Юрген Леман

Русская литература в Германии Восприятие русской литературы в художественном творчестве и литературной критике немецкоязычных писателей с XVIII века до настоящего времени

Русская литература в Германии

Предисловие к русскому изданию

Книга «Русская литература в Германии», над которой я работал с 2009 по 2015 год, представляет собой первый в научной литературе систематический обзор более чем двухвековой истории восприятия русской литературы в творчестве немецких поэтов и писателей, философов и критиков. Свою задачу я видел в научном обосновании того факта, что произведения русских авторов имели для развития литературы стран немецкого языка не меньшее значение, чем опыт других национальных литератур – английской или французской, итальянской или испанской. Наряду с новыми главами в книгу включены и мои прежние научные работы на тему литературной рецепции, создававшиеся на протяжении нескольких десятилетий. Вышедшая в 2015 году в издательстве Мецлера в Штутгарте, книга была благосклонно воспринята читателями и высоко оценена критикой – резонанс, который позволил мне согласиться на русское издание. Я благодарен прежде всего Гёте-Институту в Москве, щедрая финансовая поддержка которого дала возможность перевести и издать книгу. То же касается и московского издательства «Языки славянской культуры», включившего книгу в свою программу. Я также благодарен Дирку Кемперу за помощь и организационную поддержку. Но прежде всего я благодарю своих друзей Наталию Бакши и Алексея Жеребина, за то что они взяли на себя сложную и долгую работу по переводу книги. Читая русский текст, я был поражен и счастлив тем, что они смогли перевести мою книгу с большим знанием дела и чуткостью, компетентно и в то же время стилистически элегантно.

Юрген Леман

1. Введение

«Я чувствую, что русские вещи – это лучшие имена и образы для моих чувств и откровений. И что с их помощью – когда я пойму их лучше, основательнее – я смогу выразить все то, что рвется во мне к ясности и звучанию». Рильке написал эти слова в письме Елене Ворониной 28 мая 1899 года, находясь под впечатлением от своей первой поездки в Россию. Перед нами одно из многочисленных свидетельств почти пожизненного интереса Рильке к русскому искусству и литературе, свидетельство духовного родства, связавшего его с «русскими вещами» и наложившего печать на его творчество, в особенности раннее. Наряду с этим приведенные слова Рильке – одно из множества аналогичных высказываний немецких поэтов, критиков и философов – показывают, насколько интенсивными, глубокими и многосторонними отношениями были связаны между собой культуры России и Германии. Они выразительно подтверждают тот факт, что восприятие русской поэзии имело для развития немецкой литературы не меньшее значение, чем творческая рецепция античности или произведений английских, французских, итальянских и испанских писателей.

Этот союз, для обеих литератур столь плодотворный и результативный, зарождается – если отвлечься от первых контактов, зафиксированных путешественниками, из которых многие представляли себе Россию как страну варваров и необразованных крестьян, – в начале XVIII века с появлением переводов и литературной критики, укрепляется в первой трети века XIX благодаря многочисленным и разнообразным формам творческой рецепции и сохраняет свое значение до сегодняшнего дня. Во многих случаях соответствующие тексты дают примеры поразительно тесного родства и глубокого взаимного интереса, свидетельствуя о стремлении и способности их авторов к конструктивному диалогу в области литературной критики и эссеистики. Историко-литературное значение этого диалога подтверждается активным участием в нем выдающихся писателей обеих стран, таких как Василий Жуковский, Иван Тургенев, Борис Пастернак, Андрей Белый, Сергей Третьяков с русской стороны, и таких, как Райнер Мария Рильке, Томас Манн, Бертольд Брехт, Стефан Цвейг, Генрих Бёлль, Пауль Целан и Хайнер Мюллер с немецкой стороны. С особой выразительностью свидетельствуют об этом случаи личных контактов между русскими и немецкими писателями: встречи Тургенева с представителями немецкого «поэтического реализма», переписка Рильке с Мариной Цветаевой, сотрудничество Бертольда Брехта с Сергеем Третьяковым, беседы Михаила Шолохова с писателями из ГДР, такими как Анна Зегерс или Эрих Нейч.

Особое значение этих контактов проявляется в том, что творческое усвоение произведений русской литературы нередко стимулировало смену художественных парадигм в истории литературы Германии. Это наблюдается и на уровне литературных эпох, и на уровне истории жанров, и по отношению к творчеству отдельных авторов. Так, невозможно представить себе становление реалистической и позднереалистической прозы в литературе стран немецкого языка, не принимая во внимание воздействия русского реализма. Такие разные авторы, как Теодор Фонтане, Мария фон Эбнер-Эшенбах и Леопольд фон Захер-Мазох, учатся у Ивана Тургенева, Герхарт Гауптман и молодой Томас Манн – у Льва Толстого и Федора Достоевского. На рубеже XIX–XX веков Толстой и Достоевский способствуют эпохальному сдвигу в истории литературы и культуры: именно благодаря им социокультурная проблематика, выдвинутая французским и немецким натурализмом, приобретает религиозно-философскую глубину и находит себе художественное оправдание. Так же и переход немецкоязычных авторов (Петер Альтенберг, Герман Бар, Артур Шницлер, Альфред Дёблин и др.) от натурализма к импрессионизму и экспрессионизму совершается в контексте русской литературы, под впечатлением от произведений Толстого и Достоевского, Всеволода Гаршина, Антона Чехова. Когда немецкие писатели, от Томаса Манна и Германа Гессе до Анны Зегерс и Кристы Вольф, решают для себя проблему личности как субъекта художественного творчества, когда они размышляют о границах авторской субъективности, ключевым автором, к которому они обращаются в своих исканиях, является Достоевский. Русская литература нередко входит в круг внимания немецких писателей именно в переломные моменты их творческой биографии: для Рильке русская поэзия и живопись становится на рубеже ХХ века ключом к новому пониманию поэтического образа; Томас Манн ищет у Достоевского ответы на мировоззренческие вопросы, мучавшие его в годы Первой мировой войны («Размышления аполитичного»); Бертольд Брехт создает концепцию «эпического театра» на основе длительного изучения театральных экспериментов Сергея Третьякова и теоретических трудов Константина Станиславского; Пауль Целан, мучительно переживший скандальное «дело Голля», открывает новые пути развития лирической поэзии, опираясь на опыт Осипа Мандельштама, почти отождествляя себя с его поэтической личностью; молодые поэты из ГДР – Райнер и Сара Кирш, Карл Микель, Эльке Эрб и другие представители «Саксонской школы» – находят свой поэтический голос в процессе интенсивного освоения традиции русского символизма, акмеизма и футуризма, в том числе благодаря переводческой практике; драматурги Фолькер Браун и Хайнер Мюллер раскрывают тему кризиса и крушения «реального социализма» с опорой на произведения Чехова, Федора Гладкова и Александра Блока.

В высшей степени плодотворным явилось обращение к русской литературе в жанре эссе. Целый ряд значительных произведений этого жанра, созданных такими немецкими писателями, как Томас Манн, Стефан Цвейг, Георг Лукач, Вальтер Беньямин, а позднее Генрих Бёлль и Кристоф Мекель, посвящены русским. Доминируют две тенденции: с одной стороны, идеологическая и культурно-политическая апроприация, перекодировка (Томас Манн, Георг Лукач), с другой – тяга к фикционализации, к созданию литературных биографий, включающих элемент художественного вымысла (Стефан Цвейг, Генрих Бёлль, Кристоф Мекель). Эти примеры с особой очевидностью показывают, что творческая рецепция включает в себя не только усвоение новых тем, мотивов и художественных приемов, но и теоретическую переоценку личности и творчества русских писателей, вследствие которой возникают новые эстетические концепции, воплощенные в литературных текстах. Такой результат дает, например, соотнесенность в творчестве Германа Гессе его статей, посвященных Достоевскому, и романа «Степной волк», в творчестве Кристы Вольф – связь между ее интерпретацией Достоевского в книге «Чтение и письмо. Вера в земную жизнь» и ее концепции «субъективной аутентичности» в романе «Раздумья о Кристе Т.».

Следует отметить, наконец, и большое культурно-историческое значение эссеистики на русские темы, поскольку рецепция русских писателей входит нередко в контекст мировоззренческих концепций, подвергаясь, с одной стороны, их влиянию, а с другой – трансформируя и развивая сами эти идейные концепции. Первый пример рецепции такого рода относится к середине XIX века, к переводческой деятельности Вильгельма Вольфсона, в чьих переводах явственно дает о себе знать «дух эпохи Гёте»; продолжением этой практики становится эстетизация славянофильства у Рильке, Томаса Манна и ряда других авторов; доминировать подобный подход начинает в период чрезвычайно интенсивного и разнообразного идеологического осмысления творчества Толстого и Достоевского, то есть в конце XIX и в первой трети ХХ века, а кульминации он достигает в процессе многопланового и противоречивого восприятия русской литературы в контексте диалектического и исторического материализма в ХХ веке – у общественных деятелей (Роза Люксембург) и философов (Георг Лукач), но также и у поэтов (Бертольд Брехт, Анна Зегерс, Сара Кирш и др.).

Рецепция такого рода особенно показательна, когда речь идет о некоторых вариантах трансформации литературных текстов, обеспечивающих их социополитическую актуальность в культуре переходных эпох, – тема, вызывающая подчеркнутое внимание современной культурологии (см. напр., работы Яна и Алейды Асман). Вопреки традиции XIX века с ее пониманием истории литературы как формы создания культурной идентичности народа и нации, история рецепции призвана маркировать прежде всего разрывы и переломные моменты в гомогенном и последовательном на первый взгляд развитии национальной культуры. Ее задача – высветить связь между степенью интенсивности и характером восприятия иностранной литературы и фазами кризисов и эстетической дезориентации в литературе принимающей. Рост влияния русских писателей, прежде всего Толстого и Достоевского, наблюдается именно в те кризисные периоды немецкой истории, когда возникала потребность в новых ценностях, когда рождались новые религиозные и философские дискурсы. Страстная заинтересованность, с которой воспринималась русская литература в 1900-е годы, воодушевление, с которым не только писатели, но и философы, социологи, теологи, психологи набрасывались на сочинения Достоевского, выявляют степень той духовной опустошенности и интеллектуального застоя, который испытывала Германия эпохи Вильгельма II. Вместе с тем именно в такие периоды подлинно диалогические и творчески продуктивные формы рецепции чаще всего подменяются безоглядным присвоением и инструментализацией иностранных текстов, невыносимо огрубленными, неуважительными, равнодушными к их эстетическим достоинствам интерпретациями. В особенности это относится к немецкой рецепции Достоевского в первой трети ХХ века. Стремление поставить чужой опыт на службу собственным интересам, обрести новые духовные ориентиры с опорой на русскую литературу, наблюдается в самых различных областях социальной жизни, проявляется в самых различных идеологических формах. Таковы, например, известные попытки критики культуры с крайне консервативных позиций (Меллер ван ден Брук, Освальд Шпенглер, Томас Манн) в «конце века» и после проигранной Первой мировой войны; таковы усилия заново создать идеологическую платформу для строительства социалистических общественных отношений после Второй мировой войны в ГДР (о том, что поиски такой платформы велись и в западногерманской философии, свидетельствует биография Достоевского, написанная в те годы Рейнгардом Лаутсом). Аналогичные попытки предпринимались и в области естествознания; так, психоанализ приобрел свои характерные черты благодаря размышлениям Фрейда над Достоевским.

Связи и отношения, возникающие из этой рецепции, отличаются большой сложностью, пути установления контактов запутаны и труднообозримы. История русско-германских отношений знает примеры громадного взаимного обогащения, но также и множество тяжелых недоразумений, глубокое взаимное непонимание. Нередко именно случаи наиболее интенсивной рецепции были обусловлены предрассудками и искажениями фактов и смыслов, отмечены острым противоречием между увлеченностью и страхом, воображаемой близостью и реальной чуждостью. Желанное преодоление дистанции между литературами России и Германии оборачивалось тогда ее невольным возрастанием, а любовь к «другому» – горьким сознанием ее неосуществимости. Особенно наглядным примером может служить в этом отношении рецепция русской литературы у Томаса Манна. Встречаются ситуации, когда контакты устанавливаются при посредстве других литератур, например французской, как свидетельствует об этом история восприятия Тургенева, Толстого, Достоевского. Имеют место случаи, когда увлечение русской литературой приводит к диалогу между самими немецкоязычными авторами; так, благодаря обращению к Достоевскому вступают в контакт между собой Бёлль и Зегерс, а общий интерес к русскому акмеизму способствует встрече Ингеборг Бахман и Пауля Целана.

Средства и формы рецепции характеризуются большим разнообразием: это и переводы, филологически точные, как и вольные, поэтические, близкие к подражанию, это и структурообразующие интертекстуальные отношения (например, в новеллистике Марии фон Эбнер-Эшенбах или в «Волоколамском шоссе I–V» Хайнера Мюллера), и лирические тексты с посвящениями (напр., многочисленные стихотворения поэтов из ГДР посвящены Есенину или Маяковскому), и разнообразные варианты использования тем и мотивов, ведущих свое происхождение из русской литературы (напр., в романе Франца Кафки «Процесс» или в драме Томаса Бернхарда «Охотничье общество»). Как мы могли убедиться, чрезвычайно важной формой рецепции являются литературно-критические эссе и статьи. Многие из них, как, например, работа Вальтера Беньямина о Лескове, имеют большое теоретическое значение, другие, как например, очерки Стефана Цвейга и Германа Гессе о Достоевском, обнаруживают как высокое эстетическое качество, так и глубину историко-философского содержания.

При всем тематическом и интенциональном многообразии русско-немецких литературных отношений в них различимы определенные константы, главные линии восприятия. В центре внимания находится ограниченный круг авторов: Федор Михайлович Достоевский (1821–1881), Лев Николаевич Толстой (1828–1910), Николай Васильевич Гоголь (1809–1852), Александр Сергеевич Пушкин (1799– 1837), Михаил Юрьевич Лермонтов (1814–1841), Иван Александрович Гончаров (1812–1891), Иван Сергеевич Тургенев (1818–1983), Антон Павлович Чехов (1860–1904), Максим Горький (1868–1936), Борис Пастернак (1890–1960), Осип Мандельштам (1891–1938), Александр Солженицын (1918–2008). Нередко личность автора вызывает больший интерес, чем его произведения. Во все периоды рецепции наблюдается склонность к восприятию русской литературы в первую очередь как источника сведений социально-политического и культурно-исторического характера при недостаточном внимании к художественной стороне воспринимаемых произведений. При этом на первый план выходит порой тенденция к подтверждению или обоснованию уже существующих, сложившихся в немецкой культуре образов России и русских (литература как отражение «русской души», «азиатского анимализма» и т. п.), к использованию таких «образов чужого» в качестве аргументов, способствующих созданию тех или иных мифологических и идеологических конструкций. В первую очередь это относится к творчеству Достоевского. Инструментализаций такого рода не избегают и большие писатели, иногда использующие один и тот же материал в прямо противоположных целях. Так, в памфлете «Размышления аполитичного», написанном в годы Первой мировой войны, Т. Манн обращается к произведениям Достоевского для того, чтобы легитимировать свою идею «консервативной революции», а десятилетием позже он же в эссе «Гёте и Толстой» эту идею пересматривает и вновь использует для этого тексты Толстого.

Но элемент идеологизации присутствует и в тех случаях, когда художественная специфика русских произведений не выносится за скобки, а, напротив, привлекает к себе подчеркнутое внимание писателей. Так, именно интерес к проблеме взаимоотношения этического аспекта с эстетическим обусловливает обращение таких авторов, как Герман Гессе, Генрих Бёлль, Пауль Целан, Готфрид Бенн, Сара Кирш и Хорст Бинек, к творчеству тех русских писателей, которые представляют т. н. «лазаристскую традицию», то есть раскрывают тему страдания, унижения, изгнания и преследования. В этом ключе рассматривались произведения Достоевского, Толстого, Чехова, Мандельштама, Ахматовой, Солженицына. Кроме того, немецкие писатели все снова и снова обращаются к творчеству забытых, недооцененных на родине или подвергшихся гонениям русских поэтов. Брехт отдает дань памяти своему другу и учителю Сергею Третьякову, Целан вводит в немецкую поэзию стихи Мандельштама, своего «брата Осипа», Кристоф Мекель напоминает о значении несправедливо забытого Евгения Баратынского.

Каждый, кто обращается к истории русской литературы в Германии, Швейцарии или Австрии, вступает, таким образом, на обширную территорию, где еще немало белых пятен и многое нуждается в осмыслении и переоценке.

Отдельные эпизоды этой истории хорошо знакомы знатокам, но неизвестны широкому читателю. Задача настоящей работы заключается в том, чтобы хотя бы отчасти изменить эту ситуацию, представив панораму немецко-русских контактов во всей ее широте, во всем разнообразии ее содержания. Тем не менее избранная нами область исследования настолько обширна, что попытка осветить весь материал с исчерпывающей полнотой была бы ложной претензией; необходим был тщательный отбор наиболее показательных явлений. Даже создание истории одной национальной литературы – предприятие весьма сомнительное, требующее ясного понимания того, что как предмет, так и методы историографического описания неизбежно дают повод для множества критических замечаний. Это касается и отбора авторов, и оценки их произведений, и степени влияния культурно-исторического контекста, и проблемы периодизации, связанной с хронологическим распределением литературного материала. Еще больше вопросов такого рода вызывает история литературной рецепции, предполагающая, что в поле зрения оказываются одновременно две национальные литературы и отношения между ними. Соблюдение исторической последовательности в изложении историко-литературных фактов представляет в этом случае отнюдь не единственную трудность. Наряду с этим возникает необходимость принимать во внимание еще несколько аспектов анализа: диалогический, т. е. предполагающий изучение рецепции русской литературы как процесса ее творческого переосмысления; имагологический, т. е. раскрывающий обусловленность рецепции господствующим в ту или иную эпоху образом России; альтеративный, т. е. осмысляющий рецепцию как опыт усвоения и присвоения «другого» или «чуждого». Именно два последних аспекта в их взаимосвязи – опыт встречи с другой, чуждой культурой и экзотический образа «русского», одновременно привлекательный и отпугивающий, – с самого начала играют большую роль в процессе восприятия и оценки текстов русской литературы. Понятия, артикулирующие аспект чуждости, такие как «скифство» или «азиатчина», постоянно встречаются не только в записках путешественников XVI–XVII веков, но и в литературных текстах ХХ века, от Томаса Манна и Германа Гессе до Хайнера Мюллера. Нередко восприятие русской поэзии формируется под влиянием топических образов русской культуры и общества; выразительные примеры этого дает рецепция творчества Тургенева в конце XIX века и отдельные фазы рецепции Толстого в ХХ веке. Вместе с тем заметной чертой немецкой рецепции всегда остается внимание к тем особенностям русской литературы, на которые в самой России внимания не обращали. Это касается, в частности, Достоевского, об этом же свидетельствуют работы Стефана Цвейга или Георга Лукача, в которых ставится вопрос о мировом значении русской литературы в свете восходящей к Гёте концепции «всемирной литературы» в связи с понятием «духовного товарообмена» между нациями и культурами.

Внимания заслуживают, далее, разнообразные формы трансфера: переводы, статьи, рецензии, письма, описания путешествий, а также лица и учреждения, осуществлявшие посредническую деятельность, – переводчики, критики, журналы, издательства и т. п. Особенно важны переводы, поскольку тексты русской литературы – в отличие от произведений на английском, французском, итальянском языках – не были доступны для большинства немецких авторов в оригинале, а исключения, такие как Рильке, Бергенгрюн, Целан, лишь подтверждают это правило; это меняется лишь в эпоху ГДР. Зависимость от переводов является одной из причин того факта, что русская литература воспринималась преимущественно на уровне содержания, внеэстетически, о чем свидетельствует, например, западная рецепция творчества Пастернака, которого знали почти исключительно как автора романа «Доктор Живаго», не имея представления о его гениальной лирике. В отдельных случаях переводы приобретали значение канона, десятилетиями предопределявшего интерпретацию того или иного произведения, того или иного автора, как это показывает, например, перевод романов Достоевского Разиным, вышедший в начале ХХ века в издательстве Пипера. Долгое время этот перевод оказывал влияние на представления немцев о языке и стиле русского писателя, закрывая доступ к пониманию таких его качеств, как диалогизм и полифония. Все эти аспекты мы стремились включить в нашу книгу, хотя не все могли быть освещены детально.

Наряду с переводчиками значительное место занимают в настоящей работе известные литературные критики и публицисты, решающим образом способствовавшие усвоению русской литературы в Германии. Так, молодой Фонтане познакомился с русской литературой – с творчеством Пушкина, Лермонтова, Гоголя и других – благодаря своему наставнику Вильгельму Вольфсону. Так, Гуго фон Гофмансталь и Томас Манн воспринимали творчество Толстого и Достоевского сквозь призму взглядов Дмитрия Мережковского, а Генрих Бёлль знакомится с разнообразными явлениями советской литературы 1960–1970-х годов с помощью своего друга Льва Копелева.

Данная работа задумана и написана как история рецепции, иными словами, речь идет о восприятии и творческом осмыслении русской литературы писателями, критиками и философами, о восприятии литературных текстов. Лишь в этом контексте привлекаются и проблемы культурно-исторического характера. Аспекты имагологии занимают сравнительно небольшое место, в частности потому, что эта область хорошо освещена в изданиях, выходивших в рамках проекта «Западно-восточные отражения» («West-östliche Spiegelungen») под руководством Льва Копелева, Мехтильд Келлер и Герда Коэнена, а затем продолженных Карлом Аймермахером и Астрид Вольперт.

В некоторых случаях, когда отчетливые соответствия между текстами невозможно было подтвердить фактами взаимных контактов, мы прибегали к методу типологических аналогий. Таковы, например, очевидные, но не имеющие генетического подтверждения аналогии между новеллой Артура Шницлера «Смерть» и рассказом Толстого «Смерть Ивана Ильича», между новеллой Шницлера «Лейтенант Густль» и повестью Достоевского «Кроткая», между новеллой Томаса Манна «Паяц» и «Записками из подполья» Достоевского.

Что касается историографического подхода, то мы, не придерживаясь ни каузального, ни телеологического методов, сознательно ограничиваем себя дескриптивным изложением событий, составивших двухсотлетнюю историю рецепции русской литературы в странах немецкого языка – восприятия этой литературы, сближения с нею и ее усвоения. Этими тремя понятиями – восприятие, сближение, усвоение – охватываются как формы, так и фазы контактов с иностранной культурой. Литературные эпохи, такие как романтизм, реализм, модернизм, не могли служить нам принципом организации материала потому, что в России и в Германии они не вполне совпадали и трактовались по-разному (особенно ясно это видно на примере романтизма). Общепринятые историко-литературные понятия – «реализм», «натурализм» и т. д. – использовались нами лишь в разделе 3.3. и в главе 4, где они обозначают литературные группировки, способствуя большей четкости изложения. По большим главам материал распределен в соответствии с фазами восприятия и сближения (главы 2 и 3), а также в соответствии с периодами, обнаруживающими наибольшую интенсивность усвоения, такими как рубеж веков, 1920-е годы, период между 1945 и 1989 годами в зоне советской оккупации, затем в ГДР и в немецкоязычных странах, находившихся западнее железного занавеса. Поскольку в ГДР история рецепции русской литературы отличалась особой широтой, при ее описании использовался, наряду с историческим, и жанровый подход.

Книга объединяет в себе главы обзорного характера с разделами, содержащими детальный анализ отдельных фактов творческого усвоения на примере значительных авторов и произведений. Тем самым мы стремились дать представление как о широте и многообразии, так и об интенсивности рецепции. Каждая из глав включает в себя краткое описание исторического контекста и способов трансфера фактов, поскольку они имеют большое значение для понимания того, как зарождалась и трансформировалась культура рецепции под влиянием прессы, издательств, переводчиков. С другой стороны, и сама культура рецепции определяла, в свою очередь, формы трансфера и способы восприятия; например, процесс формирования канона под знаком концептов «русской души» и «русской сущности» нередко находил отражение в отборе переводимых текстов и авторов при составлении и издании антологий. Показательным примером релевантности социокультурных контекстов служит рецепция русской литературы в ГДР. Вот почему мы считали необходимым намечать в начале глав исторические горизонты ожиданий, включающие краткую характеристику социальных, культурных и историко-литературных условий восприятия. Они призваны способствовать лучшему пониманию количественных и качественных критериев, определявших процесс рецепции. Кроме того, эта вводная информация позволяет точнее показать место и функцию усвоения как особой формы рецепции в той или иной литературной системе. В частности, она дает возможность выявить характер и объем творческой трансформации произведений русской литературы в текстах немецких писателей, искавших в них не подтверждения готовых образов России, а новых средств художественной выразительности и образного воплощения реальности. Культурно-исторические обзоры важны к тому же и как попытка прочертить сквозные линии рецепции. Фрагменты, описывающие факты трансфера, роль отдельных лиц и институтов, не включают, однако, анализа литературоведческих публикаций и не претендуют на создание исчерпывающей полноты картины. Они лишь намечают различные пути рецепции (через издательства, переводческую практику и т. д.); более подробную информацию читатель найдет в заключающей книгу библиографии, а прежде всего в весьма основательной работе Фридриха Хюбнера, вышедшей в свет в 2012 году.

Центральную часть монографии образуют главы, посвященные тем авторам, чье творчество в наибольшей степени отмечено влиянием русской литературы (Райнер Мария Рильке, Томас Манн, Бертольд Брехт, Анна Зегерс, Криста Вольф, Пауль Целан, Генрих Бёлль, Иоганнес Бобровски, Томас Бернхард, Хайнер Мюллер, Кристоф Меркель, Инго Шульце и др.). Именно они, каждый по своему, дают наилучшее представление об объеме, характере, формах и функциях рецепции русской литературы в немецкоязычной поэзии и публицистике.

Различные процессы рецепции изучаются с опорой на такие понятия, как восприятие, сближение, перевод, обработка, усвоение, диалог, творческая рецепция, литературно-критическое осмысление. Эта терминология, используемая прежде всего в области рецептивной эстетики, в области исследования концептов «своего» и «чужого» и в теории интертекстуальности, далеко неоднозначна и может в разных контекстах приобретать едва ли не противоположные смыслы. От методологического ее обоснования мы в рамках настоящей работы сознательно отказываемся.

Предметом данного исследования являются лишь письменные тексты, относящиеся к художественной литературе, эссеистике и литературной критике. Нами не рассматривались ни русские радиопьесы, ни кинофильмы (напр., экранизации «Анны Карениной» Толстого, «Доктора Живаго» Пастернака) и телефильмы (например, «Любовь Обломова» по роману Гончарова «Обломов»). Что касается примеров обратного воздействия немецкой литературы на русскую, то они приводились лишь в отдельных случаях. Это относится, например, к исторически первому примеру двойной рецепции – отклику Белинского на рецензию Карла Августа Фарнхагена фон Энзе, посвященную сочинениям Пушкина. Нечто подобное происходит и в тех чрезвычайно интересных случаях, когда те или иные смысловые аспекты в произведениях русского автора сначала привлекают внимание немецкой критики, а затем, лишь через ее рецепцию, осознаются и в самой России. Примеры такого рода встречаются в истории освоения творчества Достоевского, которая в обеих странах отличалась большой сложностью и изобиловала противоречиями.

Настоящая работа представляет собой итог многолетних занятий ее автора историей немецко-русских литературных связей. Его интерес к этой теме пробудился в школьные годы, проведенные им в ГДР, окреп в годы учебы во Фрейбургском университете под руководством Вильгельма Леттенбауэра и в Москве под руководством Василия Кулешова, проявился в первых научных работах, написанных во время творческих командировок в Советский Союз и под влиянием многочисленных встреч с русскими друзьями и коллегами, среди которых были Лев Копелев, Илья Фрадкин, Александр Михайлов и многие другие. Как и всякая обобщающая работа историко-литературного характера, наша монография была бы немыслима без опоры на обширную научно-исследовательскую литературу по избранной теме, которая представлена в библиографии. Это и теоретические работы (Рейснер 1962; 1988; Вегнер 1968; Алексеев 1974; Раммельмейер 1978; 1979), и культурно-исторические (Шлегель 1991), и исследования, посвященные отдельным историческим периодам или авторам (Кале 1950; Рейснер 1970; Грасхоф 1973; Гартман / Эггелинг 1998; Герик 2000; Шюнеман 2005; Шульт 2012). То же относится к составленному Вольфгангом Казаком обзору немецких переводов из русской литературы ХХ века, опубликованных в период с 1945 по 1990 год, к обзорным статьям Карлхайнца Каспера в журнале «Восточная Европа», посвященным литературе 1990-х годов, к уже упоминавшейся библиографии немецких переводов, составленной Фридрихом Хюбнером. Но прежде всего это относится к изданиям, вышедшим в рамках проекта «Русско-немецкие отражения», инициированного Львом Копелевым и продолженного Карлом Аймермахером и Астрид Вольперт. Разумеется, мы обращались также к многочисленным научным статьям и монографиям, посвященным изучению отдельных авторов, текстов или периодов рецепции. Многие из этих статей и монографий принадлежат немецким ученым, в особенности славистам из ГДР, таким, например, как Эберхард Рейснер, Хельмут Грасхоф, Ульф Леман, Герхард Цигенгейст и в первую очередь Франц Мирау, принимавший деятельное участие в создании этой книги как писатель и собеседник. Библиографический аппарат включает не все, а лишь основные источники, указания на которые даются в основном тексте книги в скобках (имя автора, год издания, страница). Отражая, как мы надеемся, современное состояние вопроса, библиография не претендует тем не менее на исчерпывающую полноту.

Слова благодарности

Такую объемную и сложную работу, как данная книга, невозможно было бы осуществить без всесторонней поддержки. Я признателен Кристофу Мекелю, Инго Шульце, Кате Петровской и Аннет Грёшнер за плодотворные беседы и важную письменную информацию. За конструктивные советы и критику я благодарен российским и немецким коллегам, в особенности Фрицу и Зиглинде Мирау, Наталье Бакши, Александру Белобратову, Хендрику Бирусу, Элизабет Шоре, Эрике Гребер, Дирку Кемперу, Алексею Круглову, Фреду Лёнкеру, Ларисе Полубояриновой и Алексею Жеребину. Действенную помощь мне оказало отделение германистики и компаративистики университета города Эрланген-Нюрнберг. В первую очередь хочу поблагодарить Изабелле Урбан за неутомимую работу по набору текста, а также Дирка Крецшмара, Кристину Любколь и Дирка Нифангера за содействие в получении финансовых средств для оплаты нелегкой работы моих увлеченных и находчивых помощников Изанне Дикенхерр, Даниэля Хугманна и Йенса Фойринга, «добывавших» для меня книги. Йенсу Финку я выражаю благодарность за тщательное редактирование текста.

Огромное спасибо д-ру Оливеру Шютце из издательства Metzler-Verlag за терпение, заинтересованность и конструктивные советы в процессе издания книги, а также обществу VG Wort[1] за щедрую субсидию на типографские расходы. И в завершение хочу поблагодарить мою супругу за ее критические и вдохновляющие замечания и моего сына Мануэля за помощь в оформлении текста.

Предварительные замечания

При первом упоминании немецкого произведения, как правило, сначала приводится его название, переведенное на русский язык, а затем в скобках – оригинальное название.

Русские имена приводятся без отчеств, при многократном упоминании – в первую очередь это относится к Ф. М. Достоевскому и Л. Н. Толстому – как правило, называется только фамилия. Если фамилия Толстой не сопровождается именем и отчеством или инициалами, то всегда имеется в виду Лев Николаевич Толстой. Если речь идет об Алексее Николаевиче Толстом и Алексее Константиновиче Толстом, то указываются имя и отчество.

В конце книги помещена выборочная библиография, которая наряду с обзорными историческими и литературно-историческими трудами и библиографическими указателями содержит 775 наименований работ, посвященных рецепции русской литературы в немецкоязычном ареале. Сначала приведены работы более общей направленности, а затем сочинения, посвященные творчеству отдельных русских авторов, попавших в фокус рецепции.

В отличие от большинства литературно-исторических работ в настоящей книге в ссылках указываются только фамилия автора и год издания. Более подробная информация в ссылках не приводится, чтобы облегчить чтение текста.

2. Рецепция и сближение до 1800 года

2.1. Первые контакты. От Киевской Руси до XVIII века

Первые политические и экономические контакты между немцами и русскими устанавливаются не позднее чем во времена Средневековья, письменно они зафиксированы в хрониках, например в Хронике Дитмара или в Лифляндской рифмованной хронике, в путевых заметках, а также в ранних литературных памятниках на русском языке. Так, в самом значительном произведении древнерусской литературы – «Слове о полку Игореве» – упоминаются немцы в Киеве, которые вместе с русичами и другими народами восхваляют великого князя Киевского Святослава и оплакивают военное поражение, которое в 1185 году потерпел от половцев Новгород-Северский князь Игорь. Крупные южно-немецкие ремесленные и торговые центры, такие как Нюрнберг и Аугсбург, уже в Средние века завязывают с Россией торговые отношения. Северорусские города – Новгород, Смоленск и Псков – поддерживают со времени позднего Средневековья иногда напряженные, но тем не менее успешные экономические отношения с Германской империей, а немецкие ганзейские города, например Любек, – с Русским государством, вопреки различным препятствиям и конфликтам, которые были обусловлены в том числе миссионерскими и колонизаторскими устремлениями Германского Ордена. Уже в Средние века Россию объезжали уполномоченные германского кайзера, и первые серьезные сведения о Русском государстве сообщали купцы или дипломаты, например Сигизмунд фон Герберштейн (1485–1566), посетивший Россию дважды, в 1516–1518 и в 1526–1527 годах. В своих «Записках о Московии» («Rerum Moscoviticarum Commentarii»), которые увидели свет в 1549 году и благодаря переводам на английский, французский и итальянский языки стали известными по всей Европе, Герберштейн подробно описывает не только географические, социальные, религиозные и административные особенности России, но и русский язык, а также литературные памятники, такие как летописи, церковные тексты и т. п. Кроме того, «Записки» содержат в общем и целом верную карту России и план Москвы. Этот документ, который вплоть до XVIII века был объектом пристального внимания в Европе, пережил большое количество переизданий. Многочисленные тексты о России, которые появились в раннее Новое время, основывались на труде Герберштейна (Poljakov 1999: 25 ff.).

С начала XVI века, после двухсот лет татаро-монгольского ига, становятся все более интенсивными контакты в экономической и военно-технической сферах. На службе у Русского государства состоит большое число ремесленников и военных экспертов, приглашенных в Россию Иваном Грозным (1533–1584), который одержал одну из своих важнейших побед – взятие Казани в 1552 году, в том числе благодаря немецким взрывотехникам. Не позднее чем в XVII веке немецкие университеты Ростока, Грайвсвальда, Йены, Франкфута-на-Одере и Виттенберга становятся центрами исследований русской культуры, теологии и языка, о чем свидетельствует, например, изданный в 1665 году труд Иоганна Шваба «Cirkov Moskovskij», в котором наряду с теологическими аспектами освещаются и филологические (Zeil 1994:17). Немного позднее предпринимаются и первые серьезные попытки сделать русский язык доступным для изучения в немецкоязычном регионе (грамматика русского языка «Grammatica Russica» Генриха Вильгельма Лудольфа, 1696). С XVI века появляются многочисленные путевые заметки и листовки, например во время Лифляндской войны (1558–1583); только во второй половине XVII века в Восточной и Северной Европе было напечатано более семидесяти таких сочинений. Даже если в них рисовался не всегда объективный, часто отрицательный образ России (Kappler 1985), знакомство с ними очень важно, т. к. они подготовили почву для интенсивного и глубокого интеллектуального обмена между Восточной Европой, с одной стороны, и Центральной, Западной и Северной Европой – с другой.

Выдающимся образцом этого жанра с точки зрения полноты сведений, литературного достоинства и силы воздействия является «Описание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию» Адама Олеария («Offt begehrte Beschreibung der Newen Orientalischen Reise», 1647), особенно второе, дополненное издание («Vermehrte Newe Beschreibung Der Muscowitischen und Persischen Reyse», 1656). В 1633–1636 годах Олеарий участвовал в путешествии через Россию и Персию в качестве секретаря посольства герцога Гольштейн-Готторпского. С 1633 по 1643 год он трижды побывал в России. Олеарий был первым немецким литератором (он состоял в «Плодоносном обществе»), который много писал о России. Из шести книг его «Описания» прежде всего третья содержит подробные сведения о России и жизни русских людей (об истории, государственном устройстве, населении, уровне образования, религии, климате, топографии и т. п.), дополненные многочисленными иллюстрациями и детальной картой России, которая – в особенности карта Поволжья от Новгорода до Астрахани – до XVIII века считалась самым надежным картографическим документом данного региона. Правда, необычайно полный и подробный отчет Олеария все же не всегда достоверен, так как Олеарий не владел в достаточной мере русским языком. Кроме того, «Описание» не лишено предрассудков, в частности в нем встречаются отрицательные клишированные образы: русский человек как необразованный варвар, пьяница и т. п. (Liszowski 1985). С другой стороны, «Описание» благодаря своим литературным достоинствам и стихам о России барочного поэта Пауля Флеминга может считаться первым значительным произведением литературы, посвященным России.

Многократно переизданное (Fechner 2012, S. 201 f.) и вскоре переведенное на голландский, французский, английский и итальянский языки «Описание» Олеария представляет особый интерес еще и потому, что оно послужило отправной точкой и основой для целого ряда литературных описаний России. Так, очевидно, что главы «Симплициссимусa» («Der abentheuerliche Simplicissimus Teutsch», 1668) Г. Я. Гриммельсгаузена, действие которых происходит в России, базируются на тексте Олеария, Гёте и Шиллер также обращались к «Описанию», собирая сведения о России (например, Шиллер для пьесы «Деметриус»).

Тема России появляется в литературе периода барокко не только благодаря Гриммельсгаузену. При этом речь идет не об интересе к русской литературе, которая в тот момент лишь зарождается, а о том двойственном представлении, которое формируется о стране и ее жителях: с одной стороны, встречается восходящий к античной идиллии образ мирных сельских жителей, с другой стороны, русские предстают в образе варваров, скифов – Россия отождествляется со Скифией, а ее жители воспринимаются как воплощение чужого, незнакомого и опасного начала, например в стихах Иоганна Клая или Симона Даха.

Первый литературный образ России, заслуживающий внимания, появился в творчестве барочного поэта Пауля Флеминга (1609–1640). Ученик Опица, он участвовал вместе со своим другом Олеарием в упомянутом путешествии по России, а полученные впечатления послужили основой для более чем пятидесяти стихотворений о России.

Наряду с панегириками у него присутствуют описания ландшафтов, людей и их деятельности, посредством которых он создает новый образ России в надежде «обнаружить в варварах что-нибудь неварварское». В первом большом стихотворении Флеминга о Новгороде («In Groß-Neugart der Reußen», M. DC XXXIV) русские представлены как мирные, живущие в гармонии с окружающим миром крестьяне и колонизаторы. При этом поэт конкретизирует топический пейзаж, обогащая его живыми наблюдениями, и создает такую форму поэзии на тему сельской жизни, которая, оставаясь абсолютно созвучной жанру идиллии (например, в плане стилизации природы как внеисторического, бесконфликтного пространства), в то же время опирается на личный положительный опыт соприкосновения с чужой культурой, представляет собой попытку его художественного осмысления.

2.2. Немецкоязычный ареал и Россия в XVIII веке

Исторический контекст и пути культурного обмена

Интерес к России усиливается в эпоху Просвещения. Петр I (правил с 1682 / 1689 по 1725) и его преемники, в первую очередь происходившая из немецкого княжеского рода Екатерина II (годы правления: с 1762 по 1796), посредством множества реформ открыли для России «окно» в Западную и Центральную Европу, что подчеркивалось основанием новой блестящей столицы – Санкт-Петербурга. Эти реформы сопровождались культурными акциями, которые ограничивали влияние православной церкви и способствовали быстрому развитию науки и искусства в творческом диалоге с западноевропейскими образцами. Ярким примером тому служит основание Российской академии наук (1725) и многочисленных высших учебных заведений, целенаправленная поддержка книгопечатания и реформа русского письменного и литературного языка. Все эти меры способствовали становлению в России художественной литературы, ключевыми фигурами которой стали автор сатирических произведений Антиох Кантемир (1709– 1744), ученый и поэт Михаил Ломоносов (1711–1765), переводчик и реформатор стихосложения Василий Тредиаковский (1703–1769), поэт-классицист Александр Сумароков (1718–1777) и обладавший многогранным талантом Гаврила Державин (1743–1816), автор знаменитой оды «Бог» и стихотворения «Водопад». Внешнеполитически обезопасить открытую для Европы Россию должна была политика династических браков, в результате которой было установлено большое количество связей с немецкими княжескими домами, например с Прусским, Саксен-Веймарским и Вюртенбергским. Таким образом, Россия оказывала влияние на политические решения немецких княжеских домов вплоть до середины XIX века. Кроме того, Россия стала влиятельным игроком на центрально-европейской политической арене благодаря своему участию в различных военных коалициях, в частности в «Священном союзе» с Пруссией и Австрией. После военной кампании против Османской империи, удачно окончившейся для России взятием крепости Азов (1696), и победоносно завершенной Северной войны (1700–1721), которая наконец дала выход к Балтийскому морю, Российское государство в начале XVIII века сменило Швецию и Польшу, которые до тех пор были самыми влиятельными державами в Северной Европе. В результате разделов Речи Посполитой Россия расширяет свою территорию на Западе и превращается в непосредственного соседа Австрии и Пруссии. Одновременно с этим Российская империя в результате победы в Семилетней войне усиливает свое влияние в немецкоязычном ареале, как военное, так и дипломатическое: российские войска продвигаются до Берлина, а российское правительство берет на себя роль посредника между Пруссией и Австрией (например, при заключении Тешенского договора в 1779 году). В этой роли оно не раз будет выступать и в XIX веке.

Реформы и в особенности усиление политического влияния России во время правления Екатерины II имели многочисленные последствия для культурных связей между обеими странами. Отношение к России меняется, оно отмечено любопытством и жаждой как можно больше узнать про нее, с одной стороны, и страхом перед мало предсказуемым огромным соседом – с другой. Соблазнившись заманчивыми предложениями, в Россию из стран немецкоязычного ареала устремляется огромное количество специалистов, часть из которых со временем займет влиятельные посты в сфере военного дела, управления, экономики, промышленности и образования. Показательна в этом смысле биография Эрнста Иоганна Бирона, фаворита Анны Иоанновны (1730–1740), который фактически управлял Россией. В Российской академии наук в первые десятилетия ее существования наблюдалось преобладание немецких ученых, среди первых 107 членов Академии было 48 немцев.

Одновременно российское правительство предпринимает целенаправленные действия, с тем чтобы расположить общественное мнение Европы в пользу России. При помощи состоявшего на службе у Петра I Генриха Гюйсена к пропаганде взглядов российского правительства за границей привлекаются немецкие представители культуры, науки и журналистики. Начиная с эпохи Петровских реформ Россия становится объектом деятельного интереса ключевых фигур немецкого искусства, науки и теологии, например таких немецких пиетистов-гернгутеров, как Герман Франке и Эрнст Глюк.

Из немецких ученых и философов необходимо упомянуть в первую очередь Готфрида Вильгельма Лейбница (1646–1716). С 1668 года он изучал славянские языки и историю славянских народов и первым среди немецких мыслителей серьезно задумался об отношениях между Европой и Россией. Последней он отводил роль главного посредника между Европой и Азией. В период между 1711 и 1716 годами Лейбниц четыре раза встречался с Петром I и, кроме того, направил ему огромное количество писем и докладных записок, побуждавших царя к продолжению политических и общественных реформ. Порывая с предшествующей традицией, Лейбниц представляет Россию не как страну варваров, а как способный к культурному развитию социальный организм. В соответствии с этим Лейбниц предлагает Петру I планы по реорганизации государственного аппарата и учреждению Академии наук. Позицию Лейбница разделяли многие немецкие просветители, которые с любопытством и интересом смотрели на огромную неизведанную державу на Востоке, а после реформ Петра I и Екатерины II считали, что эта страна имеет колоссальный потенциал развития и у нее большое будущее. Такое отношение к России можно снова наблюдать полтора века спустя, несмотря на то что идеологические предпосылки к тому времени меняются, переходя практически в свою противоположность.

Россия и русская литература в немецкоязычных публикациях эпохи Просвещения

В соответствии с повышенным интересом к России, информация о стране и людях, которая появляется в начале XVIII века в немецкоязычной публицистике, например в журналах «Acta eruditorum», «Europäische Fama», «Curieusen Bücher-Cabinet», становится все более подробной, разносторонней и точной, а ее оценки более дифференцированными. Во второй половине XVIII века просветительскую функцию перенимают «Гёттингенские ученые ведомости» («Göttingische Anzeigen von gelehrten Sachen»), «Еженедельные новости» Антона Фридриха Бюшинга («Wöchentliche Nachrichten»), «Немецкая библиотека» («Bibliothèque Germanique») и «Новая немецкая библиотека» («Nouvelle Bibliothèque Germanique»), «Всеобщая немецкая библиотека» Фридриха Николаи («Allgemeine deutsche Bibliothek»), «Немецкий Меркурий» Кристофа Мартина Виланда, «Немецкая хроника» Кристиана Фридриха Даниэля Шубарта («Deutsche Chronik») и «Всеобщая литературная газета» («Allgemeine Literaturzeitung»). Также необходимо упомянуть исторический журнал под редакцией Герхарда Фридриха Миллера «Собрание российских историй» («Sammlung Rußischer Geschichte»), девять томов которого вышли в период с 1732 по 1764 год.

В области документальной литературы тема России нашла свое отражение в дневниках, биографиях и путевых заметках, авторы которых под впечатлением от Петровских реформ и изданных в России жизнеописаний Петра I писали о российском самодержце и его стране. Эту тенденцию хорошо иллюстрируют «Донесение о современном состоянии Московского царства» Кристиана Штифа («Relation von dem gegenwärtigen zustande des Moscovitischen Reichs», 1706) и, конечно же, записки Фридриха Кристиана Вебера «Преображенная Россия» («Das veränderte Rußland»), первый том которых вышел в 1721 году в Ганновере. Вебер, проживший в Санкт-Петербурге с 1714 по 1719 год, был решительным сторонником Петровских реформ. В форме дневниковых записей, дополненных различными документами, он доносит до читателей детальную и точную картину страны и происходящих в ней стремительных преобразований. Записки Вебера оказали серьезнейшее влияние на немецкую публицистику о России в первой половине XVIII века (Matthes 1987: 109 ff.). Компетентным пропагандистом русского языка и культуры был также Генрих Вильгельм Лудольф (1655–1712), уже упомянутый ранее в связи с русской грамматикой («Grammatica russica», 1696). Лудольф, в частности, помог Лейбницу и пиетисту Герману Франке установить связи с Россией. Из работ, опубликованных в конце XVIII века, следует упомянуть изданное в 1798 году двухтомное сочинение Кристофа Майнера «Сравнение старой и новой России» («Vergleichung des ältern, und neuern Rußlandes»), в котором затрагиваются вопросы культуры и общественной жизни.

Благодаря публицистике в Германии стали известны и блестящие достижения молодой русской литературы, сформировавшейся лишь в XVIII веке. Важную роль в этом сыграл просветитель Иоганн Кристоф Готтшед (1700–1766), который проявлял большой интерес к развитию культуры и литературы в России и поддерживал многочисленные связи с русскими людьми и живущими в России немцами. Благодаря ему Лейпциг становится в XVIII веке одним из центров российско-немецкого культурного обмена, таким же как Галле, Йена и Рига. Из журналов, издаваемых Готтшедом, упоминания заслуживает прежде всего «Новое из области приятной учености» («Das Neueste aus der anmuthigen Gelehrsamkeit», 1751–1762), содержавший первый в Германии серьезный литературный разбор русской поэзии (U. Lehmann 1966). В этом журнале публикуются первые сочинения русских авторов, в частности переведенная Готтшедом сатира Кантемира – одного из крупнейших представителей этого жанра в русской литературе, а также, после смерти Кантемира в 1744 году, эссе о жизни и творчестве этого поэта, рано ушедшего из жизни. На протяжении двенадцати лет было опубликовано в общей сложности тридцать две статьи и анонса о культурной жизни России, новых литературных произведениях (например, Сумарокова и Ломоносова) и новинках русской публицистики. Кроме того, в журнале помещались материалы о научной жизни в России, в частности об университетах.

Еще одной приметой большого интереса к России является необычайно полная информация о ней в «Универсальном лексиконе» Цедлера («Universal-Lexicon», 1732–1750). В этой энциклопедии на 66 ½ полосах (для сравнения: Англии отведены 26 ½ полосы, Франции – 10 ½, Италии – 4 ½) описываются географические особенности, население, государственное устройство, религия и история и – особенно подробно – современное состояние России.

Наряду с кругом Готшеда к России проявляют активный интерес и другие немецкие поэты, такие как Альбрехт фон Галлер, Карл Вильгельм Рамлер или Иоганн Петер Уц. Их литературные тексты, по большей части стихотворные, посвящены в первую очередь политическим событиям (например, Северной и Семилетней войнам) и правителям, таким как Петр I и Екатерина II. Преобладают хвалебные оды: Готшед пишет оду «Императору Петру Великому. Песнь» («Auf Kaiser Petern den Großen. Ein Gesang», 1761), «Хвалебную и поминальную оду» на смерть Петра I («Lob- und Klage-Ode», 1725); Иоганн Готфрид Гердер посвящает Екатерине II «Хвалебную песнь в праздник Нового года» («Lobgesang am Neujahrsfeste», 1765); Иоганн Генрих Фосс адресует императору Александру I «Торжественную песнь немецких россиян» («Festlied der Deutschrussen», 1801). С начала 1760-х годов все большее внимание привлекают к себе и российские авторы. В 1768 году журнал «Новая библиотека изящных наук и свободных искусств» («Neue Bibliothek der schönen Wissenschaften und der freyen Künste»), издаваемый просветителем Кристианом Феликсом Вейсе, представил биографии более сорока писателей под заголовком «Новости о некоторых русских писателях, а также краткое сообщение о российском театре» («Nachricht von einigen russischen Schriftstellern, nebst einem kurzen Berichte vom russischen Theater»). В период между 1772 и 1789 годами историк, лингвист и переводчик Хартвиг Людвиг Кристиан Бакмейстер (1730–1806) публиковал в журнале «Русская библиотека для познания современного состояния литературы в России» («Die Russische Bibliothek, zur Kenntniß des gegenwärtigen Zustandes der Literatur in Rußland») детальные сведения о научных и поэтических сочинениях, изданных в России после 1770 года, например о трудах Ломоносова, Сумарокова, Фонвизина. Бакмейстер, крупнейший посредник между немецкой и русской литературой в XVIII веке, дружил с историком Августом Вильгельмом Шлёцером, который также жил и работал в России, и помог Клопштоку издать в России поэму «Мессиада». Своего рода продолжением «Русской библиотеки» стал выходивший между 1793 и 1796 годами «Журнал о России» («Journal von Rußland»), издателем которого был Иоганн Генрих фон Буссе (1763–1835).

Во второй половине XVIII века в немецкоязычном ареале появляется много переводов и рецензий на произведения Тредиаковского, Ломоносова, Кантемира, Сумарокова и др., причем авторами этих переводов и рецензий нередко выступают видные писатели. О серьезном интересе к России и зарождающейся современной русской литературе свидетельствуют, например, некоторые сочинения Иоганна Готтфрида Зейме (1763–1810) и Августа фон Коцебу (1761–1819). Очевидно, что интерес именно к названным авторам диктуется жанровыми канонами эпохи Просвещения. Не соответствующие этим канонам очень популярные в России сочинения драматурга-сатирика Ивана Баркова или автора «срамных од» Александра Аблесимова не заинтересовали немецких переводчиков и рецензентов. Коцебу, который в начале XIX века снискал в Германии славу как автор комедий, а позднее подозревался в шпионаже в пользу России, не только многократно с восторгом отзывался о России в своих путевых очерках («Доcтопамятный год моей жизни» / «Das merkwürdigste Jahr meines Lebens», 1801; «Воспоминания о путешествии из Лифляндии в Рим и Неаполь» / «Erinnerungen von einer Reise aus Liefland nach Rom und Neapel», 1805), но и перевел в 1793 году стихи Державина на немецкий язык. Зейме, некоторое время состоявший на русской службе, первым из немецких писателей попытался выявить специфические особенности русской литературы в сопоставлении ее с немецкой. Так, в хвалебном сочинении «О жизни и характере российской императрицы Екатерины II» («Über das Leben und den Karakter der Kaiserin von Russland Katharina II», 1797) он со знанием дела характеризует творчество таких русских авторов, как Херасков, Василий Петров, Сумароков, Карамзин и Державин. В социально-критическом путевом очерке «Мое лето 1805 года» («Mein Sommer 1805», 1806) Зейме не только обстоятельно описывает свое путешествие через Польшу и Балтию в Санкт-Петербург и Москву, но и оценивает потрясшие его социальные противоречия, высказывая свои мысли по поводу сложных отношений между властью и народом (Oellers 1987).

2.3. Основоположники историографии и философии истории: Шлёцер и Гердер

Шлёцер и Гердер, несомненно, были важнейшими и известнейшими пропагандистами русской культуры в XVIII веке. Их значение обусловлено, с одной стороны, интенсивностью и масштабом интереса к русской истории и литературе, а с другой стороны тем, что результаты их научно-исторической и культурно-философской деятельности повлияли на Россию и развитие ее культуры.

Август Людвиг Шлёцер

Август Людвиг Шлёцер (1735–1809) и сегодня считается одним из лучших в XVIII веке знатоков российской и восточноевропейской истории, русского языка и древнерусской литературы (Winter 1961; Donnert 1985). Он был первым немцем, который попытался дать своим соотечественникам всеобъемлющее, разностороннее и в то же время систематически упорядоченное и научно обоснованное представление о России. Шлёцер, которого высоко ценил Гёте, но резко критиковали его коллеги-историки, начал изучать иностранные языки, учась в Виттенбергском и Геттингенском университетах, и в возрасте 27 лет владел более чем дюжиной языков. В Геттингене он изучал прежде всего восточные, в том числе и славянские языки. Впервые приехав в Россию в 1761 году, он стал членом Петербургской академии наук в качестве историка, но уже вскоре начал активно заниматься исследованиями в области славянских языков. Итогом его научной деятельности явилось издание одного из первых немецко-русских словарей. Уже в 1770 году, т. е. в возрасте 35 лет, Шлёцер был признан одним из лучших знатоков Восточной Европы. Однако написанная им в 1764 году «Русская грамматика» вызывала из-за допущенных в ней ошибок разногласия с русскими и немецкими учеными, например с Герхардом Фридрихом Мюллером и Михаилом Ломоносовым, и не получила широкой известности, ее изданию постоянно что-то препятствовало. На полвека раньше такая же судьба постигла и спорные сочинения по истории русского языка берлинского педагога Иоганна Леонарда Фриша. Что касается Шлёцера, то, попытавшись рассмотреть русский язык в составе большой группы славянских языков, он ставил перед собой задачу не практического (способствовать овладению русским языком), а историко-филологического характера. То же относится и к его занятиям древнерусскими летописями, которые интересовали Шлёцера как историка и как специалиста по истории языка. В трактате «Размышления о способе трактовать русскую историю» («Gedanken über die Art, die russische Historie zu traktieren», 1764) он видит свою задачу в том, чтобы включить историю России в общеевропейский контекст. Он содействует всестороннему изучению древних летописей, и первым привлекает внимание немцев к «Слову о полку Игореве». Между 1802 и 1809 годами Шлёцер издает пятитомный перевод «Повести временных лет» («Übersetzungen des russischen Chronisten Nestor bis zum Jahre 980») – труд, имевший эпохальное значение. Труды Шлёцера свидетельствуют о серьезном исследовании немецким ученым древнерусской литературы. В 1768 году выходит в свет «Опыт изучения русских летописей» («Proben russischer Annalen»), в котором Шлёцер излагает принципы изучения неопубликованных рукописей. Размышления о древнерусском языке и литературе, в частности в контексте классификации славянских народов, содержатся и в книге Шлёцера «Всеобщая история Севера» («Allgemeine Nordische Geschichte», 1771), где к «Северу» он относит не только Скандинавию, но и всю северо-восточную Европу, в том числе Россию, которая вплоть до середины XIX века считалась не восточно-европейской, а североевропейской страной.

В одном из своих последних трудов, «Истории Российской империи от ее основания до смерти Екатерины II» («HandBuch der Geschichte des Kaisertums Rußland vom Anfange des Stats, bis zum Tode Katharina der II», 1802), Шлёцер продолжает превозносить возможности русского языка и молодой русской литературы, предсказывая, что они займут достойное место среди великих европейских языков и национальных литератур. Кроме того, Шлёцер внес большой вклад в распространение сведений о России в немецкоязычном ареале не только как исследователь и издатель древнерусских летописей, но и как преподаватель Гёттингенского университета, а также как рецензент «Гёттингенских ученых ведомостей» («Göttingische Anzeigen von gelehrten Sachen»).

Иоганн Готтфрид Гердер

Еще большее значение для отношений между Россией и Германией имела деятельность Иоганна Готтфрида Гердера (1744–1803), в особенности благодаря его трудам по истории и философии культуры и сформулированной в них концепции «народного духа» и своеобразия каждого народа. Рассматривая исторический процесс, Гердер выходит за рамки Просвещения и пропагандирует идею особенной «физиономии» каждого народа.

Уже во второй половине 1760-х годов молодой Гердер задумывается о пробуждении культурного и исторического самосознания России. Свидетельством его раннего интереса к России являются и его стихотворения, посвященные Петру I и Екатерине II (например, «Хвалебная песнь в праздник Нового года» / «Lobgesang am Neujahrsfeste», 1764/1765), а также посвященные России фрагменты в «Журнале моего путешествия в 1769 г.» («Journal meiner Reise im Jahre 1769», издан в 1846). Изложенные в «Журнале» размышления о социальных и культурных особенностях России и об ее отношениях с Лифляндией представляют собой наброски к задуманному, но не осуществленному Гердером трактату под названием «Об истинной культуре народа, в особенности России» («Über die wahre Kultur eines Volkes und insonderheit Rußlands») (Keller 1987: 370 ff.). Аналогичные мысли встречаются позднее в статье о Петре I, опубликованной в 1802 году в журнале «Adrastea», но значительного места в творчества Гердера эти работы все же не заняли.

Более значимым для пробуждения славянского, в том числе русского, самосознания стал вышедший в период с 1784 по 1791 год главный философско-исторический труд Гердера «Идеи к философии истории человечества» («Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit»). Интерес представляет прежде всего IV глава 16-й книги (1791), где в широком контексте излагается история славянских народов от их возникновения до Средних веков. Изложение истории сопровождается характеристикой славянских народов, которая основывается на сравнении их с немцами или германцами. Выдвигая «голубиную теорию», Гердер подчеркивает миролюбивый характер славян. В противоположность германцам они не искали приключений и войн, выступая прежде всего в качестве колонизаторов, а чужую страну и территорию занимали только в том случае, если она была незаселенной и пустовала. Подобный взгляд на вещи напоминает образ России в стихах Флеминга, но у Гердера он обусловлен здесь не традицией, а влиянием Руссо. Характеристика славянских народов, данная Гердером, оказала в дальнейшем влияние, с одной стороны, на славянофильские взгляды XIX века (например, идея почвенничества Аполлона Григорьева и Достоевского, согласно которой славяне определяются как миролюбивый тип, а германцы – как кровожадный), а другой стороны, на некоторых немецких писателей XX века, увлекавшихся сравнением народов. Развертывая свою философию истории, Гердер намечает будущую роль славян в Европе и в мире. По его мнению, эта группа народов может достичь такого уровня развития, что будет играть ведущую роль в мировой культуре. Примечательно, что главную роль Гердер отводит Украине, поскольку она расположена на юге и может стать новой Грецией. Украинцы достигнут высшего уровня культурного развития благодаря прекрасному небу над головой, своему веселому нраву и музыкальности, а также плодородной земле, на которой они живут. Из множества мелких диких народов, какими когда-то были и греки, возникнет цивилизованная нация. На фоне культа античности в Германии XVIII века (самое позднее со времени распространения идей Винкельмана) сравнение с античной Грецией – знак чрезвычайно высокой оценки славянства.

Возвышению славян способствует и отводимая им у Гердера роль посредников между Азией и Европой. Согласно утопической идее Гердера, благодаря такому посредничеству должно произойти обновление Европы и ее культуры, все человечество поднимется на более высокую ступень образования и гуманности. Несколько десятилетий спустя эта идея будет занимать важное место в философско-исторической концепции русских славянофилов, а на рубеже XIX–XX столетий войдет в мировоззрение Ницше, Рильке и некоторых представителей «консервативной революции».

Характеристика, которую Гердер дает славянским народам в так называемой «Славянской главе», а также его внимание к уникальной индивидуальности каждого из этих народов имели далеко идущие последствия. Разработанный Гердером исторический подход, учитывающий специфические особенности отдельных народов, имел существенное значение для формирования национального самосознания славян. Сочинения Гердера, посвященные народной поэзии и философии истории, быстро переводились на русский, польский и чешский языки, и вплоть до XX века к ним снова и снова обращались, в том числе западные и южные славяне, для того чтобы подчеркнуть свою национальную идентичность.

Тем самым Гердер стал не только одним из самых выдающихся и влиятельных мыслителей в истории Германии, но и сыграл очень важную роль в распространении славянской литературы. Издавая сборники народных песен, он впервые познакомил широкую немецкую публику со славянской и балтийской народной поэзией. В сочинении «Отрывок из переписки об Оссиане и песнях древних народов» («Auszug aus einem Briefwechsel über Oßian und die Lieder alter Völker», 1773) Гердер призывает собирать народные песни, и его призыв находит отклик не только у Гёте, но и у русских писателей 20-х и 30-х годов XIX века. Философско-историческая система Гердера, изложенная им в «Славянской главе», нашла свое отражение и в идеологии народничества, которая стала важным элементом многих эстетических и литературно-теоретических концепций не только в царской, но и в советской России.

3. Осторожное сближение в области литературной критики и поэзии между 1800 и 1885 годами

3.1. Исторический контекст

В начале XIX века начинается новый этап в отношениях между немецкоязычными странами и Россией. Сближение происходит как на политическом и общественном уровнях, так и в культурной сфере. Обусловлено оно было совместной борьбой против Наполеона, которую возглавила Россия, снискав себе на несколько лет славу и престиж «освободительницы Европы». Одно из подтверждений этому – щедрые восхваления России немецкими поэтами (например, «Сонеты в доспехах» / «Geharnischte Sonette» Фридриха Рюккерта, 1813). С этого времени в Германию приезжает большое количество молодых людей из России, интересующихся немецкой культурой и желающих получить образование в немецких университетах.

После Наполеоновских войн было заключено несколько важных договоров. Уже в ноябре 1813 года в коалицию с Россией вступают южно-немецкие государства Рейнского союза, а благодаря достигнутым во время Венского конгресса (1814–1815) соглашениям Россия приобретает еще более сильное влияние в Центральной Европе. Парижские мирные договоры 1814 и 1815 годов, условия которых были выгодными для Франции и мало утешительными для разобщенных немецких государств, вызвали волну недовольства, прежде всего в националистически настроенных кругах немецкой общественности. Вопреки ожиданиям немцев, Россия выступила не как проводник немецких интересов, а как грозный политический соперник, что вызвало к ней недоверие и антипатию. Российская гегемония выражалась в том, что отошедшие к России после Венского конгресса польские области, несмотря на либеральные заявления, все больше и больше превращались в провинцию Российской империи. Изменить сложившееся положение не смогли даже восстания поляков в 1830 и 1863 годах, которые были жестоко подавлены. Спустя шестьдесят лет ситуация повторилась, но в зеркальном отражении: после победоносной войны с турками Россия посчитала себя незаслуженно обделенной на Берлинском конгрессе в 1878 году и возложила ответственность за это на Бисмарка, под председательством которого велись все переговоры.

Сильное влияние Россия приобретает и в связи с созданием «Священного союза», заключенного в 1815 году между Россией, Францией, Пруссией и Австрией с целью подавления либеральных настроений. После Тропаусского (1820) и Веронского (1822) конгрессов, а еще больше в эпоху правления Николая I (1825–1855) Россия стремится влиять на внутриполитические процессы в Пруссии, Австрии и других немецких государствах. Это вмешательство, которое вновь было санкционировано подписанным в 1833 году Берлинским договором, достигло своего пика во время участия российских войск в подавлении революционного движения в Венгрии в 1848–1849 годах. С ролью «жандарма Европы» перекликается и целый ряд внутриполитических ограничений в самой России. В 1825 году терпит крах восстание декабристов, организованное либерально мыслящими российскими офицерами, после чего начинается период, ознаменованный усилением цензуры, государственного контроля, репрессиями, деятельностью созданной в 1826 году тайной полиции («Третьего отделения») и идейно подкрепленный официальной «теорией народности» (самодержавие, православие и народность), которую провозгласил министр народного просвещения граф Сергей Уваров, известный также как почитатель творчества Гёте. Период сумерек культуры длится в России до середины XIX столетия.

Династические связи России с немецкими княжескими дворами в последующие десятилетия сохраняются и даже расширяются, прежде всего с Прусским, Саксен-Веймарским, Вюртембергским и Баденским. Николай I был женат на прусской принцессе, а в результате других брачных союзов на юго-западе Германии в течение XIX столетия возникли небольшие центры русской культуры, например в Штуттгарте, Карлсруэ, Баден-Бадене (где останавливались Тургенев, Достоевский и многие другие русские). С точки зрения истории литературы особое значение имел заключенный в 1804 году брак Карла Фридриха, наследного великого герцога Саксен-Веймар-Айзенахского, и великой княжны Марии Павловны, которая не только стремилась к диалогу с представителями литературных кругов Веймара, но и привезла с собой богатую библиотеку, составленную из сочинений русских писателей и ученых (U. Lehmann 1968: 434 ff.).

Российское правительство не раз пыталось воспользоваться этими многообразными связями, чтобы повлиять на общественное мнение о России в немецких государствах. Так, например, в Германии и Австрии печатались в переводе на немецкий язык статьи приближенных к российскому правительству журналистов. В этих статьях Россия представала в образе друга, помощника и гаранта стабильности монархического строя. Кроме того, издавалась художественная проза и литературные критические статьи таких забытых сегодня авторов-консерваторов, как Фаддей Булгарин, Николай Греч и Осип Сенковский (псевдоним – Барон Брамбеус). В 20-е и 30-е годы XIX столетия их сочинения пользовались популярностью не только в России, но и в странах немецкого языка, в частности благодаря их публикации в «Журнале иностранной литературы» («Magazin für die Literatur des Auslandes»). Именно этих авторов, а не Пушкина или Лермонтова долгое время считали главными представителями современной русской литературы влиятельные немецкие критики вне зависимости от своих идеологических и политических настроений, например Вольфганг Менцель и Карл Гуцков. Популяризации в Германии названных писателей способствовал и журнал «Архив научных вестей о России» («Archiv für die wissenschaftliche Kunde von Russland», 1841–1867), а также Август фон Коцебу, который был не только известным драматургом, но и агентом российского правительства. Создавая свои многочисленные сочинения и выпуская газеты, например «Литературный еженедельник» («Literarisches Wochenblatt»), Коцебу действовал в интересах России. Общественная деятельность в пользу царской России стала еще более необходимой после публикации путевых записок маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» («La Russie en 1839», 1843), в которых российское самодержавие было подвергнуто резкой критике и которые вызвали огромный резонанс в Европе.

Период реакционного правления и стагнации завершился для России с падением Севастополя и поражением в Крымской войне 1854–1855 годов, а также со смертью в 1855 году Николая I. Итоги этого периода были ужасающими: Россия потеряла свое влияние в Европе, стала восприниматься как «колосс на глиняных ногах», парализованный деятельностью некомпетентных, коррумпированных чиновников. Страну ослабляла отсталая экономика и возрастающее социальное напряжение, вызванное дебатами о крепостном праве. Его отмена в 1861 году лишь частично улучшила положение крестьян. То же самое можно сказать и о преобразованиях в сфере культуры и образования. После ослабления цензуры стала зарождаться свобода слова, но недовольство студентов и беспокойство среди интеллигенции и писателей не исчезли, а после неудавшегося покушения на Александра II в 1866 году короткий период либерализации закончился. Вопреки, а может быть, и вследствие нестабильной политической и общественной обстановки культурная жизнь в России стала более оживленной, и в ее эпицентре возникла социально ангажированная и талантливая литература, ключевые фигуры которой – Пушкин, Лермонтов и Гоголь – стремительно приобрели известность в Германии.

Отношения России с Пруссией и Австрией оставались нестабильными и во второй половине XIX века, в целом они стали более дистанцированными, и с конца 1850-х годов Россия начала сближение с Францией. Унизительные последствия Крымской войны, разочарование из-за недостаточной поддержки со стороны немецких государств и удар по имиджу страны, нанесенный в 1863 году после подавления восстания в Польше, – все это лишь усилило существовавшие в России предубеждения против заграницы, в том числе и в сфере культуры. Эти предубеждения способствовали обращению к ценностям славянства, усилили националистические умонастроения, идейно обоснованные воинствующими сторонниками славянофильства и панславизма (Иваном Аксаковым, Юрием Самариным, Николаем Данилевским и др.). В 1860–1870-х годах эту позицию разделяет, например, Достоевский, утверждающий ее в письмах (Аполлону Майкову) и эссеистике («Дневник писателя»). Не в последнюю очередь под влиянием своего друга и сотрудника Аполлона Григорьева (1822–1864) Достоевский отчетливо формулировал идеи почвенничества.

Со стороны Германии отношения с Россией также складывались по-разному. На политическом уровне, в том числе вследствие уже упомянутых династических браков, было заключено несколько союзов, особенно Пруссией, которая в 1830 году подписала с Россией договор о выдаче политических преступников. Правящие круги Пруссии и Австрии привлекали Россию для защиты существующего общественного и политического уклада, хотя защита эта была сопряжена с унизительным вмешательством России в их внутреннюю политику, например во время революции 1848–1849 годов или при заключении в 1850 году при посредничестве России Ольмюцкого соглашения между Пруссией и Австрией, которое противоречило интересам Пруссии. Но и после этого Россия осталась важным союзником Пруссии. Без молчаливого согласия русского правительства едва ли стало бы возможным основание в 1871 году Германской империи.

Сложные, но тесные политические отношения оказали несомненное влияние на образ России в прессе и литературе. Консервативное общественное мнение формировали, например, уже упомянутые Коцебу, Булгарин, которые пропагандировали взгляды российских властей. Но из-под пера консервативной интеллигенции выходили и независимые тексты, в которых предпринималась попытка дать объективную оценку русской действительности. В этой связи следует назвать сочинение Иоганна Фридриха Эрдмана «Заметки к познанию внутреннего мира России» («Beiträge zur Kenntnis des Innern von Rußland», 1822, 1825, 1826), заметки Густава Розе о путешествии Александра фон Гумбольдта по России в 1829 году «Минералогически-геогностическое путешествие на Урал, Алтай и на берега Каспийского моря» («Mineralogisch-geognostische Reise nach dem Ural, dem Altai und dem Kaspischen Meere», 1837–1842), а также трехтомный труд барона Августа Гакстгаузена «Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России» («Studien über die inneren Zustände, das Volksleben und insbesondere die ländlichen Einrichtungen Rußlands», 1847–1852). В своем исследовании барон Гакстгаузен, который приходился дядей знаменитой поэтессе Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф, детально анализирует социальную организацию «мира» – русской крестьянской общины (Kux 1992, Schmidt 1992).

Либеральная Германия, напротив, на протяжении первой половины XIX века весьма критически отзывалась о политических и социальных условиях в России. Жестокое подавление восстания в Польше в 1830–1831 годах и вторжение русских войск во время революции 1848–1849 годов вызвали у немецкой литературной общественности резко отрицательную реакцию, которая нашла отражение в текстах Георга Гервега, Августа фон Платена, Фридриха Августа фон Штегеманна, Августа Генриха Гоффмана фон Фаллерслебена и др. Нападки либерального лагеря усилились во время Крымской войны 1854– 1855 годов, которую некоторые авторы, возрождая старую традицию, представляли как борьбу цивилизованной Европы против жестокой, варварской, «азиатской» России. Кроме того, с 1840-х годов Россия открыто выступала против объединения Германии и потому вызывала к себе ненависть со стороны многих националистически настроенных немцев. Но откровенный страх перед могущественным и непредсказуемым соседом не мог сдержать постоянно растущий интерес к русской литературе, которая все чаще становится не только предметом критической дискуссии и эстетического анализа.

3.2. Русская поэзия в немецкоязычной художественной и критической литературе в первые две трети XIX столетия

3.2.1. Русские посредники

Несмотря на все старания, предпринятые в XVIII веке немецкими и российскими просветителями, в начале XIX века Россия по-прежнему остается для большинства западных европейцев, в частности немцев, terra incognita, особенно ее культурная жизнь и литература. Ситуация меняется после окончания Наполеоновских войн, когда появляется все больше и больше публикаций о России, ее жителях, общественных отношениях и культуре. Нередко авторами этих публикаций являются немцы, в том числе прибалтийские.

Важными распространителями сведений о России были многочисленные русские поэты и философы, которые приезжали в Германию на учебу или на службу, например шеллингианец Степан Шевырев (1806–1864), поэты-романтики Вильгельм Кюхельбекер (1797–1846) и Федор Тютчев (1803–1873), из которых последний долгое время служил дипломатом в Мюнхене и был дружен с Шеллингом, революционный писатель и публицист Александр Герцен (1812–1870), скрывавшийся от преследований царского правительства. Благодаря своим обширным связям в литературных кругах они способствовали распространению всеобъемлющих сведений о русской культуре и литературе. Особенно важную роль сыграли в этом отношении Николай Карамзин, Василий Жуковский и Иван Тургенев.

Николай Карамзин

Как уже упоминалось выше, путевые очерки являлись одной из главных форм международного культурного обмена. С конца XVIII до конца XX веков русские и немецкие литераторы публиковали свои, нередко обладавшие высокими художественными достоинствами, путевые отчеты о России и Германии. Своего пика литература путешествий достигла в 20-е годы XX века.

Одним из первых путешествующих писателей был крупнейший представитель русского сентиментализма, поэт и историк Николай Карамзин (1766–1826). Уже в годы студенчества он общался с немцами, в частности с Якобом Михаэлем Рейнхольдом Ленцем, который с 1781 года жил в Москве и занимался переводами русской литературы на немецкий язык (первых пяти песен эпоса Михаила Хераскова «Россияда»). Ленц познакомил юного Карамзина с творчеством Руссо и Шекспира, а также с современной немецкой литературой. По совету Ленца Карамзин отправился в путешествие по Европе (1789–1790), во время которого он посетил ведущих поэтов и философов Германии и обратил их внимание на зарождающуюся русскую литературу. Карамзин встречался с Карлом Вильгельмом Рамлером, Фридрихом Николаи, Кристианом Феликсом Вейсе, Иммануилом Кантом, Карлом Филиппом Морицем, Кристофом Мартином Виландом Иоганном Готтфридом Гердером. Свои встречи он описал в «Письмах русского путешественника», которые были опубликованы в 1791–1792 годах в «Московском журнале» и уже в 1799 году переведены на немецкий язык Иоганном Готтфридом Рихтером (1763–1829). «Письма» стали одним из самых выдающихся текстов европейской путевой прозы и уже в год своего выхода в свет получили положительный отзыв Виланда в «Новом немецком Меркурии». Не в последнюю очередь благодаря своим многочисленным знакомствам Карамзин стал первым русским литератором, которого заметили в Германии, и первым русским писателем, произведения которого неоднократно и относительно быстро переводились на немецкий язык.

Василий Жуковский

Еще более значимым посредником между немецкой и русской литературами был поэт и переводчик Василий Жуковский (1783– 1852). Один из родоначальников новой русской литературы, Жуковский придал поэтическому языку плавность и мелодичность. Без него невозможно помыслить себе развитие русской поэзии от романтизма к символизму. Во многом благодаря его переводам на русский язык в России утвердились такие поэтические жанры как элегия и баллада.

На протяжении всей своей жизни Жуковский активно интересовался немецкой литературой и литературной критикой. Уже в возрасте 22 лет он перевел на русский язык отдельные части «Очерков теории и литературы изящных искусств» («Entwurf einer Theorie und Literatur der schönen Wissenschaften», 1783) Иоганна Иоахима Эшенбурга, а впоследствии стал крупнейшим в XIX веке русским переводчиком немецкой поэзии (произведений Кристиана Генриха Шписа, Готтфрида Августа Бюргера, чью «Ленору» он трижды перерабатывал, Иоганна Петера Гебеля, Иоганна Вольфганга Гёте, Фридриха Шиллера, Людвига Уланда, Фридриха Рюкерта и др.). Кроме того, он переводил и поэтов эпохи бидермайера, таких как Франц Грильпарцер, Николаус Ленау, Анастасиус Грюн. Первые личные встречи Жуковского с немецкими писателями и художниками состоялись около 1800 года в Москве, затем контакты продолжились в период с 1815 по 1817 год в Дерпте, и, наконец, заключив брак с дочерью своего друга Вильгельма фон Ройтерна, Жуковский переехал сначала в Дюссельдорф (1841), а потом в Баден-Баден, где и жил до самой смерти. У Жуковского были обширнейшие связи в культурных и общественных кругах России и Германии, он дружил с такими выдающимися русскими поэтами, как Карамзин, Пушкин и Лермонтов, был знаком с Гёте и многими немецкими поэтами и художниками-романтиками, имел влияние при царском дворе, являясь воспитателем цесаревича. Особенно важную роль в популяризации русской литературы играли поездки Жуковского в Германию (в 1821, 1827, 1838, 1840 годах). В 1821 году он сопровождал наследника российского престола Николая Павловича (Жуковский был учителем русского языка у его супруги Фридерики Луизы Шарлотты Вильгельмины, которая была родом из Пруссии, и наставником будущего императора Александра II). В первой половине XIX века Жуковский был единственным русским, который был лично знаком с таким количеством величайших немецких деятелей культуры и науки и, по словам Гёте, обращенным к российскому государственному советнику Николаусу Борхардту в письме от 01.05.1828, познакомил их с достоинствами русской поэзии, ее «высокой эстетической культурой». Огромное впечатление Жуковский произвел не только на Гёте, но и на Людвига Тика, Сюльписа Буассере, Вильгельма фон Гумбольдта, Карла Густава Каруса, Юстиниуса Кернера и художника Каспара Давида Фридриха, о чем свидетельствуют их письма.

Иван Тургенев

Необычайно важная роль в истории литературного обмена между Германией и Россией принадлежит писателю, который по-прежнему пользуется широкой известностью, – Ивану Сергеевичу Тургеневу (1818–1883). Тургенев чувствовал настолько сильную близость к немецкой культуре, философии и литературе, что в предисловии к первому тому своих «Избранных сочинений» на немецком языке, вышедших в 1869 году, он назвал Германию своей второй родиной. С 1838 по 1841 год Тургенев учился в Берлинском университете, несколько лет прожил в Баден-Бадене, писал стихи («Немец») и вел переписку на немецком языке (с Беттиной фон Арним, Паулем Хейзе, Юлиусом Роденбергом и своим многолетним другом, художником и писателем Людвигом Пичем), был знаком с огромным количеством поэтов, переводчиков, литературных критиков и художников; кроме уже перечисленных в круг знакомых Тургенева входили Эдуард Мёрике, Теодор Шторм, Густав Фрейтаг, Бертольд Ауэрбах, Фридрих Боденштедт, Людвиг Фридлендер, Пауль и Рудольф Линдау, Адольф Менцель. Кроме того, в своих художественных и литературно-критических сочинениях, например в рассказе «Фауст», повести «Дворянское гнездо», стихотворениях в прозе «Senilia», опубликованной в 1845 году в «Современнике», в рецензии на «Фауста» Гёте Тургенев активно обращается к немецкой литературе и философии. Контакты Тургенева с его немецкими современниками осуществлялись в разных формах, среди которых и личные встречи (с Теодором Штормом, Эдуардом Мёрике, Бертольдом Ауэрбахом), и переписка с поэтами (Хейзе, Штормом), издателями, влиятельными критиками (Юлиусом Роденбергом, Георгом Фридленлером и Юлианом Шмидтом). Благодаря тесным связям с ведущими деятелями немецкоязычных литературных кругов Тургенев был хорошо осведомлен о многообразной рецепции русской литературы в Германии. Как свидетельствуют его письма литературному критику Юлиану Шмидту или близкому другу Людвигу Пичу, он пристально следил за этой рецепцией и не раз пытался повлиять на то, как воспринимаются немецкими читателями его собственные произведения и сочинения других русских писателей. Так, например, в письме от 03.06.1869 он просит Пича написать об «Отцах и детях» так, чтобы это соответствовала его собственному взгляду на свой роман, в 1881 году посылает влиятельному издателю журнала «Гренцботен» («Grenzboten») Шмидту роман Толстого «Война и мир» с рекомендательным письмом. Шмидту он постоянно отправлял немецкие и французские переводы собственных произведений, так как ему была очень важна их литературно-критическая оценка. «Сочинение Ю. Шмидта обо мне («Iwan Turgenjew» в журнале «Preußische Jahrbücher» 1868. – Примеч. Ю. Л.) – несомненно, самое лучшее, что написано о моей скромной персоне, и я очень благодарен ему», – пишет Тургенев Пичу в письме от 17.10.1868. В упомянутом эссе Шмидт называет Тургенева писателем, которому нет равных в Европе по силе поэтического таланта. О том, что Тургенев сознательно и активно взял на себя роль литературного посредника, свидетельствуют многие из его писем коллегам по перу и критикам. Так, в письме Морицу Некеру от 16.04.1879 он пишет, что видит свою важнейшую писательскую задачу в том, чтобы ближе познакомить европейцев с Россией. В его письмах к писателям, критикам и издателям наряду с упомянутыми литературными рекомендациями обнаруживаются и разнообразные сведения о культурной и общественной жизни России.

Произведения Тургенева очень быстро переводились на немецкий язык. Благодаря «Запискам охотника» он моментально получил известность в Европе, прежде всего во Франции и Германии. «Записки охотника» были переведены на немецкий язык Августом Видертом в том же 1852 году, когда были изданы в России (сначала перевод появился в газетах и журналах, в 1854 году первая часть вышла отдельной книгой; вторая часть была издана в 1855 году в переводе Августа Больца, содержащем ошибки). Необычайную популярность у немецких читателей приобрело двухтомное издание рассказов Тургенева в переводе Фридриха Боденштедта (1864–1865). С конца 1860-х годов каждое издательство считало своим долгом опубликовать на немецком языке какого-нибудь русского автора – и по возможности Тургенева, – невзирая на конкуренцию с другими издательствами. Так, в 1877 году, спустя всего несколько месяцев после публикации в России романа «Новь», один за другим появились пять его немецких переводов. Переводить Тургенева брались многие: наряду с компетентными Вильгельмом Вольфсоном, Вильгельмом Хенкелем, Боденштедтом или Видертом и Морицем Гартманом, которых очень высоко ценил сам Тургенев, авторами переводов значатся Генрих Боде, Мари фон Пецольд, Леопольд Кейсслер, Эдуард фон Унгерн-Штернберг, Клэр фон Глюмер, Вильгельм Ланге, Генрих фон Ланкенау и др. Тургенев внимательно следил за переводами своих произведений на немецкий язык, в его письмах часто можно встретить жалобы на неточности при переводе, например романа «Отцы и дети», изданном в составе собрания сочинений издательством «Mitau» в 1869 году. Переводческие ошибки возникали в результате недостаточного владения русским языком, а также оттого, что целый ряд произведений, например «Отцы и дети» и повести, переводились на немецкий язык не с оригиналов, а с французских переводов. Так, Фридрих Шпильгаген перевел в 1861 году «Дневник лишнего человека» с французского перевода. Известен курьезный случай, когда повесть «Странная история» вышла в немецком переводе уже в 1869 году, т. е. еще до первой ее публикации на русском языке, которая появилась в «Вестнике Европы» лишь годом позже, в 1870 году. Очевидно, что этот курьез объясняется ошибочной датировкой: в действительности и немецкий текст появился лишь в 1870 году (в выпуске 1/2 журнала «Der Salon für Literatur, Kunst und Gesellschaft», издаваемого Роденбергом). Внушительное количество переводов свидетельствует о большой популярности Тургенева в Германии, где с середины 1870-х до середины 1880-х годов он был самым известным русским прозаиком. Еще и в 1890 году критик Виктор Хен констатирует «культ Тургенева» в Германии, а один из рецензентов «Журнала иностранной литературы» («Magazin für die Literatur des Auslandes») писал в 1877 году, что издатели и переводчики неистово набрасываются на все сочинения Тургенева (Dornacher 1983: 87). «Записки охотника» и романы «Отцы и дети», «Дым», «Новь» принесли Тургеневу славу компетентного «биографа русского народа» и надежного информатора о культурных и общественных условиях и тенденциях в России. Благодаря своему «мягкому юмору», о котором писал, в частности, Шмидт, мастерству лирического пейзажа и тонкого психологического портрета Тургенев оказался близок немецкому «поэтическому реализму», в особенности творчеству Теодора Шторма, которого он нередко напоминал немецким читателям и критикам. Этнографические описания в «Записках охотника» вызывали в памяти ключевой для становления немецкого реализма жанр деревенского рассказа (Dorfgeschichte). Не случайно одним из важнейших собеседников Тургенева был Бертольд Айэрбах (1812–1882), самый значительный автор немецких деревенских рассказов. Литературное влияние Тургенева испытали прежде всего Фонтане и некоторые поздние реалисты, например Леопольд фон Захер-Мазох и Мария фон Эбнер-Эшенбах. В начале 1880-х годов интерес к творчеству Тургенева начинает угасать, предметом многочисленных литературно-критических статей оно становится еще раз лишь в связи с кончиной писателя в 1883 году (наряду с некрологами следует упомянуть литературоведческое исследование Ойгена Цабеля «Iwan Turgenjew. Eine literarische Studie», 1884). С 1885 года главными представителями современной русской литературы начинают считать в Германии Толстого и Достоевского.

