта через понимание его системного (языкового) значения к осознанию его частного смысла и представлению его в образном виде, и далее к раскрытию текстового смысла путём установления смысловых связей между единицами текста.

Следует иметь в виду, что мыслительные действия, соответствующие второму и третьему уровням восприятия текста, у некоторых учащихся могут происходить параллельно либо меняться местами (сначала задействуется уровень представлений, а затем фокус внимания смещается в смысловое пространство). Это обстоятельство необходимо учитывать и предоставлять обучаемым возможность свободно выбирать последовательность совершения этих действий.

Однако нельзя забывать о том, что «образные отклики» (Б.М. Гаспаров) и читательские представления, возникающие на их основе, у читателя-инофона не всегда будут адекватными в силу недостаточного уровня владения языком, поэтому к образному мышлению целесообразно обращаться лишь в том случае, когда семантические трудности (и на уровне значения, и на уровне смысла языковой единицы) преодолены. В противном случае не имеющие реальной базы фантазии могут далеко увести читателя-инофона (примеры этого есть у каждого преподавателя).

В реальной педагогической практике (особенно при работе с хорошо подготовленной группой) отдельные действия могут «пропускаться». Например, не стоит излишне задерживаться на этапе понимания языкового значения, если обучаемые в состоянии сразу перейти к следующему (языковое значение текстовой единицы им известно). На самом деле, последовательность операций сохраняется и этом случае, но некоторые из них не вербализуются обучаемыми, а протекают скрыто, в свёрнутом виде.

Однако обучаемым обязательно должна быть известна полная программа (алгоритм) их действий, с тем чтобы в случае необходимости (при возникновении затруднений) они могли восстановить всю цепочку операций и прийти к правильному выводу.

Нам представляется, что именно об этом писал Л.В. Щерба: «Целью <…> толкования <…> является показ тех лингвистических средств, посредством которых выражается <…> содержание литературных произведений» (Щерба 1957: 97). Читатели (Л.В. Щерба писал о литературоведах, но, на наш взгляд, сказанное относится ко всем читателям) не могут «довольствоваться интуицией и рассуждать об идеях, которые они, может быть, неправильно вычитали из текста» (там же).

Алгоритм своих действий обучаемые должны освоить на практике: при работе над текстом преподаватель направляет их деятельность конкретными вопросами и заданиями, не вдаваясь в их теоретическое обоснование. От обучаемых не требуется знания какой-либо специальной терминологии (конечно, если лингвистические или литературоведческие термины им известны, они могут ими пользоваться, но это не обязательно), а «правила игры» осваиваются ими непосредственно в процессе работы над текстом.

После того как обучаемыми накоплен определённый практический опыт, может быть дано некоторое теоретическое обобщение (если это необходимо). Однако для большинства учащихся гораздо важнее уметь делать, чем знать, что и почему они делают. Ещё лучше предложить обучаемым самим осмыслить свою учебную читательскую деятельность и самостоятельно выявить в ней определённые закономерности. Практика показывает, что они вполне в состоянии это сделать.

3.8.4.а. С какой целью и каким образом следует привлекать внимание обучаемых к ключевой текстовой единице?

Для того чтобы в сознании читателя началась деятельность, направленная на понимание текстовой единицы, должен быть дан стимул, сигнал к её совершению. Таким стимулом является наблюдение объекта – текстовой единицы, а началом акта понимания является, по мнению психологов, именно непонимание, т. е. осознанная потребность понять. Умение увидеть непонятное – важная составляющая мыслительного процесса.

Практика показывает, что читатель не всегда видит проблемность ситуации, нередко он довольствуется буквальным пониманием текста, не давая себе труда задуматься над прочитанным и будучи совершенно уверенным в своей правоте. В подобных случаях преподаватель, привлекая внимание обучаемых к соответствующему фрагменту текста, «заставляет» их увидеть проблему.

Привлечение внимания может осуществляться прямым указанием на объект: «Обратите внимание на это слово… Найдите в тексте следующее выражение…» и т. п. Не следует думать, что, давая звуковой или графический облик текстовой единицы, преподаватель облегчает задачу учащегося, как бы подсказывает ему. Вовсе нет, в этом случае внимание учащегося концентрируется на объекте, чтобы его дальнейшая мыслительная деятельность имела чёткую направленность и, как следствие, была более успешной, а не напоминала движение «туда, не знаю куда» и поиски «того, не знаю чего». Это наиболее простой и быстрый приём, т. к. на поиски нужной единицы тратится минимум времени.

При работе с художественным текстом может возникнуть необходимость привлечь внимание обучаемых не только к лексической единице, но и к синтаксическим особенностям текста.

Более сложным является вариант, когда обучаемые должны самостоятельно определить, о какой именно единице идёт речь. В этом случае преподаватель не называет саму единицу, а указывает на её функцию в тексте: «Найдите в тексте слово (слова), которым автор называет героя… Какие выражения использует автор, говоря о героине… Какими словами автор описывает место (время), где (когда) происходят события…» и т. п.

Например:

Прочитайте фрагмент (1). Прослушайте его в звукозаписи.

О каком времени года идёт речь? Найдите слова, которые указывают на это время года.

Где происходит действие: в городе или в деревне? Почему вы так решили? Найдите подтверждение своим словам в тексте.

Как вы представляете себе человека, который рассказывает эту историю? Что можно сказать о нём? Он деревенский житель?[67]

Опыт показывает, что даже в тех случаях, когда обучаемым неизвестно лексическое значение текстовой единицы, они могут, опираясь на её грамматические характеристики, выделить её в тексте.

Например:

«Когда Слюник видит, что кто-то нашёл пусик, он сразу начинает умирать от зависти. В четверг Мряка в присутствии Слюника нашла сначала 6 пусиков, а потом ещё 12. Сколько раз в этот день начинал умирать от зависти Слюник?

В тексте этой задачи есть новые для тебя слова: Слюник, Мряка и пусик. Этих слов нет в словаре, их придумал Григорий Остер. Давай подумаем, что они значат.

Два слова написаны с большой буквы: Слюник и Мряка. Значит, это – … Можно ли сказать, кто из них женского пола (она)?

Пусик – это что-то, что можно найти. Как ты себе представляешь, что это?»[68]

За внешним сигналом (привлечением внимания учащегося к объекту) обязательно должен появиться внутренний (для учащегося) мотив, а именно желание понять. Нам представляется, что к этой ситуации вполне применимы слова С.Л. Рубинштейна: «Всякий мыслительный процесс является по своему внутреннему строению действием или актом деятельности, направленным на разрешение определённой задачи. Задача эта заключает в себе цель для мыслительной деятельности индивида, соотнесённую с условиями, которыми она задана. Направляясь на ту или иную цель, на решение определённой задачи, всякий реальный мыслительный акт субъекта исходит из тех или иных мотивов. Начальным моментом мыслительного процесса обычно является проблемная ситуация. Мыслить человек начинает, когда у него появляется потребность что-то понять. Мышление обычно начинается с проблемы или вопроса, с удивления или недоумения, с противоречия. Этой проблемной ситуацией определяется вовлечение личности в мыслительный процесс; он всегда направлен на разрешение какой-то задачи» (Рубинштейн 1999: 317; курсив автора, полужирный шрифт наш. – Н.К.).

Привлечение внимания учащихся к той или иной текстовой единице естественным образом сочетается с постановкой вопроса, с предложением подумать, почему или зачем, т. е. по какой причине или с какой целью (второй вопрос предполагает более активную роль автора) именно эта единица появилась в тексте. Таким образом, уже на начальном этапе задаётся главная цель всей работы над текстовой единицей – осознание её смысла. «Такое начало, – писал С.Л. Рубинштейн, – предполагает и определённый конец» (там же).

Постановка вопроса преподавателем особенно необходима в самом начале работы (на первых занятиях, при чтении первых текстов), а затем, когда обучаемые уже осваиваются предлагаемую методику, они сами, «обратив внимание» (с помощью преподавателя) на объект, задаются нужным вопросом, объясняя следующим образом: «Когда я читал дома, то не обратил внимания, но если вы спрашиваете, значит это важно, и надо подумать».

Умение видеть проблему приходит с опытом, о чём свидетельствуют сами учащиеся. Вот что пишет Тому Асано (Япония):

– ответ первый (через месяц после начала курса): «Я совершенно понял, что очень трудно читать стихи без помощи эрудированного человека. Как легко мы, студенты, заблуждаемся при чтении стихов!»;

– ответ второй (в конце семестра): «В тот раз я написал, если память мне не изменяет, что читать стихотворения без эрудированного помощника практически невозможно. Теперь я думаю, что я могу читать стихи и без помощника. Конечно, я не могу сразу всё понять, но сейчас я могу отметить, какие слова меня заблуждают, мешают мне понять. Раньше часто бывало, что я не знал вообще, с чего начать. Было непонятно даже, что было непонятно… Как будто я был малышом, что совсем не мог ходить, а теперь начал еле-еле ходить, опираясь на стену… Раньше я боялся даже открыть книгу, думая, что всё равно не пойму. Но сейчас я постепенно набираю смелости и стараюсь преодолеть такую трусливость» [курсив наш. – Н.К.].

От осознания проблемы мысль переходит к её разрешению. Стадия разрешения проблемной ситуации в процессе чтения художественного текста читателем-инофоном состоит из нескольких этапов, в тексте ответа на предыдущий вопрос они обозначены как (2), (3), (4) и (5) (см. п. 3.8.4.а).

После того как внимание учащихся привлечено к определённой единице текста, можно приступать к её семантизации (определению языкового значения).

3.8.4.б. Какие способы семантизации языкового значения текстовой единицы целесообразно использовать?

Как только внимание обучаемого привлечено к нужному объекту, в результате создания проблемной ситуации у него возникает потребность понять смысл данной единицы. Однако к осознанию смысла можно прийти только через понимание её значения.

В том случае, если языковое значение подлежащей рассмотрению единицы неизвестно обучаемым, следует предложить им использовать для его определения когнитивные стратегии идентификации незнакомого слова, о которых говорилось ранее (см. раздел «О чтении», п. 2.3.1, 2.3.1.а). Практика показывает, что, используя необходимые стратегии, обучаемые в состоянии самостоятельно преодолеть значительную часть лексических трудностей: их деятельность отличается так называемой мотивированной самостоятельностью (термин Е.И. Пассова).

Применение когнитивных стратегий самостоятельного понимания учащимися незнакомых слов текста требует значительного времени (особенно на первых занятиях по предлагаемой методике). Конечно, использование словаря или подсказка преподавателя в состоянии обеспечить существенную экономию времени, но, как свидетельствует наша практика, кажущаяся «потеря» времени даёт обучаемым возможность реализовать собственные языковые и мыслительные потенции, сформировать и закрепить навыки, которые в будущем они смогут использовать при работе с любым текстом практически на любом языке.

Когнитивные стратегии идентификации слов задействуют механизм языковой догадки самых разных видов: морфологической и грамматической, этимологической, по контексту, по сходству, по ситуации и т. п.

Догадка – это не наитие, не фантазия, а результат речевой практики, предшествующего опыта общения. Задания, основанные на догадке, активизируют языковые знания учащихся, придают этим знаниям дополнительную ценность в глазах самих учащихся и пр. Учащиеся осозна́ют, как много они на самом деле знают и каким способом могут приобретать новое знание.

В крайнем случае, если самостоятельная работа учащихся не даёт желаемого результата, преподаватель, убедившись, что все собственные ресурсы учащимися исчерпаны, может объяснить трудное слово или предложить посмотреть его в словаре. В любом случае необходимо следить за тем, чтобы такое решение вопроса не стало постоянной практикой.

Однако понимание языковых значений единиц текста – это необходимый, но отнюдь не достаточный уровень постижения текста. От понимания значения языковой единицы читателю следует перейти к выявлению её смысла в данном контексте.

3.8.5. Каким образом можно помочь читателю-инофону понять смысл текстовой единицы?

Семантизация и проверка понимания обучаемыми языкового значения ключевой единицы предполагают подбор синонимичных способов выражения того же самого значения: слов, словосочетаний, устойчивых выражений и стилистических оборотов.

Преподаватель направляет деятельность учащихся следующими вопросами: Знаете ли вы синонимы использованного автором выражения? Как ещё можно назвать …? Какое слово использовали бы вы, если бы рассказывали содержание рассказа? Знаете ли вы общеупотребительный (нейтральный) (или стилистически сниженный, или книжный) вариант этого выражения? и т. п. В зависимости от конкретной ситуации синонимический ряд может быть различной протяжённости: от двух (включая использованную автором) до пяти-шести единиц.

Все единицы, предлагаемые учащимися, а в случае затруднения – и преподавателем, целесообразно фиксировать, записывать на доске, в тетрадях и т. п. В случае необходимости (или возможности) можно структурировать синонимический ряд, записывая называемые обучаемыми лексические единицы не по мере их поступления, а, например, классифицируя их по стилистическому принципу так, чтобы с одной стороны от нейтрального слова была книжная лексика, а с другой – сниженная, или выстраивая ряд по мере возрастания экспрессивности выражений (от нейтрального до самого яркого) и т. п. Этот приём обеспечивает бо́льшую наглядность и способствует усвоению.

Собственно осознание частного смысла ключевой единицы (см. п. 3.8.4.а) начинается с того, что обучаемые последовательно рассматривают альтернативные способы выражения из предложенного ими самими синонимического ряда. Это рассмотрение предполагает, что обучаемые фиксируют своё внимание не столько на общем для всех его единиц компоненте значения, сколько на различиях, т. е. оттенках, нюансах, которые свойственны каждой из единиц, составляющих синонимический ряд.

Затем альтернативная единица подставляется в текст на место использованной автором, и отрывок (предложение или абзац) зачитывается вслух преподавателем, т. е. используется приём, названный А.М. Пешковским стилистическим экспериментом. Этот приём вносит в работу над текстом живость и эмоциональность, а также, по отзывам учащихся, обладает яркой наглядностью и убедительной силой.

После того как обучаемые рассмотрели все (или некоторые) возможности, которые предоставляет писателю язык, следует предложить им подумать, почему из ряда синонимов автор выбрал именно эту единицу, чем она отличается от других, какая часть её значения особо важна для данного контекста и почему.

По мере работы над синонимическим рядом частный смысл текстовой единицы становится ясным для читателей-инофонов, т. е. ими осознаётся возникновение иных смыслов при использовании синонимических выражений, уникальность, единственность, невозможность замены использованного автором слова. Здесь возможно предложить учащимся подумать над переводом соответствующего фрагмента текста (предложения или абзаца) на родной язык таким образом, чтобы прочитавший перевод выявил тот же смысл, что и читатель оригинала.

После того как частный смысл текстовой единицы установлен, т. е. достигнуто понимание на понятийном уровне, можно перейти на уровень представлений.

3.8.6. Каким образом в ходе аудиторной работы происходит создание читательских представлений?

Как уже было сказано, понятийный уровень понимания художественного текста не обеспечивает необходимой глубины и полноты его восприятия. Постижение смысла художественного текста становится возможным в том случае, когда читателю удаётся не только понять текст, так сказать, «со стороны», но и «войти» в него: увидеть, услышать, почувствовать, пережить всё, о чём рассказывается в тексте, иными словами, создать содержание текста в форме читательских представлений.

При чтении иноязычного (инокультурного) текста задача намного сложнее, т. к. слова иностранного языка не всегда отзываются в воспринимающем сознании «образными откликами» (Б.М. Гаспаров). Кроме того, даже если эти отклики возникают, они не всегда будут адекватными. Вместе с тем практика показывает, что последовательная деятельность как преподавателя, так и самих обучаемых, направленная на формирование у последних навыков образного восприятия художественного текста на иностранном языке, приводит к положительным результатам.

Читатели-инофоны учатся давать волю своему воображению, активизировать имеющиеся у них зрительные, слуховые, кинетические и другие «воспоминания», т. е. использовать всё то образное богатство, которое хранится в их памяти. В то же время они учатся сверять своё восприятие с текстом, замечать в тексте «пунктир, оставленный автором» (В.Ф. Асмус) и направлять свою фантазию в указанное русло. Их деятельность приобретает характер мотивированной самостоятельности, что делает её эффективным способом познания.

Для того чтобы добиться желаемых результатов, преподаватель использует следующие задания и вопросы.

Во-первых, он настойчиво побуждает учащихся представлять и описывать вслух (рассказывать), как они представляют тот или иной фрагмент текста: авторскую характеристику персонажа, эмоциональное состояние героя в момент совершения какого-то действия или реплики в диалоге, а также его позу, жесты, внешность (одежду, причёску, косметику), деталь описания места или времени действия и др.

Во-вторых, преподаватель, прежде всего в случае возникновения затруднений или неадекватных реакций учащихся, предлагает им обратиться к соответствующему фрагменту текста и постараться вообразить именно то, о чём пишет автор, или откорректировать свои образы-представления словесными образами из текста.

Нередко первый и второй моменты присутствуют в одном задании.

Конечно, совершенно необязательно давать в одной группе все эти задания, достаточно одного-двух. Хотя возможна ситуация, когда преподаватель задаёт учащимся множество вариантов одного и того же вопроса или задания, пытаясь нащупать наиболее подходящий для данной аудитории подход либо стараясь привлечь внимание учащихся с различными стилями восприятия.

Например, обучаемым с кинетическим стилем восприятия иногда бывает необходимо практически повторить жест, позу. персонажа (принять ту же позу, сделать тот же жест и др.) При чтении стихотворения А. Ахматовой «Смуглый отрок…» в группе венских школьников преподаватель предложил словесно описать иллюстрацию ко второй строфе стихотворения[69], в частности подумать, в какой позе изобразить юного поэта: в первой строфе он бродил, а здесь…? Как он мог почувствовать, что «Иглы …колко Устилают низкие пни»? Преподавателем было сказано: «Закройте глаза и представьте…» Один школьник встал, немного походил и… сел на пол, потом вытянул назад руки и упёрся ими в пол, т. е. принял именно ту позу, в которой внимательный читатель вообразит ахматовского отрока[70]. Нам представляется, что следует предоставлять обучаемым максимально возможную свободу выбора способа воссоздания и предъявления необходимых читательских представлений, соответствующего их индивидуальным особенностям.

Рекомендуемый методистами приём – предложение снять фильм и связанные с ним отбор актёров, обсуждение костюмов и грима, выбор натуры и пр. – можно признать удачным и использовать в тех случаях, когда это возможно. Однако стоит следить за тем, чтобы «игра в режиссёра» не становилась самоцелью и основная цель занятия не ускользала из виду.

Считаем необходимым ещё раз напомнить о том, что в реальном естественном чтении художественного текста процессы смыслового и образного восприятия (понимания частных смыслов словесных образов и создания их в форме читательских представлений), искусственно разделённые нами по соображениям наглядности, тесно взаимосвязаны, слиты друг с другом, словно перетекают друг в друга. Достижению положительных результатов читательской деятельности в равной мере способствует как собственно смысловое, так и образное восприятие. На наш взгляд, не стоит и на занятии искусственно разделять их.

При обсуждении ключевой текстовой единицы преподаватель может параллельно задавать вопросы и задания, направленные как на уяснение её смысла, так и на воспроизведение вызываемых ею читательских представлений, а каждый учащийся выберет для себя то, к чему более расположен. Однако необходимо стремиться к тому, чтобы у каждого учащегося были задействованы оба канала восприятия, предоставляя ему право выбора того или иного в каждый конкретный момент.

3.8.7. Есть ли определённая последовательность работы над ключевыми текстовыми единицами?

Художественные тексты отличаются большой свободой как в плане содержания, так и в плане выражения. В связи с этим мы не видим смысла в жёсткой алгоритмизации процесса его восприятия и в условиях обучения. Исходя из особенностей текста, уровня подготовленности учащихся и т. п., преподаватель сам определяет последовательность работы над ключевыми словесными образами данного текста. Работа над каждым объектом происходит в том порядке, который был описан выше.

Однако для того, чтобы обучаемые в дальнейшем могли самостоятельно применять сформированные навыки чтения художественной литературы, необходимо дать им некоторые ориентиры, предложив использовать хорошо известный им анализ текста (предложения) по логико-грамматической схеме.

3.8.7.а. В чём состоит специфика анализа по логико-грамматической схеме при работе над художественным текстом?

По мнению О.И. Никифоровой, «анализ значений по логико-грамматической схеме у всех настолько выработан и закреплён, что обычно при чтении проявляется сам собой, автоматически» (Никифорова 1972: 49).

При восприятии художественного текста, как уже было сказано, понятийного уровня недостаточно, здесь необходимо задействовать уровень представлений, образное восприятие читаемого. Становится необходимой регуляция (упорядочивание) образных процессов, которая состоит в том, что, «согласно логико-грамматической схеме, притормаживаются представления на все слова до выделения субъекта предложения, а после его вычленения реализуется представление о субъекте в соответствии с остальными словами предложения (там же).

На первый взгляд, использование логико-грамматической схемы представляется слишком примитивным приёмом, но его достоинства – именно простота и доступность для применения любым, даже самым неопытным читателем в сочетании с тем, что он отражает самую суть явления.

Рассмотрение словесных образов при чтении художественного текста на занятии по русскому языку происходит не изолированно и не хаотично (в любой произвольной последовательности), а в составе созданных автором предложений текста. «Механизмом воссоздания образов художественных предложений является анализ слов по обычной грамматической схеме с установкой на образы и подчинение образных процессов такому анализу слов предложения» (там же: 50).

Процесс восприятия художественного текста у разных учащихся в силу их индивидуальных особенностей, уровня подготовленности, читательского опыта и др. происходит различным образом. У одного в процессе восприятия сразу появляется целостный образ-представление и понимание смысла прочитанного, другой должен последовательно проделать весь путь – от установления собственно языкового значения единицы к осознанию её смысла и представлению в образной форме.

В любом случае преподавателю следует быть как можно более внимательным к обучаемым, помогать каждому идти собственным путём, не торопя и не задерживая движение творческой мысли, при необходимости подсказывая (предлагая) приемлемые для них способы и стратегии, не требуя обязательного исполнения, побуждая учащихся наблюдать за процессом собственного восприятия художественного текста.

Рассмотрим возможный вариант предлагаемого подхода к интерпретации художественного текста на занятии по русскому языку как иностранному на примере рассказа Л. Петрушевской «Лабиринт»[71]. Читаем начало рассказа:

В тот момент, когда земля задышала, месяц выступил, как бледная чешуйка, на ещё светлом небе, а трава уже была тут как тут, то есть апрельским вечером, девушка Д. наконец пришла на садовые участки садоводческого товарищества «Лабиринт», раскинувшего свои домики среди плодовых деревьев, ещё не окутанных зелёным туманом.

Здесь в первом же предложении обозначены один из персонажей и событие, участником которого он является, время и место действия. Объём эксплицитно выраженной информации о каждом из этих компонентов существенно уступает объёму потенциальных имплицитно выраженных сведений о них, которые читатель может добыть, только произведя определённые «когнитивные вычисления».

Возможный сценарий занятия (фрагмент)

Преподаватель:

– Найдите в тексте слова, которыми автор называет своего героя. Подумайте, обычна ли эта номинация. Какие способы называния героя встречались вам раньше? Почему Л. Петрушевская выбрала этот вариант? Как вы представляете себе героиню рассказа?

Возможные ответы учащихся[72]:

– Девушка Д.

– Это необычно. Чаще встречается имя или фамилия.

– Ещё она могла сказать «Я».

– «Д.» – это первая буква имени или фамилии. Так меньше определённости.

– Таких, как она много, поэтому не важно, как её зовут.

– Она «типичный представитель».

– Одна буква (или инициалы) бывают в посвящении стихотворения.

– Девушка – молодая, романтичная, не замужем… думает о любви…

– Наверное, будет love story.

Преподаватель:

– Как вы представляете себе место, куда пришла «девушка Д.»? Знаете ли вы, что такое садовые участки и садоводческое товарищество? Как вы думаете, что растёт на плодовых деревьях? Почему дома здесь названы домиками? Вспомните, что мы говорили о значении слова «лабиринт», когда обсуждали название рассказа[73].

Возможные ответы:

– Из лабиринта трудно найти выход.

– Бывают в парках: много дорожек, которые заканчиваются тупиками и только по одной из них можно прийти к выходу.

– Это что-то сложное, запутанное…

– Возможно, в этом рассказе кто-то попал в сложное положение и не может найти выход.

– Не может решить, что делать… как поступить… как жить…

Возможные ответы:

– Садовый участок – это сад.

– Маленький сад и маленький дом – «домик».

– В саду растут яблони, груши и абрикосы – фрукты.

– Фруктовые деревья – это плодовые? С плодами?

– Садовод – тот, кто «водит» сад, растит его? Значит, они все товарищи-садоводы и живут вместе.

– Мы видели такое, когда ездили на экскурсию…

– Наверно, там всё перепутано, если называется «Лабиринт»: дорожки, участки… Можно заблудиться, потерять дорогу, даже трудно найти свой дом…

Преподаватель:

– Скажите, когда произошло это событие. Будьте внимательны к тому, как автор описывает это время.

Возможные ответы:

– Апрельским вечером.

– Это весна и всё оживает.

– «Земля задышала» – уже нет снега, и земля может дышать свободно.

– Очень поэтично. Это высокий стиль? Да?

– «Чешуйка» – это как на рыбе?

– Про «зелёный туман» – ещё нет листьев: деревья ещё не зелёные, но уже начали распускаться. Красиво.

– Что это: «…тут как тут»? Про траву? Уже выросла? Не было и вдруг есть. Да? Смешно.

– Это моё любимое время года – весна!

Преподаватель:

– Обратите внимание на выражения «земля задышала», «трава… тут как тут», «садовые участки садоводческого товарищества» и «деревья, ещё не окутанные зелёным туманом». Как вы думаете, они принадлежат к одному стилю? Если нет, то почему автор объединяет их в одном предложении?

Возможные ответы:

– Они отличаются стилем. Это разные стили.

– Первое и последнее – высокий стиль, как в стихах. Романтично. Красиво.

– «Тут как тут» – это смешно. Так можно сказать в простом разговоре.

– «Садовые участки садоводческого товарищества» похоже на документ.

– Тут перемешаны стили.

– Разные настроения.

– Как в жизни.

– Лабиринт!

Преподаватель:

– Прочитайте всё предложение снова. Найдите в нём выражения «в тот момент» и «наконец». Перечитайте предложение ещё раз, опустив эти выражения. Отметьте, как изменился смысл отрывка.

Возможные ответы:

– Без этих слов предложение стало проще. В нём не стало какой-то тайны.

– Интриги. Загадки.

– «Наконец» – она должна была прийти и пришла несмотря ни на что.

– «В тот момент» – как будто начинается отсчёт времени.

Через понимание смыслов текстовых единиц и создание их в форме представлений читатель приходит к осознанию смысла фрагмента текста, к представлению о некоторой ситуации, отражённой в нём.

Обращаясь к собственному индивидуальному опыту учащихся, к тому, как они сами представляют то, о чём читают, преподаватель не только способствует их более глубокому проникновению в читаемый в настоящее время текст, но и помогает обучаемым сформировать собственный набор стратегий понимания, наиболее соответствующих индивидуальному стилю восприятия каждого.

В художественном тексте читатель сталкивается не просто с конкретными личностями, предметами или событиями, а с определённым образом (в соответствии с авторским замыслом) описанными (представленными автором) субъектами, объектами и др. Кроме того, например, по мере развития сюжета даже относительно небольшого произведения (например, рассказа) ситуация (или её отдельные характеристики) изменяется: читатель встречает всё новые языковые выражения, относящиеся к одному и тому же референту текста (персонажу, месту, времени и т. п.), и должен идентифицировать его, отмечая все изменения, происходящие в нём по воле автора.

Так, в рассказе Л. Петрушевской «Лабиринт» девушка Д. предстаёт перед нами то одной из многих и многих женщин, которых «ведёт по жизни инстинкт рабочих пчёл: “Сладко наводить порядок на новом месте весной!”, то «стареющей библиотечной крысой» – толстой «кулёмой» в «сапожищах» и с «рюкзачищем», то жадной ненасытной наследницей («Д. стала быстро представлять себе, как купит на эти деньги себе квартиру, не век же коротать в этой хибаре. Купит квартиру, мебель… Напишет Мише… Приезжай срочно в связи с изменением жизни») и – совсем уж неожиданно – «Незнакомкой» А. Блока: «…повеяло тонким запахом духов, на голове плотно сидела лёгкая большая шляпа, платье лилового шёлка шуршало в коленях, затянутое у пояса. Перчатки охватывали руки Д., зеркало отражало её нежное, румяное лицо с большими ореховыми глазами, вьющиеся густые волосы под шляпой, блестящие коричневые брови, тонкие губы».

Текст требует от читателя применения всё более сложных и гибких правил интерпретации, привлечения таких когнитивных моделей, которые бы учитывали динамическую природу постепенно развивающегося описания событий и эпизодов. Полученная из текста информация должна быть дополнена личными установками, мнениями, представлениями, эмоциями и др., как собственно читательскими (собственно личным знанием читателя), так и предполагаемыми читателем у автора и персонажей (выделяемыми в тексте).

3.8.8. К какому результату следует стремиться в ходе притекстовой работы?

Результатом грамотно проведённой притекстовой работы следует признать создание каждым обучаемым собственной проекции текста, которая представляет собой определённым образом организованную совокупность (систему) частных смыслов и образов-представлений, мотивированных ключевыми единицами текста, откорректированную в соответствии с внутритекстовыми связями.

Условия учебного процесса – жёсткие временные рамки и также невозможность (из психологических соображений) продолжительной работы над текстом – в большинстве случаев не позволяют полностью выполнить эту задачу на занятии. На наш взгляд, делать этого и не нужно.

Во время аудиторной работы обучаемыми должны быть установлены основные смысловые ориентиры, задаваемые ключевыми текстовыми единицами, заданы направления «развития творческой фантазии читателя» (В.Ф. Асмус). Образно говоря, должна быть открыта дверь и сделан первый шаг в текст. Учащиеся должны представить себе контуры смыслового пространства текста, которое они должны освоить. Само же освоение будет происходить уже во внеаудиторное время. Для того чтобы это действительно произошло, необходимы, как показывает наш опыт, не столько задания и установки преподавателя (внешняя мотивация), сколько внутренняя потребность (внутренняя мотивация) читателя. Её созданию способствуют удачный выбор текста, создание устойчивого мотива его чтения, правильная постановка и корректные формулировки вопросов и заданий преподавателя к ключевым единицам текста, которые укрепляют, а не гасят у читателя-инофона потребность понять, внимание, уважение и интерес преподавателя к тому, как и что понимают учащиеся, а также многое другое, о чём шла речь на этих страницах.

3.9. Есть ли необходимость в послетекстовой работе?

Нам представляется, что в ряде случаев нет необходимости в проведении аудиторной послетекстовой работы. Возможно, это странно звучит, но непосредственно следующий за чтением контроль[74] (проверка) даёт очень мало. Конечно, с помощью прямых вопросов по тексту можно проверить, поняли ли обучаемые отдельные «внешние» его детали, но глубину понимания и тот личностный смысл, который может быть извлечён читателем из текста, проверить таким образом не удаётся, прежде всего потому, что требуется время для того, чтобы прочитанное приобрело для читателя личностный смысл.

В ходе аудиторной работы закладывается основа понимания смысла художественного текста, у читателя формируется его «костяк», и требуются ещё время и определённые мыслительные усилия читателя, чтобы сам смысл был им освоен.

Аудиторная работа над текстом моделирует прежде всего первую стадию восприятия текста художественного произведения – непосредственное восприятие. Далее, по мнению психологов, должны следовать стадия понимания «идейного содержания» и стадия «влияния литературного произведения на личность читателя» (О.И. Никифорова).

Как показывает практика, если стадия непосредственного восприятия была полноценной и максимально реализованной, т. е. текст глубоко «пережит» читателем, то далее процесс читательского восприятия неизбежно проходит следующие этапы без всякой специальной на то установки. В нашей практике об этом свидетельствуют письменные работы учащихся, проводимые по итогам всего курса, а также их высказывания и действия как в течение курса, так и спустя какое-то время (иногда годы) после его окончания.

Приведём два примера из множества имеющихся в нашем архиве.

На первое занятие курса пришёл японский студент, у которого уровень владения русским языком оставлял желать лучшего: на занятии (читали стихотворение А.А. Ахматовой) он больше молчал, и было видно, с каким трудом он преодолевает непонимание текста. В конце занятии не было дано никаких специальных заданий.

На следующее занятие японец снова пришёл и удивил преподавателя и других студентов… выполненной домашней работой. Оказывается, после первого занятия он отправился в библиотеку, взял томик стихов А.А. Ахматовой и внимательно изучил оглавление, нашёл стихотворение под названием «Пушкин»[75], прочитал его, сравнил с тем, которое читали в классе, и пришёл к удивительным выводам, которыми и поделился с группой. Далее приводится его ответ, слегка подкорректированный с грамматической точки зрения: «Там (в стихотворении «Смуглый отрок…» – Н.К.) она говорит “мы”, она вместе со всеми, а здесь (в стихотворении «Пушкин». – Н.К.) она одна, она говорит: “Кто знает!” Она думает: “Никто не знает, один поэт знает” – она одна».

Удивительно, но в этих корявых строчках выражена самая суть: действительно, 1911 год (год написания первого стихотворения) – это счастливая пора в жизни А.А. Ахматовой, позже она назовёт себя того времени «царскосельской весёлой грешницей и любимицей всех друзей», 1943 год – это время, когда «муж в могиле, сын в тюрьме», когда появляются разгромные постановления (ждановские), надолго отлучившие поэта от аудитории.

Таким образом, мыслительная деятельность читателя, которая началась в ходе аудиторной работы над текстом, не прекратилась со звонком (действительно начавшись, она и не могла прекратиться), а продолжалась длительное время, вовлекая в свою орбиту всё новые объекты, и, надеемся, продолжается и по сей день.

Герой следующей истории – коллега из Германии. В далёком 1990 году группа преподавателей из земли Гессен первый раз приехала в Институт русского языка им. А.С. Пушкина. На одном из занятий мы читали рассказ В.М. Шукшина «Срезал». Через несколько лет в беседе с немецким коллегой (одним из тех, кто был тогда на занятии) о политике я говорю, что русским очень нравится Гельмут Коль (тогдашний канцлер ФРГ), и слышу в ответ укоризненное: «Наташа! Это наш Глеб Капустин!»

Произошло удивительное: имя героя русского рассказа стало знаковым, можно сказать прецедентным, для немецкого читателя, вошло в его когнитивную базу. Отметим, что на такой эффект в 1990 году мы и не рассчитывали. Всё это произошло не в результате каких-то специальных методических установок, а благодаря тому, что текст был «пережит» читателем, глубоко затронул его личность и повлиял на неё.

Вместе с тем, несмотря на сказанное, в том случае, когда преподаватель и обучаемые располагают необходимым временем, послетекстовую работу стоит провести.

3.9.1. Как может быть организована послетекстовая работа?

Исходя из соображений методической целесообразности, преподаватель может провести послетекстовую работу сразу же за чтением текста (на том же занятии) или отсрочить её и объединить на этом этапе работу над несколькими текстами, предложить учащимся выполнение заданий в устной и письменной формах.

Послетекстовая работа может быть как аудиторной, так и домашней, с последующим обсуждением в аудитории либо проверкой преподавателем письменных работ учащихся.

Послетекстовая работа может быть использована для углубления учащимися понимания самого текста, для расширения фона, на котором понимается текст, для его включения в более широкий литературный и культурный контекст. Это разделение, безусловно, искусственно, т. к. и в том и в другом случае обучаемые, узнавая новую информацию того или иного рода, глубже понимают прочитанный текст, совершенствуют навыки речевого общения на изучаемом языке, осваивают новую для них культуру и т. п.

3.9.2. Каким образом можно использовать перевод?

В наших учебных пособиях не даются специальные задания с использованием перевода (за исключением отдельных случаев на этапе притекстовой работы, когда учащимся предлагается найти эквивалент русскому слову в родном языке). Вместе с тем использование перевода на послетектовом этапе может быть исключительно полезным и продуктивным. При необходимости преподаватель может самостоятельно подготовить необходимые задания, руководствуясь данными ниже методическими рекомендациями.

1. Это может быть перевод на родной язык самими учащимися понравившихся им фрагментов текста с сохранением особенностей оригинала, которые были подробно рассмотрены в ходе притекстовой работы. Для этой работы могут быть задействованы как коллективные, так и индивидуальные формы работы. В первом случае это может быть аудиторный перевод общими силами группы одного фрагмента текста с обсуждением спорных моментов, во втором – домашний либо аудиторный самостоятельный перевод каждым учащимся своего или одного для всех фрагмента текста.

2. Очень эффективно использование переводов литературных произведений, выполненных профессиональными переводчиками, причём не имеет принципиального значения, плох или хорош этот перевод. Из перевода любого уровня и качества можно извлечь определённую методическую «выгоду».

В том случае, если используется хороший перевод, учащиеся не только со всей наглядностью видят, каким образом могут быть преодолены те затруднения, с которыми они сами столкнулись при чтении текста, но и наблюдают смысловые параллели в способах речемыследеятельности (П.Г. Щедровицкий) на разных языках («культура в языке»). Чтение перевода доставляет учащимся наслаждение, они глубже проникают в прочитанное произведение, а вместе с тем совершенствуются как в изучаемом, так и в родном языке.

Л.В. Щербе принадлежит мысль о «значении знания иностранных языков для лучшего понимания родного. <…> сознательного знания, получающегося в результате упорного чтения текстов под руководством опытного и умного преподавателя» (Щерба 1957: 98).

При использовании плохого перевода обучаемые, прочитавшие и понявшие текст оригинала, в состоянии самостоятельно обнаружить его неточности: небрежности или просто прямые ошибки переводчика. Эта работа, как правило, увлекает учащихся: они с азартом не только обнаруживают несоответствия перевода оригиналу, но и пытаются понять и объяснить вызвавшие их причины, предлагают свои варианты перевода, обсуждают и уточняют их и многое другое. Занятие с использованием такого перевода всегда получается очень живым.

3.9.3. Как и зачем активизировать обсуждение прочитанного?

Дискуссия по тексту – это широко распространённая в методике преподавания русского языка как иностранного форма работы. На этап послетекстовой работы над художественным текстом преподаватель может перенести те её приёмы, которые считает наиболее удачными и подходящими для данного текста и данной группы.

Нам представляется, что обсуждение, если оно проводится, должно иметь своим предметом, прежде всего, сам текст. Следует максимально поощрять учащихся высказывать своё собственное мнение о прочитанном, рассказывать о тех мыслях и чувствах, которые пробудились под влиянием текста, спорить или соглашаться с автором и т. п. Для того чтобы беседа по тексту была более содержательной (предметной), стоит задавать не общие вопросы, дающие возможность краткого ответа, а конкретизировать в задании или вопросе объект, мнение о котором преподаватель хотел бы услышать.

Важно, чтобы и на послетекстовом этапе учащиеся как можно чаще обращались к самому тексту, вновь перечитывали отдельные фрагменты, задумывались над ними и пр.

Почти двести лет тому назад Н.Ф. Кошанский, преподаватель «реторики» в Царскосельском лицее, описал средства для того, чтобы «возбудить и усилить в душе учащихся живую любовь ко всему благородному, великому и прекрасному»: чтение, рассуждение и собственные упражнения (Кошанский 1844). За чтением текста, по его мнению, должно следовать рассуждение, размышление над ним: выявление в нём «лучших слов» и обнаружение за ними «прекрасных мыслей».

«Размышление полезно не потому только, что, прибавляя к читанному своё, присваивает себе чужое – ибо и свои и чужие мысли могут быть забыты, – но потому, что образует способность рассуждать, которая при первой нужде знакомым уже путём находит не только всё прежнее, своё и чужое, но часто новое и даже оригинальное…» (Н.Ф. Кошанский, цит. по: Аннушкин 1998: 297–298).

Направить обсуждение в нужное русло и активизировать речевую деятельность учащихся помогает использование высказываний авторитетных лиц (писателей, критиков и др.) о тексте.

Например:

Критики пишут о том, что невозможно определить, где написана та или иная книга Марины Палей: в «Ленинграде, Саратове или Амстердаме»: «Жизнь-то ведь теперь такая общая, что сразу и не угадаешь».

Как вы думаете, где написан рассказ «Ты и я»: в России или за рубежом? Важно ли читателю знать это?[76]

Или:

Прочитайте высказывания современных русских писателей о прозе Юрия Коваля:

· «…он – самый лёгкий писатель нашей страны. Эта лёгкость… – пушкинское качество» (Фазиль Искандер).

· «Проза Коваля – жёсткий рентген» (Юрий Домбровский).

· «…удивительно прозрачная проза…» (Андрей Битов).

Как вы думаете, можно ли отнести эти высокие оценки к прочитанному вами рассказу? Аргументируйте свой ответ[77].

Оправдано использование высказываний автора прочитанного текста, как непосредственно связанных с последним, так и более общего характера:

Прочитайте ещё раз слова Людмилы Улицкой:

«Первые мои рассказы … в большой степени связаны с детством, с потребностью вернуться туда… Меня туда и до сих пор очень часто “приглашают” – заглянуть, что-то найти…».