3.2.2. Немецкие посредники и источники сведений о русской литературе

Важнейшую роль в распространении русской литературы играли составители антологий, переводчики и литературные критики. Из антологий русской литературы в первую очередь необходимо назвать сборники Джона Бауринга и Карла Фридриха фон дер Борга. «Российская антология» Бауринга (1821–1823) включает в себя переведенные на английский язык произведения XVIII и начала XIX веков. Наряду с шестью народными песнями в нее вошли произведения Державина, Жуковского, Карамзина, Богдановича, Боброва, Хемницера, Крылова, Нелединского-Мелецкого, Кострова, Давыдова, Батюшкова и Ломоносова. Издатель и переводчик Бауринг снабдил антологию вступительной статьей и комментариями. Его антология по праву может рассматриваться как первый опыт ознакомления с русской поэзией читателей за пределами России.

Сборник Карла Фридриха фон дер Борга «Поэтические опыты русских» («Poetische Erzeugnisse der Russen. Ein Versuch», 2 Bde., 1820/1823) представлял немецким читателям, кроме народных песен и стихов русских поэтов XVIII века в переводе Борга (Крылова, Державина, Сумарокова, Ломоносова, Дмитриева), произведения современных авторов, таких как Карамзин, Батюшков, молодой Пушкин. Собрание фон дер Борга было наиболее полной на тот момент антологией русской поэзии в Германии, но содержало меньше сведений и комментариев, чем антология Бауринга.

Заслуживает упоминания и сборник Генриха фон Буссе «Князь Владимир и его рыцари круглого стола. Древнерусские былины» («Fürst Wladimir und dessen Tafelrunde. Altrussische Heldenlieder», 1819), а также сборник Петера Отто фон Гёце «Голоса русского народа в песнях» («Stimmen des russischen Volks in Liedern», 1828), название которого вызывает в памяти знаменитое собрание народных песен Гердера. Антология фон Гёце примечательна не только компетентной подборкой текстов различных жанров, но и серьезной вступительной статьей, а также комментариями, в которых подчеркиваются стилистические и тематические особенности песен.

Наряду с упомянутыми сборниками лирических произведений с 1830 года выходили и антологии прозаических текстов, например сборник Антона Дитриха «Русские народные сказки, собранные в первоисточниках и переведенные на немецкий язык» («Russische Volksmärchen, in den Urschriften gesammelt und ins Deutsche übersetzt», 1831), «Подснежники» («Schneeglöckchen», 1831) Августа фон Ольдекопа, «Северные цветы» («Nordische Blüthen», 1837) Эдуарда фон Ольберга, «Исторические и романтические рассказы, события и очерки» («Historische und romantische Erzählungen, Begebenheiten und Skizzen», 1838) Фридриха Тица, «Русские истории» («Russische Geschichten», 1846) Августа Левальда, рассказы, изданные в 1863 году Генрихом Мюллером под заголовком «Из русской народной жизни» («Aus dem russischen Volksleben»). Значительную роль в распространении прозаических произведений, которые читают и сегодня, сыграла изданная Робертом Липпертом в 1846–1847 годах «Книга северных повестей» («Nordisches Novellenbuch»), включавшая тексты Пушкина, Бестужева (под псевдонимом Марлинский), Одоевского, Гоголя, а также антологии, составленные Вильгельмом Вольфсоном, – «Русские новеллисты» («Rußlands Novellendichter», 3 Bde., 1848/1851) и «Рассказы из России» («Erzählungen aus Rußland», 1851).

3.2.3. Переводчики

Важнейшая роль в распространении русской литературы за рубежом, несомненно, принадлежит переводам. С начала 30-х годов XIX века активно переводятся художественные произведения современных русских авторов, в частности Пушкина и Гоголя. Качество переводов изначально оставляло желать лучшего, часто недостаточное знание переводчиками русского языка приводило к курьезным ошибкам, как, например, в случае с зачином Пушкинской поэмы «Руслан и Людмила». Строчка «У лукоморья дуб зеленый» была переведена на немецкий следующим образом: «Am Zwiebelmeer stand eine grüne Eiche» (У Лукового моря стоял дуб зеленый), так как переводчик ошибочно понял слово «лукоморье» как сложное слово, образованное соединением основ «лук» (Zwiebel) и «море» (Meer). Однако и в первой половине XIX века были прекрасные переводчики, великолепно знающие русский язык и обладающие поэтическим даром. Они способствовали адекватной рецепции переводимых ими текстов в Германии и Австрии.

Каролина Павлова

Одной из таких переводчиц была Каролина Павлова, урожденная Яниш (1807–1893). Дочь обрусевшего немца, профессора Московского университета, Павлова выросла билингвом. С 1837 по 1853 год она была замужем за литературным критиком и писателем Николаем Павловым (1803–1864) и с ранних лет была лично знакома с выдающимися русскими писателями и поэтами своего времени, такими как Пушкин, Веневитинов, Баратынский, Вяземский, Языков, Фет, а также с крупными литературными критиками и философами, например с Киреевским, Константином Аксаковым, Хомяковым и Шевыревым. Кроме того, ее связывала близкая дружба с Адамом Мицкевичем – самым значительным польским поэтом XIX века, который посвятил ей несколько стихотворений, так же как и Николай Языков (1803–1846). Великолепно владевшая обоими языками, вовлеченная в литературную жизнь России, Павлова становится в 30–40-е годы XIX столетия знатоком и распространителем русской литературы в Германии и немецкой – в России (переводила на русский Шиллера). Важное значение для рецепции русской литературы в Германии имела антология «Северное сияние. Опыты современной русской литературы» («Das Nordlicht. Proben der neueren russischen Literatur», 1833), в которую Павлова включила наряду с собственными стихами переводы из Жуковского, Пушкина, Языкова и некоторых романтиков. Впервые переводы с точки зрения их художественных достоинств соответствовали оригиналам, Александр фон Гумбольдт высоко ценил творчество Павловой и не раз воодушевлял ее на переводческую деятельность. Но, несмотря на его покровительство, несмотря на появление все новых переводов (например, драм А. К. Толстого, который, в свою очередь, посвятил ей двенадцать стихотворений на немецком языке), несмотря на публикацию собственных поэтических произведений, Павлова еще при жизни оказалась в забвении. Лишь спустя столетие после ее смерти ее творчество заново было открыто символистами. Высокий художественный уровень ее переводов особенно ясно обнаруживается в сопоставлении их с банальными и неточными переводами Фридриха Тица (1803–1879), которые появились в то же время. Тиц был хорошо известен в середине XIX столетия как автор путевых очерков о России «Пестрые очерки с Востока и Юга. Сочиненные и собранные в Пруссии, России, Турции, Греции, на ионических островах и в Италии Ф. Тицом» («Bunte Skizzen aus Ost und Süd. Entworfen und gesammelt in Preußen, Rußland, der Türkei, Griechenland, auf den ionischen Inseln und in Italien von F. Tietz», 1838).

Вильгельм Вольфсон

Более плодотворными оказались усилия Вильгельма Вольфсона (1820–1865) и Фридриха Боденштедта (1819–1892). Переводчики, публицисты и литературные критики, оба они впервые представили произведения русских авторов широкой читательской аудитории.

Карл Вильгельм Вольфсон был родом из осевшей в России ортодоксальной еврейской семьи немецкого происхождения. Он родился 20.01.1820 в Одессе, окончил там еврейскую гимназию, получив хорошее образование в области иностранных языков (немецкий, русский, французский, древнееврейский), литературы, гуманитарных и естественных наук. Дополнительно он брал частные уроки греческого и латыни. В 1837 году Вольфсон отправился в университет Лейпцига, чтобы изучать там медицину, но из-за возникших финансовых трудностей отказался от этой идеи и начал изучение философии и филологии, которое завершил в 1842–1843 годах диссертацией «Изящная словесность у русских» («Die schönwissenschaftliche Literatur der Russen»). Эта диссертация была первым в Германии фундаментальным научным исследованием современной русской литературы, снабженным антологией произведений русских авторов. В Лейпциге он впервые встретился в 1841 году со своим ровесником Теодором Фонтане. Эта встреча состоялась в так называемом «клубе Гервега» – обществе демократически настроенных студентов, на собраниях которого обсуждались литературные и политические проблемы (Schultze 1963a: 1988). Уже во время своего пребывания в Лейпциге Вольфсон начинает активную публицистическую, поэтическую и переводческую деятельность. После 1843 года он продолжает ее уже в других местах, читает в России (где он первым познакомил читателей с творчеством Фонтане) и Германии доклады о русских писателях, сочиняет стихотворения и драмы, издает серьезные журналы, например «Deutsches Museum», переводит множество произведений современных ему русских авторов (Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Достоевского, Тютчева, Павлова и др.). Благодаря этой деятельности, а также своим статьям о русских писателях и о литературной жизни в России Вольфсон становится одним из крупнейших распространителей русской литературы в Германии середины XIX века. При этом он ведет кочевой образ жизни, из-за своего происхождения нигде не может найти постоянного места работы, так как ни одно из немецких княжеств не хочет предоставить ему гражданство без разрешения на эмиграцию от Российского государства. Его попытки жениться на христианке увенчались успехом лишь после одиннадцатилетней помолвки, когда он добился гражданства в Дессау. После долгих скитаний по России и Германии ему удалось в начале 1850-х годов обосноваться с семьей в Дрездене, где он благодаря своей дружбе с такими уважаемыми немецкими авторами, как Бертольд Ауэрбах и Отто Людвиг, развернул бурную издательскую и переводческую деятельность, особенно в издаваемых им журналах «Russische Revue» и «Norddeutsche Revue». Широкой известностью пользовались его публичные лекции о немецкой и русской литературе, на которые собиралось до 500 слушателей. Но его посвященные русским темам поэтические произведения, например драма «Царь и гражданин» («Zar und Bürger», 1845) или «Лишь одна душа» («Nur eine Seele», 1857), не нашли широкого признания и были справедливо забыты. Вольфсон был также пропагандистом еврейской культуры: например, он выпустил под псевдонимом Карл Майен альманах «Йешурун» («Jeschurun. Taschenbuch für Schilderungen und Anklänge aus dem Leben der Juden», 1841). И в этом случае он руководствовался стремлением сблизить различные культуры и религии – иудейскую и христианскую, посредством перевода преодолеть границы. Вильгельм Вольфсон скончался 18.08.1865 в Дрездене на 46-м году жизни. Причиной смерти стала продолжительная болезнь.

Вольфсона можно считать первым распространителем русской литературы в Германии и немецкой литературы в России, который обладал профессиональной подготовкой в области философии и литературоведения. На протяжении всей своей жизни Вольфсон изучал историю литературы и культуры. Результаты его исследований заложили прочный эстетический и мировоззренческий фундамент, на который он опирался как автор поэтических и литературно-критических сочинений, а также работ по теории перевода. С него начинается важная линия в рецепции русской литературы. Ее особенность заключается в том, что русская литература воспринимается в контексте определенной мировоззренческой концепции, которая, с одной стороны, диктует характер восприятия, а с другой – сама модифицируется и развивается под их воздействием. Кульминацией этого развития стала новая, эстетически окрашенная формулировка славянофильских идей в творчестве Райнера Марии Рильке в 1900-е годы и рецепция произведений Толстого и Достоевского в конце XIX и первой трети XX века.

Очевидно, что позиция Вольфсона была сформирована Гаскалой – еврейской разновидностью Просвещения, но в первую очередь – философией немецкого идеализма и пониманием искусства в немецкой классической философии. Об этом свидетельствует восходящая к Гёте морфологическая концепция этапов (зарождение, развитие, зрелость), которые проходит как отдельное художественное произведение, так и литература в целом, а также восходящее к классике представление о просветительской, гуманистической роли искусства. Кроме того, в рассуждениях Вольфсона чувствуется восходящее к Гёте понимание мировой литературы, согласно которому она представляет собой не сумму отдельных произведений, а то начало в каждой национальной культуре, благодаря которому она выходит из изоляции и вступает во взаимосвязь с другими национальными литературами. Согласно Вольфсону, в установлении взаимосвязи между национальными литературами и состоит благородная задача переводчика. В определении этой задачи Вольфсон также проявляет себя как ученик Гёте, размышляя, например, о свойствах немецкого языка, делающих его особенно пригодным для перевода. По этому поводу Вольфсон писал в одной из статей для журнала «Russische Revue»: «Есть язык, который может передать максимальное количество национальных особенностей. Тот факт, что немецкий язык способен на это, как ни один другой, не оспорит никто из наших противников» («Russische Revue. Zeitschrift zur Kunde des geistigen Lebens in Rußland», 1863). В предисловии к первому выпуску «Russische Revue» Вольфсон прославляет немецкий язык, называя его испытанным проводником «самых возвышенных гуманистических идей … в любой части Старого и Нового Света».

Близость к немецкой классике Вольфсон демонстрирует также, выбирая эпиграфы. Многим его сочинениям предпосланы цитаты из Гёте и Шиллера, которые служат не украшению этих сочинений, а настраивают читателя на аргументацию в стиле немецкой эстетики 1800-х годов. Именно по этой причине Вольфсон занимает особое место среди распространителей русской литературы XIX века: опора на философию искусства, которая долгое время определяла немецкий научный дискурс, придавала его подходу к русской литературе, его суждениям о ней и переводам особую убедительность.

Идеи Вольфсона формировались, в частности, под влиянием трудов Гердера, Гегеля и Шеллинга. О близости Вольфсона к Шеллингу и Гегелю свидетельствуют его высказывания об истории, природе, обществе и искусстве как манифестациях Абсолютного духа, который развертывается и объективизируется как в образе отдельных народов, обладающих каждый своими локальными, историческими, социальными и культурными особенностями, так и в определенных формах искусства.

Основные идеи немецкого идеализма Вольфсон модифицирует с учетом его русской разновидности – концепции народности, которая существенно повлияла на эстетические и историко-философские дискуссии в России, имевшие место с 30-х годов XIX века и до периода социалистического реализма в XX веке. Здесь невозможно изложить ее во всех деталях. Важным в контексте наших изысканий является то обстоятельство, что согласно данной концепции вышеназванные объективации духа, т. е. народ и искусство, оказываются тесно взаимосвязанными, т. к. согласно немецкой идеалистической философии искусство, в том числе и литература, является выражением индивидуальности народа. Вольфсон пишет в своем эссе о Пушкине (1848): «Искусство есть то общее, что кроется в отличительных чертах всех народов. Поэт выполняет свое высокое призвание, если его поэзия становится даром всему миру; но он может выполнить это призвание только в том случае, если национальный дух достигнет в нем своего полнейшего развития. Чем выше и полнее это развитие, тем больше общечеловеческого оно несет в себе» («Rußlands Novellendichter», Bd. 1, 1848). В этом смысле Пушкин оказывается в одинаковой степени и национальным поэтом, и именно поэтому поэтом мирового значения. Концепция реализма, которую разделяет Вольфсон, родственна теории «идеал-реализма» его друга Отто Людвига. Она требует, чтобы искусство точно отражало действительность, но изображение действительности не должно быть при этом натуралистической иллюстрацией, сквозь нее должен просвечивать художественный смысл произведения. Таким образом, Вольфсон подчеркивает, что искусство способно возводить изображаемые им реальные исторические и социальные факты к объединяющему и обусловливающему их целому, к историческим и социальным закономерностям. Из функции познания мира проистекает специфическое право искусства силой воображения раскрывать возможность совершенствования выявленных закономерностей. Именно эстетическая концепция «идеал-реалистического искусства», которая «вместо того, чтобы из идеи выводить явление, выводит идею из явления» («Culturbriefe III» // Leipziger Zeitung, 01.02.1857), повлияла на исходные положения уже упомянутой диссертации Вольфсона. Русская литература предстает в ней не как собрание отдельных текстов разных авторов, а как органическое, постоянно развивающееся целое, вершиной которого на тот момент был Пушкин. Теорию идеал-реализма Вольфсон отстаивал до конца жизни. В 1857 году, например, он жаловался на начавшееся в 1830-е годы угасание так называемого «эстетического периода» (Kunstperiode), который уступил место «газетной поэзии журналистов» («Culturbriefe I» // «Leipziger Zeitung», 04.01.1857). Одновременно – что также говорит о широте его кругозора – в своих компаративистских работах Вольфсон обращает внимание на влияние раннего азиатского искусства на греческую античность, культуры ближнего Востока – на историю западноевропейского христианского гуманитарного знания, индийской и арабской малой прозы – на европейскую новеллу («Zur Novellenliteratur Europas», в: «Deutsches Museum», 1860).

Описанные выше литературно-эстетические концепции важны потому, что они послужили основой и предпосылкой для серьезной теоретической рецепции русской литературы, которая продолжительное время влияла на творчество лучших немецких писателей, например Т. Фонтане. Преподнося и интерпретируя русскую литературу с точки зрения немецкой классической философии и немецкой идеалистической эстетики, Вольфсон облегчает ее рецепцию для тех, кто был воспитан на немецкой классике.

Вольфсон переводил практически всех современных ему значительных русских поэтов и писателей: стихи Лермонтова, Тютчева, Баратынского, Некрасова, Майкова, прозу Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Льва Толстого и Алексея Толстого, Герцена, а также народную поэзию, «Слово о полку Игореве», сочинения Ломоносова, Державина и таких забытых сегодня авторов, как Елена Ган и Николай Павлов. Он одним из первых попытался познакомить читателей первой половины XIX века с творчеством Достоевского и Толстого. За некоторыми исключениями его переводы отличаются удачным балансом между верностью оригиналу и адаптацией к языку перевода. Вольфсон старался как можно более точно передать синтаксис и лексику оригинального текста. Отклонения от буквы оригинала вызваны у него непреодолимыми различиями в строе и лексическом составе языков. Для непереводимого дословно он находит эквивалентные формулировки, демонстрируя великолепное знание обоих языков, которое особенно явственно проявляется также в переводе диалогов, например в повестях «Майская ночь» или «Страшная месть», которые Вольфсон взял из сборника Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки» и под общим заголовком «Из малороссийских народных сказок Гоголя» («Aus Gogol’s kleinrussischen Volksgeschichten») опубликовал в 1848 году в журнале «Europa. Chronik der gebildeten Welt». Адаптация к языку перевода прослеживается там, где иностранные реалии могли оказаться непонятными или где, по мнению Вольфсона, читателю следовало напомнить литературно-исторические или биографические сведения. Так, он прибегает к транспозиции имен собственных (герой и название рассказа Толстого «Поликушка» – «Paul») и конкретизации названий, например стихотворение «На смерть поэта» получает при переводе название «Auf Puškins Tod» («На смерть Пушкина»). Разъяснять и интерпретировать содержание призваны и лексические трансформации, хотя удвоения, имеющие место в стихотворных переводах (в расправу – zu Weh und Leide, на славу – zur Ehr und Freude, перевод «Страшной мести», опубликованный в 1848 году в журнале «Europa»), или дополнительные эпитеты служат вместе с тем и сохранению рифмы и размера.

За некоторыми исключениями (например, патетический, «ходульный» перевод стихотворения Тютчева «И дым отечества…» – «Mein Vaterland», опубликованный в 1863 году в журнале «Russische Revue») переводы Вольфсона точны, хотя и не следуют рабски за оригиналом. Они точны не только в языковом плане, но и в литературном. Переводя текст, Вольфсон всегда рассматривает его как законченное произведение искусства, как органическое целое. Показательна в этом смысле его критика переводов гоголевского «Ревизора» Августом Видертом и Альбертом Юнкельманом («Culturbriefe XXXII» // «Leipziger Zeitung», 15.08.1858). Указывая на языковые ошибки и возникающие вследствие вольного обращения с текстом искажения смысла, Вольфсон предлагает собственные варианты перевода, демонстрирующие вдумчивое и бережное отношение к оригиналу.

Значительный вклад в распространение русской литературы среди немецких читателей Вольфсон внес и как издатель и соиздатель журналов. Так, в 1850 году он вместе с Робертом Пруцом основал журнал «Deutsches Museum». Предприятие это оказалось для Вольфсона не очень успешным, и спустя девять месяцев он отказался от должности редактора, хотя и продолжал периодически печатать в этом журнале свои статьи. Плодотворным с точки зрения знакомства немецких читателей с русской литературой было в первую очередь издание журнала «Русское обозрение» («Russische Revue», позднее «Nordische Revue»), которое началось в 1863 году. Издаваемый при финансовой поддержке российского правительства, этот печатный орган выходил в Лейпциге и Санкт-Петербурге и должен был знакомить немецкоязычную публику с современной русской литературой и с общественной и культурной жизнью России. Задача его состояла в том, чтобы «распространять в мире русские духовные интересы» (так писал Вольфсон в 1864 году во вступлении к третьему выпуску журнала «Russische Revue»). Наряду с превосходными переводами произведений Лермонтова, Тургенева, Алексея Толстого, Льва Толстого, Достоевского, Гоголя и др., сделанными Павловой, Боденштедтом и Вольфсоном, в журнале печатались обзоры русской публицистики, музыкальной и театральной жизни, статьи, касающиеся педагогики и системы образования, юридической системы и т. д. Во вступительном слове к первому выпуску «Русского обозрения» (1863) Вольфсон высказывает либерально-демократические убеждения, сформировавшиеся у него под влиянием гуманистических и просветительских идей немецких классиков. Свою роль культурного посредника он видит в том, чтобы просвещать и объективно информировать своих читателей, разрушая расхожие предубеждения. Примечателен интерес Вольфсона к теме народного образования. Он выступает за проведение в России школьной реформы, ориентированной на немецкую систему образования, преодоление националистических тенденций, отмену телесного наказания и т. д. По его мнению, первым иностранным языком должен стать в русской школе не французский, а немецкий, поскольку он способен лучше передать «особенности национального характера» («К вопросу о реформировании образовательной системы» / «Zur Reform des Unterrichtswesens»).

Сравнивая немецкие и русские литературные журналы (начиная с номера третьего и журналы других европейских стран), Вольфсон внимательно анализирует их идеологическое направление и социальную функцию. «Русское ревю» он стремится превратить в дискуссионную площадку для обсуждения всего того, что пишется о России на немецком языке, будь то публикации по истории русского языка, православия или этнографии. В его собственных публикациях содержится множество сведений о рецепции русских писателей в Германии, в том числе менее известных, таких как Салтыков-Щедрин или Николай Павлов.

Заслуги Вольфсона в развитии немецко-русских литературных связей чрезвычайно велики. Между тем о нем довольно скоро забыли. Возможно, одной из причин этого была его ранняя, преждевременная смерть. Даже друг его молодости Теодор Фонтане посвящает ему в своей вышедшей в 1898 году автобиографии «С двадцати до тридцати» («Von Zwanzig bis Dreißig») лишь несколько холодных замечаний. Такая позиция не может не вызывать разочарования, если вспомнить, как много сделал Вольфсон для литературной карьеры Фонтане, свидетельством чему является их переписка.

Фридрих Боденштедт

Переводы менее одаренного, чем Вольфсон, но весьма популярного во второй половине XIX века Фридриха Боденштедта (1819–1892) читаются до настоящего времени. Ориенталист, англист и писатель, Боденштедт после изучения лингвистики и литературы в университетах Гёттингена, Мюнхена и Берлина был в возрасте 22 лет приглашен в Москву в качестве гувернера юного князя Голицина и получил, таким образом, возможность познакомиться с русской и славянской культурой и литературой непосредственно. С 1843 года много путешествовал по Российской империи, особенно по южным ее землям, Крыму и Кавказу («Тысяча и один день на Востоке» / «Tausend und Ein Tag im Orient», 1849–1850; «Народы Кавказа и их освободительные войны против русских» / «Die Völker des Kaukasus und ihre Freiheitskriege gegen die Russen. Ein Beitrag zur neuesten Geschichte des Orients», 1848). В Тифлисе, где он некоторое время работал учителем гимназии, Боденштедт познакомился с азербайджанским поэтом Мирзой Шафи. Знакомство это явилось стимулом для публикации, имевшей огромный резонанс: в 1852 году вышло в свет замаскированное под перевод собрание его собственных стихотворений «Песни Мирзы Шафи» («Lieder des Mirza-Schaffy»), которое стало одним из самых успешных поэтических сборников в Европе второй половины XIX века. С 1847 года невероятно деятельный Боденштедт работал в Германии и временами в США в очень разных сферах: сначала редактором газеты «Везерцайтунг» («Weserzeitung»), с 1854 по 1867 год профессором древнеанглийской литературы и славянских языков и литератур в университете Мюнхена, с 1866 по 1873 год директором театра в Майнинге и пр.

Боденштедт был очень разноплановым автором (Donat 2012), успешным поэтом и менее успешным прозаиком и драматургом, автором путевых заметок и автобиографических сочинений. Но значительный вклад в литературу он внес только как автор «Песен Мирзы Шафи» и как переводчик. Уже в 1840-е годы Боденштедт издал переводы отдельных произведений Лермонтова и Пушкина (1843), а также сборник украинских народных песен (1845). Естественно, что ранние, еще незрелые переводы Лермонтова и Пушкина сильно проигрывают более поздним его работам, благодаря которым, начиная с 1850-х годов, Боденштедт приобрел славу ведущего переводчика с русского языка. Его двухтомный перевод Лермонтова («Michaïl Lermontoff’s Poetischer Nachlaß»), изданный в 1852 году, и сегодня признается одним из лучших переводов русского поэта-романтика. Кроме того, издание включает в себя подробный обзор литературных сочинений поэта, разбор их жанрового своеобразия (любовная и природная лирика, эпиграммы, элегии, баллады, поэмы) и основных творческих методов. Работы Боденштедта считаются первым в Германии литературно-историческим исследованием жизни и творчества Лермонтова, и не в последнюю очередь благодаря компетентным ссылкам на Байрона и Пушкина. Большой след оставили и прозаические переводы Боденштедта, прежде всего отдельных произведений Пушкина и Тургенева. Вскоре после издания на немецком языке Лермонтова появился трехтомник переводов лирики Пушкина «Поэтические произведения» («Poetische Werke», 1854–1855), а спустя десятилетие последовало издание рассказов Тургенева (1864–1865). К переводу русских авторов Боденштедт подходит иначе, чем, например, к сонетам Шекспира. Как и Вольфсон, он близко придерживается текста оригинала, но иногда адаптирует его к языку перевода, сглаживая его и даже иногда делая более тривиальным. Прежде всего это относится к переводам Пушкина. Боденштедт нередко старается привести русские тексты в соответствие с литературными и эстетическими нормами, господствующими в Германии. Вместе с тем во многих его переводах, особенно стихов Лермонтова, можно наблюдать удивительно адекватную передачу русского оригинала на немецкий язык – не только его содержания, но и ритма, а также рифмы. Кроме того, Боденштедт пытался распространять сведения об общественной и культурной жизни России, в частности издав двухтомную антологию «Русские фрагменты: к познанию государственной и народной жизни в ее историческом развитии» («Russische Fragmente. Beiträge zur Kenntniß des Staats- und Volkslebens in seiner historischen Entwickelung», 1862), а также сборник «С Востока и Запада» («Aus Ost und West», 1861). Однако его историко-литературные работы, посвященные переводимым им авторам (например, «Александр Пушкин. Портрет поэта» / «Alexander Puschkin. Ein Dichterbild», 1866), не так оригинальны, как сочинения Вольфсона.

Другие переводчики

Переводов произведений русской литературы становилось все больше и больше, что дало повод литературному критику Эрвину Бауэру уже в 1887 году говорить о немецкой «русомании». Из большого числа переводчиков краткого упоминания здесь заслуживают хотя бы те, кто своей работой способствовал пробуждению интереса немецких писателей к русской литературе.

В первую очередь к ним относится Август Видерт (1825–1888), известный как первый переводчик «Ревизора» Гоголя (1854). С 1851 года начинают появляться его переводы произведений Тургенева, высоко оцененные их автором.

Видерт родился и вырос в России, с начала 1850-х годов он пытался устроить свою жизнь в Германии, но в конце того же десятилетия вернулся в Россию и стал работать учителем в Харькове. Видерт был знаком с Вольфсоном, Карлом Августом Фарнхагеном фон Энзе, Бет-тиной фон Арним, Карлом Гуцковым, другом Тургенева Людвигом Пичем и обратил внимание Фонтане и Шторма на важнейших представителей современной им русской литературы.

Из других переводчиков необходимо назвать Иоганна Готфрида Рихтера (переводы произведений Карамзина), Карла фон Кноринга (1773–1841; переводы Грибоедова), поэтессу Клару фон Глюмер (1825–1906; переводы произведений Тургенева, Пушкина, Толстого и Писемского), Кристиана Готтлоба Трёбста (1811–1888, переводы из Пушкина), Генриха Ноё (1835–1896; переводы изТютчева), а также Стефана Сабинина (1789–1863) и Роберта Липперта (1810–?).

3.2.4. Ранние формы рецепции русской литературы в поэзии и литературной критике

В эпоху классицизма и романтизма усилия Гердера по распространению славянской культуры и литературы не нашли серьезного отклика. Счастливым исключением был Гёте (Lehmann 2000b; 2001). Так, первый переводчик на русский язык «Страданий юного Вертера» Николай Рожалин сообщает в письме своим родителям (04.06.1829) о большом интересе Гёте «ко всему, что связано с Россией». Внимание Гёте поначалу было обращено к сербскому народному эпосу, распространению которого в Германии он активно способствовал. В 1775 году он обработал под влиянием Гердера сербскую балладу «Асан-агиница», которая была опубликована в 1778 году Гердером в первой части «Народных песен» под названием «Скорбная песнь благородной жены Асан-аги» («Klaggesang von der edlen Frauen des Asan-Aga»). Следы этой баллады обнаруживаются в первых двух строфах стихотворения «Liebliches» из сборника «Западно-восточный диван» («West-östlicher Divan»). Около 1814 года Гёте снова обратился к сербской народной поэзии, в частности, эта тема возникает в его оживленной переписке и устном общении с Вуком Караджичем, основателем современного сербского литературного языка, со словацким историком Павелом Шафариком, словенским филологом Ерней Копитаром и переводчицей Терезой фон Якоб (псевд. Talvj / Тальфи, 1797–1870) – одним из ведущих популяризаторов славянской поэзии в XIX веке. Особенно в период между 1815 и 1825 годами Гёте получает множество писем с образцами славянской народной поэзии, которые он не только восторженно читает, но и распространяет, сопровождая своими комментариями и интерпретируя, например, в статье «Сербские песни» («Serbische Lieder» // «Über Kunst und Alterthum», 1825). Более того, в своей заметке «Богемская поэзия» («Böhmische Poesie» // «Über Kunst und Alterthum», 1825) Гёте подчеркивает, что «произведения других славянских литератур также весьма достойны нашего внимания». Замечание Гёте относится и к современной ему русской литературе, с произведениями которой он был знаком благодаря письмам из России и визитам русских гостей, среди которых был российский дипломат и впоследствии министр образования Уваров, поэты Кюхельбекер, Батюшков, Шевырев, Карамзин и Жуковский. Огромный вклад в популяризацию русской литературы в Веймаре внесла великая герцогиня Мария Павловна, которая происходила из Российской императорской семьи. В ответ на положительную рецензию русского шеллингианца Шевырева на «Елену, классико-романтическую фантасмагорию» из второй части «Фауста» Гёте признает в упомянутом ранее письме Борхардту «высокую эстетическую культуру» русской литературы (Lehmann 2000b). Но при всем интересе Гёте к русской литературе невозможно говорить о ее влиянии на творчество немецкого поэта. Отдельного упоминания заслуживает «Маскарадное шествие русских наций» («Maskenzug russischer Nationen»), сочиненное Гёте по случаю дня рождения Марии Павловны 16.02.1810, а также интерес Гёте к гениальному и демоническому образу Петра I и основанному им Санкт-Петербургу, который нашел свое отражение в пятом акте второй части «Фауста». Тема власти стихии, укрощенной могучей человеческой волей, и связанных с этим жертв позволяет провести параллели между образами Петра Великого и Фауста. Однако следует с осторожностью относиться к слишком смелым заключениям, например к утверждению советского германиста Бориса Геймана, что толчком к работе над пятым актом второй части «Фауста» послужили беседы о невыгодном расположении Санкт-Петербурга, которые Гёте вел с Эккерманом после катастрофического наводнения 1824 года.

Если в XVII и XVIII веках сообщения о России затрагивали преимущественно политические, этнографические и религиозные особенности страны, то с начала XIX века все больше внимания привлекает и стремительно развивающаяся русская литература. Наряду с Карамзиным, Жуковским и другими русскими путешественниками сведения о русской литературе распространяли, например, подолгу жившие в Германии Тургенев, Герцен или также Тютчев, который в течение двадцати лет своей дипломатической службы в Мюнхене (1822–1837, 1839–1844) поддерживал близкое знакомство с представителями немецкой интеллектуальной элиты. Центрами распространения сведений о русской литературе были Берлин и Мюнхен, в меньшей степени Дрезден и Баден-Баден. В 20–30-е годы XIX века Берлин привлекал молодых художников и интеллектуалов из России, прежде всего благодаря своему университету (Mann 1983: 272 ff.). Лекции представителей гегельянской школы, например Карла Вердера и Эдуарда Ганса, а также таких историков, как Леопольд Ранке, слушали Иван Тургенев, Николай Станкевич, Януарий Неверов, Николай и Тимофей Грановские. В конце 1830-х годов они были частыми гостями салонов Генриетты Сольмар, Беттины фон Арним и Елизаветы Фроловой, где немецкие и русские философы и поэты обменивались знаниями и идеями. В Вене местом такого интеллектуального обмена была резиденция российского посла графа Разумовского, а в Баден-Бадене 1850-х годов – салон Александры Смирновой.

Важную роль в распространении русской литературы и культуры среди немецкой публики играли прибалтийские страны, которые в XIX веке входили в состав Российской империи. В этой связи необходимо упомянуть газеты и журналы, например издававшиеся в Ревеле «Esthona» и «Russische Bibliothek für Deutsche» или «Baltische Monatsschrift», дерптский альманах «Dorpater Jahrbücher für Litteratur, Statistik und Kunst, besonders Rußlands» (Kahle 1950: 18 ff.). Свой вклад внесли также переводчики – выходцы из Прибалтики, такие как Карл Фридрих фон дер Борг (1794–1848) или Роман фон Беннингсгаузен (1816–1858), состоявший в берлинском литературном клубе «Туннель над Шпрее» («Tunnel über der Spree»). Крупным центром культурного и научного обмена был немецкий университет Дерпта (Тарту).

Публикации в периодических изданиях

В первой половине XIX века в немецких и австрийских журналах публикуется большое количество материалов о Пушкине, Лермонтове и Гоголе, знакомых немецким читателям по переводам, письмам и устным сообщениям. Начало этому было положено уже в 1803 году рецензией анонимного автора под названием «Обозрение русской литературы последнего десятилетия» («Uebersicht der russischen Literatur während des letzten Jahrzehnts»), которая была напечатана в пяти выпусках литературной газеты «Intelligenzblatt der Allgemeinen Literatur-Zeitung» и представляла собой первый связный обзор русской литературы в Германии (Graßhoff 1973; Korn 1992). Произведения русских авторов стали включаться в литературно-исторические обзоры, например во второй том справочника Людвига Вахлера «Справочник всеобщей истории литературной культуры» («Handbuch der allgemeinen Geschichte der literärischen Cultur», 1805). Предпринимались первые попытки ведения русской книжной статистики, например Генрихом Шторхом и Фридрихом Аделунгом, которые составили и издали в 1810 году «Систематическое обозрение литературы в России в течение пятилетия с 1801 по 1806 г.» («Systematische Übersicht der Literatur in Rußland während des fünfjährigen Zeitraums von 1801–1805») (Reißner 1970: 18). Отмеченная тенденция получила развитие, во-первых, в многочисленных статьях и рецензиях, публиковавшихся в первой половине XIX века в разных журналах. Так, в журнале «Magazin für die Literatur des Auslandes» от 10.4.1847 была напечатана одна из первых статей, посвященных роману Достоевского «Бедные люди». Наиболее значительными из журналов были, далее, «Morgenblatt für gebildete Stände», «Literaturblatt zum Morgenblatt», «Zeitung für die elegante Welt», «Blätter für literarische Unterhaltung», «Telegraph für Deutschland», журнал «Europa», издававшийся Августом Левальдом, и журнал «Freihafen», издателем которого был Теодор Мундт. Во-вторых, статьи о русской литературе выходят в журналах, посвященных специально России, например в издаваемом Георгом Адольфом Эрманом (1806–1877) в период с 1841 по 1867 год «Архиве научных известий из России» («Archiv für wissenschaftliche Kunde von Rußland»), в журнале «Russische Miscellen» переводчика Иоганна Готфирида Рихтера или в альманахе «Jahrbücher für slawische Literatur, Kunst und Wissenschaft». Необходимо назвать также выходившие в России с 1728 по 1914 год немецкоязычные газеты и журналы «St. Petersburger Zeitung», «St. Petersburger Herold», «Moskauer Deutsche Zeitung», «Russischer Merkur», «Dorpater Jahrbücher für Litteratur, Statistik und Kunst, besonders Rußlands». Как в перечисленных печатных органах, так и отдельными изданиями выходили произведения названных выше писателей, а также менее известных авторов, например комедия Грибоедова «Горе от ума» (в переводе Карла фон Кнорига, 1831). Многие произведения становились предметом литературно-критических разборов и дискуссий; они велись преимущественно в салонах и литературных обществах, в частности в «Туннеле над Шпрее», где познакомился с русской литературой Теодор Фонтане. Оценки в немецкоязычной прессе были неоднородны, зачастую они давались под влиянием мировоззренческих и политических убеждений. Так, например, влиятельный литературный критик Вольфганг Менцель, известный своими националистическими («Менцель-французоед») и по отношению к литературе консервативными взглядами, называл новую русскую литературу, как и многие другие современные ему рецензенты, эпигонской и, соответственно, давал ей крайне отрицательную оценку. Показательно, что исключение он сделал только для реакционного, сегодня справедливо забытого Булгарина, произведения которого издавались в те годы большими тиражами. Такую же позицию занимал и состоявший на русской службе брат Генриха Гейне Максимилиан (1807–1879), которому, вероятно, должность военного врача оставляла время для того, чтобы пробовать свои силы в качестве рецензента произведений русской литературы (Reißner 1970: 137).

Политические события, связанные с Россией, ее образ «жандарма Европы» вызывали антироссийские настроения у немецких демократов. Особенно негативно отразилось на рецепции русской литературы как французскими, так и младогерманскими авторами подавление российской армией польского восстания 1830 года. Отрицательное отношение распространялось, в частности, на стихи и драмы Пушкина, переводы которых были знакомы немецкоязычным читателям начиная с 1821 года. Пушкин подвергался резкой критике либералов за то, что в стихотворении «Клеветникам России» (1831) выступил в защиту действий российского правительства. Критический настрой по отношению к России подкрепила вышедшая в 1843 году и широко обсуждавшаяся в Европе книга маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» («La Russie en 1839»), в которой автор недружелюбно отзывается о России. Критический настрой прослеживается вплоть до 1850-х годов, когда в связи с Крымской войной появилось много русофобских публикаций. В правление Николая I Россия заслуженно считалась колыбелью политической реакции и репрессий, направленных против художников и мыслителей. Этот негативный образ, созданный в стихах таких авторов, как Гофманн фон Фаллерслебен, Адольф Гласбреннер и молодой Теодор Фонтане, бездумно переносился критиками и рецензентами на русскую литературу. Ярким примером тому могут служить русофобские высказывания младогерманца Карла Гуцкова (1811–1878), который в 1839 и 1841 годах уничижительно отзывался о Пушкине в гамбургском журнале «Telegraph für Deutschland», называя его «русским мавром», а русскую литературу считал эпигонсткой и презрительно называл «черным хлебом». Оценка Гуцкова, находившегося в плену политических предрассудков, сильно повлияла и на других рецензентов, о чем свидетельствуют, например, опубликованные в 1832 году в журнале «Blätter für literarische Unterhaltung» отрицательные рецензии, в которых Пушкин предстает всего лишь подражателем Байрона, «в масштабе ящерицы к крокодилу» (Raab 1964: 40/41). Другой пример – уничижительная оценка русской литературы в первом издании (1848) антологии Иоганна Шерра «Картинный зал всемирной литературы» («Bildersaal der Weltliteratur»). Аналогичная ситуация сложилась и в России, где либералы приравнивали всех без разбора немцев к немецким ремесленникам, чиновникам и военным, которых россияне недолюбливали. Удручающее литературное свидетельство подобного отождествления – статья Александра Герцена «Русские немцы и немецкие русские» в журнале «Колокол» (1859).

Вместе с тем уже в 1830-е годы, но в особенности после 1840 года появлялось немало информативных публикаций, содержащих более дифференцированные оценки. Так, в 1833 году рецензент журнала «Blätter für literarische Unterhaltung» сравнивает драму Пушкина «Борис Годунов», в 1831 году впервые полностью переведенную на немецкий язык, с трагедиями Гёте «Гёц фон Берлихинген» и «Эгмонт» и, усиливая эффект от этого лестного сравнения, замечает, что историческая драма Пушкина по богатству и правдивости характеров превосходит популярные в то время драмы Гогенштауфена. Произведения русской литературы включаются в литературоведческие обзоры, например в изданные в 1832 году лекции Оскара Людвига Бернхарда Вольфа «Европейская художественная литература новейшего времени» («Die schöne Litteratur Europa’s in der neuesten Zeit») и в учебник русской литературы Фридриха Отто «Lehrbuch der Russischen Literatur» (1837).

Карл Август Фарнхаген фон Энзе

Из постоянно возраставшего числа критиков, которые давали компетентную оценку русской литературы, необходимо назвать прежде всего трех: Николая Мельгунова, Генриха Кёнига и Карла Августа Фарнхагена фон Энзе (1785–1858). Прусский дипломат и чиновник, поэт, литературный критик и почитатель Гёте, Фарнхаген на протяжении всей своей жизни интересовался Россией и русской литературой. Он был знаком со многими выдающимися русскими поэтами и мыслителями, в частности с Мельгуновым, Огаревым, Жуковским, Вяземским, Одоевским, а также с такими значительными немецкими критиками и переводчиками, как Кёниг, Вольфсон и Боденштедт. К несомненным заслугам Фарнхагена можно причислить его большую статью о Пушкине, которая была напечатана в 1838 году в «Альманахе научной критики» («Jahrbücher für wissenschaftliche Kritik»). В этой статье Фарнхаген развенчивал распространенное в Германии представление о Пушкине как о подражателе и эпигоне западноевропейских поэтов. В противоположность большинству немецких критиков он хорошо владел русским языком и мог читать рецензируемые тексты в оригинале, а не в переводах. Кроме того, он был хорошо знаком с современной ему русской литературой благодаря своим контактам с русскими писателями, например с Неверовым, благодаря беседам в Берлинском салоне четы Фроловых, а также переписке с Жуковским и историком Александром Тургеневым, сведущим в вопросах литературы (Ziegengeist 1959; 1987). В своих заметках «Tageblätter» (19.06.1838) Фарнхаген говорит, что русский язык очень сильно привлекает его и что у этого языка «очень большое будущее». Опираясь на достоверные сведения, полученные в том числе от Мельгунова и Кёнига, он убедительно показал, какой огромный вклад внес Пушкин в развитие новейшей русской литературы, почему из всех названных им современных русских поэтов Пушкина следует признать величайшим. Пушкин для него не «русский Байрон», а национальный поэт, многим обязанный культуре своего народа, но в то же время и достойный представитель современной европейской литературы. По мнению Фарнхагена, Пушкина уместнее сравнивать не с Байроном, а с поэтами «всемирного значения» – Гёте, Шиллером, Шекспиром, Ариосто. В поэзии Пушкина Фарнхаген первым почувствовал ее всемирность, ее живую связь не только с русской культурой, но и с традициями европейского барокко, просвещения, классицизма и романтизма. Кроме того, Фарнхаген первым из немецких критиков обратил внимание на тематическое разнообразие и художественное совершенство пушкинской лирики. Статья Фарнхагена вызвала резонанс как в России, так и в западноевропейских странах. В России в 1839 году в журналах «Сын отечества» и «Отечественные записки» появился отклик на нее Виссариона Белинского (1811–1848), в Англии на нее отозвался Томас Карлейль.

Об особенностях и богатстве русского языка и литературы Фарнхаген писал не только в статье о Пушкине. Вплоть до начала 1840-х годов он постоянно выступал в защиту молодой русской литературы, например в опубликованной в 1841 году в журнале «Archiv für wissenschaftliche Kunde von Russland» статье «Новейшая русская литература» («Neueste russische Literatur»), где он устанавливает сходство между немцами и русскими, указывая на то, что обе нации, поздно вступив в историю мировой литературы, обогатили ее новым содержанием. Все статьи и рецензии, написанные Фарнхагеном, свидетельствуют о глубине и зоркости его суждений. Однако его собственные переводы произведений Лермонтова, Одоевского и др. интереса не представляют.

Генрих Кёниг и Николай Мельгунов

Николай Мельгунов (1804–1867) входил в кружок любомудров, члены которого (Шевырев, Одоевский, Веневитинов и Киреевский) в первой половине XIX века активно распространяли в России идеи немецких философов (в первую очередь Шеллинга) и немецкую поэзию (Гёте). Мельгунов долгое время жил в Германии и был знаком со многими немецкими поэтами, критиками и философами, в том числе с Шеллингом, Александром фон Гумбольдтом, Фарнхагеном фон Энзе. В серии статей, объединенных под названием «Русская литература и ее современные течения («Die russische Literatur und ihre gegenwärtigen Richtungen»), которая была напечатана в журнале «Blätter für literarische Unterhaltung», Мельгунов знакомил немецких читателей с творчеством Пушкина и Лермонтова. Поддержку ему оказывал Генрих Кёниг (1790– 1869), чиновник из гессенского города Ханау, который в 30-е годы XIX века снискал известность как автор исторических романов. Во время своих частых визитов в Ханау Мельгунов вел с Кёнигом обстоятельные беседы о русской литературе. В 1837 году в штутгартском издательстве «Котта» вышла в свет книга Кёнига «Очерки русской литературы» («Literarische Bilder aus Rußland»), написанная на основе этих бесед. Совместное сочинение Мельгунова и Кёнига по праву может считаться первым трудом по истории русской литературы, опубликованным в Германии. В отличие от других аналогичных сочинений, например изданного в том же году учебника русской литературы «Lehrbuch der Russischen Literatur» Фридриха Отто, в книге Мельгунова и Кёнига, которые испытывали влияние философии Шеллинга и основанных на ней славянофильских идей о будущей роли России в Европе, предпринята попытка связать взгляды русских писателей с общественно-политическими тенденциями в России, а их произведения рассматривать в контексте развития европейской литературы в целом (Kahle 1950: 117 ff.). Кратко упомянув русскую народную поэзию и древнерусские тексты, например «Слово о полку Игореве», авторы обстоятельно и доступно рассказывают о развитии русской литературы от эпохи Петра I до Гоголя и Пушкина. Наряду с подробными биографическими сведениями книга содержит размышления, призванные развенчать мнение об эпигонском характере русской поэзии, противопоставив им принцип творческого усвоения русскими авторами элементов западноевропейской литературной традиции. Благодаря этой книге в Германии заметно повысился интерес к русскому языку и литературе, стали известны широкому кругу немецких читателей имена Лермонтова и Гоголя. Фарнхаген в письме Кёнигу сообщал о восторженных дамах, желавших изучать русский язык (Raab 1964: 55). Широкий общественный резонанс «Очерки русской литературы» получили и благодаря содержавшейся в них критике в адрес Булгарина и Греча, вызвавшей бурную дискуссию как в Германии, так и в России. Однако опубликованные в 1840 году в журнале «Blätter für literarische Unterhaltung» литературно-исторические статьи Мельгунова о России, напротив, прошли незамеченными.

Дискуссии, вызванные «Очерками русской литературы», способствовали тому, что немецкие писатели стали все больше внимания обращать на русскую литературу, однако на их творчество в тот момент она серьезного влияния не оказывала. Недостаток знаний и уже упомянутые предрассудки препятствовали творческому усвоению опыта русской литературы писателями «Молодой Германии», таким как Гуцков или Генирих Лаубе. Георг Гервег, правда, был знаком с русской литературой благодаря Герцену и даже переводил биографию последнего, но в итоге предпочел сосредоточить внимание на его супруге Наташе. Имевшие место исключения лишь подтверждают правило. Гуцков использовал мотивы из опубликованной в 1836 году в немецком переводе «Капитанской дочки» Пушкина для своей трагедии «Пугачев» (1844), Карл Иммерманн отобразил в трилогии «Алексис» (1832) конфликт между Петром I и его сыном, Юстинус Кернер не только опубликовал в 1852 году «Сказку о Иване-царевиче и сером волке» Жуковского, но и с интерсом читал его поэму «Странствующий жид». Адальберт фон Шамиссо написал поэму «Ссыльные» («Die Verbannten», опубликована в альманахе «Musenalamanach für das Jahr 1832») – литературный памятник поэтам-декабристам Кондратию Рылееву (1795–1826) и Александру Бестужеву (псевдоним Марлинский, 1979–1837). Не владея русским языком, Шамиссо при помощи подстрочника Эрмана переложил на немецкий язык поэму Рылеева «Войнаровский» и наряду с переводом поэмы Рылеева опубликовал собственную поэму «Бестужев». Шамиссо принадлежит также превосходный перевод стихотворения Пушкина «Ворон к ворону летит», которое, в свою очередь, было адаптацией шотландской баллады «The twa cobies». Получившее в переводе Шамиссо название «Русская песня Пушкина» («Ein russisches Lied von Puschkin», опубликовано в журнале «Deutschen Musenalmanach für das Jahr 1839»), оно пользовалось большой популярностью среди немецких поэтов (Хофманн фон Фаллерслебен) и переводчиков (Липперт, Боденштедт) (Raab 1964: 180 ff.).

3.3. Встречи на одном уровне: контакты с русскими друзьями и учителями в эпоху «поэтического реализма» и немецкого позднего реализма на примере рецепции Тургенева

После 1840 года усиливается интерес немецких писателей и критиков к русской литературе, с особым интересом читаются и обсуждаются произведения Гоголя и Тургенева. Все чаще видные писатели и критики обращаются к творчеству своих русских коллег, вплоть до начала 1880-х годов в центре их внимания были произведения Ивана Тургенева (см. главу 3.2.1). «Записки охотника», «Дворянское гнездо» и другие его романы и повести с начала 1860-х годов становятся предметом немецкой литературной критики, на роман «Новь» сразу после его издания в 1877 году появляются рецензии Теодора Фонтане, Бертольда Ауэрбаха, Юлиана Шмидта и Пауля Линдау. Еще при жизни Тургенева и сразу после его смерти появляются его биографии и сочинения о его творчестве, авторами которых были Фердинанд Кюрнбергер («Тургенев и славянский мир» / «Turgénjew und die slavische Welt» в журнале «Literaturblatt der Presse», 07.06.1866), Мориц Нехелес («Иван Тургенев. Портрет» / «Ivan Turgenjew. Eine Porträtstudie», в журнале «Literaturblatt. Wochenschrift für das geistige Leben der Gegenwart», 1879), Ойген Цабель («Музыка в произведениях Ивана Тургенева» / «Die Musik in Iwan Turgenjews Werken», в журнале «Musik-Welt. Musikalische Wochenschrift für die Familie und den Musiker», 1881, «Иван Тургенев. Литературное исследование» / «Iwan Turgenjew. Eine literarische Studie», 1884), Людвиг Пич («Иван Тургенев. Личные воспоминания» / «Iwan Turgénjew. Persönliche Erinnerungen», в журнале «Nord und Süd. Eine deutsche Monatsschrift», 1878) и др. Крупным пропагандистом творчества Тургенева был Мориц Хартманн (1821–1872). Он лично знал Тургенева, переводил его произведения и писал статьи о нем для немецких журналов (например, для журнала «Freya»). Хотя переводил он отчасти с французского, его переводы заслужили похвалу Тургенева.

С историко-литературной точки зрения значение ранней рецепции Тургенева заключается в том, что она способствовала становлению реализма в немецкой литературе. Реакция на произведения русского писателя была далеко неоднозначной: например, «Записки охотника» получили положительную оценку Пауля Гейзе, но вызвали абсолютное неприятие со стороны Теодора Фонтане.

Между тем из всех представителей «поэтического реализма» именно Фонтане испытал влияние Тургенева в наибольшей степени, тогда как контакты Тургенева с Бертольдом Ауэрбахом или Теодором Штормом ограничивались лишь перепиской и обменом отдельными произведениями. Шторм читал Тургенева, а Тургенев – Шторма, и, несмотря на личную встречу в 1865 году и переписку, которая велась до начала 1870-х годов, творческого взаимовлияния не происходило: слишком противоположными натурами они были. То же самое можно сказать и об отношениях Тургенева и Бертольда Ауэрбаха: испытывая друг к другу глубокое уважение, они понимали реализм совершенно по-разному, что со всей очевидностью показывает сравнение «Шварцвальдских деревенских рассказов» Ауэрбаха и «Записок охотника» Тургенева. Более ощутимые результаты принесло обращение к тургеневской прозе Пауля Гейзе (1830–1914). Он поддерживал в Мюнхене обширные связи с живущими там русскими и был хорошо знаком с такими видными переводчиками, как Вильгельм Хенкель, Фридрих Фидлер и Клэр фон Глюмер. В период между 1854 и 1883 годами Гейзе заслужил признание как рецензент и издатель русской литературы (в журнале «Novellenschatz des Auslandes»). Он писал рецензии как на повести Тургенева, так и на произведения Пушкина, Аксакова, Толстого, Писемского, Достоевского и др. (Demmer 2000: 554). После Вольфсона он был первым немецким критиком, который оценивал русские тексты не только с точки зрения их содержания, но отмечал также их стилистические и структурные особенности.

Более интенсивная творческая рецепция тургеневской прозы наблюдается у представителей немецкого позднего реализма, в частности у Леопольда фон Захер-Мазоха, Фердинанда фон Заара, Марии фон Эбнер-Эшенбах, а также у молодого Томаса Манна, Германа Гессе и Стефана Цвейга.

Теодор Фонтане

Среди крупных немецких писателей второй половины XIX века, наибольшее значение русская литература имела для Теодора Фонтане (1819–1898). Он одним из первых в Германии назвал Тургенева своим «учителем и образцом для подражания» (в письме Людвигу Пичу от 23.12.1885) и на протяжении всей своей жизни, хотя и с различной интенсивностью, обращался к России и русской литературе. Его высказывания о политике, культуре, изобразительном искусстве и литературе России не всегда однозначны, нередко критичны (Plett 2000: 572 ff.), но положительные оценки, особенно, когда речь шла о литературе, все же преобладают. Фонтане был лично знаком с важнейшими переводчиками и популяризаторами русской литературы, такими как Мельгунов, Вольфсон, Видерт и Боденштедт. С Вольфсоном его долгое время связывала близкая дружба, с остальными, например с Ойгеном Цабелем, он состоял в переписке.

Первое сильное впечатление от русской литературы Фонтане получил благодаря своему наставнику и другу Вильгельму Вольфсону. Изданная в 1898 году вторая автобиография Вольфсона «С двадцати до тридцати» («Von Zwanzig bis Dreißig»), по словам Фонтане, не только побудила его к изучению русского языка, которое, правда, не увенчалось успехом, но и познакомила его со множеством русских авторов «от старика Державина … Карамзина и Жуковского до Пушкина, Лермонтова, Павлова и Гоголя». Немалую часть того, что он почерпнул тогда из автобиографии Вольфсона, Фонтане сохранил в своей памяти до преклонных лет. Вольфсон начал активно популяризировать русскую литературу, когда два года (1841–1842) учился в Лейпцигском университете и посещал литературное общество. Фонтане прочитал в то время «Пиковую даму» и «Повести Белкина», а также русскую лирику (Жуковского, Державина, Лермонтова). Дальнейшему углублению его знакомства с русской литературой способствовали посещения Берлинского литературного клуба «Туннель над Шпрее» («Tunnel über der Spree»), на заседаниях которого регулярно читались и обсуждались переводы произведений русских авторов, сделанные как членами клуба, так и гостями. Перед самым вступлением Фонтане в клуб в 1841 году Роман фон Будберг-Беннингсгаузен представил в «Туннеле» свой перевод Лермонтова. Фонтане присутствовал также на чтениях таких переводчиков, как Франц Брёмель, Видерт, Вольфсон и Боденштедт (Schultze 1963a; 1963b; 1974), которые выносили на обсуждение свои переводы из Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Гоголя и Кольцова. К активным занятиям русской литературой Фонтане побудил Вольфсон. Переписка между ними красноречиво свидетельствует о том, что Вольфсон играл в отношениях с Фонтане роль литературного наставника и существенно повлиял на его эстетические взгляды. В частности, выдвинутая Фонтане концепция «просветления действительности» была подготовлена теорией «идеал-реализма» в литературно-критических работах Вольфсона, публиковавшихся в журнале «Russische Revue». Кроме того, благодаря Вольфсону Фонтане познакомился с творчеством важнейших русских писателей и многое узнал о русской культуре. Свидетельством интереса Фонтане к русской литературе служит его намерение написать работу о Гоголе, а также его рецензии на издания Павлова, Гоголя, Лермонтова и Жуковского. Еще в 1860-е годы он планировал публикацию эссе о трех русских писателях – Гоголе, Толстом и Тургеневе – под общим названием «Критические прогулки на Восток и Запад» («Kritische Wanderungen in Ost und West»).

Более серьезный интерес к русским писателям-реалистам Фонтане проявляет в 1880–1890-е годы. Тургенев и Толстой становятся объектами то восхищенных, то критических замечаний в его письмах, а также рецензиях на пьесу Толстого «Власть тьмы», на роман Тургенева «Новь» и пьесу «Месяц в деревне», которые были опубликованы в газете «Vossischen Zeitung» (Schultze 1963b: 346 f.). Фонтане считает Тургенева своим учителем, восхищается его наблюдательностью, отмечает, что у него «фотографический аппарат в глазах и в душе» (в письме к Эмилии Фонтане от 24.06.1881), завидует его умению создавать лаконичные и точные образы персонажей. В особенности это восхищение относится к женским образам Тургенева, которые Фонтане, мастер психологических женских портретов, ценит очень высоко.

Образ Эффи Брист в одноименном романе Фонтане обнаруживает известное сходство с образом Лизы Калитиной в «Дворянском гнезде», свидетельствуя о том, что Фонтане учился у Тургенева искусству психологической мотивировки действия и созданию атмосферы недосказанности. «Записки охотника» допускают сравнение с циклом рассказов Фонтане «Странствия по марке Бранденбург» («Wanderungen durch die Mark Brandenburg»), где картины природы и социальной жизни также изображаются с точки зрения внешнего наблюдателя, принадлежащего другому социальному кругу, хотя в «Странствиях» большую роль играет локальный колорит.

Чтение Тургеневской прозы было для Фонтане постоянным «подтверждением его художественных принципов», как он писал в уже помянутом письме к Эмилии, но в то же время у него рождалось несогласие, особенно когда речь шла об уточнении его собственного понимания литературного реализма. Наглядное свидетельство тому – встречающиеся в письмах к Эмилии критические высказывания о «Записках охотника», а также рецензии на романы «Дым» и «Новь». Восхищаясь наблюдательностью и повествовательной техникой Тургенева, он вместе с тем беспощадно критикует слишком резкий отрицательный акцент, сосредоточенность на негативных сторонах жизни, мрачные образы, на которые Тургенева вдохновила, по его выражению, «муза в лохмотьях, Аполлон с зубной болью» (письмо к Эмилии от 09.07.1881). По мысли Фонтане, прозе Тургенева недостает просветленности, подразумевающей не произвольную идеализацию, а сознательную поэтизацию действительности, не утаивание ее темных сторон, а художественное преображение материала формой, претворение эмпирического хаоса в светлый космос примиренных противоречий. Такого рода критические замечания, которые можно найти и у Шторма, – последний пишет в письме Тургеневу от 09.12.1866 о его «беспощадной объективности» – относятся к важнейшим высказываниям Фонтане по вопросам эстетики, и показательно, что они были высказаны именно в связи с творчеством Тургенева, на фоне его признания в качестве «учителя и образца для подражания». Это был один из самых ранних прецедентов обращения немецкого писателя к русскому реализму с целью выяснения собственной эстетической позиции. В XX веке такие обращения имели место многократно, как в поэтологических размышлениях Томаса Манна, так и в теоретических работах Георга Лукача. Показателем амбивалентного отношения Фонтане к творчеству русских писателей был тот факт, что позднее он отказался от своей резкой критики или, во всяком случае, ее релятивировал. Так, он смягчает свои изначально яростные нападки на роман Тургенева «Новь», когда в рецензии на «Дикую утку» Ибсена (в газете «Vossischen Zeitung» от 22.10.1888) оправдывает пессимизм Тургенева, замечая, что его резиньяция перед лицом действительности все же совместима с принципами поэтического реализма (Hock 1965: 320). В этой связи примечательно, что на склоне лет Фонтане высоко оценил два произведения Толстого – антипода Тургенева, в которых он изображает безысходную трагедию жизни, ее «горькую ухмылку», как писал Фонтане в уже цитированном письме к Эмилии от 09.07.1881 по поводу Тургенева. Речь идет о рассказе «Смерть Ивана Ильича» и пьесе «Власть тьмы». Особенно высоко Фонтане ценил пьесу, хотя ее откровенно натуралистический характер, изображаемая в ней мрачная картина крестьянской жизни, распад нравственных ценностей, измена, убийство должны были бы, кажется, его оттолкнуть. Тем не менее роман Толстого «Анна Каренина», несмотря на многочисленные переклички с пьесой (супружеская измена как сюжетообразующий мотив, система персонажей и т. п.), никак не повлиял на роман «Эффи Брист».

Русская литература в контексте немецкоязычного позднего реализма

Наряду с Фонтане в последней трети XIX века к творчеству русских писателей обращались и малоизвестные сегодня австрийские авторы. Проза Тургенева оказала несомненное влияние на творчество Марии фон Эбнер-Эшенбах (1830–1916), Фердинанда фон Заара (1833–1906) и Леопольда Риттера фон Захер-Мазоха (1836–1895). Все трое, по их собственному признанию, были убежденными почитателями Тургенева и неоднократно отмечали, что многим в своем творчестве обязаны его повестям и рассказам, в особенности «Запискам охотника». Эбнер-Эшенбах и Захер-Мазох обращались к ним, работая над этнографическими очерками. В некоторых произведениях герои читают повести Тургенева, например «Вешние воды» упоминаются в новеллах Заара «Гиневра» (в Венском альманахе «Dioskuren», 1890) и «Грехопадение» («Sündefall», напечатана в международном ревю «Сosmopolis», 1989). Отдельного упоминания в этой связи заслуживает новелла Эбнер-Эшенбах «Поздно ли, рано ли» («Ob spät, ob früh», напечатана в журнале «Deutsche Rundschau», 1908). Ее можно причислить к первым серьезным произведениям немецкоязычной литературы, которые возникли под непосредственным влиянием русского образца – повести Тургенева «Первая любовь». Сюжет новеллы – зарождение первой, безответной любви у шестнадцатилетнего юноши – перекликается с повестью Тургенева, чтение которой героем способствует пробуждению его любви и является в новелле лейтмотивом, образующим рамку повествования.

С особой настойчивостью подчеркивал свое духовное родство с Тургеневым Захер-Мазох, что, впрочем, не вызывало у Тургенева никакого сочувствия. В 1860–1870-е годы Захер-Мазох слыл прекрасным знатоком русской литературы. Его близость к Тургеневу неоднократно отмечала литературная критика, в частности обратившая внимание на общий интерес обоих писателей к философии Шопенгауэра (в предисловии к новелле «Лунная ночь», впервые опубликованной в журнале «Salon für Literatur, Kunst und Gesellschaft», 1868), а также на перекличку тем и мотивов в их прозе (Полубояринова 2006a: 404). Рецензенты причисляют Захер-Мазоха к «немецким последователям Тургенева» (Вильгельм Гольдбаум), называют его «подражателем Тургенева» (Отто Глагау). Галицийским или «малороссийским Тургеневым» (Рудольф фон Готшаль) его окрестили, поскольку он происходил из Галиции и описывал крестьянскую жизнь у себя на родине, так же как Тургенев в «Записках охотника». Кроме того, Захер-Мазох многократно подчеркивал свою близость к славянскому миру, которая находит литературное отражение в его произведениях на русскую тему (например, «Екатерина II. Придворные истории», 1891; новелла «Странник», опубликованная в 1870 году как «пролог» к сборнику «Наследие Каина»). В литературном творчестве Захер-Мазоха заметны переклички не только с «Записками охотника», но и с более поздними романами Тургенева «Новь» и «Дым». Особенно много заимствований обнаруживается в первых двух частях цикла «Наследие Каина», написанных Захер-Мазохом в период между 1860 и 1870 годами и представляющих собой мозаику, составленную из разных элементов нескольких тургеневских текстов (Полубояринова 2006a: 431 и сл.). В особенности это относится к новелле «Коломенский Дон Жуан». Источниками заимствований являются «Петр Петрович Каратаев», «Певцы», «Гамлет Щигровского уезда», «Дворянское гнездо», «Фауст», «Му-му» и др. Новелла «Лунная ночь» вобрала в себя элементы из «Трех встреч», «Фауста», «Призраков», «Бежина луга», а также из романов «Дворянское гнездо», «Отцы и дети», «Дым». Захер-Мазох заимствует у Тургенева описания природы (лес, степь, ночные пейзажи), образы героев (например, образ дворянина-охотника, его встречи с определенными характерами из народа, заброшенная жена), сюжетные мотивы (охота, гостящие друг у друга помещики, вынужденное пребывание под чужой крышей и вытекающие из этого беседы), фигуру рассказчика и рамочное повествование. Дальнейшие переклички с тургеневскими текстами («Записками охотника», «Первой любовью» и др.) проявляются в оформлении садомазохистских мотивов в новелле «Венера в мехах» (жестокая женщина, порабощающая любовь, садомазохистские игры, любовница в мехах и т. д.). Другие тексты Тургенева, например «Переписка», были, по собственному признанию Захер-Мазоха, особенно значимы для концепции садомазохистских отношений, лежащей в основе «Венеры в мехах». Правда, Захер-Мазоха нельзя обвинить в плагиате. При всем сходстве с Тургеневым он вырабатывает собственный повествовательный стиль. Описания природы у него менее лиричны, менее тонки и не так сильно перекликаются с настроением героев; действие упрощено, но зато более драматично; детали, например сцены убийства, более броски; то, на что Тургенев только намекает, Захер-Мазох подробно описывает. Следует отметить, что Захер-Мазох обращался не только к Тургеневу, но и к другим русским писателям: он цитирует Гоголя (в предисловии ко второй части цикла «Наследие Каина»), прибегает к цитатам, аллюзиям и другим интертекстуальным включениям из Карамзина (в «Коломенском Дон Жуане»), Пушкина и др.

4. Восприятие русской литературы между 1885 и 1918 годами

4.1. Исторический и литературный контексты

На протяжении последних двух десятилетий XIX века интерес к политической, социальной и культурной жизни России в немецком обществе растет. Пользующиеся популярностью у среднего класса журналы, такие как «Deutsche Rundschau», «Die Grenzboten», «Westermanns Illustrierte Deutsche Monatshefte» и «Die Gartenlaube», а также издания для рабочих – «Der Sozialdemokrat», «Vorwärts» или «Sächsische Arbeiterzeitung» – постоянно публикуют статьи о России, которые, с одной стороны, дают читателю информацию о кажущейся многим немцам загадочной и чуждой стране, а с другой – стремятся прояснить социальные, религиозные и культурные особенности российской действительности. Информация не всегда достоверна, зачастую журналисты навязывают аудитории предрассудки и клише. Кроме периодических изданий в свет выходит множество исторических сочинений, путевых заметок и мемуаров: эссе Иоганна Шерра о российской истории, работа Юлиуса фон Экардта «Россия до и после войны» («Russland vor und nach dem Kriege», 1879, продолжение многократно переизданной книги «О петербургском обществе», нем. «Aus der Petersburger Gesellschaft», и «Новые зарисовки о петербургском обществе», нем. «Neue Bilder aus der Petersburger Gesellschaft», 1873), книга Макса Нордау «От Кремля до Альгамбры» («Vom Kreml zur Alhambra», 1880), «Русское путешествие» Германа Бара («Russische Reise», 1891) и др.

Причина возросшего интереса к России кроется в политических отношениях между двумя странами, которые, в особенности после основания в 1871 году Германской империи, развивались весьма противоречиво и непросто и вызывали общественную дискуссию, которая нашла отражение и в последнем романе Теодора Фонтане «Штехлин» («Der Stechlin», 1897). Прочные династические связи не могли сгладить конфликтов, возникавших на почве зреющего в обществе национализма. Особенно это стало заметно с началом правления Александра III (1881) и после восшествия на трон Вильгельма II (1888), при котором уходит в отставку Бисмарк. На внешнеполитической сцене внимание к России привлекла завершившаяся в ее пользу Русско-турецкая война (1877), дипломатической точкой в ней стал Берлинский конгресс (1878), вызвавший одобрение в германских внутриполитических кругах. Однако разочарование в результатах переговоров, проходивших под председательством Германии, вылилось в недовольство со стороны царской России, за которым последовало явное, затронувшее разные слои населения страны ухудшение российско-германских отношений. Этому уже не могла воспрепятствовать политика Бисмарка, которая была нацелена на укрепление связей с Востоком. В 1859–1862 годах Бисмарк, тогда еще не назначенный на пост канцлера, занимал должность посла Пруссии в Петербурге и знал русский язык. Но инициированное Бисмарком в 1873 году соглашение трех императоров – германского, австрийского и российского, возобновленное в 1881 году в рамках «Союза трех императоров», не было пролонгировано российской стороной в 1887 году, а в 1890 тем же ответила и Германия, не продлившая Договор перестрахования от 1887 года. Преимущественно именно это решение пришедшего на смену Бисмарку правительства Каприви обозначило конец тесного политического сотрудничества двух стран, длившегося более ста лет.

После прихода к власти Александра III (1881–1894) отношения между Германской империей и Россией все более и более ухудшаются, чему немало способствует рьяно проводимая Александром III и его преемником Николаем II реакционная политика русификации балтийского региона, получившая ощутимую поддержку в националистической прессе, в частности в славянофильских сочинениях Юрия Самарина и особенно Михаила Каткова. С немецкой стороны идеологическую подготовку к нарастанию политической конфронтации между Россией и Германией вели в первую очередь такие немецкие историки, как Генрих Рюккерт, Фридрих Мейнеке и Теодор Шиманн, а также культурологи Альфред Вебер и Освальд Шпенглер, дававшие негативную оценку происходящего в России в своих историографических и философских книгах. Это все чаще давало немецкоязычным странам повод для размышлений и спекуляций о положении России между Европой и Азией, а также об угрозе, исходящей от восточного соседа.

Подобные настроения нередко оформлялись в идеи расистского толка; акцент при этом делался на азиатско-варварское начало русских, как, например, в работах уже упомянутого Иоганна Шерра или Пауля де Лагарда, оказывавших заметное влияние на общество (Kopelev 2000: 11–107). Образ «русского азиата», сформировавшийся в этой литературе, сохраняет свое значение вплоть до XX века, напоминая о себе в творчестве немецких писателей, как о том свидетельствуют, в частности, статьи Германа Гессе о Достоевском и эссе «Гёте и Толстой» Томаса Манна. Рост напряженности и взаимного непонимания стал ощутим с 1887 года, еще более ситуация ухудшилась к началу ХХ века вследствие дипломатического и военного сближения России с Англией и Францией, воспринятого Германией как попытка ее изоляции. Сказался также получивший развитие в 1870-е годы конфликт интересов на Балканах, что в конечном итоге и стало одним из поводов к развязыванию Первой мировой войны. В этой связи нельзя недооценивать публицистическое и политическое влияние панславистов или активизировавшихся на востоке Европы неославистов, утверждавших, что политические интересы России обусловлены желанием защитить славянские народы Австро-Венгрии. И хотя возникавшие на этой основе конфликты напрямую не касались связей Берлина с Петербургом, они все же не могли не сказаться на российско-немецких отношениях, поскольку Германия являлась союзником Австрии. Кульминацией противостояния становится Первая мировая война, к началу которой образ врага был доведен почти до абсурда (WÖS NF, Bd. 2).

Между тем динамика экономических отношений войны отнюдь не предвещала. Несмотря на некоторые таможенные разногласия, Германия была одним из крупнейших импортеров российской сельскохозяйственной продукции, а постепенная индустриализация России в период «российского грюндерства», то есть с начала 1890-х годов, еще больше способствует развитию экономических связей.

Однако политическая ситуация в России пугала немцев своей нестабильностью. Перемены, вызванные индустриализацией и колонизацией, а также отменой в 1861 году крепостного права и другими реформами Александра II, в частности в области юстиции и образования, вызывали в Германии большой интерес, так же как и убийство царя-реформатора нигилистами 1 марта 1881 года, обратившее внимание немцев на размах деятельности революционных организаций, таких как «Земля и воля» или ее радикальное крыло «Народная воля». Реагируя на эти события, немецкая пресса нередко утверждала, что Россия и после реформ осталась страной варварской, а нигилизм и постоянная угроза революции являются закономерным следствием деспотического режима и социально-политической отсталости.

Вместе с тем именно тот факт, что Россия и в эпоху индустриализации сохранила свою самобытность, служит источником особого очарования. Ближе к концу века все слышнее становятся голоса тех, кто, опираясь на критику культуры и философско-историческую аргументацию, противопоставляет наивную и самобытную Россию европейскому декадансу, находя в ней прообраз грядущей новой культуры, духовного и творческого обновления. Уже в 1850-е годы эта идея намечается в культурно-исторических трудах Августа фон Гакстгаузена, Вильгельма Риля и др. (Thiergen 2000) и получает развитие в рамках реставрационных течений, таких как, например, движение «Народное искусство» (Heimatkunstbewegung). Философы и художники, среди них Ницше, Лу Андреас-Саломе и Райнер Мария Рильке, пророчат России большое будущее, а в ее народе видят воплощение рационально непостижимой «русской души», обладающей такими свойствами, как «духовная глубина», «непосредственность жизненного опыта», «внутренняя противоречивость», «смирение», «пассивность», «страстность». В связи с этим и от русской поэзии ожидали не только решения духовных и религиозных проблем, но и ответов на волнующие немецкое общество социальные вопросы, например об отношениях между полами, эмансипации женщин и пр. Как нельзя лучше на эту позицию указывает почти истерическое и крайне спорное восприятие «Крейцеровой сонаты» Л. Н. Толстого, привлекшей внимание к тем болезненным вопросам, которые ставили одновременно с Толстым и Г. Ибсен, и А. Стриндберг: распад семьи, кризис морали, власть сексуального влечения.

При всем различии взглядов на русскую культуру доминирует вера в ее способность дать старой Европе творческие импульсы к возрождению. Несмотря на политическую напряженность, творческие связи между Германией и Россией расширяются, укрепляются и становятся более дифференцированными. Постоянно происходят встречи интеллигенции и людей искусства двух стран, нередко – по инициативе и при поддержке российских предпринимателей, таких как Иван Морозов или Сергей Щукин, меценатов современного изобразительного искусства. С начала 1890-х годов заинтересованную публику начинают знакомить с русским искусством (Raev 2000). Знаменитый балетный импресарио Сергей Дягилев организует в Мюнхене (1898) и Берлине (1906) выставки русского искусства, вызвавшие большой интерес. Российские и немецкие художники сделали Мюнхен европейским центром современного искусства; творческая группа «Синий всадник» («Der blaue Reiter») объединила Франца Марка, Августа Маке, Пауля Клее с Василием Кандинским, Марианной Веревкиной и Алексеем Явленским. Еще одним центром встреч, наряду с Берлином и Мюнхеном, был на рубеже веков университетский город Гейдельберг. Особенно часто словесные баталии происходили в читальном зале имени Н. И. Пирогова. В те же годы в Гейдельберге молодой Георг Лукач занимается Достоевским, а Макс Вебер пишет работы на русскую тему, в том числе «К положению буржуазной демократии в России» («Zur Lage der bürgerlichen Demokratie in Rußland», 1906).

Особенно интенсивным становится литературный диалог. Невозможно представить себе русский символизм без осмысления идей Гёте, романтиков, немецкой идеалистической философии середины XIX века и философии конца века, особенно в лице Ницше и Рудольфа Штейнера. В свою очередь, поздний реализм и натурализм в Германии формируются с опорой на русский реализм в лице Тургенева, Достоевского и Толстого. Этому соответствует и поведение читателей. В начале 1880-х годов наблюдается небывалый рост интереса немецких читателей к русской литературе, как количественный, так и качественный. Уже в 1890 году Эрвин Бауэр и другие критики констатируют, что немецкий книжный рынок наводнен произведениями русских авторов.

4.2. Распространители и источники сведений

Переводчики и издатели

Важную роль в распространении «русомании» сыграли переводчики и издатели. В 1860-е годы начинается период активного перевода русской литературы, однако переводы по количественному и качественному параметрам не всегда соответствуют оригиналу. Из больших произведений, например «Войны и мира» Толстого, в журналах публикуются отдельные фрагменты. Нередко знакомство с такими авторами, как Тургенев, Толстой и Достоевский, происходит через французские переводы; именно таким способом Рихард Вагнер и Фридрих Ницше открывают для себя произведения Толстого и Достоевского. Ситуация меняется в начале 1880-х годов, когда начинает появляться все больше высокопрофессиональных переводчиков и издателей, владеющих русским языком и знакомых с Россией и ее литературой.

Пример тесной связи переводческой и издательской деятельности мы находим в лице Вильгельма Генкеля (1825–1910). Он являлся одним из самых компетентных издателей русской литературы в Германии в конце XIX века (Loew 1995). Долгое время Генкель был известен в Германии прежде всего как первый переводчик «Преступления и наказания» Достоевского, но он внес также большой вклад в распространение произведений Тургенева, Гончарова, Лескова, Толстого, Салтыкова-Щедрина, Полонского, Горького и Гаршина (Loew 1995). Еще в девятилетнем возрасте родители отправили его к родственникам в Петербург, где он прожил долгие годы, занимаясь изданием и продажей книг, переводами и литературной критикой. Представляет интерес его сотрудничество с Александром Александровичем Смирдиным, отец которого, Александр Филиппович, считается основателем современной книготорговли и издательского дела в России. В издательстве Смирдина выходили книги крупнейших русских писателей, например Пушкина. Издательский дом, который с 1854 года совместно возглавляли Генкель и Смирдин-младший, выпускал произведения как русских, так и иностранных авторов, информация о которых публиковалась в еженедельнике «Русская библиография». После ухода от Смирдина-младшего Генкель основал в 1861 году собственное издательство, где с 1868 по 1872 год издавал влиятельную газету «Неделя», которая часто подвергалась цензурным запретам. Лишь в 1878 году Генкель переехал в Германию. Имея превосходную подготовку благодаря длительной и разнообразной деятельности в России и налаженным контактам, Генкель опубликовал более пятисот переводов, статей, рецензий и предисловий по истории русской культуры (в т. ч. о Василии Верещагине). Выполненный Генкелем перевод романа «Преступление и наказание», вышедший в 1882 году под названием «Раскольников» («Raskolnikow»), стал началом первого периода серьезного увлечения в Германии Достоевским, продлившегося вплоть до 1920-х годов; именно Генкель способствовал тому, что Достоевский стал кумиром такого крупного писателя, как Альфред Дёблин. Перевод Генкеля долгое время по праву считался самым точным и полным. Впоследствии роман переводился на немецкий язык более двадцати раз. Первым после Генкеля его перевел в 1887 году под названием «Schuld und Sühne» Ганс Мозер. Хотя перевод Мозера содержал ошибки и сильно уступал своему предшественнику, именно он многократно издавался впоследствии (Goldmann-Verlag, Hermann Röhl 1912, Werner Bergengruen 1928). Одновременно с переводом Генкель пишет содержательную статью «Федор Михайлович Достоевский» в «Журнале родной и зарубежной литературы» («Magazin für die Literatur des In- und Auslandes», 1882), где пытается выявить биографические, психологические и общественные предпосылки становления Достоевского как писателя. Генкель первым указывает на значение для творчества Достоевского его ареста и ссылки, на их связь с его религиозностью и народностью, отмечает его углубленный психологизм, его внимание к смутным бессознательным импульсам человеческого поведения и одним из первых (наряду с Ойгеном Цабелем) характеризует Достоевского как писателя не только русского, но и принадлежащего мировой литературе.

В течение нескольких десятилетий Генкель выполнял роль культурного посредника между Россией и Германией, в частности в качестве репортера «Биржевого листка немецкой книжной торговли» («Börsenblatt für den Deutschen Buchhandel») и составителя антологий русской прозы, в которых значительное место занимают сатирические произведения («Geschichten und Satiren aus der neueren russischen Literatur», 1899; «Sbornik. Russische Geschichten und Satiren», 1899/1902). Вторая из них примечательна тем, что она впервые знакомит немецких читателей с именами Максима Горького, Якова Полонского, Антона Чехова и Владимира Короленко.

Значительную роль в распространении произведений Толстого играл также ученый-славист и переводчик Рафаэль Лёвенфельд (1854–1910), который быт известен, кроме того, как основатель берлинского театра имени Шиллера. Творчеством Толстого он увлекся в конце 1880-х годов, а в 1890 году познакомился с писателем лично и вскоре опубликовал первую часть его биографии «Лев Толстой, его жизнь, произведения и миросозерцание» («Leo N. Tolstoj. Sein Leben, seine Werke, seine Weltanschauung», 1892), за которой последовала целая серия весьма информативных библиографических и литературоведческих трудов, посвященных русскому писателю. Как издатель и переводчик Лёвенфельд участвовал в подготовке первого собрания сочинений Толстого в 33 томах, которое вышло в издательстве Дидерикса в Йене в 1901 году. Наряду с Левенфельдом Толстого переводили на рубеже веков также Август Шольц, Фрида Рубинер и Александр Штейн.

Известным переводчиком русской поэзии был Фридрих Фидлер (1859–1917) – педагог, писатель, эссеист и переводчик, родившийся и проведший бóльшую часть своей жизни в Петербурге. Фидлер был лично знаком с несколькими знаменитыми русскими писателями (Гаршиным, Полонским, Семеном Надсоном, Алексеем Плещеевым, Горьким и др.), хорошо знал Рильке и переводчиков Видерта и Генке-ля. О встречах с ними он пишет в своих дневниках 1888–1917 годов, озаглавленных «Из мира литераторов: характеры и суждения» («Aus der Literatenwelt. Charakterzüge und Urteile». См. Pohrt 1970: 702 ff.). Блестяще образованный филолог, Фидлер безупречно владел русским языком и перевел множество поэтических текстов, в том числе произведения поэтов, которых в Германии до него не знали: Афанасия Фета, Семена Надсона, Алексея Кольцова, Ивана Никитина. Особого упоминания заслуживают его переводы из Лермонтова, тонко передающие музыкально-звуковые особенности лирики поэта («М. Ю. Лермонтов. Размером подлинника. Перевод Ф. Фидлера» / «M. Ju. Lermontow. Im Versmaß des Originals von F. Fiedler», 1893). Важную роль в знакомстве немецкого читателя с русской поэзией сыграла антология «Русский Парнас» («Der russische Parnaß»), первое издание которой относится к 1889 году, в ней печатаются произведения самых значимых авторов, в первую очередь поэтов XIX века.

Эссеисты и литературные критики

Глубокое влияние на восприятие русской литературы в Германии в конце XIX – начале XX века оказали эссеисты и литературные критики, особенно Дмитрий Мережковский, Аким Волынский, Георг Брандес и Эжен-Мельхиор де Вогюэ.

Поэт, критик и философ эпохи символизма Дмитрий Мережковский (1865–1941) стал на рубеже веков одним из важнейших посредников между немецким обществом и русской культурой. Одной из ключевых фигур русского символизма была и его жена, поэтесса Зинаида Гиппиус, разделявшая и его критическое отношение к современной цивилизации, и его увлечение теософией и эстетизмом, и его понимание поэзии как силы, преображающей мир. Мережковский, глубоко впитавший идеи Гёте и Ницше, изучавший философию немецкого идеализма, приобрел известность в Германии как автор трилогии «Христос и Антихрист» («Смерть богов. Юлиан Отступник» / «Der Tod der Götter. Julianus Apostata», первое издание под заголовком «Отверженные» в «Северном вестнике», 1895; «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи» / «Die auferstandenen Götter. Leonardo da Vinci», журнал «Мир божий», 1900; «Антихрист. Петр и Алексей», журнал «Новый путь», 1904), а также многочисленных эссе, например «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» («Über die Ursachen für den Verfall und die neuen Tendenzen der modernen russischen Literatur», 1893). Его взгляды на русскую литературу во многом сформировали ее восприятие у таких писателей, как Гуго фон Гофмансталь, Томас Манн, Готфрид Бенн и Герман Гессе, особенно благодаря его получившим широкую известность в Германии исследованиям «Л. Толстой и Достоевский» (1901/1903) и «Гоголь и черт» (1906). Для Г. Бенна Мережковский был «одним из великих русских эссеистов», для Максимилиана Гардена – «самым ярким и конструктивным поэтическим талантом … сегодняшней России» («Die Aktion», 1915), для Томаса Манна – «гениальнейшим критиком и психологом мирового масштаба, первым после Ницше» («Русская антропология», первоначально как вступительная статья к февральскому номеру «Süddeutsche Monatshefte», 1921). Мережковский владел даром убеждать и умел создавать яркие художественные образы русских писателей, но его своевольная и спорная интерпретация их мировоззрения и творческих принципов нередко вводила его немецких читателей в заблуждение, что не лучшим образом отразилось на оценке русской литературы такими авторами, как Томас Манн (например, в книге «Гёте и Толстой»). Именно Мережковский открывает тот этап «присвоения» русских писателей, который представлен эссеистикой Томаса Манна, Стефана Цвейга, Германа Гессе и продолжается вплоть до статьи Эли-аса Канетти «Толстой, последний предок» («Tolstoi, der letzte Ahne», 1971), автор которой признается, что его интересует прежде всего личность великого писателя, а не его произведения. Мережковский участвовал в подготовке знаменитого собрания сочинений Достоевского, выпущенного в издательстве Рейнгольда Пипера. Впоследствии он скомпрометировал себя симпатиями к идеологии национал-социализма в лице Альфреда Розенберга, чья концепция «азиатской России», сформулированная в памфлете «Миф XX века» («Der Mythus des 20. Jahrhunderts», 1930), восходит к Мережковскому, которого он считал своим учителем.