Как вы думаете, можно ли их отнести к этому рассказу?

Что может найти читатель в этом рассказе? [78]

Возможно и целесообразно спровоцировать столкновение противоположных мнений, приведя противоречащие друг другу высказывания.

На этапе послетектовой работы можно предложить фрагменты тех материалов, которые использовались в ходе предтекстовой работы, например:

Перечитай ещё раз фрагмент предисловия к книге А.Б. Раскина. А теперь прочитай конец этого предисловия:

«Теперь Саша выросла. Она болеет меньше и сама читает большие, толстые книги…

Вот и всё, ребята, что я хотел сказать вам. Нет ещё одну вещь я скажу вам по секрету. У этой книги есть продолжение. Оно будет для каждого из вас своё. Ведь каждый папа может рассказать, как он был маленьким. И мама тоже. Я сам бы хотел послушать.

Ну вот, теперь всё. До свидания, ребята! Желаю вам счастья и здоровья.

Уважающий вас,

А. Раскин»

Что ты можешь сказать об авторе этого рассказа? Каким его представляешь? Он тебе понравился? Чем? [79]

Нередко сам текст (чаще всего лирическое стихотворение) содержит некоторую информацию, на основании которой можно предположить, какие события, отношения и т. п. привели к его созданию, что позволяет дать обучаемым соответствующее задание. В тех случаях, когда это уместно, стоит попросить учащихся подумать, каким образом могли бы развиваться события, начало которых описано в тексте.

Возможно таким образом сформулировать вопрос, чтобы при ответе на него обучаемым потребовалось осуществить рефлексию над собственным жизненным опытом, как, например, при работе над стихотворением Ю. Мориц:

Были в твоей жизни моменты, когда можно было сказать, что у тебя за спиной растут крылья? Вспомни один из таких моментов, расскажи о нём.

Бывает ли у тебя чувство, что мысли растут в голове? Как описать это чувство другими словами? Что происходит? [80]

3.9.4. Нужны ли письменные задания?

Письменные задания, выполняемые учащимся дома, могут способствовать рефлексии над текстом. По возможности они должны быть органичным продолжением аудиторной работы над текстом и вместе с тем давать выход во внеучебную жизнь учащихся, активизировать имеющийся у них жизненный (в том числе читательский) опыт и т. п.

В наших учебных пособиях предлагаются следующие письменные домашние задания:

к рассказу Марины Палей «Ты и я»:

Напишите небольшое эссе. Дайте ответы на следующие вопросы:

Как вы думаете, автоответчик – полезное изобретение? Или это средство спрятаться от тех, кому ты нужен?

Что вы чувствуете, когда, позвонив другу, слышите голос автоответчика? Всегда ли вы оставляете своё сообщение? Почему?

к сказкам С. Козлова «Разрешите с вами посумерничать?»:

Попробуй посумерничать и опиши по-русски свои впечатления. Опиши их, даже если тебе не понравилось это занятие, а если понравилось, то тем более.

Л. Петрушевской «Абвука»:

Попробуй придумать свою сказку. Смело придумывай слова, но используй только правильную грамматику. Запиши свою сказку.

к стихотворению В. Орлова «Если бы…»:

Подумай, кем бы ты хотел стать и, главное, зачем. Напиши маленькое сочинение «Если бы я стал…».

к задачам Г. Остера:

Придумай похожие смешные задачки. Запиши их. Это будет твоё продолжение «Ненаглядного пособия по математике»[81].

3.9.5. Стоит ли включать прочитанный художественный текст в более широкий литературный и культурный контекст?

Послетекстовую работу можно использовать для налаживания межпредметных связей, прежде всего связей между курсами русского языка и литературы (как русской, так и мировой, частью которой является русская литература).

Учащимся может быть предложено познакомиться с анализом собственно литературной проблематики и/или раскрытием литературных связей произведения: от упоминания других произведений того же автора на близкую тему до прослеживание некоего направления, традиции и т. п. в русской и мировой литературе. Для учащихся, интересующихся литературной проблематикой и стилистикой художественной речи, можно подготовить специальные задания по стилистическому анализу текста и др.

При наличии времени и интереса со стороны обучаемых во время послетекстовой работы может быть продолжено знакомство с тем или иным объектом культуры (не только национальной, но и общечеловеческой), упомянутым в тексте, расширение культурного фона произведения, обсуждение соответствующей проблематики и т. п.

Например, после того как прочитано стихотворение И. Бродского «Рождество», можно предложить учащимся такое задание:

Прочитайте описание этого события в Библии. Возможно, вы знаете, кто из писателей описывал Рождество. Найдите такие примеры и сравните их со стихотворением И. Бродского» (Кулибина 2005).

3.9.6. Возможно ли использование наглядности?

На этапе послетекстовой работы преподаватель может использовать любые формы наглядности, которые имеются в его распоряжении.

Аудиоматериалы. Здесь уместно прослушивание звукозаписей актёрского исполнения прочитанного литературного произведения, записей театральных постановок или инсценировок, прослушивание песен на прочитанные стихи и др.

Видеоматериалы. Просмотр видеозаписей фильмов, театральных постановок, интервью с писателями – авторами прочитанных произведений и т. п.

Зрительная наглядность. Нередко возникает возможность или необходимость дополнить чтение художественного текста фотографиями, репродукциями картин и т. п.

Использование всех видов наглядности возможно, но не обязательно. Главное на уроке – непосредственная работа над текстом.

3.10. Как «не выжать» из текста «последнюю каплю» смысла?

Необходимо помнить, что вопросы и задания для пред-, при- и послетекстовой работы должны задавать лишь основные, ключевые направления мыслительной деятельности читателя-инофона по освоению смыслового и эмоционального пространства текста, а не охватывать её целиком.

Не нужно стремиться к тому, чтобы задать все возможные вопросы и предложить обучаемым выполнить все мыслимые задания к одному тексту. У обучаемых не должно создаваться впечатления, что текст «вычерпан до дна», что его смысл им полностью понятен и работа над ним завершена. Помимо методической нецелесообразности (это требует слишком много аудиторного времени) подобная работа ещё и психологически не оправдана.

И преподаватель, и обучаемые заинтересованы в том, чтобы результаты работы над художественным текстом – достигнутые цели – как можно лучше запоминались и как можно дольше сохранялись в памяти учащихся. А к этому приводит не полностью законченная работа, а именно незавершённая деятельность: «Известно, что какое-то намерение прочно удерживается в памяти, пока задача не выполнена, и исчезает из памяти, как только задача выполняется <…> Именно в силу этого правила всякая задача сохраняется в нашей памяти, пока соответствующая деятельность не выполнена, и именно в связи с этим следы незаконченной и невыполненной деятельности сохраняются в памяти лучше, чем следы законченной деятельности» (Лурия 1975: 84). Следовательно, не следует выжимать из текста последнюю «каплю смысла».

Литература

Аветян 1968 – Аветян Э.Г. Природа лингвистического знака. Ереван: Митк, 1968. 223 с.

Азимов, Щукин 1999 – Азимов Э.Г., Щукин А.Н. Словарь методических терминов (теория и практика преподавания языков). СПб.: Златоуст, 1999. 472 с.

Акопян 1994 – Акопян К.З. Представления о культуре и их отражение в языке // Русская культура и мир. Тезисы докладов участников II Международной научной конференции. Нижний Новгород: 1994. Ч. II. С. 118–120.

Анашкина 1996 – Анашкина И.А. Аксиология звучащего текста как артефакта культуры: Дис. … д-ра филол. наук. М., 1996. 444 с.

Аннушкин 1998 – Аннушкин В.И. История русской риторики. Хрестоматия: Учеб. пос. для студ. гуманитарных факультетов вузов. М.: Изд. центр «Академия», 1998. 416 с.

Антипов, Донских, Марковина 1989 – Антипов Г.А., Донских О.А., Марковина И.Ю. и др. Текст как явление культуры. Новосибирск: Наука, Сиб. отд-ние, 1989. 197 с.

Апресян 1986 – Апресян Ю.Д. Дейксис в лексике и грамматике и наивная модель мира // Семиотика и информатика. 1986. Вып. 28. С. 5–33.

Апресян 1995 – Апресян Ю.Д. Новый объяснительный словарь синонимов: концепция и типы информации // Новый объяснительный словарь синонимов русского языка / Ю.Д. Апресян, О.Ю. Богуславская, И.Б. Левонтина и др. М.: Русские словари, 1995. С. 7–118.

Артёмов 1969 – Артёмов В.А. Психология обучения иностранным языкам. М.: Просвещение, 1969. 279 с.

Арутюнова 1988 – Арутюнова Н.Д. От образа к знаку // Мышление, когнитивные науки, искусственный интеллект. М.: АН СССР, 1988. С. 147–164.

Арутюнова 1994 – Арутюнова Н.Д. Истина и судьба // Понятие судьбы в контекстах разных культур. М.: Наука, 1994. С. 302–316.

Асмус 1961 – Асмус В.Ф. Чтение как труд и творчество // Вопросы литературы. 1961. № 2. С. 37–46.

Барт 1994 – Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика: Пер. с фр. / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г.К. Косикова. М.: Изд. группа «Прогресс»; «Универс», 1994. 616 с.

Бахтин 1986 – Бахтин М.М. Собрание сочинений: В 7 т. М.: Русские словари, 1996. Т. 5: Работы 1940-х – начала 1960-х годов. 732 с.

Бацилли 1992 – Бацилли П.М. Нация и язык // Известия Академии наук. Серия языка и литературы. 1992. Т. 51, № 5. С. 68–84.

Белянин 2000 – Белянин В.П. Основы психолингвистической диагностики. (Модели мира в литературе). М.: Тривола. 2000. 248 с.

Бобылев 1991 – Бобылев Б.Г. Теоретические основы филологического анализа художественного текста в национальном педвузе: Дис. … д-ра пед. наук. М., 1991. 390 с.

Богин 1990 – Богин Г.И. Художественность как мера пробуждения рефлексии // Рефлективные процессы и творчество: Тезисы докладов и сообщений к Всесоюзной конференции 3–5 апреля 1990 г.: В 2 ч. Новосибирск: Институт философии, филологии, истории, Сиб. отд. АН СССР, 1990. Ч. 1. С. 225–228.

Богин 1991 – Богин Г.И. Рефлексия и понимание в коммуникативной подсистеме «человек – художественный текст» // Текст в коммуникации: Сб. науч. тр. М.: Ин-т языкознания АН СССР, Твер. с.-х. ин-т, 1991. С. 22–40.

Брудный 1998 – Брудный А.А. Психологическая герменевтика: Учеб. пос. М.: Лабиринт, 1998. 336 с.

Брудный 1976 – Брудный А.А. Подтекст и элементы внетекстовых знаковых структур // Смысловое восприятие речевого сообщения (в условиях массовой коммуникации). М.: Наука, 1976. С. 152–158.

Брунер 1977 – Брунер Дж. Психология познания: за пределами непосредственной информации. М., 1977.

Брыгина 2011 – Брыгина А.В. О некоторых особенностях редукции как лингвистического приема адаптирования // Вестник МГУ. Серия 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2011. № 4. С. 108–115.

Брыгина, Красикова 2010 – Брыгина А.В., Красикова Е.В. Направления и приемы адаптации художественного текста (на примере рассказа А.П. Чехова «Враги») // Вопросы изучения русского языка, истории и культуры России. М., 2010. № 16. С. 197–236.

Брюсов 1981 – Брюсов В.Я. Ремесло поэта: Статьи о русской поэзии М., Современник, 1981.

Будагов 1984 – Будагов Р.А. Писатели о языке и язык писателей. М.: Изд-во МГУ, 1984. 280 с.

Бурвикова 2000 – Бурвикова Н.Д. Прокрустово ложе текста и метаморфозы дискурса // Слово и текст в диалоге культур: Юбил. сб. М.: МАПРЯЛ, ГосИРЯ, 2000. С. 27–34.

Вежбицкая 1996 – Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание / Пер. с англ.; отв. ред. М.А. Кронгауз, вступ. ст. Е.В. Падучевой. М.: Русские словари, 1996. 416 с.

Вейзе 1967 – Вейзе А.А. Методика адаптации текстов художественных произведений в учебных целях: Дис. … канд. пед. наук. М., 1967. 181 с.

Верещагин, Костомаров 1973 – Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. М.: Русский язык, 1973. 218 с.

Верещагин, Костомаров 1976 – Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Русский язык, 1976. 248 с.

Верещагин, Костомаров 1990 – Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. М.: Русский язык, 1990. 270 с.

Верещагин, Костомаров 1999 – Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. В поисках новых путей лингвострановедения: Концепция речеповеденческих тактик. М.: Изд-во Гос. ИРЯ, 1999. 84 с.

Виноградов 1959 – Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М.: Гослитиздат, 1959. 654 с.

Виноградов 1971 – Виноградов В.В. О теории художественной речи. М., 1971. 239 с.

Виноградов 1981 – Виноградов В.В. Проблемы русской стилистики. М.: Высш. школа, 1981. 320 с.

Винокур 1959 – Винокур Г.О. Избранные работы по русскому языку. М.: Учпедгиз, 1959. 492 с.

Воробьёв 1997 – Воробьёв В.В. Лингвокультурология (теория и методы). М.: Изд-во РУДН, 1997. 331 с.

Выготский 1987 – Выготский Л.С. Психология искусства / Под ред. М.Г. Ярошевского. М.: Педагогика, 1987. 344 с.

Выготский 1996 – Выготский А.С. Избранные психологические исследования. М.: Лабиринт, 1996.

Выготский 1958 – Выготский Л.С. Избранные психологические исследования. М., 1958.

Выготский 1934 – Выготский Л.С. Мышление и речь. М.; Л.: Соцэкгиз, 1934. 324 c.

Гак 1998 – Гак В.Г. Языковые преобразования. М.: Языки русской культуры, 1998. 768 с.

Гальперин 1981 – Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. М.: Наука, 1981. 139 с.

Гаспаров 1996 – Гаспаров Б.М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. М.: Новое литературное обозрение. 1996. 352 с.

Гачев 1995 – Гачев Г. Национальные образы мира. Космо-Психо-Логос. М.: Изд. группа «Прогресс-Культура», 1995. 480 с.

Горелов, Седов 1997 – Горелов И.Н., Седов К.Ф. Основы психолингвистики. М.: Лабиринт, 1997. 221 с.

Государственный образовательный стандарт 1999 – Государственный образовательный стандарт по русскому языку как иностранному. Второй уровень. Общее владение / Т.А. Иванова и др. М.; СПб.: Златоуст, 1999. 40 с.

Государственный образовательный стандарт 1999 – Государственный образовательный стандарт по русскому языку как иностранному. Третий уровень. Общее владение / Т.А. Иванова и др. М.; СПб.: Златоуст, 1999. 44 с.

Государственный стандарт… Базовый уровень 2001 – Государственный стандарт по русскому языку как иностранному. Базовый уровень / М.М. Нахабина и др. 2-е изд., испр. и доп. М.; СПб.: Златоуст, 2001. 32 с.

Государственный стандарт… Элементарный уровень 2001 – Государственный стандарт по русскому языку как иностранному. Элементарный уровень / Т.Е. Владимирова и др. 2-е изд., испр. и доп. М.; СПб.: Златоуст, 2001. 28 с.

Гудков 1999 – Гудков Д.Б. Прецедентное имя и проблемы прецедентности. М.: Диалог-МГУ, 1999. 254 с.

ван Дейк 1989 – ван Дейк Т.А. Язык. Познание. Коммуникация: Пер. с англ. / Сост. В.В. Петрова; под ред. В.И. Герасимова; вступ. ст. Ю.Н. Караулова и В.В. Петрова. М.: Прогресс, 1989. 312 с.

Демьянков 1994 – Демьянков В.З. Когнитивная лингвистика как разновидность интерпретирующего подхода // Вопросы языкознания. 1994. № 4. С. 17–33.

Долинин 1994 – Долинин К.А. Текст и произведение // Русский текст. 1994. № 2. C. 7–16.

Дресслер 1978 – Дресслер В. Синтаксис текста // Новое в зарубежной лингвистике. М.: 1978. Вып. VIII. С. 111–137.

Дымарский 1999 – Дымарский М.Я. Проблемы текстообразования и художественный текст (на материале русской прозы XIX–XX вв.). СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1999. 284 с.

Жинкин 1982 – Жинкин Н.И. Речь как проводник информации. М.: Наука, 1982. 159 с.

Жинкин 1958 – Жинкин Н.И. Механизм речи. М.: АПН РСФСР, 1958. 378 с.

Жинкин 1998 – Жинкин Н.И. Язык-речь = творчество. М.: Лабиринт, 1998. 366 с.

Залевская 1996 – Залевская А.А. Вопросы теории овладения вторым языком в психолингвистическом аспекте. Тверь: Твер. гос. ун-т, 1996. 195 с.

Залевская 1999 – Залевская А.А. Введение в психолингвистику. М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 1999. 328 с.

Звегинцев 1976 – Звегинцев В.А. Предложение и его отношение к языку и речи. М.: Изд-во МГУ, 1976. 306 с.

Зимняя 1976 – Зимняя И.А. Смысловое восприятие речевого сообщения // Смысловое восприятие смыслового сообщения. М.: Наука, 1976. С. 5–33.

Зимняя 1984 – Зимняя И.А. Смысловое восприятие речевого сообщения // Смысловое восприятие смыслового сообщения. М.: Наука, 1984. С. 5–33.

Золотова, Онипенко, Сидорова 1998 – Золотова Г.А., Онипенко Н.Л., Сидорова М.Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1998. 528 с.

Исаева 1996 – Исаева Л.А. Виды скрытых смыслов и способы их представления в художественном тексте: Дис. … д-ра филол. наук. Краснодар, 1996. 310 с.

Каган 1997 – Каган О. Теория и практика написания личностно-ориентированного учебника русского языка как иностранного: Дис… канд. пед. наук. М., 1997. 214 с.

Караулов 1987 – Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М.: Наука, 1987. 264 с.

Караулов, Петров 1989 – Караулов Ю.Н., Петров В.В. От грамматики текста к когнитивной теории дискурса // ван Дейк Т.А. Язык. Познание. Коммуникация / Пер. с англ.; сост. В.В. Петрова; под ред. В.И. Герасимова; вступ. ст. Ю.Н. Караулова и В.В. Петрова. М.: Прогресс, 1989. С. 5–11.

Кацнельсон 1965 – Кацнельсон С.Д. Содержание слова, значение и обозначение. М.; Л.: Наука, 1965. 111 с.

Клычникова 1983 – Клычникова З.Н. Психологические особенности обучения чтению на иностранном языке: Пособие для учителя. 2-е изд., испр. М.: Просвещение, 1983. 207 с.

Колшанский 1978 – Колшанский Г.В. Текст как единица коммуникации // Проблемы общего и германского языкознания. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1978. С. 26–37.

Колшанский 1979 – Колшанский Г.В. Проблемы коммуникативной лингвистики // Вопросы языкознания. 1979. № 6. С. 51–62.

Комлев 1969 – Комлев Н.Г. Компоненты содержательной структуры слова. М.: МГУ, 1969. 192 с.

Красных 1998 – Красных В.В. Виртуальная реальность или реальная виртуальность? (Человек. Сознание, Коммуникация.). М.: Диалог-МГУ, 1998. 352 с.

Кубрякова 1988 – Кубрякова Е.С. Роль словообразования в формировании языковой картины мира // Роль человеческого фактора в языке: Язык и картина мира. М.: Наука, 1988. С. 141–172.

Кубрякова 1994 – Кубрякова Е.С. Начальные этапы становления когнитивизма: лингвистика – психология – когнитивная наука // Вопросы языкознания. 1994. № 4. С. 34–47.

Кубрякова, Демьянков, Панкрац и др. 1996 – Кубрякова Е.С., Демьянков В.З., Панкрац Ю.Г. и др. Краткий словарь когнитивных терминов. М.: Филол. ф-т МГУ им. М.В. Ломоносова, 1996. 245 с.

Кулибина 1986 – Кулибина Н.В. Лингвострановедческая методика работы над художественным текстом. Дис. … канд. пед. наук. М., 1986.

Кулибина 1987 – Кулибина Н.В. Методика лингвострановедческой работы над художественным текстом. М.: Русский язык, 1987. 143 с.

Кулибина 1994 – Кулибина Н.В. Читаем стихи русских поэтов серебряного века. Четыре урока русского языка. М.: Ин-т рус. яз. и лит., 1994. 63 с.

Кулибина 2000 – Кулибина Н.В. Художественный текст в лингводидактическом осмыслении. М.: Гос. ИРЯ, 2000. 304 с.

Кулибина 2001 – Кулибина Н.В. Зачем, что и как читать на уроке. Художественный текст при изучении русского языка как иностранного. СПб.: Златоуст, 2001. 264 с.

Кулибина 2004 – Кулибина Н.В. Написано женщинами. Пособие по обучению чтению. М. Русский язык. Курсы, 2004. 271 с.

Кулибина 2005 – Кулибина Н.В. Читаем стихи русских поэтов: Пособие по обучению чтению художественной литературы. 3-е изд., испр. СПб.: Златоуст, 2005. 96 с.

Кулибина 2008а – Кулибина Н.В. Читаем по-русски на уроках. Книга для учителя. Рига: RETORIKA A, 2008а. 128 с.

Кулибина 2008б – Кулибина Н.В. Читаем по-русски на уроках и дома: Книга для ученика. Рига, 2008б.

Кулибина 2011 – Кулибина Н.В. «Адаптировать нельзя понять» (Принципы адаптации художественных текстов в соответствии с Общеевропейскими компетенциями владения иностранным языком) // Русский язык за рубежом. 2013. № 5. С. 22–30.

Кулибина 2011 – Кулибина Н.В. Изменение методической парадигмы преподавания русского языка как иностранного на рубеже веков // Труды Международной научно-практической конференции «Актуальные проблемы обучения профессиональному языку: нынешнее состояние и перспективы». Алматы, Казахстан, 9–10 ноября 2011 года. Алматы, 2011. С. 31–36.

Кулибина 2014 – Кулибина Н.В. Читаем стихи русских поэтов XVIII–XX веков. СПб.: Златоуст, 2014.

Кулибина 2014 – Кулибина Н.В. Читаем стихи русских поэтов. Пособие по обучению чтению художественной литературы. 6-е изд. СПб.: Златоуст, 2014. 96 с.

Купина 1983 – Купина Н.А. Смысл художественного текста и аспекты линнгвосмыслового анализа. Красноярск: Изд-во Красноярск. ун-та, 1983. 160 с.

Ларин 1974 – Ларин Б.А. Эстетика слова и язык писателя: Сб. ст. Л.: Худ. лит-ра, 1974. 285 с.

Левидов 1983 – Левидов А.М. Автор – образ – читатель. 2-е изд., доп. Л.: Изд-во ЛГУ, 1983. 350 с.

Леонтьев 1977 – Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М.: Политиздат, 1977. 304 с.

Леонтьев 1999 – Леонтьев А.А. Основы психолингвистики. М.: Смысл, 1999. 287 с.

Леонтьев 2000 – Леонтьев А.А. Психология общения. М.: Смысл, 2000. 365 с

Леонтьев 1972 – Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М.: Изд-во АПН РСФСР, 1972. 495 с.

Лингвистический энциклопедический словарь 1990 – Лнгвистический энциклопедический словарь / Гл. ред. В.Н. Ярцева. М.: Сов. энциклопедия, 1990. 685 с.

Лихачёв 1984 – Лихачёв Д.С. Заметки о русском. М.: Советская Россия, 1984. 70 с.

Лихачёв 1993 – Лихачёв Д.С. Концептосфера русского языка // Известия Академии наук: Серия языка и литературы. 1993. Т. 52. № 1. С. 3–9.

Лотман 1970 – Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М.: Искусство, 1970. 384 с.

Лотман 1972 – Лотман Ю.М. Анализ поэтического текста: Структура стиха. М.: Просвещение, 1972. 271 с.

Лотман 1999 – Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история. М.: Языки русской культуры, 1999. 464 с.

Лотман 1994 – Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Искусство, 1994. 399 с.

Лотман 1999 – Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история. М.: Языки русской культуры, 1999. 464 с.

Лурия 1975 – Лурия А.Р. Внимание и память: Материалы к курсу лекций по общей психологии. М.: Изд-во МГУ, 1975. 127 с.

Лурия 1998 – Лурия А.Р. Язык и сознание / Под ред. Е.Д. Хомской. Ростов н/Д.: Феникс, 1998. 416 с.

Мамардашвили 2000 – Мамардашвили М.К. Эстетика мышления. М.: Московская школа политических исследований, 2000. 416 с.

Миролюбов 2003 – Миролюбов А.А. Майкл Уэст и его методика обучения чтению // Иностранные языки в школе. 2003. № 2. С. 46–54.

Никифорова 1972 – Никифорова О.И. Психология восприятия художественной литературы. М.: Книга, 1972. 153 с.

Новиков 1983 – Новиков А.И. Семантика текста и её формализация. М.: Наука, 1983. 215 с.

Новиков 2000 – Новиков А.И. Извлечение знаний из текста как результат его осмысления // Языковое сознание: содержание и функционирование. 13 Международный симпозиум по психолингвистике и теории коммуникации: Тезисы докладов. Москва, 1–3 июня 2000 г. / Ред. Е.Ф. Тарасов. М., 2000. С. 170–172.

Носович 2000 – Носович Е.В. Методическая аутентичность в обучении иностранным языкам // Иностранные языки в школе. 2000. № 1. С. 11–16.

Общеевропейские компетенции 2003 – Общеевропейские компетенции владения иностранным языком: Изучение, обучение, оценка / Департамент по языковой политике, Страсбург. М.: МГЛУ, 2003.

Ожегов 1961 – Ожегов С.И. Словарь русского языка. М.: Гос. изд-во иностр. и национ. словарей, 1961. 900 с.

Ортега-и-Гассет 1991 – Ортега-и-Гассет Х. Что такое философия? М.: Наука, 1991. 408 с.

Падучева 1996 – Падучева Е.И. Феномен Анны Вежбицкой // Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание / Пер. с англ.; отв. ред. М.А. Кронгауз, вступ. ст. Е.И. Падучевой. М.: Русские словари, 1996. С. 5–32.

Пассов 2000 – Пассов Е.И. Коммуникативное иноязычное образование: Концепция развития индивидуальности в диалоге культур. Липецк: ЛГПИ – РЦИО, 2000. 154 с.

Первухина 2011 – Первухина С.В. Адаптированный художественный текст: способы повышения понятности // Вестник Челябинского государственного университета. 2011. № 25 (240). Филология. Искусствоведение. Вып. 58. С. 130–134.

Петренко, Нистратов 1981 — Петренко В.Ф., Нистратов А.А. Коэффициенты образности, конкретности и ассоциативной значимости для 84 русских существительных // Общение, текст, высказывание. М., 1981. С. 5–16.

Пешковский 1959 – Пешковский А.М. Избранные труды. М.: Учпедгиз, 1959. 252 с.

Пищальникова 1992 – Пищальникова В.А. Проблема смысла поэтического текста. Психолингвистический аспект: Дис. … д-ра филол. наук. Барнаул, 1992. 340 с.

Пищальникова, Сорокин 1993 – Пищальникова В.А., Сорокин Ю.А. Введение в психопоэтику. Барнаул: Изд-во Алтайск. ун-та, 1993. 209 с.

Плунгян 1991 – Плунгян В.А. К описанию африканской «наивной картины мира» (локализация ощущений и понимание в языке догон) // Логический анализ языка. Культурные концепты. М.: Наука, 1991. С. 155–160.

Понтус 2008 – Понтус О.О. Адаптация художественного текста как методическая проблема // Національна бібліотека України імені В. І. Вернадського. URL: http://archive.nbuv.gov.ua/portal/Soc_Gum/Vchdpu/ped/2011_92/Pont.pdf.

Потебня 1958 – Потебня А.А. Из записок по русской грамматике: В 4 т. М.: Просвещение, 1958. Т. I–II.

Потебня 1976 – Потебня А.А. Эстетика и поэтика. М.: Искусство, 1976. 614 с.

Прохоров 1997 – Прохоров Ю.Е. Национальные социокультурные стереотипы речевого общения и их роль в обучении русскому языку иностранцев. М.: Икар, 1997. 228 с.

Рерих 1979 – Рерих Н.К. Страницы творческого наследия // Москва. 1979. № 9. С. 194–202.

Рубакин 1977 – Рубакин Н.А. Психология читателя и книги. М.: Книга, 1977. 264 с.

Рубинштейн 1999 – Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. СПб.: Питер, 1999. 720 с.

Руднев 1996 – Руднев В.П. Теоретико-лингвистический анализ художественного дискурса: Дис. … д-ра филол. наук. М., 1996. 217 с.

Серль 1986 – Серль Дж. Р. Косвенные речевые акты // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. Теория речевых актов. М.: Прогресс, 1986. С. 195–222.

Словарь литературоведческих терминов 1974 – Словарь литературоведческих терминов / Ред. – сост.: Л. И. Тимофеев, С. В. Тураев. М.: Просвещение, 1974. 609 с.

Смирнов 1966 – Смирнов А.А. Проблемы психологии памяти. М.: Просвещение, 1966. 423 с.

Сорокин 1994 – Сорокин Ю.А. М.М. Бахтин и Н.А. Рубакин: теоретические параллели // Бахтинские чтения: Сборник. Орёл: Изд-во ОГТРК, 1994. С. 15–29.

Сорокин 1985 – Сорокин Ю.А. Психолингвистические аспекты изучения текста. М.: Наука, 1985. 167 c.

Тураева 1994 – Тураева З.А. Лингвистика текста и категория модальности // Вопросы языкознания. 1994. № 3. С. 105–114.

Успенский 1979 – Успенский В.А. О вещных коннотациях абстрактных существительных // Семиотика и информатика. Вып. 11. М., 1979. С. 142–148.

Хайруллин 1995 – Хайруллин В.И. Лингвокультурологические и когнитивные аспекты перевода: Дис. … д-ра филол. наук. М., 1995. 351 с.

Харченкова 1997 – Харченкова Л.И. Этнокультурные и социолингвистические факторы в обучении русскому языку как иностранному: Дис. … д-ра филол. наук. СПб., 1997. 350 c.

Человек читающий 1990 – Человек читающий. Homo Legens. Писатели XX в. о роли книги в жизни человека и общества / Сост. С.И. Бэлза. 2-е изд., изм. и доп. М.: Прогресс, 1990. 720 с.

Чинь Тхи Ким Нгок 1999 – Чинь Тхи Ким Нгок. Проблема языка и культуры при изучении иностранных языков. М.: Творчество, 1999. 383 с.

Шахнарович, Голод 1986 – Шахнарович А.М., Голод В.И. Когнитивные и коммуникативные аспекты речевой деятельности // Вопросы языкознания. 1986. № 2. С. 52–56.

Щедровицкий 1995 – Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М.: Шк. культ. полит., 1995. 800 с.

Щерба 1957 – Щерба Л.В. Избранные работы по русскому языку. М.: Учпедгиз, 1957. 186 с.

Эткинд 1999 – Эткинд Е.Г. «Внутренний человек» и внешняя речь. Очерки психопоэтики русской литературы XVIII–XIX веков. М.: Школа «Языки русской культуры», 1999. 448 с.

Яковлева 1994 – Яковлева Е.С. Фрагменты русской языковой картины мира (модели пространства, времени и восприятия). М.: Гнозис, 1994. 344 с.

Oxford 1990 – Oxford R. Language leaning strategies: What every teacher should know. New York: Newbury House, 1990.

Приложения

Приложение 1

«Адаптировать нельзя понять»[82]

Фраза, вынесенная в название, напоминает читателю известную с детства пунктуационную дилемму, которая ставила в тупик принцессу из сказки «Двенадцать месяцев»: «Казнить нельзя помиловать». Где должна стоять запятая: до или после слова «нельзя»?

Конечно, в нашем случае от постановки запятой не зависит человеческая жизнь, но правильно выбранное место знака имеет далеко идущие последствия. Что будет выбрано в качестве приоритета: языковая доступность текста или возможность обучения пониманию текстов путём преодоления трудностей (прежде всего, лексических)? Однако обо всем по порядку.

В методике преподавания русского языка как иностранного вопрос об адаптации текстов не имеет однозначного решения. Многие исследователи оспаривают её целесообразность, считая, что адаптация превращает аутентичные тексты в учебные с утратой их специфики как коммуникативных единиц. Кроме того, адаптированный художественный текст теряет неповторимое своеобразие авторской манеры изложения и лишает читателя возможности посмотреть на мир другими глазами, подчас глазами большого писателя.

Вместе с тем круг методистов, придерживающихся мнения, что использование адаптированных, смоделированных текстов на любых этапах обучения допустимо и методически оправдано, достаточно широк. А преподаватели-практики, не тратя времени на дискуссии, на свой страх и риск адаптируют научные, художественные и другие аутентичные тексты, не видя иного пути сделать их доступными для учащихся.

К стану последовательных противников адаптации до недавнего времени принадлежал и автор настоящей статьи. Но время, наблюдения над реальной педагогической практикой и, главное, осмысление этих наблюдений привели к выводам, которыми можно поделиться с коллегами.

Как известно, под адаптацией текста понимается «упрощение, приспособление, облегчение… текста в соответствии с уровнем языковой компетенции учащихся» (Азимов, Щукин 1999: 10).

Строго говоря, адаптация не является абсолютно искусственным приёмом, т. к. в процессе адаптации мы не придумываем новые слова, грамматические конструкции и др., а только выбираем из имеющегося языкового «репертуара» то, что уже известно обучаемым, иными словами, производим синонимические замены. Носитель языка, создавая письменные и устные тексты в условиях естественного речевого общения с другими носителями того же языка, поступает аналогичным образом, стремясь сделать свою речь более ясной, понятной, доступной, убедительной, красочной. Н.И. Жинкин отмечал, что возможность адаптации заложена в самой природе языка, т. к. язык «держится на принципе замен» (Жинкин 1982: 10).

Идея упрощения текстов в целях обучения языку возникла в 1930-е годы. В это время Ч. Огден создал так называемый Basic English, главным принципом которого являлось лексическое упрощение (850 английских слов и система обучения). Дж. Пальмер и А. Хорнби оперировали лексическим минимумом из 1000 слов. М. Уэст не только разработал методику составления книг для чтения с использованием ограниченного словаря, но и предложил систему уровней сложности для словарного запаса в 1000, 1500, 2000 и 3000 слов (Миролюбов 2003: 16).

В конце 1960-х годов А.А. Вейзе предложил анализ единиц и методов адаптации, а также попытался определить уровни адаптации (Вейзе 1967: 4). В ряде методических работ, посвященных обучению иностранным языкам (русскому как иностранному / неродному в том числе), проблема адаптации рассматривалась неоднократно (Т.В. Печерица, Т.Л. Черезова и др.).

По мнению О.О. Понтус, адаптация должна отвечать двум основным требованиям – «приведению оригинального текста в соответствие с потребностями учебного процесса» и «максимальному сохранению внутренней структуры оригинала как в плане содержания, так и в плане языкового выражения» (Понтус 2008: 2). Надо ли говорить о том, что попытка соответствовать тому и другому требованию одновременно, как правило, заходит в тупик.

Понимание сущности адаптации, отражённое в определениях, толкованиях, семантизациях, предлагаемых разными исследователями, демонстрирует редкое единодушие, чего нельзя сказать о предложениях, касающихся её видов (типов и т. п.). Единой классификации видов адаптации (как и её приёмов) не существует.

Рассмотрев классификации, предлагаемые разными исследователями (А.А. Вейзе, А.В. Брыгина, С.В. Первухина, О.О. Понтус и др.), можно выделить следующие направления адаптации, различающиеся по характеру материала, подлежащего адаптации, и целевой установке: лингвистическая/нелингвистическая, прагматическая и культурная.

Если целью лингвистической адаптации является упрощение текста через лексические или грамматические синонимические замены, то нелингвистическая «связана с изменением объёма текста, сокращением тематических линий» (Понтус 2008: 130). Как прагматическая, так и культурная адаптация вызвана предположением об отсутствии у читателя-инофона сведений (как правило, фоновых знаний), необходимых для адекватного понимания того или иного фрагмента текста. В первом случае это устранение прагматических лакун (сохранение прагматического эффекта), во втором – культурных (экспликация лингвокультурологической информации, которая может быть незнакома потенциальному читателю).

Несмотря на отмеченные различия, все виды адаптации, выделяемые отечественными методистами, имеют общую основу: они ориентированы на подстраивание (приспособление) текста под языковую компетенцию учащихся. Таким образом, в вынесенном в название предложении знак препинания ставится следующим образом: «Адаптировать, нельзя понять».

Полученный в результате такой трансформации артефакт, как правило, не только не является художественным (эстетически значимым) объектом, но и утрачивает свою коммуникативную природу, перестает быть коммуникативной единицей, т. е. текстом. В этом случае мы имеем дело с познавательно-учебной единицей (термин А.В. Брыгиной) (Брыгина 2011).

Использовать познавательно-учебные единицы на занятиях русскому языку как иностранному, конечно, можно, но только для решения учебных задач (обучения языковой системе, формирования речевых навыков, знакомства с фактами культуры), но не для достижения основной цели языкового учебного процесса – обучения речевому общению, т. е. обучения порождению и пониманию текстов (Первухина 2011).

К сожалению, среди отечественных методистов ещё очень распространено заблуждение, что текст нужен для того, чтобы учащиеся отработали звуки и интонационные конструкции, обогатили свой словарь, узнали новую грамматику, овладели речевыми навыками, познакомились с культурой страны, язык которой они изучают, и др.

Мы не там ставим ударение! Языковые знания (фонетика и интонация, лексика и грамматика), речевые умения (говорения и аудирования, чтения и письма) и знание фактов культуры нужны изучающему язык постольку, поскольку обеспечивают ему свободное участие в коммуникации на данном языке, т. е. самостоятельное (без посторонней помощи, без подсказок и комментариев) порождение и понимание текстов.

Всё, что делается в рамках языкового учебного процесса (практического языкового курса), должно приближать учащегося к двуединой цели:

– умению порождать устные и письменные тексты, корректные с точки зрения различных норм русского языка (литературной, узуальной и др.);

– умению адекватно понимать устные и письменные тексты, созданные носителями языка для носителей языка в условиях естественного речевого общения, иными словами, аутентичные тексты.

Дальнейшие наши рассуждения будут посвящены проблемам обучения пониманию текстов и возможности использования в этом процессе текстов, адаптированных в соответствии с европейскими компетенциями владения иностранным языком (с сохранением элементов аутентичности).

В Европейской системе уровней владения иностранным языком понимание является отдельной компетенцией и включает в себя такие виды речевой деятельности, как аудирование и чтение.

Конечно, и в Государственных общеобразовательных стандартах по русскому языку как иностранному присутствует умение понимать информацию на слух или зрительно (требования к аудированию и чтению), однако в российских cтандартах (Государственный стандарт… Базовый уровень 2001; Государственный стандарт… Элементарный уровень 2001; Государственный образовательный стандарт… Второй уровень 1999; Государственный образовательный стандарт… Третий уровень 1999) обучению пониманию не придаётся такого большого значения, как в европейском документе (Общеевропейские компетенции 2003: 19).

Приведём типичный пример рассуждений отечественных методистов: «Адаптированный текст (рассказ А. Чехова “Враги”) ориентирован на студентов, языковая компетенция которых соответствует второму сертификационному уровню Государственного стандарта. Читательская компетенция студентов, т. е. умение постигать глубинные смыслы произведения, в большинстве случаев является недостаточной, что, безусловно, влияет на степень и характер трансформации текста, а также на объём и содержание комментариев» (Брыгина, Красикова 2010: 221; курсив наш. – Н.К.). Ситуация, в которой языковая компетенция учащихся опережает их читательскую компетенцию, безусловно, возможна. Но является ли она правилом?

Обучая русскому языку иностранных студентов и даже старшеклассников-инофонов, преподаватель с полным основанием может рассчитывать на то, что учащиеся уже являются квалифицированными читателями разного рода текстов на родном языке. И задача состоит не столько в формировании начальной читательской компетенции, сколько в создании условий для положительного переноса необходимых (уже сформированных на родном языке) навыков на чтение литературы на иностранном (русском) языке. Конечно, существенным (но не непреодолимым!) препятствием является недостаточное знание слов русского языка, устойчивых выражений и т. п. Если мы обратимся к нашей собственной практике чтения художественной литературы на родном языке, то вынуждены будем признать, что довольно часто читаем, понимаем и получаем удовольствие от текста, в котором встречаются слова, значения которых мы не знаем. Если мы с лёгкостью преодолеваем подобные трудности, то почему этого не может сделать учащийся-инофон, обладатель читательской компетенции на родном языке?