Важную роль в популяризации русской литературы в Германии играл писатель и критик Аким Волынский (псевдоним Хаима Лейбовича Флексера, 1863–1926), который сам перевел на немецкий язык свои труды «Книга великого гнева» («Buch des großen Zorns», 1904) и «Царство Карамазовых» («Das Zarentum der Karamazovs», 1901). Хорошо образованный филолог и историк искусства, Волынский представлял тот тип идеалистической критики, которая все активнее развивалась в России от Аполлона Григорьева до эпохи символизма. Именно Волынский способствовал приобщению к русской духовной культуре Райнера Марии Рильке, Лу Андреас-Саломе, Томаса Манна и др.

Рассуждая о Достоевском, он видит в нем «пророка гнева», устанавливает связь его художественного творчества с мировоззрением, дает символическое толкование сюжетных событий в его романах. Немецкими преемниками подобного рода культурно-исторической интерпретации Достоевского являются в середине 1920-х годов Карл Нетцель и искусствовед Юлиус Мейер-Грефе.

Большое влияние на распространение русской литературы не только в Германии, но и в Европе в целом оказали датский литературный критик, писатель и философ Георг Брандес (1842–1927) и французский дипломат и литературный критик Эжен Мельхиор де Вогюэ (1848–1910). В конце XIX века Брандес, убежденный ницшеанец, знакомил публику с современной русской прозой, постоянно выступая с докладами и публикуя результаты своих исследований. Он стал одним из первых серьезных исследователей Толстого и Достоевского («Ф. М. Достоевский. Эссе» в журнале «Deutsche Litterarische Volkshefte»), особенно его интересовала линия Ницше – Достоевский. Известность Брандесу принесла шеститомная история европейской литературы, постоянно переиздававшаяся начиная с 1882 года, – «Литература XIX века в ее главных течениях» («Die Literatur des 19. Jahrhunderts in ihren Hauptströmungen dargestellt»). Вогюэ, известный также и своими переводами русских писателей, опубликовал в 1886 году книгу «Русский роман» («Le roman russe»), в котором главное внимание уделено философскому и религиозному значению прозы Толстого и Достоевского.

Заслуживает упоминания очень прилежный и многогранный автор путевых заметок, романист и литературный критик Ойген Цабель (1851–1924). Почти сразу же после открытия Транссибирской железной дороги Цабель описал свое путешествие на Восток («По сибирской железной дороге в Китай» / «Auf der sibirischen Bahn nach China», 1904). Он был известен немецкоязычной аудитории и как автор исторических романов, а также нескольких других работ на русскую тему. С точки зрения истории литературы интересны его работы о современной русской литературе, прежде всего «Литературные прогулки по России» («Literarische Streifzüge durch Russland», 1885), «Образы русской литературы» («Russische Literaturbilder», 1885), исследования творчества Толстого («L. N. Tolstoi», 1901) и Достоевского. Росту популярности последнего способствовала небезупречная с литературной точки зрения драматическая обработка романа «Преступление и наказание», выполненная в 1890 году в сотрудничестве с Эрнстом Коппелем и получившая известность под названием «Раскольников». Историко-литературные труды Цабеля, посвященные творчеству русских писателей, частично переведены на русский язык.

Институциональные посредники: журналы, издательства, наука о литературе

Несмотря на то что некоторые консервативные историки русской литературы конца XIX века, как, например, Иоганн-Якоб Гонеггер («Русская литература и культура», «Russische Literatur und Kultur», 1880), отказывали русской литературе в самостоятельности, после 1880 года произведения крупнейших русских писателей входят в литературный канон. Так, в декабрьском номере журнала «Кунстварт» («Der Kunstwart») за 1900 год читателям рекомендуют к обязательному прочтению переводы таких произведений, как «Евгений Онегин» Пушкина, «Герой нашего времени» Лермонтова, «Ревизор» и «Мертвые души» Гоголя, «Отцы и дети» и «Новь», а также повести и рассказы Тургенева, «Записки из мертвого дома» и «Преступление и наказание» (в переводе – «Раскольников») Достоевского и, наконец, «Война и мир», «Анна Каренина» и «Воскресение» Толстого. По несколько месяцев подряд в литературных колонках немецких газет и журналов печатаются по главам русские романы. Ни одно из немецких издательств не может позволить себе не печатать русских – как отдельные их произведения, так и многотомные издания (например, Лермонтова, Пушкина, Тургенева). Читатель вновь открывает для себя Гоголя, начиная с 1885 года растет интерес к Достоевскому и особенно к Толстому, во многом благодаря первому немецкому изданию «Войны и мира» и «Анны Карениной».

Всплеск интереса обусловлен не столько эстетическим и художественным факторами, сколько проблематикой произведений. На фоне складывающегося в Берлине и Мюнхене натурализма немецкие читатели были захвачены тонким психологическим описанием личности героев, детально прорисованными картинами природы и окружения персонажей, глубоким критическим разбором социальных проблем общества. Уловив эти тенденции, немецкие издательства сосредоточились на русской прозе. Из драматических произведений внимание аудитории привлекла только крестьянская драма Толстого «Власть тьмы». Ее перевод на немецкий язык в 1887 году и появление в репертуаре театров, особенно постановка на берлинской «Свободной сцене» 26 января 1890 года, вызвала оживленные дискуссии. Одним из самых известных откликов явилась рецензия Теодора Фонтане от 27 января 1890 года в газете «Vossische Zeitung», где автор называет пьесу Толстого лучшим и ярчайшим произведением современного реалистического искусства. Важная причина повышенного интереса к прозе русского реализма заключалась в том, что она служила источником информации о соседней, но малознакомой стране. Особенно это касается романов, авторы которых затрагивали актуальные для того времени темы, такие как нигилизм или эмансипация женщин, например «Отцы и дети» (1862), «Дым» (1867) или «Новь» (1877) Тургенева или «Анна Каренина» (1878) Толстого. Роман «Новь» сразу после его выхода в 1877 году был четыре раза переведен на немецкий язык, также четырежды переиздавалось с 1877 по 1886 год его дешевое издание, выпущенное берлинским издательством Отто Янке. Еще больше были востребованы «Преступление и наказание» Достоевского и «Крейцерова соната» Толстого. Впервые переведенная на немецкий язык в 1890 году повесть Толстого шесть раз переиздавалась в течение того же года, вышла в десяти разных издательствах и вызвала бурную дискуссию в обществе. Таким образом, определяющим для первого важного этапа восприятия русской литературы стал интерес к ее материалу и тематике.

Литературная критика все чаще задается вопросом, почему определенные социально-политические темы, волнующие немецкое общество, так полно и сильно раскрываются именно в произведениях русской литературы. Подобные размышления заставляют чаще писать о литературе и культуре «восточного соседа». В культурном сознании немцев постепенно возникает целостное представление о русской литературе. Читатель не просто знает отдельных авторов, а стремится увидеть и понять ту проблематику, которая отразилась в их произведениях. Уже к концу 1880-х годов ученые и критики констатируют «невероятно живой литературно-исторический интерес к России», высказывая, однако, недовольство в связи перенасыщенностью немецкого книжного рынка переводами русских авторов. Об этом пишут, в частности, Эрвин Бауэр в работе «Натурализм, нигилизм, идеализм в русской поэзии» («Naturalismus, Nihilismus, Idealismus in der russischen Dichtung»), где он высказывает спорный тезис о нигилистическом характере всей русской поэзии в целом, и Фридрих В. Дитерт, чей текст для журнала «Monatsblätter für deutsche Literatur» (1902/1903) выходит под заголовком «Русский культ в немецкой литературе» («Der Russenkultus in der deutschen Literatur»). Одна за другой выходят из печати все более полные антологии русской литературы и ее истории, например переведенная на немецкий язык в 1880–1884 годах «История славянских литератур» Александра Пыпина и Владимира Спасовича, очень информативное и высоко оцененное современниками трехтомное издание Александра фон Рейнгольдта «История русской литературы от ее истоков до новейшего времени» («Geschichte der russischen Literatur von ihren Anfängen bis auf die neueste Zeit», 1885/1886), «Очерки литературной России» («Literarische Streifzüge durch Rußland», 1885), «Образы русской литературы» («Russische Literaturbilder», 1899) и «Образы русской культуры» («Russische Kulturbilder», 1907) Цабеля, «История русской литературы» («Geschichte der russischen Literatur», 1882) Карла Галлера, социально-исторически ориентированная «История русской литературы» («Geschichte der russischen Literatur», 1902) Георга Полонского, «Историческая хрестоматия русской литературы от ее истоков до новейшего времени» («Historische Chrestomathie der russischen Literatur von ihren Anfängen bis auf die neueste Zeit», 1891) Соломона Манделькерна. Некоторые из названных выше историков литературы одновременно являлись литературными критиками; так, например, имевший немецкие и русские корни Александр фон Рейнгольдт опубликовал множество статей о Гоголе, Гончарове, Тургеневе, Толстом и Достоевском. Самое позднее к концу 1890-х годов близкие социал-демократическим взглядам издания, такие как «Vorwärts», «Sozialistische Monatshefte», «Die neue Zeit», также начинают распространять русскую литературу, перепечатывая ее переводы и публикуя рецензии на книги.

В этой связи необходимо упомянуть также важный немецко-российский книжный проект: в 1890–1907 годах был создан словарь Брокгауза и Эфрона, более информативная переработка старого словаря Брокгауза.

4.3. Рецепция творчества Толстого и Достоевского

С середины 1880-х годов в центр внимания немецкоязычной аудитории выдвигаются произведения Достоевского и Толстого; они сохраняют лидирующие позиции и в ХХ веке, особенно в связи с постановкой вопроса о соотношении эстетики и этики в эпоху «трансцендентной бесприютности» (Лукач) и опытов смыслополагания средствами литературы. После смерти Тургенева в 1883 году наблюдается новый всплеск интереса к его творчеству, однако вскоре его произведения отходят на второй план. Его место занимают два писателя, не так сильно ориентированные на Запад и потому воспринятые значительной частью немецкой читательской аудитории как воплощение России, ее грозного и завораживающего своеобразия. На новом художественном языке они говорят немцам именно о тех социально-политических проблемах, которые будоражат и немецкое общество: о кризисе и утрате традиционных ценностей, об отношении религии и науки, о психологических конфликтах, эмансипации женщин, классовых противоречиях. И Толстой, и Достоевский завораживали воображение читателей утопическими проектами, основанными на христианских ценностях и обещавшими разрешение общественных, религиозных, национальных противоречий. Социальное учение Толстого воспринимается в единстве с идеей «всечеловечности», о которой пишет в знаменитой юбилейной речи о Пушкине Достоевский (она была произнесена 8 июня 1880 года и вскоре напечатана в «Дневнике писателя»).

Уже на данном этапе восприятия русской литературы проявляется специфически немецкая тенденция к присвоению Толстого и Достоевского, то есть к переосмыслению их творчества в своем национальном контексте, которое отражается на формировании психологических, мировоззренческих и историко-философских концепций и вплоть до сегодняшнего дня порождает в сознании читателей очень разные интерпретации произведений и образы авторов. При этом постоянно проявляется двойственность их оценки – как художников, вызывающих восхищение, и как идеологов, подлежащих опровержению. Произведениями Толстого и Достоевского особенно увлекается молодежь, вероятно потому, что они заполняют духовные лакуны, дают ответы на волнующие ее экзистенциальные, социальные и эстетические вопросы, которые немецкоязычная литература позднего реализма, натурализма и импрессионизма либо полностью игнорирует, либо упоминает лишь вскользь. Под вопрос ставится жизнь Европы, переживающей политический и идеологический кризис, изжившие себя формы семейных отношений, подвергнутые критике в таких романах Достоевского, как «Подросток» и «Братья Карамазовы», целостность личности, разрываемой внутренними конфликтами и отчаянно ищущей смысла жизни (например, Левин в «Анне Карениной» Толстого или братья Карамазовы в одноименном романе Достоевского). Казалось, что ответы на эти вопросы могут дать литературные герои, которых Георг Лукач называет в 1916 году «воплощениями идеального человека», такие как Платон Каратаев или князь Мышкин. Именно сочетание социальной критики, беспощадного самовопрошания, поисков смысла жизни и исключительного литературного мастерства на десятилетия сделало Толстого и Достоевского самыми читаемыми русскими авторами в немецкоязычном литературном пространстве. Трудно назвать немецкого писателя конца XIX – начала XX века, который бы не обращался к русской литературе. Автобиографические свидетельства таких разных авторов, как Герман Гессе, Стефан Цвейг, Роберт Музиль, Анна Зегерс, Альфред Дёблин, Генрих Бёлль, Ингеборг Бахман, Хорст Бинек или Криста Вольф, говорят о страстном увлечении ею, о стремлении к самоотождествлению с ее героями. В отличие от многочисленных публикаций философской, теологической, психологической и социологической направленности, писателей интересует не только личность Толстого и Достоевского, но и их литературное мастерство. Оно привлекает их современными приемами развертывания повествования, как, например, прием остранения в «Войне и мире» или «Холстомере» Толстого, как включение Достоевским в роман «Братья Карамазовы» фактологического материала, сближающее философский роман с детективным жанром, как аналитическая композиция и полифоническая структура повествования. Молодым немецким писателям импонирует инновативная техника несобственно-прямой речи и потока сознания, stream of consciousness, например в повести Достоевского «Кроткая». Они чувствовали, что Толстой и Достоевский выходят за рамки литературного реализма XIX века, подготовляют поэтику классического модерна. Подобных духовных и творческих решений немецкая литература конца XIX века предложить явно не могла. Косвенно об этом свидетельствует отсутствие интереса к ней со стороны Толстого и Достоевского. В то время как Тургенев, хотя и сдержанно (как, например, в случае с Т. Штормом), все же вступал в контакты с немецкими коллегами по цеху, Достоевский и Толстой во время своих путешествий по Германии с ними почти не встречались. Толстой ценил лишь творчество Бертольда Ауэрбаха, создавшего образы крестьянской жизни и не чуждого пафосу воспитания народа. Такое поведение говорит о растущем самосознании русских писателей, которым мало что могла предложить современная немецкая литература конца XIX века.

Достоевский

Достоевский был переведен на немецкий язык уже в 1846 году; фрагменты его первого романа «Бедные люди» и перевод «Записок из мертвого дома» поначалу остались незамеченными; из первого немецкого издания Достоевского 1846 года было продано всего 150 экземпляров. Одним из первых переводчиков и критиков творчества писателя был упоминавшийся выше Вильгельм Вольфсон. Сдержанность по отношению к Достоевскому немецкая читательская аудитория проявляла до начала 1880-х годов; даже открывший новую эру перевод «Преступления и наказания» Вильгельма Генкеля не смог завоевать книжный рынок Германии. Лишь после смерти Достоевского в 1881 году, вызвавшей большой отклик в прессе, и впечатляющей церемонии похорон писателя, на которой присутствовало около 40 000 человек, интерес к нему и его произведениям в немецкоязычных странах начинает стремительно расти, им увлекаются как философы, в том числе Ницше (Dudkin/Asadovskij 1973: 678 ff.; Meyer 2000), так и многие писатели, особенно представители активно формирующегося в тот период немецкого натурализма. Между 1882 и 1890 годами в свет выходят немецкие переводы почти всех его произведений, нередко под разными названиями, например роман «Подросток» («Der Jüngling») выходит с заголовками «Junger Nachwuchs» (1886), «Ein Werdender» (1905) и «Ein Halbwüchsling» (1909). В отдельных случаях переведенные фрагменты произведений получают самостоятельное название, как это произошло с главами 34 и 35 «Идиота», озаглавленными переводчиком «Aufzeichnungen eines Schwindsüchtigen» (досл. «Записки чахоточного») (1891). В центре широкой и многоплановой дискуссии оказываются три крупных романа: «Преступление и наказание», «Идиот» и «Братья Карамазовы». Несмотря на то, что роман «Бесы» часто называют антиподом «Идиота», он столь живого интереса не вызывает, что связано не в последнюю очередь с его полемическим характером и интерпретацией в нем специфически российских проблем.

В центре внимания оказывается «Раскольников» – переведенный Вильгельмом Генкелем в 1882 году роман «Преступление и наказание»; в период с 1882 по 1894 год он выдержал семь изданий. Перевод Генкеля и банальная, однако очень успешная постановка романа на немецкой сцене Цабелем и Коппелем (Dudkin 1978: 183 f.) стали важными событиями на пути к славе Достоевского в немецкоязычных странах и дали простор разнообразным трактовкам его произведений.

Достоевский – самый читаемый русский писатель в немецкоязычных странах. Поколения поэтов и писателей, как пишет Хорст Бинек во вступительной статье к изданной им антологии «Достоевский для всех» («Dostojewski für alle», 1981), вдохновляли, сбивали с толку и тревожили не только его персонажи, но и «дикая и варварская» проза (де Вогюэ) русского писателя. Георг Брандес использует в этой связи прилагательное «скифская», которое служит здесь, в противоположность более ранней имагологической аргументации, не для создания стереотипного образа России, а для характеристики литературного стиля автора. Произведения этого русского писателя стали, особенно для молодого поколения, абсолютно новым опытом восприятия разрыва между «своим» и «чужим». Завораживала не столько иная культурная и литературная традиция, сколько предпринятый Достоевским радикальный опыт деконструкции субъекта, отрицания его власти над самим собой, о которой свидетельствуют противоречивый внутренний мир героев, исчезновение аукториального рассказчика, необычайно тонкий анализ процессов, происходящих в человеческом сознании, и инновационный способ их текстуализации с помощью внутреннего монолога, несобственно-прямой речи и техники «потока сознания». Ряд консервативный критиков оценили этот опыт как бесцеремонное и брутальное нарушение эстетических законов.

Достоевский открыл новый взгляд субъекта на свое «Я», на его многослойность и бездонность, на неподконтрольное разуму сосуществование противоположных желаний и мыслей, на опасное соседство во внутреннем мире добра и злом, любви и ненависти, на дьявольскую природу красоты и противоречивую сложность этического оправдания преступной личности (Раскольников в «Преступлении и наказании»). В произведениях Достоевского предугадана проблема диссоциации «Я». Несколько лет спустя эту проблему обнаруживают философы, например Эрнст Мах («Анализ ощущений и отношение физического к психическому» / «Beiträge zur Analyse der Empfindungen», 1886), и психоаналитики, например Зигмунд Фрейд, она находит воплощение в художественных текстах представителей Венского модерна Германа Бара («Я не может быть спасено» / «Das unrettbare Ich», 1904) и Артура Шницлера, у которого она ведет к переосмыслению фигуры рассказчика. На основе всего вышесказанного вырисовывается долгое время господствовавшая линия интерпретации, согласно которой произведения Достоевского и даже вся русская литература в целом рассматривались как отрицание логоцентрической картины мира и призыв к преодолению разрыва между субъектом и бытием, личностью и народом. Немецкие современники Достоевского были поражены тем мастерством, с которым он раскрывает эти темы, опираясь на изученные позднее Бахтиным принципы диалогизма и полифонии. Отсюда аффективное, доходившее до самоидентификации с автором и героями восприятие романов Достоевского. Сцены скандалов и провокаций, изображение болезни и преступлений, предельно сжатое время фабульного действия, аналитическая природа повествования, замаскированная под хаос взаимоисключающих мотивов и речевого поведения – все это захватывало читателей и требовало осмысления. Примерами осмысления могут служить произведения Томаса Манна, Георга Тракля, Кристиана Моргенштерна (в посвященном писателю стихотворении «К Достоевскому»), Гуго фон Гофмансталя и многих других уже упоминавшихся выше немецких писателей. Десятилетия спустя Генрих Манн дает в своей автобиографии («Обзор века», «Ein Zeitalter wird besichtigt», 1946) своеобразное резюме: школу Достоевского (как и Толстого) прошел целый народ – слова, свидетельствующие о впечатляющей современности произведений русского писателя, актуальности его произведений для немецкой культуры ХХ века.

Распространению текстов Достоевского с конца 1880-х годов способствовала социально-психологическая интерпретация романов и личности автора писателями и публицистами в контексте немецкого натурализма. Затем литературно-критический подход был вытеснен культурологическим, историко-философский – психологическим и теологическим, поскольку стало ясно, что проза Достоевского является не просто натуралистичным изображением сложных социальных отношений, что многогранный анализ пороговых ситуаций, содержащийся в его романах, имеет огромное идеологическое значение, формирует мировоззрение общества. Своего апогея специфически немецкое «присвоение» Достоевского достигло в первой трети ХХ века, особенно в период между 1919 и 1925 годами, когда немецкий книжный рынок буквально наводнили многочисленные переводы и публикации (Gerigk 2000). Как будет показано далее, практически все известные немецкоязычные авторы первой половины ХХ века так или иначе откликнулись на творчество Достоевского. И он сам, и его персонажи становятся героями книг, театральных спектаклей и кинофильмов, произведений музыкального и изобразительного искусства (например, гравюра Макса Бекмана «Портрет Достоевского», 1921). Кроме того, идеологические размышления на стыке религии, этики и эстетики, присутствующие в больших романах Достоевского, порождают далекие от литературы толкования, авторы которых провозглашают русского писателя идеологическим лидером немецкой «консервативной революции», превозносят его как «мистика», «мученика» и «пророка» или отвергают как «националиста-славянофила» и «антисемита». Этот пласт рецепции Достоевского был изучен, в частности, в работе Майке Шульт, собравшей и прокомментировавшей отзывы немецких теологов (Schult 2012).

Высокую оценку творчества Достоевского мы находим и в первых литературоведческих работах о нем. К ним относится прежде всего масштабный труд Нины Гофман, вышедший в 1899 году под заголовком «Ф. М. Достоевский. Биографическое исследование» («Th. M. Dostojewsky. Eine biographische Studie») и оказавший влияние на восприятие Достоевского Францем Кафкой. Монография Гофман стала предвестником необозримого потока самых разных работ, посвященных анализу и интерпретации творчества Достоевского, и поток этот не иссякает вплоть до сегодняшнего дня. Ни один другой русский писатель не имел столь решающего влияния на восприятие русской литературы в Германии.

Толстой

Что касается Толстого, то его творчество, как и творчество Достоевского, впервые было представлено немецкому читателю Вильгельмом Вольфсоном, переводчиком повести «Поликушка» (нем. название «Paul»). В начале 1870-х годов в немецкоязычных журналах печатаются малая проза писателя и отрывки из «Войны и мира». Заметный рост интереса наблюдается в последнее десятилетие XIX века. Качественные переводы уже упомянутых нами Лёвенфельда, Шольца и др., общедоступные издания отдельных произведений (например, в серии «Collection Janke» одноименного издательства), издание первых, к сожалению, не всегда точных переводов больших романов «Анна Каренина» и «Война и мир» – все это стимулирует интерес к творчеству Толстого, несмотря на то что негативное изображение немцев в «Войне и мире» вызывает у читателей реакцию отторжения. Историко-литературное значение в узком смысле этого слова творчество Толстого приобретает лишь в период натурализма. 1890 год, ознаменованный бурно обсуждавшейся критиками и публикой премьерой пьесы «Власть тьмы» на «Свободной сцене», а также выходом перевода «Крейцеровой сонаты», вызвавшей большой общественный резонанс, – еще один важный этап в раннем восприятии творчества Толстого. Сопоставимый повышенный интерес к Толстому возникает затем около 1900 года, после появления романа «Воскресение», и в 1910 году, после ухода Толстого из Ясной Поляны и его смерти в доме начальника железнодорожной станции Астапово. Читателя и критиков интересует не только творчество, но и личность писателя, и обстоятельства его семейной жизни; одним из важнейших литературных примеров такого восприятия становится драма Стефана Цвейга «Бегство к Богу. Конец октября 1910. Эпилог к неоконченной драме Толстого «И свет во тьме светит»» («Die Flucht zu Gott. Ende Oktober 1910. Ein Epilog zu Leo Tolstois unvollendetem Drama «Das Licht scheinet in der Finsternis», опубликована в книге «Звездные часы человечества» / «Sternstunden der Menschheit», 1943). Увеличение тиражей литературных произведений сопровождается большим количеством статей и монографий. Наиболее значительной из них явилось исследование Рафаэля Лёвенфельда. Повышенное внимание к Толстому с начала 1880-х годов было спровоцировано также государственными и церковными запретами его произведений, написанных после его духовного кризиса. С 1881 года в России действовал запрет на публикацию практических всех его крупных произведений. Вследствие этого они выходили за рубежом, особенно часто – в немецкоязычных странах, как на русском, так и на немецком языке (Hanke 1993: 36 f.). В первую очередь это касается произведений, содержащих социальную или религиозную критику общественных институтов. Их печатают самые разные организации, часто в урезанном виде и плохом переводе. Однако и в этих условиях Толстой приобретает авторитет идеологического лидера общества. Начиная с 1890 года на Толстого ссылаются в связи с этической и религиозной критикой экономического, социального и духовного состояния германского общества при Вильгельме II, идеи писателя служат подтверждением философских, теологических и социологических суждений различной направленности – от консервативных, как в случае Фердинанда Авенариуса, до анархических, как в случае Густава Ландауэра. В этой связи необходимо упомянуть обширное исследование взглядов Толстого социологом Максом Вебером, который в трудах по этике и социологии религии, в особенности в знаменитом сочинении «Наука как призвание и профессия» («Wissenschaft als Beruf», 1917–1919), постоянно обращается к Толстому, нередко полемизируя с писателем. Владевший русским языком, Вебер планировал издать несколько больших работ о Толстом и его этике, но не реализовал свой план (Hanke 1993: 168 f.). Однако многие важные аспекты учения Вебера имеют своей предпосылкой диалог с Толстым. Таковы в первую очередь его размышлениях о соотношении этики убеждения и этики ответственности. Научные труды Толстого и в последующие годы привлекали внимание социологов, например Карла Штелина, и философов, например Освальда Шпенглера, ссылавшихся на них в связи с толкованием исторических событий, таких как Октябрьская революция. У писателей же, например Гофмансталя и Рильке, Толстой-идеолог вызывал неприятие, для них важен и значим был Толстой как художник. Хотя с начала ХХ века интерес немецкоязычной публики все заметнее смещается в сторону Достоевского, Толстого много читают и обсуждают в обществе. Наряду с полным собранием сочинений, выпущенным в издательстве Дидерикса, за первые три десятилетия ХХ века появляется множество других крупных изданий, постоянно печатаются отдельные произведения автора.

Крупные издательские проекты

Показателями глубокого интереса к Достоевскому и Толстому явились два крупных издательских проекта, возникших на рубеже веков и призванных познакомить немецкоязычного читателя с их творчеством в полном объеме: издание собрания сочинений Достоевского в мюнхенском издательстве Пипера и уже упомянутое издание сочинений Толстого в издательстве Дидерикса в Йене. Последнее («Полное собрание сочинений») вышло в 1901–1911 годах в 33 томах, в 1910–1912 годах было издано «Собрание сочинений» Толстого в 35 томах. Это была первая попытка представить немецкой публике не только художественные произведения Толстого, но и все его творчество целиком. В результате издательство Дидерихса навлекло на себя в 1902 году обвинение в оскорблении религии, однако впоследствии обвинение было снято (Hanke 1993: 41). Издание Дидерикса стало важной вехой в истории восприятия Толстого немецкоязычной аудиторией, особую ценность ему придают превосходные переводы и содержательные вводные статьи Лёвенфельда.

Еще более значимым оказалось начатое в 1904 году издание произведений Достоевского. На протяжение десятилетий именно это издание определяло интерпретацию сочинений автора в странах немецкого языка – вплоть до появившейся в 1980–1981 году обработки Хорстом Бинеком «Записок из подполья» для театра и радио. Собрание сочинений в двадцати двух томах выходило в период с 1906 по 1919 год, его подготовкой руководили консервативный писатель Артур Мёллер ван ден Брук и частично (1906–1908) Дмитрий Мережковский. Последние три из запланированных двадцати пяти томов в свет не вышли. Что касается не владевшего русским языком Мёллера ван ден Брука, его интерес к Достоевскому (как и статья, посвященная Толстому) носил исключительно идеологический характер (Garstka 2006: 756 ff.) и был продиктован желанием противопоставить эпигонской и эклектичной культуре эпохи Вильгельма II новые ценности, носителями которой являются, по его мнению, молодые народы. Исходя из этого убеждения, он в своих ранних работах расистского толка характеризует Достоевского как консервативного революционера, представителя «юного варварского» народа, стремящегося к духовному превосходству. Творчество Достоевского характеризуется им как синтез «русской мистики и модерна». Во вступительных статьях к отдельным томам издания, написанных во время и после окончания Первой мировой войны, он, как и Томас Манн в «Размышлениях аполитичного» («Betrachtungen eines Unpolitischen», 1918), приветствует формирование русско-германского «общества товарищей по несчастью», противопоставленного Западу, однако, в отличие от Манна, впоследствии все больше впадает в шовинистически-реакционную риторику, соотнося Россию и ее культуру с византийским Востоком и отрицая ее связь с западной культурой. В последующие годы Меллер ван ден Брук, в частности как автор книги «Третий Рейх» («Das dritte Reich», 1923), несмотря на раннюю смерть в 1925, стал идеологом так называемой «консервативной революции» – течения, подготовившего национал-социализм (Kemper 2014). В издании Достоевского за переводческую часть целиком отвечали уроженки Прибалтики – печатавшиеся под псевдонимом E. K. Rahsin сестры Люси (1877–1965) и (особенно) Элизабет (Лесс, 1886–1966) Кэррик. В отличие от Мёллера ван ден Брука, Лесс превосходно владела русским языком и хорошо знала русскую литературу и культуру. Она всю жизнь работала в этой области, занимаясь Достоевским и германо-российскими литературными отношениями. Ее переводы не всегда соответствуют оригиналу, Кэррик часто упрекали за гладкость стиля, не позволившую ей полно передать полифоничность, разорванность русского текста и его стилистическое разнообразие, которое играет важную роль, например, при характеристике персонажей. Однако ее переводы многократно переиздавались и представляют собой выдающееся переводческое достижение, значение которого для художественного восприятия русской литературы немецкоязычными авторами трудно переоценить. Издание Пипера сопровождалось публикацией историко-литературных эссе. Так, в 1914 был издан сборник «Достоевский. Три эссе Германа Бара, Дмитрия Мережковского, Отто Юлиуса Бирбаума» («Dostojewski. Drei Essays von Hermann Bahr, Dmitri Mereschkowski, Otto Julius Bierbaum»), в 1920 году вышла книга Акима Волынского «Царство Карамазовых» («Das Reich der Karamasoff»). В более поздних переизданиях (например, 1999 года) вступительная статья Мёллера ван ден Брука, носившая слишком отвлеченный характер и свидетельствовавшая о недостаточном знании текстов, была заменена на послесловие компетентных славистов. Начиная с 1925 года в том же издательстве вышло восемь томов из «Наследия Достоевского»; их составителями были Рене Фюлеп-Миллер и Фридрих Экштейн, переводы с русского принадлежали Вере Митрофанов-Демелич. Наряду с комментариями к романам и статьями на тему зависимости Достоевского от азартных игр («Достоевский и рулетка», «Dostojewski am Roulette»), в них включены письма Достоевскому его современников («Исповедь одного еврея», «Die Beichte eines Juden»), а также «Дневник жены Достоевского» («Das Tagebuch der Gattin Dostojewskis») и «Воспоминания жены Достоевского» («Die Lebenserinnerungen der Gattin Dostojewskis»).

Контрастивные сравнения

В конце 1890-х годов усиливается тенденция к сопоставлению Толстого и Достоевского. Начало этой моде кладут эссе некоторых натуралистов и Роберта Зайчика «Мировоззрение Достоевского и Толстого» («Die Weltanschauung Dostojewski’s und Tolstoi’s», 1893), последующее развитие эта тема получает во влиятельной статье Отто Юлиуса Бирбаума («Достоевский», 1910, из упомянутой выше книги: «Достоевский. Три эссе…»), работе Волынского «Русская литература наших дней» («Die russische Literatur der Gegenwart», 1902), книге Шпенглера «Закат Европы» («Der Untergang des Abendlandes», 1918/1922), эссе Томаса Манна «Гёте и Толстой» («Goethe und Tolstoi», 1921/1923) и таких работах, как опубликованные в 1959 году размышления Джорджа Стайнера «Толстой или Достоевский?» («Tolstoy or Dostoevsky?»), книга Федора Степуна «Достоевский и Толстой: христианство и социальная революция» («Dostojewskij und Tolstoi. Christentum und soziale Revolution», 1961), а также исследование теолога Мартина Дёрне «Толстой и Достоевский. Две христианские утопии» («Tolstoj und Dostojewskij. Zwei christliche Utopien», 1969). Самый объемный и влиятельный труд на указанную тему принадлежит Мережковскому, автору монографии «Л. Толстой и Достоевский» (в немецком издании под названием «Tolstoj und Dostojewski als Menschen und als Künstler», 1903). Противопоставление проводится как в биографическом, так и в творческом плане. Толстого характеризует отменное здоровье и витальность, сосредоточенность на телесном, плотском начале; он – «ясновидец плоти», органически связанный с природой и предпринимающий болезненную попытку отречения от нее, но и его религия окрашена язычеством и носит земной характер. В противоположность ему Достоевский – болезненный и страдающий «ясновидец духа», художник, углубленный во внутренний мир человека, христианин, устремленный в мир иной. Типологизация Мережковского, схематичная и вобравшая в себя эстетические идеи Шиллера («О наивной и сентиментальной поэзии» («Über naive und sentimentalische Dichtung»)), оказала огромное влияние на взгляды многих немецких писателей, например Гофмансталя, Бара и в особенности Томаса Манна как автора большого эссе «Гёте и Толстой. Фрагменты к проблеме гуманизма».

Сравнения подобного рода корреспондируют с упомянутой нами ранее, наблюдаемой уже с начала 1890-х годов тенденцией оценивать Толстого и Достоевского, как и русскую литературу в целом, не с художественной, а с мировоззренческой и культурно-философской точки зрения. Противопоставление Толстого и Достоевского высвечивает эту тенденцию особенно ярко. Герои их произведений интерпретируются как носители идей, подвергаемых присвоению и узурпации. Так, в образе Раскольникова из «Преступления и наказания» видят воплощение извращенного идеализма, сравнивают его с Наполеоном, с ницшеанским сверхчеловеком. Идеологическая инструментализация творчества Достоевского и Толстого обнаруживает себя во множестве произведений – от Гофмансталя до Анны Зегерс.

Отношение к русскому интерпретационному дискурсу

Важным феноменом восприятия русской литературы в Германии является его зависимость от русского интерпретационного дискурса и определяющих его идеологических установок. В этом контексте литература представляет собой не просто результат творческой работы с языком, ей приписываются возможности легитимации или создания культурных ценностей, в ней видят фактор формирования личной и национальной идентичности. Самое позднее с середины XIX века поэзия начинает восприниматься в России как важная форма постановки философских, теологических и общественных проблем. Эта практика восходит, с одной стороны, к деятельности Виссариона Белинского, Николая Добролюбова, Николая Чернышевского и других представителей «революционно-демократического» лагеря, с другой – определяет консервативную, религиозно-философскую, мифопоэтическую интерпретацию культуры в лице Соловьева, Мережковского и Волынского. Связанная с этим концентрация интереса на личности писателя, восприятие художника как привилегированного носителя и провозвестника высшего знания о мире отчетливо влияет на немецкую рецепцию русской литературы как в первой трети XX века (Томас Манн, Стефан Цвейг, Герман Гессе), так и в период после окончания Второй мировой войны (марксистская литература и критика в ГДР, ориентированная на наследие революционных демократов). В обоих случаях писатели и их произведения выступают по преимуществу объектом не эстетической, а религиозно-философской или общественно-политической дискуссии, что нередко обусловливает искаженное восприятие русской литературы в Германии XX века.

4.4. Русская литература в контексте немецкого натурализма

Литературно-критическая дискуссия в журналах и эссеистике

Рост интереса к русской литературе в 1880-е годы совпал с зарождением немецкого натурализма. Как известно, натурализм, ознаменовавший первый этап в истории литературного модерна, стремился к радикальному обновлению литературы и, опираясь на опыт естествознания и социологии, рассматривал писателя как ученого-экспериментатора, а поэзию – как форму социального поведения человека, обусловленного его инстинктами, наследственностью и средой. В процессе обновления русской литературе отводилась, наряду с французской и скандинавской, важная роль. Первоначально немецкие натуралисты ориентировались на Толстого и Достоевского, позднее к ним добавились Горький, Гаршин, Короленко и Чехов. Достоевский и Толстой интересовали представителей натурализма прежде всего потому, что изображали социальные условия и среду, а также детально анализировали психические процессы. Наибольшую популярность приобрели драма Толстого «Власть тьмы», его повесть «Крейцерова соната», из произведений Достоевского – «Записки из мертвого дома» и роман «Преступление и наказание», сперва вышедший в Германии под названием «Раскольников». Отсылки к «Преступлению и наказанию» мы находим, например, у Германа Конради в романе «Адам-человек» («Adam Mensch», 1889); однако непосредственное влияние в данном случае, видимо, следует исключить, поскольку Конради прочитал «Раскольникова» лишь незадолго до публикации собственного текста. В своем программном стихотворении «Прелюдия» («Präludium», впервые опубликовано в работе: «Искусство, его сущность и законы» («Die Kunst, ihr Wesen und ihre Gesetze», 1891)) Арно Гольц превозносит Толстого, наряду с Золя и Ибсеном, как представителя нового, «не прогнившего» мира и, наряду с французской, возлагает надежды на современную русскую литературу, называя ее «новым Евангелием». В 1892 году Лео Берг в работе «Натурализм. О психологии современного искусства» («Der Naturalismus. Zur Psychologie der modernen Kunst») пишет, что русский натурализм является невероятно мощным, истинным явлением, намного превосходящим все западно-европейские варианты, в том числе немецкий и скандинавский.

Русская литература становится предметом острых дискуссий и противоположных оценок в кружках и объединениях немецких натуралистов, как в берлинском, так и в мюнхенском, что вызвано публикацией целого ряда статей в журналах «Die Gesellschaft», «Freie Bühne für modernes Leben», «Neue Rundschau». Изображение социальных страданий, болезни, безумия, преступления у Достоевского понимается как легитимизация эстетики безобразного, особенностью которой является ее пересечение со сферой религии. Интересные суждения мы находим у братьев Гарт и Германа Конради. Последний в опубликованном в 1911 году предисловии к сборнику своих рассказов «Брутальности» («Brutalitäten», 1886) назвал Достоевского «мастером» и зачинателем «реалистического искусства» («realistische[n] Kunstkönnen[s]»). Эссе Конради «Ф. М. Достоевский» (впервые опубликовано в: «Die Gesellschaft», 1889) рассматривает русского писателя в контексте полемической, не всегда обоснованной дискуссии о судьбах современной поэзии и критике. Конради характеризует Достоевского как великого эпического писателя, который, возвышаясь над субъективностью и тенденцией, изображает «настоящих детей человеческих» («wirkliche Menschenkinder») и «оправдывает человеческую природу», потому что показывает ее, с одной стороны, как продукт социальных условий, а с другой – как предмет непрерывного самоанализа индивидов. Кроме того, Конради предпринимает попытку описать русскую литературу, начиная с Гоголя, однако, несмотря на длинный список имен, плохо разработанная комбинация социально-психологических и расово-антропологических аргументов выглядит не слишком убедительной.

В эссе 1890 года «На исходе девятнадцатого века. Наблюдения по поводу развития, своеобразия и цели современного мировоззрения» («Am Ausgang des neunzehnten Jahrhunderts. Betrachtung über Entwickelung, Sonderung und Ziel moderner Weltanschauung», 1907) Генрих Гарт предпринимает попытку вписать идеолога Толстого в контекст мировоззренческих движений XIX века и дать критическую оценку его этических взглядов, в особенности его отношения к вопросам пола и представлений о любви к ближнему. Вместе с тем Гарт высоко оценивает Толстого как писателя, которого он, так же как и его брат Юлиус («Лев Толстой» («Leo Tolstoj», 1904)), воспринимает как воплощение природы, преодолевающей противоречие между субъектом и объектом. Несколько позже и в иной форме аналогичный образ Толстого создает Дмитрий Мережковский («Л. Толстой и Достоевский») и воспринявшие его идеи Гуго фон Гофмансталь, Томас Манн («Гёте и Толстой») и ряд других немецких писателей.

Среди натуралистических теорий заслуживают упоминания эссе о Достоевском Пауля Эрнста и Михаэля Георга Конрада, а также большое, написанное на смерть Тургенева в 1883 году эссе Отто Брама «Иван Тургенев» (в: «Westermanns Illustrierte Deutsche Monatshefte», 1884/1885). Брам, известный театральный критик и руководитель «Свободной сцены» («Freie Bühne»), имевшей огромное значение для немецкого натурализма, дает компетентную и дифференцированную характеристику творчества Тургенева. Он отмечает точные, всегда меланхолические описания природы, переходящие в печальную историю человеческой жизни, подчеркивает неизменное присутствие в произведениях Тургенева активной социальной позиции автора, обращает внимание на субъективный характер повествования, его прерывистость и стилистическое разнообразие, создаваемое с помощью рамочных конструкций и фикции дневниковых записей, указывая на неумение автора последовательно развивать ключевые сюжетные линии. Интересен детальный анализ поздних произведений писателя, по достоинству оцененных значительно позднее. Брам, выступающий в данном случае как предшественник эссеистов начала XX века, таких как Стефан Цвейг, Томас Манн или Альфред Дёблин, считает Тургенева, при всей «русскости» последнего («Verwurzelung im russischen Sein»), важным представителем европейской культуры и современной мировой литературы. Он обосновывает свое мнение, указывая на большой процент интертекстуальных включений в прозе писателя, и проводит параллели между Тургеневым и его современниками – Чальзом Диккенсом и Паулем Гейзе.

Кроме того, Брам был хорошо знаком с творчеством Достоевского, о чем свидетельствует, например, вышедшая в 1890 году в газете «Свободная сцена» («Freie Bühne») статья «Поэзия и преступление» («Poesie und Verbrechen»). В центре его внимания – психология Раскольникова, образ которого он рассматривает на фоне шекспировского Макбета и шиллеровского Карла Моора.

Герхарт Гауптман

Самым выразительным примером влияния русской литературы на немецких натуралистов является раннее творчество Герхарта Гауптмана (1862–1946). Гауптман сам неоднократно говорил о ее роли в становлении его как писателя. В автобиографии «Приключение моей юности» («Das Abenteuer meiner Jugend», 1937) он называет чтение Достоевского «важнейшим опытом, изо дня в день изменявшим <его> всего» и незадолго до своей смерти признается, что его произведения корнями восходят к Толстому. Молодого Гауптмана увлекают как общественно-критические, так и художественные тексты Толстого. Отдельного упоминания заслуживает драма Толстого «Власть тьмы», которую Гауптман прочел в 1888 году в переводе Августа Шольца и которая, по его словам, оказала большое влияние на концепцию драмы «Перед восходом солнца» («Vor Sonnenaufgang», 1889). На этот факт указывали уже критики того времени. Сходство заметно на уровне лейтмотивов (разрушение традиционных социальных отношений под пагубным влиянием современной цивилизации, вследствие страсти к обогащению, нравственного упадка и пьянства, изображение крестьянского мира, облик которого исказили жажда наживы, ложь, социальное отчуждение и преступления), системы персонажей (толстовский крестьянин Аким и гауптмановский протагонист Лот как носители идеи спасения, вражда между мачехой и падчерицей, распад семейных связей). Вместе с тем пьесы во многом отличаются друг от друга. В первую очередь это касается религиозного аспекта, играющего центральную роль у Толстого. Герои, способствующие обращению грешника Никиты на праведный путь, – глубоко верующие люди, среди них особенно выделяется крестьянин Аким, в личности которого соединены истинная вера и традиционная крестьянская мораль. Он является воплощением этического человека (так же, как, например, образ Платона Каратаева в «Войне и мире») и по своим моральным качествам явно превосходит Альфреда Лота – фанатичного героя-идеолога в драме Гауптмана, который ставит свои социально-реформаторские цели и убеждения выше человеческих чувств. Отличия обнаруживаются также в сюжетной организации вышеназванных мотивов, например в контрастном изображении героев и членении социального пространства (город – деревня).

Определенные тематические аналогии наблюдаются между «Идиотом» Достоевского и романом Гауптмана «Блаженный во Христе Эмануэль Квинт» («Der Narr in Christo Emmanuel Quint», 1910), хотя здесь могли играть роль и другие источники, восходящие к традиции изображения юродства и юродивых. Оба романа содержат мотив возвращения Христа, на котором построена «Легенда о Великом инквизиторе» («Братья Карамазовы»). В романе Гауптмана, как и в «Идиоте» Достоевского, мотив возвращения демонстрирует идею преемственности. Главные герои обоих романов – князь Мышкин и Квинт – выступают как преемники Христа, берущие на себя его роль в условиях кризиса и упадка общества. Тот и другой отличаются психической лабильностью, наивностью, отрешенностью и обречены на неудачу. Но еще важнее то, что их разделяет. Гауптман характеризует Квинта как сектанта-анабаптиста, который ходит по земле, считая себя последователем Христа, проповедует и собирает вокруг себя учеников, но в итоге, оказавших в плену бредовых религиозных идей, умирает нищим в полном одиночестве. В отличие от него, Мышкин, по словам Достоевского, соединяет в себе Христа и Дон Кихота. Красота его души, его нравственное совершенство и способность к самопожертвованию предвещают религиозную утопию мира и гармонии. Как отмечает позднее Герман Гессе, психологически образ Квинта слабее, чем образ князя Мышкина, более глубокий и многогранный. Совершенно по-разному строится в романах Гауптмана и Достоевского развитие действия, различна роль социальной среды.

Еще одна отсылка к русской литературе содержится в драме Гауптмана «Одинокие» («Einsame Menschen», 1891). Размышляя о социальной ответственности искусства, Гауптман включает в текст упоминание о новелле Всеволода Гаршина «Художники» (1879), где художник бросает занятия живописью и выбирает профессию учителя.

4.5. Русская литература в эстетическом контексте импрессионизма и Венского модерна

Внимание писателей «Молодой Вены» также сосредоточено на творчестве Толстого и Достоевского. Уже в 1880-е годы в Вене зачитывались романами Достоевского, их активно обсуждали как в литературной, так и научной среде, например в кружках Зигфрида Липинера, Виктора Адлера и Энгельберта Пернерсторфера. Одним из важнейших результатов такого рода дискуссий явилась статья Фрейда «Достоевский и отцеубийство» («Dostojewski und die Vatertötung», опубликована в книге «Первообраз романа «Братья Карамазовы» («Die Urgestalt der Brüder Karamasoff», 1982), подготовленной и изданной Фюлоп. Миллером и Экштейном). На рубеже веков влияние Достоевского и Толстого обнаруживает себя у таких авторов, как Герман Бар (1863–1934) и Артур Шницлер (1862–1931). Под влиянием Мережковского Бар в своих эссе о Толстом и Достоевском размышляет о причинах столь сильного влияния их творчества на западную Европу. Короткое эссе «Толстой» (в журнале «Der Sozialist», 1910) объясняет это влияние тем, что творчество Толстого не отрывается от реальности, не является искусством ради искусства. Как пишет Бар, Толстой увидел существующий разрыв между искусством и действительностью, сделавший литературу XIX века эпигонской и стерильной, сделал для себя соответствующие радикальные выводы и стал примером для других. О социально-утопическом христианстве Толстого в этой статье речь странным образом не заходит, но в эссе «Русский Христос» («Der russische Christ»), вышедшем в 1921 году в журнале «Hochland» (перепечатано в сборнике «Sendung des Künstlers», 1923), именно тема христианства – однако не в связи с Толстым, а в связи с Достоевским – занимает главное место. Бар объясняет громадное влияние Достоевского на Германию и Западную Европу его безусловным христианством, транслируемым всеми его героями глубоким убеждением в том, что все существующее «не может укрыться от Бога». Удивительно, пишет Бар, что даже часто встречающиеся в романах Достоевского богоборцы не могут полностью оторваться от религиозной почвы, поскольку в глубине души знают, что ответы на все, даже самые крамольные вопросы можно получить только от Него. Подобная бескомпромиссно религиозная позиция, навязывающая определенные этические представления, трактующая добро как условное «пока что добро», а зло – как условное «пока что зло», то есть в эсхатологической перспективе, не только ставит перед обществом жизненно важные вопросы, но и отвечает на них, что и вызывает восхищение Достоевским у современной молодежи. В оценке Достоевского Баром звучит еще одна особая нота: он приписывает Достоевскому национализм, граничащий с шовинизмом. Согласно Бару, Достоевский считает способным на абсолютное христианство один лишь русский народ, и это признание исключительного права на истинную веру за одним народом сближает русского писателя с отвергнутым им католицизмом. Заслуживает упоминания также статья Бара в упомянутом выше сборнике «Достоевский. Три эссе» («Dostojewski. Drei Essays», 1914; годом раньше та же статья уже публиковалась в журнале «Die Zeit im Bild»). Характеризуя русского писателя как человека своей эпохи, Бар обращает особое внимание на полифоническую манеру его письма, но, в отличие от позднейшей трактовки ее у Бахтина, видит в ней не особенность композиции и стиля, а принцип создания образа человека и построения системы персонажей.

Пример более масштабной и более творческой рецепции русской литературы дает Артур Шницлер. В России интерес к этому писателю возникает начиная с 1896 года, и практически с самого начала критики улавливают в его произведениях сходство с творчеством Чехова. Драмы Шницлера в конце XIX века входят в репертуар многих русских театров и творчески переосмысляются такими известными режиссерами-новаторами, как Всеволод Мейерхольд и Александр Таиров. Через посредничество театров Шницлер приобрел связи с российскими переводчиками, критиками и режиссерами, например с Осипом Дымовым, Зинаидой Венгеровой и Верой Комиссаржевской (Heresch 1982: 4). Дневники и письма Шницлера свидетельствуют о постоянном интересе не только к творчеству Толстого и Достоевского, но и к произведениям Чехова. В произведениях Шницлера влияние русской литературы сильнее всего ощущается в новеллах «Смерть» («Sterben», написана в 1892 году; опубликована в 1894 году в журнале «Neue Deutsche Rundschau») и «Лейтенант Густль» («Lieutenant Gustl», в журнале «Neue Freie Presse», 1900). Последняя новелла частично перекликается с повестью Достоевского «Кроткая», как в плане содержания, так и в художественной структуре. План содержания демонстрирует сходство мотивов, определяющих образ главного героя (отказ от дуэли, социальная изоляция), структурный план – последовательное использование внутреннего монолога, с помощью которого точно и ярко показана внутренняя опустошенность, душевная нищета персонажа. Новеллу «Смерть» уже первые ее читатели восприняли на фоне «Смерти Ивана Ильича» (1886) Толстого (как пишет Шницлер в письме к Ольге Вайсникс от 07.04.1893). В обоих рассказах дан детальный анализ психики умирающего, показана драма столкновения с неизбежностью смерти и последовательно сменяющие друг друга состояния души обреченного – нарастающий страх, изоляция, эгоизм, отчуждение, отчаяние. Как и у Толстого, процесс физического разрушения коренным образом меняет в новелле Шницлера душевную жизнь героя. Коренное отличие заключается в том, что у Шницлера смерть не просветляет, не означает перехода в стихию истины. Отсутствует у него и социально-критический аспект обличения неправедной жизни, окружающей умирающего героя. Все внимание переносится на игру бессознательных и бесконтрольных реакций героя и его близких, на деформацию их психики и разрыв человеческих отношений, не выдерживающих проверки смертью. Шницлер – один из немногих известных немецкоязычных писателей рубежа веков, проявивший открытый интерес к творчеству своего современника Антона Чехова. В 1902 году, встретившись с одной российской переводчицей, он сообщил ей, что рад тому, что в России его сравнивают с Чеховым.

В творчесте Гуго фон Гофмансталя (1874–1929) русское влияние менее очевидно, несмотря на то что он знал многие произведения Толстого, Тургенева, Достоевского, Чехова и др. и в статье «Взгляд на духовное состояние Европы» («Blick auf den geistigen Zustand Europas», 1922) характеризовал Достоевского как «духовного властелина» эпохи (издание «Gesammelte Werke in Einzelausgaben», Речи и статьи II, 1979). Гофмансталь горячо любил и хорошо знал русскую литературу, в его библиотеке было много книг русских авторов с его пометками и комментариями на полях. Нередко они были связаны с его собственными произведениями, например с рассказом «Женщина без тени» («Die Frau ohne Schatten») или с комедией «Неподкупный» («Der Unbestechliche» – см. Nodia 1999: 187 ff., 141 ff.). Особенно это касается произведений Толстого и Достоевского, воспринятых Гофмансталем, как и многими другими немецкими писателями того времени, сквозь призму воззрений Мережковского и Волунского. Говоря о Толстом, Гофман-сталь резко разграничивает его «удивительное природное дарование» и «болтливую риторику религиозного реформатора». В творчестве Толстого его завораживает «мистическое язычество», а самого писателя он называет «таинственным земным существом» («К восьмидесятилетию Толстого» («Zu Tolstois achtzigstem Geburtsfeste», в газете «Neue Freie Presse» от 08.09.1908), сравнивает его с Руссо и с Гомером (в коротком некрологе «Tolstois Künstlerschaft», опубликован в той же газете от 22.11.1910). В связи с проблемой отношений Востока и Запада, России и Западной Европы Гофмансталь в эссе «Наполеон» замечает, что образ французского императора является как для Толстого, так и для Достоевского «мифическим носителем всего того, что им чуждо – европейского Запада» (в т. ч. в «Neue Freie Presse» от 05.05.1921). Следы чтения повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» сохранились в тексте комедии «Неподкупный» (1923). Прямое указание на это содержится в черновых набросках к пьесе и в словах, сказанных Гофмансталем Францу Вефнелю после премьеры. Перекличка наблюдается между двумя беспомощными героями – генералом у Гофмансталя и полковником Ростаневым у Достоевского. В комедии Гофмансталя слуга Теодор, умело пользуясь доверием слабых и наивных хозяев, захватывает власть в доме и полностью подчиняет себе хозяина. Но в нем нет лицемерной набожности Фомы Опискина, нет и его тщеславия. Он преследует свои интересы не так явно, и целью его интриг является сохранение старого общественного порядка. Общим источником произведений Достоевского и Гофмансталя служила классическая комедия, и это заметно на уровне драматической структуры.

Дневник и некоторые литературные произведения Гофмансталя свидетельствуют также о его интересе к творчеству Тургенева. Это касается, в частности, написанного им в 1893 году цикла стихотворений в прозе. Гофмансталь высоко ценил тургеневские «Senilia»; в своем дневнике (05.07.1890) он отмечает сочетание в них точного описания природы и субъективной перспективы, напоминающее ему поэзию Эйхендорфа. Но различие между стихотворения Тургенева и Гофмансталя очевиднее, чем сходство. У Тургенева стихотворения образуют единый цикл, а элементы повествования подготавливают размышления об искусстве и спасительной власти родного языка, об условиях человеческого существования и бренности всего сущего. Стихотворения Гофмансталя, напротив, сильно различаются по форме и содержанию; их темы, лишь отчасти совпадающие с тургеневскими (время, история, искусство), разрабатываются в стиле личного дневника, в форме набросков, ассоциативных фантазий, эпиграмм. Следует также упомянуть, что Гофмансталь планировал создать драматическую обработку романа Тургенева «Дым», о чем свидетельствует переписка с Рихардом Штраусом (06–17.07.1927).

4.6. Русская литература в восприятии экспрессионистов

Восприятие русской литературы Георгом Траклем (1887–1914) связано в первую очередь с Достоевским. Он читал его произведения еще в школьном возрасте и имел в своей библиотеке упомянутое выше издание Р. Пипера. Интерес к Достоевскому зарождается у него в 1913 году в связи с дискуссиями в кружке сотрудников и читателей журнала «Бреннер» («Brenner»). Тракль концентрируется на темах «Преступления и наказания» и в 1913 году пишет так называемый цикл Сони – «Превращение зла» («Verwandlung des Bösen»), «Проклятые» («Die Verfluchten») и «Соня» (Klessinger 2006: 59 ff.). В романе Достоевского Соня Мармеладова становится проституткой из чувства ответственности за семью; ее любовь и глубокая вера приводят Раскольникова на путь просветления и покаяния. «Превращение зла» – одно из самых загадочных стихотворений Тракля – раскрывает тему зла в аспектах насилия, сексуальности, индивидуальной и коллективной вины (первородного греха), страстей и спасения. В середине текста, на пересечении мотивов насилия и поклонения, страдания и скорби (в иконографии Пьета), является образ Сони как предвестницы спасения. Правда, образ этот настолько неконкретен, что возникает вопрос, не хотел ли Тракль, напоминая о героине Достоевского, поставить под сомнение или даже опровергнуть утопию преодоления греха силой бескорыстной христианской любви (Klessinger 2006: 105). В двух других стихотворениях – «Проклятые» и «Соня» – господствует мотив взаимоотношений полов, развивающийся в поле напряжения между притяжением и насилием, желанием и отречением, порочностью и святостью. Образ Сони трансцендирует конфликт вожделения и святости. Когда в финале стихотворения «Проклятые» о ней говорится, что она «улыбается кротко и красиво» («Sonja lächelt sanft und schön»), наряду с Соней Мармеладовой вспоминается и образ «Кроткой».

Русская литература и философия увлекали и многих других видных представителей немецкого экспрессионизма и повлияли не только на их идеологическую программу, но и на литературные произведения. Подтверждением этому могут служить многочисленные статьи и рецензии в таких журналах, как, например, «Aktion», издаваемый Францем Пфемфертом, или «Weiße Blätter», выходивший в Цюрихе под редакцией Рене Шикеле (Belentschikow 1993). В период с 1911 по 1924 год «Aktion» напечатал множество произведений современных авторов: Антона Чехова, Максима Горького, Александра Блока, Константина Бальмонта, Валерия Брюсова, Сергея Городецкого, Владимира Маяковского и Михаила Кузмина. Несмотря на это, экспрессионисты сосредоточили основное внимание на Толстом и Достоевском (Рене Шикеле «Что с Достоевским?» («Was ist mit Dostojewski?») в журнале «Genius», 1921), особенно на их роли пророков «нового человека». Это демонстрируют стихотворения Альфреда Вольфенштейна, Йоханнеса Р. Бехера и др. (Belentschikow 1994: 210 ff.), а также появившиеся позднее заметки о России близкого экспрессионизму Франца Юнга, который писал о «новом человеке» в Советском Союзе.

Многие ключевые темы экспрессионистов были подсказаны русской литературой: тема страдания, покаяния и духовного возрождения, отсылающая к роману Толстого «Воскресенье» и «Преступлению и наказанию» Достоевского, тема конфликта между отцом и сыном, восходящая к «Братьям Карамазовым». Образ человека, пережившего второе рождение, видели и в самом Достоевском (например, Альфред Вольфенштейн в стихотворении «Достоевский» из сборника «Безбожные годы» («Die gottlosen Jahre»), 1914), который предстает в образах христианского пророка (например, у Франца Верфеля), аналитика страдания (у Готфрида Бенна), даже нового Иисуса Христа (у Вольфенштейна). Тема перерождения личности раскрывается и на примере Толстого, отрекшегося от искусства во имя революции духа и воплотившего в себе, как писал Вальтер Газенклевер, одновременно дух Христа и Будды.

Одним из лучших знатоков русской литературы среди экспрессионистов был Людвиг Рубинер (1881–1920). Рубинер, который нередко в сотрудничестве с женой превосходно переводил русских авторов, находил в их творчестве неиссякаемый источник идей для своих философских и политических утопий. Это наглядно демонстрирует его манифест «Поэт врывается в политику» («Der Dichter greift in die Politik», в журнале «Die Aktion», 1912), в котором он называет Толстого и Достоевского «пророками» и «народными вождями» (Belentschikow 2000: 990 ff.). Наряду с Толстым и Достоевским Рубинер знал и ценил также других русских авторов, например Федора Сологуба, и он стал одним из первых, кто познакомил немецкого читателя с советской литературой, о чем свидетельствует, например, его рецензия на роман Федора Гладкова «Цемент».

После Первой мировой войны уровень творческой рецепции снижается, советская литература вызывает новую волну интереса. Этот факт подтверждают эссе Вальтера Газенклевера («Театр русских» («Das Theater der Russen»), 1922) и Альберта Эренштейна («Синяя птица» («Der blaue Vogel») и «Французско-немецко-русский театр» («Französisch-Deutsch-Russisches Theater»), оба в 1923), а также вышедшие в 1921 и 1922 годах под редакцией Ивана Голля издания произведений современных советских поэтов. Голль первым сделал свободный перевод произведений Сергея Есенина (фрагментов «Инонии») и опубликовал эти тексты вместе с переводами Александра Блока, Андрея Белого, Владимира Маяковского и Анатолия Мариенгофа в июльском номере (1921) издаваемого Вальтером Газенклевером и Гейнаром Шиллингом журнала «Menschen». Во вступительном слове к этой первой в Германии антологии русской революционной лирики Голль характеризует ее как «первобытную поэзию», как «крик из окровавленных земных глубин», как «знамя человечества, вознесенное над руинами прошедшего века» (Mierau 1968: 342). В данной связи необходимо упомянуть о литературных откликах на Октябрьскую революцию в творчестве поздних экспрессионистов, например Й. Бехера, Эрнста Толлера, Людвига Рубинера и Фридриха Вольфа.

Тесные связи существовали и в сфере изобразительного искусства. Их подтверждает целый ряд фактов: путешествие Эрнста Барлаха в Россию в 1906 году, сыгравшее важную роль в его творческом развитии, сотрудничество русских и немецких художников в «Синем всаднике», деятельность Герварта Вальдена, издававшего журнал «Der Sturm» и руководившего одноименной галереей, где в мае 1922 года Курт Швиттерс и вторая жена Ильи Эренбурга Любовь Козинцева выставляли свои произведения (Fresinskij 2006: 301). В 1913 году в издательстве Пипера под заголовком «Звуки» («Klänge») выходит лирическая проза Василия Кандинского.

Из современной русской литературы экспрессионисты отдавали предпочтение некоторым символистам. Важную посредническую роль играл при этом журнал «Die Aktion», печатавший тексты Владимира Соловьева, Бальмонта, Андрея Белого, Брюсова и Блока, а также вышеупомянутые статьи Рубинера о Толстом и Достоевском (Belentschikow 1987).

4.7. «Заумь» и «дада». Авангардистская звуковая поэзия в творчестве русских футуристов и немецких дадаистов

В области авангардистского искусства, несмотря на ряд очевидных аналогий, подлинное творческое взаимодействие между немецкими и русскими поэтами практически отсутствовало. Около 1911 года в России возникает ранняя форма футуризма – кубофутуризм, представленный объединением поэтов «Гилея», важнейшими членами которого являются Алексей Крученых (1886–1968), Владимир Маяковский (1893–1930) и Велемир Хлебников (1885–1922). При всем несходстве поэтических индивидуальностей членов группы связывали радикальный, убедительно разыгранный на публику отказ от господствующих культурных и литературных норм и традиций и стремление к эксперименту, в том числе пропаганда трансментального (заумного) искусства. В своих стихах и манифестах (например, «Слово как таковое», 1913) кубофутуристы требовали преодоления миметического искусства и создания нового автономного языка поэзии. Средством обновления поэтического языка явилась, в частности, звуковая поэзия.

Определенное сходство с этой тенденцией обнаруживает программа возникшего в 1916 году дадаизма, представителями которого в немецкоязычных странах являлись Хуго Балль, Жан Арп, Курт Швиттерс и Рауль Хаусман. Они также обращаются к форме фонетической поэзии, к подражанию трансментальному языку, будь то язык заклинаний, язык детей или душевнобольных (Keith 2005: 216 ff.).

Параллелизм этих двух течений заметили еще их современники. Однако прямых контактов, кроме как у Жана Арпа (Grübel 1986), за короткий период существования этих направлений в искусстве не сложилось; спорным остается вопрос о том, изучал ли Балль тексты Алексея Крученых, по крайней мере о диалоге здесь явно не может быть речи. В целом можно говорить о том, что, по сравнению с немецким, русский авангард – и это касается не только кубофутуристов – был более радикален и провокационен в своем отрицании существующих в искусстве и литературе норм, что проявлялось как в художественных произведениях и программе объединения, так и в поведении на публике.

На русских кубофутуристов в Германии обращают пристальное внимание лишь полвека спустя. В первую очередь это касается Маяковского и Хлебникова, которыми зачитываются не только молодые авторы ГДР в 1960–1970-х годах (Инге Мюллер, Сара Кирш, Гюнтер Кунерт и др.), но и современное поколение писателей (Рихард Питрас, Александр Ницберг и др.). До сих пор мало изучено отношение представителей возникшей в 1950-х годах конкретной поэзии (О. Гомрингер, Г. Рюм, Г. К. Артман) к русскому футуризму. Существует лишь множество подтверждений тому, что творчество Велемира Хлебникова повлияло на произведения Оскара Пастиора.

4.8. Легитимация критики культуры и консервативной философии истории в русском контексте

Мы можем лишь кратко затронуть феномен восприятия русской литературы в рамках реставрационных проектов, выдвинутых философией культуры на рубеже веков. Ситуация острого культурного кризиса порождает в эти годы тенденцию к возрождению архаических, не затронутых капиталистическим развитием социальных структур и оправдывающих их идеологических моделей. Так, в Германии возникает, например, движение за возрождение национального «народного искусства» («Heimatkunst»), а также концепция «консервативной революции», выдвинутая философами и публицистами, искавшими противоядия против отрицательных последствий общественной и культурной дифференциации, против идеологии Просвещения и либерализма (Breuer 1995: 15). Часть из них, например Освальд Шпенглер или издатель Достоевского Мёллер ван ден Брук, обращались к авторитету Достоевского. Россия представляется им своего рода «землей обетованной», где культура еще не вступила в стадию разложения, а народ сохраняет органическую связь с природой и религиозное сознание, обладает нравственным здоровьем и широтой души, обусловленной укорененностью в необъятных просторах русских равнин. В соответствии с идеологическими и философскими позициями русского консервативного славянофильства, немецкие мыслители также возлагают на православную Россию миссию духовного возрождения сотрясаемой кризисами Европы – нередко со ссылками на Толстого и Достоевского. Известную роль играла в формировании идеологии консервативной революции также эсхатология и мифопоэтика русского символизма, проводником которых являлись Владимир Соловьев и Дмитрий Мережковский, но в целом влияние символизма, который в России уже к этому времени доминировал, было затруднено отсутствием переводов. Несравнимо более широкой резонанс вызвало в Германии пророчество Достоевского в его знаменитой пушкинской речи, согласно которому Россия призвана сказать свое новое слово в мировой культуре, дать пример мировой гармонии и христианского братства. На русскую утопию живо откликнулись Рильке и Лу Андреас-Саломе, Освальд Шпенглер и Пауль Наторп (особенно в статье «Значение Федора Достоевского для современного кризиса культуры» («Fjedor Dostojewskis Bedeutung für die gegenwärtige Kulturkrisis»), 1923), ранний Томас Манн и поэты-экспрессионисты. Корни этих идей лежат в том крайне интересном симбиозе немецкой и русской философской мысли XIX века, на котором у нас нет возможности остановиться подробнее. В России свидетельством этого симбиоза является шеллингианство славянофилов Ивана Киреевского и братьев Аксаковых, игравших большую роль в формировании убеждений Достоевского, а также взгляды литературного критика Аполлона Григорьева с его требованием возврата к исконным духовным ценностям. Немецкими элементами этого симбиоза служила концепция позднего романтизма, сформулированная, например, учеником Шеллинга Францем Ксавером фон Баадером, а также чрезвычайно влиятельные общественные взгляды вестфальского барона фон Гакстгаузена, который уже в середине XIX века в работе «Исследования внутренних отношений, народной жизни и в особенности сельских учреждений России» («Studien über die inneren Zustände, das Volksleben und insbesondere die ländlichen Einrichtungen Rußlands») указывает на общинный уклад русской деревни как на идеал общественного устройства. Отголоски этих взглядов не раз встречаются в социально-психологических трудах конца XIX века, например у Фердинанда Тённиса в «Общине и обществе» («Gemeinschaft und Gesellschaft», 1887).

Вера в духовный и социальный потенциал России, сохранившийся вопреки реформам Петра, убеждение в том, что молодая, витальная, варварская (не только в негативном значении этого слова) Россия будет играть ведущую роль в мировой истории, присутствовали в сознании немцев вплоть до 30-х годов XX века. Так, получивший известность после публикации своих переводов (Гоголя, Достоевского, Толстого, Лескова, Соловьева), а также монографии о Достоевском философ Карл Нётцель расценивает духовную жизнь России как соблазн, угрозу и шанс европейской культуры («Основы духовной жизни России» («Grundlagen des geistigen Rußlands»), 1917). В этом контексте надолго сохраняет свое значение и топос о «русской душе», противоречивой и непостижимой, пассивной и бесформенной, не приемлющей порядка и логики государственного права, но исполненной смирения и глубоко религиозной (ср. формулировку Нины Гофман «между крестом и топором», 1899; см. Владимир Вейдле: «Русская душа» («Die russische Seele»), в журнале «Merkur», 1956).

Если поэтам, таким как Рильке, Россия в ее первозданности представлялось обетованной страной будущего, то с точки зрения консервативных историков и социологов ее «девственное» пространство провоцировало волю к вторжению и обладанию, к расширению Германии на восток, как формулировали впоследствии национал-социалисты. Созданию негативного образа России способствовала плохо понятая русская литература, казалось бы, подтверждавшая агрессивные устремления: роман Гончарова «Обломов» (1859) служил примером русской лени и пассивности, романы Достоевского «Бесы» и «Братья Карамазовы» подтверждали представления о непредсказуемости иррациональной русской души и исходящей от нее угрозы. Так инструментализировали русскую литературу идеологи национал-социализма Йозеф Геббельс и Альфред Розенберг. Последний в своем памфлете «Миф XX века» («Der Mythus des 20. Jahrhunderts») привлекает образы героев Достоевского как оправдание расистского тезиса о неполноценности негерманских народов (Gerigk 2000: 20/21). Геббельс хорошо знал русскую литературу и историю и вплоть до 1920-х годов ею восхищался. Произведения Толстого (например, «Власть тьмы») и Достоевского («Преступление и наказание») являются для него, начинающего поэта и литературного критика, отправным пунктом размышлений о религии и обществе, эстетическим идеалом и импульсом к поискам духовных ориентиров. Следы творческого осмысления Достоевского видны в его романе «Михаэль. Германская судьба на листках дневника» («Michael. Ein deutsches Schicksal in Tagebuchblättern», 1929) и в особенности в ранней драме «Генрих Кемпферт» («Heinrich Kämpfert»), написанной в 1919 году под сильным влиянием «Преступления и наказания» (Allenov 2012: 63 ff.). Главный герой пьесы Генрих Кемпферт явно напоминает образ Раскольникова, он испытывает отвращение к окружающей его социальной действительности и исповедует идеал сверхчеловека.

4.9. Райнер Мария Рильке: русская культура и литература как источник поэтического вдохновения и мировоззренческой ориентации

Биографические контексты. Опыты переводческой деятельности. Художественная и литературная критика

Райнер Мария Рильке (1875–1926) – один из первых немецкоязычных поэтов, который в своем творчестве постоянно обращается к русской истории, литературе и изобразительному искусству. Даже в позднем, написанном за девять месяцев до смерти письме художнику Леониду Пастернаку, отцу близкого Рильке поэта Бориса Пастернака, он утверждает: «…все, что касается старой России … мне до сих пор близко, дорого и священно, навечно стало частью фундамента моей жизни» (письмо от 14.03.1926). Это и другие высказывания о России как родине (в т. ч., в письмах Александру Бенуа, Елене Ворониной, Герману Понгсу, Леопольду фон Шлёцеру, Марине Цветаевой) свидетельствуют о том, что приверженность «всему русскому» Рильке сохранил на всю жизнь, хотя особенно интенсивное изучение им России приходится на период между 1897 и 1902 годами. Одновременно письмо Пастернаку показывает, что любовь Рильке относится именно к «старой России», к тому образу православной и страдающей страны, который молодой Рильке создает для себя в 1890-е годы. «Дикую» и бунтующую, разрываемую социальными противоречиями Россию Рильке старается не замечать.

Знакомство родившегося в Праге Рильке со славянской культурой и литературой состоялось благодаря контактам с известными чешскими авторами, например Юлиусом Зейером, который обратил внимание Рильке не только на чешских, но и на русских писателей – Толстого и Тургенева. После переезда поэта в Мюнхен в 1896 году его наставниками становятся Аким Волынский и в первую очередь Лу Андреас-Саломе (1861–1937), с которой Рильке знакомится в 1897 году у Якоба Вассермана. В последующие годы она становится для Рильке возлюбленной и другом, как бы заменяет ему мать и оказывает на него огромное духовное влияние. Вместе с нею Рильке (особенно интенсивно – в июне и июле 1897 года) изучает памятники русской культуры и создает свой собственный образ России, сильно окрашенный славянофильскими идеями, сквозь призму которого он воспринимает и русскую литературу. В значительной степени этому способствовал Аким Волынский, автор книги «Русские критики» (1896), а также взгляды Лу Андреас-Саломе, например ее статья «Русская литература и культура» («Russische Literatur und Kultur» в журнале «Cosmopolis», 1897) и ее эссе, посвященное Лескову, «Русская икона и ее поэт» («Das russische Heiligenbild und sein Dichter» в «Vossische Zeitung», 1898).

Решающим событием в жизни Рильке стали два его путешествия в Россию вместе с Лу. Во время первого из них (25 апреля – 18 июня 1899 года) они были в Москве и Петербурге, посещали церкви и музеи, Рильке потрясло празднование православной Пасхи; отголоски этой поездки мы находим в первой части «Часослова» («Stundenbuch», 1905). Кроме того, путешественники встречались с Толстым и Владимиром Короленко, переводчиком Фридрихом Фидлером и ведущими российскими художниками и скульпторами: Леонидом Пастернаком, Ильей Репиным, Павлом Трубецким, Аполлинарием Васнецовым.

Состоявшаяся через год после первой вторая поездка (7 мая – 25 августа 1900 года) позволила изучить историю и культуру страны более широко и глубоко. В этот раз Лу и Рильке посетили не только крупные города: Москву, Петербург, Киев, Харьков, Нижний Новгород и Ярославль, но и южную Россию и Украину. Во время длительного путешествия по Волге Рильке видит бескрайние и величественные русские пейзажи, в селе Крест-Богородское близ Ярославля знакомится с бытом русского крестьянина. Особенно сильное впечатление произвела на него встреча с крестьянским поэтом Спиридоном Дрожжиным (1848–1930) в деревне Низовка на верхней Волге. Рильке еще до этой встречи перевел несколько его стихотворений, напоминающих народные песни.

После возвращения Рильке продолжает интенсивно изучать русскую литературу и живопись и пытается познакомить с ними Германию, в том числе обитателей колонии художников в Ворпсведе. Запланированный в 1902 году переезд всей семьей в Россию не состоялся. Россия отходит на второй план после переезда поэта в Париж в 1902 году. В период между 1910 и 1920 годами в творчестве Рильке можно найти очень немного примеров воздействия и глубокого изучения русской литературы, изобразительного искусства и истории. Однако интерес поэта к русской культуре не угасает до самой его смерти, о чем свидетельствуют дневниковые записи, переписка и встречи с писателями Максимом Горьким или Иваном Буниным, с искусствоведом Александром Бенуа, актрисой кукольного театра Юлией Сазоновой, семьями Голубевых и Захаровых. Особой страницей русских связей Рильке становится в последние годы его жизни диалог в письмах с Мариной Цветаевой.

Увлечение Россией дополнялось изучением русского языка, который Рильке в определенный период знал очень хорошо, впоследствии – гораздо хуже, но все равно мог объясняться на нем в устном и письменном общении. Документальным подтверждением этому служат целый ряд переводов и восемь написанных в 1900/1901 годах стихотворений, где поэт, допуская ошибки в русском языке, умеет все же передать свое мысль точно и выразительно.

Изучение русского языка с самого начала сопровождается попытками перевода текстов очень разных авторов, однако нередко знаний языка для этого не хватает. В 1900 году Рильке переводит драму Чехова «Чайка» (перевод утерян), рассказ Василия Янчевецкого «Ходаки» (нем. название перевода «Прошение» («Bittschrift»)), стихотворения, например «Выхожу один я на дорогу» Лермонтова, «Весна и ночь» Константина Фофанова, «Сила песни», «Молитва», «Прими меня, сторонушка родная» и «В родной деревне» Дрожжина. В 1904 году появляется спорный прозаический перевод древнерусского «Слова о полку Игореве». Через пятнадцать лет Рильке снова отваживается на перевод поэзии – стихотворений Николая Берга, А. К. Толстого, Зинаиды Гиппиус и Федора Тютчева. Некоторые переводы остались незаконченными, как, например, перевод романа «Бедные люди» Достоевского или рассказа Сологуба «Червяк», некоторые бесследно исчезли («Чайка» Чехова, стихотворения Гиппиус); другие планы, в том числе перевод «Дяди Вани» Чехова или «Живого трупа» Толстого, реализовать не удалось, поскольку Рильке либо не мог получить оригинальных текстов, либо не находил немецкого издателя, как это случилось с переводом книги «История живописи в XIX веке. Русская живопись» его друга Александра Бенуа.

Переводы Рильке не позволяют выявить какой-то определенной стратегии. Выбор авторов кажется случайным; желание переводить возникает после прочтения произведения, найденного самостоятельно или рекомендованного кем-то из русских друзей, по следам личного знакомства с автором (Янчевецкий), а также под воздействием созданного поэтом образа России (Дрожжин). Некоторые вещи следует воспринимать как упражнение в языке, другие переводятся с целью ознакомления немецкоязычной аудитории с русской литературой, изобразительным искусством и историей. Если говорить о соотношении оригинала и перевода, то переводы Рильке свидетельствуют об очень свободной манере обращения поэта с исходным материалом; особенно ярко это демонстрирует перевод «Слова о полку Игореве». Под влиянием Лу Саломе и двух поездок в Россию Рильке создает образ России, отвечающий славянофильским идеям, и этот образ продолжает определять его восприятие русской литературы вплоть до «Сонетов к Орфею». Россия, согласно этому образу, пребывает в некоем «досознательном состоянии» и только еще готовится выйти на сцену истории как страна, исполненная ожиданий, для которой «божественный день творения» еще не закончился (как пишет Рильке в своей статье «Русское искусство» в венском журнале «Die Zeit» от 19.10.1901). Потому она особенно близка к Богу и природе, на ее бескрайних, не затронутых цивилизацией просторах до сих пор можно наблюдать в чистом виде игру стихий – земли, неба, воды и воздуха. Воплощением этих представлений является православный русский крестьянин, простой мужик, образ которого восходит к традиции восприятия славянина как миролюбивого земледельца. Свойственные русскому крестьянину простота души, смирение, близость к природе и определяющая всю его жизнь набожность означают для Рильке глубинную причастность к Богу, не готовому и раз навсегда закрепленному в теологических дефинициях и церковных учениях, а непрерывно становящему, каждый раз заново рождающему в душе человека-творца. Мысль эта не нова; когда в статье «Русское искусство» («Russische Kunst») Рильке отождествляет наивную иррациональную веру русского крестьянина с художественным творчеством («Русский народ хочет стать художником»), он лишь эстетизирует культурную модель, подсказанную славянофильской теологией, в частности работами Ивана Киреевского. Представление о русском человеке как творце Рильке переносит на современное изобразительное искусство и литературу. По его мнению, досознательный, коллективный, проникнутый религиозным чувством характер русского искусства полнее всего воплотился в иконописи. Это объясняет характер восприятия молодым Рильке русского изобразительного искусства. Наряду со статьей «Русское искусство» Рильке посвятил ему также эссе «Современные русские устремления в искусстве» («Moderne russische Kunstbestrebungen», опубликовано в журнале «Zeit» от 15.11.1902). Исходя из своего образа России, Рильке подчеркивает противоречие между западноевропейской и русской живописью, характеризуя последнюю как автономную и сверхиндивидуальную, тяготеющую к иконописи «доджоттовского народа». Продолжателем этих традиций в современной русской живописи является, по мнению Рильке, Виктор Васнецов, которому посвящена вторая часть статьи «Русское искусство». Поиски следов древнерусского искусства, в особенности художественных промыслов, в живописи позднего XIX века образуют и содержание эссе «Современные русские стремления в искусстве», где Рильке, опираясь на исследования Александра Бенуа, Павла Эттингера и Сергея Дягилева, обращается к живописи Васнецова, Александра Иванова и Ивана Крамского.

Серьезный интерес к изобразительному искусству в сочетании с идеализированным образом России создает основу для восприятия Рильке русской литературы и искусства, влияет на выбор текстов, оценку авторов, предопределяет характер творческого переосмысления произведений. Друзья Рильке, например Софья Шиль, подтверждают, что восприятие поэтом русской литературы было избирательным. То же самое можно сказать и о восприятии им современной русской живописи начала ХХ века, на которое оказал влияние Александр Бенуа, один из самых ярых противников русского, прежде всего футуристического, авангарда.

Из русских писателей Рильке читал Грибоедова, Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Тютчева, Гоголя, Тургенева, Гончарова, Толстого и Достоевского, хотя, по его собственным словам, учился он прежде всего у Тургенева, Пушкина и Лермонтова. Однако подтвердить этот факт практически невозможно. Если выбор авторов XIX века кажется логичным, то список современных авторов вызывает удивление. В нем есть хорошо знакомые имена: Чехов, нобелевский лауреат Иван Бунин или Гаршин, однако поражает то, что Рильке не знал многих ведущих поэтов начала века. Не заинтересовали его ни Иннокентий Анненский, ни Константин Бальмонт, ни Александр Блок («Ante lucem», 1898–1900), ни Валерий Брюсов («Русские символисты», 3 выпуска, 1894–1895), ни Вячеслав Иванов («Кормчие звезды», 1903), ни Андрей Белый («Золото в лазури», 1904). Между тем названные произведения публиковались незадолго до или сразу же после поездок Рильке в Россию. Из символистов Рильке замечает и частично переводит лишь Зинаиду Гиппиус и Федора Сологуба. От творческого взаимодействия с ключевыми фигурами «серебряного века» русской литературы поэт отказывается.

Не слишком компетентен молодой Рильке и в оценке творчества русских писателей. Он редко высказывает оригинальные суждения, часто ориентируется на критику современников, в частности на представления Ницше и Брандеса или на размышления Вогюэ. Чехов и Горький мало его интересуют. Последний кажется Рильке слишком «западным» и революционным, недостаточно русским; лишь позднее, в письме Рудольфу Циммеру от 17.04.1921, Рильке высказывает восхищение Горьким как остроумным критиком и одновременно настоящим русским человеком искусства. Что касается Чехова, то Рильке, хотя и берется за перевод «Чайки», упрекает его в неправомерном усилении эпического начала, недостаточной целенаправленности действия и сомнительной комбинации комического и трагического.

Вплоть до 1902 года Рильке уделяет главное внимание русской народной поэзии и близким к ней, по его мнению, писателям. Он явно переоценивает Дрожжина, о чем свидетельствует удивившее даже его друзей, например Софью Шиль, сравнение этого крестьянского поэта с Львом Толстым, ибо тот и другой воплощают русское мировоззрение. Со временем отношение Рильке к Толстому приобретает большую глубину, о чем свидетельствуют его заметки о книге Горького «Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом» (1919) и прежде всего черновые варианты концовки романа «Записки Мальте Лауридса Бригге» (1910). В них, как и в статье «Об искусстве» («Über Kunst» в журнале «Ver Sacrum», 1898–1899), написанной под сильным влиянием работ Лу Андреас-Саломе о Толстом (например, «Лев Толстой, наш современник» («Leo Tolstoi, unser Zeitgenosse») в «Neue Deutsche Rundschau», 1898), творчество Толстого, в особенности его трактат «Что такое искусство» (1897–1898), становится отправной точкой размышлений о предназначении художника, о соотношении искусства и мировоззрения и смысле творчества. Восхищаясь Толстым как писателем, Рильке, подобно многим своим современникам, не приемлет его как религиозного мыслителя и реформатора общества, видя в его отречении от искусства предательство по отношению к миссии художника.

«Русские вещи» в поэзии Рильке: поэтические мотивы, икона и ее словесные образы, специфика прозы

Оценивая высказывания Рильке о русских художниках и писателях, невозможно обойти вниманием то обстоятельство, что лежащая в основе этих высказываний рецепция русской истории, культуры, изобразительного искусства и литературы существенно повлияла на самосознание Рильке как художника, обогатив его мировоззрение новыми идеями, а творчество – новыми средствами выразительности. Именно в связи с русскими влияниями возникает в его поэзии тема «вещи». Покорность, смирение и бескорыстие русского человека интерпретируются им как путь к постижению самоценности вещей, к переоценке соотношения языка и предмета изображения. Критика языка, недоверие к изношенным и абстрактным словам обусловливает его обращение к «образам и именам», с помощью которых можно «сказать обо все, что рвется во мне к ясности и звучанию» (из письма Ворониной от 28.05.1899). Попытка выразить то, что Рильке называет «русскими вещами», означает в поэтике Рильке реализацию принципа автономной, самоценной поэзии, призванной преодолеть разрыв сознания и бытия.

Русские впечатления находят отражение в поэтических мотивах (например, мотив иконы, собственной смерти, восхождения и падения), именах (например, Гришка Отрепьев в «Записках Мальте Лауридса Бригге), в обработках русской народной поэзии (например, в «Историях о господе Боге» («Geschichten vom lieben Gott»), 1900/1904, в поэтическом цикле «Цари» («Die Zaren»), созданном в 1899 и 1906 гг.), в обращении к русским произведениям и авторам (например, к Толстому в двух окончательных вариантах «Записок Мальте Лауридса Бригге»).

Русская литература, изобразительное искусство и религия воспринимаются Рильке как нерасторжимое органическое целое. Опираясь на них, Рильке создает поэтический цикл «Часослов» («Stundenbuch»). Его лирический герой – русский монах-иконописец – представляет бережное и смиренное искусство, способное дать голос бытию вещей. Художник здесь не творческий субъект, а пассивный созерцатель, ожидающий вдохновения. Он покорно вбирает в себя мир, чтобы воплотить его преображенным, в той первозданной его целостности, которую умели дать почувствовать старые, верные древним традициям мастера (такие, например, как один из героев «Историй о господе Боге», иконописец Петр Акимович). Метафизический смысл искусства особенно выразительно подчеркнут во второй книге «Часослова» («О паломничестве» («Buch von der Pilgerschaft»)), где художник отождествляется со странствующим паломником, в душе которого живет образ Бога. Развертывая мотив встречи паломника со слепым певцом кобзарем, Рильке, как и в «Историях о господе Боге» (см. в особенности рассказ «Песнь о правде» («Lied von der Gerechtigkeit»)) соединяет христианскую легенду с народной поэзией.