Тогда зачем же преподаватель русского языка, готовя художественный текст к занятию в иностранной аудитории, заглядывает в толковый или энциклопедический словарь, чтобы дать в комментариях достоверную (научную) семантизацию историзма, архаизма или иного лингвострановедческого объекта. Это может быть имя исторического или литературного персонажа, название события или места, да и просто русское слово, которым по разным причинам мы не пользуемся постоянно? Почему иностранцу для понимания русского текста нужно знать больше, чем носителю русского языка? Это может быть роман, написанный в позапрошлом веке (а то и совсем недавно, например, Б. Акуниным), в котором описываются события из жизни статского и тайного советников (вне текста носитель языка, неисторик и нефилолог вряд ли сразу скажет, кто из них старше по чину). Или встреченное в тексте описание цветущего луга, где автор, демонстрируя недюжинное знание родной флоры, любовно описывает не только колокольчики и ромашки, но и овсяницу, цикорий, яснотку и др.

«В памяти любого говорящего, – пишет Б.М. Гаспаров, – хранится множество образных отпечатков языковых выражений, относящихся к предметам, визуальный облик которых этот говорящий субъект способен представить себе лишь с очень большой приблизительностью. Например, современный городской житель часто имеет очень неопределённое представление о том, как конкретно выглядят те или иные виды деревьев, трав, птиц. <…> Аналогичная ситуация имеет место, когда мы имеем дело с повествованием, действие которого происходит в прошедшую эпоху либо в стране или местности, непосредственно нам не знакомой. Много ли современных говорящих по-русски способны отличить по виду “шарабан” от “ландо” или “бричку” от «пролётки»? Но, читая роман прошлого века, говорящий принимает их в составе подобающих им выражений, которые он знает как “знакомые выражения”. <…> Говорящий адекватно реагирует на языковое бытие предмета, даже если его онтологическое бытие остаётся ему почти или совсем неизвестным.

Итак, если нам неизвестен сам предмет, но известно его языковое употребление, мы с готовностью принимаем его в свой образный мир, включая в состав подходящих ситуаций, подсказываемых языковой памятью, – даже если сам предмет в составе такой ситуации видится не более чем смутным намёком» (Гаспаров 1996: 256–257; курсив автора. – Н.К.).

Многолетний опыт работы с художественными текстами в иностранной аудитории убедительно свидетельствует, что незнание собственно лексической семантики подобных единиц не мешает читателю (при условии что процент таких слов не очень велик, и в своей основной массе они не являются ключевыми), если он:

во-первых, понимает обоснованность их появления в тексте (например, в языке произведения, написанного в прошлом веке, могут с большой долей вероятности встретиться историзмы и архаизмы);

во-вторых, может, произведя определённые когнитивные операции, семантизировать эти лексические единицы хотя бы весьма приблизительно, определить их принадлежность к определённому лексическому разряду и др.;

в-третьих, в состоянии правильно понять текстовую образную роль указательных лексических единиц, которая заключается, условно говоря, в создании определённого фона, колорита места и времени (результат предыдущих двух условий). Например, диалектизмы в «деревенской» прозе, историзмы и архаизмы в произведениях прошлого века и др.

«Общеевропейские компетенции владения иностранным языком» определяют, чем необходимо овладеть изучающему язык, чтобы использовать его в целях общения, какие знания и умения ему необходимо освоить, чтобы коммуникация была успешной. Показательно, что в «Общеевропейских компетенциях» учащиеся воспринимаются не как tabula rasa, а как личности со своими знаниями о мире, с собственным жизненным, учебным и читательским опытом (см.: Общеевропейские компетенции… 2003: раздел 5.1).

Описание уровней, выделяемых в рамках европейской системы владения иностранным языком (прежде всего, А1, А2 и В1), естественно, включает языковую составляющую, определяемую для каждого языка на основе общих требований, а именно: набор языковых средств (лексических единиц и грамматических конструкций), соответствующих тому или иному уровню, но не исчерпывается этим. Главным является ориентация учащихся не на усвоение языковых средств, а на умение использовать их для достижения цели общения. В европейском документе делается акцент на коммуникативные возможности, которые предоставляет человеку достижение того или иного уровня владения языком: формулировки типа «может/умеет» или «я могу/я умею».

Главную трудность при чтении иноязычного текста представляет незнание грамматики, отсюда следует методический вывод о том, что текст, предъявляемый учащимся для чтения (понимания), должен содержать только знакомую грамматику. Таким образом, адаптация текста в соответствии с европейскими требованиями должна быть направлена на упрощение именно грамматических конструкций аутентичного текста. Однако следует учитывать, что основной корпус грамматических знаний формируется у учащихся уже на уровне А2 (за исключением употребления причастных и деепричастных форм). Следовательно, после достижения учащимися уровня А2 вмешательство в грамматическую структуру текста могут (и должны!) быть минимальными.

Как уже было сказано, лексические трудности, с которыми встречается читатель, как правило, не являются непреодолимыми. Филологам-русистам хорошо знакома знаменитая фраза, приписываемая Л.В. Щербе: «Глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит (или курдячит) бокрёнка». Многочисленные психолингвистические эксперименты свидетельствуют о том, что дети – носители языка воспринимают эту фразу как семантически полноценную и, иллюстрируя её, рисуют «куздру» такой, что сразу понятно, что она уж точно не белая и пушистая, а «грубая, злая, сердитая, опасная и др.»[83]; «бокр» и «бокренок» на этих рисунках различаются только размером. Понимание текста в этом случае обеспечивается исключительно знанием основ русской грамматики, так же как и при чтении лингвистических сказочек Людмилы Петрушевской типа «Пуськи бятые»: «Сяпала Калуша по напушке и увазила бутявку…»[84]

Существует значительное число когнитивных стратегий, являющихся психолингвистическими универсалиями и используемых прежде всего при затруднениях понимания текста на родном языке, которые могут быть перенесены и на чтение иноязычного текста (более подробно о когнитивных стратегиях см. раздел «О чтении», п. 2.8–2.10).

Самостоятельное (под руководством преподавателя) преодоление лексических трудностей при чтении текста на русском языке развивает у учащихся-инофонов языковую догадку, формирует навыки использования когнитивных стратегий. В текстах, предлагаемых учащимся уже на уровнях А2 и В1, должно быть не менее 25 % так называемого воздуха – незнакомой лексики, именно для того, чтобы учащиеся учились преодолевать подобные трудности и не боялись их.

В «Общеевропейских компетенциях…» признаётся, что для понимания требуется более «ограниченное знание языка» и «большая результативность может быть достигнута за счёт ориентации в большей степени на узнавание, а не припоминание» (Общеевропейские компетенции… 2003: 2).

Предлагаем далее аутентичный текст, в котором языковые единицы, не соответствующие языковому минимуму уровня А2 и по этой причине подлежащие адаптации, выделены полужирным. Однако и здесь, как говорится, возможны варианты. Например, глагола возражать нет в языковом описании уровня А2, однако учащимся он знаком… т. к. встречается в формулировках заданий типа «Согласитесь или возразите».

В адаптированном на А2 варианте текста предлагаемые замены выделены курсивом либо слово вообще пропущено (о чём свидетельствует многоточие).

Как уже было сказано, адаптировать стоит сложные грамматические конструкции, содержащие неизвестные учащимся лексические единицы (см. фрагменты 9, 11 и 15). В тех же случаях, когда трудность только лексическая, можно предложить учащимся применить одну из когнитивных стратегий (например, опору на ближайший контекст, однокоренные слова, тему текста или же опору на здравый смысл наконец).

Не стоит отказываться и от использования средств наглядности. Так, работу над предлагаемым текстом можно начать со знакомства с обложкой книги, в которой он опубликован. Слово игры учащимся уровня А2, безусловно, знакомо. Номинация демиурги может поставить их в тупик, но не нужно торопиться с семантизацией: дочитав текст до фрагмента 7, учащиеся сами объяснят значение этого слова (к тому же, возможно, вспомнят, что оно есть и в их родном языке, просто редко употребляется). Картинка на обложке подскажет, в какого рода игры играют демиурги (уж точно не в футбол), и подготовит учащихся к тому, что история, которую они будут читать, не совсем реалистичная.

Работу над текстом, как аутентичным, так и адаптированным вариантом, рекомендуется проводить по методике обучения пониманию текстов, разработанной нами. По этой методике основная учебная (аудиторная) работа производится в рамках притекстового этапа (т. е. собственно чтения или, как говорят психологи, непосредственного восприятия текста), т. к. обучение деятельности (пониманию) возможно только в процессе этой деятельности. Предтекстовая работа, цель которой – формирование устойчивого внутреннего мотива деятельности, сведена к минимуму, а послетекстовые задания можно предложить учащимся выполнить дома (в целях экономии аудиторного времени). Данная методика предполагает максимально возможное самостоятельное понимание текста иностранным учащимся, читательская деятельность которого направляется вопросами и заданиями преподавателя. Комментарии должны быть сведены к минимуму, помещены в «Ключи», обращаться к ним стоит только после того, как все иные способы преодоления трудности не дадут результата. В ходе урока не только будет достигнуто понимание предложенного текста, но и будут заложены основы формирования навыков, составляющих читательскую компетенцию, которые могут быть в дальнейшем использованы инофонами при чтении любого текста.

Петр Бармор «Игры демиургов»

Тексты Петра Бормора из книги «Игры демиургов» и других его книг, а также аналогичные им, могут быть адаптированы в соответствии с «Общеевропейскими компетенциями владения иностранным языком» без существенных потерь: текст не утрачивает своей коммуникативной направленности, в нём сохраняются практически все скрытые смыслы. Понимание текста, адаптированного таким образом, требует от читателя-инофона мыслительного напряжения, работы фантазии, языковой догадки и др. Некоторыми стилистическими изысками (по соображениям методической целесообразности) в данном случае можно пожертвовать (см. фрагменты 5, 7, 9, 11 и 15 и их адаптированные варианты).

Необходимо отдавать себе отчёт в том, что адаптировать можно далеко не любой художественный текст, но в этом и нет необходимости. Работа над адаптированными вариантами художественных текстов является всего лишь подготовкой к чтению аутентичных текстов, в том числе художественных. Уже на уровне В1 (пороговый уровень) дескриптор по шкале «Понимание (чтение)» формулируется следующим образом: «Я понимаю тексты, построенные на частотном языковом материале повседневного и профессионального общения. Я понимаю описания событий, чувств, намерений в письмах личного характер», – а уровень В2 (пороговый продвинутый уровень) даёт изучающим иностранный язык ещё большие возможности: «Я понимаю статьи и сообщения по современной проблематике, авторы которых занимают особую позицию или высказывают особую точку зрения. Я понимаю современную художественную прозу».

Следует отметить, что в европейском документе, несмотря на общую вполне прагматичную направленность целей изучения иностранных языков (например, обучение пониманию, прежде всего, справочных материалов, инструкций, почтовых отправлений и т. п.), разработчики сочли необходимым уделить внимание и художественной литературе. Особым образом оговаривается, что национальная художественная литература является «ценным общим ресурсом, который надо охранять и развивать». Изучение литературы преследует не только и не столько эстетические, сколько образовательные, интеллектуальные, духовные и эмоциональные цели (Общеевропейские компетенции… 2003: 58). Использование преподавателями литературы принципов, изложенных в европейском документе, поможет «сделать цели и методы обучения более прозрачными» (там же).

Возвращаясь к названию, можно, добавив необходимое уточнение, расставить знаки препинания следующим образом: «Адаптировать (упрощать) нужно только то, что нельзя понять».

Приложение 2

Мастер-класс на тему «работа над прозаическим художественным текстом на уроке русского языка как иностранного» [85]

Задачи мастер-класса:

– ознакомить преподавателя со спецификой лингводидактического потенциала художественного текста и особенностями его восприятия читателем-инофоном;

– помочь овладеть методикой использования художественного текста в языковом учебном процессе и приёмами создания соответствующих учебных материалов;

– показать возможный сценарий урока по рассказу Марины Палей «Ты и я»[86].

Художественный текст является наиболее сложным видом учебного текстового материала. Занятия с его использованием требуют от преподавателя серьёзной филологической подготовки, знакомства с особенностями психологии восприятия художественной литературы, знаний из области методической науки, а также хорошего литературного вкуса и тонкого языкового чутья.

Готовясь к уроку с использованием художественного текста, преподавателю необходимо выполнить следующие действия:

– ответить на вопрос «Какова цель предполагаемого урока?» (ответ на этот вопрос определяет все последующие действия);

– выбрать художественный текст, который позволит достичь поставленной цели;

– провести подготовительную работу:

• внимательно прочитав текст, разобрать ситуацию текста и её основные компоненты, выделить ключевые текстовые единицы, выявить имплицитную информацию (скрытые смыслы), сформировать собственную проекцию текста и сформулировать для себя его смысл (личностный смысл);

• продумать вопросы и задания к ключевым единицам текста, которые позволят учащимся-инофонам понять значения незнакомых слов, используя когнитивные стратегии, распознать текстовые смыслы; предлагаемые вопросы и задания должны максимально возможным образом активизировать самостоятельную мыслительную (когнитивную) деятельность учащихся и свести к минимуму (опять же максимально возможному) комментарий и объяснения преподавателя.

Образец урока «Работа над прозаическим текстом» с необходимыми методическими рекомендациями

Основная цель урока: самостоятельное понимание учащимися художественного текста – рассказа современной писательницы Марины Палей.

Задачи, которые решаются в ходе достижения поставленной цели:

Примечание: Языковые задачи. Понять текст можно, только поняв средства его языкового выражения (слова, грамматические конструкции и пр.). В процессе работы над текстом учащиеся используют свои лексические и грамматические знания, тренируют языковые навыки, знакомятся с новой лексикой, словообразовательными моделями и пр., т. е. приобретают новые и совершенствуют уже имеющиеся языковые знания и навыки.

Примечание: Речевые задачи. Понимание письменного текста происходит в процессе чтения. Предлагаемая методика основное внимание уделяет притекстовой работе, т. е. собственно чтению текста, благодаря чему происходит обучение (или совершенствование) данного вида речевой деятельности.

В ходе занятия с использованием художественного текста осуществляется практика во всех видах речевой деятельности, т. к. учащиеся говорят (отвечают на вопросы преподавателя), воспринимают на слух русскую речь преподавателя и других учащихся, пишут (выполняют письменные задания).

Примечание: Страноведческие задачи. Общеизвестно, что читая художественную литературу, можно много узнать о стране и людях.

Художественный текст содержит сведения о культуре страны даже в том случае, если в нём нет никаких лингвострановедческих объектов (названий реалий и пр.), если в нём рассказывается, например, о чувствах людей и т. п. (изучающему язык другой страны важно понять и то, что люди там отличатся: «Они не такие, как мы! У них все по-другому!» – и то, что у всех людей много общего: «Все мы люди! Все мы человеки!» и «Ничто человеческое нам не чуждо!»).

Примечание: Воспитательные. Никто не любит, когда его воспитывают. В случае чтения художественной литературы читателя воспитывает не преподаватель, а сама книга.

Для достижения поставленной цели преподаватель должен таким образом организовать урок, чтобы свести к минимуму различного рода собственные комментарии к тексту, разъяснения, как учащиеся должны понимать тот или иной фрагмент текста или весь текст и т. п., и поставить учащихся в ситуацию, когда они вынуждены активизировать все имеющиеся у них знания, весь свой читательский и жизненный (!) опыт для освоения текста.

При встрече с трудным фрагментом текста (новым словом, непонятным смыслом и др.) следует предложить учащимся вопросы и задания с использованием различного рода когнитивных стратегий, т. е. своего рода инструкций, которые покажут, как действовать, на что обратить внимание, что нужно вспомнить и пр., чтобы достичь положительного результата.

На протяжении всего урока (особенно в случае возникновения затруднений) следует поддерживать в учащихся уверенность в своих силах, говорить, что они знают достаточно для понимания текста, надо только не лениться, а думать.

Выбор текста

Поставленная цель определяет принципы отбора материала: для самостоятельного понимания (обучения пониманию) следует выбрать такой текст, который учащиеся захотят и смогут понять.

Художественная литература (как русская классика, так и современная) неизменно вызывает интерес у изучающих русский язык как иностранный. Однако их останавливают возможные трудности, неуверенность в своих силах и пр. Причём подчас преподаватель способствует укоренению этих опасений, снабжая текст разного рода комментариями, справочными текстами, словниками и т. п. и тем самым убеждая читателя-инофона в том, что одному ему никогда не справиться с русским художественным текстом. «Каждое слово требует комментария!» – вот тот горестный вывод, который надолго, если не навсегда, способен «отлучить» читателя от литературы.

Наш многолетний опыт работы с текстами литературных произведений свидетельствует о том, что художественный текст самодостаточен, т. е. содержит всё, что необходимо для его понимания, он организован таким образом, чтобы «заставить» читателя вспомнить, понять, представить и т. д. ту информацию, которая прямо в тексте не выражена, но составляет его подтекст.

Произведения современных писателей обладают рядом преимуществ (по сравнению с классикой), что позволяет с успехом использовать их при работе с учащимися-инофонами. Для настоящей методической разработки взят маленький рассказ современной русской писательницы Марины Палей «Ты и я».

Характеристика учащихся

Этот текст может использоваться в том случае, если:

– учащиеся владеют основами русской грамматики в необходимом объёме, т. е. они могут по грамматическому облику слова определить его принадлежность к тому или иному классу слов (существительное, глагол и др.) и знакомы с синтаксическим схемами предложений, использованными в этом тексте;

– в сознании учащихся представлена модель ситуации, описанной в рассказе, т. е. они уже встречались с подобной ситуацией в жизни, или читали о ней, или могут реконструировать, представить её, используя свой жизненный или читательский опыт и т. п.

Организация аудиторной работы над текстом

Как известно, в учебной работе над текстом выделяются три этапа: пред-, при– и послетекстовый.

Предтекстовая работа

Цель предтекстовой работы – заинтересовать читателя, создать, как говорят психологи, внутренний мотив деятельности, что является залогом эффективности учебного процесса и успешности в достижении результата. Традиционно для решения этой задачи преподаватели используют информацию о писателе. Это, безусловно, очень полезный приём, нужно только точно дозировать сообщаемую информацию и не превращать практическое занятие по русскому языку в лекцию по литературе.

В своей практике нередко свожу сообщаемые сведения к следующему минимуму. В начале урока сообщаю группе:

Я:

– Сегодня мы будем читать рассказ современной русской писательницы Марины Палей. Вам известно это имя? Что вы знаете о Марине Палей?

Возможные ответы[87]:

– Ничего.

– Первый раз слышу.

Я:

– Как это «ничего»! Я только что сказала вам о ней самое главное. Вспомните, что я сказала о Марине Палей.

Возможные ответы:

– Что мы будем читать её рассказ.

– Что она писательница.

– Что она современная.

– Русская.

Примечание: Эти сведения об авторе для данного этапа работы вполне достаточны;

Если учащиеся затрудняются с ответами, можно просто повторить сказанную ранее фразу, и тогда они легко отвечают.

Если уровень владения языком в группе, с которой вы работаете, невысок, то более «подробная» информация о любом (!) писателе будет укладываться в схему: «Родился, учился, женился, писал… умер». Так стоит ли давать её?

Если вам все же хочется побольше рассказать учащимся о писателе, можете предложить им информацию в письменном виде. Письменный текст можно раздать накануне того урока, когда вы собираетесь читать художественный текст. Эта информация может быть как на русском, так и на родном языке.

Примечание: Использование текста на родном языке учащихся непосредственно на уроке нежелательно, но дома они вполне могут прочитать на родном языке что-то интересное, возможно, даже интригующее о том авторе, с чьим произведением им предстоит познакомиться.

Справочный текст об авторе может содержать только факты, например:

Родилась в Ленинграде. Окончила Ленинградский медицинский институт (1978) и Литературный институт (1991). Печатается как критик с 1987 года, как прозаик – с 1989 года. Стала известна после публикаций в журналах «Знамя», «Новый мир», «Литературное обозрение, «Звезда» и др.

Выпустила книги прозы: «Отделение пропащих» (1991), «Кабирия с Обводного канала» (1991), «Месторождение ветра» (1998), «Long Distance, или Славянский акцент. Повести. Трилогия. Сценарные имитации» (1998), «Ланч. Роман» (2000) и др.

Член Союза российских писателей, Русского ПЕН-центра, СП Нидерландов. Лауреат Международного конкурса на лучший женский рассказ (1992).

Проза Палей переводилась на немецкий, голландский, шведский, английский, японский, итальянский и другие языки.

Живёт в Нидерландах.

Если уровень владения русским языком ваших учащихся позволяет, а также если современная русская литература входит в сферу их жизненных, например профессиональных, интересов, то можно предложить им познакомиться с фрагментами интервью, которое дал писатель или отрывками из статей о его творчестве, предисловий и послесловий к его книгам и т. п.

Например:

В творчестве писательницы выделяются два периода. Первый связан с её жизнью в России: именно в это время была написана повесть «Кабирия с Обводного канала», которая была и в России, и на Западе замечена критикой и создала литературную репутацию Палей, а также другие повести и рассказы.