Образ иконописца увлекал Рильке в связи с эстетической проблемой соотношения слова, звука и образа. Первые размышления на эту тему появляются в написанных в 1898 году «Заметках о мелодии вещей» («Notizen zur Melodie der Dinge»), где Рильке критикует несостоятельность слова. Звучание русской речи и попытки говорить на русском языке, а также созерцание русских икон открывают молодому Рильке перспективу другой поэзии, в которой референциальность уступает место форме, звуку и жесту. Русский язык, пишет Рильке, «для меня только звук – но мне не нужно придумывать для него смысл; временами звук сам становится и значением, и образом и выражением» (Елене Ворониной, от 18.05.1899). Интерес к русским иконам, нашедший отражение в многочисленных письмах, эссе и стихотворениях, наложил отпечаток и на размышления Рильке о соотношении рецептивной и активной творческой деятельности. Исходным пунктом этих размышлений стала икона, понимаемая Рильке как парадигма немиметического искусства. Икона – это «полая форма», которая обретает смысл в результате творческой рецепции, вдохновенного созерцания, на которое способен лишь верующий. Важным в этой связи становится еще один признак, а именно намекающий жест. И полая форма, и намекающий жест указывают на особый знаковый характер того искусства, которое представляет лирический герой «Часослова». Характерной его особенностью является не антропоцентрическая, а теоцентрическая перспектива и связанные с ней полицентризм и смещение пропорций (Greber 1997: 173). Особенно сильное впечатление произвела на Рильке икона Божьей матери «Знамение», которая изображает Богородицу с молитвенно поднятыми руками. На груди ее Божественный младенец изображен на фоне сферы. В отличие от других икон, сюжет знамения, несущего весть о рождении Христа, раскрывается здесь не в форме встречи ангела и девы Марии, а символизируется изображением сферы. В сочетании с молитвенным жестом это указывает на знаковый характер иконы, которая получает «семиотически-саморефлектирующую структуру» (Greber 1997: 173). К этому типу иконы восходят образы стихотворения «Знаменская», рассказа «Песня о правде» и заключительных стихов цикла «Цари». Важное значение для поисков новой концепции художественного образа имело и восходящее к византийской традиции понимание иконы как сплава прообраза и изображения. Согласно такому пониманию, Божественное на иконе не изображается, а непосредственно присутствует.

Наряду с иконами в литературное творчество молодого Рильке вошли и произведения современного ему русского изобразительного искусства. Для художественно-языкового оформления русских тем они часто оказываются важнее, чем литературные тексты. Так, изображение поля боя в стихотворении «Карл XII шведский терпит поражение на Украине» («Karl XII. reitet in der Ukraine») вызывает в памяти не «Полтаву» Пушкина, а скорее картину Васнецова «После побоища» (1880), которую Рильке описал в своем эссе «Русское искусство» («Russische Kunst»). Другая картина Васнецова («Царь Иван Васильевич Грозный», 1897) послужила основой для создания образа царя в цикле «Цари III», а образ Христа в стихотворении «Масличный сад» («Ölbaum-Garten») во многом (акцент на одиночестве, описание позы и т. п.) перекликается с картиной Крамского «Христос в пустыне» (1872).

Таким образом, обращение Рильке к русскому изобразительному искусству очень ощутимо повлияло на последующее развитие его поэтического творчества, в частности на концепцию стихотворения-вещи. Но и рецепция русской литературы также оставила след в его поэзии, поскольку подсказала ему центральные для его позднего творчества мотивы. Так, при оформлении мотива отца и сына и мотива блудного сына в цикле «Цари» и в конце «Записок Мальте Лауридса Бригге» Рильке опирается на роман Достоевского «Братья Карамазовы». Чтение Лермонтовского «Демона», по его собственному признанию (письмо к Елене Ворониной от 27.07.1899), побудило его к размышлениям об отношении между «падением и полетом», о взлете и падении, т. е. к комплексу мотивов, который определяет все его поэтическое творчество вплоть до «Сонетов к Орфею». Это комплекс мотивов объединяет, например, стихотворение Тютчева «Фонтан» с рильковским «О фонтанах» («Von den Fontänen»). Но наиболее заметный след оставил в творчестве Рильке Толстой. Так, мотив «своей смерти» в «Часослове» и в «Записках Мальте Лауридса Бригге» вызывает в памяти произведения Толстого, в которых ключевую роль играет именно своя, подобающая герою смерть, обусловленная всей его жизнью («Три смерти», «Смерть Ивана Ильича», «Война и мир»). Письмо Рильке к Лотте Хепнер от 08.11.1915 подтверждает, что он много думал над образами смерти у Толстого. Критическое осмысление Толстого обнаруживается в «Историях о господе Боге» (где Рильке обращается к дидактическим рассказам Толстого), но прежде всего в двух черновых вариантах заключительного эпизода «Записок Мальте Лауридса Бригге». В первом из них Рильке подвергает критике отречение Толстого от искусства и его обращение к религиозной проповеди, которое он интерпретирует как инверсию истории о преображении Христа на горе Фавор: перед лицом искушения «великий смертный» предает свое творчество. Текст этот представляет интерес еще и потому, что в нем одна из самых важных тем романа – тема великих любящих – перекликается с семейной историей Толстого, а именно с образом его тетушки Татьяны Александровны Ергольской, которая кротко и беззаветно любила его отца, но отказалась от брака с ним. Альтернативное поведение художника изображается во втором варианте концовки. Описывая свое посещение Ясной Поляны в 1900 году, Рильке демонстрирует на примере канонически-правильного и реалистически написанного иконного образа тип творческого поведения художника, который вопреки всем внешним, стесняющим его индивидуальную волю ограничениям не изменяет самому себе. В таком творчестве художник «открывает мир … и впервые со всей радостью и всей печалью своего существа сочувственно опробует себя в нем». В отличие от автора этого портрета, Толстой, с точки зрения Рильке, «пытается задушить свое внутренне предназначение», прежде всего из-за страха смерти, ограничивающего и обедняющего дао художника. Этот страх приводит к тому, что Бог воспринимается не как призыв к творческому созиданию, а как уже существующая, найденная и завершенная истина, этот Бог «в прошлом». От страха смерти Толстого не смогла избавить даже живущая с ним под одной крышей тетушка, «сильная своим самоотречением» «великая любящая». Два варианта завершающей роман новеллы о Толстом представляют собой один из немногих примеров того, как Рильке формулировал основополагающие принципы своего понимания художественного творчества, опираясь на ключевую фигуру русской литературы (Naumann 1993: 188–192).

Диалог с Мариной Цветаевой

Как уже было отмечено, интерес Рильке к России после 1902 года пошел на убыль, но он никогда не угасал полностью. Последний всплеском его явилась переписка Рильке с Мариной Цветаевой – одним из самых выдающихся русских поэтов XX века. Переписка эта началась при посредничестве Бориса Пастернака в последний год жизни Рильке (1926) и стала одним из волнующих свидетельств духовного и поэтического диалога между немецкими и русскими поэтами. Письма Цветаевой говорят ее безусловном стремлении к близости («Но писать тебе я буду – хочешь ты этого или нет», 09.05.1926), вплоть до абсолютного самоотождествления с Рильке и восторженного восхваления его гения («Вы – воплощенная пятая стихия: сама поэзия», 09.05.1926). В первых ответных письмах Рильке чувствуется то же воодушевление («Чувствуешь ли, поэтесса, как сильно завладела ты мной», 10.05.1926), но со временем он становится более сдержанным. Он заверяет свою корреспондентку, что по-прежнему интересуется русским языком и литературой, хотя признает, что чтение сложных поэтических текстов Цветаевой дается ему нелегко. В Марине Цветаевой Рильке узнает адресата-единомышленника, разделяющего его мировоззрение и понимание поэзии, конгениально воспринимающего его поэтическую речь («Все мои слова разом рвутся к тебе», 10.05.1926). Рильке выражает это ощущение в «Элегии Марине Цветаевой-Эфрон», которую включает в письмо от 08.06.1926. Ее структура и некоторые мотивы перекликаются с «Дуинскими элегиями» (1923). Начало отсылает к заключительной части «Десятой элегии»: мотив падения трансформируется в мотив низвержения и в сочетании с мотивом отказа усиливает интонацию жалобы. Одновременно в элегии звучит пафос преодоления мнимой разделенности мира, в том числе и разделения людей на мужчин и женщин. В контекст переписки эту элегию включает образ адресата, обозначенного словами «та, что дает знаки» («Zeichengeber»), а также явная диалогическая структура текста, подчеркнутая повторяющимся обращением «Марина».

Переписка Рильке и Цветаевой носит характер интимного признания, интеллектуального диалога и поэтической программы. Но в первую очередь это уникальное свидетельство того, как мысль и поэзия преодолевают границы. Предметы этой мысли и поэзии – любовь и поэтическое творчество – связываются друг с другом благодаря своему свойству быть феноменами преодоления и перевода. Связь эта осуществляется новым поэтическим способом, который одновременно является и очень личным. Преодоление понимается, с одной стороны, как преодоление себя самого, когда собственное существование определяется отношением, связью с другим; с другой стороны, оно означает и преодоление всего единичного, отдельного, изолированного и обусловленного. Такая форма существования становится возможной прежде всего благодаря языку и литературе, что наглядно демонстрирует литературная переписка между двумя поэтами. Она утверждает картину мира, ориентированного на собеседника, предполагает диалог, в котором своя и чужая речь, поэзия Рильке и поэзия Цветаевой, почти сливаются воедино (Lehmann 1999). Письмам обоих поэтов, но в особенности цветаевским, присуща высокая степень интертекстуальности. Они пропитаны цитатами и аллюзиями на «Часослов», «Книгу песен», «Дуинские элегии», «Сонеты к Орфею» (1923).

Встреча Рильке и Цветаевой состоялась в пространстве поэтического слова, в реальности они ни разу не встречались. Возможно, этому помешала смерть Рильке 29.12.1926. Письма, эссе, стихи и поэмы Цветаевой, такие как «Новогоднее», «Попытка комнаты», «Поэма воздуха», позволяют понять, насколько сильно повлиял на ее творчество диалог с Рильке. Во всех трех поэмах, образующих своего рода триптих, конструируется отношение внутреннего и внешнего мира, происходит их скрещение, возможное в языке. Прежде всего это можно наблюдать в «Новогоднем», которое было прямой поэтической реакцией Цветаевой на смерть Рильке и появилось до истечения сорока дней – срока, во время которого, согласно православным канонам, душа, усопшего прощается с земным миром. Поэма появляется как фикциональное продолжение реальной переписки, она оформлена в виде диалога. Ее можно рассматривать как эпитафию, но и как попытку удостовериться в вечном присутствии Рильке. Ради этого Цветаева создает такое звуковое пространство, в котором стирается граница между жизнью и смертью, смерть понимается как путешествие, переход. Пространство это наполнено звуковыми перекличками, при помощи которых достигается созвучие двух голосов – живущей поэтессы и умершего поэта. Звуковые переклички строятся на использовании рифм и омонимов, которые перекрестно пронизывают творчество Рильке и Цветаевой. Так, слово Nest, которое Рильке употреблял в письмах для обозначения общего духовного пространства, перекликается со словом мест (место пребывания умершего Рильке) и словом есть. Посредством созвучия Nest – мест – есть в «Новогоднем» получает языковое воплощение воображаемое всеобъемлющее пространство, сплавляющее воедино земной мир с потусторонним. Еще один смысл вырисовывается из созвучия имени Райнер и слова рай: происходит идентификация имени с пространством. Благодаря своим содержательным и структурным особенностям, подчеркивающим моменты преодоления границ, «Новогоднее» приобретает парадоксальный характер некролога, который ставит под вопрос сам жанр некролога, так как он опровергает опыт потери. Образованная посредством поэзии связь между Рильке и Цветаевой делает «Новогоднее» воплощением того единого и единственного поэта, о котором Рильке говорил в письмах к своей русской корреспондентке.

4.10. Франц Кафка и его «кровные родственники» в России: рецепция Достоевского, Толстого и Гоголя в романах и рассказах Кафки

Кафка, который, как и Рильке родился и вырос в Праге, уже в 1915 году писал в своем дневнике (14.02.1915) о «бесконечной притягательности России». Эта фраза в разных вариациях встречается и в других текстах, например в письме к Фелиции Бауэр от 02.09.1913, в котором он объявляет Достоевского, наряду с Генрихом Клейстом, Францем Грильпарцером и Густавом Флобером, своим «настоящим кровным братом». Другие письма и дневниковые записи свидетельствуют о том, что Кафка читал произведения Толстого, Достоевского и Гоголя – как их автобиографические тексты, так и художественную прозу. Кроме того, Кафка был знаком с общественно-политическими трудами Герцена, Бакунина и Кропоткина.

Из трех названных русских писателей самое сильное впечатление на Кафку произвел Достоевский. В текстах Кафки можно обнаружить многочисленные следы его активного интереса к биографии и творчеству Достоевского, хотя способ и масштаб этой творческой рецепции можно подтвердить путем строгого филологического анализа лишь в отдельных случаях, и потому она является предметом острой научной полемики. Кафка ценил русского писателя за его интерес к психологии, за правдоискательство, обращение к вопросам жизни и веры, а также за новаторскую манеру повествования. Кафка неоднократно упоминал о своем интересе к русскому автору, в особенности о чтении его романов и автобиографической прозы, отрывки из которых он нередко читал вслух своим близким, в частности сестре Оттле. Об этом свидетельствуют письма (например, письмо Фелице от 02.09.1913) и дневниковые записи (14.12.1913, 20.12.1914). В библиотеке Кафки хранились «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы», имеются данные о том, что он читал также «Двойника», «Идиота», «Подростка». Кроме того, Кафка был знаком с современными ему научными трудами о Достоевском, возможно с биографией Достоевского, написанной Ниной Хоффманн и опубликованной в 1899 году, с исследованиями Отто Кауса «Достоевский. Критика личности» («Dostojewski. Zur Kritik der Persönlichkeit. Ein Versuch», 1916) и «Достоевский и его судьба» («Dostojewski und sein Schicksal», 1923).

У Толстого Кафку интересовали прежде всего дневники, поскольку он и сам усердно вел дневник. Первый том изданных в 1917 году Мюллером дневников («Leo N. Tolstoi: Tagebuch. Erster Band 1895–1899») он подарил 17.11.1917 Фелиции Бауэр на день рождения, а Оскару Бауму читал из него отрывки. Кафке были очень важны эти тексты, он дважды интересовался у Макса Брода, чем отличается упомянутое издание от другого, вышедшего почти в тоже самое время у Рубинера. В письмах Оскару Бауму и Роберту Клопштоку можно найти замечания Кафки по поводу высказываний Толстого о смерти и умирании и о значении писательского творчества. Достоверно известно, что из рассказов Толстого Кафка читал «Крейцерову сонату», «Смерть Ивана Ильича», народные рассказы, из романов – «Воскресение» и «Утро помещика». В так называемых «Голубых тетрадях» («Zürauer Oktavhefte»), возникших в период между осенью 1917 и весной 1918 года, встречаются афоризмы на темы религии и теории познания, которые во многом перекликаются с мыслями позднего Толстого, содержащимися в дневниках и романе «Воскресенье» (Schillemeit 2004: 167 ff.). Кафка размышляет о человеке и бессмертии, времени и вечности, эгоистической и жертвенной любви.

Свидетельств того, что Кафка был знаком с творчеством Гоголя, не так много. Известно, что в 1915 году он читал статью Гоголя «О малороссийских песнях» и видел театральную постановку «Ревизора», о которой упоминал в открытках Максу Броду (26.06.1922) и Феликсу Вельчу (конец июня 1922 года).

Влияние названных писателей на произведения Кафки можно доказать только частично, хотя исследователи его творчества не оставляли попыток найти косвенные доказательства. Их количество и логическая строгость колеблются в зависимости от интерпретации. Нередко строгие филологические доказательства подменяются спекулятивными умозаключениями. В то же время разнообразные речевые обороты, мотивы и литературные приемы свидетельствуют о многолетнем интересе Кафки к русским писателям, в особенности к Достоевскому. Этот интерес повлиял, с одной стороны, на изложение моментов собственной биографии, а с другой стороны, на его художественные произведения. Для описания своих психических состояний Кафка использует удивительно много оборотов, мотивов и метафор из области русской литературы, например, он сравнивает угрожавшие ему, но не приведенные отцом в исполнение телесные наказания с отмененной в последний момент казнью Достоевского (Binder 1976: 257). Кроме того, его саморефлексия вызывает в памяти героев из романов Достоевского. В качестве примера можно привести его описание подходящего писателю образа жизни, которое встречается в письмах к Фелиции Бауэр. В его представлении это жизнь «в самом дальнем закутке большого запертого подвала» (14–15.1.1913), жизнь человека, «живущего никчемно», все пребывание которого в жизни «сводится лишь к беготне вокруг огромной дыры, которую он зачем-то охраняет» (21–22.2.1913). Нельзя не заметить перекличку таких высказываний с «Записками из подполья» Достоевского и созданным в них образом лишнего, социально изолированного, сидящего в подземелье человека. Аналогичные ассоциации вызывает и поздний автобиографический рассказ Кафки «Нора» («Der Bau»), написанный зимой 1923–1924 годов.

В художественных текстах влияние русских писателей прослеживается как на стилистическом, так и на тематическом уровнях. Первыми были замечены тематические переклички с произведениями Достоевского (такие темы, как вина и наказание, обвинение и унижение, зависимость и страдание, оправдание и самооправдание перед анонимными инстанциями, раздвоение сознания и идентичность) и Толстого (умирание и смерть). В плане стилистических и структурных особенностей стоит упомянуть сходство романа «Процесс» с художественной прозой Достоевского («Преступление и наказание», «Кроткая»), которое выражается в использовании несобственно-прямой речи, т. е. слиянии речи повествователя и героя. О рассказах Гоголя напоминает склонность Кафки к гротеску, заключающемуся в том, что способ изображения действительности, присущий литературе XIX века, скрещивается с повествовательной техникой, характерной для фантастического жанра. Явные переклички с произведениями Гоголя («Нос») и Достоевского («Двойник») сводятся к развертыванию мотива двойника. Но переклички обнаруживаются и в тех случаях, когда нет неопровержимых свидетельств, что Кафка был знаком с текстами русского автора, например при сравнении шокирующего чеховского репортажа «Остров Сахалин» (1893) о каторжных тюрьмах на Дальнем Востоке с рассказом Кафки «В исправительной колонии» (1914).

«Русский след» обнаруживают, наряду с «Приговором» (1913) и «Норой», в первую очередь два произведения Кафки: «Процесс» и «Превращение» (1915). В романе «Процесс» содержится множество перекличек с романами Достоевского «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» (Binder 1976: 160–261). Они сводятся к сюжетообразующим мотивам, например вины и оправдания, к изображению судебных инстанций в виде абсурдной и анонимной власти, к приемам образоведения и создания художественного пространства (например, и полицейская контора в «Преступлении и наказании», и суд в «Процессе» размещаются в убогих доходных домах), к использованию определенных речевых оборотов. С Кафки в немецкой литературе начинается постоянно отсылающая к Достоевскому дискуссия об изначальной, укорененной в глубинах культуры виновности человека. Эта дискуссия продолжается вплоть до пьесы Зигфрида Ленца «Время невиновных» («Zeit der Schuldlosen», 1961). Переклички на уровне персонажей связывают, в частности, образы Йозефа К. и Родиона Раскольникова: тот и другой ведут изолированную от общества жизнь, нестабильная психика обоих метафорически описывается как морская болезнь, оба подвергаются допросу, который сильно отклоняется от предписанной процедуры, и пр. Несмотря на все переклички с текстами Достоевского, не следует забывать, что «Процесс» является самостоятельным литературным произведением. В нем нет напряженности, характеризующей детективное повествование, отсутствуют социально-психологические мотивировки, подробное и точное изображение социальных и топографических реалий.

Еще очевиднее прослеживается родство Кафки с тремя названными русскими писателями при обращении к теме раздвоения сознания и потери идентичности. Здесь наряду с «Приговором» необходимо назвать в первую очередь «Превращение». Мотив двойника, с помощью которого Кафка воплощает основную тему, явственно отсылает к роману Достоевского «Двойник» и повести Гоголя «Нос». У Гоголя «другое Я» главного героя материализуется в гротескном образе носа, который начинает жить самостоятельной жизнью. Так же как и в рассказе Кафки, раздвоение сознания коллежского асессора Ковалева происходит внезапно, при отсутствии психологической мотивировки. В то время как интертекстуальные связи между «Превращением» и повестью Гоголя маркированы довольно слабо, связь «Превращения» с «Двойником» Достоевского невозможно не заметить. Кафка читал роман Достоевского в 1912 году (Spielka 1959; Binder 1975: 161 ff.; Strelka 1994: 210 ff.). В обоих текстах маленький чиновник переживает распад личности, который у Достоевского изображен в виде расщепления господина Голядкина на два «Я», а у Кафки в виде превращения Грегора Замзы в насекомое. Объединяет оба произведения не только социально-психологическая мотивировка события, но и элементы художественной формы. Так, оба произведения начинаются с пробуждения героев от беспокойного сна; и Голядкин, и Грегор Замза чувствуют слабость и недомогание. Общим является и использование обоими авторами зоометафор для создания образа «другого я». Так, Грегор Замза превращается в жука, а у двойника господина Голядкина лицо «со зверскими побуждениями». Также следует упомянуть захламление комнаты, которое служит симптомом все возрастающей социальной изоляции героев. В то же время необходимо подчеркнуть, что у «Превращения» есть серьезные отличия от «Двойника». Например, связанная с мотивом двойника тема самоидентичности раскрывается авторами по-разному. Достоевский детально описывает процесс раздвоения, обосновывает социально-психологическими факторами внутреннее расстройство Голядкина и возникшее вследствие этого раздвоение его сознания, борьбу «Я» со своим двойником, которая заканчивается тем, что двойник последовательно и расчетливо выставляет Голядкина сумасшедшим в глазах окружающих. Грегор Замза, напротив, однажды совершенно неожиданно обнаруживает себя в новом состоянии, раздвоение включено в контекст целого комплекса мотивов, в который входит, например, конфликт «отцов и детей».

Наблюдаются переклички и с рассказом Толстого «Смерть Ивана Ильича», который Кафка очень высоко ценил. Точно подмеченные Толстым изменения в психическом и социальном поведении умирающего в самом расцвете сил чиновника, сопровождающие его умирание внутреннее одиночество и социальная изоляция, в том числе и внутри семьи, – все эти моменты находят соответствия в истории о превращении и смерти Грегора Замзы. Уходя из жизни, и Иван Ильич, и Грегор Замза познают тайну другого существования, ставящего под вопрос всю их прежнюю жизнь. Они испытывают смертельное страдание, в процессе которого страдающий все сильнее погружается в созерцание своего внутреннего мира, при этом он все отчетливее видит самообман, на котором строилась его прежняя жизнь, осознает хрупкость и обманчивость даже самых тесных социальных связей, вследствие чего может принять смерть как освобождение. Но и здесь очевидны различия, затрагивающие не только стилистический и структурный план, но и содержательные аспекты. Для гротескного изображения Кафкой смертельного превращения характерен целый ряд мотивов, которых нет у Толстого. Таков, например, мотив «отцов и детей», а также подчеркивающие регрессию мотивы сна и голода.

4.11. Рецепция творчества русских современников на рубеже веков: Горький, Чехов, Гаршин

О всеобъемлющем интересе к русской литературе, который наблюдался в немецкоязычных странах на рубеже XIX–XX веков, свидетельствует и усиленная рецепция писателей младшего поколения, а именно прозы талантливого, но рано ушедшего из жизни Всеволода Гаршина (1855–1888), Владимира Короленко (1853–1921), Максима Горького (1868–1936), Леонида Андреева (1871–1919) и Антона Чехова (1860–1904). Произведения Горького были переведены на немецкий язык вскоре после их появления, а его популярность стремительно росла. Это подтверждает тот факт, что уже в 1901–1902 годах вышло сразу два многотомных собрания его сочинений на немецком языке: семитомное собрание в издательстве Кассирера (в переводе Аугуста Шольца) и шеститомное в издательстве Дидерикса (в переводе Михаила Феофанова). Особое внимание читателей привлекли к себе ранние рассказы Горького, благодаря которым в русскую литературу вошли представители новых социальных слоев: мало знакомые европейцам образы босяков, бродяг, рабочих-отходников (эти образы получили высокую оценку в обзоре Алексиса фон Энгельгардта «Молодая Россия» («Das junge Rußland», в журнале «Das literarische Echo» от 15.06.1899). Многие рецензенты (например, Нина Хоффманн в журнале «Die Zukunft», 1899; Артур Элёссер в газете «Vossische Zeitung», 09.06.1901) признавали Горького новатором и борцом за новую жизнь, который противопоставил пессимизму и духовной усталости, царившим в конце века, мир знергичных и сильных людей. Берлинская постановка драмы «На дне» в 1903 году была встречена публикой с одобрением и окончательно укрепила репутацию Горького в немецкой литературе. Но после 1905 года интерес к нему стал угасать, в том числе из-за того, что в Горьком начинают все больше и больше видеть представителя революционных кругов.

Неореалист Леонид Андреев стал известен немецким читателям в первую очередь благодаря рассказу «Красный смех», переведенному в 1905 году Августом Шольцем. В этом рассказе затрагивается тема жестокости и ужасов современной войны.

На удивление мало внимания немецкие писатели уделяли на первых порах Чехову, несмотря на то что его повести и рассказы издавались в немецкоязычных странах уже с 1890 года («Русские люди. Истории из повседневной жизни» («Russische Leute. Geschichten aus dem Alltagsleben»), 1890; «В сумерках. Очерки и рассказы» («In der Dämmerung. Skizzen und Erzählungen»), 1891). Поначалу литературная общественность увидела в рассказах Чехове лишь странную смесь юмора и пессимизма и лишь позже распознала в нем неподкупного наблюдателя и объективного аналитика русской действительности. Критика Чеховым социальных условий жизни также была отмечена немецкой критикой, но в этом отношении Чехова постоянно затмевал Максим Горький (см., например автобиографию Стефана Цвейга «Вчерашний мир», написанную в 1939–1941 годах). Наибольшее количество чеховских произведений в переводе на немецкий язык было издано между 1897 и 1905 годами. В этот период тексты Чехова регулярно печатались в немецких газетах и журналах («Magazin für Literatur», «Simplicissimus» и др.), а в солидных издательствах выходили в том числе и многотомные издания чеховской прозы («Собрание сочинений в пяти томах» («Gesammelte Werke, 5 Bde.»), 1901–1904; «Избранные сочинения в двух томах» («Ausgewählte Werke, 2 Bde.»), 1901/1902). Издательства «Дидерикс» и «Реклам» печатают —преимущественно с 1902 года – наряду с рассказами пьесы «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры» и др. В отличие от рассказов, пьесы Чехова вызвали большее внимание и одобрение у немецких читателей, хотя случилось это только после гастролей в 1906 году Московского художественного театра, которые прошли в Берлине, Лейпциге, Дрездене, Мюнхене, Штуттгарте и Карлсруэ. Впоследствии драмы Чехова периодически ставились на немецкой сцене, в том числе такими признанными режиссерами, как Феликс Голлендер («Иванов», Берлин, 1919), Хайнц Гильперт («Вишневый сад», Берлин, 1938; Гёттинген, 1954), Густав Грюндгенс («Чайка», Дюссельдорф, 1948). Интерес к рассказам Чехова возрос после обеих мировых войн, о чем свидетельствуют переводы, отдельные издания и антологии (Tippner 1997: 60–63, 217–231). Предметом творческого осмысления чеховские драмы становились многократно. В начале 1920-х годов Лион Фейхтвангер написал пьесу «Американец, или Расколдованный город» («Der Amerikaner oder Die entzauberte Stadt», 1921). По признанию самого писателя, при создании этой комедии он ориентировался на «Вишневый сад» Чехова, что нашло отражение как в сюжете, так и в характерах героев (Dick 1960). В ГДР к чеховским пьесам обращались Харальд Герлах («Изнасилование. Игра» («Vergewaltigung. Ein Spiel»), 1984) и Фолькер Браун, который в драме «Переходное общество» («Die Übergangsgesellschaft», 1987) перенес действие «Трех сестер» в ГДР. Но творческая рецепция Чехова проигрывает сравнение с интересом немецких писателей к произведениям Тургенева, Достоевского или Толстого. Такие современники Чехова, как Гауптманн или Шницлер, высоко ценили прежде всего его прозу, но интереса к его творчеству, сопоставимого с интересом к нему в англо-саксонской литературе в рамках жанра short story (у Бернарда Шоу, Кэтрин Мэнсфилд, Вирджинии Вульф или Эрнста Хемингуэя), не наблюдалось ни в первой половине XX века, ни в период расцвета в Германии жанра короткого рассказа, который пришелся на поздние 1950-е и ранние 1960-е годы.

Гаршин привлек к себе внимание в первую очередь своим рассказом «Красный цветок» (1883), герою которого – пациенту психиатрической лечебницы – кажется, что все мировое зло воплотилось в трех кустиках алого мака и что его предназначение на Земле – уничтожить это зло. Тема расстроенного восприятия действительности, которое доводит личность до распада, интересовала многих авторов, начиная с Альфреда Дёблина («Убийство одуванчика» («Die Ermordung einer Butterblume»), 1910) и заканчивая Кристой Вольф («Размышления о Кристе Т.» («Nachdenken über Christa T.»), 1968).

4.12. Томас Манн

Чтение русской литературы

В истории рецепции русской литературы в Германии значительное место занимают имена Томаса и Генриха Манна. Еще и в поздней автобиографической книге «С оглядкой на эпоху» («Ein Zeitalter wird besichtigt»), написанной между 1939 и 1946 годами, Генрих Манн называет русских писателей от Пушкина до Горького своими учителями и вспоминает о том, с каким волнением читал он Достоевского и Толстого, познавая всю глубину человека, «его слабости, его неисполненное предназначение и таящиеся в нем страшные бездны». Между тем сам Генрих Манн чувствовал, как известно, более тесную связь с культурой Западной Европы, что и отличало его от его брата Томаса, чьи художественные и публицистические произведения представляют собой особенно выразительный пример того интенсивного творческого усвоения опыта русской литературы, который был так характерен для эпохи конца XIX – начала ХХ веков. Едва ли какой-либо другой немецкий писатель говорил о братстве между Россией и Германией так часто и убежденно, так много занимался русской литературой и историей, так внимательно вчитывался в произведения русских авторов, как делал это Т. Манн. Следы этого увлечения хранят и его художественные произведения, и его эссеистика, его дневники и письма. В 1948 году Т. Манн пишет Герману Ланге (26.02.1928) о своем глубочайшем уважении к Гоголю, Достоевскому и Тургеневу, но чаще всего письма, наброски и статьи Т. Манна упоминают имя Толстого – и как образец литературного мастерства, и как сомнительного идеолога культуры. Все эти тексты демонстрируют громадное значение русской литературы для Томаса Манна, ее никогда не прекращавшееся влияние на его развитие как художника. «Мое отношение к русской литературе, – отмечает он в эссе «Русская антология» («Russische Anthologie», 1921), – имело для меня жизненно-важное значение» – и, подтверждая это в статье следующего, 1922 года «Галерея русских писателей» («Russische Dichtergalerie» // Prager Presse, 03.12.1922), он восхваляет великих русских писателей как «гениев этой грандиозной, жизненно-важной литературы». В годы его молодости, пишет Т. Манн, именно «переживание русской души» («Русская антология») стало для него, наряду с учением Ницше, тем спасительным средством, которое дало ему силы преодолеть духовное оскудение и смерть, чтобы перебросить мост в будущее. Теснейшая связь с русской литературой, при всех изменениях в характере и интенсивности его к ней интереса, сохраняла для Т. Манна значение до конца его жизни. Свидетельством этого является, в частности, позднее выступление «Мое время» («Meine Zeit», 1950), Т. Манн не забывает с благодарностью упомянуть встречу с русской литературой как событие, обогатившее его внутренний мир.

На особое, исключительное значение этой рецепции указывает не только ее объем, разнообразие тем и дифференцированность оценок, но и острота порой слишком субъективного и своевольного восприятия предмета. Это касается аспектов как эстетических, так и мировоззренческих, культурфилософских, экзистенциальных. Прежде всего Т. Манн обращается к творчеству Тургенева, Толстого и Достоевского. Прямые заимствования прочитываются с трудом, в частности, в силу присущей Т. Манну синкретичности образов, вбирающих и переосмысляющих разнородные влияния. Так, рецепция Достоевского соседствует у него, как правило, с рецепцией Ницше и Шопенгауэра и дает о себе знать в общем контексте с нею. Яснее всего об этом свидетельствует эссе «Достоевский – но в меру», вышедшее в «Новом обозрении» («Neuer Rudschau», 1946). Тем не менее тяготение к русской литературе явственно чувствуется уже в ранних новеллах и романах, варьирующих разнообразно представленный в русской прозе XIX века тип «лишнего человека», разрабатывающих применяемую, например, в «Войне и мире» технику лейтмотивов или прием иронического остранения персонажей и событий при помощи контрастного оформления речи рассказчика или персонажа, построенной на стыке лирического воодушевления и релятивирующих его банальностей и прозаизмов. К тому же ссылки на русских авторов постоянно вплетаются в аргументацию, которую Т. Манн развертывает в своей эссеистической прозе, например в эссе «Теодор Шторм» («Theodor Storm», впервые опубликовано как предисловие к собранию сочинений Шторма в 2-х тт., 1930) или в эссе «Гёте и Толстой (1921/1932), где немецкие писатели рассматриваются в сравнении с русскими: Шторм – на фоне Тургенева, Гёте – на фоне Толстого.

Томас Манн и сам не раз указывал на свое особое отношение к русской литературе. В своем последнем эссе, посвященном русскому писателю («Опыт о Чехове» («Versuch über Tschechow»), 1954, «Sinn und Form»), он снова, оглядываясь на прошлое, говорит о себе как «о молодом человеке, вступившим когда-то в литературу как автор нескольких рассказов и одного романа, которым он очень во многом обязан русской прозе XIX века». Аналогичные высказывания встречаются и в других статьях («Достоевский – но в меру», а также в дневнике и в письмах, адресованных переводчику Александру Элиасбергу. Оценки Т. Манна при этом колеблются: в первое десятилетие творческой жизни преобладает восхищение русской литературой и едва ли не полное с нею самоотождествление, с середины 1920-х годов – возрастающее чувство дистанции (заметное в письмах Бедриху Фучику, Ивану Шмелеву, в эссе «Гёте и Толстой», а в 1930-е годы – даже частичное отрицание. Лишь в поздних эссе о Толстом, Достоевском и Чехове вновь звучит интонация восхищения, хотя по отношению в Достоевскому сохраняется все же известная дистанция («Достоевский – но в меру»). Обращения к опыту русской литературы так многочисленны и разнообразны, что часть из них может быть нами лишь упомянута. Они возникают как в контексте принципиальных идейных и эстетических суждений, так и в работах, написанных на заказ, чем объясняется их определенная форсированность, особенно заметная в высказываниях, касающихся Толстого, который привлекал наибольшее внимание Т. Манна.

С произведениями русских писателей Т. Манн был знаком по их немецким переводам, и, как явствует из его дневников, многие из них он читал внимательно и по несколько раз. Кроме того, он опирался на высказывания литературных посредников – писателей (напр., на вышедший в 1920 году в немецком переводе очерк Горького «Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом»), переводчиков, таких как Александр Элиасберг и Артур Лютер, литераторов и историков литературы, таких как Георг Брандес, Аким Волынский, Дмитрий Мережковский. Последний оказал на Т. Манна особенно большое влияние. Это касается, например, типологического сравнения Толстого и Достоевского в «Русской антологии» и в эссе «Гёте и Толстой», в оценке Пушкина как поэта «до-модернистского» («Русская антология»), Гоголя – как стоящего на пороге модерна («Анна Каренина», 1940). Во введении к «Русской антологии» (1921) Мережковский назван «гениальнейшим критиком и психологом мирового масштаба, первым после Ницше». Сочинения Мережковского, сохранившиеся в библиотеке Т. Манна, изобилуют его пометками и подчеркиваниями, подтверждая интенсивность рецепции (Heftrich 1995), в особенности таких произведений, как «Толстой и Достоевский как личности и как художники» («Tolstoi und Dostoevski als Menschen und als Künstler»), «Вечные спутники» («Ewige Gefährten», 1915), «Гоголь, его произведения, его жизнь и его религиозные взгляды» («Gogol. Sein Werk, sein Leben und seine Religion», 1911). Мережковский продолжал оказывать влияние на Т. Манна до конца 1930-х годов, его «Таинства Востока» («Geheimnisse des Ostens», 1924) нашли отражение в концепции тетралогии об Иосифе.

Кроме того, Т. Манн внимательно следил и за другими публикациями, посвященными русской литературе, например, он знал немецкий перевод вышедшего в 1909 году альманаха «Вехи» («Russlands politische Seele. Russische Bekenntnisse», hg. v. Elias Hurwicz) – важнейшего памятника интеллектуальной и социокультурной жизни России первой половины 1920-х годов, а также вышедшую в 1924 году на немецком языке книгу Льва Шестова «Достоевский и Ницше: философия трагедии» («Dostojewski und Nietzsche: Philosophie der Tragödie»). Небезынтересен в этом контексте и следующий факт из истории родственных отношений: в 1920-е годы произведения Алексея Ремизова, Ивана Бунина и Ивана Шмелева переводила для издательства Фишера Кэте Розенберг, кузина Кати Манн.

Интертекстуальные отношения в повествовательной прозе: «Паяц», «Тонио Крёгер», «Волшебная гора», «Доктор Фаустус»

Свидетельства творческой рецепции русских авторов обнаруживаются уже в ранних рассказах Т. Манна, например в сочувственном изображении изгоев общества, как они показаны в рассказах Т. Манна «Маленький господин Фридеман», «Паяц» («Der kleine Herr Friedemann», «Der Bajazzo» // «Neue deutsche Rundschau», 1897), а также в рассказе «Голодающие» («Die Hungernden» // «Die Zukunft», 1903). С особой отчетливостью это видно в «Паяце», где явственно сказывается влияние «Записок из подполья» Достоевского. Тот и другой тексты представляют собой исповедь индивидуалиста – эгоцентричного, потерпевшего крушение, замкнувшегося в подполье, доживающего свои дни во тьме. Оба героя-эгоцентрика – и обманутый в своих интеллектуальных притязаниях, отчаявшийся «подпольный человек» Достоевского, и сраженный своими неудачами художник-дилетант Т. Манна – разорвали все связи с обществом, лишены способности действовать, не умеют любить, презирают самих себя; для того и другого исповедь, обращенная к неведомому собеседнику, представляет собой попытку выйти из социальной изоляции, преодолеть разрыв между своим «Я» и окружающим миром. В обоих случаях эта попытка обречена на неудачу. Речь того и другого, отточенная эпохой Просвещения, отсылающая к традициям аналитического мышления, не в силах тем не менее вывести их из замкнутого круга сентиментального самобичевания, из жалкой роли упадочного и пассивного созерцателя жизни. По определению Т. Манна, герой «Записок из подполья» – существо бесполезное, вызывающее сочувствие и отвращение одновременно; именно таков и «паяц». Сходство в мотивной структуре и характеристике главного героя не вызывает сомнений; так, «человек из подполья» называет себя «мышью», и с «летучей мышью» сравнивает себя паяц. То же относится к стилю и структуре повествования, к нарративу «полемической исповеди» (Lehmann 2000a). В признаниях обоих героев доминирует жест вопрошания, чувствуется внутренняя диалогичность, как будто бы все высказывания введены в кругозор чужого сознания – не артикулированного, но имплицитно постоянно присутствующего, постоянно готового к опровержению того, что говорится героями. Отсюда так часто встречающиеся в обоих текстах формулировки «я готов признать», «я настаиваю», «я вам объясню» – знаки внутренней разорванности, душевной растерянности и бесприютности. Но на фоне несомненного сходства отчетливо выступают и значительные различия. В персонаже Достоевского черты «подпольного человека» выявлены отчетливее и очевиднее: он уродлив, страдает болезнью печени, агрессивен, циничен, абсолютно аморален, но его интеллект выше, чем у паяца, и это позволяет ему выступать в роли острого аналитика общества и своего «Я». Именно в силу этой способности он мог стать рупором идеологической полемики Достоевского с Чернышевским – автором романа «Что делать» (1863), с выраженными в этом романе идеями утопического социализма. Примечательно в этом отношении, что в речи паяца славянофильская критика нигилизма, характеризующая повесть Достоевского, находит отражение в более поздней проблематике декадентского искусства.

Несколькими годами позже Т. Манн продолжает разрабатывать эту проблематику и в новелле «Тонио Крёгер» («Tonio Kröger», Neue Deutsche Rundschau, 1903) – вновь в контексте все более интенсивного увлечения русской литературой. В своем эссе, посвященном Теодору Шторму, Т. Манн отмечает, что наряду с Штормом рассказ о Тонио Крёгере вобрал в себе влияние Тургенева. Сама личность Тургенева, присущее ему сочетание усталой меланхолии и светского изящества получили отражение в образе Крёгера-отца, тогда как главный герой новеллы обнаруживает известное сходство с образом «лишнего человека», воплощенным в таких произведениях Тургенева, как «Рудин», «Фауст», «Дневник лишнего человека». Художник-декадент Тонио Крёгер несет в себе их черты: отрешенность от жизни, неспособность действовать, душевную усталость. Именно в этой новелле русская литература становится предметом спора между героями, с нею связана надежда на возрождение. Центральную часть повествования образует диалог. Тонио Крёгер, знаменитый писатель, утративший веру в свое искусство, страдающий от сознания своей отчужденности от жизни – следствия эстетизма, приходит со своей жалобой к русской художнице по имени Лизавета Ивановна. Она представляет в рассказе русское искусство c его религиозным и социальным пафосом, лучшим выражением которого является «святая русская литература». На связь с нею указывает уже имя русской художницы, т. к. это имя носит множество героинь в произведениях русских писателей, среди которых «Бедная Лиза» Карамзина – повесть, открывающая историю русского сентиментализма, «Пиковая дама» Пушкина, «Дворянское гнездо» Тургенева, «Обыкновенная история» Гончарова, «Война и мир» Толстого, «Записки из подполья» Достоевского, как и его романы «Идиот» и «Братья Карамазовы». В ходе разговора с Лизаветой Ивановной Тонио Крёгер обретает свое призвание. Память о русской литературе выступает катализатором его становления как художника, ведет его к пониманию того, что искусство и социальная жизнь не разделены непреодолимой пропастью. Интерес представляет тот факт, что у Томаса Манна русская литература, так же, как и у Рильке, ассоциируется с женственным началом, чем подчеркивается присущий ей аспект сокровенности, предвосхищая одновременно и ту связь русского с чувством и чувственностью, наивной первозданностью и укорененностью в национальной почве, которая явственно устанавливается в более поздних произведениях Т. Манна, таких как «Волшебная гора» или «Гёте и Толстой».

Наибольшая глубина, разнообразие аллюзий и богатство оттенков, характеризующих рецепцию Т. Манном произведений Достоевского, Тургенева и в особенности Толстого, отличает романы «Будденброкки», «Волшебная гора» и «Доктор Фаустус». По свидетельству Т. Манна, содержащемуся в одном из его личных писем, работа над романом «Будденброкки» продвигалась с таким трудом, что лишь ежедневное чтение Толстого укрепляло в нем желание продолжать писать. У Достоевского и Тургенева Т. Манн учился психологической нюансировке характеров, у Толстого как автора «Войны и мира» и «Анны Карениной» – технике лейтмотивов, а также ироническому остра-нению изображаемых высказываний и действий, построенному на контрасте авторской речи и речи персонажей. На уровне содержания представляет интерес связь с Толстым через Шопенгауэра, которым у Толстого увлекается Левин, а у Т. Манна – Томас Будденброкк. Так же и встречающиеся в романе Т. Манна высказывания о музыке как искусстве демоническом, разрушающем границы личности и в конечном счете ее самое, дают основания предполагать влияние Толстого, чья «Крейцерова соната» именно в период создания «Будденброкков» была в Германии у всех на устах.

Еще значительнее рецепция Толстого и Достоевского в романе «Волшебная гора» (1924), где она определила многие сложные эстетические и мировоззренческие аспекты. Именно здесь получила художественное воплощение центральная для Т. Манна (сформулированная, в частности, в его публицистических произведениях 1920-х годов «О немецкой республике», «Варшавский ПЕН-клуб» и в эссе «Гёте и Толстой»), проблема взаимоотношения Востока и Запада, варварской, анархической «азиатчины» и гуманистического идеала, завещанного современности эпохой Просвещения и классики (Koenen 1998: 354 ff.). В период создания «Волшебной горы» произведения русских писателей вызывают у Т. Манна особый, подчеркнутый интерес. Определивший идеологию романа философский спор Сеттембрини и Нафты представляет собой структурную аналогию с контрастным сравнением Гёте и Толстого в названном выше эссе, хотя конкретное содержание, воплощенное в персонажах романа, имеет существенные отличия. Характеризуя русское начало, носителями которого являются мадам Шоша, Маруся, учитель Попов, русская супружеская пара, «хороший» и «дурной» русский стол, Т. Манн подчеркивает те же имагологические мотивы, что и в эссе «Гёте и Толстой»: пассивность, чувственность, «нравственную распущенность и человечность».

С романами Достоевского «Волшебную гору» связывает тематическая полифония: любовь, сексуальное влечение, болезнь, страдание, поиски смысла жизни и социального самоутверждения – все эти темы тесно соприкасаются в поле философского и религиозного дискурсов. В том же направлении ведет и принцип создания персонажей. Как и у Достоевского, все они – носители идеи и действуют в соответствии со своими идеями, в то время как автор сохраняет по отношению к ним известную ироническую дистанцию. Сеттембрини представляет идею Просвещения, аполлонической меры и гармонии, Нафта олицетворяет византийско-азиатский, анархический, деспотически-антигуманный принцип, Ганс Касторп колеблется между ними подобно Германии, стоящей перед выбором между Западом и Востоком, его любовь к мадам Шоша отражает эмоциональную привязанность Германии к России. Необычайно сложный, составленный из множество культурно-исторических элементов образ Нафты обнаруживает определенные черты образа Толстого в эссе «Гёте и Толстой». Их связывает анархизм, отрицание государственных институтов и эстетических норм западного искусства, аскетизм, религиозный радикализм. Вместе с тем Нафта с его душевной надломленностью заставляет вспомнить некоторых персонажей «Бесов» Достоевского, например отмеченные противоречивым сочетанием атеизма и тоски по вере образы Кириллова или Ставрогина, а его догматические рассуждения на тему тоталитарной духовной власти над миром – монолог Великого инквизитора в романе «Братья Карамазовы». Тот и другой проповедуют господство церкви, оправдывают ее власть над личностью и государством, отрицают личную свободу, требуя от человека добровольного отказа от нее. Достоевского напоминает и заметная в «Волшебной горе» тенденция к продуманной организации конфликта мировоззрений, представляемых героями, к гротескно-иронической дискредитации их идеологических позиций; примечательно, что в конце романа «ученик» Касторп не приемлет ни одну из них.

О постоянном присутствии в творческом сознании Т. Манна русской литературы свидетельствует его предпоследний, созданный через двадцать лет после «Волшебной горы» роман «Доктор Фаустус» (1947). Т. Манн вновь обращается к творчеству Достоевского. В эссе «История создания “Доктора Фаустуса”» (1949) он подчеркивает, что период его жизни, прошедший под знаком этого романа, был отмечен преобладанием интереса к «гротескно-апокалиптическому миру» Достоевского над более привычным для него тяготением к могучему гомеровскому дару Толстого. Он читает или заново перечитывает такие произведения Достоевского, как «Игрок», «Дядюшкин сон», «Вечный муж», «Записки из Мертвого дома», «Записки из подполья», «Село Степанчиково и его обитатели», «Бесы», «Идиот», «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы». Его интерес тесно связан с центральными темами «Доктора Фаустуса», такими как болезнь и искусство, преступление и раскаяние, стихия демонической «бесовской» мысли, затопляющая мир порядка и гармонии. Для разработки этих тем Достоевский играет не меньшую роль, чем Ницше, и как прототип образа художника-творца, и как автор романов «Бесы» и «Братья Карамазовы». Взаимообусловленность болезни и творческой энергии, представленная Т. Манном в образе Адриана Леверкюна, отсылает к его концепции личности Достоевского, согласно которой источником дионисийско-одухотворенной гениальности русского писателя служило страдание. Почти одновременно с «Доктором Фаустусом» Т. Манн пишет эссе «Достоевский – но в меру» (1946), где Достоевский предстает как «духовный собрат» Леверкюна-Ницше. Стремление Леверкюна к вдохновенному, уходящему своими корнями в последние метафизические глубины творчеству сопоставимо со «священной болезнью» Достоевского, с теми «мистически-безграничными» переживаниями, источником которых была его эпилепсия и в которых кроется, согласно Т. Манну, тайна его величия как художника. Т. Манн был убежден в том, что именно болезнь открывает художнику доступ к особой иррациональной форме познания как интуитивно воспринятого откровения, позволяющего ему постичь потаенный механизм преступных мыслей и поступков, выходящих за рамки объяснимого и дозволенного. По мотиву болезни образ Достоевского был связан для Т. Манна с образом Ницше, но различие он видел в том, что, если болезненный дар Достоевского носил характер «мистически-инстинктивной одухотворенности», то знание, дарованное Ницше, было овеяно «интеллектуальным холодом».

Творческая рецепция произведений Достоевского в «Докторе Фаустусе» разнообразна, она включает в себе переклички на уровне содержания, в обрисовке персонажей, в структурно-стилистических особенностях. Тематика «Доктора Фаустуса» разумеется, бесконечно сложнее, чем в рассказе «Паяц», но и здесь Т. Манн применяет те же принципы, восходящие к Достоевскому: принцип полифонии и внутреннего диалогизма. М. Бахтин, первым открывший значение этого художественного принципа для Достоевского, сам отмечает – во втором издании своей книги «Проблемы поэтики Достоевского» – явные параллели с Достоевским в полифонической организации речи главных героев Т. Манна – Цейтблома и Леверкюна, а также указывает на общие для Т. Манна и Достоевского признаки карнавального мироощущения и присутствие у Т. Манна карнавализованных эпизодов. Не развертывая своих наблюдений, Бахтин подсказывает тему, имеющую ряд аспектов: диалогический характер речи Цейтблома, постоянно присутствующая в ней антиципация чужого слова, переходы повествователя от монологического одноголосия к диалогическому двухголосию, интерференцию в его сознании различных форм мышления или идеологических позиций, например его собственной, восходяшей к гуманистической традиции, и взглядов Леверкюна, эту традицию радикально отвергающих (Соловьева 2005: 476).

В полной мере очевидны переклички с Достоевским в образе Леверкюна. Его холодность, отсутствие в его душе человеческого тепла напоминает образ нигилиста Ставрогина в «Бесах», который Т. Манн в статье «Достоевский – но в меру» характеризует как «один и самых притягательных в мировой литературе». Еще отчетливее выступает сходство с Иваном Карамазовым: интеллектуализм, связанное с ним социальное отчуждение, мучительные головные боли и обусловленная венерической болезнью психическая неустойчивость, колебания между эйфорией и отчаянием.

Но главным свидетельством творческой рецепции «Братьев Карамазовых» в романе Т. Манна является, конечно, эпизод, в котором Леверкюн заключает договор с чертом. Он был написан под несомненным влиянием разговора с чертом Ивана Карамазова, как он описан в книге одиннадцатой романа Достоевского. Т. Манн сам указывает на это сходство в письме к Агнес Мейер (07.01.1945). В обоих романах образ черта предстает, с одной стороны, как двойник героя, его второе «Я», с другой – как аллегория. У Достоевского это аллегория окрашенного психической болезнью беспочвенного интеллектуализма, у Т. Манна – болезни, обеспечивающей вдохновение и небывалые творческие свершения художника. Как Иван Карамазов, так и Леверкюн находятся на грани безумия, обе сцены перемежают диалог с монологической речью, обращенной героем к самому себе, к своему второму «Я». Оба персонажа отмечены страданием, физическим и душевным, испытывают чувство одиночества, неспособны любить и прячут свою боль под высокомерием, оба завершают свой путь исповедью, предшествующей окончательному безумию. В обоих романах черт является герою как реальная фигура, он сидит на диване и похож у Т. Манна на сутенера и одновременно на ученого, а у Достоевского – на «приживальщика» в элегантном, но поношенном платье. Как Иван Карамазов, так и Леверкюн как будто бы ждали, что черт им явится, но стараются безуспешно убедить себя в том, что видят его в бреду. В обоих романах черт высказывает самые сокровенные мысли героя: сомнения Ивана Карамазова в бытии бога, догадки Леверкюна о связи между болезнью и искусством, о судьбе всей современной культуры. Совпадает и ход разговора, фазы его развития: сначала неприятие, отрицание и брань, которыми герой осыпает своего гостя, затем этап сближения, напряженного внимания, распознание в черте аналитика и знатока своей души. У Достоевского до заключения пакта дело, правда, не доходит, к тому же и вся исходная проблема ставиться по-другому. Ни тема теодицеи, ни вопрос об условиях и границах человеческой свободы, так мучающие Ивана Карамазова, не получают в разговоре Леверкюна с чертом никакого отражения. Сложнее и сам образ черта – «трудно определимое явление» на социальной границе полусвета и интеллигенции. Спор, который ведет с чертом Леверкюн, касается в первую очередь проблемы соотношения аполлонического и дионисийского, места современного искусства между интеллектуализмом и опьянением. Примечательно, что размышления над этой проблемой включают в себя мотивы болезни и вдохновения, указывающие на контекстную связь с упомянутым выше эссе Т. Манна о Достоевском. Важную роль играет также перекличка изобразительных средств, на которую указывал сам Т. Манн. Так, 16.08.1952 он отмечает в дневнике сходство между наивной обстоятельностью повествовательного стиля Серенуса Цейтблома и замедленным, нарочито неуверенным зачином в романе «Подросток» (Gerigk 2000: 43 ff.).

Эссеистическая проза: Достоевский в «Размышлениях аполитичного», «Гёте и Толстой», Достоевский и Чехов в поздней эссеистике

Насколько большое место занимала в творчестве Т. Манна русская литература, с какими постоянством и интенсивностью он над ней размышляет, свидетельствует также его обширная эссеистика. Она показывает, что русская тема привлекала к себе Т. Манна всякий раз, когда он испытывал необходимость определить свою позицию по ключевым вопросам поэтики, политики или мировоззрения. Это заметно отличает Т. Манна от его брата Генриха, у которого русская тема занимает далеко не главное место. Обращаясь к русской культуре в поисках культурно-исторических ориентиров, Т. Манн поступает не иначе, чем многие из его современников, безоглядно использующих произведения русских авторов для решения внелитературных, идеологических задач, отвечающих их собственным взглядам и интересам. Такого рода инструментализация и узурпация русской литературы обнаруживает себя в вопросах об отношении Востока и Запада, эстетики и этики, искусства и общества. Литература и культура России необходимы Т. Манну как сопоставительный материал и фон – сначала подтверждающий («Размышления аполитичного»), а с середины 1920-х годов все более контрастный («Гёте и Толстой»), на котором он формулирует свои собственные философские взгляды, свое отношение к проблеме реализма в литературе. Наряду с этим суждения о русских писателях нередко оттеняют портреты немцев: так, образ Тургенева вводится для создания контраста с Штормом («Теодор Шторм»), Достоевский сравнивается с Шиллером, Толстой – с Гёте («Гёте и Толстой»).

Первым примером могут служить «Размышления аполитичного» – большое полемическое сочинение на культурно-историческую тему, в котором Т. Манн ставит обостренную Первой мировой войной проблему места Германии между Востоком и Западом, а также пытается выяснить собственную позицию по отношению к европейской «цивилизации» и немецкой «культуре». Признаками «цивилизации» представляются ему рефлективность, технократия, светское искусство, в особенности французский декаданс. Состоящие у нее на службе «литераторы от цивилизации» («Zivilisationsliteraten»), к каковым он относит и своего брата Генриха, подменяют органическое искусство интеллектуальными конструкциями, граничащими с фельетонизмом, выражающими идеологию космолитизма. И напротив, искусство немецкое, укорененное в основаниях национальной «культуры», утверждает ценности высшего порядка, стремится раскрыть внутренний мир человека вне его социально-политической обусловленности. Книга очень велика по объему, сложна по проблематике и развертывает иногда весьма сомнительные аргументы, восходящие к консервативным политическим взглядам немецких романтиков. В контексте немецко-русских литературных связей вызывает интерес – наряду с многочисленными ссылками на Толстого, Тургенева, Гончарова – подробная и своевольная интерпретация отдельных мыслей Достоевского из его «Дневника писателя», содержащаяся в главе «Протест». Имена Тургенева и Толстого вводятся, скорее, попутно или для создания контраста. Последнее касается, например, различия между «западником» Тургеневым с присущей его стилю «ясностью, чувством меры и прозрачностью» и подлинно русскими Толстым и Достоевским. Примеры явной инструментализации идей Достоевского, имя которого не раз появляется и в последующих главах, причем в самых разнообразных контекстах и для подтверждения противоречащих один другому аргументов, выразительно подчеркивает столь свойственный Т. Манну синкретический стиль мышления.

Опираясь на фрагменты «Дневника писателя» («Немецкий вопрос миру. Германия – страна протестующая», февраль 1877), Т. Манн находит основания для того, чтобы противопоставить Германию Западной Европе и показать «субверсивную роль немецкой сущности в истории европейского духа». Вслед за Достоевским он указывает на неприятие немцами католицизма, космополитизма и эмансипации разума и заявляет в связи с этим, что Первая мировая война явилась, по существу, новым грандиозным взрывом извечного немецкого восстания против Запада, причины которого лежат в исконном и исторически обусловленном протестантизме немцев. Наряду с этим Т. Манн берет в союзники Достоевского и в том случае, когда он ставит перед собой задачу определить место немецкого искусства между Западом и Востоком. Это особое место обусловлено, согласно Т. Манну, сопротивлением «цивилизационной литературе» западноевропейского типа и выбором в пользу искусства, коренящегося в стихии органической жизни, имеющего те же источники, что и творчество Толстого (глава «О вере»). Как утверждает Т. Манн, «человечность в ее немецком и русском понимании друг другу ближе, чем человечность русская и французская и несравнимо ближе, чем немецкая и латинская», ибо русский и немецкий гуманизм встречаются в сфере страдания. Тема немецкой аполитичности, провозглашенная уже в названии книги, также развивается Т. Манном с опорой на тезис Достоевского о протестантской Германии, которая обрела свою идентичность в протесте против западной цивилизации, сформировавшейся под влиянием римско-католической церкви и позднее французского Просвещения и которой еще предстоит сказать «свое собственное, новое слово». Отсюда проистекает призыв Т. Манна отказаться от политики с ее идеалами демократии и социального прогресса, который в заключительной части книги («О вере») вновь сопровождается ссылкой на авторитет Достоевского, чьи публицистические произведения Т. Манн, отождествляя с ними свою книгу, называет «размышлениями аполитичного».

Подчеркнутая в «Размышлениях…» идея духовной близости между Россией и Германией, сходство русской «человечности» и немецкой «душевности» («Innerlichkeit») варьируется и в целом ряде других публицистических произведений Т. Манна, относящихся к 1920-м годам, например в статье «Галерея русских писателей» (1922), где о России и Германии сказано, что их связывает «братство страдания» и «братство судьбы». Но с середины 1920-х годов отношение Т. Манна к России становится более дистанцированным и на первый план выходит не то, что Россию и Германию объединяет, а то, что их различает. Это заметно в оценках, которые Т. Манн дает Толстому, Тургеневу (в эссе о Шторме), Достоевскому и Чехову. Как многое в творчестве Т. Манна, эти статьи в большой степени автобиографичны, образы русских писателей нередко отражают сознание их создателя, представляют собой опыты его самопостижения, служат ему положительными или отрицательными примерами, на которые он проецирует свои творческие и психологические проблемы, с помощью которых осмысляет и преодолевает мучительные моменты своей жизни, например связанные с чувственными влечениями.

Все это отчетливо проявляется в отношении Т. Манна к Толстому, который все больше выдвигается в центр его внимания. Толстой как художник никогда не подвергался Т. Манном сомнению; в предисловии к американскому изданию «Анны Карениной» (1940) он чрезвычайно высоко оценивает этот роман как «величайший социальный роман мировой литературы», его автора – как гениального, обладающего могучим природным даром творца бессмертных реалистических образов. С другой стороны, его интерес все больше привлекают психологические и идеологические противоречия в личности и мировоззрении Толстого. Они переживаются и осмысляются Т. Манном в контексте собственных идейных и эстетических исканий, в связи с его программой возрождения европейского гуманизма, поставленного под сомнение событиями Первой мировой войны, на фоне угрозы нового варварства и одичания, исходящей, с одной стороны, от большевизма, с другой, – от фашизма.

Лучшим примером этих размышлений является большое эссе «Гёте и Толстой». Длительная история его создания (1921–1932) свидетельствует о значительных изменениях в отношении Т. Манна к русской литературе, показывает, насколько точно отдельные фазы ее рецепции отразили эволюцию взглядов этого большого писателя, его отказ от консервативной идеологии и переход к признанию парламентской демократии (Lehnert / Wessel 1991; Lehmann 2012). Если любекский доклад 1921 года (04.09.1921) еще в полной мере отвечает высказанному в «Размышлениях аполитичного» убеждению в принципиальном родстве немецкой и русской культуры, то в книге 1932 года сравнение Толстого и Гёте имеет своей целью выявление глубоких различий, причем небезынтересно, что в качестве аргумента выступает личность и позиция Тургенева.

«Гёте и Толстой» представляет собой одно из самых больших по объему и сложных по содержанию эссеистических произведений Томаса Манна. Оно включает восемнадцать глав различного размера. Художественная форма эссе характеризуется объединением нескольких композиционно-речевых форм: повествования, комментария к обширным цитатам, литературного портрета и авторских размышлений. Обращает на себя внимание тенденция к диалогизму. На это указывают не только многочисленные риторические вопросы, адресованные воображаемому слушателю, но и признаки внутренней диалогичности (заметные уже в рассказе «Паяц»), т. е. постоянное предвосхищение возможных возражений, мотивирующих и оправдывающих аргументацию автора. Необычайно велика роль «чужого слова», присутствующего в тексте эссе как в форме прямых цитат, так и в форме аллюзий, с одной стороны, на произведения Толстого и Гёте, с другой – на мемуары и критическую литературу, зависимость от которой представляется едва ли не чрезмерной. Цитаты из произведений Толстого, как и Гёте, приводятся нередко не по соответствующим изданиям, а взяты из работ Мережковского («Толстой и Достоевский», 1903), Альберта Бильшовски («Гёте. Его жизнь и произведения», изд. 8-е, 1905), Павла Бирюкова («Лев Толстой. Биография и воспоминания», 1906–1909) и Максима Горького («Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом»).

В версии 1932 года эссе Т. Манна имеет подзаголовок «Фрагменты к проблеме гуманизма». Его задача выходит далеко за рамки чисто литературных интересов. В центре его внимания – проблемы, над решением которых он бился в течение всей жизни: соотношение духа и жизни, духа и действия, нарциссизма и социальной активности. Полярные противоположности определяют не только содержание эссе, но и характер аргументации автора. Он ставит вопрос об условиях, возможностях и границах синтеза духа и природы, критики и творчества в жизни Гёте и в жизни Толстого, о трудностях и страдании, сопровождающих усилия по созданию такого синтеза, призванного лечь в основание гуманистической культуры. Тема страдания, так существенно определившая восприятие русской литературы в Германии с XIX века по настоящее время, играет большую роль и в эссе Т. Манна. Вынести на своих плечах страдание надлежит, по его мнению, именно художнику, призванному дорогой ценой оплатить рождение спасительного синтеза природы и духа. Доказывая свою мысль, Т. Манн развертывает двойное сравнение. В первом из них противопоставляются два типа художников: Гёте и Толстой как представители искусства здорового, глубоко укорененного в природе и питающегося связью с ней, с одной стороны, и Шиллер и Достоевский – представители искусства одухотворенного, болезненного, бесплотного и плоть отрицающего, с другой. В рамках второго сравнения сходство между Гёте и Толстым, «антеевскими натурами», подвергается дифференцированному анализу, ведущему к установлению глубокого различия.

Типологизируя, Т. Манн опирается на целую систему категорий и аргументов, заимствованных из произведений Шиллера, Гёте, Ницше, из сочинений Мережковского и перегруппированных весьма произвольно, вне зависимости от соответствующего философского и исторического контекста. Особую роль играют при этом оппозиции «наивного – сентиментального», «классического – романтического», «объективного – субъективного», «здорового – больного», «земного – трансцендентного». Так, жизнь и творчество Шиллера, как и Достоевского, свидетельствуют о преобладании духовного начала. Они – поэты духа и ненавистники плоти, болезненные и возвышенные идеалисты, герои и мученики идеи. В свете их идеала реальность, которую они изображают, превращается в мир «гротескный и неправдоподобный, призрачный и обреченный на гибель», что с особой отчетливостью демонстрирует «болезненно-экзальтированный душевный мир» героев Достоевского. Их противоположностью являются витальные, отмеченные душевным и физическим здоровьем Толстой и Гёте – дети и любимцы природы, плоть от ее плоти, создатели эпоса, мастера пластического искусства, здорового и наивного, питающегося неразрывной органической связью с природой, с чувственной жизнью земного мира, – по определению Шиллера, поэты «наивные». Это отнюдь не означает, однако, что мир Гёте или Толстого гармоничен и бесконфликтен. Напротив, с точки зрения Т. Манна, тот и другой – натуры в высшей степени проблематические, знающие страдание, ибо определяющее их природное начало мучительно переживается ими как неполноценность и угроза, под знаком отрицания. Отсюда их страсть к самоотречению и самопреодолению, «сентиментальное» в шиллеровском смысле стремление найти себя в области духовных и религиозных ценностей, обусловившее, в частности, их интерес к теме становления личности, к жанрам автобиографии, исповеди и «романа воспитания». Этот последний аспект акцентирует позднее, ссылаясь на эссе Т. Манна, и Георг Лукач в своей работе «Толстой и литература Запада», входившей первоначально в его книгу «Русский реализм и мировая литература» («Der russische Realismus in der Weltliteratur», 1949). Именно в силу их неудовлетворенности своим даром, в силу их стремления соединить природу и дух они могут служить, по мысли Т. Манна, образцовым материалом для постановки и решения проблемы гуманизма, его возможностей и границ и современной культуре. Пафос воспитания и самовоспитания, присущий и Гёте, и Толстому, интерпретируется Т. Манном как проявление воли художника к синтезу природы и духа в сфере искусства. В соответствии с этой мыслью он опирается из произведений Гёте в первую очередь на такие произведения, как «Поэзия и правда» и «Вильгельм Мейстер», из произведений Толстого – на автобиографическую трилогию «Детство. Отрочество. Юность» и на Исповедь».

Но, стремясь к синтезу, Гёте и Толстой движутся к нему, по Т. Манну, разными путями, и это различие, в ходе развития сюжета все больше нарастающее, обусловливается тем, что Толстой все явственнее локализуется в мире «азиатской России», «могучего Востока». Общая для Гёте и Толстого укорененность в природе имеет, как подчеркивает Т. Манн, различный характер, и столь же различны пути немецкого и русского гениев к одухотворению природы. В Толстом играет и «брызжет силой» инстинкт пола, он часто оказывается и находит себя во власти чувственности, под влиянием телесного, животного начала. «Анимализм» Толстого в сочетании с его «чуждым классике язычеством», т. е. с отсутствием в русской культуре глубинной связи с античным наследием, приводит к тому, что органический сплав природы и духа – это условие подлинного гуманизма – ему не дается, и отчаянные опыты, которые он в этом направлении предпринимает, оборачиваются самообманом, маскарадом, ребячливостью. В отличие от Толстого, Гёте представляется Т. Манну олицетворением природы преображенной и просветленной, соединяющей в себе чувственное и духовное, субъективное и социальное. К достижению этого синтеза Гёте шел путем самодисциплины и самоограничения, его жизнь – органический процесс обретения человеческой зрелости и характеризующего ее гуманистического сознания. Вот почему Гёте удается то, что не удается Толстому: он становится истинным воспитателем нации, его путь к гуманности, соединяющей природу и дух, национальное самосознание и космополитизм, становится основой для «национальной … нравственно преобразующей миссии».

Антитетическая аргументация служит Т. Манну средством для достижения собственной цели его книги – диагноза современной культуры перед лицом фашистского варварства. Противопоставляя Гёте и Толстого, он решает вопрос о том, сохранит ли гуманистическая культура, утвердившаяся в Европе в XVIII веке, свое значение и для последующих эпох, или же она настолько тесно связана с формой жизни либерального бюргерства, что должна уйти в прошлое вместе с эпохой его господства. В контексте этого вопроса «азиат» Толстой олицетворяет для Т. Манна протест против наивного, с его точки зрения, отождествления европейского гуманизма с гуманизмом общечеловеческим.

Книга Т. Манна во многих отношениях заслуживает критики. В особенности это относится к самому принципу сравнения двух крупнейших писателей мирового уровня с точки зрения их способности достичь синтеза природы и духа. Сомнительны как критерии оценки, так и антитетическая конструкция, созданная на их основе. Антитеза гуманизма и варварства, намеченная Т. Манном уже в романе «Волшебная гора», все больше трансформируется по ходу размышлений автора эссе, переходя в противоречие между Западной Европой и Россией, олицетворением которых выступают Гёте и Толстой. Вся сложность внутреннего мира большого художника сводится в том и другом случае к набору определенных свойств, обусловленных идеологическими оценками и призванных их подтвердить. Ничего нового Т. Манн в этом отношении не изобрел. Аналогичная стратегия использовалась и его современниками, когда они сравнивали Гёте с Достоевским – так, как делает это Стефан Цвейг в книге «Три мастера: Бальзак – Диккенс – Достоевский», 1920) и Альфред Дёблин в книге «Гёте и Достоевский» (Ganymed. Jahrbuch für die Kunst, 1921; 1944). Одна из причин, объясняющих отмеченные слабости, заключается в том, что Т. Манн был недостаточно знаком с текстами тех произведений, о которых он писал, зато слишком доверял критической литературе и слишком выборочно ее осмыслял. Рассуждая о Гёте, он опирался в первую очередь на уже упоминавшуюся книгу Бильшовски, главным источником его знаний о Толстом служили книга Бирюкова и очерк Горького. Что касается Мережковского, то, хотя в период создания своего эссе Т. Манн уже начинает от него отходить, именно Мережковский с его резким противопоставлением Толстого и Достоевского оказал на него едва ли не роковое влияние. Результатом недостаточного внимания Т. Манна к первоисточникам становится целый ряд суждений невыверенных и неверных – и в том, что касается Толстого и Гёте, и в том, что касается культур, которые они представляют. Таковы ошибочные высказывания, касающиеся отношения Гёте к России, слишком слабо дифференцированные оценки Толстого, некомпетентное использование понятий (например, понятия «славянофильство»), абсолютно произвольные сопоставления и необоснованные характеристики. В особенности это относится к Толстому, которого Т. Манн объявляет предшественником большевизма всего лишь на том основании, что Толстой исповедывал идеи христианского анархизма. Все, что сказано Т. Манном о его героях, представляет собой произвольную конструкцию, возникающую как результат применения приемов редукции, селекции и комбинирования разнородных сведений. Если в ранних своих высказываниях о Толстом Т. Манн перед ним преклонялся, то теперь он служит ему лишь примером несостоявшегося опыта по примирению духа и жизни. Неизбежность этого провала получает у Т. Манна частью биографическое и психологическое объяснение, но прежде всего его интересуют причины этнические и историко-культурные, связанные с глубокой укорененностью Толстого в азиатской, анархической, чуждой цивилизации стихии русскости и славянства. И в этом случае чувствуется влияние Мережковского. Т. Манн явно следует в своей аргументации старинному клише о варварской, скифской природе славянства и, подчеркивая симпатию Толстого к анархизму и якобы проповедуемый им «возврат в сферу азиатского Востока», приписывает ему «несомненную склонность» к «восточной пассивности, религиозному квиетизму и сарматской дикости». Такой характер аргументации сближает Т. Манна с консервативной идеологией правого толка.

Ошибочность развернутого Т. Манна сравнения проявляется в том, что его результатом становится односторонний и обедненный образ Толстого, подчиненный предвзятой идеологической конструкции. Желая представить Гёте в качестве гаранта духовного возрождения Германии, Т. Манн, при всем своем восхищении природной мощью толстовского гения, при всей глубине проникновения в его психологию, воплощает в образе Толстого ту отрицательную антитезу, в сравнении с которой фигура Гёте должна предстать во всем своем величии. Вопреки своему обещанию воздерживаться от оценочных суждений, он во второй части эссе именно их и дает, причем с такой безапелляционностью, не стесняясь даже намеренно искажать цитаты, что образ Толстого начинает казаться какой-то карикатурой. Его общественная позиция объявляется маскарадом и самообманом, педагогическая деятельность дезавуируется как насаждение враждебного западной культуре анархизма и азиатской дикости. Понимал ли Т. Манн, что с самого начала отношений между Западом и Россией определение «азиатский» служило враждебному исключению России из истории мировой культуры? Возмутительна та самоуверенность, с которой Т. Манн позволяет себе дискредитировать мучительные нравственные искания Толстого как «потуги к одухотворению, увязнувшие в полудиком абсурде». Если бы он отнесся к этому мучительному толстовскому самовопрошанию серьезно, попытался бы понять, какой дорогой ценой была оплачена та художественная и автобиографическая сублимация инстинктов, страхов и отчаяния, о которой свидетельствует, в частности, непрочитанная Т. Манном «Исповедь», если бы сумел по достоинству оценить эстетическое значение художественной трансформации толстовских исканий в его произведениях, то убедился бы в том, что Толстой, как никто иной, с необычайной полнотой и совершенством реализовал в своем искусстве прокламируемый им идеал синтеза природы и духа, чувственности и рефлексии. Ему стало бы яснее, что большая часть жизни и творчества Толстого была посвящена утверждению – с помощью своего искусства – гуманистических ценностей, и эта задача была им решена постольку, поскольку анималистические влечения плоти, хаос анархических страстей преодолевается у него совершенной эстетической формой и эта художественно совершенная форма обладает колоссальной силой этического и социального воздействия. Именно так, в смысле творческой сублимации плотского животного начала и обусловленного им страха и отчаяния, понял и оценил личность и творчество Толстого современник Т. Манна Стефан Цвейг в своей книге «Художники своей жизни. Казанова – Стендаль – Толстой» (1928).

Отметим также, что педалируя, казалось бы, уже преодоленное противоречие между русской и европейской культурой, Т. Манн фактически сводит на нет ту главную идею, ради которой он пишет свое эссе, – утверждение нового гуманизма как единства противоположностей.

В последующие годы Т. Манн еще не раз возвращается к Толстому, например в связи с его столетним юбилеем в 1928 году. В эссе «Анна Каренина» Толстой изображен внимательнее и дружелюбнее. Все еще находясь под влиянием Мережковского, Т. Манн вновь характеризует Толстого как эпический талант, сына природы и художника наивного типа, но одновременно старается показать, что его искусство с самого начала осложнено сентиментальной рефлексивностью, сомнениями, «обостренной богобоязненной совестливостью». Говоря о Толстом, Т. Манн отождествляет автора с героем его романа Левиным. В Левине, как полагает Т. Манн, узнается Толстой, его радикальная общественная позиция, его нетерпимое отношение к церкви и государству, к предписанному сверху патриотизму, как и его неприязнь к материализму и натурализму в науке и искусстве второй половины XIX века. Сосредоточивая все внимание на образе Левина, Т. Манн характеризует «Анну Каренину», этот «величайший социальный роман мировой литературы», как роман, направленный против общества, которое разоблачает «руссоист» Левин. В то же время Т. Манн настойчиво подчеркивает мастерство Толстого-художника, эпическую мощь создаваемых им образов; Толстому чужда «болезненная изысканность и игра с формой», читая его роман, «возвращаешься к истокам, в мир здорового искусства».

В последний раз Т. Манн обращается к русской литературе в эссе, посвященных Достоевскому и Чехову. В очерке «Опыт о Чехове» («Versuch über Tschechov», 1954) он высоко оценивает русского писателя как острого аналитика социальной жизни и мастера художественной формы, самокритично сожалеет о том, что Чехова «так долго недооценивали на Западе». Глубокие наблюдения над прозой Чехова и ее биографическими истоками свидетельствуют об уважении и симпатии к рано ушедшему из жизни писателю. Но Чехов-драматург остается вне поля зрения Т. Манна. Уже название эссе – «опыт» – подчеркивает, что его следует рассматривать как попытку понимания, и не только писателя Чехова, но и принципиальных вопросов человеческого существования, соотношения этики и эстетики, ответственности художника перед обществом.

Важнее для понимания творческой эволюции позднего Томаса Манна его эссе «Достоевский – но в меру», где он предпринимает попытку общей оценки личности и творчества Достоевского. Написанное в период работы над романом «Доктор Фаустус», это эссе является подтверждением тесной связи между романной и эссеистической прозой писателя. В том и другом текстах на первом плане находится проблематика «духовно-демонического» искусства, соотношения гениальности и болезни, творческой энергии и одержимости. В 1920-е годы Т. Манн окружал образ Достоевского атмосферой демонической и угрожающей, видел в его творчестве «экстраординарное явление, дикое и ужасающее, лежащее вне эпической традиции», в нем самом – «страшное, потрясающее величие», не столько «великого художника», сколько «великого грешника» (письмо Стефану Цвейгу от 28.07.1920). Возвращаясь к этому демоническому образу, Т. Манн наделяет его двойной функцией: с одной стороны, он служит оправданием той робости, которую автор испытывал всякий раз, когда собирался о нем писать, – примечательно, что такие же чувства Т. Манн испытывал и по отношению к Ницше; с другой стороны, он призван оправдать заглавие эссе и ту позицию, которая им намечена – не самоотождествление с Достоевским, а предупреждение об опасности такового и чувство аналитической дистанции, связанное с осмыслением дионисийской гениальности в романе о докторе Фаустусе. Привлекательная, но одновременно и роковая смесь гениальности, святости, преступности и болезни или, как сказано об этом в эссе «Возникновение “Доктора Фаустуса”», «апокалиптически-гротескный мир страдания» – вот что подчеркивает теперь в Достоевском Т. Манн и как автор романа «Доктор Фаустус», и как автор эссе «Достоевский – но в меру». Характеристика глубоко религиозного, страдающего эпилептическими припадками Достоевского как преступника и гения, вызывающая сначала изумление, продиктована рядом причин: в биографическом плане тем фактом, что в 1849–1853 годах Достоевский, осужденный как преступник, отбывал наказание на каторге, в плане философском – его безграничной, не знающей меры «преступной жаждой познания» (Т. Манн буквально цитирует в этом случае Мережковского), обусловившей его способность к «беспощадному обнажению преступных глубин своей совести», в плане психологическом – присущим ему, связанным с эпилепсией мучительным чувством какой-то неопределенной вины и, наконец, исключительным творческим даром изображения героев, переступающих все законы благоразумия и морали, таких как Свидригайлов («Преступление и наказание») и Ставрогин («Бесы»).

Именно по признаку «безграничной жажды познания» Т. Манн объявляет Достоевского «демоническим братом» Ницше и Леверкюна. Если в «Гёте и Толстом» он устанавливает аналогию между Достоевским и Шиллером, то теперь место Шиллера занимает Ницше, так же как и Достоевский, испытывающий неутолимую, стимулируемую болезнью и преступающую все границы жажду познания. Это сходство поддерживают общие для Ницше и Достоевского мотив вечного возвращения и образ сверхчеловека, который Т. Манн, видимо, ошибочно отождествляет с образом «всечеловека» в пушкинской речи Достоевского. Отнюдь не затушевывая различий между Ницше и Достоевским в отношении к религии, Т. Манн делает акцент на том общем, что их, по его мнению, сближает, – на принципиальной взаимообусловленности болезни и художественного творчества. Наряду с этим эссе Т. Манна содержит и интересные наблюдения, касающиеся других, менее известных аспектов произведений Достоевского, например значения юмора или исповедальности (последнее в «Записках из подполья»).

5. Русская литература в немецкоязычном пространстве в период между двумя мировыми войнами

5.1. Исторический контекст

В начале Первой мировой войны изменчивые политические отношения между Россией и Германией осложнились до предела. С обеих сторон это было подготовлено все более нараставшим агрессивным национализмом и культурным империализмом, которые в публицистике проявились в отвратительных и порой гротескных формах, но в области литературы не выходили за известные границы. Резко полемические и шовинистически окрашенные выступления, такие, например, как эссе экспрессиониста Альберта Эренштейна «Политические взгляды Достоевского» («Der Politiker Dostoewski»), опубликованное в 1915 году в журнале «Der Merkur», следует считать скорее исключением. Эссе Эренштейна написано на материале «Дневника писателя». Признавая величие Достоевского как мастера психологической прозы, Эренштейн характеризует вместе с тем русского писателя как «азиата чистых кровей», славянофила-антисемита с шовинистическими взглядами, для которого христианство есть не что иное как «специфически русское идолопоклонство», как автора произведений, имеющих своей целью поддержку русского экспансионизма. Статья Эренштейна представляет собой печальный пример того, в чем он стремится обвинить Достоевского, – лживой и оскорбительной критики иностранной культуры с позиций оголтелого национализма, доходящего до того, что Эренштейн всю русскую литературу XIX века объявляет «опытами акклиматизации и трансплантации байронизма на бесплодную северную почву».

Но, как было отмечено, среди известных немецких писателей, срывы такого рода были исключением. Напротив, существовали органы печати, которые, вопреки националистической и милитаристской пропаганде, принципиально не отказывались от публикации русских произведений, примером чему может служить известный экспрессионистский журнал «Акцион» («Die Aktion»), издававшийся Францем Пфемфертом. Среди дружеских и спокойных голосов, продолжавших говорить о русской литературе, следует упомянуть голос Германа Гессе. В статье «О Толстом и России» («Über Tolstoi und Russland» // Zeit, 19.09.1915) он в разгар войны выступает с идеей единой Европы, в которой Россия должна найти свое место в силу присущей ей «первохристианской любви», «душевности», первозданности и непосредственности. По мысли Гессе, Россия, при всех ее несомненных, порой опасных слабостях, несет в себе особый дар, утраченный Западом, христианский дар страдать и сострадать, терпеть и любить. Она будет нужна Германии и Европе в тех испытаниях, которые, как пророчески предсказывает Гессе, выпадут на долю европейских народов после войны.

Несмотря на всю отчужденность и все конфронтации, вызванные войной и октябрьской революцией 1917 года в период между 1914 и 1918 годами, русская литература и во время Первой мировой войны оставалась предметом плодотворной и крайне противоречивой рецепции в философии, исторической науке, литературе и литературной критике. В условиях крушения Германской империи и Австро-венгерской монархии, распада идеологических, духовных и культурных систем, сложившихся в их рамках, философы, поэты и критики продолжали активно интересоваться русскими авторами, в особенности Толстым и Достоевским, с именами которых были связаны поиски новых экзистенциальных и историко-философских ценностей. Примерами этого процесса являются книги Т. Манна «Размышления аполитичного» и Освальда Шпенглера «Закат Европы».

После окончания войны интерес этот только усиливается. В 1918– 1933 годах он достигает второй – после 1885 года – кульминации. Еще никогда культурный обмен между двумя странами не достигал такой интенсивности. Но политические и социальные предпосылки этих отношений очень изменились. Несмотря на унизительный для России Брест-Литовский мирный договор, в условиях нарастающей международной изоляции, которой подвергаются в начале 1920-х годов молодая Советская и молодая Веймарская республика, отношения их, политические, экономические и культурные, становятся заметно теснее. Россия перестает быть страной, привлекающей к себе внимание преимущественно в силу ее чуждости и инаковости. Напротив, проигранная Германией война и наступившие в результате нее глубокие социально-политические перемены, заставляют острее видеть сходство русской и немецкой судьбы, общую неоднозначность отношение к Западной Европе и общую ситуацию общественного и культурного кризиса. Так, в анонсе издания «Русской библиотеки», запланированного издательством «Три маски», можно прочитать, что в изменившемся мире Германия имеет на своей стороне «лишь одно дружественного соседа – Россию!», а Т. Манн через четыре года после войны в предисловии к антологии «Галерея русских писателей» характеризует русско-германские отношения словами «товарищество двух великих, страдающих и устремленных в будущее народов», которых «братски сблизила общая судьба». Действительно, на протяжении 1920-х и в начале 1930-х годов оба государства переживают переходный период между монархией и диктатурой, оба отягощены проблемами, связанными с этим переходом. И в Германии, и в России на это время приходятся напряженные искания новых духовных и культурных ориентиров, ожесточенных идеологических споров, ощущение плодотворного хаоса и предчувствие возрождения, связанные со смелыми, рискованными экспериментами, с открытием новых выразительных возможностей в литературе и искусстве. Преобразования, обусловленные войной и революцией, вызвали к жизни небывалый поток людей, курсирующих между двумя странами: русские эмигранты отправляются в Берлин и другие города Германии, а многочисленные немецкие художники и интеллектуалы едут в Москву, Ленинград, другие русские города. Они хотят увидеть и понять то новое антибуржуазное общество, которое формируется в Советской России, привлекает к себе повышенное внимание левых сил и вплоть до 1933 года, благодаря деятельности Коммунистической партии, оказывает заметное влияние на внутреннюю политическую ситуацию в Германии. Отсюда понятно, почему такое небывалое распространение получает жанр путевого очерка, демонстрирующий в ряде случаев большую художественную зрелость.