Второй период начинается с её отъезда в 1993 году на постоянное жительство в Нидерланды. В эти годы после довольно значительного перерыва появляются её крупные произведения, вызвавшие неоднозначную оценку у русских читателей: сочинение «Long Distance, или Славянский акцент», названное автором сценарными имитациями, и роман «Ланч».

Или:

В журнале «Итоги» (9 декабря 2002 года) Сергей Васильев называет прозу Марины Палей “экзальтированной”. Он пишет: «Роман “Ланч”, очевидно, является лучшим на сегодняшний день её текстом и выгодно отличается от её же скучного и типично эмигрантского сочинения под названием “Long Distance, или Славянский акцент”, опубликованного в “Новом мире”, уже вышедшего отдельной книгой и повествующего в вычурной форме “сценарных имитаций” о том, что они не такие, как мы, что молодость не вернешь, жизнь сложна, ночь нежна, а быть богатым и здоровым лучше, чем бедным и больным. “Ланч”, слава богу, не “имитация”, не повесть, не растянутый до бесконечности сборник рассказов, а именно что роман…

Интересно всё же, в Ленинграде, Саратове или Амстердаме написана эта странная книга? Жизнь-то ведь теперь такая общая, что сразу и не угадаешь».

К такому справочному тексту вы можете предложить учащимся вопросы, которые будут своеобразным мостиком к тому произведению, которое вы будет с ними читать на уроке, например:

Преподаватель:

– Как вы думаете, почему критика интересует, где написана книга? Можно ли согласиться с утверждением, что жизнь теперь везде одинаковая?

Ещё один пример справочного текста и вопросы к нему. Выбор этого фрагмента обусловлен тем, что рассказ, выбранный для чтения, впервые был напечатан именно в этой книге.

Первая (после переезда на Запад) вышедшая в России книга писательницы называлась «Месторождение ветра» (СПб., 1998).

В развёрнутой аннотации этой книги можно прочитать, что «проза Марины Палей оригинальна, замечательна глубиной мысли и качеством наблюдений, за которыми стоит дорого доставшийся жизненный опыт… Эта проза не поддаётся расчленению на внутреннее и внешнее, на сюжет и стиль. Мир, суверенный и единый, существует благодаря виртуозному стилю и обусловлен разнообразием авторских интонаций.

Огромный дар свободы не может ограничить себя одним героем, одной темой или одной страной».

Преподаватель:

– Встречалось ли вам раньше слово месторождение? Если нет, то попробуйте догадаться о его значении, опираясь на состав слова.

– Марина Палей назвала свою книгу «Месторождение ветра». Как вы понимаете это название?

• Ключ для преподавателя:

Месторождение – место, где родился кто-то, родина кого-чего-н. (не только человека, но и животного, растения и т. п.), а также место нахождения полезных ископаемых (нефти, золота и др.). «Месторождение ветра» – это, конечно, авторская метафора.

Преподаватель:

Перечитайте ещё раз фразу: «Огромный дар свободы не может ограничить себя одним героем, одной темой или одной страной». Понятен ли вам её смысл? Как вы думаете, что имеет в виду автор?

Но всё же следует ещё раз напомнить, что не стоит увлекаться предтекстовой работой, т. к. ее главная задача – вызвать интерес и желание скорее приступить к чтению, а все отвлечения (даже очень интересные) могут утомить потенциального читателя.

Мы не советуем проводить на предтекстовом этапе какую-либо языковую работу. Грамматических трудностей просто не должно быть, так как мы даём текст со знакомой грамматикой, а с лексическими трудностями будем справляться в ходе притекстовой работы, которой следует отвести бо́льшую часть занятия, если не всё занятие.

В начале урока (в ходе предтекстовой работы) напишите на доске имя, отчество и фамилию писателя, а также годы жизни:

Марина Анатольевна Палей (1955 г.р.)

Знакомство с текстом

Текст небольшого объёма, стихотворный и прозаический, предлагается учащимся прямо на занятии.

Текст большого объёма (например, большой рассказ) можно дать для домашнего чтения, хотя большого смысла в этом нет:

– часть группы, скорее всего, не выполнит задание;

– в процессе работы над текстом вы можете столкнуться с неадекватными реакциями учащихся, которые уже составили своё мнение о тексте (часто неправильное, т. е. не соответствующее тому, как понимают текст носители языка) и не желают подвергать его ревизии и др.

В последнее время я всё чаще знакомим учащихся с текстом, непосредственно на занятии и практика убеждает меня в правильности этого решения. В этом случае знакомлю с текстом становится органичной частью притекстовой работы.

Притекстовая работа

Притекстовая работа начинается с осмысления названия текста (ещё до чтения самого текста). Причем нередко целесообразно обратиться не только к собственному названию текста, но и к названию цикла, в который он входит.

Преподаватель:

– Рассказ, который мы будем с вами читать, входит в цикл небольших рассказов под названием «Из жизни автоответчиков».

Примечание: Если учащиеся знают о книге «Месторождение ветра», то можно сообщить им: «В книгу “Месторождение ветра” Марина Палей включила цикл небольших рассказов…»

Преподаватель:

– Знаете ли вы слово автоответчик? Если нет, попробуйте догадаться, опираясь: на состав слова и на свой жизненный опыт. В какой ситуации вам придется иметь дело с автоответчиком?

Возможные ответы:

– Авто – сам.

– Сам отвечает.

– Он есть в телефоне.

– Если кого-то нет дома…

– Если я не хочу говорить с кем-то…

• Ключ для преподавателя

В этом слове два корня: авто– и ответ-, а также суффикс – чик. Общее значение: автоответчик – тот, кто сам отвечает. Так называется специальное устройство в телефонном аппарате, которое включает запись текста, начитанного хозяином телефона, а также записывает сообщения тех, кто звонит.

Далее обращаемся с названию самого рассказа.

Преподаватель:

– Маленький рассказ из этого цикла, который я предлагаю вам прочитать, называется «Ты и я». Как вы думаете, о чём будет этот рассказ?

Возможные ответы:

– О любви.

– О дружбе.

Преподаватель:

– Как вы думаете, о ком этот рассказ? Кого автор называет «ты и я»?

Возможные ответы:

– Я – это автор.

– «Ты» говорят другу.

– Кого хорошо знают.

– Она пишет о себе и своём друге.

– Она его любит.

Примечание: В данном случае работа над названием одновременно и работа над номинациями персонажей, или ключевыми единицами текста, описывающими один из основных компонентов его ситуации, а именно субъекта (субъектов) ситуации[88].

До чтения текста читатель может понять только значение этих текстовых единиц («ты» говорят близкому человеку, другу) и сделать предположение относительно их смысла в данном тексте (она его любит).

Преподаватель:

– Давайте посмотрим, правильно ли мы предположили! Давайте читать рассказ!

Примечание: Далее следует чтение рассказа преподавателем; учащиеся при этом могут действовать по своему усмотрению: или только слушать, или же одновременно следить глазами по тексту. На этом этапе не следует просить учащихся читать текст: они его ещё не поняли, а непонимание породит множество ошибок, фонетических, интонационных и др.; такое чтение будет мучительным не только для чтеца, но и для тех, кто его слушает.

Если текст небольшой – маленький рассказ (как в данном случае) или стихотворение, то первый раз преподаватель читает его целиком, а затем по фрагментам с последующим обсуждением текста учащимися, которое направляется вопросами преподавателя (см. далее). Если рассказ большой, то на его чтение целиком уйдёт много времени, а практика показывает, что аудирование художественного текста большого объёма слушателем-инофоном не даёт хороших результатов, т. е. аудиторное время, потраченное на чтение всего рассказа, можно считать потерянным.

Ты и я

(1) У моих друзей – у всех автоответчики. Я слушаю их голоса каждый день. Голоса неизменны. Друзья навсегда запечатлели свои юношеские интонации:

– К сожалению, меня сейчас нет дома.

– Добрый день. К сожалению, я сейчас не могу подойти к телефону.

– Здравствуйте. К сожалению, я сейчас занят.

(2) К сожалению! Чёрта с два! Невозможно же так безропотно претерпевать тысячелетнее рабство! Если бы ты искренне сожалел, что занят, давно бы уж был свободен. Неужели ты не понимаешь это?! Послушай меня, дело в том…

– С вами говорит автоответчик. К сожалению…

(3) И тогда я звоню тебе, моя единственная любовь.

– Эттеншн, плиз, – говоришь ты после механического щелчка. – Внимание.

– Это я, – кричу, – это я! Слышишь?!

– Афтэ лонг биип ю кэн лиив йо мессидж. После длинного гудка вы можете оставить ваше сообщение.

(4) У меня в распоряжении одна минута.

И я говорю:

– Ты живешь на другой стороне Земли, но тебя нет и там. Где же ты есть?! Где искать тебя, скажи, умоляю, куда тебе позвонить, я умираю без тебя, слышишь, продиктуй, ради бога, свой номер, у меня есть автоответчик.

Примечание: После первого чтения не стоит просить учащихся пересказать текст, ответить на вопросы по тексту и т. д., вполне возможно, что со слуха они мало что поняли. Конечно, если они хотят вербализовать свою реакцию, надо дать им такую возможность, но в любом случае не стоит затягивать обсуждение на этом этапе.

Далее идёт последовательно работа над фрагментами текста. Не надо бояться, что, прерывая чтение текста для обсуждения фрагмента, вы нарушаете его целостность. Ведь и в ситуации естественного общения человека и книги могут быть моменты, когда читатель останавливается, чтобы подумать над тем, что и как написано автором, вернуться к прочитанному ранее, что-то вспомнить и т. п. В ситуации же учебной деятельности читателю-инофону, помимо этого, нужно выразить свои мысли и чувства словами.

Практика показывает, что такие остановки не мешают и, более того, помогают целостному восприятию художественного текста, т. к. именно во время этих пауз учащиеся самостоятельно (конечно, с помощью вопросов и заданий преподавателя) справляются со встреченными трудностями на всех уровнях восприятия текста: уровне значения, уровне смысла и уровне представления.

Очень важно, чтобы притекстовый этап был НЕ «снятием трудностей», НЕ работой над языковыми единицами (новыми словами, трудными грамматическим конструкциями и т. п.), а моделированием ситуации текста, которое происходит путём осмысления ключевых текстовых единиц и установления внутритекстовых связей между ними. Это значит, что нельзя ограничиваться пониманием ключевой единицы на уровне значения (грамматического и лексического), необходимо предложить учащимся задания и вопросы, которые помогут им понять смысл употребления данной единицы в этом тексте, а также представить, о чём идёт речь, опираясь на свой читательский и жизненный опыт.

Наш собственный читательский опыт подсказывает, что в редком тексте ситуация представлена статично, т. е. субъект, событие, место и время неизменны, обычно действие развивается, меняется один или несколько компонентов ситуации (либо субъект, либо событие, либо место и время). Иными словами, мы имеем дело с последовательностью миниситуаций (конечное число миниситуаций в тексте – это число предложений). Среди миниситуаций могут быть выделены ключевые, т. е. такие, в которых описываются изменения общей ситуации текста (появление нового субъекта, изменение места и др.). В ходе аудиторной работы (в условиях недостатка времени) задействуются в основном ключевые миниситуации.

Примечание: Если вы выбрали для занятия текст большого объема, то предварительно вам нужно произвести отбор ключевых миниситуаций для работы в аудитории. Если же у вас небольшой текст (такой, как рассказ М. Палей), то эту работу за вас уже сделал автор, и практически каждое предложение в нём можно считать ключевой миниситуацией.

Преподаватель:

– Давайте прочитаем рассказ ещё раз, чтобы лучше понять написанное Мариной Палей. Мы будем читать рассказ по частям и останавливаться, чтобы обсудить прочитанное.

(1) У моих друзей – у всех автоответчики. Я слушаю их голоса каждый день. Голоса неизменны. Друзья навсегда запечатлели свои юношеские интонации:

– К сожалению, меня сейчас нет дома.

– Добрый день. К сожалению, я сейчас не могу подойти к телефону.

– Здравствуйте. К сожалению, я сейчас занят.

Преподаватель:

– Скажите, пожалуйста, как вы понимаете смысл первого предложения. Передайте его другими словами.

Возможные ответы:

– Автоответчик в телефоне.

– У её друзей – телефоны с автоответчиками.

– По телефону отвечает автоответчик.

– Она звонит другу по телефону – отвечает автоответчик.

Преподаватель:

– Прочитайте второе предложение. Как вы думаете, о чьих голосах (их голосах) она говорит?

Возможные ответы:

– Голоса друзей.

– Голоса автоответчиков.

– Автоответчик говорит голосом друга.

Преподаватель:

– Почему голоса неизменны? (Выделите в слове неизменны корень, вспомните слова с тем же корнем. Опираясь на контекст, определите значение незнакомого слова[89].)

Возможные ответы:

– Неиз-мен-ны.

– Корень – мен-.

– Менять.

– Измена.

Преподаватель:

– Как звучат голоса друзей на автоответчиках?

Возможные ответы:

– Голоса не меняются.

– Всегда звучат одинаково.

– Так, как их записали.

Преподаватель:

– Понятно ли вам слово запечатлели? (Выделите в этом слове корень, вспомните слова с тем же корнем. Опираясь на контекст, определите значение этого слова.) Подберите ему синоним.

Возможные ответы:

– За-печат-лели.

– печать.

– печатать.

– Голоса как напечатаны.

– Они записаны на автоответчике, на плёнке или на диске.

Преподаватель:

– Какой оттенок придают тексту слова высокого стиля неизменны и запечатлели?

Возможные ответы:

– Торжественный.

– Важный.

– Очень серьёзный.

– Это ирония. Слишком высокие слова… для автоответчика.

Преподаватель:

– Прочитайте три последние абзаца фрагмента. Что они вам напоминают? Почему во всех использовано словосочетание к сожалению?

Возможные ответы:

– Так отвечает автоответчик.

– Это обычно записывают на автоответчик.

– К сожалению – это этикет. Так положено.

– Так всегда говорят. Это вежливо.

Ключ для преподавателя

У всех друзей телефоны с автоответчиками. Каждый раз звучит одна и та же запись, голоса не изменяются. Краткое прилагательное неизменны характерно для более высокого стиля речи. Оно придаёт тексту несколько приподнятую окраску. Звукозапись не стареет, и голоса друзей звучат как в юности. Книжный глагол запечатлеть, т. е. зафиксировать, отразить средствами искусства (живописи, скульптуры, кино и пр.), придаёт всему предложению торжественность.

Здесь даны три варианта текста, который обычно записывают на автоответчик. Это требование речевого этикета: необходимо выразить сожаление, что не можешь сразу ответить на звонок.

Преподаватель:

– Читаем рассказ дальше. Фрагмент два.

(2) К сожалению! Чёрта с два! Невозможно же так безропотно претерпевать тысячелетнее рабство! Если бы ты искренне сожалел, что занят, давно бы уж был свободен. Неужели ты не понимаешь это?! Послушай меня, дело в том…

– С вами говорит автоответчик. К сожалению…

Преподаватель:

– Почему автор повторяет слова к сожалению? Почему после этих слов стоит восклицательный знак?

Возможные ответы:

– Она повторяет слова автоответчика.

– Она не верит этим словам.

– Она сердится.

– Ей обидно.

– Она думает, что друг не хочет говорить с ней.

Преподаватель:

– Какой смысл имеет выражение черта с два? Это идиома, поэтому не пытайтесь вывести значение всего выражения из значений слов, которые в него входят. Опираясь на контекст, постарайтесь догадаться, что оно значит.

Возможные ответы:

– Она ругает.

– Русские говорят чёрт, когда ругают.

Преподаватель:

– Как вы думаете, к какому стилю оно принадлежит? И всегда ли его можно использовать?

Возможные ответы:

– Наверное, ругательство.

– Это грубые слова.

– Низкий стиль.

– Просторечие.

– Только сам себе. Когда никто не слышит.

Преподаватель:

– Как вы думаете, к кому обращается автор, используя местоимение ты?

Возможные ответы:

– К другу.

– К тому, кому она звонит.

– Ко всем друзьям, у которых автоответчики.

Преподаватель:

– Как вы думаете, почему она говорит о рабстве? Да ещё тысячелетнем?

Возможные ответы:

– Он всегда занят, или его нет дома.

– Он очень много работает. Нет свободного времени поговорить с друзьями.

– Она уже давно не видела его, не говорила …

– Целую тысячу лет…

Преподаватель:

– Понятен ли вам глагол претерпевать? (Вспомните более употребительный глагол с тем же корнем.)

Возможные ответы:

– Терпеть.

– Терпеть рабство.

Преподаватель:

– Понятно ли вам слово безропотно? Что значит безропотно терпеть?

Возможные ответы:

– Наверное, он молчит, не спорит и терпит.

Преподаватель:

– Как вы думаете почему автор использует рядом слова высокого стиля (неизменны, запечатлели, претерпевать) и разговорные, даже просторечные выражения (чёрта с два)?

Возможные ответы:

– Она волнуется.

– Ей очень плохо.

Преподаватель:

– Понятен ли вам смысл фразы Если бы ты искренне сожалел, что занят, то давно был бы свободен? Согласны ли вы с автором?

Возможные ответы:

– Да, если бы он хотел, то был бы свободен.

– Он не занят. Это неправда.

– Просто он не хочет говорить с ней.

– Не хочет ни с кем говорить.

Преподаватель:

– Как вы думаете, что чувствует автор? Какое у неё настроение?

Возможные ответы:

– Она сердится.

– Обиделась.

– Ей плохо.

• Ключ для преподавателя:

Возможно, вы иногда сердитесь, если слышите вместо живого голоса друга телефонный автоответчик. Так и М. Палей повторяет слова к сожалению с иронией: она не верит им.

Не очень грубое ругательство со значением как бы не так, это неправда и т. п. Это воображаемый разговор с человеком, которому она звонит, с кем-то из друзей.

Не всегда человек действительно занят (если бы было так, то действительно можно говорить о рабстве), или его нет дома, иногда он просто хочет ограничить круг телефонного общения.

Претерпевать, то же, что и терпеть: первый глагол – высокого стиля, второй – нейтральный.

Безропотно, т. е. не возражая (ропот – неудовольствие, досада, протест и т. п.).

Возможно, дело в том, что друг избегает общения.

Преподаватель:

– Читаем рассказ дальше. Фрагмент три.

(3) И тогда я звоню тебе, моя единственная любовь.

– Эттеншн, плиз, – говоришь ты после механического щелчка.

– Внимание.

– Это я, – кричу, – это я! Слышишь?!

– Афтэ лонг биип ю кэн лиив йо мессидж. После длинного гудка вы можете оставить ваше сообщение.

Преподаватель:

– Как вы думаете, кому звонит автор? Обратите внимание, как она называет своего собеседника. Почему она кричит?

Возможные ответы:

– Любимому.

– Она хочет, чтобы он её услышал.

– Боится, что он не услышит.

– Она плачет.

Преподаватель:

– Где живет человек, которому она пытается дозвониться? На каких языках говорит его автоответчик?

Возможные ответы:

– Это английский.

– Он живёт в Англии или Америке.

– Автоответчик говорит по-английски и по-русски.

• Ключ для преподавателя:

Обращение моя единственная любовь говорит о том, что она звонит не просто другу, а любимому. Возможно, она старается криком преодолеть пространство и время, которые лежат между ними (люди часто кричат по телефону, им кажется, что так далёкий собеседник лучше услышит их). Кроме того, этот глагол передаёт её эмоциональное состояние: она в отчаянии.

То, что на автоответчике записаны фразы не только по-русски, но и по-английски, может говорить о буквальной удалённости человека, которому пытаются дозвониться, т. е. её любимый живёт, действительно на другой стороне Земли – в другом полушарии, например в США.

Преподаватель:

– Давайте дочитаем рассказ до конца. Слушайте.

(4) У меня в распоряжении одна минута.

И я говорю:

– Ты живешь на другой стороне Земли, но тебя нет и там. Где же ты есть?! Где искать тебя, скажи, умоляю, куда тебе позвонить, я умираю без тебя, слышишь, продиктуй, ради Бога, свой номер, у меня есть автоответчик.

Преподаватель:

– Понятен ли вам смысл первой фразы этого фрагмента? Передайте его, заменив выражение у меня в распоряжении другими словами.

Возможные ответы:

– Всегда мало времени.

– Никогда не успеешь сказать.

– У меня только одна минута.

– У меня мало времени.

Преподаватель:

– Предположите, в какой стране живёт этот человек.

Возможные ответы:

– На другой стороне Земли – это в США.

– Или Канаде.

– В Южной Америке.

Преподаватель:

– Как вы думаете, они смогут когда-нибудь поговорить?

Возможные ответы:

– Нет.

– Никогда.

– Её тоже нет дома. Работает автоответчик.

• Ключ для преподавателя:

Возможно, фраза Ты живёшь на другой стороне Земли, но тебя нет и там (мы так далеки друг от друга, как будто живем на разных континетах) – метафора отчаяния: любимый человек может жить в том же городе, но ему невозможно дозвониться, его нельзя поймать. Их разделяют жизненные обстоятельства, которые символизирует автоответчик, он разделяет этих людей не хуже настоящих, географических, границ и расстояний. К сожалению, это вряд ли возможно, т. к. они оба пользуются автоответчиками.

Преподаватель:

– Послушайте рассказ целиком. (Читает.)

– Как вы думаете, это история из жизни автоответчиков?

– Каков, по-вашему, смысл этого рассказа?

К этим вопросам я не даю ни «Возможных ответов», ни «Ключей», т. к. все ответы, которые дадут учащиеся (и преподаватель), будут правильными (даже если будут диаметрально противоположными), т. к. они будут передавать тот личностный смысл, который каждый извлёк из этого рассказа. Не стоит устраивать очень подробного обсуждения этого рассказа с далеко идущими выводами, советами и пр.: «Не надо выжимать из текста последнюю каплю смысла!»

Примечание: Эта методическая разработка представляет максимально развернутый сценарий урока с использованием рассказа Марины Палей «Ты и я». В ходе реального урока вы можете опустить какие-то из вопросов, сделать работу менее дробной, если видите, что учащиеся справляются с трудностями текста самостоятельно. Работа над текстом должна стремиться к тому, чтобы быть похожей на разговор, обсуждение, обмен мнениями, рассуждение и т. п.; учащиеся должны чувствовать себя свободно, высказывать свою точку зрения без опасения и др.

В ходе притекстовой работы у каждого учащегося формируется собственная проекция текста. Важно, чтобы в ней была отражена ситуация текста, её основные компоненты (субъект, событие, место и время). Для этого в ходе притекстового этапа надо предусмотреть вопросы и задания для обнаружения и осмысления ключевых единиц текста, т. е. таких текстовых единиц, которые описывают основные компоненты ситуации (например: я, ты, автоответчик, на другой стороне Земли и др.), а также вопросы и задания, которые помогут учащимся реконструировать имплицитные смыслы, т. е. те, что прямо в тексте не выражены (например, понимание состояния и переживаний героини, для данного текста это событие, которое прямо в тексте не названо).

Не требуется и особых заданий или вопросов, направленных на эстетическое восприятие художественного текста. Работа над текстовыми единицами не ограничивается узнаванием их языковых значений: опираясь на языковое значение ключевой единицы, учащиеся устанавливают её текстовый смысл и воссоздают её в форме читательских представлений, привлекая свой жизненный опыт. Они «переводят» текст с языка художественных (словесных) образов на язык своей фантазии, собственных представлений о мире (зрительных, эмоциональных и т. п.), переживают то, о чём читают, отвечают на художественную мысль писателя «аналогичными движениями своей собственной художественной мысли, которая при всей своей слабости или незначительности, всё-таки соответствует мысли художника» (Д.Н. Овсянико-Куликовский). А в этом и состоит эстетическая деятельность читателя (см. раздел «О чтении»).

Послетекстовая работа

Традиционно послетекстовый этап используют для контроля понимания прочитанного. Но в ходе работы над текстом по предлагаемой методике идёт постоянное углубление в смысл текста: обсуждение следующего фрагмента в то же самое время проверяет понимание предыдущего. Поэтому специальных заданий, контролирующих, как учащиеся поняли тот или иной элемент текста, не требуется.

Если до конца урока ещё осталось время, то вы можете его использовать для того, чтобы обсудить с учащимися проблемы, затронутые в рассказе, предложить им высказать своё мнение.

Преподаватель:

– Как вы думаете, автоответчик – полезное изобретение? Или это средство спрятаться от тех, кому ты нужен?

Или:

– Что вы чувствуете, когда, позвонив другу, слышите голос автоответчика? Всегда ли вы оставляете своё сообщение?

Или:

– Если у вашего телефона есть автоответчик, то какие слова записаны на нём? Часто ли вы включаете его? В каких случаях?

Или:

– Какие слова вы хотели бы записать на автоответчике? Предложите свой вариант или выберите из тех, что использованы в рассказе.

Можно предложить учащимся письменно ответить на эти и аналогичные вопросы, оформить своё мнение в виде письма, газетной заметки и пр.

Если на предтекстовом этапе вы использовали фрагменты интервью, статей и т. п., то сейчас можно продолжить эту работу.

Преподаватель:

– Прочитайте ещё раз мнения о прозе Марины Палей, которые даны в предтекстовых заданиях. Обратите внимание, что в том и другом случае есть упоминание о месте, где она написана.

Автор журнала «Итоги» задаёт вопрос: «Интересно всё же, в Ленинграде, Саратове или Амстердаме написана эта странная книга? Жизнь-то ведь теперь такая общая, что сразу и не угадаешь».

А в аннотации к книге «Месторождение ветра» сказано: «Огромный дар свободы не может ограничить себя одним героем, одной темой или одной страной».

Как вы думаете, где написан рассказ «Ты и я»: в России или за рубежом?

Можно предложить мнение критика о писательской манере Марины Палей: «Острый глаз, яркие образы, превосходный язык», – и задать вопрос.

Преподаватель:

– Как вы думаете, подтверждает ли эту оценку прочитанный вами маленький рассказ? Аргументируйте свой ответ.

Можно познакомить учащихся с фрагментом из книги Марины Палей, в котором она описывает свой опыт вживания в другую культуру.

Преподаватель:

– Марина Палей на собственном опыте знает, как непросто осваиваться в чужой культуре. Погружение в чужую культуру впечатляюще описано ею в произведении, само название которого демонстрирует некоторую раздвоенность сознания эмигранта. Прочитайте фрагмент из этого произведения.

Long distance, или Славянский акцент

…И у тебя получится.

Но все-таки всё будет здесь как-то не так. Трамвайная дверь будет открываться не так, лифт будет вызываться не так, не так ты станешь отправлять заказное письмо, совсем не так будут продаваться конверты и марки, сигаретный автомат будет срабатывать странно, как-то не так, и не так, целиком не так, – автомат для размена денег, чашку кофе надо будет просить не так, не так совершенно, а кофе-автомат будет устроен абсолютно не так, учитывая, что в стране твоего происхождения он не устроен никак вообще, не так, полностью не так будут называться меры веса и меры пространства, а градусы холода и жары будут именоваться тем паче не так, и не так ты вынужден будешь регулярно напрягать мышцы рта, лба, всего тела, гальванически сокращая всё это в то, что здесь считают улыбкой, о, не так, насколько ж не так тебе надо будет откликаться на своё имя, которое будет произноситься до смешного не так.

Первая неделя уйдёт у тебя на то, чтобы научиться пользоваться общественным туалетом, уличным телефоном, кнопкой для перехода дороги. Затем тебе нужно будет срочно учиться не цепенеть перед долларовой тележкой в супермаркете – и тому, чтобы, зайдя в этот супермаркет, вмиг не заплакать и не броситься вон, и ещё тому, чтобы, напрягая весь свой ротовой аппарат, все мышцы и связки своей опорно-двигательной системы, давясь, подавляя нервную рвоту, все же выдавливать из себя в нужном месте и в нужное время: Would you be so kind as…

В конце концов ты, конечно, научишься тому и научишься этому. И всё-таки долго тебе ещё будет казаться, что осень здесь наступает как-то не так, пахнет она как-то не так – да что там, если уж честно, любят и умирают здесь как-то не так, напрочь не так, насмерть не так, – как ни вживайся, не так.

Этот текст можно прочитать и обсудить с учащимися непосредственно на уроке или предложить им для домашнего чтения с последующим обсуждением на следующем уроке. Для обсуждения можно использовать вопросы и задания:

Преподаватель:

– На что обращает внимание Марина Палей: что в новой для нее стране и новом городе делается не так?

– Были ли у вас подобные трудности, когда вы впервые оказались в другой стране или другом городе?

– Внимательно прочитайте последний абзац цитаты. Как вы думаете, здесь речь идет о тех же трудностях, что и в начале?

– Как вы могли бы назвать то, о чем здесь говорится? Знакомо ли вам это чувство?

– Возможно ли, что в другой стране любят и умирают не так, как на родине? Как вы понимаете слова …как-то не так, напрочь не так, насмерть не так…?

– Сравните первые и последние слова отрывка: «…И все у тебя получится. <…> …как ни вживайся, не так». Как вы думаете, нет ли здесь противоречия?

Задания для преподавателя

1. Используя данную методическую разработку, попробуйте провести урок со своими учащимися (если их уровень владения русским языком и возраст позволяют это сделать).

2. Довольны ли вы проведённым уроком? Понравился ли рассказ вашим учащимся? Проанализируйте возникшие у вас трудности, если они были. Постарайтесь объяснить, чем они вызваны.

3. Посмотрите соответствующие разделы настоящей книги: возможно, там есть ответы на интересующие вас вопросы.

4. Выберите небольшой художественный текст (рассказ или стихотворение). Продумайте вопросы и задания для пред-, при- и послетекстовой работы. Запишите их.

Дайте свои ответы на вопросы и предполагаемые вами реакции учащихся на ваши задания. Запишите их. (Возможно, после этого вам потребуется изменить вопросы и задания, дать более точные формулировки, чтобы они не напоминали сказочные «пойди туда, не знаю куда» и «принеси то, не знаю что».)

5. Проведите урок с использованием выбранного вами художественного текста. Предложите учащимся высказать свои впечатления об уроке (устно или письменно). Зафиксируйте их ответы. Они послужат вам ориентиром в дальнейшей работе.

Проанализируйте положительные и негативные моменты урока. Продумайте необходимые изменения.

6. Оформите результаты в виде методической разработки, которая должна включать выбранный вами художественный текст и методический аппарат к нему (комплекс вопросов и заданий для пре-, при- и послетекстовой работы, а также ключи к ним).

Приложение 3

Отзывы коллег

Методика Н.В. Кулибиной работает очень эффективно! Следование ей позволяет каким-то удивительно простым и логичным образом добраться до глубин самого сложного текста. Она снабжает преподавателя РКИ целым набором инструментов для вдумчивой поэтапной работы над художественным произведением. Следуя этой методике, вы получаете даже не ключ, а три заветных ключа: ответы на вопросы ЗАЧЕМ, ЧТО и КАК откроют перед вами и вашими учениками двери в удивительный мир прозы и поэзии.

Наталья Владимировна! Система работы над текстом, выработанная Вами, стала для меня ясной и прочной методической опорой. Теперь я Ваш последователь и пропагандист!

Тамара Скок,

к. ф.н., доцент каф. МИиК ОмГПУ,

руководитель Международного социального

информационно-просветительского проекта

«Современный русский»

Кто из преподавателей русского языка как иностранного не пытался читать в аудитории стихи или прозу русских поэтов и писателей, но отказывался от этой затеи, потому что студенты, как правило, не владеют языком в достаточной степени, им трудно, они не готовы?

На самом деле не готовы мы, преподаватели.

Я убедилась в этом, побывав на семинаре Н. Кулибиной, который она проводила в Вильнюсе. Кроме этого, я слушала её выступления на конференциях, читала её книги, статьи.

Кредо Н. Кулибиной, как мне представляется, формулируется следующим образом: «Художественный текст – не роскошь на уроке, не излишество. Это важнейший путь к языку». Те, у кого была возможность познакомиться с обучением «по Кулибиной», не могли не изменить многое в своих взглядах на задачи преподавателя и на цели преподавания.

Методика Н. Кулибиной заразительно проста и одновременно сложна. Она очень личностна и исходит из глубоко осмысленного опыта работы. Эта методика, несомненно, и рассчитана на терпеливого, тонкого, вдумчивого преподавателя, не исключающего «субъективный человеческий фактор» из процесса обучения. И тогда она способна воспитать такого же ученика».

Алла Борисовна Лихачева,

профессор Вильнюсского университета

Пользуюсь возможностью поблагодарить Вас за щедрость, с которой Вы делитесь знаниями, за умение заинтересовать сложными «материями»…. Работа над текстом по Вашей методике доставила мне огромное удовольствие!

Наталья Ростова

слушатель курса «Практическая методика

преподавания РКИ»

Приложение 4

Отзывы учеников – студентов 4-го курса бакалавриата гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина о курсе «Филологический анализ художественного текста», в котором использовалась моя методика (2002–2007 годы)

Сначала мне казалось, что этот курс чему-то новому не научит. Но затем… буквально вчера я взяла рассказы Петрушевской (нам надо было прочитать к семинару по литературе) и стала читать. В процессе чтения я поймала себя на мысли, что читаю не как всегда, пытаясь понять и запомнить сюжетную линию. Я стала отчасти разбирать текст, как мы делали на занятиях. Стала сама задавать себе вопросы, чтобы наиболее полно представить себе всё, что я читаю. … Эти занятия помогли понимать смысл текста более чётко и полно, и видеть его сквозь строчки.

Дарья Свистунова

Практический результат курса (лично для меня) – новый взгляд на произведение. Возник интерес к художественным особенностям стихотворений, прозы (не с точки зрения литературоведения, а – смысла).

Мирослав Бобышев (выделено автором. – Н.К.)

Полезным для меня стало то, что я научилась отличать понимание текста от оценки. Очень интересным было «создавать» общее понимание текста из его отдельных составляющих. Было действительно интересно и увлекательно. Если раньше анализ текста сводился исключительно к литературоведческому, стилистическому и т. д., то благодаря этому курсу я стала больше внимания обращать на своё видение и понимание. Анализировать было легко – не возникало проблемы, с какой стороны подойти к тексту.

Юлия Пушкина

…Это уже не литературоведческий анализ, где понимание текста «замутнено» обращением к мировоззрению автора. При филологическом анализе схема разбора строится исключительно на словесном материале, что позволяет избежать субъективности и односторонности.

М. Солякова-Савка

Курс изменил моё отношение к анализу текста… Если раньше это было огромной проблемой, то сейчас – интересной и увлекательной работой, даже если текст сложен и неоднороден.

Совершенно отпала проблема: я не знаю, как анализировать текст, я могу написать неправильно; откуда я знаю, что хотел сказать автор и какие мысли роились у него в голове.

Я очень благодарна за ту свободу, которую мы (во всяком случае, я) получили, за несложную, в принципе, истину: у автора нет приоритета перед читателем в истолковании текста. Во многих случаях читательское мнение (или мнения) являются верными, самоценными и имеют полное право на существование.

А. Иванова

Этот курс помог мне научиться глубже понимать прочитанное. Часто то, что мы анализировали, становилось от этого масштабнее, потому что информация, заключённая в тексте, выходила за рамки самого текста, Это заставляло мобилизовать свою память… подключить предшествующий опыт… Это особенно интересно делать на уроках, потому что можно услышать разные точки зрения… Поэтому формировалось целостное и одновременно многогранное представление о прочитанном… Особенно понравилось, что курс построен на произведениях современных писателей… Отсюда возникало чувство, что мы обсуждаем какие-то актуальные вопросы, волнующие нас как представителей того времени, в которое мы живём.

Галина Купцова

Я считаю, что работа над стихотворениями подобным образом – это очень полезно, даже здорово! Уже не просто читаешь стихотворение, а вникаешь в каждую строфу, строчку, слово, понимаешь его смысл, читаешь мысли автора. Главное – понимаешь силу слова, его способность таить в себе несколько значений и свою способность открывать для себя эти значения.

Марина Антонова

Когда вы объясняете, все понятно. Правда, о себе могу сказать, что, по крайней мере пока, не смогла бы провести и трети этого анализа сама. Но у меня есть такое ощущение, что благодаря этим занятиям мы все же научимся.

Вера Игнатьева

…А насчет разбора стихов – это очень здорово. Я теперь всё время буду вчитываться в стихи: ведь, действительно, всё в них не так просто, как кажется на первый взгляд (а для филолога это очень важно).

Антон Егоров

…я стала более внимательно читать и вчитываться в текст, раньше отношение к тексту в целом было другое, т. е. если в стихотворении стоит какое-то слово, то чаще всего думала, что это для красоты, рифмы, красного словца, для заумности… А на самом деле, всё и проще, и сложнее одновременно… Но!!! … Поздно! … Времени перечитывать все книги, что успел прочитать не по-человечески уже нет, поэтому грустно и страдаешь. …Жалко прожитого времени и прочитанных плохо книг!

Ольга Тен

Зачастую мы читаем произведение и не обращаем внимая на слово, его ту или иную форму, какую-то синтаксическую конструкцию. За всем этим стоит удивительный мир! Умение погрузиться в этот мир, слиться с автором – в этом и заключается задача читателя, а особенно филолога. Нам необходимо научиться анализировать текст с тем, чтобы потом разбирать его с учениками.

Наталия Васильева

Примечания

1

Инофон – носитель языка и соответствующей картины мира (Азимов, Щукин 1999: 92).

2

Е.И. Пассов в своей книге «Коммуникативное иноязычное образование. Концепция развития индивидуальности в диалоге культур» приводит эти слова как сказанные Альбертом Эйнштейном (Пассов 2000: 46).

3

Ранние версии данной методики (частично и полностью) рассматривались в других работах автора: учебном комплексе для школ «Читаем по-русски на уроках и дома. Книга для ученика» и «Читаем по-русски на уроках. Книга для учителя» (Рига: Retorika-A, 2008), методическом пособии «Зачем, что и как читать на уроке. Художественный текст при обучении русскому языку как иностранному» (СПб.: Златоуст, 2001), монографии «Художественный текст в лингводидактическом осмыслении» (М.: Гос. ИРЯ, 2000), учебных пособиях «Читаем стихи русских поэтов» (СПб.: Златоуст, 1997 (1-е изд.), 1998 (2-е изд.) 2012 (8-е изд.)) и «Написано женщинами» (М.: Русский язык. Курсы, 2004), а также в статьях, опубликованных в профессиональных российских и зарубежных изданиях.

4

Позднее в этот ряд (в результате исследований Е.А. Брызгуновой) добавилась интонация.

5

Пример Вл. Плунгяна.

6

Мы опираемся на собственный опыт ведения практического курса РКИ.

7

Симптоматично, что и в области преподавания русского языка как родного начинает распространяться аналогичный подход. Выступая в телевизионной программе («Тем временем», канал «Культура», 20.05.2013), известный российский лингвист Максим Кронгауз, которому было предложено разработать принципы создания линейки школьных учебников по русскому языку, выделил формирование умений создавать и понимать тексты на родном языке как приоритетную методическую задачу обучения русскому языку в российской общеобразовательной школе.

8

Проекция – результат восприятия текста читателем (Рубакин 1977: 55–59).

9

Имеется в виду глава 3 «О трёх видах общения» книги третьей «Опытов» Монтеня».

10

«Автор гипотезы дал ей следующую формулировку: “Почитатели произведения обладают душевной организацией, аналогичной организации художника, и если последняя благодаря анализу уже известна, то будет законным приписать почитателям произведения те самые способности, те недостатки, крайности и вообще все те выдающиеся черты, которые входят в состав организации художника”» (Геннекен 1892: 76; цит. по: Белянин 2000: 212).

11

Это необходимо помнить преподавателю, т. к. нередко мы предлагаем учащимся «разыгрывать» общение, обмениваясь текстами, не содержащими новой информации, или «читать» тексты, содержание которых заранее известно.

12

Мы вслед за Ш. Балли, Б.А. Лариным, В.И. Шаховским и др. различаем эмоциональность как психологическую характеристику личности и эмотивность как категорию текста и речи вообще.

13

Методическую разработку стихотворения М. Цветаевой «Москве» см.: Кулибина 1994: 38–46.

14

Приведём полностью гипотезу Дж. Сёрля, сформулированную следующим образом: «В косвенных речевых актах говорящий передаёт слушающему большее содержание, чем то, которое он реально сообщает, и он делает это, опираясь на общие фоновые знания, как языковые, так и неязыковые, так и на общие способности разумного рассуждения, подразумеваемые им у слушающего» (Серль 1986: 197).

15

Методическую разработку этого стихотворения для занятия по русскому языку см.: Кулибина 2014: 53–56.

16

Методическую разработку этого рассказа для занятия по русскому языку см.: Кулибина 1987: 104–117.

17

Например, Н.С. Хрущёв в своей печально известной речи кричал неугодному властям поэту А. Вознесенскому: «И пусть господин Вознесенский убирается отсюда!» (т. е. эмигрирует из Советского Союза).

18

Методическую разработку этого стихотворения Дм. Пригова см.: Кулибина 2001.