Среди политических событий, вызывавших оживление культурных контактов, следует назвать Рапалльское соглашение 1922 года, Берлинский договор 1926 года, а также заключенное уже в 1921 году соглашение о взаимной торговле. По мысли Вальтера Ратенау, благодаря этим договорам Германия могла бы снова играть посредническую роль между Востоком и Западом. Этому процессу сближения, впрочем постоянно осложняемому разного рода затруднениями и кризисами, больше всего способствовали с немецкой стороны Ульрих Карл Кристиан граф Брокдорф-Ранцау (1869–1928), с советской – Георгий Чичерин (1872–1936), возглавлявший с 1918 по 1930 годы Народный комиссариат иностранных дел. Чичерин происходил из русско-немецкой дворянской семьи, но уже с 1905 года начал активно участвовать в революционном движении. Скрываясь от преследований царского правительства, он долго жил в Германии в эмиграции, и это, наряду с семейными традициями, способствовало его превосходному знанию этой страны, ее истории и культуры. Ульрих фон Брокдорф-Ранцау занимал в 1922–1928 годах должность первого посла Веймарской республики в Советском Союзе, но с Чичериным был знаком с 1892 года или даже еще и раньше и до конца жизни сохранял с ним дружеские отношения. Стремясь увеличить немецкое влияние в России, Брокдорф-Ранцау способствовал постоянному укреплению взаимоотношений двух стран как в экономической и военно-технической области, так и в области образования, науки и искусства.

Но с середины 1920-х годов процесс сближения, над которым трудились оба политических деятеля, замедлился в связи с усилиями тогдашнего немецкого министра иностранных дел Штреземана по примирению с бывшими противниками Германии на Западе и параллельными усилиями Литвинова с советской стороны прорвать внешнеполитическую блокаду СССР посредством многочисленных договоров о сотрудничестве с Польшей, Францией, Финляндией и другими странами. К тому же пролетарская революция в Германии так и не свершилась, и в Советском Союзе, где на нее надеялись, чувствовалось большое разочарование.

Разумеется, велико было значение разнообразных связей между советским правительством и КПГ. Последняя, в особенности после того как к власти пришел Сталин, все больше теряла самостоятельность, следуя распоряжениям из Москвы, что привело в период между 1930 и 1933 годами к тому, что она меньше боролась с НСПГ Гитлера, чем с социал-демократией. На уровне Коминтерна в течение 1920-х – начала 1930-х годов проводились многочисленные мероприятия в области культурного обмена, в частности через «Международное Бюро революционной литературы», через контакты между «Союзом революционно-пролетарских писателей Германии» и «Российской ассоциацией пролетарских писателей» (РАПП). Немецкие писатели и писательские организации, связанные с КПГ, пользовались в эти годы большой материальной и идейной поддержкой советских друзей, помогавших в организации культурных мероприятий, публикации отдельных произведений, создании идеологической и эстетической программы.

5.2. Посредническая деятельность: учреждения, лица, формы контактов

Процесс сближения в политике и экономике сопровождается созданием многочисленных посреднических организаций и учреждений, возникающих, в частности, для помощи голодающим. Осенью 1920 года Красная армия одержала окончательную победу в гражданской войне, но страна лежала в руинах, и следствием разрухи стал жесточайший голод, унесший пять миллионов жизней и поставивший под угрозу всю социальную структуру молодого государства. Вот почему в 1921 году возникают такие организации, как, например, «Интернациональная рабочая помощь» или созданная по инициативе Эрвина Пискатора «Помощь художников голодающим в России». Некоторые из этих организаций продолжают свою деятельность и в последующие годы. К ним относится, например, «Общество друзей новой России», которому в Советском Союзе соответствует основанное в 1925 году «Всесоюзное общество по культурным связям с заграницей», которое старается поддерживать культурные контакты с Германией, организует ознакомительные поездки и лекционные турне, предоставляет услуги переводчиков и экскурсоводов.

Формы сближения в науке, изобразительном, драматическом и театральном искусстве, кинематографии

В контексте отмеченных политических и общественных процессов с обеих сторон начинается реализация официальных государственных программ по взаимодействию в области науки и искусства. Так, в 1925 году, в связи с празднованием 200-летия со дня основания Российской академии наук, Советский Союз посетила делегация немецких ученых во главе с Максом Планком и известным ученым-славистом Рейнгольдом Траутманом, вскоре выпустившем книгу «Сущность и задачи немецкой славистики» («Wesen und Aufgaben der deutschen Slavistik», 1927). С 1922 года в Германии постоянно проходили нередко продолжительные гастроли русских театров, заметно обогативших немецкое театральное искусство. Бертольт Брехт и Эрвин Пискатор внимательно изучают авангардистские опыты Александра Таирова (1885–1950), Всеволода Мейерхольда (1974–1940), Сергея Третьякова (1892–1937) и Константина Станиславского (1863–1938) и ставят новаторские спектакли по русским пьесам, например «На дне» Горького или «Заговор императрицы» Алексея Толстого и Павла Щеголева, пьесе, вышедшей в немецком переводе под названием «Распутин, или Заговор императрицы» («Rasputin oder die Verschwörung der Zarin», 1926) и инсценированной под названием «Распутин, Романовы, война и восставший против них народ» («Rasputin, die Romanows, der Krieg und das Volk, das gegen sie aufstand»). Большой интерес вызывает также у немецких писателей, среди которых Генрих Манн, Брехт и Фейхтвангер, молодое советское киноискусство (фильмы Всеволода Пудовкина «Буря над Азией», 1928; «Конец Санкт-Петербурга», 1927; его же экранизация романа Горького «Мать», 1926; фильм Эйзенштейна «Броненосец Потемкин», 1925 и др.). В особенности фильм Эйзенштейна вызывает оживленные теоретические споры, а в романе Фейхтвангера «Успех» («Erfolg», 1930) выступает даже в качестве литературной темы. Советские фильмы в значительной степени предопределили развитие как художественного, так и документального кинематографа (в том, что касается техники фотосъемки, монтажа, операторского искусства). Интерес к советским фильмам влечет за собой экранизации произведений русской литературы, преимущественно Толстого и Достоевского. Местом встречи художников и поэтов становятся выставки, например «Первая русская художественная выставка» 1922 года в Берлине, на которой присутствовали Владимир Маяковский, Георг Гросс и Джон Хартфильд, и художественные объединения, как «Баухаус» в Веймаре, руководители которого Вальтер Гропиус и Ганс Мейер с большим интересом следили за развитием русского авангардистского искусства, знали творчество Василия Кандинского, Казимира Малевича и др. (Dmitrieva-Einhorn 1998: 739 ff.).

Особенно важной формой обмена культурными ценностями являются в 1920–1930-е годы контакты в области драматургии и театра, еще никогда не достигавшие такой степени интенсивности. Конечно, контакты были и прежде. Так, до 1914 года в Петербурге существовал «Немецкий театр»; русское театральное и оперное искусство испытало начиная уже с XVIII века значительное немецкое влияние. Система Станиславского во многом обязана своим появлением изучению Мейнингенского театра; в 1885 и в 1890 годах он дважды с большим успехом гастролировал в России – в Санкт-Петербурге, Москве, Киеве и Одессе. В 1906 году состоялись немецкие гастроли МХТа, способствовавшие распространению славы Чехова в Германии. В 1912 году Макс Рейнгард, ранее поставивший в Берлине спектакль «На дне» по пьесе Горького (1903), показал в России свой спектакль «Эдип-царь». Большой успех имел в Берлине русский балет, в особенности состоявшиеся в 1901–1902 годах гастроли Ballets russes Дягилева, реализовавшего идею синкретического произведения искусства (Gesamtkunstwerk), в котором декорации, костюмы и хореография составляли единое целое. Но после мировой войны и Октябрьской революции эти связи принимают совсем иной размах. В среде русской эмиграции возникает множество театральных трупп, благодаря которым и немецкий зритель мог увидеть всю пеструю картину русского предреволюционного театра.

Для литературы наибольшую роль играет в 1921–1923 годах именно советский театр (Böhmig 1990). Осенью 1922 года проходят гастроли Московского Художественного театра под руководством Станиславского, в 1923 и 1925 годах – гастроли московского Камерного театра Таирова, в 1927 году – гастроли Московского театра Агитпроп «Синяя блуза», в апреле 1930 года – гастроли Театра Мейерхольда, в 1926 и 1929 годах – русско-еврейского театра «Хабима». Разнообразие и динамизм русского театрального авангарда оказали глубокое влияние на развитие операционального театра в Германии. Предметом оживленной дискуссии становятся новые пьесы, новаторские постановки, концепции режиссерского театра, стремящегося к эмансипации от литературного текста, как, например, взгляды Таирова, изложенные в его книге «Записки режиссера», которая вышла в Германии уже в 1923 году под заглавием «Раскрепощенный театр» («Das entfesselte Theater»). Именно Таиров дал новый стимул развитию позднего экспрессионистского театра (Леопольд Йеснер, Карл Хайнц Мартин). Свидетельством соответствующих перекличек и взаимовлияний служит, в частности, постановка Вальтером Хазенклевером «Антигоны» в русском переложении Сергея Городецкого.

Для немецких драматургов и театральных деятелей 1920-х годов Россия представляет интерес в двух отношениях: их привлекают революционная тематика и экспериментальная форма (в спектаклях Мейерхольда, Таирова, Третьякова). Эрвин Пискатор часто обращается к русским текстам, организованный им в 1920 году совместно с Германом Шулером «Пролетарский театр» обнаруживает отчетливую ориентацию на искусство Советской России, его книга «Политический театр» («Das politische Theater», 1929) содержит лозунг «Россия наш идеал» (Reus 1978: 31 ff.). Октябрьская революция становится темой множества пьес. Таковы, например, инсценированная Пискатором одноактная пьеса Лайоша Барты «День России» («Russlands Tag»), пьеса Альфонса Паке «Грозный поток» («Sturmflut», инсценировка Пискатора 1926 года) или уже упоминавшаяся пьеса «Распутин, Романовы, война и народ, который восстал против них» (инсценировка Пискатора 1927 года). Большое значение имели личные встречи драматургов и режиссеров, в которых с немецкой стороны участвовали Брехт, Пискатор, Рейнгарт, с русской – Таиров, Мейерхольд, Третьяков и др. Взаимный интерес был настолько велик, что мог свести вместе и таких разных представителей тогдашнего авангарда, как Рейнгарт, Маяковский и Мейерхольд.

Недостаточно изучена деятельность немецкого агитпроп-театра. Так, труппа «Красный рупор» разработала в 1930 году по следам своего турне по Советскому Союзу сценическую программу, в которой показывался героический труд советских людей – строителей социализма (Reus 1978: 122). Спектакль, пользовавшийся до 1933 года большим успехом, пропагандировал социальные и политические достижения Советского Союза – в подчеркнуто контрастной манере, языком плаката, нарочито просто по содержанию, но с большой изобретательностью в области композиции и на пересечении различных изобразительных рядов: слова, жеста, акробатики, музыки (одним из авторов был Ганс Эйслер), живописи. Образцом агитпроповских спектаклей служила уже упоминавшаяся «Синяя блуза» – любительское театральное движение, шедшее из Москвы, получившее затем распространение в других городах СССР (позднее «Театр рабочей молодежи») и оказывавшее идеологическую поддержку молодой советской власти средствами сатиры и просвещения. Рабочий театр Германии учился у «Синей блузы». Множество пролетарских театральных коллективов из Германии гастролировали в разных советских городах, завязывали контакты, обогащая тематику и совершенствуя технику своих выступлений.

Встречи в условиях эмиграции: «Русский Берлин»

Высшая точка в развитии культурных контактов между Россией и Германией была достигнута к началу 1920-х годов, когда большая часть русской эмиграции обосновалась в Берлине (Mierau 1988a; Schlögel 1995). В 1918–1923 годах столица Германии представляла для эмигрантов значительный интерес. Берлин был одним из культурных центров Европы, находился географически на более близком расстоянии от России, чем Париж или Лондон, и к тому же жизнь в Берлине была вследствие инфляции несравнимо дешевле. В период между 1918 и 1924 годами в Берлине проживало около 500 000 русских, рекордные цифры приходятся на 1921–1923 годы. Целые районы, как Вильмерсдорф, Шарлоттенбург, район вокруг Нолленсдорфплац, были настолько плотно населены русскими, что владельцы лавок завлекали потенциальных покупателей надписями: «Здесь говорят и по-немецки» («Hier wird auch deutsch gesprochen»), а кабаретисты иронизировали над преобладанием русских в злых куплетах: «Rußki ist die große Mode, / Rußki oben schwimmt wie Kork, / Rußki macht es mit Methode, / Russisch ist schon ganz New York. /Rußki lieben Festestrubel / […] / Rußki haben Zarenrubel, / […] / Frauen kaufen Lippenschminke, / Perlenschnur und Reiherhut, / Denn mit etwas Pinkepinke / Lebt man auch im Ausland gut» (Колязин 1998: 25). Не так насмешливо, но явно без восторга откликается на это явление Альфред Дёблин. В своей положительной рецензии на гастроли Московского Художественного театра («Russisches Theater und Reinhardt» («Русский театр и Рейнхарт») // Prager Tagblatt, 20.12.1921) он с неприязнью пишет о русских эмигрантах, которые, в отличие от большинства немцев, могут позволить себе заплатить за дорогие билеты. В конце 1923 года, когда удалось сдержать инфляцию благодаря введению рентной марки, многие эмигранты переехали в Париж или Прагу.

Наряду с политическими эмигрантами Берлин привлекал многих русских художников и мыслителей, которым советская власть ничем не угрожала. Одни искали литературного успеха, другие – творческой атмосферы. К их числу относились, в частности, Максим Горький, Исаак Бабель, Алексей Толстой, Владимир Маяковский, Борис Пастернак, Сергей Есенин, Илья Эренбург, Андрей Белый, Марина Цветаева, лингвист Роман Якобсон, теоретик литературы Виктор Шкловский, художники Василий Кандинский, Александр Архипенко, Марк Шагал, Казимир Малевич. Эта эпоха описана и увековечена в книге воспоминаний Эренбурга «Люди, годы, жизнь» («Новый мир», 1960–1965). Многие из названных деятелей культуры находились, однако, в Берлине лишь короткое время. Но именно они больше всего способствовали обновлению литературной и художественной жизни, тогда как большинство русских эмигрантов, бежавших от революции, оставались на консервативных эстетических позициях. Благодаря русскому «нашествию» Берлин стал особым пространством, где в одном месте собрались представители самых различных социальных слоев и взглядов, которые – во всяком случае, до 1923 года – находились друг с другом в контакте, стараясь в условиях социального и политического хаоса, царившего на родине, сохранить лучшие достижения русской культуры.

История «русского Берлина» отмечена множеством разнообразных культурных инициатив, предпринимаемых различными организациями и учреждениями. Выходили такие журналы, как «Русская книга» и «Новая русская книга», основанный Горьким журнал «Беседа», близкий к символизму журнал «Царь-птица», издававшийся Эренбургом и Лазарем Лисицким, журнал «Вещь», нацеленный на организацию сотрудничества немецких и русских авангардистов, консервативные издания, как «Руль», «Голос России», «Новое слово», и издания, дружественно настроенные по отношению к Советской России – «Новый мир» и «Новая Россия». Кроме того, существовал ряд издательств, ориентированных на советский рынок, но по финансовым или цензурным соображениям предпочитавших работать в Германии. Таковы «Геликон», «Эфрон», «Нева», «Скифы» и др. В период между 1918 и 1928 годами зафиксировано около 80 эмигрантских издательств, многие из которых существовали лишь очень короткое время. На протяжении 1920-х годов мелкие и мельчайшие немецкие издательства выпустили в свет около сотни книг советских писателей (Schwarz 1965: 16). Существовали также книжные магазины и целые торговые сети («Москва») и разного рода учреждения, как, например, берлинский «Дом искусств», описанный Ильей Эренбургом (1891–1967) под именем «литературного Ноева Ковчега» – важнейшее место встреч между немецкими и русскими писателями, тесно связанное с «Домом литераторов» в Петрограде. Выдающиеся русские поэты и писатели сохранили свой берлинский опыт в художественных и документальных текстах. Так, Маяковский пишет стихотворение «Германия» (1922) и репортаж «Сегодняшний Берлин» (1923), Эренбург – «Визу времени» (1929), письма, мемуары, Виктор Шкловский – роман в письмах «ZOO или Письма не о любви», Владимир Набоков – несколько романов, где немцы изображаются не всегда дружелюбно, например, «Дар» (1937–1938), автобиографию «Другие берега» (1954), книгу «Путеводитель по Берлину» (1925). Образ Берлина 1920-х годов возникает на страницах стихов Андрея Белого, Пастернака, Ходасевича и др. Культурный ландшафт русского Берлина украшали несколько клубов («Клуб поэтов», «Клуб писателей»), союзов («Союз русских журналистов и писателей»), литературных кружков («Обезвелвол-пал» – «Обезьяня великая и вольная палата», «Веретено»), комитет вспомощестования и т. п. Задачи их были самыми разнообразными: забота о культурном наследии, что в особенности касалось недооцененных или запрещенных символистов, акмеистов и футуристов, организация или возобновление приостановленных литературных проектов, дискуссий по вопросам эстетики и мировоззрения, акций социальной поддержки нуждающихся. Упоминания заслуживает также русское кабаре «Синяя птица», где бывали и немецкие писатели, например Курт Тухольский, Альфред Польгар, Херварт Вальден, Эльзе Ласкер-Шюлер.

Но лишь немногие остались в Берлине навсегда, под кровом этой «мачехи русских городов», как назвал столицу Германии Владислав Ходасевич в стихотворении «Все каменное» (1923). Эмигрантский «русский Берлин» представлял собой остров-микрокосм посреди большого города, со своими учреждениями, ресторанами, магазинами, службами, культурными институтами, газетами, журналами, издательствами, клубами. Это приводило к известной изоляции, усилившейся к концу 1920-х годов. Русские эмигранты, не всегда владевшие немецким языком, во многих случаях оставались в своем кругу. Вскоре после «Рапалльского договора» эмигрантские круги утратили свое культурное значение. Советское правительство, конкретно Народный комиссариат просвещения под руководством Анатолия Луначарского (1875–1933), все больше подчинял культурные отношения между Германией и Советским союзом своему влиянию и контролю. В 1923 году многие авторы вернулись на Родину, среди них Пастернак, Андрей Белый, Шкловский и Алексей Толстой. Уже с начала 1930-х годов центр русской эмиграции переместился в Париж и Прагу.

Личные контакты с немецкими писателями поддерживали дольше всего Эренбург и Маяковский. К числу их личных знакомых относились братья Гельмут Харцфельд (Джон Хартфильд) и Виланд Херцфельде, Эрнст Толлер, Леонгард Франк, Йозеф Рот, Херварт Вальден и Георг Гросс. Местом встреч немецких и русских литераторов и художников сделался уже упоминавшийся «Дом искусств», также ателье художников, например супругов Пуни на улице Клейста, художников А. Гумича и Николая Карецкого или галерея Херварта Вальде-на «Штурм», кафе «Ландграф», «Леон» и самое известное из них – «Романское кафе». Еще одну возможность контактов предоставляли многочисленные культурные мероприятия, организуемые советским посольством в Берлине, берлинской секцией Всероссийского союза журналистов и др.

Учреждения, издательства, журналы

В эпоху Веймарской республики институциональные связи между русскими и немецкими писателями только зарождались. Хотя в 1922 году в Берлине было создано Объединение немецких и русских художников и писателей, более важную роль играли политические и социальные учреждения, из которых наряду с Обществом друзей Советского Союза следует называть в первую очередь два. Во-первых, существовавшее с 1919 по 1933 годы Немецкое общество по изучению Восточной Европы, которое поддерживалось усилиями ученых, журналистов, представителей промышленности и состояло под эгидой Министерства иностранных дел. Общество организовывало художественные выставки (например, в 1926 году – русской и византийской живописи, в 1929 – икон, в 1930 – грузинского искусства) и научные доклады, способствовало установлению и координации научных контактов. Принадлежавшие обществу органы печати – журнал «Восточная Европа» («Osteuropa», c 1925) и «Восточноевропейские исследования» («Osteuropäische Forschungen», с 1929 г.) – видели свою задачу в том, чтобы предоставлять обширную и хорошо проверенную информацию о Советском Союзе. Большой заслугой Общества стала забота о русских философах и ученых, которые были в 1922 году высланы из России. Удалось устроить на работу в университеты более 200 человек, в частности благодаря созданию в 1923 году «Русского научного института» в Берлине.

Еще больший общественный резонанс имела, во всяком случае поначалу, деятельность Общества друзей новой России, созданного на основе организации «Международная рабочая взаимопомощь». Оно также знакомило немцев с жизнью в Советском Союзе, стремясь вызвать симпатию к новому государству. В первые годы своего существования по инициативе общества происходили встречи русских и немецких художников и писателей, организовывались выставки, концерты, дискуссии и доклады, участниками которых с русской стороны нередко были известные политические лидеры и деятели культуры, например Анатолий Луначарский, Лев Троцкий, Константин Станиславский, Сергей Эйзенштейн. С немецкой стороны в работе общества принимали участие Томас и Генрих Манны, Бернгард Келлерман, Альберт Эйнштейн, Макс Осборн, Кэте Кольвиц, издатели Самюэль Фишер и Эрнст Ровольт, а также президент Рейхстага Пауль Лебе. С 1927 года Общество все больше проникается коммунистической идеологией. Если в начале деятельности Общества издававшийся им журнал «Новая Россия» еще публиковал произведения Валерия Брюсова и Исаака Бабеля, то в конце 1920-х годов он предпринимает попытки оправдания культа Ленина и усилившихся в Советском союзе политических репрессий.

Тем самым Общество друзей новой России заняло место в ряду тех политических сил, которые в период между 1918 и 1933 годами особенно активно содействовали культурному обмену между Германией и Советским Союзом, – компартии Германии и разделявших ее программу организаций. К ним относятся Красный фронт культуры, созданный Иоганнесом Р. Бехером Союз пролетарских революционных писателей, киностудия «Прометей-фильм». Значительную роль для рецепции советской литературы играли коммунистические ежедневные газеты, такие как «Красное знамя» («Rote Fahne»), выходившая большими тиражами (500 000 экз.) и пользовавшаяся широким спросом «Иллюстрированная рабочая газета» («Arbeiter-Illustrierte-Zeitung»), «Международная пресса» («Internationale Pressekorrespondenz»), «Тюрингенская народная газета» («Thüringer Volksblatt»), «Универсальная библиотека для всех» («Universum Bücherei fur Alle»). Благодаря им немецкая публика довольно рано познакомилась с такими репрезентативными произведениями, как «Города и годы» Константина Федина («Städte und Jahre», 1924), «Железный поток» («Der eiserne Strom», 1924) Александра Серафимовича, «Цемент» («Zement», 1925) Федора Гладкова. Интерес к советской литературе опирался на прочную культурную традицию, заложенную в 90-е годы XIX века немецкой социал-демократией. Так, Роза Люксембург, превосходный знаток польской и русской литературы, находясь в 1918 году в заключении, перевела на немецкий два первые тома книги Короленко «История моего современника» («Geschichte meines Zeitgenossen», 1905–1921). Написанный ею вступительный очерк под названием «Душа русской литературы» («Die Seele der russischen Literatur», опубликован также в журнале «Weiße Blätter», 1919) принадлежит к числу лучших марксистских работ о русской литературе.

Наряду с уже названными органами печати заслуживают упоминания также литературное приложение журнала «Nakanune», где публиковались произведения русских и немецких авторов (из немецких – Томаса и Генриха Маннов, Альфреда Керра, Альфреда Дёблина), журналы «Русское обозрение» («Russische Rundschau») и «Вещь» («Vešč»).

Значительную роль в распространении русской литературы играли немецкие издательства, проявлявшие, в особенности после Октябрьской революции, повышенный интерес к русской литературе и сочинениям, ей посвященным (Koenen 1998: 827–934; Hübner 2012: 53–149).

На примере издательств особенно хорошо видно, что в 1920-е годы русская литература вызывала интерес не только в Берлине, но и в других городах Германии. В Берлине особенно важны были издательство Фишера «Пропилеи» и издательство Ладыжникова. В Мюнхене находились уже с начала века известные своим вниманием к России издательства Пипера, Бека, Альберта Лангена, Георга Мюллера, Курта Вольфа, «Три маски», «Орхис», «Музарион», в Лейпциге – «Реклам», издательство Вильгельма Фридриха, издательство «Инзель», выпустившее в 1921 году еще одно немецкое собрание сочинений Достоевского, в Йене – издательство Дидерихса, в Потсдаме – издательства Кипенхойера и Кассирера. Что касается издания русской классики XIX века, то в этом направлении продолжали работать издательства Бека, Фишера, «Реклам» и «Инзель». Издательство Георга Мюллера также выпустило в период между 1918 и 1932 годами второе большое издание сочинений Тургенева в 12 томах (в качестве переводчиков выступали, среди других, Август Шольц, Людвиг Рубинер, Фега Фриш, Фред М. Бальте), издательство Пипера – уже упоминавшееся и вначале малоприбыльное издание сочинений Достоевского, в издательстве Бека вышли в 1924–1925 годах сочинения Пушкина, в мюнхенском издательстве Бухенау / Рейхерта его же «Статьи и страницы из дневника».

Именно в 1920-е годы в Германии начинают выходить собрания сочинений менее известных русских авторов. Так, в 1924–1927 годах издательство Бека выпускает девятитомник Лескова (в переводе Иоганнеса фон Гюнтера, Эриха Мюллера, Генри фон Хейзелера, Артура Лютера), а в издательстве Бруно Кассирера – четырехтомник Гончарова (в переводе Клары Браунер). В 1924 году у Бека выходит подготовленная Гюнтером и Элиасбергом трехтомная антология «Россия в ее поэтических документах» («Russland in dichterischen Dokumenten»). Кроме того, это же издательство опубликовало в рамках серии «Книги по введению в русскую сущность» («Bücher zur Einführung in das russische Wesen») статьи и материалы по философии, психологии, теологии, а также книгу Александра Элиасберга «История русской литературы в портретах» («Russische Literaturgeschichte in Einzelporträts», 1922, 1925). Произведения русской литературы в хороших переводах выпускают издательства Дидерихса (наряду с большим изданием сочинений Толстого, также Чехова и Горького), Георга Мюллера, издающего серию «Русская классика» (Пушкин, Гоголь, Тургенев), издательство Кипенхойера в серии «Новая книга» (Гоголь, Достоевский, Толстой, Тургенев), издательство Альберта Лангена (Чехов, Горький, Толстой, Достоевский, Гоголь и др.). Издательство «Три маски» выпускает обширную «Русскую библиотеку» («Russische Bibliothek»), включавшую в себя произведения Лермонтова, Одоевского, Гоголя, Достоевского, Толстого, Чехова, Алексея Ремизова в переводах Элиасберга и Гюнтера и имевшую своей задачей дать прочные знания в области русской литературы. Упоминания заслуживают в этом контексте и такие издательства, как «Нева», «Музарион», «Орхис», «Петрополис». Все они издавали не только классику, но, хотя и с известной осторожностью, также русских модернистов. Так, в упомянутой «Русской библиотеке» были опубликованы некоторые произведения Валерия Брюсова, Федора Сологуба и Алексея Ремизова, в «Петрополисе» издавался Эренбург. Распространение выдающихся модернистских произведений нередко брали на себя мелкие издательства, например, «Скифы», где вышла революционная поэма Александра Блока «Двенадцать» в переводе Вольфганга Грегера.

Что касается немецких изданий советских авторов, то следует отметить прежде всего венское издательство Пауля Сольнея, выпустившее около 80 книг, затем ряд маленьких издательств, стоявших на платформе КПГ и поддерживаемых советским правительством (Schwarz 1965: 16): издательство «Литература и политика», издательство «Интернационал молодежи», «Новое немецкое издательство» и издательство Карла Хойма / Льюиса Кенблея, но в первую очередь издательство Малика. Созданное в 1917 году по инициативе Георга Гросса и братьев Виланда и Гельмута Херцфельдов (известного художника-графика, выступавшего под псевдонимом «Джон Хартфильд») и придерживавшееся отчетливой левой ориентации, оно после 1933 года переехало в Прагу и Лондон, где продолжило выпуск многочисленных иностранных произведений, представлявших как литературу позднего реализма и классического модерна, так и экспрессионизма и дадаизма. Одним из главных направлений являлось издание советской литературы – произведений Маяковского, Эренбурга, Бабеля, Федина и в особенности Горького, чье семнадцатитомное собрание сочинение вышло в 1926–1930 годах. Примечательно, что издательство Малика публиковало и такие произведения, которые в Советском союзе не печатались.

Переводчики

Во многих названных издательствах работали превосходные переводчики, значение деятельности которых трудно переоценить. Именно они заложили основу столь интенсивной рецепции русской литературы, которая наблюдается в 1920-е годы. Не будь их, было бы невозможно представить себе того страстного увлечения русской литературой, которое испытали Томас Манн, Герман Гессе, Стефан Цвейг, Альфред Дёблин, Томас Бернхард и др. и которое оставило столь значительный след в истории литературы немецкой. Среди многочисленных переводчиков следует назвать таких как Август Шольц, Генри фон Хейзелер, Вольфганг Е. Грегер, Ольга Хальперн, Адольф Гесс, Ганс Руоф, Дмитрий Уманский, Карл Нетцель, Рейнгольд фон Вальтер. Но наибольший интерес представляют, пожалуй, Александра Элиасберг, Иоганнес фон Гюнтер и Артур Лютер.

Жизнь Александра Элиасберга, родившегося в 1878 году в Минске, во многих отношениях напоминает о Вильгельме Вольфсоне. Элиасберг так же происходил из семьи русских евреев и так же, как Вольфсон, рассматривал свою деятельность как посредническую миссию по распространению русской литературы в Германии – путем переводов или в жанре литературно-критического эссе. С 1906 года Элиасберг живет в Мюнхене, где вскоре становится одним из ведущих сотрудников издательства Пипера.

В Мюнхене же он познакомился с Томасом Манном и вскоре сделался, наряду с Мережковским, его верным советчиком во всех вопросах, касавшихся русской литературы. Два издания, подготовленные Элиасбергом – «Портретная галерея русской литературы» («Bildergalerie zur russischen Literatur», 1922) и «Шедевры русской прозы» («Meisterwerke der russischen Erzählkunst», 1921), вышли со вступительными статьями Т. Манна. Несмотря на признание Томаса Манна и Стефана Цвейга, «восточному еврею» Элиасбергу, как и Вольфсону, пришлось испытать в Германии отнюдь не только успехи и симпатию. На основании враждебного антигерманского высказывания жены Элиасберга его семья была в 1923 году выдворена из Баварии. Для человека, чувствовавшего столь тесную связь с Германией, это было тяжелым ударом. Он умер в 1924 году, в возрасте 46 лет, лишенный гражданства, одинокий и ожесточенный.

Подобно Вольфсону, Элиасберг сочетал широту интересов с тонким знанием русской литературы. Его переводы, выходившие у Бека, Пипера, Кипенхойера, Георга Мюллера, в издательствах «Три маски», «Орхис», «Инзель», охватывают всю историю русской литературы XIX – начала XX веков: творчество Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого, Лескова, Чехова, Мережковского, Бальмонта, Брюсова, Сологуба, Бунина, Ремизова, Эренбурга, а также Алексея Константиновича Толстого и Михаила Пришвина. Уже в первые годы пребывания в Мюнхене интерес Элиасберга вызвала поэзия символизма в лице Бальмонта, Гиппиус и Брюсова, включенных им в Антологию «Современная русская лирика» («Russische Lyrik der Gegenwart», Piper 1907). Но в центре его внимания находилась проза, выходившая в его переводах как в виде отдельных изданий, так и в форме антологий. К числу последних относятся «Великие русские» («Die grossen Russen», 1910), «Русская новеллы о любви» («Russische Liebesnovellen», 1919), «Новейшие русские прозаики» («Neue russische Erzähler», 1920), «Русский Христос» («Der russische Christ», 1922), «Русский Парнас» («Der russische Parnaß», 1922; совместно с братом Давидом). Элиасберг был не только переводчиком, он стремился познакомить своих читателей с законами историко-литературного развития и его культурно-историческими контекстами, как об этом свидетельствует его обширное предисловие к антологии русской лирики, его уже упоминавшаяся книга «История русской литературы в портретах» и другая его книга – «Русское искусство. Опыт характеристики русского национального своеобразия» («Russische Kunst. Ein Beitrag zur Charakteristik des Russentums», 1915). Кроме того, Элиасберг перевел на немецкий язык множество сочинений Дмитрия Мережковского.

Элиасберг довольно много сотрудничал с Иоганнесом фон Гюнтером (1886–1973), автором еще более влиятельным. Результатом их сотрудничества явились серия книг под общим заглавием «Русская библиотека» («Russische Bibliothek») и антология «Россия в поэтических документах» («Russland in dichterischen Dokumenten»). Гюнтер, как и Элиасберг, не только переводчик, но и эссеист, был превосходным знатоком русской литературы различных эпох. В 1909–1913 годах он был сотрудником журнала «Аполлон», дискуссионного форума символистов и акмеистов, хорошо знал ряд современных русских поэтов (Блока, Брюсова, Андрея Белого, Гумилева, Мандельштама, Ахматову и др.) и сам являлся представителем Серебряного века русской литературы. Одним из важнейших его учителей был Вячеслав Иванов (1866–1949). Но не меньшее внимание уделял Гюнтер и переводам поэтов и писателей XIX века (Лермонтов, Гоголь, Толстой, Чехов и др.). Стремление показать всю широту и разнообразие русской литературы, нашедшее отражение в антологиях «Русские рассказы о преступниках» («Russische Verbrecher-Geschichten»), «Русские рассказы о привидениях» («Russische Gespenster-Geschichten»), «Русские любовные истории» («Russische Liebes-Geschichten»), «Новый русский Парнас» («Neuer russischer Parnaß»), соединялось у Гюнтера с попытками представить русскую литературу как целое, как национальный феномен, обладающий ярким своеобразием. Именно так был задуман и составленный им совместно с Элиасбергом сборник «Россия в ее поэтических документах», призванный раскрыть специфически русские темы («Невский проспект», «Русские заграницей», «Поминовение усопших») с опорой на литературные тексты Гоголя, Достоевского, Толстого, Тургенева, Чехова, Кузьмы Горбунова и др. Знаток и почитатель творчества Стефана Георге, Гюнтер был одним из первых переводчиков и пропагандистов русской литературы, которые высоко ценили и постоянно подчеркивали эстетическое совершенство русских текстов как произведений словесного искусства. Самым известным произведением самого Гюнтера явилась его опубликованная в 1969 году автобиография «Жизнь на восточном ветру. Между Петербургом и Мюнхеном» («Ein Leben im Ostwind. Zwischen Petersburg und München»).

Еще более тесную связь между переводом и литературоведением демонстрирует деятельность Артура Лютера (Arthur Luther, 1876– 1955), выходца из русских немцев. В 1903–1914 годах он преподавал в Московском университете в качестве доцента по кафедре истории всеобщей литературы, с начала Первой мировой войны до 1944 года занимал должность библиотекаря в Лейпциге, с 1946 по 1951 год читал лекции по русской литературе и искусству в Марбургском университете. Наряду с переводами, охватывающими все периоды развития русской литературы Нового и Новейшего времени, Лютер создал целый ряд историко-литературных трудов, обнаруживающих глубокое знание предмета. К числу его работ в этой области – помимо небольших статей и заметок как, например, некролог Маяковского (1930) – относятся статья «Русская литература в Германии» («Russische Literatur in Deutschland» – Das deutsche Buch. Sonderheft Russland, 1923), содержащая, в частности, первый библиографический обзор произведений русских писателей, вышедших в Германии с 1919 по 1923 год, «История русской литературы» («Geschichte der russischen Literatur», 1924), две статьи к 100-летию со дня смерти Пушкина – «Пушкин и немецкий язык и поэзия» и «Пушкин в Германии» (Revue de Littérature comparée, 1937), «Краткая история русской литературы. От истоков до 1917 года» («Kleine russische Literaturgeschichte. Ein Überblick von den Anfängen bis 1917», 1949), культурно-историческое исследование «Московский Художественный театр» («Das Moskauer Künstlertheater», 1941) и др.

Август Шольц (August Scholz, псевд. Thomas Schäfer, 1857–1923) приобрел известность в первую очередь как переводчик произведений Максима Горького, хотя спросом пользовалась и его публицистика на тему русской литературы. Он лично знал многих русских писателей, например Леонида Андреева, и был единственным немецким переводчиком, чьи переводы были одобрены Горьким. Высокой оценки заслуживают также переводы Шольца из Рылеева, Гоголя, Достоевского, Толстого, Гончарова, Кольцова, Чехова и Андреева.

Среди переводчиков следует назвать далее имя Генри фон Хейзелера (Henry von Heiseler, 1875–1928), поэта, прекрасно знавшего как русскую, так и немецкую литературы и заслужившего в профессиональных кругах признание как один из лучших мастеров перевода. С 1898 года Хейзелер жил в Мюнхене и некоторое время был участником группы С. Георге. Застигнутый в 1914 году войной в России, он вынужден был провести там несколько лет и вернулся на Родину лишь в 1922 году. Хейзелер переводил также с английского и с французского, но больше всего с русского – произведения Пушкина, Достоевского, Тургенева, Лескова, Сологуба, Вяч. Иванова. В своих оригинальных произведениях он нередко обращается к образам русской истории (например, Борису Годунову).

Не только как переводчика, но и в полной мере как культурного посредника следует рассматривать и родившегося в Москве Карла Нетцеля (Karl Nötzel, 1870–1945). Наряду с переводами произведений Гоголя (сборник рассказов «Миргород») и Достоевского («Братья Карамзовы»), Нетцель создал также ряд монографий, посвященных России: «Россия сегодня. Введение на примере жизни и творчества Льва Толстого, в 2-х томах» («Das heutige Russland. Eine Einführung an der Hand von Tolstois Leben und Werken, 2 Bde», 1915–1918), «Основы русской духовности. Опыт психологического исследования духовной жизни России» («Die Grundlagen des geistigen Russlands. Versuch einer Psychologie des russischen Geisteslebens», 1917), «Введение в историю русского романа. Опыт толкования русской духовности и формотворчества» («Einführung in den russischen Roman. Versuch einer Deutung der russischen Geistigkeit und der russischen Formgebung», 1920), «Достоевский и мы. Опыт толкования безусловного человека» («Dostojewski und wir. Ein Deutungsversuch des voraussetzungslosen Menschen», 1920), «Жизнь Достоевского» («Das Leben Dostojewskis», 1925). Не лишенные сомнительных рассуждений о «русской душе», они имели тем не менее широкое влияние и заслужили положительную оценку Германа Гессе.

Еще один переводчик – родившийся в Риге и выросший в Москве Вольфганг Грегер (Wolfgang E. Groeger, 1882–1950) – приобрел известность своими переводами произведений Пушкина, Достоевского, Блока, Брюсова, Бальмонта, Михаила Булгакова, Иосифа Калинникова и других русских авторов.

Упоминания заслуживает также Рейнгольд фон Вальтер (Reinhold von Walter, 1882–1965), петербургский немец, ставший известным поэтом и искусствоведом, а также переводчиком и издателем произведений русских авторов в области литературы (в т. ч. Пушкина, Гоголя, Гончарова, Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова, Блока, Брюсова, Пастернака и Маяковского), истории (в т. ч. четырехтомной «Истории России» Василия Ключевского, вышедшей на немецком языке в 1924–1925 гг.) и философии (Лев Шестов).

Превосходные переводы произведений русских поэтов от Пушкина до Есенина были созданы в это время такими поэтами-переводчиками, как Дора Хиллер фон Гертринген, Ольга Хальперн, Корфиц Хольм, Дмитрий Уманский.

Переводами произведений советской литературы занимались также писатели, стоявшие на позициях коммунистической партии. Значение их деятельности заключается, в частности, в том, что они заложили прочную основу для обширной и интенсивной рецепции русской литературы в советской оккупационной зоне и в ГДР после 1945 года. Иоганнес Роберт Бехер (Johannes R. Becher, 1891–1958), поэт-экспрессионист, крупный деятель культуры, а позднее министр культуры ГДР, переводил произведения Маяковского и Демьяна Бедного, которые – поскольку Бехер не вполне владел русским языком – следует считать скорее переложениями, произведениями, созданными по мотивам творчества русских поэтов. Значительную роль в истории русско-немецкого культурного трансфера играл и австрийский поэт Гуго Гупперт (Hugo Huppert, 1902–1982). В 1927 году он участвовал в подготовке большого издания сочинений Маркса и Энгельса, выполнял в качестве представителя эмиграции различные функции в Коминтерне и, живя в Советском Союзе, занимал, по мнению его коллег, спорную позицию по отношению к сталинскому террору. Его главным литературным достижением явились переводы из Маяковского. Из эмигрантов, переехавших в СССР, в качестве переводчиков выступали также Фридрих Вольф (переводчик Всеволода Вишневского), Эрих Вейнерт (Лермонтов, Некрасов), Альфред Курелла (А. Твардовский).

Важную роль играли далее труды по истории литературы. Наряду с упоминавшейся «Историей русской литературы» Элиасберга и сочинениями Артура Лютера следует назвать также двухтомную «историю русской литературы» (1919) известного слависта Александра Брукнера и «Историю русской литературы» (1921) Эрнста Фридриха.

Результатом многообразной деятельности переводчиков рецепция русской литературы приобрела в 1920-е годы невиданный ранее размах и высокое качество. Во многих случаях переводчики и издатели были глубокими знатоками русской литературы и литературной жизни, прекрасно чувствовавшими художественные достоинства переводимых произведений и уделявшими большое внимание работе над литературной формой. Все большую роль начинает играть в связи с этим не столько интерес к русской экзотике и актуальным идеологическим контекстам, сколько аспект эстетический.

5.3. Путевые очерки

Чрезвычайно большую роль играли в истории немецко-русского культурного трансфера 1920–1930-х годов путешествия русских в Германию и немцев в Советский Союз. Путешествия такого рода, как и их описания, известны уже с эпохи Средневековья, но никогда эта форма познания чужого, этот опыт его постижения не отличались таким многообразием, как в данный, довольно краткий период, никогда еще литература путешествий не приобретала такого идейного и художественного значения и не играла такой заметной роли в формировании культурного трансфера.

Поездки советских писателей и художников в Германию, в некоторых случаях вынужденные, но нередко и добровольные, способствовали освоению немцами опыта пореволюционного авангардистского искусства. Так, Маяковский приезжал в Германию на протяжении 1920-х годов четыре раза, выступая с чтением стихов и обсуждая поставленные по его произведениям спектакли («Мистерия-буфф» была поставлена в 1918 году, «Клоп» – в 1929). Значительный вклад в ознакомление немцев с современной русской литературой внесли также Эренбург, Пастернак, Горький и многие другие. Кинорежиссеры Эйзенштейн и Пудовкин поражали воображение немецких современников в области нового киноязыка, теоретики литературы, такие как Виктор Шкловский, привлекали внимание к новой теоретической концепции – формализму.

В обратном направлении, из Германии в Россию, художников и мыслителей влекли ожидания эстетических, а более всего идейных открытий, которые обещал «большевистский эксперимент», состоявшийся в «самой увлекательной стране послевоенного мира», как называет Россию в своей автобиографии «Вчерашний мир. Воспоминания европейца» Стефан Цвейг. В 1920-е годы сотни немцев приезжали в Советский Союз, который намеренно стимулировал эту активность, в частности с помощью специально организованного «Всесоюзного общества по развитию культурных отношений с заграницей». После Октября Россия становится для немецких современников не экзотической, полуазиатской страной на чуждом Востоке, а сценой, на которой воплощаются актуальные социально-политические преобразования. Путевые очерки и репортажи немецких путешественников демонстрируют картину восприятия, впечатляющую разнообразием и идеологической противоречивостью стимулов и оценок, являя собой образец функционирования категории «альтеративности» в ее семантическом и структурном аспектах. Встреча с другой культурой порождает новый опыт самовосприятия личности, вступающей в непривычные диалогические отношения, и тексты, возникающие в процессе оформления этого опыта, несут в себе все богатство контрастов между своим и чужим. Образы и оценки этого «чужого» обнаруживают, как уже говорилось, глубокие противоречия, отражая позицию как заинтересованной критики, так и безоговорочного признания. Примерами той и другой служат в нашем дальнейшем изложении путевые очерки Генриха Фогелера, Лиона Фейхтвангера, Эгона Эрвина Киша, Армина Т. Вегнера и Йозефа Рота.

Позиция признания Советской России характерна в большей степени для художников и мыслителей левой ориентации, таких как Вальтер Беньямин, Альфонс Паке, Лион Фейхтвангер, Эрнст Толлер, Оскар Мария Граф, Франц Юнг, в особенности же писателей, разделявших программу КПГ и СПГ. К числу последних относятся члены «Союза пролетарских революционных писателей Германии», как Ганс Мархвица, Иоганнес Р. Бехер, Людвиг Ренн и др. С 1927 года немецкие писатели приглашаются в качестве гостей на съезды советских писателей (Москва, 1927, Харьков, 1930, Всесоюзный конгресс 1934 года) и описывают свои впечатления, как, например, Оскар Мария Граф. Но большая часть заслуживающих внимания очерков принадлежит перу авторов, посетивших Советский Союз индивидуально, по собственному желанию. Прежде всего следует назвать произведения писателя-коммуниста Франца Юнга, близкого к экспрессионизму и дадаизму. Его описания путешествия в Россию содержит шесть частей: «Путешествие в Россию» («Reise in Russland», 1920), «В Советскую Россию, на рабочий фронт. О производственной борьбе классов» («An die Arbeitsfront nach Sowjetrußland. Zum Produktionskampf der Klassen», 1922), «Голод на Волге» («Hunger an der Wolga», 1922), «История одной фабрики» («Die Geschichte einer Fabrik», 1924), «Новый человек новой России. Обзор первого этапа развития пролетарской прозы» («Der neue Mensch im neuen Rußland. Rückblick über die erste Etappe proletarischer Erzählkunst», 1924), «Духовная жизнь России сегодня» («Das geistige Rußland von heute», 1924). С одной стороны, Юнг дает исполненную воодушевления картину динамического развития личности советского человека, пробуждения в нем сознания личной ответственности за проводимые преобразования, с другой – описывает собственную практическую деятельность по организации помощи голодающим и в строительстве спичечной фабрики (Mierau 1988b; Fähnders 1998). Его тексты содержат также следы напряженных размышлений над современной теорией литературы и сопровождавшими ее становление дискуссиями. Так, очерк «История одной фабрики» представляет собой одну из первых немецких попыток воплощения концепции «литературы факта», выдвинутой Борисом Арватовым и Сергеем Третьяковым. Другими, не менее важными примерами путевой литературы являются книги Артура Холичера «Три месяца в Советской России» («Drei Monate in Sowjet-Rußland», 1921), Людвига Ренна «По дорогам России» («Rußlandfahrten», 1932), а также «Московский дневник» Вальтера Беньямина, который он вел зимой 1926/27 («Moskauer Tagebuch», первая публикация 1980 г.). Новый общественный строй представлен в этих произведениях с различных точек зрения, нередко по контрасту с отрицательным образом западного капитализма, с явным стремлением пережить социальную утопию как реальность. Они входят в длинный ряд немецкоязычных текстов, которые, отражая самые разные идеологические взгляды, объединены надеждой на духовное возрождение и экзистенциальное обновление, идущее из России. Во многих из них (например, у Франца Юнга и Генриха Фогелера) многократно возникает тема «нового человека», в которой революционные и коммунистические идеи сочетаются с характерной, например для Рильке, Андреас-Саломе или Томаса Манна, критикой западной цивилизации и с экспрессионистским пафосом веры в человека. Россия нередко представляется путешественникам «землей обетованной», и это предопределяет как характер восприятия того, что они наблюдают во время путешествия, так и характер изображения своих впечатлений в соответствующих текстах, влияя на принципы отбора, организации и оценки материала. Образ Советской России нередко отличается в этих произведениях крайней субъективностью, окрашен эмоциями, идеалами и обстоятельствами личной жизни их авторов.

Генрих Фогелер

Одним из таких примеров является «Путешествие по России» («Reise durch Russland») Генриха Фогелера (Heinrich Vogeler, 1872–1942), художника, связанного со школой Ворпсведе. Он был в Советском Союзе в 1923–1924 годах, а в 1925 году опубликовал иллюстрированный 31 рисунком отчет о своем путешествии, в котором он подробно описывает социальные перемены в России, особенно в области воспитания. Ему кажется, что он стал свидетелем зарождения нового типа личности, и он тенденциозно, с наивным восхищением убеждает в этом читателя. Все, что он видел, получает безусловную восторженную оценку, даже отсев и изоляция инакомыслящих, в связи с которыми Фогелер сочувственно употребляет выражение «чистка». Речь автора выдает стремление к идентификации, свидетельствует о поисках духовного убежища. Описывая социальные пространства и процесс становления нового общества, он, как и многие другие авторы, нагнетает контрасты прошлого и настоящего – того, что находиться «здесь», у него перед глазами, и что находится «там», в Германии и Европе. Цель этих контрастных описаний – создание однозначно положительной картины жизни в СССР, тогда как «свое» пространство подвергается столь же однозначной критике. Тем самым «Путешествие в Россию» представляет собой своего рода «текст исхода», предвосхищающий позднейший переезд Фогелера в Советский Союз. Экспрессионистский стиль сочетается в книге Фогелера, как и в ряде других произведений этого жанра, с мышлением и языком религиозного характера, как свидетельствует об этом уже подзаголовок «Рождение нового человека». По существу, книга относится не столько к жанру путевого очерка, сколько к жанру социальной утопии. Примечательно, что именно судьба Фогелера является одной из трагических страниц истории русско-немецких отношений: «Земля обетованная» обернулась для него депортацией и преследованиями, в результате которых он, обедневший и одинокий, умирает в 1942 году от голода в Казахстане.

Лион Фейхтвангер

Политические события после 1933 года еще больше способствовали тому, чтобы немецкие эмигранты возлагали свои надежды на Советский Союз. Подтверждением этого факта является пугающее отсутствие критики в путевом очерке «Москва 1937. Отчет о поездке для моих друзей» («Moskau 1937. Ein Reisebericht für meine Freunde»), принадлежащем такому значительному писателю, как Лион Фейхтвангер. Пугающее впечатление эта книга производит потому, что Фейхтвангер, автор талантливых и знаменитых исторических романов («Безобразная герцогиня», 1923; «Еврей Зюс», 1925), использует свое литературное мастерство для того, чтобы приукрасить мрачную картину сталинской эпохи. Фейхтвангер (1884–1958) приехал в Советский Союз вместе с Гербертом Маркузе, его женой и писательницей Лило Даммерт по приглашению Союза советских писателей и находился в России с ноября 1936 по февраль 1937 годов. Одной из целей визита были переговоры по поводу экранизации его романов «Успех», («Erfolg» – роман содержит главу под названием «Броненосец Потемкин», где автор с восхищением пишет об Эйзенштейне) и «Семья Опперман» (1935; первоначальное название «Geschwister Oppenheim», 1933). Кроме того, предполагалось обсудить его участие в московском журнале немецкой эмиграции «Слово» («Das Wort»). Фейхтвангер был встречен крайне приветливо, вершиной его признания стала многочасовая личная встреча со Сталиным.

«Москва 1937» представляет собой идеологическую конструкцию, созданную с большим профессиональным искусством. Уже в предисловии Фейхтвангер признает, что пишет как человек, безусловно симпатизирующий Советскому Союзу, в котором он видит царство разума, противостоящее фашистскому варварству. Он повествует о счастливых советских гражданах, преимуществах плановой экономики, образцовой системе воспитания, об Иосифе Сталине как скромном и прозорливом народном вожде, которого отличает богатство идей и талант политического деятеля. Восхвалению Сталина служит, в частности, пристрастное противопоставление его Троцкому, за которым Фейхтвангер признает лишь литературный, но не политический талант. На фоне предпринятой Сталиным лишь несколькими годами ранее насильственной коллективизации и уничтожения около 500 000 крестьян-кулаков почти цинично звучат оды Фейхтвангера, воспевающие «счастливую жизнь» советского крестьянства. Столь же односторонне освещает он и непосредственно касающуюся его сферу искусства и литературы. Осторожно высказывая сомнения по поводу предписывающего оптимизм метода социалистического реализма и государственного контроля над деятельностью художников, он тем не менее не замечает репрессивного характера советской культурной политики, фактов изоляции и изгнания своих коллег-писателей, и не просто не замечает, а даже восхваляет «толерантность» советской системы. Апогеем этих пристрастных суждений становится изображение второго процесса над троцкистами, который Фейхтвангер наблюдал лично, и позорная оценка этого показательного процесса как «партийного суда», оправданного принципами нового общественного строя.

Книга Фейхтвангера не является путевым очерком в собственном смысле слова. С самого начала обращает на себя внимание отсутствие подлинного любопытства, желания понять что-то неизвестное – основной предпосылки литературы путешествий. В жизни другой страны для Фейхтвангера нет ничего чуждого, таинственного, ибо она подчинена всеопределяющему принципу разума. В силу этого убеждения книга напоминает политический трактат, литературный текст получает смысл общественного поступка. Агитационная задача открыто провозглашается уже в предисловии («Итак, я свидетельствую»), где поездка в Москву декларативно подается как проверка и подтверждение успеха социального эксперимента, в ходе которого впервые в мировой истории регуляторами общественной жизни выступают разум и способность суждения.

Формулируя свои взгляды, Фейхтвангер использует ряд риторических и литературных приемов. Таков в особенности прием контраста, призванный убедить читателя в достоверности авторских высказываний. Вначале Фейхтвангер сам ставит их под вопрос, разыгрывает жест рефлексивного самоконтроля, роль сомневающегося наблюдателя («Я часто спрашивал себя»), говоря о «неизбежной необходимости все снова и снова проверять свои выводы, чтобы корректировать их то с одной, то в другой стороны». Затем, однако, подобная антиципация возможного отрицания своей позиции «сочувствующего» вновь подвергается отрицанию, разоблачается как несправедливая и ошибочная перед лицом положительного опыта, определяющего общее впечатление от Советского Союза. Частью этой риторической стратегии служат и критические замечания Фейхтвангера, касающиеся «болезненных недостатков», таких как нехватка жилья, экономические трудности и бюрократия. Высказывая их, Фейхтвангер тотчас же снимает их остроту, поскольку подчеркивает, с какой терпеливой твердостью переносят эти трудности советские граждане, убежденные в конечном успехе социальных преобразований. То, что западному наблюдателю кажется недостатками, интерпретируется Фейхтвангером как ступень еще не до конца пройденного пути к уже близкому абсолютному совершенству нарождающейся общественной системы. Такого рода аргументация и множество предсказаний светлого будущего сближают путевой очерк с жанром социальной утопии. Принцип контрастов преобладает и в описании и оценке политической жизни, построенных на противопоставлении как прошлого и настоящего, так и – в пространственном отношении – Запада и Востока. Последняя оппозиция конкретизируется в постоянных сравнениях условий жизни в Советском Союзе с соответствующими формами и атмосферой жизни в Германии и Европе. Если фашистская диктатура держится на запретах и порождает критику, жалобы и недовольство, то сталинская Россия характеризуется открытостью, довольством, преобладанием атмосферы согласия, удовлетворенности и счастья. По принципу контраста построена и сравнительная характеристика Сталина и Троцкого. Еще одной важной стилевой чертой книги Фейхтвангера является та «внутренняя диалогичность», которая была описана М. Бахтиным. Предвосхищая и формулируя возражения и предрассудки своих фиктивных собеседников, Фейхтвангер нередко строит свой текст как ответ на предполагаемый вопрос, например: «Может быть, меня спросят, что дает мне право высказывать столь определенные суждения…» Внутренней диалогичности соответствует в ряде случаев и внешняя, когда Фейхтвангер набрасывает диалогические сцены, не называя имен своих собеседников, обозначая их местоимениями «они» или «некто». Диалогизм нужен Фейхтвангеру не в последнюю очередь для маскировки того очевидного факта, что жизнь людей в Советском Союзе осталась им, в сущности, непонятой. Именно это отличает его книгу от описаний, которые дают другие, также симпатизирующие советскому эксперименту авторы, например Альфред Курелла в его книге «Я живу в Москве» («Ich lebe in Moskau», 1947), где лакировка действительности сочетается все же с правдивыми деталями в изображении советского быта (воспитание детей, работа издательств, жилищные условия). Фейхтвангер же слишком мало опирается на личный опыт, слишком часто ссылается на мнение неназванных, но, как ему представляется, надежных людей («люди, которым можно верить, рассказывали мне…»), приводит подробный статистический материал и, лишь симулируя честные поиски правды, исподволь настаивает на своей позиции всезнающего рассказчика. В результате его текст, несмотря на все стилистические уловки, раздражает своим однообразием, а порой и наставительностью. Это относится и к суждениям, касающимся литературной жизни, хотя в этом случае Фейхтвангер, хотя бы иногда, позволяет себе критические выпады против предписанного властью социалистического реализма. Апологетический тон книги в полной мере соответствует ее пропагандистскому замыслу, что лишь подтверждают многочисленные ссылки на произведения и речи Ленина, которым придается значение истины в последней инстанции.

Книга «Москва 1937» представляет собой гнетущий образец предвзятого партийного мышления, обусловленного стремлением Фейхтвангера найти противовес расизму и репрессиям, жертвой которых он стал у себя на родине. Она показывает, что один диктаторский режим может деформировать сознание художника настолько, что он может потерять способность понять истинную природу другого диктаторского режима.

Апологетический текст Фейхтвангера является также свидетельством его стремления утвердить свой авторитет в споре с другими современными толкованиями советского эксперимента. Фейхтвангер пишет свою книгу как полемический ответ Андре Жиду, главному представителю «критической фракции». В своем путевом дневнике «Возвращение из СССР» («Retour de l’URSS», 1936) Жид дал весьма критическую картину жизни в сталинской империи, за что подвергся массированным нападкам со стороны левых интеллектуалов. Одна из статей, направленных против Жида, принадлежала и Фейхтвангеру. Она называлась «Эстет в Советском Союзе» («Ästhet in der Sowjetunion»), была опубликована в феврале 1937 в эмигрантском журнале «Слово» («Das Wort») и вызвала бурную дискуссию среди немецких эмигрантов на страницах другого журнала – «Новая всемирная сцена» («Die Neue Weltbühne»), в которой принял участие и Клаус Манн, опубликовавший статью в защиту Жида под названием «Спор вокруг Андре Жида» («Der Streit um Andre Gide», 11.02.1937).

Путевые заметки самого Клауса Манна «Заметки из Москвы», опубликованные в издаваемом им эмигрантском журнале «Собрание» («Die Sammlung», 1934), сочетают в себе интерес к Советскому Союзу с немалой долей скепсиса и свидетельствуют о том, что и после 1933 года эмигрантская литература была способна к трезвой и дифференцированной оценке СССР. Клаус Манн был в Москве и Ленинграде как участник Первого съезда советских писателей в 1934 году. Как явствует из его кратких заметок, многое произвело на него глубокое и благоприятное впечатление: активное участие населения в общественной жизни, широкий интерес к современной и классической литературе, небывалое духовное единство авторов и читателей. Вместе с тем он сохраняет осторожную дистанцию по отношению к демонстративному оптимизму и материалистическому мировоззрению своих советских коллег и немецких коммунистов, его настораживает принцип коллективизма, утрата внимания к иррациональному, таинственному и трансцендентному в жизни и культуре. Когда в 1942 году он пишет свою автобиографию «Поворотный пункт» («The Turning Point»; переработанная немецкая версия «Der Wendepunkt» вышла посмертно в 1952 г.), его критическая позиция становится еще более отчетливой и определенной.

Критическое отношение к Советскому Союзу уже ранее дает себя знать и в творчестве таких немецких писателей, как Йозеф Рот, Армин Т. Вегнер и Эгон Эрвин Киш, а также в опубликованном еще в 1919 году очерке «В коммунистической России. Письма из Москвы» леволиберального журналиста Альфонса Паке – автора, внесшего важный вклад в осмысление русской революции и ее последствий. Все они понимали яснее, чем Фейхтвангер, что новая общественная система, которую он восхваляет как торжество разума, враждебна достоинству творческой личности и не столько реализует, сколько дезавуирует идеал «нового человека».

Эгон Эрвин Киш

Эгон Эрвин Киш (Egon Erwin Kisch,1885–1948), прославившийся как «неистовый репортер» и рецензент современной советской прозы (в т. ч. романа Гладкова «Цемент»), впервые побывал в Москве в 1925 году, затем участвовал в работе писательского съезда в Харькове в 1930 году (вместе с Анной Зегерс, Иоганнесом Р. Бехером, Гансом Мархвицей) и в последний раз посетил Советский Союз в 1932 году. Результатом этой последней поездки стал репортаж «Азия основательно переменилась» («Asien gründlich verändert»).

Уже более ранний его репортаж «Цари, попы, большевики» («Zaren, Popen, Bolschewisten», 1927) содержит, в отличие от очерков Фогелера и Фейхтвангера, увлекательный, многосторонний и дифференцированный образ новой России. Киш пишет о городском транспорте Москвы и элегантных дамах на Невском проспекте в Ленинграде, размышляет о различиях между двумя городами, рассказывает о тяжелых условиях труда в шахтах Донбасса, о республиках на южной окраине Советского Союза, о своих беседах со священниками армянской церкви, о правилах чаепития, о жизни швабов на Кавказе. Написано все это необычайно живо и выразительно, остроумно, с множеством аллюзий и глубоким чувством истории. Не скрывая своей симпатии к Советскому Союзу, Киш тем не менее не закрывает глаза и на недостатки в экономике и социальной жизни, рассказывает о нищих на улицах Москвы, о нужде и нехватке жилья.

Йозеф Рот

Наряду с репортажами Киша особое место среди газетных репортажей о Советском Союзе занимает «Путешествие в Россию» («Reise in Russland», опубликовано во «Frankfurter Zeitung», 14.09.1926– 19.01.1927) Йозефа Рота (Joseph Roth, 1894–1939), отличающееся широтой тематики и высокими литературными достоинствами. Рот приехал в Россию в качестве корреспондента «Франкфуртер цайтунг» в августе 1926 года, в то время, когда в СССР происходили большие экономические и социальные перемены, шли споры, связанные с введением Новой экономической политики (НЭП), предметом острых дискуссией стали институты брака и семьи, наметились репрессивные тенденции в области культурной политики. В СССР Рот был известен и пользовался доверием, перед поездкой он много читал и встречался с советскими коллегами. Эти знания отразились в его информативных и талантливых очерках о Москве, Приволжье, Кавказе, о положении евреев, о религии и культурной политике, которые получили высокую оценку в советской прессе, в частности в отзыве Исаака Бабеля. Стиль Йозефа Рота привлекает выверенностью соотношения между строгой документальностью и образным, метафорическим языком. Так, описывая военный парад, он сравнивает его с драматическим спектаклем, громкоговорители называет черными ртами, часы предстают как человеческие существа. Репортажи Йозефа Рота исполнены симпатии к Советскому Союзу, автор ясно сознает, что у него на глазах происходит грандиозный исторический переворот. Но одновременно он видит, что перед ним «всемирная история с лицом под вуалью», и беспощадно регистрирует недостатки: повседневные тяготы и лишения, мелкобуржуазность в мыслях и поступках, духовную и художественную посредственность, оправдывающую себя верностью идеологии. Кроме того, в главе «Россия идет в Америку» Рот развенчивает наивные иллюзии западных интеллектуалов. В отличие от них – его и сегодня актуальная книга показывает это со всей отчетливостью – Рот, именно в результате поездки в Россию, не верит больше в то, что советское государство воплощает в себе новое начало мировой истории; в письме к Вальтеру Беньямину он признается в том, что если ехал он в Советский Союз как убежденный социалист, то возвращается оттуда законченным роялистом.

Армин Т. Вегнер

Среди многочисленных путевых очерков о России выделяются несколько особенно талантливых, сегодня, к сожалению, почти забытых произведений. К их числу относится, например, книга Армина Т. Вегнера (1886–1978), известного писателя-экспрессиониста и убежденного пацифиста, первым представившего документальные свидетельства о геноциде армян турецким правительством. Его книга о России под названием «Пять пальцев над тобой. Символ веры человека нашего времени» («Fünf Finger über Dir. Bekenntnis eines Menschen in dieser Zeit») вышла отдельным изданием в 1930 году (ранее в пяти выпусках в журнале «Ди Тат» («Die Tat», 1928)). Откровенность, точность анализа фактов, богатство знаний и сила художественного воплощения делает эту книгу одним из самых выразительных образцов своего жанра. Она с особой ясностью демонстрирует ту черту, которая с самого начала характеризует дискурс о России того времени, – сочетание напряженного интереса и ощущения чуждости. В основе книги опыт и впечатления, полученные автором в ходе пятимесячного путешествия по Советскому Союзу, которое он совершил в 1927 году, побывав в Москве и Ленинграде, в Крыму и на Кавказе, добравшись до самой границы с Персией. Информация, содержащаяся в книге, разнообразна и точна, представлена образно и увлеченно, что обеспечило ее положительное восприятие и широкое воздействие. В отличие от Фейтвангера, Вегнер рассматривает путешествие как форму постижения чужого и уже вначале книги формулирует свою задачу как самоопределение перед лицом неведомого, переоценку своего «Я», «страсть к безграничному» и освобождение сознания из ментального плена. Одним из лейтмотивов книги является таинственная непостижимость советской жизни, даже сокращенного наименования нового государства («Буквы СССР, встречающие повсеместно, производят магическое впечатление, почти такое же, как буквы на кресте Христовом»). Подобные формулировки свидетельствуют о том, что Вегнеру, в отличие от Фейхтвангера, советское государство представляется не царством разума, а воплощением своего рода эрзац-религии. Подобно многим другим путешественникам, он не скрывает своих симпатий, ждет от своей поездки идейного прозрения, как на это указывает уже подзаголовок «Символ веры». Но он не закрывает глаза и на такие предвещающие сталинскую диктатуру факты и явления, как рост государственного капитализма, пуританство, цензура, преследование инакомыслящих, антисемитизм. Восхищение смешивается с неприятием, грандиозные надежды с разочарованием. Кроме того, путешествие означало для Вегнера познание русской литературы, встречу «со страной Толстого, Гоголя и Достоевского», писателей, которые, по его собственному признанию, стали для него самым сильным литературным впечатлением его жизни.

Искренность и дифференцированность изображения и оценок проявляется и в художественном стиле. Книга Вегнера представляет собой пример жанрообразующего для путевого очерка объединения поэзии и публицистики. Текст состоит из кратких повествовательных эпизодов, описаний, дневниковых записей и писем (в т. ч. Горькому и Эрнсту Толлеру), демонстрируя разнообразие композиционно-речевых форм и стилистических решений. В особенности фрагменты дневника и письма сохраняют непосредственность переживания, не встроенного, как в большинстве других произведений в нарративную структуру и намеренно нарушающего лишь намеченную сюжетную последовательность. Восторги легко уступают место глубокому скепсису, трезвые описания перемежаются образами тайны и угрозы. Синтаксис, лексика, метафоры и символы свидетельствуют о близости автора к экспрессионизму. Парад напоминает оргиастический танец («Рядом с нами ревела толпа. <…> все быстрее галоппировала масса, вихрем проносившаяся над площадью»). Обилие цветовых символов таково, что становится труднообозримым и кажется почти избыточным. Преобладает красный цвет, символизирующий одновременно революцию и смерть. Так, например, Вегнер описывает ночное освещение Москвы, празднующей десятилетие Октябрьской революции: «Когда стемнело, во всех витринах засветились красные огни, лампы и свечи. <…> Народ проходил мимо этих витрин бесшумно и почтительно, как мимо красных капелл <…> Ночь росла, и пурпурное сияние распространялось все глубже. Большие электрические фонари на площадях, в ореоле красного света, отбрасывали на мостовую кровавые блики. Целые ряды примыкающих друг другу домов светились как громадные эшафоты <…> Все окна источали кровь». Вегнер стремится к эстетическому впечатлению, насыщает свой текст интертекстуальными элементами. Патетике авторской речи соответствуют цитаты из Маяковского (поэма «150 000 000», 1921), с которым Вегнер повстречался в поезде по дороге на Кавказ и который показался ему «размахивающей кулаками гориллой с лирической глиняной трубкой во рту», а также цитаты из «Макбета» Шекспира, произведений Достоевского, Горького и ряда других писателей. Литературность вегнеровского текста проявляется и в том, что увиденное путешественником нередко получает интерпретацию в свете эстетических категорий. Так, русская революция названа созидательницей нового мифа, выросшее из нее государство – «новой сценой», жизнь, которая на ней разыгрывается, – «социальной драмой», здания возвышаются «как романы Достоевского». Подобно Фейхтвангеру Вегнер называет свое произведение «исповедью», но в отличие от него, выдерживает характерную для жанра исповеди субъективность и на уровне художественной формы. Повествовательные эпизоды постоянно перебиваются размышлениями, вопросами, обращенными к читателям и к самому себе, эмоциональными признаниями, описанием своих душевных состояний. В силу этого путевые очерки Вегнера представляют собой не только источник информации, но и, в отличие от многих других произведений этого жанра, выразительный человеческий документ, свидетельствующий о внутренней противоречивости и надломленности его автора – представителя леволиберальной интеллигенции своего времени. Вегнер знает, что по сравнению с Веймарской республикой новый общественный строй при всех его недостатках заключает в себе истину, и все же его вывод гласит: «Я знаю это – и не чувствую себя счастливым». Как и многие его современники, он связывает с Россией воплощение своих утопических чаяний. Об этом свидетельствует обилие в его тексте мессианской лексики, оценка Ленина как «мертвого Христа революции», характеристика Москвы как красного Иерусалима, юбилейного парада на Красной площади – как «праздника красных паломников», включение в текст цитаты из поэмы Маяковского «150 000 000»: «Сегодня в рай Россию ринем / За радужные закатов скважины». Одновременно книга Вегнера убеждает в том, что к концу 1920-х годов большинство левых немецких интеллектуалов ясно осознали иллюзорность своих надежд. Показательно, что уже в 1927 году Вегнер характеризует Сталина как «усатого боярина со складкой азиатской жестокости», чья «почти добродушная улыбка» предвещает смерть и уничтожение.

Чем дольше находится Вегнер в России, тем отчетливее его светлые ожидания уступают место разочарованию, и, покидая Россию, он в «Письме комсомолке» признается: «Вопреки всей моей увлеченности Россией, меня мучают сомнения и пугающие вопросы».

На примере собственной биографии Вегнер радикально и критически переосмысляет проблему соотношения личности и коллектива и вместе с нею – все основополагающие идеи исторического материализма, в особенности веру в возможность ненасильственного исторического развития, реализующего принципы разума и прогресса. Итогом путешествия становится включенное в книгу письмо автора к Эрнсту Толлеру, в котором Вегнер, признаваясь в своей надломленности и противоречивости, формулирует, справедливый для многих поэтов и мыслителей его эпохи вывод о том, что «нам, видимо, самой судьбой суждено было пасть не на баррикадах, а между ними ибо мы, вероятно, и в самом деле, являемся лишь “промежуточным звеном” великого перехода».

Роль литературы путешествий для развития русско-немецких литературных связей была чрезвычайно велика. С одной стороны, она способствовала открытию новых тем и методов в литературе и искусстве, с другой – подготовила восприятие немецкими писателями формировавшейся в эти годы доктрины социалистического реализма, оказавшей влияние на творчество некоторых стоявших на позициях КПГ писателей, таких как Анна Зегерс, Иоганнес Р. Бехер, Франц Карл Вейскопф, Ганс Мархвица. В 1920–1930-е годы эти и многие другие немецкие писатели неоднократно бывали в Советском союзе как представители «Союза революционных пролетарских писателей Германии», гости и члены «Российской ассоциации пролетарских писателей» (РАПП) и других организаций. Вместе с тем путешествия явились точкой отсчета в весьма противоречивом процессе переоценки марксистских позиций в области эстетики и философии истории. В историко-литературном плане, наконец, большой интерес представляют многочисленные путевые заметки театральных деятелей или людей, близких к театру и заинтересованно обсуждавших открытия советского театрального искусства, эксперименты Таирова, Вахтангова, Мейерхольда. Таковы, например, очерки Артура Холичера «Три месяца в Советской России» («Drei Monate in Sowjet-Rußland», 1921) или Курта Керстена «Моква – Ленинград. Зимнее путешествие» («Moskau – Leningrad. Eine Winterfahrt», 1924). Кроме того, следует отметить, что до середины 1930-х годов в связи с активным развитием немецко-русского сотрудничества в области экономики (после заключения договора о взаимной торговле между СССР и Германией от 06.05.1921) и промышленности, в частности производства вооружений, а также в условиях активизации туризма (в результате основания в 1929 году государственного турагентства «Интурист») общее количество посещений Советского союза немцами, а соответственно и количество текстов, в которых путешественники излагали свои впечатления, росло постоянно и лавинообразно; в период между 1921 и 1941 годами зафиксировано более 900 сочинений такого рода (Metzger 1991).

5.4. Признание всемирного значения русской литературы в немецкоязычной эссеистике

Интенсивный культурный взаимообмен начала ХХ века вызвал к жизни множество эссеистических произведений, посвященных русским писателям и их творчеству. Первые произведения такого рода принадлежали малоизвестным авторам, таким как Герберт Эйленберг, создавший литературные портреты Гоголя и Толстого в сборнике «Последние картины» («Letzte Bilder», 1915), или уже упоминавшимся Браму, Бару, Вольфенштейну и др. Подлинно значительные эссе о русских писателях появляются лишь в 1920–1930-е годы на фоне бурных творческих дискуссий, в ходе которых немецкие писатели обращаются к опыту русской литературы в поисках новых мировоззренческих и эстетических позиций. Особенностью этих эссеистических произведений является их открытая субъективность, позволяющая их авторам своевольно находить в рассматриваемых явлениях русской литературы черты сходства и точки соприкосновения с собственным творчеством, доходя иногда до полной самоидентификации с этими явлениями. Это характеризует эссе Стефана Цвейга, Германа Гессе и Томаса Манна, так же как Альфреда Дёблина, Вальтера Беньямина и Георга Лукача. В центре внимания продолжают находиться Достоевский и Толстой, но наряду с ними в поле зрения немецких литераторов все чаще попадают и такие писатели, как Лесков или Горький, а также современные советские авторы. С другой стороны, заметно стремление рассматривать русских писателей в широком культурно-историческом контексте, включая их в один ряд с великими художниками других национальных литератур. Проявившаяся уже в конце XIX века, в работах Карла Хенкеля, Ойгена Цабеля и Отто Брама, эта тенденция теперь нарастает и получает углубленное развитие.

Стефан Цвейг

К числу лучших образцов этого жанра, несомненно, относятся эссе Стефана Цвейга (1881–1942) «Три мастера. Бальзак – Диккенс – Достоевский» («Drei Meister. Balzac – Dickens – Dostojewski», 1920), «Три поэта своей жизни. Казанова – Стендаль – Толстой» («Drei Dichter ihres Lebens. Casanova – Stendhal – Tolstoi», 1928), а также его посмертно опубликованное в 1947 году в «Цайт унд вельт» («Zeit und Welt») эссе «Толстой как религиозный мыслитель и общественный деятель» («Tolstoj als religiöser und sozialer Denker», 1937). Эссеистика Цвейга изобилует отсылками к русской литературе. В 1928 году он приезжал в Советский Союз на столетний юбилей Толстого и, подобно многим другим немецким путешественникам, изложил свои впечатления в очерке «Поездка в Россию» («Reise nach Russland»), опубликованном в «Нойе Фрейе Прессе» («Neue Freie Presse») за октябрь – ноябрь 1928 года. Цвейг описывает Советскую Россию конца 1920-х годов благожелательно, но сохраняя известную дистанцию, рассказывает о своих встречах с писателями, такими как Максим Горький, Борис Пильняк и Всеволод Иванов, о своих театральных впечатлениях и о музеях, о праздновании столетия со Дня рождения Толстого. В переписке с Горьким Цвейг высказывает ему свое восхищение и предстает как друг молодой советской республики. Более критические интонации слышатся в его воспоминаниях «Вчерашний мир» («Die Welt von gestern»). Русская литература всегда имела для Цвейга большое значение, начиная с годов юности, когда он много читал Толстого, Достоевского и Горького, до последних дней жизни в эмиграции; в одном из последних своих писем он признается, что наряду с Гёте и Бальзаком большой поддержкой для него в жизни и творчестве всегда оставался Толстой. Кроме того, Цвейг был лично знаком с Константином Бальмонтом, а в его дневнике, письмах и эссеистике можно встретить также имена Гончарова, Бунина, Эренбурга, Шмелева, Бабеля, Брюсова, Федина.

Не без влияния философии жизни Цвейг видел особенность русской литературы прежде всего в том, что ее великие представители были не только большими художниками, но страстными идеологами. Так и в его толкованиях аспект собственно историко-литературный, филологический отступает на второй план по сравнению с аспектом культурно-философским. Личность того или иного писателя, как и образы его романов, предстают у Цвейга как воплощения определенных типов или идейных тенденций, тогда как специальные, историко-литературные контексты, обусловившие творчество его героев, интересуют его гораздо меньше. Согласно Цвейгу, Достоевский является пророком нового религиозного гуманизма, Горький – апостолом революции, воспитателем и голосом трагического поколения униженных и обездоленных, Гоголь и Толстой – носителями идей: один из них принес свое художественное творчество в жертву религиозному мистицизму, другой – в жертву идеи христианизации общества. Их всемирное значение заключается, с одной стороны, в том, что они познакомили мир со своеобразной душевной и духовной физиономией русского человека, с другой – в том, что они расширили наши знания о человеке как таковом. Высказывания Цвейга о России и русских писателях изобилуют эпитетами в превосходной степени, но восхищение и увлеченность ими сочетается порой с глубоким чувством чуждости изображаемого мира. Москва, например, характеризуется как «самый удивительный и своеобразный город мира» («Поездка в Россию», 1928), русские писатели – как поразительные олицетворения человеческого духа.

В центре внимания Цвейга, так же как и многих других авторов, находятся Толстой и Достоевский, которым он нередко расточает восторженные похвалы. Тот и другой – «два самых могучих человека своей родины» («Три поэта своей жизни») – являются, по мнению Цвейга, визионерами и спасителями обреченного на гибель мира, глубоко укорененными в русской христианской культуре, но вместе с тем они и великие представители мировой литературы. Об этом Цвейг пишет в двух больших эссе, относящихся к лучшим образцам немецкой эссеистики ХХ века, – в посвященной Толстому главе книги «Три поэта своей жизни. Казанова – Стендаль – Толстой» и в главе о Достоевском в книге «Три мастера. Бальзак – Диккенс – Достоевский». В обоих случаях Толстой и Достоевский включены в историю мировой культуры как явления контрастные. Жизнь и творчество Толстого отмечены тесной связью с природой, витальностью и здоровьем, тягой к анархизму, к отрицанию царского режима, государственности и ортодоксальной церкви, сам Толстой – это поэт зрения, создатель пластических образов. Напротив, в жизни и творчестве Достоевского решающую роль играют болезнь и страдание, он – аналитик души, реакционный и националистически настроенный защитник автократии, поэт слова. Связывает того и другого ощущение близящейся катастрофы и вдохновенное, вдохновленное христианством пророчество новой жизни.

Оба эссе Цвейга были задуманы как части большого цикла произведений под названием «Строители мира» («Die Baumeister der Welt»), в котором Цвейг пытался – так он пишет в предисловии к занимающему более 300 страниц эссе «Три поэта своей жизни» – представить типологию творческого духа в истории человечества. Репрезентантами этой «типологии духа» являются три группы творцов: авторы, названные в заглавии эссе (Казанова, Стендаль, Толстой) принадлежат к типу субъективных художников, выдвигающих в центр литературного произведения свое «Я»; наряду с ними Цвейг выделяет «трагедийные натуры», к которым относит Гельдерлина, Клейста и Ницше, а также тип «художников, создающих эпическую картину мира», представленный Бальзаком, Диккенсом и Достоевским. Повсюду доминирует триада: каждый из трех типов подразделяется на три подтипа; так, в «Трех поэтах своей жизни» каждая из трех биографий демонстрирует свой характер развития общего типа. Подобная систематизация предопределяет точку зрения Цвейга, его далеко не всегда справедливые оценки. Преобладает культур-философский и психологический интерес. Психологический портрет писателя, история его духовного развития, обусловленная культурно-историческими причинами, интересуют Цвейга больше, чем конкретные произведения. Центральным событием в жизни Достоевского Цвейг считает отмененную в последний момент казнь, в жизни Толстого – предсмертное бегство из Ясной Поляны; не случайно именно эти события становятся темой и двух последних глав в книге «Звездные часы человечества» («Sternstunden der Menschheit»). Типологизируя, Цвейг, носитель европейских ценностей, не замыкает жизнь и творчество русских писателей в рамках национальной культуры, а рассматривает их как органическую часть истории европейского самосознания.

Первое большое эссе, посвященное русской литературе, сосредоточивает внимание на Достоевском, которым Цвейг был увлечен всю жизнь; в дневнике (22.04.1915) он сравнивает некоторые ситуации своей жизни с одним из центральных эпизодов в романе «Идиот». Страстный коллекционер автографов, он приобрел даже рукописи отдельных глав романа «Униженные и оскорбленные» (как и двух глав «Крейцеровой сонаты» Толстого). В эссе «Три Мастера» глава о Достоевском занимает почти сто страниц, больше половины всего объема книги. Герман Гессе называет эту главу, несмотря на критику риторического стиля Цвейга, «великим творческим достижением», и она действительно представляет собой образец не только литературной критики, но и осмысления русской литературы в целом. Достоевский в изображении Цвейга воплощает в себе свойства русского народа как «народа-богоносца». В этом отношении Цвейг следует за суждениями Рильке и Лу Андреас-Саломе. Кроме того, русский писатель характеризуется Цвейгом как непостижимо глубокая, демоническая натура. Уже в начале эссе его образ окружается восторженно-экзальтированными метафорами «безграничности», «космоса», «мистических сумерек» и «сладостного ужаса», но одновременно и божественной благодати, которые заставляют почувствовать «русский ландшафт». Типичное для немецкого восприятия России чувство грозного очарования никогда еще не облекалось в столь яркие и суггестивные, почти невыносимые образы, как в начале эссе Цвейга. Он пытается дать почувствовать непостижимую чуждость в облике человека, чья жизнь, отраженная в его творениях, подводит к самым истокам, к самой сути тех этических и эстетических проблем, перед необходимостью разрешения которых стоит все человечество.

Центральной категорией, определяющей характеристику личности и творчества Достоевского, является у Цвейга категория дуализма. Достоевский предстает как величайший дуалист в искусстве и в жизни. Его биографию и психологию определяет контраст между грехом и невинностью, экстазом и самоуничижением, успехом и падением, проклятием и благословением, страданием и мгновениями высочайшего счастья. Душевный строй Достоевского определяется мучительным переживанием крайних противоречий, которые он приемлет в смысле amor fati, в силу бесконечной любви к своей необычайно трудной судьбе, вплоть до благодарного отношения к терзавшей его болезни. Цвейг усматривает в этом едва ли не «демоническую» способность Достоевского сублимировать эпилептическую болезнь, преобразуя ее в источник высшего художественного вдохновения и того одновременно реалистического (в том, что касается психологического анализа) и профетического искусства, благодаря которому страдание оборачивается духовным величием, разрушительная страсть – совершенством художественных образов.

Мотив дуализма Цвейг переносит и на характеристику персонажей Достоевского. Топос «русского» страдания определяет и их образы, образы их заблудших душ, страдающих двойственностью чувств, мыслей и поступков. Их существование, как и существование их автора, определяется не внешней реальностью, а устремленностью к бесконечному смыслу духовного бытия человека. Именно поэтому они обретают свои контуры лишь постольку, поскольку предаются разрушительным страстям. Подобно портретам Рембрандта, они вырисовываются на темном фоне окружающего их топографического и социального пространства, освещенные каким-то внутренним огнем, отмеченные не столько телесными, сколько душевными свойствами, как будто бы во власти подсознательных видений. Противоречивость, хаос в их душах, где соседствует богоотступничество с богоискательством, как у Ивана Карамазова, чистая любовь к князю Мышкину с плотской к растленному Рогожину, как у Настасьи Филипповны, изображаются, по мысли Цвейга, настолько сильно и убедительно, что дают небывало выразительную картину непостижимости человека и всего бытия. Позже этот аспект сочетания несочетаемого подхватывает в своем анализе «Идиота» Герман Гессе, когда он размышляет о магическом и демоническом гении Достоевского. По Цвейгу, униженные и оскорбленные Достоевского – это всегда великие страдальцы, взыскующие правды, и потому сюжеты его романов и повестей разыгрываются как внутренние драмы, содержание которых заключается в мучительном становлении идеи, в разрушении границ собственной личности во имя самопознания и обновления, и все это под знаком бесконечного стремления к богу.

Соглашаясь с распространенным представлением о Достоевском как о великом психологе, Цвейг видит его психологизм именно в том, что он вскрывает внутренний механизм этих исканий и приобщает к ним читателя. В действительности Достоевский отнюдь не ограничивается изображением внутреннего мира, и в его больших романах борьба противоположных сил (высокомерия и смирения, добра и зла, преступления и наказания, атеизма и веры) реализуется в столкновении множества различных персонажей, на пересечении нескольких сюжетных линий. Но Цвейг склонен к сужению их проблематики, к сведению ее к психологическому конфликту.

Представляет интерес проводимое Цвейгом сравнение романов Достоевского с древнегреческой трагедией и, соответственно, их интерпретация с использованием таких категорий, как катарсис и др. Описывая жизнь Достоевского как исполненное внутреннего напряжения существование на границе между трагедией и мелодрамой, он и в его прозе выявляет драматическую структуру, которая создается путем нагнетания и внезапного разрешения напряженности, концентрации действия по времени (например, в «Братьях Карамазовых» оно может быть сведено к нескольким дням, в «Преступлении и наказании» – к одной неделе) и явственно обнаруживает господство диалогического принципа. Для Цвейга Достоевский – это прежде всего художник слова, и, говоря о Достоевском, он, как никто другой, умеет показать обусловленность психологизма в романах русского писателя его литературным мастерством, его искусством выражать тончайшие нюансы человеческих переживаний. Несмотря на избыточную иногда метафоричность, Цвейг умеет верно передать присущую стилю Достоевского лихорадочную неровность и нервозность, его дисгармоничность и нарочитую «некрасивость».