19

Н.Д. Бурвикова, противопоставляя текст дискурсу, «как результат противостоит процессу», метафорически сравнивает текст и дискурс с различными состояниями джинна из старинной арабской сказки: если текст – это джинн в кувшине (т. е. в заточении), тогда джинн до заточения – это дискурс, а джинн, выпущенный из кувшина, – дискурс, подчёркивая несовпадение того, что «на входе», и того, что «на выходе» (Бурвикова 1999: 32).

20

Сознание, как последний член этой цепочки, практически отождествляется с мышлением (Кубрякова, Демьянов, Панкрац и др. 1996; Гудков 1999 и др.).

21

Ср.: «Значение есть относительно постоянный, относительно объективный и относительно единый компонент для всех членов коллектива. Смысл же – постоянно меняющаяся вещь, поскольку он является результатом приложения значения к объекту (денотату). Количество значений ограничено для каждого отдельного этапа развития языка. Количество же смыслов практически безгранично» (Комлев 1969: 93; курсив наш. – Н.К.).

22

Методическую разработку этого стихотворения для занятия по русскому языку см.: Кулибина 2014: 91–93.

23

Используя термин «смысл», мы поступаем, возможно, недостаточно корректно, но делаем это намеренно, желая подчеркнуть наличие особой, текстовой, семантики как у целого, так и у его части. Речь идёт как о смыслах отдельных фрагментов текста, так и об общем текстовом смысле.

24

«Сама этимология термина “культура” позволяет трактовать его широко, поскольку данный термин служит выражением по крайней мере трёх начал: религиозного (ср. лат. cultus – “культ”), мирского (ср. лат. cultio – “возделываю”), светского (лат. cultura как стремление к совершенству) (Акопян 1994: 119; цит. по: Хайруллин 1995: 15).

25

К ним можно, например, отнести семиотику верха и низа, правого и левого, изоморфизм тела и мира, дуализм живого и мёртвого и т. д. Количество основных элементов, из которых строится картина мира, относительно невелико и имеет универсальный характер. Отличия возникают на уровне комбинаций.

26

Мы прекрасно отдаём себе отчёт в том, что в реальности ситуация гораздо сложнее и противоречивее, однако здесь нам хотелось даже несколько утрировать положение, упростив его, с тем чтобы более наглядно представить наш подход, отличный от принятого.

27

У А.С. Пушкина в «Сказке о царе Салтане» Царевна Лебедь говорит Царевичу: «Ты не коршуна убил – чародея погубил!»

28

«(1) ярко выраженный акцент на чувствах и на их свободном изъявлении, высокий эмоциональный накал русской речи, богатство языковых средств для выражения эмоций и эмоциональных оттенков; (2) подчёркивание ограниченности логического мышления, человеческого знания и понимания, непостижимости и непредсказуемости жизни; (3) ощущение того, что людям неподвластна их собственная жизнь, что их способность контролировать жизненные события ограничена; склонность русского человека к фатализму, смирению и покорности; недостаточная выделенность индивида как автономного агента, как лица, стремящегося к своей цели и пытающегося её достичь, как контролёра событий; (4) абсолютизация моральных измерений человеческой жизни, акцент на борьбе добра и зла (и в других, и в себе), любовь к крайним и категоричным моральным суждениям» (Вежбицкая 1996: 33–34).

29

Носитель русского языка также задаётся вопросом, как передать в переводе на другой язык «все оттенки, которые имеются в русском, разные ласкательные, уменьшительные – всю ту вибрацию чувств, которая так хорошо отражена в русском фольклоре в отношении окружающего – людей и природы?» (Лихачёв 1984: 8).

30

Справедливости ради надо сказать, что подобное случается и при невнимательном чтении литературного произведения носителем языка. Однако если обратить внимание носителя языка на конкретный словесный образ, он, как правило, будет распредмечен адекватно.

31

При всех различиях его конкретных проявлений в реальной читательской практике.

32

Л.С. Выготский определял слово «как единство общения и обобщения» (Выготский 1958: 51).

33

«К когнитивным способностям относят обычно способность говорить, что считается отличительной характеристикой человека в отличие не только от животных, но и от машины… а также способность учиться и обучаться, решать проблемы, рассуждать, делать умозаключения и приходить к неким выводным данным, планировать действия и вообще поступать интенционально (намеренно), запоминать, воображать, фантазировать и т. п., не говоря уже о таких способностях, как видеть, слышать, осязать и обонять, двигаться по собственной воле и т. д.» (Кубрякова, Демьянков, Панкрац и др. 1996: 83).

34

Хотя это и практикуется иногда в некоторых учебниках и учебных пособиях для изучающих русский язык (и не только на начальном этапе).

35

По А.Н. Леонтьеву, смысл есть отношение мотива к цели.

36

Например, Р. Оксфорд выделяет следующие стратегии:

37

В этом и других фрагментах пособия, где фигурируют возможные ответы учащихся используются реальные ответы, зафиксированные автором на занятиях. В ряде случаев мы позволяем себе привести рядом ответы, записанные в разных группах, и делаем это для того, чтобы сделать более наглядным ход мыслей учащихся, ведь далеко не всегда каждый этап рассуждений вербализуется, т. е. оформляется участниками обсуждения как речевое высказывание.

38

Эта реакция многократно фиксировалась на наших занятиях.

39

Сам И. Бродский писал о себе: «…русский поэт, англоязычный эссеист и гражданин Америки».

40

Но такое возможно только лишь в том случае, когда читатель обладает и эмоциональной моделью ситуации. Как показывает практика, читатели иного вероисповедания, как правило, остаются в лучшем случае равнодушными к этому стихотворению.

41

Ср.: «Когнитивной единицей процесса общения является образ или эталон, который при порождении текста в коммуникативном акте расчленяется на составляющие элементы с помощью имеющихся в распоряжении коммуникантов языковых средств, а при восприятии текста реконструируется» (Шахнарович, Голод 1986: 56; курсив наш. – Н.К.).

42

Методическую разработку лингвистической сказочки Л. Петрушевской «Абвука» для занятия по русскому языку см.: Кулибина 2008а.

43

По наблюдениям И.Н. Горелова и К.Ф. Седова, дошкольники (носители языка) воспринимают этот текст как информативно полноценный и даже пытаются иллюстрировать его (Горелов, Седов 1997).

44

Методическую разработку этого стихотворения для занятия по русскому языку см.: Кулибина 2005.

45

Название популярного блюда кавказской кухни (в некоторых странах его рекламируют как блюдо русской кухни) проникло во многие языки.

46

В этом рассказе речь идёт о том, как деревенский мужик, увидев в магазине красивые (и дорогие!) женские сапоги, неожиданно для самого себя покупает их, чтобы сделать подарок жене, не зная, какой у неё размер и вообще нужны ли они ей, просто вдруг осознав, что любит и жалеет её: «Ездили в город за запчастями… И Сергей Духанин увидел там в магазине женские сапожки. И потерял покой: захотелось купить такие жене. Хоть один раз-то, думал он, надо сделать ей настоящий подарок. Главное, красивый подарок… Она таких сапожек во сне не носила».

47

Недаром и Шукшин пишет, что герой рассказа жалеет продавщицу: «В глаза ей не решался посмотреть, глядел выше тощей груди. “Больная, наверно”, – пожалел Сергей» (там же).

48

«Целью эстетической речевой деятельности является адекватная репрезентация личностных смыслов, а результатом её – художественный текст как совокупность эстетических речевых актов, представляющая определённое содержание концептуальной системы автора» (Пищальникова, Сорокин 1993: 7).

49

Мы делаем этот вывод в соответствии со следующим положением теории речевой деятельности: «…сколько-нибудь развёрнутая деятельность предполагает достижение ряда конкретных целей, из числа которых некоторые связаны между собой жёсткой последовательностью» (Леонтьев 1977: 153; курсив наш. – Н.К.), – благодаря которому деятельность предстаёт как последовательность действий, подчиняющихся конкретным частным целям, определяемым основной целью деятельности.

50

В нашем архиве есть следующие интерпретации словесных образов того же стихотворения иностранными читателями:

51

Ср. у Ю.М. Лотмана: «…как бы ни стремился словесный художественный текст – из соображений полемики или эксперимента – перестать быть сообщением, это невозможно, как убеждает нас весь опыт искусства» и далее «… ведь восприятие его как текста на естественном языке – условие, без которого поэзия существовать и выполнять свою коммуникативную функцию не может» (Лотман 1999: 41).

52

Так, от учащегося требуется не только и не столько квалификация языкового средства как метафоры, а объяснение или описание того, какой образ ему видится за этой метафорой и какой скрытый смысл раскрывается благодаря ей.

53

Иными словами, языковым (чаще всего лексическим) единицам, в семантике которых в той или иной мере отражена национальная культура, т. е. единицам с национально-культурным компонентом семантики.

54

Весь комплекс грамматических знаний и навыков оперирования с грамматическим материалам формируется у изучающего язык уже на уровне А2 (исключение составляют формы причастия и деепричастия, знакомство с которыми происходит на уровне В1).

55

Исключением является только пособие «Читаем стихи русских поэтов», в которое наряду со стихами поэтов XX века включены и произведения, написанные в XVIII–XIX веках.

56

По поводу этого текста нам довелось услышать такую реплику учащегося-инофона: «Я не хочу читать стихи человека, который не знает, жива ли его мать».

57

Методические разработки стихотворений С. Есенина и И. Бродского см. Кулибина 2005.

58

То, что происходит в уме человека, когда он является свидетелем или участником ситуации, слышит или читает о ней, ван Дейк называет моделью ситуации: «…личное знание, которым располагают люди относительно подобной ситуации и это знание представляет собой результат предыдущего опыта, накопленного в столкновениях с ситуациями такого рода» (ван Дейк 1989: 69).

59

Методическую разработку этого стихотворения для занятия по русскому языку см.: Кулибина 2005.

60

Рекомендация, можно сказать, «выстрадана» нами на практике: однажды группа американских студентов обратилась к декану с жалобой: «Преподаватель задаёт вопросы, на которые мы не можем ответить!» Узнав о характере жалобы, я сначала удивилась (ведь это учебный процесс), а потом… согласилась со студентами и теперь благодарю их за подсказку.

61

Работа над названием самого текста – это часть притекстовой работы, об этом см. далее в п. 3.8.

62

Как уже говорилось ранее, в название текста автор нередко выносит ключевую единицу текста, соответствующую одному из компонентов ситуации текста: номинацию субъекта («Анна Каренина», «Наш человек в футляре»), информацию о событии («Война и мир», «Выбор»), месте («В круге первом») или времени («В августе 44-го»).

63

Информация последнего абзаца может быть помещена в раздел «Ключи».

64

Методическую разработку рассказа Ю. Коваля «Вода с закрытыми глазами» см.: Кулибина 2008б.

65

Сказанное отнюдь не значит, что правильной признается только одна точка зрения. Если возможно, стоит рассмотреть варианты понимания как смысла текстовой единицы, так и всего текста, но не в тех случаях, когда это противоречит языковой информации, фоновым знаниям носителей языка и просто здравому смыслу.

66

О ключевых единицах текста см. п. 3.5.2.

67

Методическую разработку рассказа Ю. Коваля «Вода с закрытыми плодами» см.: Кулибина, 2008б.

68

Методическую разработку текстов (задач) из пособия Г. Остера «Ненаглядное пособие по математике» см.: Кулибина 2008б.

69

Иглы елей густо и колко

Устилают низкие пни.

Здесь лежала его треуголка

И растрёпанный том Парни.

70

Ключи к этому стихотворению см.: Кулибина 2005: 60.

71

Методическую разработку этого рассказа см.: Кулибина 2001.

72

Во фрагментах «Возможные ответы» используются реальные ответы обучаемых, записанные на занятиях (незначительно отредактированные, прежде всего в соответствии с грамматической нормой русского языка).

73

– Подумайте над названием рассказа «Лабиринт»: определите лексическое значение и предложите читательский прогноз.

74

Мы в полной мере разделяем мнение Е.И. Пассова о том, что «контроль по самой своей природе агрессивен» и «противоречит взаимодействию как сути общения» (Пассов 2000: 104).

75

Кто знает, что такое слава!

Какой ценой купил он право,

Возможность или благодать

Над всем так мудро и лукаво

Шутить, таинственно молчать

И ногу ножкой называть?

1943

76

Методическую разработку этого рассказа М. Палей см.: Кулибина 2004.

77

Методическую разработку рассказа Ю. Коваля «Вода с закрытыми глазами» см.: Кулибина 2008б.

78

Методическую разработку рассказа Л. Петрушевской «Дед-шептун» см.: Кулибина 2008б.

79

Методическую разработку рассказа А.Б. Раскина см.: Кулибина 2008б.

80

Методическую разработку стихотворения Ю. Мориц см.: Кулибина 2008б.

81

Методические разработки всех упомянутых текстов см.: Кулибина 2008б.

82

Статья опубликована в журнале «Русский язык за рубежом» (2013. № 5).

83

Ответы респондентов.

84

Методическую разработку сказки «Абвука» см.: Кулибина 2008б.

85

Теоретический материал, представленный в приложении, в основных чертах повторяет изложенное на предыдущих страницах. Однако здесь он напрямую связан с практическими действиями преподавателя, проводящего занятие, поэтому считаем такое повторение возможным и даже полезным.

86

Методическая разработка этого рассказа для занятия русского языка дана в учебном пособии «Читаем по-русски на уроках и дома. Книга для ученика» (2008б). Однако настоящий мастер-класс включает не только саму методическую разработку (некоторые вопросы и задания могут быть сформулированы иначе, что не меняет общей направленности занятия на самостоятельное понимание учащимися смысла художественного текста, предлагаемого для чтения), но и другие материалы, которые могут быть использованы на занятии.

87

Здесь и далее в рубрике «Возможные ответы» используются реальные ответы учащихся, записанные мною на уроках. В ряде случаев приведены рядом ответы, полученные в разных группах, для того чтобы сделать более наглядным ход мыслей учащихся, ведь далеко не всегда каждый этап рассуждений вербализуется, т. е. оформляется участниками обсуждения как речевое высказывание.

88

Более подробно о ситуации текста, её компонентах, ключевых единицах текста и др. см. выше, а также: Кулибина 2001.

89

Здесь и далее в вопросах и заданиях преподавателя в скобках дано описание когнитивных стратегий идентификации значения незнакомого слова, иными словами, это инструкция для учащегося с описанием того, что он должен делать, чтобы понять незнакомое слово. Более подробно о когнитивных стратегиях смыслового восприятия художественного текста см. раздел «О чтении».

Content

Н. В. Кулибина
Зачем, что и как читать на уроке: Методическое пособие для преподавателей русского языка как иностранного

От автора

Введение

0 Общие вопросы

0.1. Какова основная цель обучения русскому языку как иностранному? Какие учебные задачи решаются в рамках практического курса русского языка как иностранного?

0.2. Какие тексты используются в обучении иностранному языку?

0.3. Что такое образовательные технологии? Какие образовательные технологии можно назвать интерактивными?

1 О тексте

1.1. С чем мы работаем на занятии по русскому языку: с художественным произведением или художественным текстом?

1.2. Какие характеристики текста актуальны для его использования как учебного материала?

1.2.1. Почему мы говорим о коммуникативной природе текста?

1.2.2. Что такое информативность текста? Какую информацию читатель может найти в художественном тексте? Какими способами она передаётся?

1.2.3. Чем отличаются такие характеристики текста, как связность и цельность?

1.3. Что такое дискурс? Как связаны между собой текст и дискурс? Можно ли говорить о художественном дискурсе?

1.4. Чем отличается художественный текст от других видов текста?

1.4.1. На каком языке пишут художественные произведения?

1.4.2. Почему мы говорим о художественном слове? Что происходит со словом в художественном тексте?

1.4.3. Что представляет собой словесный образ?

1.5. Художественный текст и культура

1.5.1. Что имеют в виду, когда говорят о культуре?

1.5.2. Каким образом национальная культура может быть представлена в художественном тексте?

1.5.3. Что такое языковая картина мира?

1.5.4. Возможна ли классификация словесной образности с позиции отражения в образных средствах тех или иных элементов культуры?

2 О чтении

2.1. Что такое чтение художественной литературы?

2.2. Какую задачу можно считать реальной и достаточной при аудиторной работе над текстом: постижение смысла литературного произведения или понимание смысла художественного текста?

2.3. Каким образом представление о коммуникативной природе чтения влияет на организацию работы над художественным текстом на языковом учебном занятии?

2.4. Что имеют в виду, когда говорят о когниции (когнитивной деятельности)?

2.5. Какие задачи решают автор художественного текста и его читатель?

2.6. Почему говорят об уровневом характере восприятия текста?

2.7. Какова роль слова в процессе смыслового восприятия текста?

2.8. Что имеют в виду, когда говорят о стратегиях овладения языком?

2.8.1. Какие стратегии могут использоваться для преодоления лексических трудностей художественного текста?

2.8.2. Может ли читатель понять текст, в котором он не знает ни одного слова?

2.9. Какие стратегии читатель может использовать в процессе смыслового восприятия художественного текста?

2.9.1. Подбор синонимов и анализ различий в их значениях

2.9.2. Выявление смысла единицы языкового выражения с опорой на художественный контекст (ситуацию или тему художественного текста)

2.9.3. Привлечение фоновых (экстралингвистических) знаний для уточнения смысла слова

2.10. Что такое читательские представления?

2.10.1. Какие когнитивные стратегии читатель может использовать при создании читательских представлений?

2.11. В чём состоит эстетический аспект деятельности читателя художественной литературы?

2.11.1. Как мы понимаем термин «психопоэтика»?

2.11.2. Какую роль играют понятия и представления в мыслительной деятельности читателя?

2.11.3. Каким образом работают психопоэтические стратегии создания читательских представлений?

2.12. Из чего складывается читательская проекция текста?

3 О методике

3.1. Основные вопросы методики использования текста на занятиях по РКИ

3.2. Для какой аудитории предназначена эта методика?

3.2.1. Нужна ли предварительная подготовка, объяснение учащимся, как следует работать по этой методике?

3.2.2. Возможны ли отдельные занятия по предлагаемой методике или нужен целый курс?

3.3. Какова основная цель использования художественного текста на уроке русского языка как иностранного?

3.4. Как выбрать текст для урока?

3.4.1. Почему стоит выбирать тексты современных авторов?

3.4.2. Какое влияние оказывают литературные пристрастия преподавателя на читательскую деятельность учащихся?

3.4.3. Стоит ли читать на уроках стихи?

3.5. Что такое ситуация текста?

3.5.1. О каких компонентах ситуации текста идёт речь?

3.5.2. Что такое ключевые единицы текста и каким образом они могут быть выделены в тексте?

3.6. Какие этапы выделяются в работе над художественным текстом и почему?

3.7. В чём состоит главная цель предтекстовой работы?

3.7.1. В какой форме должна вестись предтекстовая работа?

3.7.2. Что и как рассказать учащимся о писателе?

3.7.3. Стоит ли рассказывать (и что) о том произведении, текст которого предлагается для чтения на уроке?

3.7.4. Почему нет необходимости в предтекстовых грамматических упражнениях?

3.7.5. Нужно ли «снимать» лексические трудности до чтения текста?

3.7.6. Последнее замечание о предтекстовой работе

3.8. Какое место в рамках методики обучения пониманию текстов отводится притекстовой работе?

3.8.1. Как и когда работать над названием художественного текста?

3.8.2. Как знакомить учащихся с художественным текстом?

3.8.3. Не разрушает ли работа по фрагментам целостность восприятия художественного текста?

3.8.4. Как работать над ключевыми единицами текста на занятии?

3.8.5. Каким образом можно помочь читателю-инофону понять смысл текстовой единицы?

3.8.6. Каким образом в ходе аудиторной работы происходит создание читательских представлений?

3.8.7. Есть ли определённая последовательность работы над ключевыми текстовыми единицами?

3.8.8. К какому результату следует стремиться в ходе притекстовой работы?

3.9. Есть ли необходимость в послетекстовой работе?

3.9.1. Как может быть организована послетекстовая работа?

3.9.2. Каким образом можно использовать перевод?

3.9.3. Как и зачем активизировать обсуждение прочитанного?

3.9.4. Нужны ли письменные задания?

3.9.5. Стоит ли включать прочитанный художественный текст в более широкий литературный и культурный контекст?

3.9.6. Возможно ли использование наглядности?

3.10. Как «не выжать» из текста «последнюю каплю» смысла?

Литература

Приложения

Приложение 1 «Адаптировать нельзя понять»

Приложение 2 Мастер-класс на тему «работа над прозаическим художественным текстом на уроке русского языка как иностранного»

Приложение 3 Отзывы коллег

Приложение 4 Отзывы учеников – студентов 4-го курса бакалавриата гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина о курсе «Филологический анализ художественного текста», в котором использовалась моя методика (2002–2007 годы)

Примечания