Эссе Цвейга о Достоевском представляет собой один из лучших образцов характерной для первой трети ХХ века фикционализации биографии художника, и в этом отношении оно сопоставимо с работами представителей школы литературно-исторического синтеза, посвященными немецким классикам, – Германа Августа Корфа, Фрица Штриха или Георга Зиммеля. Смешивая биографию, интерпретацию и повествование, Цвейг создает стилизованный художественный образ Достоевского, добивается единства этого образа и художественного впечатления, которое он должен произвести на читателя. Этому служат драматизированная лексика, частое использование «исторического презенса», с помощью которого прошлое как бы переносится в настоящее, делая его более живым, эмоционально более ярким, обилие гипербол и метафор, иногда почти безвкусно напыщенных, подчеркивающих необыкновенность героя и его переживаний. Так, описывая последние мгновения перед казнью Достоевского, в самый последний момент отмененной, Цвейг употребляет такие выражения, как «бесконечное мгновение, когда жизнь и смерть сливаются в обжигающем поцелуе».

Еще в большей степени слитность жизни и творчества художника подчеркнута в написанном Цвейгом пятью годами позже эссе «Три поэта своей жизни», где русским героем является Толстой. Интерес Цвейга к Толстому подтверждают такие его произведения, как посвященная последним дням жизни писателя драма «Бегство к Богу» («Die Flucht zu Gott», 1910), дневниковые записи (например, от 02.01.1915), дышащие любовью к Толстому слова о нем в очерках «Поездка в Россию» (1928) и «Толстой как религиозный мыслитель и общественный деятель» (1937).

Большую часть эссе, составляющую двенадцать глав, как и в случае с Достоевским, занимает жизнеописание Толстого, основанное на глубоких знаниях и столь же глубоко прочувствованное. Эстетизированный, образный, насыщенный метафорами, сравнениями и аллюзиями рассказ Цвейга создает литературный портрет русского писателя, человека, художника и мыслителя. Общая тема всего эссе «Три поэта своей жизни» обусловливает еще более тесное, чем в очерке о Достоевском, сопряжение жизни и творчества. Цвейг вновь применяет метод контрастов. Уже в самом начале эссе Толстой характеризуется как тип Иова: с одной стороны, ему присуща первобытная природная и божественная витальность, опьяненность «почти яростным жизнелюбием», одаренность духовным и материальным богатством, с другой, в особенности после его отречения от искусства, – мучительный страх смерти и связанное с ним богоискательство как путь к преодолению пережитого кризиса. Так же как и Томас Манн («Гёте и Толстой»), Цвейг сравнивает Толстого с Антеем и подчеркивает автобиографический характер его произведений. Поэтом своей жизни Толстой является в двойном смысле: как самоценная, несущая ответственность лишь перед самою собой, эмансипированная от социальных норм, законов и условностей личность и как художник, сублимировавший и сделавший предметом своего творчества свои внутренние конфликты, сомнения в самом себе и прежде всего свой «животный страх смерти». Величие и значение его произведений заключается, по Цвейгу, в том, что воссозданная в них и отразившая внутренние противоречия автора действительность предстает перед читателем как сама природа. Возможным это стало потому, полагает Цвейг, что Толстой был «бодрствующим художником», имел дар обостренного чувственного восприятия жизни. Это был «самый ясновидящий из художников», но не визионер, как Достоевский, и потому его проза не просветляет и не опьяняет, а отличается холодностью, трезвостью и ясностью.

Именно этими качествами Цвейг объясняет обращение Толстого к этике и религии. Поскольку его искусство так глубоко коренилось в реальности, было лишено непосредственной связи с трансцендентным, он искал эту связь в других областях человеческого творчества, в педагогике, религии, этике. Эти поиски чувствуются, согласно Цвейгу, уже в романе «Анна Каренина» в противопоставлении сюжетных линий Анна / Вронский – Левин / Китти в морализирующем авторском осуждении чувственной страсти, определяющей отношения Анны и Вронского. Вершиной подобного «нравственного деспотизма» в художественного творчестве Толстого представляются Цвейгу «Крейцерова соната» и роман «Воскресенье».

Центральной темой эссе является намеченная уже в заглавии работа над образом своего «Я». По Цвейгу, вся чувственная и духовная жизнь Толстого свидетельствует о его «обсессивной потребности в самонаблюдении», отразившейся в дневниках, письмах и других автобиографических сочинениях и получившей художественное воплощение во всем его творчестве, от ранней прозы, как рассказ «Утро помещика», до «Анны Карениной», где эта тенденция представлена в образе Левина, и последнего романа «Воскресенье». Эта постоянная потребность ставить самого себя под вопрос объясняет, наконец, и тот «климакс художника», каковым представляется Цвейгу переход Толстого от искусства к социальному реформаторству и религиозной философии. Выражение, употребляемое Цвейгом, не только украшающая метафора, но и намек на физиологическую причину эволюции Толстого, на его «психо-физическую переориентацию» с чувственности на духовность. В религиозном обращении Толстого, в его христианстве и опрощении Цвейг усматривает акт произвола, который неизбежно вел к поражению. Даже радикальное самоуничижение в «Исповеди» не принесло Толстому вожделенного духовного спасения. Величие Толстого Цвейг видит в том, что он осознал эгоистичность вопроса «Что будет со мной?» и преобразовал его в вопрос «Что будет с нами?» Цвейг утверждает, что обусловленные этим сознанием призывы к этике совести, христианству любви к ближнему, отказу от насилия и социальной справедливости сделали Толстого подлинным реформатором мира. Толстой стал провозвестником и властителем дум своей эпохи, отмеченной «тоской по вере» и «бесконечно долго копившейся готовностью к жертве», но провозвестником, решительно не приемлющим революционного насилия, – эту особенность Цвейг еще сильнее подчеркивает в позднейшей статье 1937 года «Толстой как религиозный мыслитель и общественный деятель», написанной на фоне послереволюционного развития России. Впрочем, такое восприятие Толстого сложилось у Цвейга уже в молодости. Об этом свидетельствует его дневниковая запись от 02.03.1915: перед лицом ужасов первой мировой войны он рекомендует своим современникам читать как «Евангелие нашего времени» роман «Война и мир». В большом эссе о Толстом эта мысль также присутствует, хотя теперь, десятью годами позже, Цвейг вносит существенную поправку. Теперь он понимает, что Толстой не оправдал тех ожиданий, которые на него возлагались, что Толстой-человек не сумел подтвердить конкретными поступками тех требований, которые выдвигал Толстой-апостол. С этим связано, в частности, и то, что Цвейг, так же как и многие из его современников (Рильке, Гофмансталь, Томас Манн), выше ценит в Толстом художника, чем мыслителя. Философию Толстого он называет «самообманом», его самого – «учителем, заткнувшим себе уши», о его мыслях говорит, что они «лихорадочно наступают друг другу на ноги», его «назидательные трактаты» оценивает как «сочинения фанатика, относящиеся к самому неприятному в мировой литературе», «широковещательный нонсенс», «культурный экзорцизм разъяренного крестьянина». Трагическое величие Толстого состояло, согласно Цвейгу, в том, что он сам это понимал, как понимал и сомнительность своей роли пророка, проблему своего всемирного влияния. Человек, стремившийся завершить свою жизнь в образе нищего и смиренного страдальца, он стал прославленной «звездой», его агитационная деятельность стала восприниматься как театральная поза, и его предсмертная попытка бегства была попыткой преодолеть эту судьбу.

Меньше критических нот содержит драматический этюд «Бегство навстречу Богу», изображающий последние дни жизни Толстого в Ясной Поляне и его смерть на станции Астапово. Пьеса состоит из трех сцен, где две первые предназначены объяснить его бегство, а в третьей показана его смерть. Драматургической мотивировкой бегства служит, во-первых, открывающий драму спор Толстого с двумя студентами-революционерами, упрекающими его в том, что он не подтвердил своих идеалов действием и тем самым их предал. Толстой соглашается, но, продолжая настаивать на принципе непротивления злу насилием и братской любви к ближнему, лишь подтверждает свое неприятие революции. Вторая мотивировка – это стремление его жены, обрисованной крайне негативно, сохранить свое состояние, та атмосфера ревности и недоверия, которая подталкивает его к бегству, пробуждает в нем непреодолимую желание обрести покой в смерти, которое вскоре и осуществляется. В центре драмы также находится Толстой не как не художник, а как человек. Цвейгу не удается избежать расхожих в то время клише: Толстой и его супруга образуют контрастную пару – с одной стороны, великий, самоотверженный художник, завещавший свое наследие всему человечеству, с другой – его жена, мелочная, недоверчивая, эгоистичная, разделяющая все предрассудки своего времени.

Восхищение Цвейга Толстым-художником несомненно явилось и предпосылкой его тесных дружеских отношений с Максимом Горьким («Я люблю Ваше творчество бесконечно», – пишет он Горькому 29.08.1923). Высоко ценя написанную Горьким биографию Толстого, он не раз сравнивает Горького с Толстым, например в «Речи в честь Максима Горького. К шестидесятилетию писателя» («Rede zu Ehren Maxim Gorkis. Zum sechzigsten Geburtstag des Dichters», первая публикация в «Neue Freie Presse», 25.03.1928), а также в рецензии на его исторический роман «Дело Артамоновых» (1925; немецкое издание «Das Werk des Artamonows», 1927; рецензия опубликована в «Neue Freie Presse», 19.05.1927). Горький, как и Толстой, провозглашается Цвейгом «поэтом зрения», ему присуща такая же острота чувственного восприятия, он так же избегает идеализации и создает «честные образы чистой действительности» («Речь в честь Максима Горького…»), отмеченные пластичностью, точностью и естественностью. Выходец из народной среды, Горький стал, как утверждает Цвейг, еще более убедительным голосом своего народа, чем Толстой и Достоевский, первым выразил его страдания и его веру, его мощь и чаяния, и само присутствие Горького в современной культуре является, по выражению Цвейга, ее «счастьем и благом».

Георг Лукач

К числу наиболее влиятельных эстетических и теоретических работ по русской литературе относятся сочинения Георга Лукача (1885–1971). Венгр по происхождению, Лукач писал по-немецки и на протяжении всей жизни проявлял глубокий интерес к творчеству русских писателей – и тогда, когда он писал свои первые, окрашенные неокантианскими увлечениями работы, и позднее, когда он стал важнейшим представителем марксистской эстетики. Его исследования во многом определили рецепцию русской и советской литературы писателями, стоявшими на позициях КПГ, а позднее в ГДР приобрели значение теоретического канона. У Лукача русская литература впервые становится составной частью широкой философской системы, в рамках которой она еще отчетливее, чем у Стефана Цвейга, выступает в качестве явления литературы всемирной.

Началом этой рецепции следует считать 1911 год, когда Лукач, находясь в Гейдельберге, вступает в дискуссию с Максом Вебером о соотношении этики и эстетики на примере романов Достоевского. В начале Первой мировой войны творчество Достоевского явилось также темой дискуссий в будапештском «Воскресном кружке», участниками которого были наряду с Лукачем социологи Арнольд Хаузер и Карл Маннгейм, композитор Бела Барток, а также Ласло Радвани, ставший позднее мужем Анны Зегерс и, видимо, оказавший влияние на ее отношение к Достоевскому. У Лукача возник план книги о Достоевском, который тогда не был, однако, осуществлен. Книга должна была объединить, опираясь на противопоставление эпоса и романа, эстетические, этические и философско-исторические размышления, дать сравнение русского и западноевропейского атеизма и наметить программу общества, основанного на идее добра и христианского сострадания, воплощенной в новых людях Достоевского. Из этого проекта вышла, по собственному свидетельству Лукача, его первая большая работа, посвященная русской литературе, – «Теория романа» («Theorie des Romans»), опубликованная в 1916 году в «Журнале эстетики и общей теории искусств» («Zeitschrift für Ästhetik und Allgemeine Kulturwissenschaft»). Она содержит определение романа как «жанровой формы, характеризующей «эпоху законченной греховности» с ее разорванностью и растерянностью, одиночеством и душевной неприкаянностью, с ее утратой трансцендентных отношений. Анализируя историю романного жанра, Лукач прослеживает воплощение в современном романе сознания «трансцендентной бесприютности», отмечает развитие романа как жанра, обусловленного господством субъективизма, в сторону смыслополагающей тотальности нового эпоса, зарождение которого он видит у Толстого (например, в образах смерти), а более зрелые формы реализации – у Достоевского, создавшего романную форму, принципиально отличную от романов XVIII–XIX веков. Согласно Лукачу, в произведениях Достоевского уже вырисовывается образ свободного мира, не знающего отчуждения и изоляции, – именно в этих словах мечтал о нем и тогдашний друг Лукача Эрнст Блох. Однако специфику художественного языка Достоевского Лукач в своем исследовании не затрагивает, отказываясь от собственно литературоведческого анализа его произведений. Еще одним важным свидетельством занятий русской литературой в ранний период творчества Лукача является его рецензия под названием «Оправдание добра» («Die Rechtfertigung des Guten», опубликована в журнале «Archiv für Sozialwissenschaft und Sozialpolitik», 1916/1917) на немецкое издание философских сочинений Владимира Соловьева (1853–1900), друга Достоевского и учителя русских символистов (например, Александра Блока), оказавшего решающее влияние на русскую литературу конца XIX века.

Дальнейший переход Лукача на позиции марксизма решительно изменил его взгляд на русскую литературу. Не Достоевский, а представители так называемого «критического реализма» – Гоголь, Гончаров, Салтыков-Щедрин, Толстой и др. – выдвигаются в центр его работ по марксистской эстетике, имевших колоссальное влияние на культуру его эпохи. Достоевский рассматривается теперь (например, в эссе «Против ошибочно понятого реализма», 1958) как пример ложного, реакционного анализа современной действительности, как идеолог обреченной на вымирание мелкобуржуазной интеллигенции. Но и марксист Лукач не отказывается от признания Достоевского писателем всемирного масштаба (например, в книге «Русский реализм и мировая литература» («Der russische Realismus in der Weltliteratur»), 1949), ибо им были выявлены реальные проблемы социального развития. Суждения такого рода необходимо принимать во внимание, прежде чем безоговорочно определять Лукача как марксиста, представителя марксистской эстетики или даже сталинистской теории социалистического реализма. Не следует забывать, что Лукач, находившийся с начала 1930-х годов в эмиграции в Москве, был вынужден – уже для того только, чтобы выжить – делать уступки ортодоксальному сталинизму, в чем он позднее оправдывается в «Послесловии 1957 года» («Nachschrift 1957», опубликовано в «Сочинениях по идеологии и политике», 1966). Убежденным сторонником Сталина и проводивших его культурную политику чиновников типа Жданова он никогда не был. Свидетельством этого является не только отрицательная реакция ортодоксальных марксистов на его работу «История классового сознания» («Geschichte und Klassenbewußtsein», 1923), но прежде всего его глубокая и многогранная, подготовленная интенсивным изучением немецкой идеалистической философии трактовка проблемы художественного отражения действительности, как и его вдумчивая оценка повести Александра Солженицина «Один день Ивана Денисовича» (1962). На явный пересмотр собственной ортодоксальной позиции указывают, далее, написанные им в конце 1950-х годов статьи на тему соотношения критического и социалистического реализма (например, статья «Критический реализм в социалистическом обществе» («Der kritische Realismus in der sozialistischen Gesellschaft»), вошедшая в книгу «Против ошибочно понятого реализма»).

Исходя из глубокого переосмысления гегелевской философии (например, в «Истории классового сознания»), Лукач разрабатывает свою эстетику в плане исторического анализа понятия реализма, от реалистических элементов в немецкой классической литературе через стадию буржуазного критического реализма в творчестве французских и русских писателей XIX века до социалистического реализма советского образца. Центральные понятия, такие как «прекрасная природа», «типические образы» или «индивидуальные особенности», нередко иллюстрируются примерами из русской литературы. Важнейшим теоретическим трудом Лукача, ориентированным на русскую литературу, является его большое, опубликованное в «Трудах по истории эстетики» и затем перепечатанное в «Проблемах эстетики» («Beiträge zur Geschichte der Ästhetik», 1954; «Probleme der Ästhetik», 1969) исследование, посвященное русскому философу-материалисту и литературному критику Николаю Чернышевскому (1828–1889). В этом «Введении к эстетике Чернышевского» («Einführung in die Ästhetik Tschernyschewskijs») Лукач подробно анализирует полемику русского мыслителя с Гегелем и явившиеся ее результатом принципы материалистической эстетики. Противопоставляя Чернышевского Фейербаху, Лукач усматривает в нем предшественника эстетики марксизма, на что указывает, например, системный характер его мышления или его материалистическое определение прекрасного. Главной заслугой Чернышевского является, согласно Лукачу, его мысль о том, что решающее значение для творчества художника имеет не его субъективная интенция, а его способность отразить объективные закономерности истории. Хотя Чернышевский еще не выявляет определяющую творческий процесс диалектику формы и содержания, его эстетика может расцениваться как предвосхищение литературы критического реализма.

Методология критического и социалистического реализма в их различиях разрабатывалась Лукачем на многочисленных примерах из русской литературы в таких книгах, как «Рассказывать или описывать?» («Erzählen oder Beschreiben?», первая публикация в журнале «Интернациональная литература», 1936), «Своеобразие эстетического» («Die Eigenart des Ästhetischen», 1963) и прежде всего в сборнике статей «Русский реализм и мировая литература». Третье издание этой книги (1953) содержит наряду со статьями о Пушкине, Достоевском, Толстом и Горьком также статьи, посвященные Александру Фадееву, Михаилу Шолохову, Антону Макаренко, Андрею Платонову, Александру Беку, а также литературным критикам XIX века, которых Лукач провозглашает предшественниками социалистического реализма, – Белинскому, Добролюбову и Чернышевскому. Исследования Лукача означали методологическую смену парадигмы в изучении и оценке русской литературы. Как экзистенциальная специфика авторов, так и эстетическая специфика произведений, их содержание и формы впервые выводятся у Лукача из характера их общественного бытия. В соответствии с марксистской эстетикой литературное произведение интерпретируется Лукачем как элемент идеологической надстройки, как отражение объективной общественной действительности. Лукач прямо утверждает это в предисловии к третьему изданию своей книги и, подчеркивая особое значение русской литературы, указывает на то, что она как никакая другая имела «публичный, общественный характер» – мнение, оправданное постольку, поскольку вследствие цензурных ограничений литературный дискурс перенимал в России функции философии и теологии.

Опираясь на свои теоретические принципы, Лукач подчеркивает значение для литературы критического реализма социального контекста и социальной критики – тех аспектов, которым уделяли главное внимание Белинский, Добролюбов и Чернышевский и разработку которых Лукач продолжает, используя научный аппарат, характерный для теории социалистического реализма (типизация, народность, партийность). Так, в статье «Речь памяти Гоголя по случаю столетия со дня его смерти» («Gedenkrede zum hundertsten Todestag Gogols») Лукач прослеживает творческий путь Гоголя с опорой на посвященную ему статью Белинского, отмечает «народность» у раннего Гоголя и замаскированную критику капитализма в «Петербургских повестях», подчеркивает критическую функцию гоголевского юмора как «отражения … искаженной, объективно гротесковой действительности», указывает на «партийность» Гоголя, на «классическую простоту композиции» в его произведениях и «социальную типичность» его персонажей. Вместе с тем он критически оценивает обращение позднего Гоголя к христианству (например, в «авторской исповеди»), видя в этом идеологически обусловленное «бегство» от реальности, интерпретирует гоголевскую попытку создания положительного героя в неоконченном и уничтоженном автором втором томе «Мертвых душ» как форму идеализации капитализма.

Гоголь представляется Лукачу ранним, но убедительным примером типичного для критического реализма XIX века противоречия между мировоззрением и художественным творчеством. Этот разрыв он подвергает анализу также на примерах прозы Тургенева, Достоевского и в первую очередь Толстого, особенно в работе «Толстой и проблемы реализма» («Tolstoj und die Probleme des Realismus», 1936). Изучая творчество Толстого с ортодоксально-марксистской точки зрения, он рассматривает его как звено в истории последовательного становления социалистической литературы, включающей в себя все важнейшие художественные достижения от Пушкина до Шолохова. Наряду с этим Лукач определяет место произведений Толстого в общеевропейском контексте, причисляет их к поздней фазе буржуазного реализма, но отмечает их существенное отличие от произведений Раабе, Флобера и французских натуралистов. В соответствии со своими рассуждениями в книге «Рассказывать или описывать?» он полагает, что западноевропейские реалисты занимают метапозицию внешних наблюдателей, которым остается недоступной внутренняя правда изображаемых ими общественных отношений. Толстой же сам является органической частью изображаемой им действительности, и причина этого кроется в его тесной связи с крестьянским миром. Это и делает его подлинным великим эпическим писателем, «одним из законных наследников старика Гомера». Ход мысли Лукача показывает, насколько сильно повлияла на его марксистскую аргументацию эстетика Гегеля. Ее влияние чувствуется и в нарратологии Лукача, где важную роль играет гегелевская категория тотальности, хотя и приспособленная к теории социалистического реализма. По Лукачу, Толстой изображает тотальность общественных отношений в период кризиса феодального общества и перехода к капитализму. Как человек и художник этой эпохи, обостренно чувствующий ее противоречия и ее обреченность, он, в отличие от своих западноевропейских современников, обладает способностью отразить закономерности исторического развития в художественном мире эпоса. Эпическая тотальность достигается тем, что образы и события, как и изображаемый предметный мир, типизируется и воссоздается в его «завершенной, цветущей полноте». Разнообразие и богатство изображаемого мира, толстовские балы и светские визиты, охоты и сраженья, личные встречи персонажей и т. п. никогда не служат лишь антуражем или кулисами, являясь чувственно-конкретными воплощениями внутренних закономерностей. Детали, кажущиеся несущественными, например оттопыренные уши Каренина, выступают как объективации трагического перелома в жизни Анны, как зримый знак крушения ее любви, характеризующий «обострение социальных противоречий в сфере буржуазного брака». По Лукачу, именно типичность изображаемых Толстым героев, например, в «Анне Карениной», способствует выявлению смысла исторических процессов, таких как упоминавшийся переход от феодализма к капитализму в России. Вместе с тем именно повествовательное искусство Толстого показывает со всей очевидностью, что типизация отнюдь не означает упрощения, что образ типического персонажа возникает именно из многогранности определяющих его «настроений» и действий, из всего богатства социальных связей, в которые он вовлечен. Именно в эпической типизации, присущей произведениям Толстого, заключается, по Лукачу, главное достоинство подлинного реалистического стиля.

Эпический стиль Толстого восходит, с точки зрения Лукача, к традиции «старого реализма», представленного, в частности, Фильдингом, Стендалем и Бальзаком, знаменуя вместе с тем, переход к методу социалистического реализма. В свете этого убеждения и в соответствии со своей критикой формализма Лукач расценивает и отказ позднего Толстого от искусства. В нем следует видеть не принципиальное отрицание искусства как такового, но лишь критику искусства буржуазного – бессодержательного и деформированного, утратившего способность отражать большие общественные проблемы. Толстовская критика, хотя она в силу ее религиозного оправдания и реакционна, верно разоблачает лживость современного заблудшего искусства. В этом смысле Толстой может служить, по мнению Лукача, примером того, что ложное, даже реакционное мировоззрение не препятствует объективному отражению общественных отношений. Творчество Толстого демонстрирует великое искусство и ложное мировоззрение – противоречие, которое Лукач считает исторически неизбежным и исторически преодолимым. Толстой ставит правильные вопросы, даже тогда, когда дает на них неправильные ответы. Одним из них является, например, вопрос о причинах раскола общества на угнетателей и угнетенных, помещиков и крестьян. Выдвигая подобные вопросы, Толстой выступает как представитель «крестьянско-плебейского гуманизма» и потому как «писатель предреволюционной эпохи». В предисловии к статье «Бальзак и французский реализм» («Balzac und der französische Realismus», 1952) Лукач подчеркивает связь критического реализма с объективными законами подлежащего изображению мира, с «большими актуальными проблемами народной жизни», способность писателя-реалиста с сознательной «жестокостью» подавлять свое личное субъективное видение действительности, чтобы обеспечить объективность ее изображения в типических образах. Их величие состоит в той смелости и бескомпромиссности, с которыми они следуют этому принципу. Отрывая произведения от его автора, Лукач имплицитно утверждает автономность искусства, указывает на то, что его не следует рассматривать всего лишь как часть «надстройки» в смысле вульгарного материализма.

Толстой предстает в работах Лукача как предшественник тех писателей, которые смогли объединить в своем творчестве признаки критического и социалистического реализма. Таким писателем Лукач считает Максима Горького. В статьях «Освободитель» («Der Befreier», первая публикация в журнале «Интернациональная литература», 1926) и «Человеческая комедия предреволюционной России» («Die menschliche Komödie des vorrevolutionörer Russlands», первая публикация в «Интернациональной литературе», 1937) Лукач провозглашает Горького творческим наследником Толстого, расширившим предмет литературы путем введения в нее простонародного мира. Благодаря этому категории «народности» и «тотальности» были обогащены новым содержанием, социальные конфликты, приведшие к Октябрьской революции, получили у Горького наиболее глубокое и убедительное осмысление. В отличие от критических реалистов, он выявил «диалектическую взаимозависимость индивидов и классов», в особенности благодаря тому, что первым, например, в романе «Мать» (1906) показал, как «человек становится человеком своего класса», как он обретает зрелость, превращаясь из жертвы угнетающих его социальных отношений в субъекта сознательного действия и тем самым в того положительного героя, какой предполагается социалистическим реализмом. Именно поэтому Лукач называет Горького «освободителем». Его искусство представляется Лукачу – в полном соответствии с его эстетической теорией («Своеобразие эстетического») – парадигмой общественной эмансипации, достигаемой посредством эстетического отражения действительности. Своей техникой типизации Горький обязан, как доказывает Лукач, опыту критического реализма, не только Толстому, но и, например, Гончарову, его роману «Обломов» как предмету полемического осмысления. Как и во многих других случаях, Лукач пытается сконструировать логику последовательного историко-литературного развития, обогатить теорию социалистического реализма, внеся в нее категорию литературного наследия, явившуюся вскоре предметом бурных дискуссий в литературе ГДР. Что касается категории «тотальность», то Лукач пользуется ею для того, чтобы указать на содержательную когерентность в творчестве Горького как едином целом. Несмотря на то что его главная тема – «распад старых форм жизни» («Человеческая комедия…») – препятствует широкому эпическому повествованию в стиле Толстого, глубина и точность его художественного анализа, его изображения того общественного кризиса, который в конечном счете привел к революции, позволяет Лукачу характеризовать творчество Горького как «взаимосвязанный цикл произведений», заслуживающий названия «человеческая комедия» – по образцу произведений Данте и Бальзака.

Опора на Толстого играет важную роль и в рецензии на Шолохова, где Лукач сопоставляет роман «Тихий Дон» с буржуазным крестьянским романом, прежде всего с «Войной и миром», для того чтобы подчеркнуть связь между критическим реализмом XIX века и социалистическим реализмом советской эпохи (рецензия Лукача на второй том «Тихого Дона» вышла в переводе Ольги Гальперн в «Московском обозрении» 12.10.1930). Отличие Шолохова Лукач видит в том, что он преодолевает статичность картины общества, которая, несмотря на обилие образов войны и разрушения, сохраняет в «Войне и мире» свою стабильность. Напротив, темой «Тихого Дона» являются глубокие социальные и политические преобразования, и, раскрывая эту тему, Шолохов проявляет себя как мастер изображения диалектики всеобщего и особенного. В истории его героев, например в трагической истории Григория Мелехова, находит отражение всемирно-исторический перелом, ознаменованный Октябрьской революцией. Роман Шолохова, как и романы Горького, обнаруживает абсолютное соответствие формы и содержания, ибо общественный кризис показан у него не в связной форме плавно текущего эпического повествования, как у Толстого, а в ряде стремительно сменяющих друг друга коротких сцен и эпизодов, что отражает процесс разрыва социальных связей на уровне формы, не отменяя при этом внутреннего единства романа.

Постоянная ориентация на Толстого проявляется и в других работах Лукача, посвященных современной советской литературе, например в статье 1949 года «Бек: “Волоколамское шоссе”» («Beck: “Volokolamsker Chaussee”», перепечатано во 2 издании книги «Der russische Realismus in der Weltliteratur», 1952). Александр Бек (1903–1972) рассказывает в своем романе о героических боях, которые вела Советская армия под Москвой в 1941 году. В 1985 году его текст приобрел широкую известность в драматической обработке Хайнера Мюллера. Но если Мюллер осложняет содержание романа, играя противоречиями, связанными с темой войны и насилия, то Лукач аргументирует на основе теории социалистического реализма. Рассматривая военную прозу Бека на фоне «Войны и мира», он подчеркивает тему героизма простых солдат и мотив глубокого человеческого доверия, которое связывает их и бросившего их в бой генерала Панфилова. По мысли Лукача, Беку удалось показать моральное превосходство советских людей над западным агрессором, его книга верно отразила достижения советской идеологии, воспитавшей нового человека, который сознательно и ответственно встает на защиту социалистического общества.

Вальтер Беньямин

Вальтер Беньямин (1892–1940) на протяжении всей жизни внимательно, с интересом и сочувствием следил за событиями политической и культурной жизни России и Советского Союза. Кульминацией этого интереса явилась его поездка в Москву (06.12.1926–01.02.1927), о которой он рассказывает в «Московском дневнике» («Moskauer Tagebuch», опубликован лишь в 1980 году) и в эссе «Москва», вышедшем в журнале «Die Kreatur» за 1927/1928 год. Русская и советская литература была предметом его размышлений до середины 1930-х годов, а одним из первых его публикаций на эту тему стало написанное в 1917 году эссе «”Идиот” Достоевского», напечатанное четырьмя годами позднее в журнале «Аргонавты».

Подобно многим своим современникам, Беньямин был очарован произведениями русского писателя; в поздней рецензии, посвященной Ивану Шмелеву, он говорит о том, что чтение Достоевского круто переменило его мировоззрение, что и самые второстепенные из его героев заставляли его задумываться над последними вопросами человеческого бытия. Ставя вопрос о характере немецкой рецепции Достоевского, Беньямин критически оценивает отношение к Достоевскому как великому психологу, которое господствовало в немецкой культуре, начиная уже с восторженного отзыва Ницше о «Записках из подполья» в письме к Францу Овербеку от 23.02.1887 («Гениальная шутка психологии»). Беньямин утверждает, что понятие «психология» применительно к роману «Идиот», особенно применительно к образу князя Мышкина, бьет мимо цели. Он настаивает на более глубоком, метафизическом толковании, которое опиралось бы на философию жизни, ибо центральный образ романа – образ князя Мышкина – и окружающее его «гравитационное поле» есть воплощение идеи бессмертия – появляясь в поле зрения читателя и затем исчезая, он выступает как символ «незабвенности жизни». В связи с этим Беньямин уже здесь вводит понятия ауры; объясняя специфику изображаемой Достоевским среды своеобразием русского народа и его истории, он пишет об «ауре русского духа».

Интерес Беньямина к русской культуре, обостренный упомянутой выше поездкой в Москву, отразился в его переписке и в его рецензиях на произведения Третьякова, Шмелева, Зощенко, Бунина и др., в его суждениях о Мейерхольде и спорах вокруг мейерхольдовских инсценировок произведений Гоголя и Третьякова, о литературной жизни 1920-х годов. Особого упоминания заслуживает рецензия на роман Федора Гладкова (1883–1958) «Цемент» (1925), отзвуки которой (например, высокая оценка диалогов) слышатся в позднейшей обработке этого романа Хайнером Мюллером.

Наиболее значительное сочинение Беньямина, посвященное русской литературе, – это его эссе о Николае Лескове (1831–1895), опубликованное в 1936 году в журнале «Ориент унд Окцидент» под заглавием «Рассказчик. Размышления о творчестве Николая Лескова» («Der Erzähler. Betrachtungen zum Werk Nikolai Lesskows»). После краткой биографической справки и упоминания немецких изданий Лескова, Беньямин переходит к главной теме: творчество Лескова представляется ему образцом искусства рассказывания, утраченного современной культурой, для которой рассказчик – «фигура отдаленная и все больше отдаляющаяся». Смерть рассказчика является, по мысли Беньямина, результатом утраты веры в ценность жизненного опыта, того опыта, который придавал рассказу о нем ценность истины. Соответственно понизилось в цене и слово устного рассказа, существовавшего в двух вариантах: как рассказ оседлого земледельца и как рассказ купца-мореплавателя. Оба типа были вытеснены романом, и Лесков, мастер литературного повествования, сохраняет черты обоих. Его рассказ концентрируется на изложении фактов, избегает психологизации, отличаясь вместе с тем ясностью и рефлексивностью. Свидетельством этого служат рассказы «Обман» и «Белый орел», в которых Лесков, рассказывая даже о необычайном или чудесном, умеет создать впечатление достоверности. Он словно воспроизводит манеру рассказывающего мастера-ремесленника, который не только сообщает информацию, но и поясняет, откуда он ее получил и что сам он из нее узнал. Беньямин отмечает, что, отказываясь от психологического анализа, Лесков поступает как средневековый летописец, и его рассказы представляют собой секуляризованную форму старинной хроники, что позволяет характеризовать его как автора рефлексивно-наивного. В наивности Лескова-рассказчика, той наивности художника, о которой писал Шиллер, Беньямин видит причину его тяготения к жанрам сказки, легенды, мифа и шванка. Значение его таланта заключается, по Беньямину, в том, что традиция наивного рассказывания соединилась в его творчестве с современной мыслью, обусловленной глубоким пониманием противоречивости человека как тварного существа. Тем самым его депсихологизированная проза возвышается до глубокого анализа форм человеческого существования, благодаря которому он, при всем несходстве с Достоевским, предстает его достойным современником.

Эссе Беньямина представляет собой одну из первых немецких работ, где большие вопросы теории литературы раскрываются на примере творчества русского писателя, который был относительно мало известен в Германии. Делая ряд интересных наблюдений, Беньямин все же не дает убедительного анализа его прозы. Незнание русского языка привело к тому, что Беньямин не обратил внимания на форму повествования, наиболее точно характеризующую Лескова-рассказчика, а именно форму сказа, т. е. стилизованной устной речи. Вместо этого Беньямин сосредоточивает внимание на жанровых признаках, на соотношении рассказа и историографии, рассказа и романа, что, впрочем, не снижает значения этих наблюдений и размышлений для понимания творчества русского писателя.

5.5. Творческое усвоение русской литературы в прозе 1920–1930-х годов: Герман Гессе, Альфред Дёблин, Вернер Бергенгрюн

В главе о Томасе Манне уже было сказано о возросшей с начала XX века многоплановой рецепции русской литературы немецкоязычными прозаиками. В наибольшей степени это относится к творческой рецепции Толстого и Достоевского со стороны известных, но сегодня забытых авторов, таких, например, как Якоб Вассерманн. В его романах затрагиваются связанные с Достоевским темы преступления и наказания, духовного и религиозного преображения, конфликта отцов и детей и т. д. Это романы «Случай Мауриция» (1928) и «Кристиан Ваншаффе» (1919). То же относится и к прозе Леонарда Франка («Причина», 1915, «Кельнер», 1916, оба впервые опубликованы в «Вайсен Блеттер»), и к поэтической трилогии Франца Верфеля («Человек из зеркала» (1920) и «Сон о старике», первая публикация в альманахе «Новая литература», 1918), и к роману Бернгарда Келлерманна, подражающему «Идиоту», под названием «Идиот» (1909), а также к романному творчеству Арнольда Цвейга, который неоднократно говорил о себе как ученике русского критического реализма (Фридлендер: 126, 141). Здесь невозможно осветить все многообразие и полноту творческого усвоения, поэтому мы ограничимся тремя авторами, в прозе которых, возникшей в 1920-х и 1930-х годах, эта рецепция оставила наибольшие следы.

Герман Гессе

Рецепция русской литературы Германом Гессе (1877–1962) была удивительно полной, дифференцированной и новаторской. Он писал не только о Толстом и, конечно, Достоевском, но также о Гоголе, Тургеневе, Гончарове, Лескове, Горьком, Сологубе, Короленко, Андрееве, о философе Владимире Соловьеве, а также целом ряде неизвестных сегодня авторов, таких как Осип Дымов и т. д.

В старости, отвечая на опрос выходившего в Нью-Йорке русского эмигрантского журнала «Experiments» от 04.01.1954, он отмечал плодотворное и благодатное влияние русской литературы на западную, а знакомство с ней считал «большим событием». Ранние письма 1890-х годов свидетельствуют о внимательном прочтении Тургенева и Короленко. Многочисленные тексты указывают на серьезное изучение русских авторов в начале XX века. «Ибо в мире духа в последние сто лет нет ничего прекрасней, живее и мощнее русской литературы!» – сказано в рецензии на уже упоминавшуюся «Историю русской литературы в портретах» Александра Элиасберга (1922, первая публикации рецензии в журнале «Знание и жизнь», 1922). В предпринятой в 1919 году «Проверке книг» («Bücherprobe»), где речь идет о том, чтобы убрать из своей библиотеки все лишнее, он писал, что «из русских авторов… почти все осталось» («Bücherprobe», первая публикация в журнале «Bücherwurm»). В эксклюзивную «Библиотеку мировой литературы» (1927) не включен «непереводимый» Пушкин, но вошли Гоголь («Мертвые души» и рассказы), Тургенев («Отцы и дети»), Гончаров («Обломов»), Толстой («Война и мир», «Анна Каренина», народные рассказы) и Достоевский («Братья Карамазовы», «Преступление и наказание», «Идиот»). В краткой рецензии на произведения датского писателя Германа Банга в 1920 году Гессе констатирует (в журнале «Vivos voco») запущенное состояние европейской литературы в последние десятилетия, «за исключением России».

Гессе не просто воспринимал эту литературу из перспективы писателя, но с юношеских лет жил с ней, диалог с ней являлся частью многолетнего, зачастую мучительного диалога с собственным Я. Простая жизнь, лишенная потребностей и максимально приближенная к природе, которую он практиковал уже с 1904 года вместе с первой женой Марией Бернулли в Гайенхофе на Боденском озере, была ориентированной на Толстого сознательно выбранной формой существования. А начавшееся десять лет спустя психоаналитическое исследование собственной личности происходило в контексте внимательного прочтения Достоевского, которое он продолжал на протяжении всей жизни. В статье «Художник и психоанализ» («Künstler und Psychoanalyse») (первая публикация в газете «Франкфуртер Альгемайне цайтунг», 16.07.1918), позитивно оцененной Зигмундом Фрейдом и Густавом Юнгом, сказано, что из всех писателей к анализу души ближе всех стоит Достоевский. Он не только интуитивно прошел путь Фрейда задолго до его появления, но даже местами применял его технику и практику. А в вышедшей год спустя статье «Новейшая немецкая литература» («Die jüngste deutsche Dichtung», первая публикация в журнале «Знание и жизнь») он пишет о русском писателе как о «предшественнике новой психологии» наряду с Ницше.

В произведениях Гессе можно найти многочисленные и разнообразные реакции на русскую литературу: в виде упоминавшихся автобиографических высказываний, а также в рецензиях, статьях, эссе и фикциональных текстах.

Как известно, Гессе был активным, многосторонним публицистом, публиковавшимся в различных межрегиональных газетах и журналах. В этой связи он внимательно следил за публикациями русских писателей в немецкоязычном пространстве и профессионально их обсуждал. Об этом свидетельствуют многочисленные рецензии на новые издания известных русских авторов, таких как Гоголь, Чехов, Толстой в издательствах «Пипер», «Ладыжников», «Дидерикс», «Инзель», «Драй Маскен» и т. д., а также на публикации молодых, менее известных в Германии писателей, таких как Михаил Кузмин и Леонид Андреев, на вышедшие в 1918 году в переводе Элиасберга новеллы Федора Сологуба «Поцелуй нерожденного» («Эти прекрасные, скромные, меланхоличные истории», – писал он в «Книжном черве» («Bücherwurm», 1919), на антологию того же переводчика и издателя «Русский Христос. Избранные русские писатели» (1922), а также на многократно упомянутую «Русскую библиотеку» издательства «Драй Маскен». Об этом свидетельствуют также критические рецензии на литературоведческие работы, например написанную дочерью Достоевского Эмой (Любовью Федоровной Достоевской – прим. пер.) биографию Достоевского («Достоевский в изображении его дочери») («Dostojewski. Geschildert von seiner Tochter»), 1920, на русском языке «Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской», 1922) с зачастую грубой расистской аргументацией, на труды по истории культуры и литературы России Карла Нётцеля (например, его книга «Сегодняшняя Россия»), на монографию о Достоевском католического религиозного философа Романо Гвардини («Человек и вера. Попытки объяснить религиозную сущность в великих романах Достоевского», 1932) или же на книгу о Достоевском («Царство Карамазовых») упоминавшегося литературного критика Акима Волынского, которая была положительно оценена Гессе. Будучи зависимым от переводов, Гессе аргументирует как литературный критик прежде всего там, где речь заходит о психологическом профиле романных героев («Примеры, предчувствия, видения будущего души». О выставке Куно Амье. Каталог выставки 1919) и о структурах текста. Например, в написанной в 1915 году рецензии на роман Достоевского «Подросток» (рецензия «Роман Достоевского» вышла в «Дер Бунд/Зонтагсблатт») наряду с дифференцированной похвалой образа старого Версилова подробно описывается структура романа. Гессе считает, что она позитивно отличается от прочих романов Достоевского, поскольку все их немыслимое напряжение, все противоположности, подчас резкие эффекты и «авантюрные» сюжеты здесь лишь слегка обозначены.

Некоторые рецензии написаны в виде эссе и потому содержат более развернутую аргументацию. Как и многие его современники, Гессе воспринимает русскую литературу в начале ХХ века в контексте антропологических, историко-философских размышлений, а также глубинной психологии и критики цивилизации. Историко-философские размышления относятся к взаимоотношениям России и Европы и включают тексты Соловьева, Толстого и Достоевского. Толстой в ранних статьях Гессе, таких как «О духе России» (первая публикация в журнале «Мärz», 1915) или «О Толстом и России» (первая публикация в венской «Zeit», 19.09.1915), ориентированных на упоминавшийся важный труд Нёцлера «Сегодняшняя Россия», является представителем глубоко расколотой страны, где интуиция одерживает верх над разумом, неприятие западной мысли сочетается с духовным фанатизмом, но также и с пафосом социального сочувствия к униженным и угнетенным. Исходя из этого, Толстой изображается как глубоко противоречивый характер: с одной стороны, наивно-интуитивный, исполненный любви к людям, с другой – фанатичный доктринер, односторонний и суровый.

В изданном в 1919 году в «Vivos voco» обсуждении «Братьев Карамазовых Ф. М. Достоевского» Гессе характеризует произведения и романные образы Достоевского как высочайшие достижения, которые учат материально и духовно разрушенную войной Европу культуре страдания и терпения, а самого писателя считает потенциальным посредником между Европой и Азией. С Достоевским, считает Гессе, окончательно завершается культурная эпоха, в которой доминировали просвещение и классика, он размышляет «об идее христианства… азиатского происхождения».

Для аргументации Гессе характерно внимание к языковому аспекту, то есть к вопросу о соответствии художественных средств тому идеологическому и экзистенциальному содержанию, которое с их помощью должно быть выражено. Это соответствие демонстрирует, например, некрасивый, «дикий» стиль Достоевского и дисгармоничные образы хаоса, царящего в человеке. Достоевский важен для Гессе наравне с Данте и Шекспиром как «писатель-пророк», понимавший творчество как экзистенциально важный процесс, как результат колебаний между глубоким опытом страдания и религиозной надеждой («О Достоевском», впервые в «Vossische Zeitung», 22.03.1925: «Мы должны читать Достоевского, когда нам плохо, когда мы дошли до предела страдания и ощущаем жизнь как одну жгучую рану… Тогда… мы открыты для музыки этого ужасного и великого писателя»). Не только в этой цитате бросается в глаза акцент на звучании. Повествование Достоевского неоднократно определяется понятиями «голос» и «музыка», а связанная с этим рецепция как «слушание». Его творения, в которых жизнь изображается на грани между пропастью и спасением, сравниваются с произведениями Бетховена.

Гессе наряду с религиозным философом Романо Гвардини («Язык – литература – интерпретация» / «Sprache – Dichtung – Deutung», 1962) и историком религии Конрадом Онашом (Schult 2012: 208, 306 ff.) один из немногих немецкоязычных интерпретаторов, обративших внимание на полифонию в романах Достоевского. В отличие от написанной приблизительно в то же время в Советском Союзе книги о Достоевском Михаила Бахтина, Гессе использует эту терминологию исключительно метафорически. «Голосами» он называет темы и определяющие их духовные позиции. Гессе выделяет из них два: с одной стороны, это голос человека, страдающего от звериной жестокости и подлости, добровольно принимающего смерть и отказывающегося от надежды, с другой стороны – «голос совести», свидетельствующий о связи с трансцендентным, характеризующей тех, для кого мир исполнен смысла. Одновременное существование этих и подобных противоположностей, реального и вымышленного, внешнего и внутреннего, гибели и спасения в романах и отдельных героях Достоевского Гессе определяет как пророческое изображение важнейших аспектов и открытий современного психоанализа, представленного Зигмундом Фрейдом и Карлом Юнгом.

Еще более наглядно эту близость демонстрируют две статьи Гессе: «Братья Карамазовы, или Закат Европы. Размышления при чтении Достоевского» («Die Brüder Karamasoff oder der Untergang Europas»; впервые в «Нойе Рундшау», 1920) и «Размышления о романе Достоевского “Идиот”» («Gedanken zu Dostojewski’s “Idiot“»; впервые в «Vivos voco», 1920). Обе статьи вместе с эссе «Разговор о новых поэтах» («Gespräch über die Neutöner»), напечатанные в том же году в сборнике «Взгляд в хаос. Три статьи» («Blick ins Chaos. Drei Aufsätze»), вызвали в Германии, а также в Западной Европе и Америке большой интерес.

Что касается статьи «Размышления об “Идиоте” Достоевского», то, интерпретируя в ней образ князя Мышкина, Гессе не ограничивается противопоставлением его морального совершенства и душевной красоты трагическим противоречиям, воплощенным в образах Раскольникова или Ставрогина. Сочетая историко-литературные и психологические аргументы, он подчеркивает понятие «магического», которое вскоре будет играть важную роль в романах самого Гессе, например в «Степном волке».

Желая объяснить часто употребляемое сравнение князя Мышкина из «Идиота» и Иисуса, к которому Гессе относился скептически, он видит важное сходство обоих в одиночестве, являющемся результатом «магической связи с миром». Эта «магия» состоит в том, что тот, кто ей обладает, наделен непосредственной связью с бессознательным, преодолевающей границы между внутренним и внешним. Будучи «магическим человеком», то есть человеком, «наделенным магическим мышлением», Мышкин обладает способностью понимать и принимать весь мир, включая противоположности, он в состоянии «всему в мире сострадать и сочувствовать». Особенно ярко выраженно это, по мнению Гессе, в сцене в Павловске, где Мышкин встречается как с консервативными кругами общества, так и с отрицающими прошлое молодыми нигилистами. Он понимает обе стороны, соглашается с обеими, и не оппортунистически, а исходя из глубокого недоверия к современному мироустройству и секуляризованной культуре в целом. Именно это и настраивает против него как тех, так и других, обрекает его на одиночество. Всякое разделение на добро и зло, разрешенное и запретное, свет и тьму, игнорирующее «хаотичную» сущность Мышкина, Гессе интерпретирует в смысле психоанализа как «истеричное» духовное поведение, которое в ослабленной форме касается и образов Рогожина, и Настасьи Филипповны. Согласно такой интерпретации «Идиота» образ Мышкина является не чем иным, как воплощением бессознательного, а весь роман «Идиот» вводит «материнское право бессознательного». Однако Гессе не указывает, что описание этого «магического» состояния абсолютно соответствует внутреннему опыту эпилептика, описанному самим Мышкиным в романе во время припадков эпилепсии. «Магическое» Гессе дополняет с историко-философских и эстетических позиций. По его мнению, создавая амбивалентную романную фигуру Мышкина, Достоевский изобразил состояние эпохи упадка и разложения, причем часто критикуемый «хаотичный», дисгармоничный, смущающий читателя стиль Достоевского является важной ее частью.

Интенсивную рецепцию Достоевского прежде всего среди немецкой молодежи около 1900 года Гессе объясняет смесью психоанализа и пророческого изображения грядущего хаоса. Истеричные фигуры Достоевского маркируют переходную стадию между распадом общества и новой духовной ориентацией. Застывший, изживший себя порядок рухнет под воздействием хаоса и саморазрушения, которые, однако, расчистят путь для «поиска забытых ростков у истоков нашего бытия, чтобы заново осуществить творение, оценку и разделение мира». В психоаналитической интерпретации Гессе этот процесс воспринимается на уровне онто- и филогенеза, связан как с отдельным индивидом, так и с обществом в целом.

Характеристика отдельных романных фигур Достоевского, отмеченных печатью глубокого кризиса всей культуры, определяет и его интерпретацию «Братьев Карамазовых» в эссе «Братья Карамазовы, или Закат Европы. Размышления по поводу чтения Достоевского». Создающая впечатление эклектики, напоминающая тексты Фрейда и Юнга, а также критику цивилизации Освальда Шпенглера, Дмитрия Мережковского и Томаса Манна, эта статья связывает психоанализ с историко-философской и литературно-критической аргументацией. Уже само название отсылает к «Закату Европы» Шпенглера, хотя в своей статье Гессе интерпретирует окончание эпохи не культурно-морфологически, как Шпенглер, а психоаналитически. Под «закатом» в этом контексте подразумевается необходимый для обновления переход в коллективное бессознательное, связанный с освобождением зверя в нас, с опытом хаоса. Не случайно собранные в книгу статьи Гессе о Достоевском опубликованы под названием «Взгляд в хаос». Достоевский, по Гессе, – пророк этого предстоящего всей Европе приобщения к стихии хаоса. Справедливо отмеченная Цвейгом «дикая», «хаотичная» структура его романов напрямую соотносится с его протагонистами, истерическими и готовыми сорваться в хаос. Старый Карамазов с сыновьями, Дмитрием, Иваном и Алешей, как и Мышкин или Рогожин в «Идиоте», являются фигурами-исключениями, сбившимися с пути «носителями и предвестниками хаоса, который они предчувствуют.

Это свойство всех четверых Карамазовых, по мнению Гессе, определяет «русского человека» как воплощение «азиатского идеала», состоящего в том, что определенный этический и социальный порядок размывается всеприятием и всепрощением, границы между внешним и внутренним, духом и животным, моралью и аморальным, добром и злом объявляются бессмысленными. «Русский человек» знаменует возврат «к состоянию до principium individuationis», стремление снова стать «бесформенным душевным материалом», а затем достичь святости и спасения. Такое состояние души, хоть и с разной степенью интенсивности, определяет как старого Карамазова, так и трех его сыновей. В этой перспективе Алеша находится в духовном родстве с князем Мышкиным, а образ Дмитрия показывает, что в примитивном, инстинктивном и ужасном живет божественное начало. Самым убедительным «истеричным героем» выступает Иван, в котором уживаются друг с другом добро и зло, внутреннее и внешнее, Бог и Сатана, что представлено, например, в его разговоре с чертом, который, в соответствии с психоаналитическим толкованием Гессе, является литературной объективацией вытесненного содержания душевной жизни. Это качество у Ивана Карамазова – инкарнация «бесформенной душевной плазмы», из которой должен родиться «новый человек». Такие понятия, как «русский человек» или «Карамазов», определяют принцип ужасного, но в конечном итоге плодотворного разрушения. Обращение к ним Достоевского указывает на исчерпанность господствующих форм общественной жизни, но также и намечает пути его обновления. Гессе в этой связи также употребляет категорию «азиатского» как символ хаотичного, дикого, аморального, однако, в отличие от Томаса Манна и других современников, использует ее в позитивном смысле для характеристики исконного, непосредственного, материнского в «русском человеке».

От интерпретации Достоевского через понятия «закат» и «магия» ведет прямая линия к важнейшим художественным произведениям Гессе, таким как «Демиан», «Степной волк», «Паломничество в страну Востока» и к стихотворениям из цикла «Кризис». Связи с Достоевским ощутимы прежде всего в том, что многие протагонисты, которых можно сравнить с романными фигурами Достоевского, определяемыми Гессе как носители идеи, представлены в рамках литературной дифференциации психических процессов как воплощение определенных принципов. В «Демиане» (1917), написанном под сильным влиянием психоаналитической концепции К. Г. Юнга, уличный мальчишка Кромер представляет «темный» аспект души протагониста Эмиля Синклера, мать Ева – принцип anima, Демиан – «предводителя».

Еще более четкие связи с эссе о Достоевском прослеживаются в литературных изображениях психических процессов в романах Гессе. Если сравнить размышления Гессе об истерическом типе у Достоевского со «Степным волком» (1927), то образы Мышкина, Рогожина или Карамазовых кажутся подготовительными ступенями к Гарри Галлеру, «герою» самого популярного романа Гессе. Сложно структурированный «Степной волк» рассказывает историю Галлера, внутренне раздвоенной личности, мечущейся между склонностью к буржуазной жизни и духовным и творческим занятиям, с одной стороны, и изживанием животных, «волчьих» инстинктов хаоса и ада, с другой стороны. Встречающиеся на его пути представители этого «подземного мира» воплощают различные непризнанные уровни его собственного Я. Полученный от старьевщика «Трактат о степном волке» открывает Галлеру магический мир юмора, в котором собственные внутренние парадоксы кажутся приемлемыми, а также описывается опыт «одновременного утверждения святости и распутства».

В последней части романа во время посещения «магического театра» – «школы юмора» – Галлеру открывается возможность утверждения противоположностей, реализацию чего он, однако, проиграет. «Магический театр» представляет ему в «картинной галерее его души» бесконечное множество не исключающих друг друга граней его Я – литературное воплощение концепции коллективного бессознательного К. Г. Юнга, исходящей из того, что каждый человек носит в себе душевную диспозицию всего человечества. Если сравнить «Степного волка» с текстами Достоевского, которые анализировал Гессе, то это также роман внутренней катастрофы. Образ Гарри Галлера подобно Карамазовым открывает «хаос скрытого душевного мира», воплощает неизбежный распад личности, ее «закат», ее падение в глубину бессознательного со всем многообразием его форм, демонстрирующих сосуществование взаимоисключающих противоположностей.

В отличие от произведений Достоевского здесь, как и в других романах Гессе, отсутствует религиозная и социально-психологическая мотивировка. В конечном итоге «Степной волк» является прежде всего конструкцией в духе юнгианского психоанализа. Романам Достоевского структурно близко сосуществование различных тем, таких как потеря идентичности, инстинктивность, болезнь, сексуальность и преступление, производящее загадочное и непостижимое впечатление. О Достоевском также напоминает диалогичность нарратива, кажущееся на первый взгляд хаотичным взаимодействие различных нарративных перспектив, различных типов текста, таких как рассказ, трактат, стихотворение, разговоры и т. д.

Альфред Дёблин

Альфред Дёблин (1878–1957) относится к авторам, которые воспринимали русскую литературу в свете теоретической рефлексии и подвергали ее творческому переосмыслению. В письме Паулю Люту 06.05.1946 он признается, что ему «близок Восток», при этом сами категории «Востока» и «Запада» как исторически устаревшие («старые туманные отголоски») вызывают у него глубокое сомнение.

С юности его восхищали Толстой и Достоевский. Достоевский, по его собственным словам в автобиографическом очерке «Переживание двух сил» («Erlebnis zweier Kräfte», в «Der Feuerreiter. Blätter für Dichtung und Kritik», 1922), «свалился на него» еще в школьные годы. Беглое, и все же поразившее его чтение «Раскольникова» в переводе Хенкеля было своего рода протестом против обязательной в школьной программе немецкой классики. Толстого он читал с 1900 года. Затем последовало знакомство с Пушкиным, Тургеневым, Горьким, Гаршиным, Фадеевым и Шолоховым.

Сильное влияние оказали на него прежде всего Достоевский и Толстой. Их он называл «учителями» (в уже упоминавшейся статье «Гёте и Достоевский», 1921). Оба автора «затмевают классиков других народов», говорится в эссе «Время настало!» («Es ist Zeit!» в «Neue Rundschau», 1917). Его интересовал прежде всего Толстой как писатель и как идеолог. Однако большое влияние оказал на него также и Достоевский как создатель анималистичных, страстных, иррациональных героев, подчиняющихся влечениям плоти. Влияние Достоевского чувствуется в романах Дёблина «Черный занавес» («Der schwarze Vorhang», время создания 1902/1903, издан в «Der Sturm», 1912), «Три прыжка Ван Луня» («Die drei Sprünge des Wang-Lun», 1915), «Валленштейн» («Wallenstein», 1920) и «Берлин, Александерплатц» («Berlin Alexanderplatz», 1929).

Создание «Ван Луня» и «Валленштейна», писал Дёблин в ответах на опрос «Фоссише Цайтунг» («Vossische Zeitung»; все ответы вышли к 100-летнему юбилею Достоевского 11.11.1921 под названием «За и против Достоевского»), сопровождалось интенсивным чтением Достоевского, в том числе «Идиота». В октябре 1946 года Дёблин рассказывает в радиопередаче о «старом добром «Раскольникове», который «выучил писателей в этой и других странах». Тематические связи с романами Достоевского выдает роман «Три прыжка Ван Луня», изображающий униженных и оскорбленных. Главный герой отчасти напоминает князя Мышкина из «Идиота» Достоевского, в особенности когда Ван-Лунь является не в качестве предводителя, а как мягкий терпеливый религиозный аутсайдер, представитель учения «о непротивлении злу насилием».

Обращает на себя внимание ориентация Дёблина на Достоевского в стиле и технике повествования. Впервые у значительного немецкоязычного писателя наряду с тематической ориентацией (социальное дно большого города, располагающая к преступлению среда и т. д.) дает о себе знать творческая рецепция, прежде всего связанная, например в романе «Берлин, Александрплатц», с языковой манерой русского автора. Лексически и стилистически это грубая, «некрасивая», но динамичная речь, концентрация слов и имен при частичном разрушении традиционного синтаксиса, а также полифония различных социодиалектов. В своей повествовательной технике Дёблин развивает тот принцип, который Бахтин описал у Достоевского как слияние речи персонажа и рассказчика. Композиция «Валленштейна», которую критики и литературоведы долгое время считали хаотичной, во многом напоминает прозу Достоевского. Это касается, в частности, композиционной автономии частей романа, на которой Дёблин настаивает в своих «Заметках к роману» (в «Neue Rundschau», 1917). Кроме того, близость к Достоевскому выдает изображение героев в «Трех прыжках Ван Луня» и в «Валленштейне» . Это касается героев, демонстрирующих власть нерационального, животного начала, превышающего разум и индивидуальность.

Свидетельством поэтического восприятия русской литературы, возможно, является вышедший в 1910 г. в журнале «Штурм» рассказ «Убийство одуванчика» («Die Ermordung einer Butterblume»), который тематически (уничтожение цветка, символизирующего, вследствие социальной изоляции героя и его нарушенного восприятия действительности, непостижимое зло) напоминает напечатанный в 1883 году рассказ «Красный цветок» Гаршина.

Осмысление русской литературы, и прежде всего Достоевского, является составной частью размышлений Дёблина о теории литературы и, в частности, о теории романа, что нашло свое отражение в таких текстах, как «Заметки к роману» и «Исторический роман и мы» («Bemerkungen zum Roman»; «Der historische Roman und wir»; обе статьи опубликованы в московском эмигрантском журнале «Das Wort»). Достоевский наряду с Мигелем Сервантесом и Густавом Флобером фигурирует как инициатор и гарант новой эпики, определяемой в категориях аутентичности, динамичности, анимализма. Здесь прослеживается возникшая в начале XX века и уже упоминавшаяся в связи с эссеистами Гофмансталем, Стефаном Цвейгом, Лукачем и проч. тенденция включения русских писателей в контекст мировой литературы. Достоевский и Толстой считались наряду с Паскалем, Вольтером, Руссо, Ницше и Прустом представителями великой европейской литературы, которые поставили анализ души и знание о ней в центр своего творчества.

Кроме того, обращение к русской литературе являлось для Дёблина, как и для многих современников, частью культурно-типологических размышлений об отношениях Западной Европы и России. Примером тому может служить вышедшая в 1921 году в первой редакции статья «Гёте и Достоевский», содержащая одностороннее и слабо аргументированное сравнение двух писателей с точки зрения их отношения к христианству. Христианство Гёте предстает как воплощение культуры, нравственности и космополитизма в противоположность «варварской», враждебно настроенной по отношению к Западу вере Достоевского, «анималистической», бурной, исполненной экстаза и раскаяния, обусловленной болезнью русского писателя и опытом перенесенных им страданий.

Вернер Бергенгрюн

В пространственном и языковом отношении ближе к России находился сегодня почти забытый, а в середине прошлого века очень известный писатель Вернер Бергенгрюн (Werner Bergengruen, 1892– 1964). Будучи уроженцем Риги, он настолько хорошо владел русским языком, что переводил «Казаков» Толстого («Die Kosaken. Ein Roman aus dem Kaukasus» («Казаки. Кавказский роман»), 1924), «Хаджи Мурата» («Chadshi-Murat. Ein Roman aus den Kaukasuskämpfen» («Хаджи-Мурат. Роман времен войны на Кавказе»), 1924), «Войну и мир» (1953), «Сон смешного человека» Достоевского («Der Traum eines lächerlichen Menschen», 1947), «Преступление и наказание» (1928), «Отцов и детей» Тургенева (1925), а также тексты неизвестных авторов (например, «Россия перед бурей» Семена Розенфельда, 1933).

Бергенгрюн написал также послесловие к роману Достоевского «Идиот». К его переводу «Войны и мира» большое послесловие под названием «Попытка сближения» (в издании 1970 года издательства List) написал Генрих Бёлль. О русских контекстах напоминают рассказы Бергенгрюна «Возлюбленная Калибана», «Пелагея», «Два рассказа о русских годах Аляски» («Calibans Geliebte», «Pelageja», «Zwei Erzählungen aus Alaskas russischer Zeit», 1960), «Отец Евгений» («Vater Jewgenij», 1961), о творческом взаимодействии с русской литературой свидетельствуют романы «Золотой грифель» («Der goldene Griffel», 1931) и «Великий тиран и суд» («Der Großtyrann und das Gericht», 1935).

«Золотой грифель» по своей макроструктуре и центральной теме напоминает «Преступление и наказание» Достоевского. В центре событий, разворачивающихся во времена инфляции, находится бывший офицер Ледверовский, ощущающий себя особенным человеком. Страдая от духовной черствости и материализма окружающего общества, он решает доказать свою исключительность с помощью преступления и таким образом вырваться из социального окружения. Он присваивает себе чужие деньги, в результате чего погибает человек, однако статус общественного аутсайдера не радует Ледверовского. Он никак не может избавиться от ощущения, что некая высшая инстанция пишет золотым грифелем книгу его деяний. Изолированный от общества и гонимый постоянным страхом, уступая настойчивым просьбам женщины, он в конце концов раскаивается в своих проступках и открывается божьей благодати. Главный герой и мотивирующий его поступки центральный мотив (кража денег, влекущая за собой смерть человека, для утверждения своей личности), а также обстоятельства преображения, конечно, напоминают героя Достоевского Раскольникова.

Отчасти это касается и изображения социальной среды, где сочетание интеллигентности, бедности и гнетущих социальных условий напоминает петербургские сцены, вышедшие из-под пера Достоевского. Присущая им тонкая дифференцированность социальных пространств и психологическая сложность персонажей в немецком романе отсутствуют. Не удается Бергенгрюну раскрыть и тему духовного преображения личности, мотивированного глубиной страданий и религиозного чувства.

Главный роман Бергенбгрюна «Великий тиран и суд» (1935) описывает криминальный случай, произошедший во времена Ренессанса в одном итальянском городе. Убит находящийся на службе у правителя, великого тирана, монах Фра Агостино. Тиран требует найти убийцу в течение трех дней. В результате горожане попадают в паутину наветов и самооговоров, которая опутывает их все крепче до тех пор, пока властитель не обрывает ее, сообщив, что убийство совершил он сам, чтобы проверить моральную стойкость и цельность своих подданных. Преступление было задумано и совершено как искушение ложью и интригами. Намерение тирана наказать народ за ставшее явным моральное несовершенство пресекает священник дон Лука, который упрекает его в заносчивости и желании быть равным Богу и в итоге побуждает его покаяться и просить прощения.

В центре романа находится вопрос о связи божественной и человеческой справедливости, а также проблема вечно угрожающих человеку искушений – «искушения власть имущих» и «легкого обольщения бессильных и униженных», как об этом сказано в «Преамбуле» к роману. Эта тематика, а также образ самого тирана напоминает «Легенду о Великом инквизиторе» Достоевского из романа «Братья Карамазовы», которую рассказывает Иван Карамазов своему брату Алеше: во времена испанской инквизиции в Севилье объявился Христос, всеми признанный, почитаемый, совершающий чудеса. Будучи опознан 90-летним великим инквизитором, он попадает в тюрьму. Против него выдвигается обвинение в том, что он отказался от предлагаемого ему дьяволом-искусителем человеческого, материального счастья в образе хлеба, чуда и власти в пользу духовной свободы и тем самым обрек человечество на страдания и несчастья. По словам Великого инквизитора, эта свобода слишком сложна для человека. Слабые и легко поддающиеся соблазну, они доверились занявшей место Христа церкви, отдавшись ей как покорные, неразумные, но довольные дети.

В тексте Бергенгрюна, как и у Достоевского, речь идет о взаимоотношениях духа и власти, божественной и человеческой справедливости, об искушении власть имущих и их заносчивости, о насилии, в том числе и духовном насилии над человеком, о желании уподобиться Богу. Попытки обоих протагонистов вершить суд – в случае великого тирана над не устоявшими перед ложными наветами подданными, в случае Великого инквизитора над Христом и воплощенной им трансцендентной свободой от всего материального – в конечном итоге обречены. Оба вынуждены признать, что у них нет ни морально-этического, ни духовно-религиозного права на роль «судии мира».

По-разному сделан акцент на отношениях власти и духа. В то время как у Бергенгрюна на примере отношения власти и права говорится об относительности веры в человеческое совершенство, Достоевский концентрирует внимание на сложных взаимоотношениях между верой и властью. При всей религиозности Бергенгрюна, он проходит мимо главной темы в романе Достоевского – свободы верующего как части божественного откровения и залога человеческого бессмертия.

5.6. Неприятие вместо усвоения: Сэр Галахад. «Путеводитель по идиотам русской литературы»

Говоря о многогранной и необыкновенно плодотворной для немецкоязычной литературы первой половины XX века рецепции русской литературы, нельзя забывать о том, что среди правоконсервативных печатных органов и авторов то и дело встречались крайне негативные высказывания о русской и прежде всего советской литературе. Например, «Анти-Толстой» Хермана фон Самсон-Химмельстьерна в начале XX века (1902). Но, пожалуй, самым печальным свидетельством глупого, невежественного и высокомерного отношения к русской культуре стал вышедший в 1925 году «Путеводитель по идиотам русской литературы» Сэра Галахада («Idiotenführer durch die russische Literatur», Берта Экштайн-Динер, 1874–1948).

В этой книге, отталкивающей в языковом и в содержательном плане, при помощи эклектичной, биологически-расистской аргументации ведется полемика, с одной стороны, против всего русского, в первую очередь против русской культуры и литературы, с другой – против растущего позитивного отношения к этой литературе начиная с эпохи рубежа веков, в эксплицитной форме – против эссе Стефана Цвейга о русской литературе.

Исходным аргументом является обсуждавшаяся в XVIII веке и признанная уже в начале XIX века ложной норманнская теория, по которой славяне и прежде всего русские просили у норманнов или варягов помощи в установлении цивилизации, то есть в установлении законов, введении религии и культуры. Эта просьба о помощи, по мнению автора, связана с расовой неполноценностью русских, которую она детально описывает. По отношению к русскому обществу говорится о «постоянной внутренней стагнации этой лишенной сущности русской массы». Не случайно автор восхищается «Обломовым» Гончарова как лучшим литературным произведением русских.

В отличие от ценных «творческих рас» германских, романских и индо-европейских народов, это «народ без прозрений, не способный к морфогенезу», «без сильной резервации крови», «перезревший расовый плод, давно перешедший в стадию гниения, потому что изначально был слишком вялым, слишком трусливым» и т. д. Из-за этих качеств у русского народа сложилось особое отношение к иудаизму и вышедшему из него христианству, то есть к религиям, которые выделяют самые низшие слои общества, «обгоревшие останки некачественной расы».

Именно в этом контексте следует понимать заглавие «Путеводитель по идиотам». Сконцентрированная на Толстом и Достоевском, эта литература определяется, по словам автора, как агрессивная пропаганда господства страданий и смирения, а также пассивных и слабых, что очевидно из романа «Идиот». Она связана с «гонениями на знать и само понятие знатности», вершиной ее являются большевистско-марксистские представления о новом обществе, в котором доминируют низшие сословия.

Увязнув в идеологическом болоте, автор соответственно малоубедительно представляет и анализирует русскую литературу. Здесь и «поющая негритянская кровь Пушкина», которая порождала только «эпигонство», и Гоголь, который «во всех своих фазах … был чужеродным телом и духом, как и претенциозное сатанинство Лермонтова». В центре находятся Достоевский и Толстой. Последний, по словам автора, из-за свой любви к грязным, вшивым (Платон Каратаев в «Войне и мире»), роющимся в фекалиях (Аким во «Власти тьмы») русским крестьянам является главным показателем упомянутого идиотизма, символом крестового похода против всякой очищающей культуры. Толстовская чувственность – не что иное, как мелкий эксгибиционизм. Из-за связанного с этим отсутствия сублимации и чутья к настоящему эросу такие произведения, как «Анна Каренина» и «Крейцерова соната», выглядят стерильными и бледными. Отказ Толстого от искусства, по мнению автора, – это характерная для него редукция духовно-творческого до материального, коренящаяся в «узости и неопытности духа».

Еще более агрессивно, чем к Толстому, автор относится к Достоевскому, называя его представителем «садистско-мессианского славянофильства»: «Вся жизнь хрипит, скрипит, визжит, бесится, сопит, топает, царапается, кусается, тявкает о всечеловеческом против ненавистной заграницы, в которой он совершенно потерян, ничего не видит и не слышит, ничему не учится, кроме рулетки». И он, и его герои («жалкие существа в своем подавленном беспокойстве», «гнилые душонки» и т. д.) воплощают, по словам Экштайн-Динер, так называемый «идиотизм» в чистой культуре. Автор отказывает Достоевскому в умении изображать персонажей, желая развенчать сложившийся в Германии образ Достоевского-психолога.

«Путеводитель по идиотам» не только гнетущее свидетельство глупости и нетерпимости. Своей агрессивной расистской аргументацией он на восемь лет опередил самую мрачную главу русско-немецких отношений, продемонстрировав на примере очень специфической, вышедшей в престижном издательстве (Альберт Ланген, Мюнхен) «рецепции» русской литературы, что идеология, увлекшая в пропасть после 1933 года Германию, Россию и всю Европу, уже в 1920-х гг. была частью общественного литературного дискурса в Германии.

Еще печальней то, что один из тех, кто был до смерти замучен представителями этой идеологии, не осознал гибельного потенциала этой книги. Карл фон Осецкий, скончавшийся в 1936 году от последствий заключения в концлагере, пацифист и лауреат Нобелевской премии мира, провозгласил в леволиберальном журнале «Das Tagebuch» от 13.03.1926 эту фальшивку «блестящей атакой против русской литературы от Пушкина до Горького, против русской сущности от Рюрика до Ленина, против обожествления Толстого и Достоевского за пределами России», а его автора «страстным европейским умом с душой и юмором».

6. Регрессия под влиянием национал-социалистической диктатуры. 1933–1945

6.1. Дискриминация в контексте коричневой идеологии

К началу 1930-х годов, самое позднее с 1933 года, после короткой паузы во времена пакта Гитлера и Сталина, началось резкое ухудшение политических и культурных связей обоих народов. Приведем как пример некоторые параллели. Наряду с диктаторским социализмом, нивелированием искусства и отрицанием авангардного начала в искусстве и литературе, это рост культа личности, в Германии открытый, в Советском Союзе завуалированный антисемитизм, враждебность по отношению к буржуазному Западу и связанное с этим упрочение контактов в области политики, завершившееся Пактом Гитлера – Сталина.

Параллели видны и в идеологической легитимации. Обе системы воспринимают себя из историко-философской перспективы как воплощение социальных утопий в широком смысле. Национал-социалистическое государство видело себя «Тысячелетним царством», сталинское Советское государство – идеальным воплощением социализма. Связанное с этим представление об обществе, руководствующемся принципами равенства и порядка, имплицирует соответствующее понимание искусства, связанное с категориями «завершенность», «гармония» и «отграниченность» и не допускающее отступлений и инноваций. С этим связано узаконенное в обеих системах преследование авангардного искусства и рефлектирующей, критически настроенной по отношению к системе космополитической литературы.

Однако различий между обеими системами еще больше. В отличие от национал-социалистического государства, Советский Союз резко противопоставлял себя капитализму, что выразилось прежде всего в непреклонном обобществлении всех средств производства и радикальном сокращении частной собственности. Такой подход не соответствовал интересам национал-социалистов, которые еще до 1933 года наладили тесные связи с немецкой индустрией. И даже немецкое крестьянство, чье привилегированное положение было основано на идеологии «крови и почвы», диаметрально отличалось от грубо насаждаемой Сталиным коллективизации сельского хозяйства в Советском Союзе.

С советской стороны уже в конце 1920-х годов все надежды на социалистическую революцию в Германии были потеряны. Жестокое преследование коммунистов после прихода Гитлера к власти привело к заметному ухудшению взаимоотношений. Начиная с 1934 года Советский Союз заключил серию договоров с целью внешнеполитической изоляции Германии. На VII конгрессе Коминтерна летом 1935 года было принято решение, что коммунистические партии Европы выступят единым фронтом с буржуазными партиями на борьбу с фашизмом. Национал-социалистическое государство стало целью многочисленных антифашистских кампаний, достигших своего апогея после нападения Германии на Советский Союз. Однако до полного разрыва отношений дело все же не дошло, поскольку обе диктатуры преследовали отчасти одни и те же политические цели, например, в отношении Западных держав и Восточной Европы. Кульминацией этих однонаправленных усилий явилось «четвертое разделение» Польши к началу Второй мировой войны.

Четкое размежевание с Советским Союзом на идеологическом уровне началось в Германии сразу после прихода к власти национал-социалистов. Рецепция русской литературы выполняла при этом различные функции. С одной стороны, она должна была служить примером расовой неполноценности ее авторов, с другой – была направлена на укрепление собственных идеологических позиций. Последнее демонстрируют упоминавшиеся тексты Геббельса и Розенберга. После 1933 года русская литература все больше используется для укрепления образа врага в лице большевизма. Все чаще для ее характеристики используется встречавшееся и в первые годы ХХ века понятие «азиатский». Получает распространение расистский тезис о неполноценности и ущербности славян (напр., «Моя борьба» Гитлера, 1925), что сопровождается ограничительными мерами по отношению к славянским меньшинствам, как, например, введенный в 1937 году «Вендский указ» («Wendenerlass»).

Все это в сочетании с отождествлением большевизма и иудаизма, большевизма и России являлось частью антисоветской пропаганды, начавшейся с приходом к власти национал-социалистов. В «Имперском министерстве народного просвещения и пропаганды», которым руководил Геббельс, за антисоветскую пропаганду отвечал отдел «Восток и антибольшевизм» (Розенфельд 1995: 102). Под редакцией Розенберга издавался «Национал-социалистический ежемесячник» («Nationalsozialistische Monatshefte»), были созданы и соответствующие организации, например Научно-исследовательское общество Северной и Восточной Германии (Nord- und Ostdeutschen Forschungsgemeinschaft). Уже существующие научные центры, такие как упомянутое Немецкое общество по изучению Восточной Европы, должны были работать в условиях серьезных идеологических ограничений. Радикально ограничен был научный и культурный обмен. Для поездок деятелей культуры требовалось разрешение Имперской палаты культуры, которая, как правило, разрешения не давала.

Все эти ограничения не могли не коснуться и литературных связей. Русскую и особенно советскую литературу подозревали в «большевистском декадентстве» и вредоносном влиянии на немецкую культуру. В соответствии с аргументацией в упомянутом «Путеводителе по идиотам русской литературы» это подозрение обосновывается, например, в программных сочинениях Розенберга «Миф XX века» («Der Mythus des 20.Jahrhunderts») и «Большевизм как явление чуждой расы» («Der Bolschewismus als Aktion einer fremden Rasse»), развертывающих тезис, впервые выдвинутый Розенбергом в «Речи, произнесенной на конгрессе Имперского съезда НСДАП 12 сентября 1935 года в Нюрнберге»: русская литературы – это литература больных и нищих, которая разрушает все европейские представления о силе, красоте, мере и гармонии. В тех случаях, когда русская литературы казалась достойной интеллектуальной полемики, она подвергалась идеологизации. Это касалось, например, Достоевского, которого Геббельс и Розенберг считали консервативным антисемитом и в этом качестве высоко ценили. Показательно в этом отношении исследование Рихарда Каппена «Идея народа у Достоевского» («Die Idee des Volkes bei Dostojewski», 1936), в котором русский писатель представлен в контексте идеологии почвы и крови как предшественник расизма и выразитель воли народа-богоносца, мечтающего завоевать весь мир (Каппен 1936: 5 и след.). Итогом антироссийской пропаганды стал запрет на продажу русских книг в 1941 году.

Элита немецких славистов в лице Макса Фасмера, Маргарете Вольтнер, Райнхольда Траутмана и др. всячески противились этим тенденциям, позволяя себе даже, как Фасмер, вступаться за дискриминированных и преследуемых коллег. Осевшие в Германии различные группы русских эмигрантов были распущены, вернее, включены в контролируемый Гестапо «Союз русских профессиональных ассоциаций» и в «Союз русских культурных и благотворительных организаций». Это же касалось и «Союза русских журналистов и писателей». Издававшийся с 1933 по 1944 год печатный орган этих организаций – «Новое слово» – отражал позицию антисоветизма и антисемитизма и не внес какого-то существенного вклада в рецепцию русской литературы в Германии, даже несмотря на то, что упоминавшийся уже переводчик Артур Лютер вплоть до 1939 года являлся его рецензентом (Burchard 2008: 302 ff.). Его коллеге Иоганнесу фон Гюнтеру с 1941 года было запрещено переводить русскую литературу. Лишь после пакта Гитлера – Сталина, действовавшего с 1939 по 1941 годы, ограничительная культурная политика была прервана с обеих сторон. В это время в Германии ставились оперы Чайковского и Глинки, драмы Островского и Чехова, а в Советском Союзе – «Валькирия» Рихарда Вагнера.

Романы о России Эдвина Эриха Двингера

В связи с созданием национал-социалистической пропагандой образа врага в лице СССР, необходимо упомянуть сомнительную роль немецко-русского писателя Эдвина Эриха Двингера (1898–1981), который с середины 1920-х годов почти на три десятилетия стал одним из самых успешных немецкоязычных беллетристов. После 1917 года, во время Гражданской войны в России, Двингер сражался на стороне белогвардейцев, был в плену и бежал в Германию. Там он жил с начала 1920-х годов, где получил известность во времена Веймарской республики как автор националистической и консервативной ориентации, а после 1933 года – как литературный приверженец национал-социализма. После разгрома нацизма он решительно отрицал эти связи.

Россия играла в его обширной прозе с самого начала центральную роль, что было связано с его происхождением и опытом Гражданской войны. Изображение русской жизни проникнуто у него странной смесью восхищения и презрения. Это демонстрируют три романа его Сибирской трилогии: «Армия за колючей проволокой» («Armee hinter Stacheldraht», 1929), «Между белыми и красными («Zwischen Weiß und Rot», 1930), «Мы взываем к Германии» («Wir rufen Deutschland», 1932). Даже когда в этих и других, по большей части страдающих схематизмом текстах о России женщины и крестьяне охарактеризованы позитивно, Россия в целом изображается, в согласии с националистическими и антисоветскими взглядами автора, как дикий, анархистский, жестокий и примитивный мир. Это касается прежде всего произведений, написанных Двингером после 1933 года («Прощание с Советской Россией: дневник Восточной кампании» («Wiedersehen mit Sowjetrußland: Tagebuchblätter vom Ostfeldzug», 1942).

Тем не менее Двингер не был абсолютным приверженцем расовой идеологии, принижающей славян. Несмотря на националистические и антикоммунистические тенденции и их схематическую повествовательную структуру, основанную на стереотипах и примитивных образах, произведения Двингера завоевали широкую аудиторию. Однако с творческим освоением русской литературы эта тривиальная литература имеет мало общего.

Переводы и издания русских писателей в годы нацизма. Антология Сигизмунда фон Радецкого «Колокольня» и другие произведения

Изменившиеся политические взаимоотношения после 1933 года, конечно, отразились на культурных контактах, переводческой деятельности и публикациях. Поездки деятелей искусства из России в Германию происходили все реже. Регулярная совместная работа в области театрального искусства фактически прекратилась. Трехмесячные гастроли Государственного театра Мейерхольда в 1930 году стали на долгое время последним важным событием русского театрального искусства в Германии. Гастрольные традиции на некоторое время возобновились лишь во время действия пакта между Сталиным и Гитлером. Количество переводов и издание русской и советской литературы сильно сократилось (это, однако, не касается Швейцарии, где до конца 1930-х годов выходили многочисленные переводы русской и советской литературы).

Исключения составляют антология «Там, где вечно дремлет тишина» (1934) под редакцией Доротеи Хиллер фон Гэртринген, сборник рассказов Чехова («Истории повседневности», 1938), выпущенный издательством Кипенхойера под редакцией Лео Борхарда, сборник рассказов Аркадия Аверченко (под названием «Девочка без предрассудков», 1940) в издательстве «Пауль Неф», а также переиздание в 1941 году «Собрания драматических произведений» Пушкина в переводе Генри фон Хайзелера (первое издание в 1935 году) в издательстве «Карл Раух».

Среди важных немецкоязычных публикаций в ближнем зарубежье стоит упомянуть вышедшую в 1938 году в «Керидо» в Амстердаме антологию «Голоса народов», содержащую также русские тексты. Она была составлена Альфредом Вольфенштайном, эмигрировавшим из Германии в 1933 году.

Но особого внимания заслуживает изданная Сигизмундом фон Радецки в 1940 году в Цюрихе антология «Колокольня. Русские стихи и проза» («Der Glockenturm. Russische Verse und Prosa»), содержащая переведенные фон Радецким произведения русской литературы XIXXX веков. Центральное место занимает Пушкин в связи со столетним юбилеем со дня смерти в 1937 году. Ему посвящено выразительное предисловие с органологической лексикой в стиле Гёте и следующее за ним собрание «пушкинских историй», то есть анекдотов из жизни Пушкина. Как пишет фон Радецки в предисловии, в Пушкине русский язык впервые осознал самое себя, что сопоставимо только с языковым творчеством Лютера. Абсолютно уникальна, как подчеркивает Радецки, многосторонность таланта Пушкина и его творческая энергия, синтезирующая противоположности природы и духа, трагического и комического, России и Европы. Он сопоставим с Моцартом или Гёте. Это «первый русский европеец», в котором слились славянская и западноевропейская культуры.

Ставший известным в 1920–1930-е годы благодаря великолепной малой прозе, фон Радецки перевел 21 стихотворение, четыре прозаических отрывка и драматические сцены, среди которых «Каменный гость» и «Скупой рыцарь» Пушкина. Кроме того, в антологии представлена малая проза Гоголя, Гончарова, Лескова, Чехова, Соловьева, Бунина, а также Анатолия Кони и Евгения Петрова. Далее – по одному стихотворению Языкова, Есенина и Маяковского. Завершается антология собранием русских пословиц и поговорок. Переводы фон Радецки достаточно свободны, многие тексты переработаны или сокращены, например «Каменный гость» Пушкина, рассказ Лескова «Отборное зерно», чеховская история «Красавицы», стихотворение Языкова «Землетрясение». Но несмотря на обработку, своевольные акценты и сомнительные оценки, эта книга является важной попыткой донести до немецкой публики во времена устрашающего упадка культуры и духовной нетерпимости величие и художественную ценность русской литературы.

Такие попытки посредничества были крайне редки, поскольку большая часть писателей и критиков, заинтересованных в контактах с русской литературой, была вынуждена эмигрировать. В западной эмиграции, как уже было сказано, русской литературой интенсивно интересовался прежде всего Томас Манн.

Еще меньший интерес привлекала к себе советская литература. Если о ней и писали, то, как правило, в пропагандистских целях. Например, в 1943 году в рецензионном журнале «Bücherkunde der Reichsstelle zur Förderung des deutschen Schrifttums» под характерным названием «Опасность из степи» была опубликована серия статей о Маяковском, Шолохове и других советских писателях. В годы нацизма русская литература была востребована не столько профессиональными литераторами, сколько думающими и оппозиционно настроенными читателями, искавшими в ней утешения и духовной опоры. Примечательно, что в рамках этой рецепции страдания, выпавшие на долю узников тюрем и концлагерей, не раз сравниваются с судьбами каторжников, описанных Достоевским в «Записках из мертвого дома» (например, Дитрих Бонхёфер; Шульт 2012: 240 и след.).

6.2. Посредническая деятельность немецких писателей-эмигрантов в Советском Союзе

Важное место занимала рецепция русской и советской литературы живущими в советской эмиграции немецкими писателями и культурными функционерами КПГ, например Иоганнесом Бехером, Вилли Бределем, Фридрихом Вольфом, Альфредом Куреллой. Они, а также другие именитые авторы, такие как Оскар Мария Граф, Эрнст Толлер и Клаус Манн, представляли в 1934 году немецкую литературу на Первом всесоюзном съезде писателей, имевшим центральное значение для развития советской литературы.

Писатели-коммунисты, нашедшие в Советском Союзе политическое убежище, а также близкие к КПГ издательства, как «Издательство литературы и политики» («Verlag für Literatur und Politik»), или журналы, как «Rote Fahne», продолжали проводить ту работу, которую начали уже до 1933, когда их усилиями была закреплена слава Горького как учителя социалистического реализма (Бехер) или, например, издан в немецком переводе «Тихий Дон» Шолохова (первые два тома вышли в 1929–1930 годах в переводе Ольги Хальперн).

В условиях сталинских чисток, начавшихся в 1937 году, их положение было довольно трудным. Постоянный контроль и опасности, которым они подвергались, описаны в многочисленных мемуарах, вышедших десятилетия спустя (Хартманн 2003). Многие из бежавших от национал-социализма в Советский Союз стали жертвами сталинских репрессий, были депортированы, как, например, режиссеры Бернхард Райх и его жена – дружившая с Вальтером Беньямином Ася Лацис. Были отправлены в ссылку и погибли в лагерях Херварт Вальден и актриса Карола Неер, которую не смог спасти даже Бертольт Брехт, несмотря на все его старания.

Однако большинство близких к коммунистической партии Германии немецких эмигрантов получили широкую поддержку, прерванную лишь в период сближения СССР и нацистской Германии вследствие пакта Гитлера – Сталина с 1939 по 1941 годы. Многие писатели-коммунисты развернули активную деятельность. Так, Вайнерт и Бехер работали в немецком отделе издательства «Иностранная литература». Они были материально независимы, их произведения публиковались на немецком и русском языках. Журналы «Das Wort» (1936–1939), «Интернациональная литература» (1931–1945), а также такие издательства, как «Международная книга», «Немецкое государственное издательство» в Энгельсе на Волге, издательство зарубежной литературы в Москве, предоставляли им возможность публиковаться на немецком языке.

Драматурги – Фридрих Вольф, Эрвин Пискатор, Густав фон Вагенхайм и Максим Валентин – пытались, хотя и тщетно, создать в Советском Союзе немецкоязычный социалистический театр. Неоконченным остался театральный проект Эрвина Пискатора, который он собирался осуществить в 1936 году в городе Энгельс, столице автономной социалистической советской республики немцев Поволжья. Сталинские чистки между 1936 и 1938 годами, и прежде всего депортация поволжских немцев в 1941 году в Сибирь и Казахстан разрушили все планы.

Что касается распространения русской литературы, то многочисленные эмигранты брались за переводы русской поэзии. Иоганнес Бехер переводил Маяковского, Демьяна Бедного, Есенина; Эрих Вайнерт – Лермонтова, Блока, Маяковского, Николая Некрасова, Самуила Маршака, Василия Лебедева-Кумача, Алексея Суркова, Константина Симонова; Альфред Курелла – Маршака, Твардовского, Степана Щипачева; Хедда Циннер – Маяковского, Михаила Исаковского, Сергея Михалкова; Франц Лешницер – Маршака, Маяковского, Симонова, Эдуарда Багрицкого, Илью Сельвинского. Самым известным из них был, несомненно, Гуго Гупперт, чьи переводы Маяковского задали, как считал Бертольт Брехт, высокий уровень. Гупперт, будучи убежденным коммунистом, уже в 1928 году переехал в Москву. В том же году он познакомился с Маяковским и начал интенсивно заниматься его произведениями как переводчик и историк литературы. Прекрасное знание русского языка и поэтический талант позволили ему точно передать своеобразие поэзии Маяковского, ее ритмическую, образную и тематическую специфику. Гупперт переводил произведения и других русских поэтов (например, Леонида Мартынова, Бориса Слуцкого, Михаила Исаковского).

Многие левые авторы уже в 1920-х годах относились в Советскому Союзу восторженно. Так, например, в 1917 году Иоганнес Бехер пишет «Приветствие немецкого поэта Российской федеративной Советской Республике» («Gruß des deutschen Dichters an die Russische Föderative Sowjet-Republik», первая публикация в «Die Erde», 1919). Документированы подобные многочисленные восхваления в объемной антологии «Свет великого Октября», вышедшей в 1967 году в издательстве «Aufbau» по случаю 50-летия Октябрьской революции.

После 1933 года немецкие эмигранты не только поддержали своими произведениями принявшую их страну в борьбе с фашистами (стихотворение Бехера «Россия» из сборника «Башня. Поэзия Германии», 1944), но и приняли концепцию советского соцреализма, прежде всего в связи с коснувшейся и немецких авторов кампании 1936 года против формализма и натурализма. О подобной ориентации свидетельствуют эссе Бехера «Мы должны учиться у Горького» («Wir müssen von Gorki lernen», впервые в «Иностранной книге», 1932), изданная Эрихом Вайнертом антология «Гению свободы. Поэзия о Сталине» («Dem Genius der Freiheit. Dichtungen um Stalin», 1939), пропаганда драм Всеволода Вишневского Фридрихом Вольфом, вышедший в 1943 году в Москве первый том трилогии Вилли Бределя «Родственники и знакомые» («Verwandte und Bekannte»). Кроме того, некоторые писатели обратились к изучению русской литературы XIX и раннего XX века, например, Вайнерт переводил произведения Лермонтова («Демон», 1940; «Родина», вышли в Nachdichtungen, 1959) и Блока («На поле Куликовом», там же).

7. Бертольт Брехт

7.1. Биографический контекст

«Мой учитель, такой великий и такой сердечный, расстрелян… / Сожжены его книги. И говорить о нем страшно». С этих строк начинается семистрофное стихотворение «Неужели народ безгрешен?» памяти драматурга, публициста и теоретика литературы Сергея Третьякова. Так отреагировал в 1938 году Бертольт Брехт (1898–1956) на арест своего друга, ставшего жертвой сталинских репрессий (о расстреле Третьякова 10.09.1937 Брехт знать не мог. Написанное в 1939 году, стихотворение публиковалось и в более поздних изданиях без указания имени Третьякова). В стихотворении воспоминания об учителе связаны с серьезными идеологическими и личными проблемами. Марксист Брехт задается вопросом о законности сталинских судов и их приговоров. Свои сомнения он подчеркивает вопросом, которым заканчивается каждая строфа и стихотворение в целом: «А если он невиновен?» Центральное место занимает мотив безмолвия, жалоба на то, что на процессе обвиняемому было отказано в слове. Учитель обречен на безмолвие, и, вспоминая о нем в своих стихах, Брехт словно дарит ему свой голос.

Стихотворение, посвященное Третьякову, – своеобразный памятник и мемориал, но, кроме того, и впечатляющий пример двойственной позиции Брехта по отношению к Советскому Союзу. В отличие от большинства современников, его интересовала не столько классическая русская литература, сколько эстетика, теория драмы и драматургия начала ХХ века. В его творчестве почти нет следов свойственного многим его современникам восхищения Толстым и Достоевским, хотя в одном из его первых опубликованных суждений о русской литературе (в некрологе «Франц Ведекинд» в «Augsburger Neueste Nachrichten» от 12.03.1918) говорится о Толстом как «о великом воспитателе новой Европы».

Известно, что в молодости Брехт видел спектакль по пьесе Горького «На дне» (04.03.1919) – сохранилось его критическое высказывание о натурализме, определившем поэтику этой драмы. В 1921 году невеста Брехта Марианна Цоф дарит ему на Рождество роман Достоевского «Идиот», в начале 1930-х годов он читает также «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы», по поводу которых замечает, что Достоевский, создавая реалистическую картину действительности, не вскрывает определяющих ее социальных закономерностей.

В середине 1920-х годов для Брехта начинается период интенсивного интереса к России и Советскому Союзу. В связи со смертью Ленина 21.01.1924 он читает и с большим одобрением отзывается о книге Анри Гильбо «Владимир Ильич Ленин. Описание его жизни» (нем. перевод 1923). В августе 1927 года Брехт, изучая труды Маркса и Энгельса, просит прислать ему «Иллюстрированную историю русской революции 1917 г.» (под ред. Владимира Астрова и др., 1927–28). Поэтическими и драматургическими свидетельствами этого интереса стали «Баллада о стальном шлеме» (опубл. в сатирическом журнале КПГ «Дубина», 1927), а также упоминавшаяся обработка пьесы Алексея Толстого и Павла Щеголева «Распутин, Романовы, война и восставший против них народ» (премьера 10.11.1927), которую он осуществил совместно с Пискатором. Во время немецко-русских поэтических чтений (напр., в декабре 1928) или рабочих встреч по поводу постановки «Трехгрошовой оперы» в Москве (1930, в Московском камерном театре) у Брехта завязываются контакты с Таировым, которого высоко ценили в Германии 1920-х годов, а также с Эренбургом, Луначарским и другими деятелями советской культуры. Более тесным это общение становится в начале 1930-х годов. Весной 1930 года Всеволод Мейерхольд со своим театром находится на гастролях в Берлине, где наряду с «Ревизором» и «Лесом» был показан и спектакль по пьесе Третьякова «Рычи, Китай!», особенно потрясшей Брехта. Год спустя он в Берлине же знакомится и с самим Третьяковым, и знакомство скоро переходит в дружбу, продолжавшуюся до самой трагической гибели Третьякова.

В 1929 году Брехт предпринимает обработку пьесы Третьякова «Хочу ребенка» в переводе Эрнста Хубе (1927). В 1931 году начинается первая большая творческая работа на материале русской литературы. Брехт пишет пьесу «Мать. Жизнь революционерки Пелагеи Власовой из Твери» по роману Горького «Мать». По приглашению «Союза советских журналов и газет» Брехт приезжает в мае 1932 года в Москву на премьеру фильма «Куле Вампе», в создании которого Брехт участвовал наряду с Эрнстом Оттвальтом, Гансом Эйслером, Златаном Дудовым и др. В Германии фильм был запрещен цензурой, но не имел успеха и в Москве, где его встретили холодно и отнеслись к нему критически. И все же значение этой поездки было для Брехта велико: во-первых, он завязал множество новых контактов: с Сергеем Эйзенштейном, Осипом Бриком, Семеном Кирсановым (переводчиком своих произведений), Асей Лацис и Бернхардом Райхом – и, во-вторых, посетил Московский Художественный театр, где видел вахтанговскую постановку пьесы Карло Гоцци «Турандот», и «Камерный театр», в котором Таиров поставил его «Трехгрошовую оперу», автору, однако, не понравившуюся. В роли переводчицы выступала подруга Брехта Маргарета Штеффин. В 1930-е годы она вплоть до своей смерти в 1941 году неутомимо, хотя и безуспешно, трудилась над распространением произведений Брехта в Советском Союзе, в том числе как автор перевода его пьесы «Мероприятие» («Maßnahme», 1930). В 1950-х годах эту задачу перенимает Кэте Рюлике. Первое пребывание Брехта в Москве вызвало интерес к нему советской прессы, которая с этого времени начинает подробно освещать его творчество.

Для теории драмы и драматургии Брехта важную роль сыграла вторая его большая поездка в Москву, продолжавшаяся с 13.03.1935 по 17.05.1935. К тому времени Брехт, эмигрировавший из Германии сразу же после прихода к власти Гитлера, уже два года жил в Дании. Москва подарила ему дружеское общение с Ольгой и Сергеем Третьяковыми и с Мейерхольдом, признание широкой общественности, следствием которого явилось множество интервью и выступлений, в том числе на радио, глубокие впечатления от торжественного открытия московского метро, отразившиеся в поэтическом сборнике 1939 года «Свендборгские стихотворения» («Приемка великого метрополитена московскими рабочими 27 апреля 1937 года»), и от игры китайского актера Мея Лан-фанга, которая дала импульс для создания теории эпического театра, намеченной в «Заметках о китайском сценическом искусстве» (первая публикация на англ. «The Fourth Wall of China: An Essay on the Effect of Disillusion in the Chinese Theatre», в журнале «Life and Letters To-day», 1936).

По возвращении из Москвы контакты с друзьями и коллегами в Советском Союзе стали ослабевать, не в последнюю очередь из-за сталинских чисток второй половины 1930-х годов. В 1936 году он отказывается от запланированной очередной поездки в СССР и от предложения Пискатора участвовать вместе с ним в преобразовании «Немецкого государственного театра» в городе Энгельсе, столице Поволжских немцев, чтобы создать на его основе киностудию и превратить его в культурный центр немецкой эмиграции. С 1937 года он все чаще узнает об арестах и приговорах (например, Эрнста Отвальда и Каролы Неер), в январе 1939 года снова жалуется на арест Третьякова, а также известного журналиста Михаила Кольцова, с которым он был лично знаком, недоумевает по поводу санкций, от которых пострадал Мейерхольд (потеря театра). Контакты с эмигрантскими кругами в Советском Союзе носят лишь эпизодический характер, ограничиваясь редакционной работой в журнале «Das Wort», который время от времени публикует его произведения. В 1938 году Брехт открыто упрекает главного редактора Фрица Эрпенбека в том, что качество журнала постоянно ухудшается. С растущим беспокойством он следит за укреплением диктаторского режима. Это постоянная тема его бесед (например, с Вальтером Беньямином во время его пребывания в Свендборге) и размышлений («О моем отношении к Советскому Союзу», «Нужна ли людям новая диктатура», обе статьи написаны в марте 1937 г.). Несмотря на критические замечания, в том числе по отношению к советским поэтам, Брехт долгое время старается оправдать московские процессы («О московских процессах», «О процессах в СССР (о самовосприятии)», обе статьи написаны весной 1938 года) и даже в упомянутом большом стихотворении «Неужели народ безгрешен?», написанном в связи с арестом Третьякова, воздерживается от прямого осуждения советского правосудия. Однако состояние искусства и литературы в Советском Союзе он без обиняков называет в своем журнале 1939 года «дерьмовым».

Все это, в том числе и слежка, установленная за ним уже в начале 1930-х годов НКВД, заподозрившем его в троцкизме, привели Брехта к решению не искать политического убежища в Советском Союзе. В мае 1941 г. Брехт отправляется через Ленинград, Москву и Владивосток в США. В годы эмиграции, проведенные в Соединенных Штатах, контакты с Советским Союзом продолжают сужаться, беспокойство о состоянии страны нарастает («Прочел независимую тоскливую книгу о Сталине», журнал, 19.07.1943). Интерес к русскому и советскому искусству и литературе возвращается лишь к концу американской эмиграции, в 1947 году, в связи с выходом фильма Пудовкина «Буря над Азией», работой над киносценарием по «Шинели» Гоголя и чтением «Немецкой книги о Станиславском» Оттофрица Гайара.

Последняя и самая продуктивная фаза диалога Брехта с русской литературой начинается после того, как он возвращается в Германию и начинает работать в «Берлинер ансамбль». В центре его внимания находятся, с одной стороны, Станиславский, интересующий его в связи с дискуссией 1950 года о формализме, с другой – драматургическая обработка русских пьес («Васса Железнова» М. Горького, 1949, «Кремлевские куранты» Н. Погодина, 1952, «Воспитанница» А. Островского, получившая в переработке Брехта расширенное название «Воспитанница, или Благодеяния больно ранят» («Die Ziehtochter oder Wohltaten tun weh»), 1955/1956). С помощью верных сотрудников, таких как Кэте Рюлике, и старых друзей, например Бернхарда Райха, Брехт ищет русские пьесы, чтобы расширить программу «Берлинер ансамбля». В сентябре 1955 года он просит Михаила Аплетина прислать ему следующие пьесы: «Выстрел» Александра Безыменского, «Мой друг» и «Темп» Николая Погодина, «Чудак» Александра Афиногенова, а также «Клопа» и «Баню» Маяковского. Своим друзьям, например Рут Берлау, и молодым коллегам, например Эрвину Штритматтеру, он рекомендует произведения Толстого, Чехова, Горького и Макаренко. По случаю вручения Сталинской премии в мае 1955 года (от которой отказался Томас Манн) Брехт последний раз отправляется в Москву. Он обсуждает с германистом и переводчиком Ильей Фрадкиным подробности русского издания своих сочинений и вступительную статью Фрадкина к этому изданию, встречается со многими советскими писателями, заботится о том, чтобы, несмотря на сопротивление советских чиновников, перевод его речи по случаю вручения премии сделал Борис Пастернак. Годом позже, незадолго до своей смерти, Брехт, недовольный некоторыми переводами своих сочинений на русский язык, просит Пастернака перевести несколько своих стихотворений. Он продолжает интересоваться советским театральным искусством. Ходит в Московский Художественный театр, Театр имени Моссовета, Театр имени Вахтангова, Малый театр и Театр имени Ленинского комсомола. У него складываются двойственные впечатления. Спектакли Театра сатиры «Баня» и «Клоп» производят на него большое впечатление, однако спектакль «Много шума из ничего», поставленный в МХТ в стиле Станиславского, отвергает как слишком «традиционный, поставленный с пустым пафосом, мелкобуржуазной сентиментальностью, наивным комизмом фарфоровых статуэток» («Журнал», май 1955). Вернувшись из Москвы, Брехт планирует дальнейшие постановки русских драм, например «Грозы» и «Воспитанницы» Островского, а также «Живого трупа» Толстого. Реализации этих планов помешала смерть Брехта в 1956 году.

7.2. Поэтическое сближение: драматургическая обработка романа Горького «Мать» и произведений других русских писателей (А. Островского, Гоголя)

Рецепция в творчестве Брехта русской литературы широка и многогранна, хотя и сосредоточена главным образом на драматургии, теории драмы и киноискусстве. Первым предметом глубокого творческого переосмысления явился роман Горького «Мать». Опираясь на реальные события начала ХХ века, Горький описывает процесс зарождения в России пролетариата и его классового сознания на примере вдовы рабочего Пелагеи Власовой и ее сына Павла. Создавая выразительную картину социальной среды, Горький показывает борьбу рабочих с правящим классом за лучшие и справедливые условия жизни и прежде всего превращение Пелагеи в убежденную и активную помощницу рабочих. Хотя ее представления о социально справедливом, любящем и искреннем отношении людей друг к другу меньше, чем у ее сына, окрашены классовой идеологией, после его ареста она начинает распространять его идеи и убеждения, пока ее саму не арестовывает царская полиция.

Роман «Мать» был написан между 1902 и 1906 годами. Запрещенный русской цензурой, он вышел вначале на английском языке в ежемесячном нью-йоркском журнале «Appleton’s Magazine» (1906/1907) в 1907 году, затем на немецком и русском языках в берлинском издательстве Ладыжникова, а в России впервые в 1917 году. С начала 1930-х годов этот роман рассматривается в Советском Союзе как важнейшее произведение соцреализма.

После прочтения романа в 1929 году Брехт принимается летом 1931 года за его драматургическую обработку. Образцом ему служит пьеса, написанная годом раньше, в 1930 году, Гюнтером Вайзенборном и Гюнтером Штарком. При участии Вайзенборна, Дудова и Эйслера брехтовский вариант драмы под названием «Мать. Жизнь революционерки Пелагеи Власовой» был завершен к концу 1931 года, а 12.01.1932 впервые поставлен для закрытого круга зрителей. Премьера состоялась 17.01.1932 с Хеленой Вайгель в главной роли. В дальнейшем пьеса не раз переделывалась как для новых изданий, так и для новых постановок. Например, нью-йоркская постановка 1935 года, адаптированная к вкусам американских зрителей, Брехтом была отвергнута как слишком натуралистическая, а спектакль 1951 года в Берлине он назвал «ослаблением старой модели» («Журнал», 10.01.1951). Этот последний спектакль вызвал отрицательную оценку Фреда Олснера, функционера «Социалистической единой партии Германии», который на Пятом пленуме ЦК СЕПГ в марте 1951 года связал его со сталинской критикой формализма и характеризовал как вредный «синтез Мейерхольда и пролеткульта». Тем не менее спектакль остался на сцене и пользовался большим успехом. Вплоть до смерти Хелены Вайгель в 1971 году он был сыгран 248 раз с Вайгель в главной роли. Следующая обработка, сделанная Брехтом в 1956 году, увидела свет только в 1957 году.

Брехт сделал из романа Горького политическую пьесу дидактического характера, о чем он подробно писал в «Заметках по поводу пьесы “Мать“» («Anmerkungen zur Mutter») (первоначально в «Опытах», 7, 1933). Роман объемом 250 страниц был сокращен им до четырнадцати сцен и сведен к семидесяти страницам. Брехт отказался от детального описания русской действительности, социальных условий и семейной жизни в России, которые доминируют в первой части романа, и полностью сконцентрировал внимание на мотиве преображения главной героини, которая преодолевает в себе рабскую приниженность, подавленность нищетой и бессознательную привычку к лжи и ханжеству, превращаясь в сознательного и решительного борца за освобождение рабочего класса. Брехт резче подчеркивает конфликт личного и общественного в душе героине и торжество веры в свою нравственную и социальную миссию. Несчастная мать убитого царской охранкой Павла Власова вырастает в символический образ женщины, несущей ответственность за всех униженных детей мира. Материнская любовь насыщается классовым сознанием, и Пелагея Власова начинает напоминать героинь международного революционного движения Клару Цеткин и Розу Люксембург. Вальтер Беньямин в рецензии «О премьере „Матери“ Брехта» (в журнале «Литературный мир», 5.02.1932) называет ее «воплощенной практикой пролетарской революции». В образе матери снимается противоречие личного чувства и коллективного долга, утверждается вера в освободительную силу идеи революции. Пелагея Власова не только сама становится сознательным борцом за свободу и правду, но и увлекает за собой других. С этим связан и измененный по сравнению с романом конец. У Горького Пелагею арестовывают, у Брехта она подхватывает выпавшее из рук рабочего красное знамя и возглавляет демонстрацию забастовщиков. Стремясь концентрировать действие и подчеркнуть символическую функцию героев, Брехт переосмысляет концепцию и некоторых второстепенных персонажей Горького (учителя Николая Весовщикова и рабочего Смилгина), отказывается от ряда эпизодов (судебный процесс, агитация крестьян) и «продлевает» изображаемое время до 1917 года, чтобы ввести актуальные в 1930-е годы темы войны и безработицы.

Особенно показательна структура драмы. Ориентируясь на свою теорию эпического театра, Брехт до минимума сокращает диалог, перебивает действие поучительными комментариями и хоровыми партиями, остраняет его, вводя монологи-самоанализы персонажей, сопровождая изображение рассказом о нем и используя кинематографические иллюстрации. Все эмоциональные и взывающие к сопереживанию элементы романа у Брехта либо отсутствуют (например, линия отношений между сыном и матерью), либо показаны дистанцированно. Эмоция замещена рефлексией, на первый план выдвинута тема учения и учительства, как, например, в песне «Похвала учению» или в характерной для Брехта игре с понятиями «учитель» и «ученик». Учитель Весовщиков становится учеником, а обучающаяся безграмотная и овладевающая грамотой Власова – его учителем. Учиться революции должна, по Брехту, и публика, сознательно вовлекаемая в действие и призванная меняться под влиянием спектакля. Широко пользуясь приемами театра агитпропа, подчеркнутыми в музыкальном сопровождении Ганса Эйслера, Брехт стремился вывести роман Горького из области литературы, придав ему значение перманентно обновляющегося события жизнетворчества, авторизованного самим Горьким.

Поучительная пьеса Брехта – превосходный пример творческого преобразования русского текста, осуществленного в тесном контакте с его автором. Брехт глубоко уважал Горького и неоднократно сообщал ему о своей работе, в том числе о сомнительной нью-йоркской постановке (18.12.1935). В «Эпитафии Горькому» (в «Свендборских стихах») он называет русского писателя «учителем народа, который у народа учился», а в статье «Влияние Горького на литературу» («Gorkis Einfluß auf die Literatur», впервые в «Зарубежные писатели о Горьком» в «Иностранной литературе», 1932) пишет о нем и его творчестве как об уникальном синтезе таланта и жизненного опыта, которое оказывает столь сильное влияние, что даже писатель снова чувствует себя читателем.

Для самого Брехта пьеса «Мать» является важной вехой, поскольку благодаря удачному сочетанию творческого освоения и теоретической рефлексии ему на этом примере удалось сформулировать основные положения эпического театра. «Заметки по поводу пьесы “Мать”» – первое подробное обоснование «неаристотелевского театра», связанное в первую очередь с детальной проработкой эпической актерской игры, содержащее критические замечания о нью-йоркской постановке и разбор немецких и американских рецензий. Необходимо также упомянуть новую постановку «Матери» в 1951 году, в которой в большей степени присутствовал русский контекст, поскольку в данном случае немецкая публика должна была познакомиться с условиями и историей русского рабочего движения.

Следует упомянуть другие постановки русских пьес, которые были осуществлены в «Берлинер ансамбле» при участии Брехта. Это прежде всего постановки «Вассы Железновой» Горького, а также произведения до тех пор мало известного в Германии А. Островского (1823–1886), которые Брехт считал предшественницами эпического театра. Однако их постановка казалась ему довольно сложной. В кратких пояснениях «К “Вассе Железновой” Горького» (впервые в сборнике под ред. Хелены Вайгель «Театральная работа», 1952) он подчеркивает диалектический аспект в образе главной героини, которую играет Тереза Гизе, а пояснения к Островскому («Относительная спешка» («Relative Eile»), 1955) касаются прежде всего вариантов жестикуляции. Следы чтения советской литературы можно обнаружить и в других драмах, например в реминисценциях из известного стихотворения Константина Симонова «Жди меня» в «Кавказском меловом круге» (постановка 04.05.1948 в США), на что указывает сам Брехт в эссе «Где я учился» («Wo ich gelernt habe», 1953).

Наряду с обработками русских произведений для театра следует также упомянуть обработки для кинематографа. Прежде всего это написанный совместно с Элизабет Гауптман в 1947 году сценарий для нереализованного кинопроекта «Шинель» по повести Гоголя. Гауптман и Брехт явно опирались на знаменитую одноименную новеллу Николая Гоголя «Шинель». Это касается прежде всего первых четырех картин, тогда как и все последующие, и главный герой Акакий Акакиевич, и сама повествовательная структура были значительно видоизменены. Если у Гоголя мелкий чиновник, потерявший с таким трудом и лишениями приобретенную шинель, является трагической фигурой, достойной сострадания, то в обработке Брехта он предстает в сатирическом свете как аморальный ограниченный мещанин, который заслужил свои беды (Knopf 3/2002: 399 ff.).

Русское влияние присутствует и в прозе Брехта, например в рассказе 1938 года «Плащ еретика» (изд. в 1949 в «Историях для календаря», впервые под названием «Плащ Ноланца» в журнале «Интернациональная литература», 1939). В истории, посвященной философу Джордано Бруно, сожженному по приговору инквизиции в 1600 году в Риме, угадываются параллели к повести Гоголя – как в разработке главного мотива шинели (например, эпизод, в котором герой заказывает плащ у портного), так и в характеристике портного (Knopf 3/2002: 328). В отличие от этого, связь рассказа Брехта «Бестия» (впервые в «Берлинской иллюстрированной газете», 08.12.1928) с рассказом Леонида Андреева «Губернатор» (1905) и его экранизацией под названием «Белый орел» (реж. Я. Протазанов, 1928) едва ли заслуживает внимания.

Центральное место в истории восприятия Брехтом русской литературы занимают вопросы мировоззрения и эстетики, теории драмы и драматургии. Сдержанность Брехта в оценках русских писателей XIX века обусловлена отчасти их советской канонизацией в качестве предшественников соцреализма, против которой Брехт выступает в статьях 1938 года «Широта и многообразие реалистического письма» («Weite und Vielfalt der realistischen Schreibweise») и «Народность и реализм» («Volkstümlichkeit und Realismus»). С особой отчетливостью эта позиция дает о себе знать в период дискуссии с Георгом Лукачем, который в эссе «Рассказывать или описывать?» провозглашает эстетическим идеалом изображение общества у Толстого и Бальзака. В отличие от него, Брехт аргументирует исторически, настаивая на том, что понятие реализма применимо и к Джойсу, хотя критериям реализма Толстого его проза не отвечает. Согласно Брехту, Толстой и Бальзак не являются идеалом на все времена, их не следует считать экспонатами «своеобразной Вальгаллы вечных образов литературы, вариантом паноптикума Мадам Тюссо». Тем не менее русская проза постоянно присутствовала в сознании Брехта. В его письмах, статьях и заметках нередко встречаются имена Толстого, Достоевского, Гоголя, Чехова, Горького, из советской литературы – роман Василия Ажаева «Далеко от Москвы» (впервые в «Новом мире», 1948) и «Тихий Дон» Шолохова.

7.3. Теория драмы Брехта и ее русский контекст

В теории драмы Брехт опирается на те же фундаментальные категории («остранение», «эпизация», «монтаж», «оперативность»), которые играют центральную роль в работах представителей формальной школы, в театральных экспериментах Сергея Третьякова и Мейерхольда. Подобно Брехту, они понимали искусство как процесс или результат общественного производства, определяли язык как специфический материал, организуемый художником, а задачу искусства видели в том, чтобы оживить восприятие действительности и преодолеть эстетику неотрефлектированного сопереживания. Брехтовское «очуждение», как и «остранение» Шкловского, – это попытка «научить зрителя сознательному, критическому восприятию происходящего на сцене» (Брехт, «Краткое описание новой техники актерской игры, вызывающей так называемый “эффект очуждения”» («Kurze Beschreibung einer neuen Technik der Schauspielkunst, die einen Verfremdungseffekt hervorbringt»), 1940, впервые опубликовано в «Опытах» 11, 1951).

Очевидно, что идея эффекта очуждения была подсказана Брехту русским формализмом. Это понятие впервые появляется у Брехта после поездки в Москву в 1935 году, где он познакомился с программной статьей Шкловского «Искусство как прием» (1917). Ранний Шкловский вводит понятие остранения как прием деавтоматизации восприятия, позволяющий «увидеть» объект, а не «узнать» его. Наряду с этой функцией, обеспечивающей непосредственное и неискаженное видение вещей, очуждение придает произведению искусства элемент авторефлексивности, актуализирует восприятие формы и обостряет сознание того, что искусство есть сумма приемов, с помощью которых художник формирует языковой материал. Творческое взаимодействие Брехта и Шкловского трудно доказать. По признанию Брехта, его личная встреча с Шкловским не состоялась. Не вполне совпадают и концепции. В отличие от Шкловского, Брехт выдвигает прием очуждения в центр своей эстетики, которую понимает прежде всего как эстетику драмы и театра. Кроме того, брехтовское понятие «очуждение» более тесно связано с философским понятием «отчуждение», введенным Гегелем и Марксом, и подобно ему призвано служить выявлению скрытых законов социальной жизни и преодолению их власти. Во время своего пребывания в Москве в 1935 году он интенсивно изучал китайское искусство актерской игры, представленное Мей Лан-фангом, опыт театра Мейерхольда и «реалистического театра» Николая Охлопкова. Все это, подкрепленное многочисленными беседами с деятелями русского театра, привело к возникновению брехтовской концепции «очуждения», ориентированной прежде всего на театр (искусство жеста, дистанция актера по отношению к изображаемому, рефлексия и т. д.). Эти аспекты должны были запустить процесс узнавания, способствующий выявлению противоречивости и изменчивости экономической и общественной реальности и пробуждению социальной активности зрителя.

Для развития театральной теории и практики Брехта важную роль играл современный русский театр в лице Таирова, Третьякова и Мейерхольда, которые были блестящими знатоками немецкой драмы и немецкой театральной культуры. В концепции «синтетического театра» Таирова Брехта интересовали способы объединения монолога, диалога, вокала, пантомимы и танца. Однако важнее были для него Третьяков и Мейерхольд с их поисками нового «оперативного театра», чуждого психологизму, не стремящегося вызвать сопереживание и создать иллюзию реальности. Опираясь на их опыт, Брехт искал методы преодоления закрытой финальной структуры драмы, ее перестройки на основе «очуждения» (при помощи зонгов, кинематографических элементов, комментариев).

Особенно важна была в этом отношении встреча с Сергеем Третьяковым (1892–1937), которого Брехт называл «своим учителем» («Мой учитель, / такой великий и такой сердечный» в стихотворении «Неужели народ безгрешен?»). Они вели творческий диалог и внимательно изучали произведения друг друга, по словам Третьякова, их связывала «дружная работа», «товарищеский союз». Третьяков был первым, кто в Советском Союзе был глубоко увлечен творчеством Брехта и пропагандировал его в качестве переводчика, издателя и литературного критика. В предисловии к своим переводам пьес Брехта «Мать», «Святая Иоанна скотобоен» и «Мероприятие» («Эпические драмы», 1934) он сочувственно подчеркивает присущую этим пьесам открытую форму, рационально-дидактический характер, согласованность слова и жеста и, говоря о личности Брехта, с ласковой насмешливостью замечает по поводу его субтильного телосложения, что по сравнению с ним «коноплянка показалась бы гигантом» и что он «подобен мощному звуку, извлеченному из слишком тонкого кларнета».

Третьяков был хорошо знаком со многими немецкими писателями и деятелями искусства (Оскар Мария Граф, Джон Хертфильд, Ганс Айслер). Свидетельством этого является его книга «Люди одного костра» (1936), в которой он дает портреты своих друзей, немецких социалистических писателей, чьи книги были сожжены нацистам в 1933 году. Наряду с Брехтом, это Джон Хартфильд, Ганс Эйслер, Фридрих Вольф, Грегор Гог, Оскар Мария Граф, Теодор Пливье, Иоганнес Роберт Бехер, Эрнст Буш, Лион Фейхтвангер. Третьяков встречался с ними во время своих неоднократных поездок в Германию, в частности в период продолжительного пребывания в этой стране с декабря 1930 по октябрь 1931 года. В 1934 году он сопровождал группу немецких и австрийских писателей (Эрнст Толлер, Адама Шарер, Альберт Эренштайн) в их путешествии на юг России, организованном Союзом советских писателей. Кроме того, Третьяков написал для советской прессы множество статьей о культурных и общественных событиях в Германии эпохи Веймарской республики.

Сергей Третьяков – один из важнейших представителей левого авангарда в России, сформировавшегося вокруг журнала ЛЕФ. Соратник Маяковского, Мейерхольда и Эйзенштейна, он видел свою задачу в создании агитационного театра, активно преобразующего общественную жизнь. Этой цели служил плакатный язык, антагонистическая структура и типизированное изображение персонажей, а также глубоко продуманная хореография массовых сцен в его пьесах. Спектр его интересов был очень широк; писатель, переводчик, режиссер театра и кино, пианист, политик, он в 1924–1925 годах преподавал в Пекинском национальном университете и превосходно знал общественную и культурно-политическую ситуацию в Китае. В своих программных текстах («Ден Ши-хуа. Био-интервью», 1930) и драматических произведениях («Рычи, Китай!», 1926) он раскрывает антагонистические классовые противоречия китайского общества, используя монтаж фактографического, нефикционального материала, заимствованного из области истории и современности. На этом основана пропагандировавшаяся им «литература факта» и ее «материальная эстетика», понимающая искусство как общественную практику, которая фиксирует факты действительности с целью ее преобразования, и, «основательно встряхивая мозги» (Mierau 1976: 61), уничтожает разрыв между искусством и жизнью, между писателем и рабочим. Автор должен стать идентичным своей публике. В январе 1931 года сначала в Берлине, а затем и в других немецких городах Третьяков представляет свою материальную эстетику в докладе «Писатель и социалистическая деревня», написанном на немецком языке и поразившем не только Брехта, но и других немецких писателей, в том числе Вальтера Беньямина. На примере коллективизации сельского хозяйства Третьяков дает картину радикальных общественных изменений в Советском Союзе и намечает вытекающие из этих изменений задачи писателя (доклад издан в 1931 в журнале «Новая Россия»). Многое в этом докладе перекликается с ранней концепцией эпического марксистского театра Брехта. Их сотрудничество продолжалось вплоть до ареста Третьякова. Брехт нередко выступал в его защиту, например в ходе полемики с Лукачем, который неодобрительно называет Третьякова «натуралистом».

Интерес Брехта к творчеству Третьякова окончательно сложился в 1930 году, когда театр Мейерхольда показал в Берлине спектакль по его пьесе «Рычи, Китай!». С этого времени их дружеские отношения и творческие контакты все больше укреплялись. Брехт активно способствовал переводу произведений Третьякова (например, его статьи «Биография вещи», вышедшей в сборнике «Литература факта», 1929), и сам сделал обработку его пьесы «Хочу ребенка». Писатели встречались в Москве в 1932 и в 1935 годах, а в перерыве, поскольку запланированная на 1933–1934 годы поездка Брехта в Советский Союз, не состоялась, вели оживленную переписку. Тот и другой подчеркивали важность их духовного контакта. Брехт ставит Третьякова в один ряд с Мейерхольдом, отмечая свою приверженность их взглядам на театр (в интервью Люту Отто для датской газеты «Ekstrabladet» от 20.03.1934). Третьяков пишет 08.09.1934 о срочной необходимости обсудить с Брехтом некоторые вопросы теории литературы. Именно Третьяков привлек в 1935 году внимание Брехта к искусству китайского актера Мея Лан-Фанга, чья игра произвела на Брехта сильное впечатление и дала ему импульс к созданию эпического театра («Заметки о китайском искусстве игры» были начаты в Москве). Контакт сохранялся вплоть до ареста Третьякова. Стихотворение Брехта «Совет Третьякову выздороветь» (появившееся в дневнике 1930 года, однако написанное явно после 1933 года) – это не только пожелание в поэтической форме «пить стакан молока утром / чтобы твой совет нам / не был советом больного!», но и слова поддержки окруженного «врагами» друга, как говорится в начале стихотворения, безуспешная попытка утешения и поддержки («Мой учитель / такой великий и такой сердечный, / расстрелян … Имя его предано проклятью. / Сожжены его книги. И говорить о нем страшно. И умолкает шепот».)

Одна из первых творческих встреч Брехта с Третьяковым – драматургическая обработка второго издания (1927) его пьесы «Хочу ребенка», которая никогда не ставилась в Советском Союзе. В пьесе развернут конфликт между традиционными и социалистическими взглядами на любовь, семью и воспитание. Третьяков не предлагает готовых рецептов, а пытается вовлечь публику в размышления. Открытая структура, принцип типизации персонажей, воплощающих социальные модели поведения, апелляция к зрительской активности – все это явилось образцом для брехтовских поучительных пьес. В основе обработки Брехта лежит перевод Эрнста Хубе (Мierau 1975: 227, 239 и далее). Пьеса Третьякова привлекла его, с одной стороны, своей художественной формой – результатом техники очуждения, с другой – новаторской разработкой мотива матери и ребенка, который станет центральным в пьесах «Добрый человек из Сезуана» («Der gute Mensch von Sezuan», написана в 1938–1940, премьера 04.02.1943 в Цюрихе) и «Кавказский меловой круг» («Der kaukasische Kreidekreis»). Так, седьмая сцена «Доброго человека из Сезуана» (включение нерожденного ребенка в капиталистический мир) явно обязана своим происхождением девятой сцене из пьесы Третьякова (Мierau 1976: 97).

Брехта связывало с Третьяковым критическое отношение к теории Станиславского и понимание театра как конкретного общественного действия. Оба предпочитали актерское искусство, в котором акцентировались дистанция, критика, рефлексия, оба познакомились с важной для этих аспектов техникой жеста на спектаклях Мея Лан-фанга в Москве. Оба делали ставку на эффект очуждения, принцип монтажа, прием комментирующих зонгов, искусство декламации, кинематографические вставки и т. д. У обоих эти методы становятся главным фактором эстетического воздействия. Брехт, как и Третьяков, стремится активизировать публику, побудить ее к обсуждению общественных противоречий, хотя, по сравнению с русским режиссером, подвергает материал более глубокому эстетическому преобразованию. Последним отголоском их творческого взаимодействия стал «Проект Гарбе/Бюшинга». В 1949–1950 годах на заводе «Сименс-Плания» рабочая бригада Ганса Гарбе отремонтировала одну из важнейших для экономики ГДР кольцевых печей, не останавливая производства. Было найдено совершенно новое техническое решение. Эдуард Клаудиус посвятил этому трудовому подвигу сначала рассказ «Трудное начало. История передовика Ганса Гарбе» («Vom schweren Anfang. Die Geschichte des Aktivisten Hans Garbe», 1950), а потом и роман-репортаж «Люди рядом с нами» («Menschen an unserer Seite», 1951), написанный с явной ориентацией на роман Гладкова «Цемент» – один из важнейших производственных романов советской литературы, который впоследствии послужил основой для одноименной драмы Хайнера Мюллера. Брехта этот материал заинтересовал в начале 1950-х годов. В 1951 году он делает первые наброски «производственной пьесы» в стиле театра агитпропа по образцу пьес Третьякова. Имя Гарбе он заменяет на Бюшинг, но в изображении рабочей среды стремится к документальной точности. В пьесу предполагалось включить интервью с Гарбе, которые брала, пользуясь методом био-интервью Третьякова, соавтор Брехта Кэте Рюлике. Хотя работа над проектом не была завершена, в 1952 году Рюлике опубликовала эти интервью под названием «Ганс Гарбе рассказывает».

Брехт никогда не забывал о Третьякове. Незадолго до своей смерти он вступил в переписку с московским издательством «Искусство» и настоял на том, чтобы в издание произведений Третьякова были включены и его переводы.

Творческое освоение теории и практики Третьякова сопровождается у Брехта интересом к Всеволоду Мейерхольду (1874–1940). С пьесой Третьякова «Рычи, Китай!» он познакомился именно в постановке Мейерхольда. Мейерхольд, представитель революционного авангарда в театре, стремился, как и Маяковский, к созданию производственного искусства, которое разрушило бы границу между производством и досугом, искусством и жизнью, производительным трудом и эстетическим переживанием. Его интересовала не столько интерпретация уже имеющихся произведений, сколько инсценировка общественных форм поведения, которые таким образом осмыслялись эстетически. Особое внимание Мейерхольд уделяет при этом физическому жесту, языку тела, которым актер должен особенно хорошо овладеть, ориентируясь на технику comedia dell `arte и азиатское искусство игры (Мейерхольд пишет об этом уже в трактате «Балаган», 1912). В дальнейшем он развивает свою теорию «биомеханики», согласно которой тело является сигнальной системой, и, например, движения рабочего превращаются в танец, реализуя идею тождества труда и искусства.

В драматургии Мейерхольда и Брехта мы находим удивительно много параллелей. Оба критически относились к школе Станиславского и, отказываясь от создания иллюзии и сопереживания, заменяли «аристотелевскую» драму, подразумевающую единство времени, места и действия, на «пьесу», смонтированную из фрагментов, не связанных между собой причинно-следственными связями, но сходящихся в финале. Брехт, как и Мейерхольд, подчеркивает искусственное, артистическое, антимиметическое начало в театре, прерывая действие комментирующими и интерпретирующими его комментариями в форме зонгов, оркестровой музыки, кинематографических элементов. Тот и другой с восхищением отзывались об игре китайского актера Мея Лан-Фанга, остраняющей изображение рефлексией.

Несмотря на значительное сходство, Брехт перенимает художественные принципы Третьякова и Мейерхольда далеко не полностью. Брехт был прежде всего писателем, литератором, и его подход к взаимоотношению театра и литературы абсолютно иной, чем у советских режиссеров-авангардистов, видевших в искусстве не только средство познания социальной действительности, но и инструмент ее пересоздания, преобразования личности и ее функций в новом социалистическом обществе. Брехт, относившийся к авангардистским течениям с известной осторожностью, напротив подчеркивал в своем творчестве момент познания мира, диалектику его исторического развития в особенности после своего отказа от жанра поучительной пьесы. Различались и методы создания эффекта очуждения. Если постановки Мейерхольда изобиловали музыкальными, танцевальными и изобразительными элементами, то у Брехта преобладают зонги и выступления хора. Лишь частично и по-своему принял Брехт и интересовавшую его идею биомеханики.

Близость Брехта к Третьякову и Мейерхольду была одной из причин, по которой его пьесы запрещено было ставить в Советском Союзе между 1930 и 1957 годами. Только с первых гастролей «Берлинер ансамбля» осенью 1957 года в Москве и Ленинграде («Матушка Кураж») начинается интенсивное и критическое освоение творчества Брехта советскими драматургами. Прежде всего это относится к постановкам Юрия Любимова в Московском театре на Таганке («Добрый человек из Сезуана»).

В рамках рецепции русской литературы и эстетики одним из важнейших этапов для Брехта было освоение творчества русского актера, режиссера и теоретика театра Константина Станиславского (1863–1938). Он был не столько «учителем», как Третьяков, сколько тем негативным образцом, отталкиваясь от которого Брехт разрабатывал концепцию «неаристотелевского театра». Не отрицая систему Станиславского, Брехт ее развивал и трансформировал, создавая, например, диалектические отношения между сопереживанием и дистанцированием. Полемизируя со Станиславским, Брехт чтил своего антипода и не уставал указывать на то, что обязан ему очень многим, а его наиболее резкие суждения относятся в большей степени не к самому мастеру, а к его «школе», принятой на вооружение соцреализмом. Именно ей вменял Брехт в вину экзальтацию, искусственность, лживость и эстетическую отсталость.

Станиславский – один из важнейших представителей психологического реализма в театральном искусстве, требующем верного отражения реальной жизни и создания совершенной эстетической иллюзии. Наряду с «иллюзией» центральной категорией системы Станиславского является «сопереживание». Обе эти категории, а также достоверность художественной детали и изображения социальной среды обеспечивают, по Станиславскому, «правдивость игры». Станиславский одним из первых попытался систематизировать свои представления о работе режиссера и актеров. В этом, как и в своей близкой к натурализму театральной эстетике, он оставался человеком XIX века. Его театральная эстетика так потрясла императора Вильгельма II, что он наградил Станиславского прусским орденом Красного орла четвертой степени.

В своих теоретических высказываниях он проповедовал «театр строгой истины», строящийся на принципах естественности, честности и правдивости и противопоставленный стереотипам эпигонского романтизма. В центре актерской системы Станиславского, сформулированной им в 1920–1930-х годах находится работа актера, подчиненная требованию естественности. Такова, с одной стороны, индивидуальная работа над собой («Работа актера над собой», 1938), с другой – анализ построения определенной роли («Работа актера над ролью», 1957). Станиславский требует от актера правдивости игры, основанной на глубоком переживании и «вчувствовании», а также полной идентификации со своей ролью. Для реализации этих требований Станиславский предложил серию физических действий и психологических упражнений, направленных на воплощение переживания в образе и достижение правдивой, психологически убедительной игры (воспроизведение и интенсификация ощущений, управление памятью, возбуждение фантазии и т. д.). После проработки роли, начатой режиссером и завершенной актером в индивидуальном порядке, начинается работа над синтезом всего ансамбля («сквозное действие»), ориентированная на так называемую «сверхзадачу», смысловой центр пьесы. Главная цель такой игры – создание полной иллюзии реальной жизни, вчувствование и сопереживание зрителя происходящему на сцене. Станиславский дает детальные указания, касающиеся творческого воплощения роли вплоть до идентификации, проработки физических действий (движение, жест) и психотехнике. Свое учение, часто ошибочно называемое «системой», он изложил в трехтомной «Грамматике актерского искусства», которая до сих пор ожидает своего полного издания.

В ГДР творческая рецепция этого учения связана в первую очередь с деятельностью Веймарского театра под руководством Максима Валлентина (1904–1987). Однако она была сильно ограничена, поскольку Валлентину были известны лишь некоторые труды Станиславского, например первая часть «Работы актера над собой» и его автобиография «Моя жизнь в искусстве» (1926). Статья идейного противника Брехта Фрица Эрпенбека, под названием «Учиться у наших друзей» («Von unseren Freunden lernen», в журнале «Театр нашего времени», 1951) ознаменовала начало официальной пропаганды театральных взглядов Станиславского. Журнал «Театр нашего времени» опубликовал до тех пор неизвестный материал – статью Станиславского «О физических действиях»; до 1953 года в журнале была отдельная рубрика «Наша дискуссия о Станиславском», под которой печаталась театроведческая литература, отчеты о постановках и т. д.

Вторым после «Веймарского театра» центром, насаждавшим культ Станиславского, являлся Берлинский театр имени Максима Горького. Метод Станиславского в области режиссуры представляли наряду с упоминавшимся Валлентином Вольфганг Лангхоф, Карл Кайзер и Вольфганг Хайнц. Вершиной этой противоречивой рецепции стала посвященная Станиславскому конференция, состоявшаяся 17–19.04.1953 в Берлинской академии искусств и отмеченная бурной дискуссией между сторонниками Станиславского и школой Брехта.

Брехт внимательно изучал работы Станиславского уже в середине 1930-х годов, имея, однако, довольно скудную информацию. В феврале 1936 года он просит Маргариту Штеффин перевести некоторые отрывки из автобиографии Станиславского «Моя жизнь в искусстве». Дальнейшую информацию он получает из чтения англоязычных статей и первого немецкого издания избранных трудов Станиславского («Das Geheimnis des schauspielerischen Erfolges», 1940). Свои первые критические замечания Брехт относит не к самому Станиславскому, а к двум его ученикам. В статье, написанной в марте 1937 года, («Предательская лексика» («Das verräterische Vokabular») он критикует две статьи – Иосифа Рапопорта («Работа актера», 1936) и Ильи Судакова («Творческая работа актера», 1937), вышедшие в журнале «Theatre Workshop», иронизирует по поводу мистицизма в работе самого Станиславского, объясняет, что лексика обеих статей его учеников демонстрирует их чувство превосходства над учителем. Те же мысли Брехт одновременно высказывает и в письме к Мордехаю Горелику, и в своем «Журнале» (12.09.1928). Мишенью его критики является не Станиславский, а его последователи («Резервуар всяческого лицемерия в театральном искусстве»). После смерти Станиславского (07.08.1938) критика Брехта становится еще острей. Она относилась прежде всего к вышедшей в 1947 году «Немецкой книге Станиславского» Оттофрица Гайларда и Макса Валлентина, которую он остро раскритиковал за ее «доморощенный морализаторский тон» (в «Журнале», 04.01.1948). Когда незадолго до своей смерти Брехт с похвалой смотрит во МХАТе спектакль по Островскому, поставленный еще в 1926 году в полном соответствии с «системой», он еще раз подчеркивает, насколько принципиальна для него разница между Станиславским и некоторыми его учениками.

Первой вершиной этого важного для истории театра творческого освоения стала работа Брехта над «Покупкой меди» («Messingkauf», 1939–1955) – одним из важнейших текстов по теории «неаристотелевского театра». В этом собрании фрагментов Станиславский ведет диалог с пятью другими персонажами, защищая натуралистический театр сопереживания, который, с точки зрения Брехта, заслуживает в лучшем случае исторического интереса. Вместе с тем именно труды русского режиссера дают всем участникам теоретического диалога пищу для размышлений (поиски правды и ее изображение, способы художественного воплощения социальных закономерностей, критика театра иллюзии и сопереживания). Выступая в образе философа, Брехт упрекает систему Станиславского в недостатке творческой глубины и в отсутствии общественно-научного интереса к изображаемым событиям. В первой части «Покупки меди» («Первая ночь») представлена позиция школы Станиславского, во второй – брехтовский проект научного «неаристотелевского» театра.

История освоения Станиславского достигает своего апогея в начале 1950-х годов, когда его система провозглашается в ГДР теорией социалистического театра. Относящиеся к этому времени суждения Брехта о Станиславском, публиковавшиеся впоследствии под заглавием «Этюды к Станиславскому» («Stanislawski-Studien»), отражают экспериментальную фазу работы над драмой Эрвина Штриттматтера «Кацграбен» (премьера 23.05.1953). Детальные и благожелательные, эти суждения свидетельствуют о внимательном изучении наследия Станиславского. Наряду с новыми переводами трудов русского режиссера, Брехт читает ряд серьезных монографий его учеников и соратников, среди которых полученная в мае 1953 года рукопись немецкого перевода книги Горчакова «Режиссура. Уроки Станиславского» (1959), работы высоко им ценимого актера, режиссера и теоретика театра Василия Топоркова «К. С. Станиславский на репетициях» (1952), а также воспоминания Конкордии Антаровой «Студийная работа со Станиславским» (1951). Значительное влияние оказывает в это время на Брехта культурно-политическая ситуация, сложившаяся в ГДР.

Уже в 1930-е годы «система» Станиславского получает в СССР статус доктрины соцреализма в области драматургии и театра. После 1945 года эта доктрина была распространена на все страны, вошедшие в зону советского влияния. В ГДР первый театральный конгресс проходил под лозунгом «Советский театр – наш образец в борьбе за соцреализм на немецкой сцене» (17–18.01.1953). В этом контексте следует рассматривать и посвященную Станиславскому конференцию, организатором которой являлась государственная комиссия по делам культуры. Брехт и его коллеги из «Берлинер ансамбля» ожидали критики в своей адрес и готовились ее отразить. Важным документом этой подготовки является написанная Брехтом, а затем дополненная и произнесенная 18.04.1953 Хеленой Вайгель «Речь для конференции, посвященной Станиславскому». Брехт делает акцент не на расхождениях, а на творческом взаимодействии с русским режиссером, подчеркивая черты методологического сходства (поиск названий для сцен и подсцен, материалистический анализ эпохи, в которой происходит действие пьесы и т. д.).

Подвергаются переработке и замечания о методе Станиславского, возникшие в ходе постановки драмы Штриттматера. Диалоги между режиссером и актерами, протоколы репетиций, краткие разборы спектаклей и теоретические суждения, образующие содержание заметок, представляют собой опыт применения методов «неаристотелевского» театра к драме, которая, по своей художественной структуре предполагала традиционную сценическую интерпретацию. Брехт стремился опробовать методы работы с актерами по Станиславскому в применении к современной социалистической драме, но критическое восприятие режиссуры Станиславского чувствуется в его заметках даже там, где тот прямо не назван. Так, Брехт ставит вопрос о том, должна ли сценография порождать иллюзию реальности или привлекать внимание зрителя к определяющим ее социально-экономическим закономерностям («Натурализм и реализм»). Так, он требует преобладания действия над изображением характеров, преобразующей сознание зрителя интеллектуальной рефлексии над сопереживанием, противится интерпретации драмы как воплощения идеи (то есть как реализации «сверхзадачи»). При этом спор со Станиславским сочетается с попытками интеграции его теоретических положений, как, например, в том случае, когда на репетициях пьесы «Кацграбен» он допускает принцип сопереживания в качестве предварительной фазы освоения материала актером. В заметках к «Кацграбен» Брехт тонко дифференцирует свое отношение к эстетике Станиславского: одни ее элементы принимает, другие, менее для него убедительные, старается адаптировать к своим взглядам.

Поздние высказывания Брехта о Станиславском, хотя и носят нередко критический характер, исполнены тем не менее уважения к его теоретической мысли и театральной практике. Наиболее критические замечания относятся зачастую к неверным интерпретациям Станиславского его последователями. Заслугу Станиславского Брехт видит в том, что он совершил переход от натурализма к реализму. Но, по мнению Брехта, правдивая картина общественной жизни не сопровождается в творчестве Станиславского анализом ее законов. Он почти без возражений принимает разработанный Станиславским «метод физических действий», высоко оценивает спектакли МХАТа и даже – возможно, из тактических соображений – отмечает, что восходящая к Станиславскому техника каширования предвосхищает эффект очуждения. И все же различие для него важнее, чем сходство. Согласно Брехту, оно состоит в том, что Станиславский ставил свои спектакли как актер, а он, Брехт, – как драматург. Вот почему Станиславский выдвигает в центр своей режиссерской работы характер персонажа, а Брехт – действие и определяющую его фабулу.

8. Рецепция русской и советской литературы в Советской оккупационной зоне (СЗОГ) и в ГДР

8.1. Предписанное принятие и творческое восприятие между 1945 годом и 1960-ми годами

8.1.1. Исторический контекст

За 40 лет существования Германской Демократической Республики сформировалась многогранная и интенсивная рецепция русской литературы в немецкоязычном пространстве. Как известно, сразу же после капитуляции Германии 08.05.1945 Советский Союз начал в своей зоне радикальные экономические и общественные преобразования, которые проводили Красная армия, Советская военная администрация в Германии (СВАГ) и вернувшиеся из советской эмиграции коммунисты – Вальтер Ульбрихт, Антон Акерманн, Рудольф Хернштадт, Йоханнес Р. Бехер и др. Сразу после капитуляции политорганы Красной армии должны были начать информационную и пропагандистскую работу с немецким населением в виде публикаций, докладов на предприятиях, в школах и университетах, в периодических изданиях. В созданной СВАГ 15.05.1945 газете «Ежедневное обозрение» появилась рубрика «Информация из Советского Союза». Другими важными в культурно-политическом плане органами были с сентября 1945 года «Aufbau», а также созданный в 1946 году еженедельный журнал «Воскресенье».

Сложное, не лишенное противоречий подражание политическим, экономических и социальным структурам СССР касалось и культуры. Ей в этом контексте придавалось особое значение, поскольку в рамках марксисткой культурно-политической и эстетической идеологии у литературы была особая воспитательная функция. Советский Союз был непререкаемым образцом для подражания, а для создания социалистического общества использовался слоган: «Учиться у Советского Союза – значит учиться побеждать» (слоган III конгресса «Общества немецко-советской дружбы» 20–21.01.1951).

Русская и советская литература была обязательной в школах и высших учебных заведениях. Ей были оснащены даже библиотеки летних пионерских лагерей, там можно было найти все что угодно, от «Хождения за три моря» купца Афанасия Никитина, написанного во второй половине XV века, до последних новинок советской литературы. В ГДР не было ни одного писателя, который бы не был так или иначе знаком с русской и советской литературой. Почти все они предпочитали русскую литературу. На их восприятие повлияло противоречие между обязательным знанием и творческим усвоением, связанным с собственными интересами и симпатиями. Это относится ко всем поколениям писателей ГДР, как к старшему поколению (Иоганнес Бехер, Анна Зегерс, Арнольд Цвейг, Бертольт Брехт, Иоганнес Бобровский и т. д.), так и к Эрику Нойчу, Эдуарду Клаудсу, Максу Вальтеру Шульцу, Эрвину Штриттматтеру, Кристе Вольф, Армину Штолперу, к представителям определенных групп, как, например, «Саксонская поэтическая школа» (Адольф Эндлер, Карл Микель, Райнер и Сара Кирш, Фолькер Браун), вплоть до авангарда 1980-х годов. Редкое исключение составляет Уве Йонсон. Если не считать цитат из Чехова и Горького в рассказе «Записки потерпевшего крушение» (1982), в его прозе едва ли можно найти намеки на творческую рецепцию русских текстов.

Начавшаяся сразу после 8 мая 1945 года пропаганда русской и советской литературы велась как с советской, так и с немецкой стороны. Что касается последней, то дело облегчалось тем, что здесь с самого начала работали такие ведущие культурные политики, как Иоганнес Бехер, Фридрих Вольф, Вилли Бредель или Эрих Вейнерт, которые еще в 1930-х и начале 1940-х годов в советской эмиграции изучали взаимоотношения обеих литератур, как в художественных текстах, так и в эссе, путевых заметках и проч. Так, в предисловии к роману «Искатель счастья и семь грехов» (1938) Бехер объясняет, что пребывание в СССР стало для него катализатором новой поэзии, а гётевское «Умри и будь» приобрело для него центральное значение. Возвращенцы – Бехер, Бредель или Георг Маурер – воспевают в патетических восхвалениях русскую и советскую литературу как языковое воплощение забытого в Германии гуманистического духа и исходящего из него творческого социального действия.

После 1945 года именно эта позиция в большей степени определяла литературную политику на государственном уровне и способствовала тому, что с 1947 года была объявлена борьба с так называемым формалистским и декадентским искусством, ориентированным на западный классический модерн (Пруст, Джойс, Кафка и т. д.), в пользу советской и русской литературы.

В 1950 году Вальтер Ульбрихт определил распространение советской культуры как одну из важнейших культурных задач первой пятилетки. Пропаганда осуществлялась самыми разными способами, например с помощью опроса, проведенного Фридрихом Вольфом в журнале «Ежедневное обозрение»: «Чему мы можем поучиться у советских писателей?», – или статьи Александра Абуша «Творчески обучаться искусству и науке в Советском Союзе» (1953). Это влекло за собой коренное изменение понимания роли писателя. Автор превращался в служащего партии и государства, которые диктовали тематику и способ создания художественного образа. Содержание определялось идеологическими указаниями из Советского Союза, которых следовало более или менее придерживаться. Это касается прежде всего времени с 1948 по 1956 год.

Вследствие постановления ЦК ВКП(б) от 14.08.1946, где резко критиковались ленинградские журналы «Ленинград» и «Звезда», и следующих за ним декретов об искусстве, литературе и науке в Советском Союзе строго и бескомпромиссно признавался только соцреализм, принципы которого были сформулированы в 1932 году. Под руководством партийного функционера Андрея Жданова в 1946 году началась отвратительная кампания против поэтессы Анны Ахматовой и сатирика Михаила Зощенко, а также против композиторов Арама Хачатуряна, Сергея Прокофьева и Дмитрия Шостаковича. Всем им вменялся в вину декаданс, формализм и космополитизм. Эта кампания повлияла на восприятие советской литературы в Советской зоне и в ГДР, например на дискуссию во время первого и до 1989 года единственного общенемецкого конгресса писателей в октябре 1947 года (Hartmann/Eggeling 1998: 35 ff.), а также на «дебаты о формализме» в поздние 1940-е и ранние 1950-е годы, особенно после того, как в марте 1951 года ЦК СЕПГ упразднил декрет «Борьба против формализма в искусстве и литературе за прогрессивную немецкую культуру».

8.1.2. Посреднические инстанции

Институты и организации

Культурно-политическая программа преобразования немецкого общества была активно претворена в жизнь в первые пять лет после окончания войны с помощью советской военной администрации (СВАГ). Так, удерживаемые в Советском Союзе военнопленные могли благодаря культурным программам, а также журналу «Новости для немецких военнопленных в Советском Союзе», издававшемуся с 1946 по 1949 годы, получать некоторую информацию о русской и советской культуре, их убеждали в литературных кругах, по свидетельствам Йоханнеса Бобровского и Франца Фюмана, больше внимания уделять советской культуре.

Важна была деятельность советских культурофицеров в Советской зоне и в раннем ГДР. Их центральной институцией был находящийся в подчинении у СВАГ отдел пропаганды и культуры, которым с октября 1945 года руководил Сергей Тюльпанов (с 1947 года Управление информации). В его ведении находилось все, что касалось в Советской зоне вопросов культуры, СМИ, прессы и религии. Соответственно многообразны были и его задачи: помощь при организации культурных мероприятий, предоставление финансирования, помещений и т. д. (Hartmann/Eggeling, 1998: 147).

Многочисленные посреднические инстанции, то есть общества, институции, журналы, издательства, открывшийся 28 февраля 1947 года в Берлине «Центральный дом культуры Советского Союза» и т. д., поддерживались и контролировались советским военным управлением. Общества, занимающиеся распространением русской культуры и литературы, были основаны в регионах сразу же после окончания войны (например, «Немецко-русское ученое общество» («Deutsch-Russische Studiengesellschaft») в Лейпциге, «Немецко-русской культурный клуб» в Веймаре). Однако их довольно быстро сменили управляемые из центра институции, как, например, организованный летом 1945 года Культурный союз демократического обновления Германии и созданное 2 июля 1947 года Общество немецко-советской дружбы, преобразованное из Общества изучения культуры Советского Союза. Важной посреднической функцией обладали, конечно, газеты, как уже упоминавшееся «Ежедневное обозрение», журналы «Новый мир», «Советская литературы» и «Советская наука», «Искусство и культура».

Деятельность Тюльпанова и его культурофицеров – Ильи Фрадкина и Александра Дымшица – не ограничивалась администрацией и контролем, они скорее были призваны, по крайней мере до конца 1940-х годов, активно содействовать созданию социалистического культурного ландшафта как учителя и посредники, обладая опытом, полученным в Советском Союзе после 1917 года. Это касалось в первую очередь взаимодействия с противоположными идеологическими и эстетическими позициями. Параллелей было достаточно. Как в молодом Советском Союзе в первые годы после революции было множество различных, в том числе авангардных, направлений, так и в Советской зоне в первые два года после победы над фашизмом существовало множество различных эстетических концепций и литературных продукций.

Восточногерманская культурная сцена с 1948 года неизменно догматизировалась, идеологизируясь и застывая в культурной монотонности, вследствие ждановских «реформ» в Советском Союзе и следующих за ними «дебатов о формализме», что сопоставимо со сталинским поворотом в начале 1930-х годов в Советском Союзе. Культурофицеры поощряли и контролировали литературную жизнь, не стесняясь как мелочных вмешательств в театральные постановки, так и неконвенциональных, не всегда соответствующих идеологическим рамкам решений. Их влияние распространялось и на выбор произведений русских писателей для перевода и публикации. Издательства ГДР до 1970-х годов получали от советской стороны так называемые «списки пожеланий». Затем эта функция перешла к Билатеральной комиссии по вопросам издания советской литературы в ГДР и Литературы ГДР в СССР (Kossuth 2003: 253).

Первым важным пунктом культурной работы было распространение русской музыки, литературы, фольклора, фильмов с целью уничтожить ложный образ примитивных и бескультурных русских и начать воспитание социалистического человека. В кинопрограммах преобладали советские фильмы, военная администрация организовывала концерты, поэтические чтения, выступления фольклорных и танцевальных групп Красной армии. В театрах ставили большое количество русских и советских пьес, от Островского, Чехова, Горького до Евгения Шварца, Леонида Леонова, Александра Корнейчука, Всеволода Вишневского, Константина Тренева и др.

По всей стране широко отмечались литературные юбилеи. Например, в 1949 году празднование 150-летнего юбилея Пушкина затмило во многих городах отмечаемый в том же году 200-летний юбилей Гёте. Это видно на примере Анны Зегерс, которая вела активную деятельность, будучи председателем Пушкинского комитета. Поначалу пропагандировалось не только идеологически конформистское искусство. До 1947 г. выбор русских авторов и произведений проводился довольно либерально; например, во время поэтических чтений звучали стихи русского символиста Александра Блока, не относящегося к канону советской литературы.

Конец этому был положен в 1949 году, когда Александр Дымшыц был отозван, хотя нужно заметить, что при всей либеральности в частных случаях вышеназванные культурофицеры, по устной информации Ильи Фрадкина, всегда были подотчетны политическому руководству в Москве и им контролировались. Это особенно ощущалось при контроле культурно-политических и идеолого-эстетических намерений. Так, с самого начала неотъемлемой частью освоения советско-русской культуры было восприятие классической версии соцреализма. Она требовала от искусства точного, типизированного отражения действительности, исключающего субъективные ощущения художника, а также партийности, народности, героического оптимизма и ясности. Предпочтительны были прозаические жанры, прежде всего роман, поскольку считалось, что именно в нем закономерности развития социализма можно представить с необходимой широтой, ясностью и педагогическим воздействием.

Доктрина была определяющей как для авторов, так и для эстетики и литературной критики. Наряду с дисциплинированием авторов и ограничением критиков в плане аргументации и оценки это означало также большие ограничения для рецепции русской литературы. Они касались таких авторов, как Достоевский и Бунин, представителей русского романтизма (Тютчева, Одоевского), символизма (Блока, Брюсова, Белого), акмеизма (Ахматовой, Мандельштама) и футуризма (Хлебникова, Крученых). Доктрина соцреализма, ведущиеся, часто противоречивые, дискуссии об определении, узости и широте применения этого понятия и связанная с этим канонизация определяли культурную политику ГДР вплоть до 1989 г. Доктрина была эстетически облагорожена благодаря упоминавшимся работам Лукача о «критическом» реализме и соцреализме, в которых произведения великих русских романистов XIX века (за исключением Достоевского) интерпретировались как образцы подготовившего соцреализм «критического реализма».

Таким образом, деятельность культурофицеров была не только контролирующей, но и оживляла культурную жизнь, что было связано также с самими фигурами Александра Дымшица и Ильи Фрадкина – великолепных знатоков немецкой культуры и литературы. Фрадкин рецензировал театральные постановки, опубликовал рецензию на спектакль «На дне» Горького 1946 году в «Ежедневном обозрении» (28.06.1946) и «Театре нашего времени» («Theater der Zeit», 1946).

Много лет спустя, в начале 1980-х годов, разговоры автора этой книги с Ильей Фрадкиным, замечательным германистом и переводчиком Брехта, передали воодушевление, с которым офицеры, искренне любящие искусство и глубоко убежденные в высоких художественных достоинствах и гуманистической ценности немецкой культуры, занимались своей работой. Высшей целью было очищение культурного наследия от нацистской идеологии и его развитие в контексте марксистской эстетики. Эти представления культурофицеры связывали со многими писателями, вернувшимися из эмиграции, например Сергей Тюльпанов – с Анной Зегерс.

Наряду с советскими культурофицерами распространением русской культуры и литературы занимались советские государственные институции и организации: Центральный дом культуры Советского Союза в Берлине, Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (ВОКС), в чью задачу входила «популяризация культуры народов СССР за границей» (Hartmann/Eggeling 1998: 175), а также Союз советских писателей. Последний отвечал за поддержание контактов и верное системе направление немецких коллег.

При поддержке СВАГ Союз писателей, а позднее возникший в 1950 году при помощи советских коллег Союз писателей ГДР (до 1973 года «Немецкий союз писателей») организовывали поездки в СССР. Первая такая поездка известных писателей и культурных деятелей (Анна Зегерс, Бернхард Келлерманн, Стефан Хермлин, Вольфган Харих, Вольфганг Лангхоф) в Ленинград и Москву в апреле и мае 1948 года была организована Дымшицом. Опубликованные позднее воспоминания и впечатления о ней были в основном позитивными и своими оценками, например в сравнении советского и западноевропейского мира, напоминали тексты Генриха Фогелера или Лиона Фейхтвангера.

Несмотря на то что эти поездки имели строго регламентированную программу, происходили плодотворные разговоры, в которых нередко обсуждались основные эстетические вопросы, например о возможности переноса советской теоретической модели соцреализма на действительность ГДР. Важно упомянуть в этой связи проводившиеся с 1963 года писательские беседы (в 1970 году был устроен советско-немецкий коллоквиум по теме «Сущность и образ революционера»). Эти разговоры были не диалогом равноправных партнеров, а носили скорее характер отношений ученика – учителя.

На первом Конгрессе немецких писателей в октябре 1947 года известные советские авторы Всеволод Вишневский и Валентин Катаев обязали своих немецких коллег в Советской зоне к активной и некритичной рецепции советских образцов. Однако нельзя забывать и о том, что вследствие этих официальных встреч часто завязывались дружеские и для обеих сторон плодотворные контакты, а существующие контакты могли развиваться, например контакты между Михаилом Шолоховым и Эриком Нойчем, Константином Фединым и Эрвином Штриттматтером, Анной Зегерс и Ильей Эренбургом, а также между германисткой Тамарой Мотылевой и Кристой Вольф, Львом Копелевым и др.

Рецепция поддерживалась и велась в определенном направлении за счет организации обучения для писателей, сначала в виде курсов на несколько недель, а затем оформленная институционально на факультетах для рабочих и крестьян, в университетах и прежде всего в существующем с 1955 года Литературном институте (во времена ГДР – Й. Р. Бехера) в Лейпциге. Важными инстанциями в распространении советской литературы были, конечно, школы и высшие учебные заведения. Такие авторы, как Горький, Н. Островский, Фадеев и Симонов, были включены в обязательную программу в старших классах в ГДР.

Очень важным медиальным средством в распространении русской и советской литературы было кино. Это касается экранизаций автобиографической трилогии Горького «Детство. В людях. Мои университеты» (реж. Марк Донской, 1938–1940), «Цемента» Гладкова (реж. Владимир Вильнер, 1927), «Тихого Дона» Шолохова (реж. Сергей Герасимов, 1958) и «Поднятой целины» (реж. Александр Иванов, 1959–1961), «Тимура и его команды» Аркадия Гайдара (реж. Александр Разумный, 1940), «Далеко от Москвы» Василия Ажаева (реж. Александр Штольпер, 1950) и др. В ГДР показывали и другие более поздние экранизации: «Прощание с Матерой» Валентина Распутина (реж. Лариса Шепитько/ Элем Климов, 1979/1983) или «Белый пароход» Чингиза Айтматова (реж. Болотбек Шамшиев, 1976).

Издательства

Как уже упоминалось, сразу же после 1945 года советская военная администрация стала поддерживать издательскую культуру. При этом произошли большие изменения как в книгоиздательстве, так и в распространении книг с ориентацией на советские стратегии, сформулированные Лениным в «Партийной организации и партийной литературе» еще в 1905 году.

В рамках этих «социалистических преобразований» издательства должны были быть привязаны к партии и другим политическим организациям, лишь небольшое количество частных издательств получало новые лицензии. Так, издательство «Aufbau» было привязано к Культурному союзу демократического обновления Германии, издательство «Новая жизнь» – к организации «Свободная немецкая юность» («Freie Deutsche Jugend» (FDJ)), особенно важное издательство для русской литературы «Volk und Welt» (возникшее вместо «Культуры и прогресса») к Обществу немецко-советской дружбы. Лицензии после 1945 года выдавал СВАГ. С 1949 года эта функция, как и все, что было связано с издательской деятельностью, перешло к СЕПГ и другим государственным органам, а с 1956 года к Министерству культуры.

Наряду с военным издательством, подчинявшимся непосредственно СВАГ, сразу после 1945 года были созданы такие важные для литературы позднего ГДР издательства, как «Aufbau» и «Культура и прогресс». Другие издательства – Реклам, Брокгауз, Кипенхойер – продолжали работать как на Западе, так и на Востоке. Для распространения советской и русской литературы в первое послевоенное десятилетие было особенно важно издательство советской военной администрации, издательство «Ежедневного обозрения», а также немецкие издания русских авторов в московском Издательстве иностранной литературы (с 1963 года издательство «Прогресс»).

Долгое время важным посредником было выходившее с 1946 по 1990 год немецкоязычное издание «Советская литература» – орган Советского союза писателей. Здесь публиковались переводы отдельных поэтических текстов, а также критико-литературные статьи и сообщения о литературной жизни Советского Союза.

Самым важным для распространения русскоязычной литературы в ГДР было издательство «Volk und Welt», преобразованное из «Kultur und Fortschritt». Это был центральный публикационный орган для современной мировой и прежде всего советской литературы. Наиболее важной была серия «Зарубежная лирика» (так называемая «белая серия») в «Volk und Welt», где выходили двуязычные издания Блока, Пастернака, Симонова, Бёллы Ахмадулиной и др. За исключением писателей-эмигрантов, не было почти ни одного известного русскоязычного писателя XX века, который бы ни был издан в «Volk und Welt». Издательство отчасти обращалось к публикациям издательства «Малик».

Такая широта охвата русскоязычной литературы связана с очень компетентной командой сотрудников, среди которых были лекторы Леонард Козут и Лола Дебюзер, а также слависты Фриц Мирау, Эдель Мирова-Флорин и Ральф Шрёдер. Мирау и Шрёдер работали и в других издательствах. Лекторы были прекрасными знатоками не только литературы, но и советской литературной сцены (издательств, культурной политики, союзов писателей и т. д.), что базировалось на тесных, зачастую дружеских отношениях с советскими писателями. Это помогало им рано распознавать новые литературные течения в Советском Союзе и представляющих их писателей и делать их доступными немецкоязычной публике, например таких разных писателей, как Галина Николаева, Юрий Трифонов, Владимир Тендряков, Чингиз Айтматов и др., или даже таких неохотно публикуемых в ГДР писателей, как Михаил Булгаков и Марина Цветаева (в последнее десятилетие перед распадом ГДР). Они публиковались в рамках концепции отдельных тематических и жанровых серий (Kossuth 2003: 165 ff.), среди которых здесь следует назвать не только тематически, но и графически очень красиво сделанную серию «Белая серия».

Созданное в 1945 году издательство «Aufbau» как орган Культурного союза демократического обновления Германии под руководством славистки Маргит Бройер также активно старалось переводить авторов из Советского Союза – наряду с классиками русской литературы также и писателей, не поддерживаемых культурной политикой обеих стран: Булата Окуджаву, Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, Гавриила Троепольского, Владимира Высоцкого, Василия Аксенова, эмигрантов, например Бунина и др. Эти авторы печатались не только в предназначенных для них антологиях, сериях и прочих специальных изданиях, но и в сериях, включающих как русскую, так и немецкую литературу, например «Издание новых текстов».

Между издательствами существовала конкуренция, соревнование за наиболее интересных писателей. Например, в 1981 году между «Volk und Welt» и «Aufbau» произошел спор за роман Булата Окуджавы «Путешествие дилетанта» (Bräuer 2010: 53).

Русскую и советскую литературу в немецких переводах выпускало в больших количествах издательство «Реклам» в Лейпциге, программа которого охватывала почти всю историю русской литературы от «Песни о полку Игореве» (1965, в переводе Харальда Рааба) и классиков XIX века до Ахматовой, Есенина, Мандельштама, Пастернака и др. Большой отклик не только в ГДР, но и в Советском Союзе находили упоминавшиеся двуязычные издания лирики Ахматовой, Блока, Мандельштама, Цветаевой, Пастернака и Есенина, выпускавшиеся не только «Volk und Welt», но и «Реклам» в Лейпциге. Почти три четверти тиражей экспортировались в Советский Союз.

Следует также упомянуть издательства «Кипенхойер» в Лейпциге, «Verlag der Nation», «Ойленшпигель» (антология «Ванна полная икры. Юмор и сатира из Советского Союза», произведения Василия Белова и др.), издательство «Лист» в Лейпциге с прекрасной серией «Эпикон», издательство «Новый Берлин» (детективы, научная фантастика и фантастическая литература).

Издательства не связанных с литературой организаций также публиковали советскую беллетристику, например издательство «Новая жизнь» FDJ (с сериями «Поэтический альбом», детская и юношеская литература) или военное издательство, где наряду с соответствующими публикациями («Щит и пламя. Рассказы и отчеты о работе ЧК», 1974) выходила и беллетристика (роман Вениамина Каверина «Исполнение желаний», 1988). Кроме того, разные издательства то и дело публиковали переводы из русской литературной критики.

Антологии

Наряду с изданием отдельных произведений важную роль для рецепции русскоязычной литературы в Советской зоне и в ГДР играли антологии. Часто тематически структурированные, они должны были в малом объеме донести до публики, не слишком знакомой с литературой Большого брата, некоторый срез тематического и языкового богатства чужой литературы.

Кроме того, подобные издания позволяли «протащить» в книгу официально запрещенное в ГДР. Здесь невозможно ни назвать, ни представить их во всей полноте, поэтому далее будут названы лишь некоторые антологии, которые могут служить примером особого, нового и действенного творческого восприятия русской литературы авторами ГДР.

Наиболее важными для истории литературы ГДР антологиями русской литературы, и прежде всего русской поэзии, с начала 1960-х годов были: «Пока ты есть, моя Россия» («Solang es dich, mein Rußland, gibt», 1961), «Звездный полет и яблоневый цвет» («Sternenflug und Apfelblüte», 1963), «Полночный троллейбус» («Mitternachtstrolleybus», 1965), «Двое и одно яблоко. Русская любовная лирика» («Zwei und ein Apfel. Russische Liebesgedichte», 1965), «Страна Октября 1917–1924» («Oktoberland 1917–1924», 1967), «Свет великого Октября» («Licht des großen Oktober», 1967), «Мой документ – моя поэзия. Новая советская лирика» («Mein Dokument – meine Poesie. Neue sowjetische Lyrik», 1967), «Левой! Левой! Левой! Хроника в стихах и плакате. 1917–1921» («Links! Links! Links! Eine Chronik in Vers und Plakat. 1917–1921», 1970) и др.

Выпущенная в 1961 году Роландом Опицем в «Реклам» (Лейпциг) антология «Пока ты есть, моя Россия» включает поэзию от Пушкина до Евтушенко. Томик издательства «Реклам» дает представление не только о развитии русской лирики с начала XIX века до современности, но и об истории переводов русской лирики на немецкий, представленной Фридрихом Фидлером, Райнером Марией Рильке, Вольфгангом Грегером, Иоганнесом фон Гюнтером, Артуром Лютером, Гуго Гуппертом, Бруно Тутенбергом а также Альфредом Куреллой, Альфредом Эдгаром Тоссом и Йенсом Герлахом. В этой антологии примечательно внимание к мало поддерживаемым в ГДР авторам: символистам Ал. Блоку и В. Брюсову, конструктивисту Э. Багрицкому, а также к юному новому поэту Евгению Евтушенко.

«Звездный полет и яблоневый цвет», изданный Эдел Мировой-Флорин и Фрицем Мирау, представляет избранную русскую лирику между 1917 и 1962 годами, а также эссе Пауля Винса. Как и в других перечисленных выше антологиях, здесь представлены поэтические переложения русской лирики известными авторами ГДР. Среди писателей старшего поколения Аннемари Бостром, Франц Фюман и Йенс Герлах, среди молодых – Сара и Райнер Кирш, Фолькер Браун и Карл Микель.

Напротив, «Свет великого Октября», посвященный 50-летней годовщине Октябрьской революции вобрал посвященную этой теме немецкоязычную лирику и прозу начиная с 1917 г. Она открывается «Приветствием немецкого поэта Русской Федеративной Советской республике» (1917) Иоганнеса Бехера и представляет стихи о Советском Союзе Бехера, Тухольского, Херцфельда, Брехта и др., прозу Людвига Ренна, Эгона Эрвина Киша, Анны Зегерс и др. Ее целью очевидно является документирование поэтического взаимодействия с темой революции начиная с 1917 г.

В историко-литературном плане интересна изданная Фрицем Мирау антология «Левой! Левой! Левой! Хроника в стихах и плакате. 1917–1921» с большим количеством плакатов того времени. Она точно передает образ многогранной новой операционной русской литературы и графики по теме Октябрьской революции в первые годы Советского Союза и убедительно демонстрирует, что общественный переворот поначалу был также мощной культурной революцией. Наряду с многочисленными стихами неизвестных авторов присутствуют тексты революционных бардов Демьяна Бедного и Владимира Маяковского, а также символиста Ал. Блока и футуристов Велемира Хлебникова и Игоря Северянина. Кроме того, в сборнике имеется факсимиле единственного номера сатирического журнала БОВ (акроним «Боевого отряда весельчаков»), инициированного в 1921 г. Маяковским и им же в основном составленным.

Многочисленны также антологии русской и советской прозы, например: «Зреющий плод. Новые рассказы русских авторов» («Reifende Frucht. Neue Erzählungen russischer Autoren», 1950), «Движение светил. Двадцать четыре новых советских рассказа» («Die Sternenbahn. Vierundzwanzig neue sowjetische Erzählungen», 1953), «В свете дня. Новая советская проза» («Im Licht des Tages. Neue sowjetische Prosa», 1963), «Музыка на вокзале. Четырнадцать новых советских авторов» («Musik auf dem Bahnhof.Vierzehn neue sowjetische Erzähler», 1964), «Превращения. Новые русские новеллы» («Verwandlungen. Neue russische Novellen», 1977), «Ранняя советская проза 1918–1941» («Frühe Sowjetische Prosa 1918–1941», 1978) и др.

Следует также упомянуть издательскую рецепцию русской литературы в поздней фазе ГДР в запрещенных и нелегальных журналах, таких как «Фабрика Ариадны» или «Микадо». Одним из издателей «Микадо» (1983–1987) был Лотар Тролле, известный как переводчик пьесы Даниила Хармса «Елизавета Бам» («Russische Stücke 1913–1933», изд. Фриц Мирау).

Переводчики

Гарантией многообразного и разностороннего распространения русской литературы были многочисленные переводчики, чья деятельность изначально получала большую поддержку. Только между 1945 и 1949 годами были выпущены большими тиражами 314 переводных произведения, между 1949 и 1955 годами – уже 514 произведений (Auerswald 1973: 10 f.; 1975b: 15, 539). За выбор произведений для перевода отвечала комиссия, в которой поначалу принимали участие писатели Анна Зегерс, Иоганнес Бехер, Фридрих Вольф и Вилли Бредель. Переводчиками были упоминавшиеся писатели-эмигранты Эрих Вайнерт (тексты Лермонтова и Николая Некрасова), Фридрих Вольф (Вишневский), Гуго Гупперт (Маяковский, Твардовский), Альфред Курелла (Твардовский), Ольга Хальперн (Шолохов, А. Авдеенко), Мария Ривкин, Надежда Людвиг, Юрий Ельперин, Хильда Ангарода, а также Альфред Эдгар Тосс (Маяковский), Фриц Мирау (Пушкин, Бабель, Мандельштам, Бедный, Третьяков, Павел Флоренский и др.), Елена Панциг (Распутин), Ильза Чёртнер, Экхард Тиле (Блок, Трифонов, Солженицын, Шукшин), Томас Решке (Булгаков, Зощенко), известный как переводчик Александра Твардовского Юрген Реннерт, Эльке Эрб (от Пушкина до современной русской литературы), Райнер и Сара Кирш (Блок, Мандельштам, Ахматова, Новелла Матвеева и др.), Адольф Эндлер (Третьяков, Окуджава, Роберт Рождественский), Криста Райниг (Цветаева), Уве Грюнинг (Пушкин, Тютчев, Фет, Брюсов, Мандельштам, Ахматова, Хлебников и др.).

Кроме того, издательства обращались к старым переводам Александра Элиасберга или Иоганнеса фон Гюнтера. Последний выпустил в издательствах «Aufbau» и «Rütten & Loening» несколько изданий классиков (Пушкина, Гоголя, Гончарова, Тургенева, Александра Островского, Лескова и Чехова). Нельзя забывать и о советских переводчиках, которые переводили не только немецкие тексты на русский язык, но и русские произведения на немецкий, как, например, Тамара Сильман, жена известного германиста Владимира Адмони, которая перевела на немецкий произведения Ахматовой.

В первые годы качество переводов было не очень хорошим, поскольку наряду с упомянутыми работали также и менее квалифицированные переводчики, чтобы справляться с огромным потоком поступающих русских текстов. Иногда оригинал сознательно изменяли, когда нужно было облегчить немецкому читателю понимание русского текста. Так Фридрих Вольф поступил с переводом пьесы «Оптимистическая трагедия» своего друга Всеволода Вишневского (1900–1951). Нередко советские тексты проходили цензуру со стороны ГДР, когда, например, хотели лишить читателей ГДР информации о либеральных тенденциях в контексте литературы «Оттепели» в конце 1950-х годов. Так, прошел цензуру роман «Битва в пути» (1957) советской писательницы Галины Николаевой (1911–1965), в котором были убраны критичные по отношению к Сталину пассажи.

Качественный творческий перевод был прежде всего необходим в поэзии. С 1960-х годов большая и важнейшая часть переводов поэзии состояла из переложений известных авторов ГДР, которые зачастую работали с переводными подстрочниками компетентных переводчиков. Здесь следует упомянуть переводчиков Оскара Тёрне и Магду Эрб. Тёрне в этой функции работал над антологией «Левой! Левой! Левой! Хроника в стихах и плакате. 1917–1921», над трехтомных собранием избранных сочинений Блока («Избранные произведения», 1978), над прекрасным изданием Твардовского («Стихи этих лет», 1975) и над изданным в 1979 году сборником Ахматовой («Поэма без героя»). Магда Эрб работала над вышедшим в 1978 году сборником Брюсова («Я предчувствую гордые тени»).

Фриц Мирау сделал очень много для распространения русско-советской литературы не только как переводчик, но в первую очередь как издатель и эссеист. 1934 года рождения, славист, член Союза писателей ГДР и ПЕН-клуба, зачастую не имея постоянного места работы, он мог действовать более независимо от культурно-политических стратегий, чем его коллеги, работающие в штате. Мирау убедил многих молодых писателей, в том числе и из «Саксонской поэтической школы», перевести или переложить стихи подвергнутых остракизму в СССР и в ГДР поэтов Мандельштама, Ахматовой и Цветаевой. Он издавал многочисленные антологии различных русских авторов, в том числе и Исаака Бабеля.

Важную роль для более глубоко восприятия русской и советской литературы играли литературные журналы, например «Новая немецкая литература», «Смысл и форма», «Веймарские доклады», «Искусство и литература», а также орган славистики ГДР «Журнал славистики».

8.1.3. В зоне конфликта между предписанием и убеждением. Литература социалистического реализма

Интенсивно пропагандируемая и массивно внедряемая со стороны культурной политики, советская и русская литература охватывала все жанры, начиная c детской и юношеской литературы, беллетристики вплоть до серьезной лирики, драматургии и прозы. В области детской и юношеской литературы, важной для воспитания социалистческого человека, были созданы издательства «Kinderbuchverlag Berlin» и «Junge Welt». Здесь, как и в других издательствах (напр., «Volk und Wissen»), с самого начала переводились и перелагались многие тексты (между 1945 и 1955 годами около 300 наименований), например названный Лукачем «историей „изначальной аккумуляции“ советской педагогики» («Русский реализм в мировой литературе», 1952) вышедший большим тиражом роман воспитания «Педагогическая поэма» (1933–1935) Антона Макаренко (1888–1939), который описывает преображение молодых преступников в социалистических людей.

Популярностью пользовалась также повесть Аркадия Гайдара «Тимур и его команда» о группе подростков бескорыстно и тайно помогающих людям. По ней, как и по произведению Макаренко, были поставлены спектакли и снят фильм. То же касается и «Сына полка» Валентина Катаева, и повести «Васёк Трубачев и его товарищи» Валентины Осеевой. Очень популярен был также юношеский роман Катаева «Белеет парус одинокий» о революции 1905 года, проза Леонида Пантелеева, Сергея Носова, Михаила Ильина, Евгения Шварца и др. В области детской лирики в 1947 году вышли истории о зверях в стихах «Детки в клетке» Самуила Маршака в переложении Эриха Вайнерта. Вальтер Демель перевел в том же году «Гимн демократической молодежи мира» Льва Ошанина, в 1951 году вышла антология поучительных календарных историй Евгения Долматовского «Слово о завтрашнем дне», в 1953 году – «Конек-горбунок» Петра Ершова с иллюстрациями Рупрехта Халлера в переводе Мартина Ремане. Важную роль в этом контексте играли многочисленные переводы и издания русских народных сказок, например издания Академии Восточного Берлина.

Распространение русской и советской детской литературы оказало сильное влияние на детских авторов ГДР Вилли Мейнка, Алекса Веддинга (Грете Вайскопф), Карла Нойманна и Бенно Плудра. Так, «Девочка по имени Гезина» («Das Mädchen hieß Gesine», 1966) Нойманна написана под влиянием «Тимура и его команды» Гайдара, «Остров лебедей» («Insel der Schwäne», 1980) Плудра – под влиянием «Мальчика у моря» Николая Дубова (Pieper 2006: 1047 ff.)

Агитационная лирика Иоганнеса Р. Бехера, Эриха Вайнерта и Курта Бартеля (псевдоним Куба)

В лирике доминировал усвоенный из советской литературы агитаторский жест. В этой связи можно назвать почти всех писателей-эмигрантов: Брехта, Луиса Фюрнберга, Стефана Хермлина, но прежде всего тех, кто, вернувшись из Советского Союза, тут же получил важные культурно-политические функции: Йоханнеса Бехера и Эриха Вайнерта.

Иоганнес Р. Бехер (1891–1958) еще в ранней экспрессионистской фазе своего творчества интересовался русской литературой. Стихотворение «Достоевскому» (впервые в «Dostojewski-Mappe» в журнале «Schaffende», 1920) и прозаические тексты восхваляют Достоевского и других писателей, например Толстого, как пророков и представителей нового свободного мира на Востоке, как это было принято на рубеже веков. Роман Бехера «Прощание» («Abschied», 1940/1945) – документ именно такого восприятия.

С теми же ожиданиями он обращается несколько позже к социалистической России, к Октябрьской революции и ее политическим и художественным представителям – Ленину, Сталину, Маяковскому и Горькому. Примером этому служит задуманная в 1917 году пьеса об Октябрьской революции, в том же году написанное стихотворение «Приветствие немецкого поэта Русской Федеративной Советской Республике» («Gruß des deutschen Dichters an die Russische Föderative Sowjet-Republik») и «Великий план. Эпос социалистического строительства» («Der große Plan. Epos des sozialistischen Aufbaus», 1931).

В 1919 году Бехер вошел и вскоре вышел их КПГ, снова начал заниматься интересами партии с 1923 года, став председателем Рабочего общества коммунистических писателей. С этого момента он активно занимается советской литературой, переводит с помощью подстрочников стихи Маяковского, его поэмы «150 000 000» и «Облако в штанах», пьесу «Мистерия буфф», а также поэму «Главная улица» советского революционного барда Демьяна Бедного.

Его переводы из-за ограниченного знания языка являются скорее переложениями с сильной тенденцией к онемечиванию, что особенно заметно на переводах Демьяна Бедного. Хорошо знакомый со многими советскими авторами (Горький, Маяковский, Третьяков, Фадеев, Шолохов и др.), он уже в 1920-х и начале 1930-х годов подчеркивает, что молодая советская литературы является примером для подражания («Мы должны учиться у Горького», впервые по-русски в журнале «Иностранная книга», 1932).

В 1927 году в качестве члена Международного бюро революционной литературы он отправляется на первую Международную конференцию пролетарских и революционных писателей в Советский Союз, где в 1933 году найдет приют в качестве эмигранта, многократно подвергаясь угрозе сталинских чисток в конце 1930-х годов. Он подчас неохотно подчиняется культурно-политическим предписаниям принимающей страны и воспринимает русскую литературу в предписанной перспективе. Так, в 1940 году совершенно в русле односторонней сталинской интерпретации Маяковского в статье, опубликованной в «Правде» («Открыватель мира», 14.04.1940), он пишет о русском футуристе как революционном поэте, преодолевшем художественную стерильность и «искусство для искусства». Именно в этом контексте стоит рассматривать его переложения Маяковского и Бедного.

С другой стороны, в 1920-х и 1930-х годах он писал очень красивые стихи, посвященные Пастернаку и Есенину. Однако прямые отсылки к русским авторам у Бехера найти довольно сложно, несмотря на упоминавшиеся высказывания о катализаторной функции советской литературы. Он даже в советской эмиграции настаивал на своем немецком происхождении и не желал улучшать свой маргинальный русский.

Сразу после возвращения из советской эмиграции в 1945 году на Бехера были возложены важные культурно-политические обязанности. До этого, в 1944 году, КПГ поручила ему выработать директивы для обновления Германии. Он создал в Восточном Берлине Культурный союз демократического обновления Германии, журнал «Воскресенье», издательство «Aufbau» и в конечном итоге стал министром культуры ГДР. Если не считать начальных попыток либерального направления культурной жизни в Советской зоне, лауреат Сталинской премии 1953 года до конца жизни оставался важным представителем культурной политики, заданной Советским Союзом («Звезды, бесконечное свечение. Советский Союз в поэзии и мысли немца», («Sterne, unendliches Glühen. Die Sowjetunion im Dichten und Denken eines Deutschen», 1960).

Это очевидно сказалось и на его восприятии русской и советской литературы. Симпатии к стилю и языковому жесту советской пропагандистской литературы демонстрируют стихи-посвящения Ленину, Сталину («Благодарность» в «Смысл и форма», 1953) или Горькому и позорный сонет «Вальтеру Ульбрихту» (впервые в «Берлинской газете», 30.06.1950), а также ангажированная лирика, в которой определялись задачи поэта при строительстве социалистического общества, например стихотворение «Поэтам» из цикла «Далекое счастье – сияюще близко» («Glück der Ferne – leuchtend nah», 4-е издание, 1955).

Среди писателей-эмигрантов необходимо упомянуть также Эриха Вайнерта (1890–1953). В 1943–1945 годах он был президентом национального комитета «Свободная Германия», который официально представлял живущих в Советском Союзе членов КПГ, а также готовых к борьбе против Гитлера военнопленных. Кроме того, он интересовался русской литературой в качестве литературного критика и писателя («Народный поэт Владимир Маяковский»: Erinnerungen an Majakowski. Hg. v. Gerhard Schaumann, 1972; «Пушкин дождливым вечером у окна своей темной каморки в Михайловском» из его сборника «Kapitel II der Weltgeschichte. Gedichte über das Land des Sozialismus», 1947). Он также занимался переложениями стихов: Лермонтова («Демон», «Отечество»), Маяковского («Май»), Маршака, Блока и др. («Гению свободы. Переложения песен советских народов» («Dem Genius der Freiheit. Nachdichtungen aus Liedern der Sowjetvölker»), 1951).

Одним из самых влиятельных поэтов-агитаторов после 1945 года был Курт Бартель (псевд. Куба, 1914–1967). Сын рабочего, обладающий литературным талантом, он начал писать стихи в английской эмиграции. Прежде всего следует упомянуть написанную в 1948 году под влиянием Гейне, Уолта Уитмена и Маяковского поэму «Поэма о человеке». Ее центральная тема – история эмансипирующегося, освобождающегося от подавления и эксплуатации человека – от Спартака до борцов с фашизмом. Многоголосо структурированный текст объединяет различные жанры: гимн, элегию, народную песню, балладу, исповедь («Улыбка Ленина»), эмфатически и оптимистически пропагандирует победу рабочего класса и наступившее с этого момента новое время.

Куба сразу же и безоговорочно встал на службу социалистического государства – как культурный функционер, редактор партийного издательства «Dietz», секретарь Союза писателей ГДР. Это привело к тому, что его лирика превратилась в плоский и позорный агитпроп («Кантата о Сталине» («Kantate auf Stalin»), музыка Жана Курта Фореста, 1949). Связи Кубы с русской и советский литературой широки и многообразны. Он перевел «Кавказскую рапсодию» Расула Гамзатова (1967) и народные песни, многие его тексты посвящены русским темам («Полет в Москву» («Flug nach Moskau»), «Посещение крейсера Авроры» («Besuch auf dem Kreuzer Aurora») и др.). Творчески повлиял на него в первую очередь Маяковский. Поэмы «Восемьсот миллионов мирных и свободных» совершенно очевидно написана под влиянием поэмы Маяковского «150 000 000», которую Иоганнес Бехер в 1924 году перевел на немецкий язык. Отсылки к агитаторской поэзии Маяковского видны в структуре и стиле. Это прежде всего призывный жест говорения, патетическая речь, тенденции к большому циклическому наброску.

Со своей агитационной поэзией Куба является одним из первых представителей культурно-политически санкционированной рецепции Маяковского в Советской зоне и раннем ГДР, в рамках которой русский поэт воспринимался не как футурист, а как пропагандист нового социалистического общественного порядка.

Эта оценка Маяковского, с середины 1930-х годов одобренная Сталиным, и связанная с ней его мифологизация в качестве русского национального поэта (Hartmann 1985), была усвоена немецкими поэтами и культурными функционерами, такими как Бехер, и Маяковский был рекомендован писателям Советской зоны и ГДР как образец для подражания и классик. Георг Маурер в своей статье 1955 года «Образная аргументация Маяковского» («Majakowskis bildliche Argumentation», в журнале «Новая немецкая литература») ставит агитатора, то есть поэтически действующего Маяковского, в один ряд с Лессингом и молодым Шиллером.

Соответственно быстро и в больших объемах издавалась его агитационная поэзия, в то время как его футуристические произведения в большинстве своем игнорировались. Уже в 1946 году вышли «Избранные стихи» в переложении самого известного переводчика Маяковского Гуго Гупперта, который представлял Маяковского в послесловии прежде всего как «поэта победы Октября» в соответствии с принятой интерпретацией. Вышедшее между 1966 и 1973 годами пятитомное собрание сочинений Маяковского в издательстве «Volk und Welt» основано на переводах Гупперта.

Поэмы Маяковского являлись образцом для подражания, когда с помощью больших форм – кантаты, оратории, цикла стихов – пытались представить общественное развитие после 1945 года, повлиявшие на него исторические условия и закономерности (напр., «Мансфельдская оратория» Стефана Хермлина, музыка Эрнста Хермана Майера, 1950). Образцом для создания поэтического культа личности в Советской зоне и в ГДР послужила поэтическая поэма Маяковского «Владимир Ильич Ленин» (1925).

Социалистическая воспитательная и производственная проза

Определяемое описанным выше культурно-политическим и идеологическим контекстом, распространение русской и советской прозы с самого начала было приоритетным. В первое послевоенное десятилетие были опубликованы более 500 наименований. Образцами для подражания считались в равной степени произведения русского реализма, переходного периода к социализму в начале XX века и советской литературы. Что касается высказываний о русских образцах, неслучайно особого внимания удостоились Толстой, Горький и Шолохов в текстах Анны Зегерс, Эрика Нойча, Вольфганга Йохо, Эрвина Штриттматтера, Эриха Кёлера и Юрия Брежана. Перечисленные русские авторы и их романы, близкие к эпосу, то есть «Война и мир» Толстого, «Жизнь Клима Самгина» Горького (4 т., 1927–1936) и «Тихий Дон» Шолохова, были важны для многотомных исторических и общественных романов: трилогии Вилли Бределя «Родственники и знакомые» («Verwandte und Bekannte», 1943–1953), романов «Решение» («Die Entscheidung», 1959) и «Доверие» («Das Vertrauen», 1968) Анны Зегерс, трехтомного семейного полотна Штиттматтера «Лавка» («Der Laden», 1983–1992). Последний, по свидетельствам самого автора в письмах и дневнике (23.05.1972), был написан под влиянием не столько Шолохова, сколько представителей малой прозы: Тургенева, Лескова, Пришвина и Бабеля. Это заметно в «Шульценхофском календаре всякой всячины» («Schulzenhofer Kramkalender», 1966). Наряду с эпическими «классиками» русской и советской литературы публиковалось много произведений, которые представляли большой интерес в контексте глобальных преобразований экономики, общества и культуры в годы создания Советской зоны и эпоху раннего ГДР.

Ускоренное распространение русской и советской прозы имело две цели: оно должны было познакомить широкие слои населения, прежде всего молодежь, с Советским Союзом и избавиться от засилия западноевропейской и американской культуры. Кроме того, ориентация на советскую прозу должна была способствовать воспитанию социалистического человека советского образца, то есть типа личности, чьи мысли и действия определяются оптимистическим будущим, социальной ответственностью и готовностью к жертве. Это касалось довоенных русских текстов, описывающих построение социалистического общества: «Как закалялась сталь» Н. Островского (впервые в журнале «Молодая гвардия», 1932–1934), «Цемент» Ф. Гладкова, «Железный поток» А. Серафимовича, «Разгром» А. Фадеева (1927), «Города и годы» К. Федина и др. Сюда же относятся романы, описывающие героические свершения во время Второй мировой войны, например «Далеко от Москвы» В. Ажаева – очень популярный в Советском Союзе роман о героическом строительстве нефтепровода в Сибири в начале Второй мировой войны.

Кроме того, широкое распространение получили произведения, описывающие причины и события Второй мировой войны из советской перспективы: роман В. Некрасова «В окопах Сталинграда» (1946), представляющий войну не только как героическую борьбу, военный эпос Фадеева «Молодая гвардия» (1945), воспевающий сопротивление комсомольцев фашистам, сталинградский роман К. Симонова «Дни и ночи» (1944), а также его более дифференцированная, посвященная войне трилогия «Живые и мертвые» (1959–1970).

Широко распространена была также пропаганда советской воспитательной и производственной прозы. В жанровой иерархии соцреализма роман и без того занимал первое место, а вышеназванные поджанры ценились особенно высоко из-за их идеологического содержания. Образцами здесь являются «Цемент» Гладкова, «Как закалялась сталь» Островского, «Тихий Дон» Шолохова и первая часть «Поднятой целины», а также «Девятнадцать» Фадеева. Оценивая зачастую недифференцированное восприятие вышеназванных романов, необходимо обращать внимание на издание, которым пользовались немецкие авторы, поскольку в большинстве случае вышедшие в 1920–1930-х годах советские оригиналы приходилось изменять из-за политического давления. Это относится к текстам Шолохова, Гладкова и Фадеева. Кроме того, нельзя забывать о том, что прозе ГДР был чужд эстетический и историко-литературный контекст, который подготовил и затем сопровождал советский производственный роман 1920–1930-х годов. Литературный авангард в лице Маяковского, Третьякова и др., затем уничтоженный, создал ангажированное и «фактографическое» искусство (литературу факта), которое должно было мобилизовать литературу для пропаганды. Но при этом литература все же оставалась новой, духовной и высоко художественной, отличаясь высоким качеством, которое заметно, по крайней мере, в ранних советских производственных романах, например в первом издании романа Ф. Гладкова «Цемент».

Между партийностью и критической дистанцией: поздний период творчества Анны Зегерс

Поздний период творчества Анны Зегерс (1900–1983) многим обязан прозе соцреализма и в то же время находится по отношению к ней на критической дистанции. Будучи одним из высокопоставленных представителей культурной политики ГДР, она почти всегда придерживалась ее предписаний и воплощала их в жизнь. С другой стороны, она была слишком хорошей писательницей, чтобы полностью подчиняться идеологическим декретам, и неоднократно ставила их под вопрос, в том числе и в своих занятиях русской прозой XIX века.

Зегерс еще до начала Второй мировой войны получила известность как талантливый прозаик. В 1928 году она была награждена авторитетной премией Клейста за рассказ «Восстание рыбаков “Святой Барбары”». По собственным свидетельствам, уже в юности она с восхищением читала Достоевского, особенно романы «Преступление и наказание», «Идиот» и «Братья Карамазовы», а также рассказ «Кроткая», рано выучила русский язык (судя по заметкам в дневнике с января 1925 года) и всю свою жизнь изучала русских авторов. Достоевского она читала студенткой «с возрастающей страстью» (как сказано в сборнике эссе «О Толстом. О Достоевском», 1963). В 1965 году в беседе с Кристой Вольф она назвала тогдашнее восприятие «революционным копанием, движением человеческих судеб, чем-то совершенно не мелкобуржуазным» (Криста Вольф. «Размеры писателя». Т. 1, 1986).

По словам Зегерс, восприятие русской литературы вдохновило ее на собственное творчество. Следы этого находим в рассказе «Легенда о раскаянии епископа Жана д`Эгремона из “Св. Анны” в Руане» 1924 года (опубл. в 2003 году из наследия). В 1920-е годы растет интерес в молодой советской литературе, документированный рецензией на роман Гладкова «Цемент» во «Франкфуртской газете» (под названием «Революционная повседневность», 22.05.1927).

Занятия русской литературой не прервались и во время эмиграции в Мексику. Как социально ангажированного автора и члена КПГ с 1928 года, ее многое связывало с Советским Союзом. В 1930 году во время Международного конгресса писателей в Харькове она познакомилась с советскими писателями. Ряд произведений вышел во время ее эмиграции в Москве: первое издание знаменитого романа «Седьмой крест» 1942 года, а также «Последний путь Коломана Валлиша», вышедший впервые в «Новых немецких листках» в 1934 году. Зегерс печаталась также в Московских эмигрантских журналах «Das Wort» и «Зарубежная литература». Письма этого периода свидетельствуют о близком контакте с Ильей Эренбургом, чей роман «Падение Парижа» (1942) произвел на нее сильное впечатление (письмо 06.05.1944). Эренбург помогал ей в сложный период во время эмиграции, поэтому годы спустя она всегда защищала его от любых нападок, например, в беседах с Львом Копелевым.

Хотя Зегерс выбрала для эмиграции не Советский Союз, а Мексику, после возвращения в Берлин в 1947 году она становится одним из важнейших, почитаемых даже в Советском Союзе представителей предписанной и контролируемой из СССР культурной политики, порой против своего желания. В 1951 году ее награждают Сталинской премией, она становится вице-президентом общества изучения культуры Советского Союза и членом многочисленных комиссий и делегаций, прежде всего будучи многолетним председателем Союза писателей ГДР. Главным образом эта функция была связана с многочисленными контактами с советской литературной сценой.

У Зегерс был тесный контакт с вышеназванными советскими культурофицерами, в первую очередь с Тюльпановым. Через год после возвращения она отправляется в Советский Союз и пишет об этом отчет («Советские люди. Жизнеописания по их сообщениям» («Sowjetmenschen. Lebensbeschreibungen nach ihren Berichten», 1948). Важными собеседниками наряду с Эренбургом для нее были Симонов, Фадеев, Федин, Гранин, Ефим Эткинд, германистка Татьяна Мотылева и Лев Копелев. Литературным доказательством ориентации Зегерс на советскую культурную политику являются посвященный Сталину сборник рассказов «Черта» (1950) и прежде всего упоминавшиеся большие романы о социалистическом мире рабочего класса «Решение» и «Доверие», написанные под очевидным влиянием соцреализма, хотя и в разной мере. Так, в романе «Доверие» центральные темы производственного романа представлены более полифонично и дифференцированно, как, например, разразившиеся 17 июня 1953 года народные выступления, связанные со строительством социализма. Кроме того, здесь появляются такие запрещенные темы, как антисемитизм в поздний период эры Сталина, системные ошибки и др.

Такие тексты, как, к примеру, начатый в эмиграции роман «Мертвые остаются молодыми» («Die Toten bleiben jung», 1949) или «Корабль аргонавтов» («Das Argonautenschiff», впервые в журнале «Sinn und Form», 1949), доказывают, что Зегерс не следовала доктрине бездумно. При этом ее образцами были русские писатели XIX века, прежде всего Достоевский и Толстой. С их помощью она заново сформулирует и разовьет в 1950-х годах адресованные Лукачу в 1938 году некоторые ограничения классической теории отображения действительности, прежде всего указания на субъективность как гарант художественной правды в процессе литературного творчества. Преклонение перед этими двумя русскими авторами доказывают также посвященные им эссе, на которые позднее будет опираться Генрих Бёлль в своих размышлениях о Достоевcком и Толстом в статье «Дорогой господин Гризхабер» (в журнале «Ангел истории», 1965).

В художественном плане Зегерс обязана Толстому и Достоевскому прежде всего двумя романами периода эмиграции. Роман «Транзит» (первая публикация по-английски в 1944 году; по-немецки впервые в «Берлинской газете», 1947) в содержательном плане – описание людей, постоянно подверженных опасности, стилистически – напоминающая Достоевского беспокойная, диалогическая речь рассказчика (Фридлендер 1978: 173).

О творческом восприятии обоих русских писателей свидетельствует также большой роман «Мертвые остаются молодыми». Об эпике Толстом и его художественном изображении общественной тотальности в «Войне и мире» напоминает связь общественного и исторического романа, особенно наполненное действиями и персонажами изображение гибельной немецкой истории между 1918 и 1945 годами на примере одной сознательной и сопротивляющейся семьи рабочих, через которую показано возникновение фашизма и его преодоление в борьбе рабочего класса. В этом же романе есть и прямая отсылка к Достоевскому в изображении офицера и затем члена СС Ливена, чье элитарное и презрительное отношение к человеку можно сопоставить с фигурами Достоевского – Родионом Раскольниковым и Иваном Карамазовым. Стоит упомянуть также рассказ «Встреча в пути» (в сборнике «Странные встречи», 1972). В нем писатели воображаемо-фантастического направления – Е. Т. А. Гофман, Николай Гоголь и Франц Кафка – обсуждают свое отношение к творчеству, связи с реальностью и отношение к читателю.

Двойственное впечатление производит чтение эссе о русской литературе. Здесь и написанные в 1940-х годах статьи, где Пушкин назван человеком народа («Пушкин», в журнале «Новое общество», 1949), а роман Толстого «Война и мир» – документом русского сопротивления против пришедших с Запада влияний («Земное наследие Толстого» («Tolstois irdisches Erbe»), в журнале «Свободная Германия», 1942). Более содержательные статьи о Толстом написаны в начале 1950-х годов («Толстой», сначала под названием «Толстой – это целый мир», в «Ежедневном обозрении», 08.09.1953; «О создании “Войны и мира”. Письмо Жоржу Амаду» («Über die Entstehung von „Krieg und Frieden“. Brief an Jorge Amado»), сначала под названием «Письмо друзьям на Западе», в «Ежедневном обозрении», 29.05.1954).

В этих статьях Зегерс снова пытается сформулировать собственную дифференцированную позицию по отношению к господствующему соцреализму. Опираясь на исследования в архиве Толстого в Москве, Зегерс формулирует интересные замечания об «Анне Карениной» и «Войне и мире». Особенно интересны размышления, касающиеся «Анны Карениной» – о техниках персонального рассказывания, о функции мотива железной дороги и сравнение с Прустом. То же касается размышлений об отношениях историка и писателя при анализе истории возникновения «Войны и мира» и сформулированными в связи с этими поэтологическими мыслями неприятия искусства, являющегося госзаказом.

Ссылаясь на изречение Толстого о трех ступенях литературного освоения действительности (непосредственном, «свежем» восприятии – осознании пережитого – усвоении пережитого как второй натуры), Зегерс критикует абстрактную, не выходящую за рамки доктрины и застывшую на второй ступени литературу раннего ГДР. В 1965 году Криста Вольф высказала недовольство по поводу того, что эссе Зегерс о Толстом не играют никакой роли в дискуссии о реализме в ГДР («Кое-что о моей работе писателя» («Einiges über meine Arbeit als Schriftsteller»), в сборнике «Молодые писатели в Немецкой Демократической Республике в самоописаниях»). Для формулировки ее собственной концепции реализма в образе «субъективной аутентичности» высказывания Зегерс о субъективности и непосредственности в процессе творческого акта играли важную роль.

Интересны и дифференцированные эссе об отношениях Толстого и Достоевского, в центре которого стоит вопрос о влиянии идеи силы, представленной Наполеоном («Князь Андрей и Раскольников» («Fürst Andrej und Raskolnikow»), в мексиканском эмигрантском журнале «Свободная Германия», 1944; «Идеология власти Наполеона в произведениях Толстого и Достоевского» («Die Napoleonische Macht-Ideologie in den Werken Tolstois und Dostojewskis»), в журнале «Новое общество», 1948). Стоящее в центре объяснение ложной, преувеличенной субъективности связано с мотивом Наполеона в «Преступлении и наказании», это же пишет и Мережковский в послесловии к роману в издании «Пипера». Если исторический роман Толстого демонстрирует безумие власти Наполеона и ее разрушение силой сопротивления русского народа, то Достоевский, по мысли Зегерс, изображает в образе Раскольникова пагубные духовные последствия идеи сверхчеловека и их преодоление благодаря Соне Мармеладовой через осознание того, что он является преступником, а не протагонистом великого деяния.

Одной из важнейших эссеистических работ о русской литературе является статья, посвященная Достоевскому, «Откуда они приходят и куда уходят» («Woher sie kommen, wohin sie gehen», «Sinn und Form», 1963). Зегерс предпринимает попытку реабилитировать писателя, раскритикованного и осужденного представителями марксистской эстетики от Ленина до Лукача, которая предпринята задолго до подобных попыток в Советском Союзе. Это было отчасти связано с тем, что Зегерс считала романы Достоевского (например, «Преступление и наказание») глубоким и комплексным изображением реальных обстоятельств, высокохудожественным представлением «грандиозных конфликтов», которые в конечном итоге могут быть устранены не сочувствием и раскаянием, а революцией.

С другой стороны, Достоевский получил серьезную критико-литературную оценку при обсуждении романа «Братья Карамазовы», где он сравнивался с Томасом Манном и Шиллером. Что касается последнего, то Зегерс характеризует Шиллера и Достоевского как писателей, которые в юности восставали против государственного произвола, хотя Достоевский в поздние годы и отказался от этих убеждений. Произведения обоих наполнены конфликтами, что объясняет предпочтение обоими драматических действий.

Отсылки к Шиллеру в «Братьях Карамазовых», считает Зегерс, проявляются не только в многочисленных эксплицитных и имплицитных интертекстуальных перекличках, таких как структурообразующий мотив конфликта отца и сына, но и в фигуре великого инквизитора. Как в «Дон Карлосе», так и в Легенде Достоевского функция великого инквизитора – легитимировать духовную власть того, кто на самом деле презирает все духовное. Сравнение с Томасом Манном концентрируется на разговорах с чертом в «Докторе Фаустусе» и «Братьях Карамазовых» как кульминации «страшной демонической истории», переданной через фиктивного рассказчика. Зегерс интерпретирует образы черта, с которыми встретились Леверкюн и Иван Карамазов, как воплощение отрицания, как «отражение жутко привлекательного сомнения».

Ориентация на советскую литературу в жанре производственного романа и в деревенской прозе

Литературной обработке много раз подвергался роман Шолохова «Поднятая целина» (часть 1) и уже представленный в контексте брехтовского проекта Гарбе роман Гладкова «Цемент». Последний относится к числу наиболее интенсивно осваиваемых романов советской литературы. Еще в 1920-е годы, после выхода первого немецкоязычного издания в переводе Ольги Хальперн (1927), на него написали рецензии Беньямин, Киш, Зегерс, Фрида Рубинер и др. В ГДР роман вышел в 1949 году в издательстве «Kultur und Fortschritt» (в переводе Альфреда Эдгара Тосса) и играл важную роль в утверждении жанра так называемого производственного романа.

Героическая история бойца Красной армии рабочего Глеба Чума-лова, который, несмотря на сопротивление с разных сторон, не сдается и добивается возобновления строительства цементного завода, изображенная в нем несовместимость безоговорочной общественной активности и личного счастья то и дело занимала немецких авторов от Бертольта Брехта до Хайнера Мюллера («Рвач», премьера 23.03.1958; «Цемент», премьера 12.10.1973). Самые большие последствия имела адаптация Эдуарда Клаудиуса (1911–1976). Клаудиус был сначала арестован фашистами, затем отправился в эмиграцию, с 1936 по 1938 год, будучи членом интернациональных бригад, боролся в Испании против Франко, с 1939 по 1955 год жил в Швейцарии, куда бежал еще в 1934 году.

После краткого пребывания в 1945 году в Мюнхене и в Рурской области он переезжает в 1947 году в Советскую зону/ГДР. Клаудиус связывает элементы романа Гладкова с упоминавшейся историей Гарбе. Сам учившийся на каменщика, он дважды литературно обрабатывал историю восстановления печи на заводе «Сименс-Плания» в 1950 году каменщиком Хансом Гарбе и его колонной. В новелле «О сложном начале» (1950) путь Гарбе описывается более реалистично, с ориентацией на текст Гладкова и упором на конфликт между единичным борцом и коллективом. Через год выходит роман «Люди рядом с нами», где противоречия между социалистическими обновленцами и представителями старого капиталистического экономического и общественного порядка типизировано представлены в двух героях – по-новому мыслящем и действующем каменщике Хансе Эре и западном агенте, директоре завода и диверсанте Мачате. Подобные уступки доктрине соцреализма, а также заканчивающийся примирением конфликт между Эре и его женой Катрин уводят роман Клаудиуса в сторону от его образца для подражания «Цемента».

Так же сильно, как роман Гладкова на развитие индустриальной литературы в ГДР, проза Шолохова повлияла на развитие социалистической деревенской литературы. Его романы были переведены на немецкий язык в 1930-е годы (части 1–3 «Тихого Дона» в переводе Ольги Хальперн, 1929–1935; первая часть «Поднятой целины», 1933, в переводе Эдуарда Шиманна; в том же году она же в переложении Бориса Корткова и Георга Стефана Штесслера). После 1945 года это были первые произведения, опубликованные в немецких переводах Советской военной администрацией. Поэтому Шолохов интенсивно и многосторонне рецепировался как в Советской зоне, так и в ГДР в литературной критике, литературоведении, киноискусстве, многочисленными писателями, партийными руководителями Вилле Бределем, Отто Гоче и Альфредом Куреллой, а также молодыми авторами Эрвином Штриттматтером, Хербертом Нахбаром, Бернхардом Зегером и Эрихом Кёлером. Все они многократно называли Шолохова своим примером и учителем.

Вышедшая в 1932 году первая часть романа «Поднятая целина» носила образцовый характер для молодой деревенской литературы ГДР, представленной многочисленными драмами, романами и рассказами. Она описывала и пропагандировала социалистические преобразования крестьянской жизни. В романе Шолохова описываются преобразования в результате коллективизации 1930-х годов на примере казачьей деревни Гремячий Лог на Дону. Приехавший из Ленинграда рабочий Давыдов должен по наказу партии провести коллективизацию, хотя у него для этого нет ни экономических, ни социальных компетенций. Соответственно, процесс коллективизации проходит медленно и проблематично. Давыдов борется не только со своим явным противником – жестоким белогвардейцем Половцевым, но и с предрассудками деревенских жителей и со слишком ретивыми партийцами. Несмотря на однозначную политическую тенденциозность, дифференцированная характеристика различных деревенских персонажей, хорошее знание крестьянского образа жизни и разговорный язык точно передают пластический образ общественных изменений в деревне.

В Советской зоне «Поднятая целина» была переиздана в 1946 году, следующее переиздание было осуществлено год спустя. До 1961 года роман пережил в ГДР десять переизданий. Этот текст даже больше, чем «Тихий Дон», считался в Советской зоне и в ГДР «классическим эпосом социалистической деревни» (таково название статьи Херберта Кремпиена в журнале «Библиотекарь», 1961), а по отношению к социалистическим преобразованиям – «учебником жизни» (так назвал его Вилли Бредель в 1950 году в сборнике статей «Семь писателей»). В этом качестве он был важен для двух фаз преобразований в деревне: для литературной пропаганды земельной реформы после 1945 года и для преобразования крестьянской собственности в кооперативную при создании в середине 1950-х годов сельскохозяйственного производственного кооператива (СПК). Примерами ориентации на Шолохова в изображении общественных конфликтов вследствие земельной реформы стали упомянутая драма Штриттматтера «Катценграбен», роман Вернера Райновски «С пшеницы опадает шелуха» («Vom Weizen fällt die Spreu», 1952) и др.

При изображении кампаний вокруг создания СПК репрезентативные адаптации Шолохова представляют собой романы «Осенний дымок» («Herbstrauch», 1961) Вернхарда Зегера и «Искатель сокровищ» («Schatzsucher», 1964) Эриха Кёлера. Как уже упоминалось, оба автора называли Шолохова своим учителем (Кёлер в своей статьей «Найти сокровища» («Die Entdeckung des Schatzes») в «Новой Германии», приложении № 33 от 16.08.1965, там он также формулирует различия между Шолоховым и своим творчеством). Тематической основой обоих романов стало преодоление классовых противоречий в деревне в процессе коллективизации частной собственности. Преодоление сопротивления с различных сторон описывается как процесс воспитания, который касается не только состоятельных, сопротивляющихся реформе крестьян, но и не сильно разбирающихся в этом, а потому плохо справляющихся последователей и агитаторов реформы.

Романы Кёлера и Зегера в построении и системе персонажей явно ориентированы на Шолохова. Главный герой – рабочий (сталелетейщик Волни у Зегера, железнодорожный рабочий Рамм у Кёлера), посланный партией в деревню для проведения коллективизации, то есть создания СПК. Им приходится сталкиваться с различными проблемами, с сопротивлением, сомнением и ненавистью. Рамма убивает реакционный противник, а Волни оказывается тяжело ранен, что однако не может сдержать успешный процесс коллективизации и изменения социальных отношений.

В соответствии с сюжетом «Поднятой целины» не замалчивается начальная беспомощность и отсутствие ориентации у главного героя, его ошибки, автор описывает с юмором, при этом не ставя под сомнение позитивное геройство и следование интересам партии. Кёлер при этом идет дальше Шолохова, показывая на примере Рамма, что для перевоспитания в социалистической системе искусство также может играть очень важную роль. Рамм, потерпев неудачу как агитатор и председатель СПК, находит свое предназначение как художник, занимаясь духовным и художественным воспитанием крестьян. Его рисунки и портрет убитого национал-социалистами антифашиста Мальтерера, первого мужа жены Рамма, учат крестьян распознавать истинного социалистического человека, показывают им, что коллективизация является завершением всего того, о чем думал и что делал Мальтерер. Кроме того, роман Кёлера демонстрирует, что пути к социализму могут быть различны и что каждый на этом пути может развивать свои способности.

В ГДР с интересом следили за модификацией производственного романа в Советском Союзе после смерти Сталина в эпоху «оттепели» и творчески воспринимали эти изменения (под названием «Оттепель» в 1953 году вышло стихотворение Н. Заболоцкого, а в 1954–56 годах – двухчастный роман Ильи Эренбурга, обсуждавшийся также на Западе). Действие в этих произведениях построено на конфликтах, не связанных с классовыми противоречиями. Таков прежде всего конфликт между старым социалистическим образом мысли и волей к его обновлению. Открыто говорится о злоупотреблениях: культе личности, халатности, неэффективности и следующих из них попыток перестройки экономики. Структура действия и система персонажей становятся более сложными и менее схематичными.

Примерами могут служить романы Владимира Дудинцева «Не хлебом единым» (1956), Галины Николевой «Битва в пути» (1957). В романе Николаевой изменения в экономике и обществе показаны с помощью противоречий в дирекции тракторного завода – между директором Вальганом, представляющим старую систему, и главным инженером Бахиревым. Последнему удается утвердиться, несмотря на сопротивление, клевету, сомнения партийных функционеров и собственные ошибки, осуществленные им преобразования производства доказывают в конечном итоге свою прибыльность. Роман характерен для периода «оттепели» в нескольких планах: в самом начале очевидна дегероизация Сталина и сведение его до «простого смертного», социальные проблемы, такие как алкоголизм и воровство, описаны без всяких прикрас. Особенно же это очевидно в подробном описании плановой экономики, разрушающей любой творческой подход, на примере талантливого конструктора Шатрова, и в критике вызывающего насмешку, сумасбродного руководства в лице партийных функционеров «с вросшими в мозги аппаратами приспособления». Роман Николаевой прославляет рабочего как творческого, ответственного субъекта, осознающего себя собственником средств производства, «главой предприятия», одновременно не застрахованным от ошибок и заблуждений, как Бахирев. Роман Николаевой вышел в 1962 году в немецком переводе в издательстве «Kultur und Fortschritt» после небольшого промедления, связанного с культурной политикой, и подвергся в ГДР интенсивной дискуссии, также в контексте его экранизации. Экранизация произвела такое впечатление на Вальтера Ульбрихта, что до тех пор едва замеченный текст вдруг стал выходить большими тиражами, по свидетельству главного редактора Леонарда Козута, получив отдельную порцию бумаги, должен был выйти в удешевленном народном издании.

Известный роман Эрика Нойча «След камней» («Spur der Steine», 1964) в рамках этих дискуссий интерпретировался как реакция на «Битву в пути» (например, в «Веймарских докладах», 1964), как роман, сравнимый с текстом Николаевой и все же не имитирующий его, в котором тематизируются важные экономические и общественные изменения. В ГДР в начале 1960-х годов также начались процессы переориентации в экономике. В 1963 году на VI съезде СЕПГ была отменена «Новая экономическая система планирования и руководства», были выделены аспекты рациональности, рентабельности, частичной автономии и ответственности руководящего состава.

Возникший в этом контексте, роман Нойча описывает конфликты на большом производстве между мыслящими по-новому и творчески действующими рабочими, с одной стороны, и застывшим в мыслительных шаблонах руководстве – с другой. Здесь также предпринята попытка выйти за рамки автоматизированного и типизированного изображения героев. Главным героем романа становится не ангажированный, но в конечном итоге человечески и профессионально не сложившийся секретарь партии Хорат, а анархически думающий и действующий неприспособленец каменщик Балла, который на протяжении романа превращается в размышляющего, ответственного социалистического человека, совершающего ошибки, новаторски, но не индивидуалистически действующего в заданных партией рамках, то есть представляет тип персонажа, который Нойч в интервью Руло Мельхерту в 1974 году назвал «своим типажом» («Возможно, я и сам такой», в журнале «Молодой мир»). Отсылки к роману Николаевой видны в необычном заострении конфликтных ситуаций. Однако сам Нойч не считал себя учеником Николаевой. В письме в редакцию «Веймарских докладов» (31.05.1964) он соглашается с тем, что в некоторых случаях использует те же литературные приемы, но указывает, что концепция романа была выработана до прочтения «Битвы в пути» и что в отношении главных героев имеются явные отличия.

Ни Николаева, ни Нойч не были оппонентами соцреализма, но пытались его модернизировать и актуализировать так, чтобы написанные в этой традиции произведения соответствовали высоким художественным стандартам. В этом смысле Нойч считает не столько Николаеву, сколько Шолохова русским образцом для подражания и своим учителем (его речь «Ответственность по отношению к обществу», на II конференции в Биттерфельде, 1964; «Встречи с Шолоховым» в сборнике «Begegnung und Bündnis. Sowjetische und deutsche Literatur», hg. v. Gerhard Ziegengeist, 1972). По свидетельству Нойча, в области построения конфликта и системы персонажей, а также дифференцированного понимания партийности он прежде всего обязан «Тихому Дону» Шолохова, с которым он в 1964 году дискутировал о «Следах камня». Следы чтения Шолохова («Судьба человека», 1956) можно найти в вышедшем в 1973 году романе Нойча «В поисках Гатта» («Auf der Suche nach Gatt»), прежде всего в изображении соотношения личного счастья и общественной ответственности.

8.1.4. «Молодая литература» в Советском Союзе и «социалистический роман возвращения» (Ankunftsroman) в ГДР

Новое поколение возникших после 1960 года романов немыслимо без советского влияния. «Роман возвращения», пересекающийся с производственным романом и романом воспитания, не был связан с ранними фазами построения и развития социалистического общества, а описывал врастание нового поколения в этот уже утвердившийся социальный порядок.

Примером здесь служила возникшая в конце 1950-х – начале 1960-х годов в Советском Союзе «молодая литература», или «молодая проза», которая написана в традиции романа воспитания, но, будучи реакцией на изменения в советском обществе после XX съезда КП СССР (Hiersche 1969: 32), была посвящена взаимоотношениям только что закончивших школу молодых людей с рабочим миром, их «пути в жизнь», сопровождавшемся конфликтами, ошибками, сомнением в себе и разочарованиями.

К этому литературному направлению относятся романы Василия Аксенова «Коллеги» (1960) и «Звездный билет» (1961), «Хроника времен Виктора Подгурского» Анатолия Гладилина (1956), «После свадьбы» Даниила Гранина (1958) и прежде всего вышедший в 1957 году роман Анатолия Кузнецова «Продолжение легенды». В нем рассказывается о московском абитуриенте Толе, который из-за плохих оценок в школе не допущен к дальнейшей учебе и должен найти себя в рабочем мире. Он решает отправиться в Сибирь на строительство гидроэлектростанции на реке Ангара под Иркутском. Начиная с поездки на поезде, путь рассказчика представляет собой сложный, полный разочарований процесс встраивания в рабочий мир, в конце которого происходит сознательное принятие обретенной роли. Контрастируя с главным сюжетом и одновременно ретардируя его, в рассказ время от времени включаются субъективные высказывания в форме дневниковых заметок, писем и разговоров с самим собой, в которых возникает другой московский мир. Из них мы узнаем, что автору было важно не только изображение социалистического строительства, как в производственном романе, но и индивидуальное взросление.

Некоторое время спустя эта тематика появится также и в литературе ГДР, например у Иоахима Вольгемута в молодежном романе «Эгон и восьмое чудо света» («Egon und das achte Weltwunder», впервые в «Молодом мире», 1962). Широкое распространение получил роман Бригитты Райманн «Возвращение в повседневность» («Ankunft im Alltag», 1961), давший название жанру «романа возвращения». В центре действия три абитуриента – Реха, Курт и Николаус, которые должны до начала учебы год поработать на производстве. Все трое по-разному и с разным успехом сталкиваются с особенностями чуждого им рабочего мира. При этом Райманн усложняет сюжет, переплетая его с любовной историей, которая наглядно демонстрирует, что такие лабильные люди, как Курт, с сильным запозданием приживаются в обществе, что процесс созревания может быть нарушен в силу индивидуальных особенностей человека, несмотря на благоприятную общественную среду в лице мастера Хаманна. Реха и Николаус удается интегрироваться, они приживаются в социалистическом обществе. Этот жанр таким образом также утверждает сложившиеся взаимоотношения, хотя очевидна попытка более индивидуализированного и дифференцированного подхода. Именно это качество наряду с макроструктурой связывает текст Райманн с романом Кузнецова.

Тематические и стилистические параллели без прямых влияний можно проследить в дальнейших вариантах социалистического «романа развития» в 1960-х годах, где все сильнее становится дезориентация у молодежи и, соответственно, критическое отношение к социалистической реальности. В советской литературе наряду с упомянутыми романами Аксенова и Гладилина этой же теме посвящены тексты Ирины Грековой и Владимира Тендрякова. Среди авторов ГДР тематике укоренения посвящен рассказ Карла-Хайнца Якоба «Описание лета» («Beschreibung eines Sommers», 1961), а теме дезориентации – роман Ульриха Пленцдорфа, также интенсивно обсуждавшийся в ФРГ, «Новые страдания молодого В.» («Die neuen Leiden des jungen W.», впервые в 1968 году как сценарий фильма, издан в 1972 году в прозаическом варианте в «Sinn und Form», премьера сценической версии 18.05.1972, расширенная прозаическая версия в книжном формате в 1973 году). Пленцдорф сопоставим с советскими авторами в фигуре независимого подростка с разговорным молодежным социолектом.

8.1.5.Криста Вольф

В рецепции русской и советской литературы Кристе Вольф (1929– 2011) отведена, как и во многом другом, особая роль, поскольку она занималась этой темой очень долго, подробно и очень дифференцированно. В начале своей творческой деятельности еще полностью придерживаясь доктрины соцреализма, она уже к концу 1960-х годов начинает относиться к ней критически, благодаря интенсивному чтению русской и советской литературы.

В центре ее интереса стоит тема субъективности в социалистическом искусстве, которая с середины 1960-х годов будет определять прозу и поэтологические размышления Кристы Вольф. Она никогда не ставила под сомнение, что является представительницей реалистической социалистической литературы, в центре которой находится спор о проблемах развития строящегося социалистического общества и исторических условиях, повлиявших на это развитие.

Ориентацию на традиционный вариант этой концепции демонстрируют прежде всего ее ранние произведения «Московская новелла» («Moskauer Novelle», 1961) и «Расколотое небо» («Der geteilte Himmel», 1963). С другой стороны, подчеркивая субъективность, непосредственность и индивидуальность в искусстве, Вольф пыталась занять собственную позицию. Она пишет о «субъективной аутентичности», то есть о правдивом сочинении литературного мира на основе опыта. Она понимает творчество как изображение индивидуального опыта, осмысляющего общественные связи и собственные внутренние ощущения и в этом смысле являющегося самореализацией пишущего субъекта.

Эта поэтологическая позиция, появившаяся в «Размышлениях о Кристе Т.» («Nachdenken über Christa T.», 1968) и прошедшая через многочисленные эссе, рецензии и интервью, обязана своим происхождением чтению русских и советских авторов. Это составная часть ее литературного творчества. В интервью Константину Симонову (1915–1979) она определила встречу с Россией как важнейший опыт в своей жизни. Русская тема играла центральную роль в ее произведениях, «не всегда как мотив», но как путеводный ориентир («Вопросы Константину Симонову» в «Neue Deutsche Literatur», 1973). В связи с восхитившим ее томиком Пушкина («Mozart und Salieri», 1974), выпущенным Фрицем Мирау со статьями Гранина, Ахматовой и Цветаевой, она пишет о зависти к русским писателям, которые глубоко укоренены в традиции и из нее черпают свое самосознание, им не приходится все время бороться за свое право на существование (неопубликованное письмо к Мирау от 30.01.1976).

Будучи известной писательницей в ГДР и более двадцати лет членом президиума Союза писателей ГДР, Криста Вольф, несомненно, была тесно связана с советской литературной сценой, в первую очередь благодаря многочисленным поездкам в Советский Союз. Так, в 1970 году во время очередной поездки она ближе познакомилась с Львом Копелевым, Ефимом Эткиндом, Львом Гинзбургом, Юрием Трифоновым, Владимиром Тендрковым и др. Русская литература нередко становится для нее ориентиром в личных и творческих кризисных ситуациях.

Дневниковые записи 1960-х годов свидетельствуют о чтении Есенина, Маяковского и др. Многое объясняет ее жизнь и творчество, кое-что остается проблематичным, например совершенно необоснованное имплицитное сравнение собственной ситуации как жертвы шпионажа служб госбезопасности в «Что остается» («Was bleibt», 1990) с несравнимо более жесткой судьбой Анны Ахматовой (1889–1966), десятилетиями страдавшей от сталинской диктатуры.

«Русская тема» звучит в начале литературной карьеры в «Московской новелле» как выражение милой, но, по словам самой Вольф в более поздние годы, скромной попытки литературного посредничества между обоими народами. Написанный после второй поездки в Москву (1959) рассказ о неудавшейся любви между советским офицером и немкой демонстрирует желание автора «быть одновременно там и здесь», «описать часть послевоенной проблематики наших народов в сложной любовной истории русского и немки» («Кое-что о моей работе писателя» («Einiges über meine Arbeit als Schriftsteller»)).

Более ясным свидетельством обращения К. Вольф к опыту русской литературы является ее роман «Размышления о Кристе Т.». Поставленный этой книгой и горячо обсуждавшийся в ГДР после ее выхода вопрос о праве на индивидуальность и субъективность в социалистическом обществе сформулирован Вольф на основе чтения русской литературы. Указывают на нее, с одной стороны, многочисленные русские имена (Достоевский, Горький, Макаренко) и отсылки к ним (например, к Вере Инбер), с другой стороны, сформулированные в рассказе размышления о принципе субъективности в процессе письма (например, в 1966 в интервью «Самоинтервью», впервые в журнале «Тыквенное семечко», 1968).

В размышлениях о своем Я, продолженных в «Образах детства» («Kindheitsmuster», 1976), важной инстанцией являются произведения советского автора Веры Инбер (1890–1972), прежде всего ее автобиографический труд «Место под солнцем» (1928). Этот же интерес Вольф к Инбер ощутим и в ее статье «Смысл новой вещи. Вера Инбер» («Der Sinn einer neuen Sache. Vera Inber», написана в 1967, впервые издана в сборнике эссе «Чтение и письмо» («Lesen und Schreiben»), 1972), где она подчеркивает нераздельную связь внешнего и внутреннего в литературном творчестве. Указывая на Инбер, Вольф оправдывает открытую структуру романа «Размышления о Кристе Т.» («Я люблю книги, содержание которых невозможно пересказать») и отказывается от социалистического отражения действительности, требующего четкого, последовательного рассказывания и закрытой структуры.

Русская литература очень важна в связи с обсуждаемой проблематикой «субъективной аутентичности» в «Кристе Т.» и «Образах детства». Необходимо упомянуть разговор с Константином Симоновым об аутентичности воспоминаний во время работы над «Образами детства» в 1973 году. Однако более важными были обращения Вольф к творчеству Толстого и Достоевского, прежде всего потому, что она воспринимала их через призму эссе Анны Зегерс.

В эссе, посвященном Зегерс, «Вера в земное» (впервые в качестве послесловия к сборнику Анны Зегерс: «Glauben an Irdisches. Essays», hg. v. Christa Wolf, 1969) Вольф спрашивает, обращаясь к Достоевскому, о взаимоотношениях материала и автора, то есть о степени включенности личности в литературное творчество. Тесную связь Достоевского со своим протагонистом Раскольниковым Вольф считает доказательством того, что литература не просто отражает действительность, но может быть показана только через сознание автора. Заметная в этих размышлениях тенденция интерпретировать литературное произведение Достоевского как сложный способ самопознания соотносится со стратегией Вольф, появившейся со времени «Кристы Т.», изображать литературу как поиски себя и самоопределение.

Скрытые указания на русские тексты содержат также произведения, написанные после «Образов детства», например «Летняя пьеса» («Sommerstück», начата в конце 1970-х, опубликована в 1989). Здесь и материал, и название указывают на связь с Горьковскими «Дачниками». Кроме того, в тематике ощутимы косвенные связи с драмами Чехова «Дядя Ваня», «Чайка, «Вишневый сад». Это касается темы пребывания в деревне как символа изоляции, резигнации и потери утопии.

Присутствие русской литературы в литературной мысли Кристы Вольф демонстрируют также литературно-критические и эссеистические работы. Возникшие в 1960-х годах поэтологические размышления о своем творчестве присутствуют в упоминавшейся статье о Вере Инбер, а также в статье о прозе Юрия Казакова (1927–1982), в которой она говорит о необходимости поэзии в искусстве («Свое. Юрий Казаков» («Das Eigene. Jurij Kasakow»), впервые в качестве послесловия к Jurij Kasakow. «Larifari und andere Erzählungen», 1966). Вольф характеризует истории Казакова как тонкую связь конкретики и чувствительности по отношению к людям и их пространству, к их особенностям и странностям. Серьезное изучение русской литературы выдают сравнения с Чеховым, Горьким, Буниным и Пришвиным, в которых подчеркивается индивидуальность и субъективность в творчестве.

Более существенное значение имеют, как уже упоминалось, ее занятия Толстым и Достоевским. Сначала в «Вере в земное», потом в «Чтении и письме. Вера в земное» она пересказывает интерпретацию Достоевского Анной Зегерс, обращая наибольшее внимание на те аспекты, которые важны для ее собственного творчества. Это касается внимания к категории внутреннего (Innerlichkeit) при формулировании и изображении социалистической концепции реализма. А также интерпретации образа черта в «Братьях Карамазовых» как воплощения холодного, бесчеловечного, циничного интеллектуализма, как извращения человеческого творчества. В «Чтении и письме» тематизируется упомянутое взаимодействие литературного творчества и самопознания (Достоевский мог «играть с тенями и в определенном смысле с их помощью преодолевать то… что в реальном мире довело его до уничтожения или самоуничтожения»).

Исходя из размышлений о Горьком, Вольф концентрируется в своих поэтологических размышлениях на вопросе психологического статуса автора и его связи с действительностью. Достоевский привлекается прежде всего при размышлениях о многогранности категории реальности (реальность автора, реальность его героев, реальность реципиента произведения автора). И прежде всего его роман «Преступление и наказание». Роман представляется примером того, что материал не лежит где-то готовым, «чтобы первый попавшийся автор отнес его к себе домой». Он только тогда превращается в художественную и убедительную реальность, когда автор относится к нему с особым уважением, когда как «сумасшедший» готов организовать этот материал, когда субъективный опыт и материал полностью пронизывают друг друга, а автор может преодолеть материал и свое сумасшествие.

Эти размышления об особом, сложном отношении писателя к действительности, о связанных с этим опасностях и взаимодействиях являются неотъемлемой частью самоопределения Вольф и определяют ее отношение с другими писателями. Она восхищалась Анной Зегерс, потому что та еще в 1930-е годы защищала от нападок традиционного марксиста Лукача тех писателей, которые не изображают тотальность действительности, как олимпийцы, а показывают реальность из перспективы сомневающегося, опасающегося или сломленного, то есть авторов, которые, как Достоевский и Гельдерлин, «проходят насквозь конфликты эпохи» («Сосны и песок Бранденбурга. Разговоры с Адамом Кжемински» («Kiefern und Sand von Brandenburg. Gespräche mit Adam Krzemiński»), впервые по-польски в журнале Polityka, 1976).

8.1.6. Агитация на сцене: драматургические обработки советских текстов

В отличие от прозы, рецепция русских и советских пьес поначалу не играла серьезной роли. Это было связано с тем, что драматургия в русской и советской литературе была хуже всего развита. Новые в тематическом и языковом плане драмы высоко ценимого в ГДР В. Маяковского стали появляться в переводе только в 1960-х годах. Важные представители русскоязычной драматургии, разумеется, сразу же после 1945 года появились в репертуарах театров, например произведения Горького, Симонова, Погодина, Тренева, Вишневского, Ал. Островского, Евгения Шварца, Бориса Лавренева и др. Важной посреднической инстанцией при этом был театр Максима Горького (1947–1952, Театр Дома советской культуры), которым руководил упоминавшийся в главе о Брехте ученик Станиславского Максим Валлентин.

Важным посредником был также Фридрих Вольф, который в 1936–1937 годах перевел «Оптимистическую трагедию» Вишневского на немецкий, а также выпустил многочисленные теоретико-литературные и критико-литературные работы («Современный театр в Германии», 1934), где еще в 1930-х годах писал о советской драматургии. Однако стилеобразующими для развития нового театра в Советской зоне и в ГДР были лишь несколько текстов, потому что в остальных немецкой публике, как правило, были чужды форма и содержание. Поэтому Вольф не просто перевел «Оптимистическую трагедию» Вишневского, но переложил ее на немецкую реальность и обработал. Вишневский, в свою очередь, обрабатывал драмы Вольфа для советской сцены («Крестьянин Баец», 1932 и «Флорицдорф», 1935). Из тех же соображений Брехт в 1951 году актуализировал концепцию «Матери» Горького.

Из-за недостатка подходящего материала с 1960-х годов то и дело появлялись немецкие драматургические обработки русских и советских прозаических текстов. Так, «Новые страдания юного В.» Ульриха Пленцдорфа с их критическим взглядом подростка на мир взрослых в реально существующем социализме местами напоминают «Жестокие игры» Алексея Арбузова, «Хронику времен Виктора Подгурского» Гладилина и «Валентина и Валентину» Михаила Рощина. Пленцдорф сделал драматургическую обработку текстов киргиза Чингиза Айтматова: «Время волков» (премьера 03.09.1989, по роману Айтматова «Плаха», 1986), «И дольше века длится день» (премьера 03.10.1986, роман 1981).

В этой связи следует упомянуть и Армина Штольпера (род. 1934), который был не только автором идеологически нейтральных историй о повседневности («Истории из мансарды» («Geschichten aus dem Giebelzimmer»), 1983), но писал и о русских писателях («Письма о Тургеневе», в «Sinn und Form», 1983). Хорошо знакомый с русской и советской литературой, Штольпер многократно обращался к драматургическим обработкам прозы советских авторов, выдвигавших проблему отношения индивида и социалистического общества, особенно на примере конфликтов между функционерами-бюрократами и компетентными и заинтересованными новаторами. Таковы «Признание» («Geständnis», 1963) по повести Галины Николаевой «Повесть о директоре МТС и главном агрономе» (1954), «Два физика» (1965) по роману Даниила Гранина «Иду на грозу» (1962), драматические обработки романа Гранина «Картина» (1980) и рассказа Сергея Антонова «Разорванный рубль» (1967) под названием «Вознесение на землю» («Himmelfahrt zur Erde», 1971).

Последняя из этих драм выдает попытку Штольпера вернуть таких советских авторов, как Антонов, обратно к принципам соцреализма (например, доминирование коллектива над субъектом) – тенденция, на которую жаловался в 1966 году драматург Виктор Розов в разговоре с Фридрихом Дикманом по поводу обработки его драмы «В дороге» (1962) Ингой Мюллер («Sinn und Form», 1966, дополнительная тетрадь, посвященная проблемам драматургии). Большой резонанс в ГДР получила пьеса «Современники» (премьера 13.09.1969), написанная по сценарию советского фильма Евгения Габриловича и Юлия Райзмана («Твой современник», 1967), в которой описываются наряду с упомянутыми выше темами новые конфликты поколений и классовые конфликты (например, между рабочими и интеллектуалами).

8.2. Работа памяти и эстетическая эмансипация: взаимодействие с русской литературой в литературе ГДР с середины 1960-х годов

8.2.1.Исторический контекст

С начала 1960-х годов в ГДР начинаются изменения в области культуры и литературы. В контексте десталинизации и надежд на внутреннее освобождение в августе 1961 года, после строительства Берлинской стены, проводится двойственная культурная политика: наряду с бескомпромиссным внедрением традиционных доктрин (венчающихся декларацией 11-го Пленума ЦК СЕПГ 16–18.12.1965) разрешались также дискуссии, например, об отношении реализма и формализма, о таких авторах, как Кафка или Пруст, с терпимостью относились к новым темам и формам в искусстве и литературе. Культурно-политическая оттепель началась после ухода Ульбрихта в 1971 году, программно санкционированная выступлениями Эриха Хонекера на VIII Съезде СЕПГ (15–19.06.191) и на IV заседании ЦК СЕПГ в декабре того же года, в которых людям творческих профессий предлагалось использовать всю широту и разнообразие художественных методов. Это было связано с признанием отсутствия каких-либо табу в культуре и литературе, что подтвердил VII Конгресс писателей 14–16.11.1973. Однако с середины 1970-х годов мягкая либерализация то и дело ставилась под вопрос, например в демонстративном лишении гражданства Вольфа Бирмана в 1976 году.

Постоянно подвергающееся опасности духовное и творческое пространство с конца 1960-х годов было многогранно использовано для выражения критических общественных позиций, например о возможности самореализации субъекта в социалистическом обществе, о границах экономизации страны вследствие экономической реформы 1963 года, разрушающей природу и др. То же касалось сюжетов и методов литературы. В «литературе возвращения» уже были использованы новые темы, например критическое отношение развивающихся молодых индивидов по отношению к социалистическому обществу или вопрос о возможностях и границах самоопределения и ответственности субъекта в развитии общества. В этот раз уже не предписанными, а с увлечением воспринятыми и творчески реципируемыми образцами были до сих пор запрещенные писатели русского символизма, акмеизма и футуризма (Блок, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Маяковский в качестве футуриста), а с другой стороны, новые советские авторы: Трифонов, Тендряков, Белов, Распутин, Айтматов, Евтушенко, Твардовский, Федор Абрамов и др.

Новую художественную интерпретацию получают и старые темы (отношение Я и природы, связь с литературной традицией), прежде всего в лирике. Как реакция на доминирование прозы на протяжении первых 15 лет в литературе ГДР поднимается новая волна лирики, вызванная в основном родившимся в начале – середине 1930-х годов новым поколением авторов. Это Карл Микель (1935–2000), Адольф Эндлер (1930–2009), Сара (1935–2013) и Райнер Кирш (р. 1934), Эльке Эрб (р. 1938), Хайнц Чеховски (1935–2009), Фолькер Браун (р. 1939), Вульф Кирстен (р. 1934). Это развитие было подготовлено начавшейся в Советском Союзе в середине 1950-х годов, а с начала 1960-х годов усилившейся волной лирики. Ее протагонисты: Александр Галич (1919– 1977), Евгений Евтушенко (1932–2017), Владимир Высоцкий (1938– 1980), Андрей Вознесенский (1933–2010) – превратили чтение поэзии в больших залах (например, Московском политехническом музее) и на стадионах в «ивент» в традиции Маяковского и прочих бардов 1920-х годов. В ГДР молодых поэтов, среди которых многие принадлежали к группе «Саксонская поэтическая школа», поощряло старшее поколение: Стефан Хермлин (1915–1997), Георг Маурер (1907–1971), Иоганнес Бобровский. Однако в диалоге с русской поэзией участвовали и такие авторы, как Инга Мюллер (1925–1966), Ева Штриттматтер (1930–2011), Йенс Герлах (1926–1990), Пауль Винс (1922–1982).

В поисках новых художественных форм выражения, в экспериментах со сложными формами они дистанцированно подводят итог социалистическому миру, размышляют об отношении субъекта и общества, природы и рабочего мира, пытаются обрести свое литературное наследие, включая в него ранее запрещенных авторов: Иоганна Георга Гамана, Фридриха Клопштока, Фридриха Гельдерлина. А также романтиков, экспрессионистов и представителей мировой литературы XX века (Марселя Пруста, Франца Кафку, Андре Бретона, Эзру Паунда и др.).

Увлечение лирикой манифестировалось в большом количестве антологий, таких как «Знакомство с самими собой» («Bekanntschaft mit uns selbst», 1961), «Солнечные кони и астронавты» («Sonnenpferde und Astronauten», 1964, содержит единственные опубликованные в ГДР стихи Вольфа Бирмана), «Мой документ – моя поэзия. Новая советская лирика» («Mein Dokument – meine Poesie. Neue sowjetische Lyrik», 1967), и особенно в важном, изданном Адольфом Эндлером и Карлом Микелем сборнике «В этой лучшей стране. Стихи Германской Демократической Республики с 1945» («In diesem besseren Land. Gedichte der Deutschen Demokratischen Republik seit 1945», 1966). Выходы сборников сопровождались противоречивыми культурно-политическими и эстетическими дебатами, например дискуссия после инициированного Стефаном Хермлином чтения молодых авторов (Вольф Бирман, Волькер Браун, Сара Кирш) 11.12.1962 в Берлинской Академии искусств, или дискуссия о представителях «Саксонской поэтической школы» в 1966 году в журнале Союза свободной немецкой молодежи «Форум».

В процессе переориентации происходит новое интенсивное усвоение русской и советской литературы. Образцами становятся в этот раз не иконы соцреализма, а по-новому пишущие, как правило родившиеся в конце 1920-х и в 1930-х годах представители нового поколения советских поэтов: Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина (1937–2010), Фазиль Искандер (1929–2016), Роберт Рождественский (1932–1994), Булат Окуджава (1924–1997), а также дискредитированные сталинской культурной политикой и ее последователями представители русского символизма, имажинизма, акмеизма и футуризма, то есть такие авторы, как Блок, Есенин, Ахматова, Мандельштам, Цветаева, и Маяковский как футурист. К ним обращаются представители старшего поколения, такие как Эрих Арендт (в своем стихотворении-посвящении «Марина Цветаева» из сборника «Memento и образ», 1976), но прежде всего молодые авторы: Инга Мюллер, Фолькер Браун, Сара и Райнер Кирш, Эльке Эрб, Адольф Эндлер, Хайнц Чеховски, Карл Микель и др. – в своих переложениях, стихотворениях-посвящениях и эссе. Многочисленные высказывания этих авторов свидетельствуют о том, что как раз переложения наиболее повлияли на их собственное творчество.

8.2.2. Вина и память: Иоганнес Бобровский

Первым проявлением глубокого интереса к судьбе Восточной Европы в поэзии конца 1950-х – начала 1960-х годов стало творчество поэта старшего поколения – родившегося в Тильзите Иоганнеса Бобровского (1917–1965). Его темой была история во многом проблематичных взаимоотношений немцев и восточно-европейских народов, особенно война между русскими и немцами 1941–1945 годов. Размышления об этом предмете, по словам Бобровского в интервью Берлинскому радио 02.09.1964, его «главная тема». Он сформулировал это в одном из самых известных высказываний о своем творчестве – в «Заметке» об антологии Ханса Бендера «Ответная игра. Немецкая лирика с 1945» («Widerspiel – Deutsche Lyrik seit 1945», 1962). Он пишет о том, что его творчество началось с описания русского ландшафта вокруг Новгорода с точки зрения чужестранца. Из этого возникла главная тема – «немцы и Восточная Европа … Долгая история несчастья и вины». Главная его потребность – не избавиться от этой вины, а осмыслить ее в немецких стихах.

Эта тема проходит через три сборника его стихов: «Время сарматов» («Sarmatische Zeit», Штуттгарт, 1961, в последнее издание была включена «Прусская элегия» («Pruzzische Elegie»)), «Земля теней и рек» («Schattenland Ströme», Штуттгарт, 1962, Берлин, 1963), «Знаки погоды» («Wetterzeichen», посмертно, 1966), «В зарослях ветра» («Im Windgesträuch», посмертно, 1970), а также прозаические тексты «Мельница Левина» («Levins Mühle», 1964), «Литовские клавиры» («Litauische Claviere», посмертно, 1966), «Об Исааке Бабеле» («Über Isaak Babel», 1962), «Празник мышей» («Mäusefest», 1965), «Блаженство варваров» («Die Seligkeit der Heiden», написано 1963–64) и др.

Из-за своей укорененности в восточноевропейском пространстве, с одной стороны, и военного опыта и русского плена – с другой, Бобровски серьезно интересовался русской литературой и изобразительным искусством, в особенности иконописью, о чем писал в рецензиях, интервью и эссе, в таких стихах, как «Иконописец» («Der Ikonenmaler», написано в 1952), в стихотворениях-посвящениях Толстому, Адаму Мицкевичу, Кристийонасу Донелайтису. Кроме того, об этом свидетельствуют переводы произведений Самуила Маршака и высоко ценимого Бобровским Пастернака.

В центре, однако, стоит очень сложное в языковом плане поэтическое изображение упомянутой центральной темы. У Бобровского при этом несколько намерений: призывание восточноевропейского ландшафта, «Сарматии», как в античности называлось место к востоку от Вайкселя и Карпат, воспоминание о ее прошлом, где угадывается изначальное единство между человеком и природой, воспоминания об истории, связанной с уничтожением и подчинением, в результате которой было уничтожено то самое изначальное единство.

Бобровский воспевает Сарматию сначала как место, где господствует природа, с помощью узнаваемых образов (течение, река, лес, дерево, долина, облако, небо, дым и др.). Эти картины природы становятся шифром скрытого единства духа и природы, который поэту необходимо расшифровать, а также знаком постоянно присутствующей силы и непокоя («Путь по берегу» («Uferweg»), в «Знаках погоды» («Wetterzeichen»); «Русская береза» («Die russische Birke»), написано в 1959). Они указывают на то, что Бобровский не считал свою лирику природной. Он изображает сарматский ландшафт с идентифицирующими именами, которые придают пространству особый топографический, культурный и исторический профиль: реки Юра, Дюна, Днепр, Дон, Мемель, Ньемен, города Вильна, Каунас, Плескау, Владимир, деревня Толмингкемен, города на Волге, города на Балтийском море, Тильзит и снова Новгород, архитектурные памятники, как, например, готические соборы из кирпича, церковь Марии в Данциге и т. д. Пространство, таким образом, оказывается наполнено жизнью различных людей и народов: немцев, поляков, евреев, русских, латвийцев, пруссов.

В этих стихах многогранно и многоголосо звучит история региона, полная разрушений и уничтожения целых народов, – таких как пруссы. Эта история запечатлена в разрушенных городах, монастырях и церквях, в повторяющемся лейтмотивом образе тени и дыма, в жесте воспоминания, особенно воспоминания о преступлениях, совершенных немцами с эпохи Средневековья до Второй мировой войны. Ландшафт представляется одушевленным, одухотворенным пространством культуры, это проявляется в указаниях на славянскую мифологию («Крещение Перуна. Киев 988», написано в 1959), на живопись в образах иконописи («Иконописец», «О присутствии Бога» (к иконе Святой Троицы Андрея Рублева), написано в 1959), в стихотворениях-посвящениях («Явленскому» в «Знаках погоды»), в упоминаниях писателей, повлиявших на этот регион и носивших его в себе: Донелайтиса, Мицкевича, Толстого. Так с помощью многочисленных интертекстуальных отсылок поэзия превращается в выраженное в языке воспоминание об «отчаявшемся голосе» русского философа Петра Чаадаева («Деревенская дорога», во «Времени сарматов» («Sarmatische Zeit»)), о страданиях Толстого («Пребывание», в «Земле теней и рек» («Schattenland Ströme»)) и прежде всего о страданиях и смерти русских и евреев.

Судьбу последних Бобровский описывает в стихотворении «Цветы бузины» («Holunderblüte», в «Земле теней и рек») в рамках интертекстуального диалога с еврейско-русским писателем Исааком Бабелем (1894–1940), известным прежде всего своим сборником рассказов «Конармия» (1926).

В стихотворении в функции лирического Я предстает Исаак Бабель и его рассказ «История моей голубятни» (1926). Речь идет о еврейском погроме в идиллически описанной родной деревне, с домами, окруженными забором и добела вычищенными порогами, поросшими бузиной. Этот прекрасный мир уничтожает убийственная сила, конкретизированная в предложении: «Когда я был ребенком, моей голубке оторвали голову». Речь-воспоминание лирического Я заканчивается предупреждением не забывать и указанием, что забвение будет означать новую смерть. Бобровский вспоминает в своем стихотворении полную страданий историю Сарматии, прежде всего еврейские погромы, эксплицитно указывая на связь между памятью и забвением. Определяющие все его творчество сложные взаимоотношения между природой и насилием представлены здесь в виде антитезы между деревенской идиллией и убийством.

В этом контексте «История моей голубятни» Бабеля находит продолжение. Бобровский сильней, чем Бабель, подчеркивает повторяемость актов уничтожения, выделяет аутентичность происходящего за счет того, что говорящим оказывается Исаак Бабель, непосредственная жертва того, о чем говорится: в январе 1940 года, во время сталинских чисток, Бабель был убит. Именно поэтому для него, как и для нераздельно связанного с ним автора Бобровского, забвение невозможно. Они призывают помнить о последствиях забвения – в образе бузины, символизирующей исцеление, плодородие и жизнерадостность, которой угрожает смерть.

Сложную историю немцев и славян, идущую от Гердеровской «голубиной теории»[2] (Taubentheorie), характеристику немцев как агрессивного, а славян как мирного народа Бобровский изображает и в своем самом известном прозаическом произведении «Мельница Левина. Повесть о моем дедушке в 34-х пунктах». Это история конфликта в Западной Пруссии, в ходе которого немецкий мельник, «дедушка» фиктивного рассказчика, разрушает мельницу своего конкурента, польского еврея Левина. Левин и его друзья подают на мельника жалобу, однако суд его не наказывает. Левин вынужден покинуть деревню, но и «дедушка», националист и антисемит, вынужден переехать в районный центр.

В качестве источника Бобровский использовал хронику семьи Бобровских, в которой, однако, иначе, чем в «Мельнице Левина», дедушка оказывается приговорен к заключению и выплате компенсации. Бобровский изменил события в сторону типизации преступника и жертвы. Крайне дифференцированное изображение фигуры рассказчика делает этот роман уникальным произведением в литературе ГДР 1960-х годов. Ее полифоническое изображение в бахтинском смысле, в нарративе которой переплетаются сообщение, вопрос, рефлексия, постоянно заставляет читателя размышлять, а использование устного рассказа во многом напоминает сказовую традицию русских писателей XIX – начала XX веков (Гоголь, Лесков, Ремизов).

8.2.3. Перевод – переложение – поэзия: вольные переводы произведений русских символистов (Блок), акмеистов (Мандельштам, Ахматова) и футуристов (Маяковский)

Ранняя смерть Бобровского в 1965 году была огромной потерей для сознательного и высокохудожественного диалога с культурой и литературой Восточной Европы. И все же это не стало переломным моментом, поскольку творческое усвоение русской литературы, особенно в лирике, продолжалось молодым поколением, не в последнюю очередь с помощью теоретико-литературных рефлексий известных писателей и учителей, таких как Стефан Хермлин («Владимир Маяковский, или Разоблачение поэзии» («Wladimir Majakowski oder Die Entlarvung der Poesie»), в «Новом обществе», 1948) и Георг Маурер («Образная аргументация Маяковского» («Majakowskis bildliche Argumentation»), в «Новой немецкой литературе», 1955).

Выражением этого являются в том числе и упоминавшиеся выше антологии, издания и прочие издательские проекты, в результате которых становились доступны в немецком переводе запрещенные русские тексты и авторы. Для распространения русской лирики XX века были важны такие издательские проекты, как «Поэтический альбом» и «Белая серия». Кроме того, в 1960-х и 1970-х годах были выпущены сборники стихов до сих пор не публиковавшихся авторов Ахматовой («Небывалая осень», 1967), Пастернака («Имена страсти», 1969) и Мандельштама («Нашедший подкову», 1975).

Все это стало возможно благодаря серьезной и многообразной работе переводчиков. Как уже упоминалось, перевод русской и советской литературы с самого начала был важной составной частью литературного производства в Советской зоне и в ГДР. К большому количеству занимавшихся переводом деятелей искусства поначалу относились известные представители культурной политики: Бехер, Вайнерт, Куба и т. д. Их переводы были, как правило, миметическими и определялись желанием наиболее адекватно перевести на немецкий идеологически и культурно-политически канонизированные оригиналы. Совершенно иначе ведет себя новое поколение переводчиков, представленное членами уже упоминавшейся «Саксонской поэтической школы». Их переложения, зачастую базирующиеся на чужих подстрочных переводах оригинала (например, в упоминавшейся антологии Ахматовой «Поэма без героя»), являются результатом творческого взаимодействия, при котором переложения часто превращаются в подражания («Кстати, все эти переводы в начале нашего творческого пути очень сильно на нас повлияли» – из неопубликованного письма Сары Кирш Фрицу Мирау, 15.08.1984).

С одной стороны, целью этих поэтов-переводчиков была выработка до сих пор недооцененного семантического многоголосия оригинала. Семантическая эквивалентность была для них намного важней, чем редко удающееся в переводах лирики переложение формальных структур. С другой стороны, они хотели активировать художественный потенциал, релевантный для собственного творчества. Именно поэтому переводы превращались в переложения и подражания, например переводы Сары Кирш (Блок, Ахматова), Райнера Кирша (Мандельштам, Есенин), Эльке Эрб (Блок, Брюсов, Есенин, Цветаева, Пастернак) и Хайнца Чеховского (Ахаматова, Есенин). В них очевидно прослеживается желание выработать собственные поэтические контуры. Это касается использования мотивов и символов у Райнера и Сары Кирш, а также прочитывается в интеллектуальном, художественно точном языковом жесте у Эльке Эрб.

Творческим взаимодействием являются также переводы Адольфа Эндлера и Хайнца Чеховского, которые при переводе Есенина подчеркивают аспекты потерянности, мрачного пессимизма, соответствующие их собственной поэзии. Интенсивность подобного перевода-диалога проявляется также в сопровождающих процесс рефлексиях на тему теории поэзии и теории перевода в рамках общественных дискуссий (Райнер Кирш. «Ответ», в «Смысле и форме», 1979), в эссе «Слово и его излучение. О поэзии и переводе» («Das Wort und seine Strahlung. Über Poesie und ihre Übersetzung») Райнера Кирша (1976), поэтически в больших стихах Эльке Эрбс «Вчера, когда я делала переводы…» («Быть человеком, нет. Стихи и другие дневниковые записи», («Mensch sein, nicht. Gedichte und andere Tagebuchnotizen»), 1998) и «К вопросу о подражании. Первая запись спустя тридцать лет» (из сборника «Дикий лес, глубокий лес» («Der wilde Forst, der tiefe Wald»), 1995), а также в цикле стихов «Письма Андрею Вознесенскому» Йенса Герлаха (частично опубликовано в «Новых текстах. Альманах немецкой литературы», 1967).

Важным свидетельством подобной творческой рецепции современной советской лирики была изданная Фрицем Мирау в 1965 году антология «Полночный троллейбус. Новая советская лирика» («Mitternachtstrolleybus. Neue sowjetische Lyrik»).

Наряду с текстами уже упоминавшихся советских поэтов в сборнике содержатся стихи Леонида Агеева, Светланы Евсеевой, Новеллы Матвеевой, Булата Окуджавы и Владимира Файнберга. В сборнике участвовали многие известные авторы со своими переводами и переложениями: Фолькер Браун, Хайц Чеховский, Адольф Эндлер, Йенс Герлах, Бернд Йенч, Сара и Райнер Кирш, Хайнер Мюллер, Хельмут Пройслер, Аксель Шульце. Многие переводные тексты демонстрируют явную близость стихам самих переводчиков. Так, переведенное Фолькером Брауном стихотворение Евтушенко «Урок мужества» тональностью, стилем и тематикой напоминает многие стихи молодого Фоль-кера Брауна. Тот же русский поэт появляется в важнейшем сборнике стихов Карла Микеля «Vita nova mea» («Подруга сон», 1966). Многие мотивы лирики Сары Кирш перекликаются с мотивами переведенных ею стихов, например мотив птичьего полета с переведенным ею стихотворением Юнны Мориц «Послушай, серая птичка», с различными любовными мотивами в текстах Ахматовой и т. д.

Переводы оставили свой след и в текстах после 1989 года, особенно в произведениях Сары и Райнера Кирша, Карла Микеля, Хайнца Чеховского, Элке Эрб, Фолькера Брауна и Адольфа Эндлера. Переведенные авторы служили названным и прочим писателям ГДР в качестве эстетической и экзистенциальной ориентации при сравнении своей личности и творческой позиции с русскими образцами («Владимир» Пауля Винса в сборнике стихов «Четыре линии моей руки» («Vier Linien aus meiner Hand»), 1976, «Есенин и Маяковский» Гюнтера Кунерта из сборника стихов «Предупреждение о зеркалах» («Warnung vor Spiegeln»), 1970. Они оправдывали новые решения, давали повод в процессе творческого и рефлективного освоения русских текстов обсуждать связь поэзии и поэтики в стихе (Инге Мюллер. «Маяковский», в вышедшем посмертно сборнике стихов «Если мне предстоит умереть» («Wenn ich schon sterben muß»), 1985.

Творческая рецепция очевидна прежде всего в изображении пяти тематических комплексов: при демонстрации несломленного самосознания молодого поколения, которое воспринимает свою поэзию как языковое действие, контролирующее и изменяющее общество; при интертекстуальном изображении до сих пор не реализованной общественной утопии; при возрождении голосов «растраченных» поэтов, говоря словами Романа Якобсона, умолкнувших после русской Революции; при размышлении о вопросах теории перевода и поэтики и при артикуляции субъективных ощущений, проблемных отношений, мыслей о смерти и т. п.

Особого признания как переводчик из всех вышеназванных авторов добилась Эльке Эрб. Ее обширную переводческую деятельность в области русской литературы, продолжающуюся до настоящего момента, невозможно представить здесь в деталях. Она переводила Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Блока, Ахматову, Цветаеву, Пастернака, Есенина и Евгения Замятина, а также Олега Юрьева, Ольгу Мартынову и Елену Шварц. Особенно ценны ее художественные переводы сложнейшей, иногда почти герметичной лирики Марины Цветаевой, которые в своей хрупкости и избегании поспешных толкований особенно близки ее собственной поэзии. Языковые особенности Цветаевой, несмотря на многочисленные лексические расхождения, Эрб перевела новаторски, и все же близко к тексту. Такова, например, «Поэма заставы» (в «Избранном собрании сочинений». Т. 1, 1989). Близость поэтессы Эльке Эрб к русской литературе демонстрируют цитаты («Ю. С. Никитин» из «Утешение. Стихи и проза» («Trost. Gedichte und Prosa», 1982) и многочисленные отсылки к авторам и текстам (Брюсов, Цветаева и др.), но прежде всего многочисленные размышления о связи перевода и поэзии.

При этом очевидно, что переводы Эрб являются частью поэтологической поэзии, в которой дискуссия с русской литературой представляется сложным творческим диалогом, например в стихах «Вчера, когда я делала переводы…», «Перевод, мерцает путь» (Sachverstand, 2000) или в длинном стихотворении «К вопросу о переложении. Первое описание спустя тридцать лет» («Zum Thema Nachdichten. Eine erste Niederschrift nach dreißig Jahren»).

В последнем стихотворении, которое представляет собой поэтику поэтического перевода и поэтического диалога, Эрб на двадцати страницах объясняет условия и этапы ментального и языкового приближения к иноязычному тексту, на примере переводов с русского говорит о сложностях герменевтического постижения и филологического осмысления иноязычного текста и подчеркивает тесную взаимосвязь поэтического творчества и переложения новым оригинальным способом, приводя в качестве примера свой перевод стихотворения Цветаевой «Поэт» (впервые опубликовано в «Тетради, посвященной Цветаевой» в серии «Поэтический альбом», 1974).

Исходя из того, что оригинал неотделим от языка, на котором он написан, Эрб отрицает всякую форму имитирующего перевода. Эту форму трансфера она воспринимает как очень длительный и сложный процесс коммуникации, в результате которого ей приходится столкнуться как с иностранным языком, так и с его влиянием на родной язык («я глубоко вошла в его и свой язык» («К вопросу о переложении»). Условием диалогически ориентированного приближения к иноязычному тексту является повторяющееся интенсивное освоение родного языка. Этот процесс происходит постепенно и сопровождается неизбежными ошибками. Поэтому, пишет Эрб, она переводит строки, а не сразу все стихотворение. Это знак уважения к иноязычному художественному слову («Работа каменщика – открыть стиху чужой язык»).

Представителем бунтарского, опирающегося на Маяковского поколения является прежде всего Фолькер Браун. Революционную лирику Маяковского напоминает известное стихотворение «Притязание» («Anspruch», сначала опубл. в сборнике «Провокация для меня» («Provokation für mich»), 1965, затем в переработанной форме в 1966 в сборнике «Временное» («Vorläufiges»), вышедшем в издательстве «Зуркамп») ритмически подвижным, декламаторским и патетическим жестом, гиперболическими выражениями («Наши плечи несут небо, полное звезд») и призывно-провокационными притязаниями. Стилистические особенности Маяковского также были примером для подражания. Это касается сбивчивого ритма стихов, которым восхищался Браун (например, в стихотворении «Легче, немыслимей» из сборника «Против симметрического мира» («Gegen die symmetrische Welt»), 1974, а также открытого разговора о вещах и людях.

В тематическом плане это бунт против застывших и автоматизированнных форм поведения в социалистическом обществе, акцентирование движения и изменений в упомянутом стихотворении «Притязание» («Не подходи к нам с готовым!… / Здесь господствует эксперимент»). Близким вплоть до идентификации выглядит жест агитирующего «рыночного зазывалы» из «Сообщения моим подавленным друзьям»: «Я стою по утрам среди рынка / … Я говорю / С полным ртом говорю / c крепкими зубами, / с искусственной бунтарской челюстью, пока меня не стошнит» (в «Провокации для меня» («Provokation für mich») или «Временном»). Тексты Брауна являются результатом творческого и критического освоения Маяковского, но не подражанием ему. Он также вспоминает в своем стихотворении «150 000 000» («Достаточный опыт» («Hinlängliche Erfahrung»)), отчасти с опорой на Маяковского, о «растраченных поэтах» в Советском Союзе (написанное в 1969 г. стихотворение впервые вышло в сборнике «Стихи» издательства «Зуркамп», 1979, там оно опубликовано без цифры в названии, отсылающей к убитым в сталинских лагерях. Название появилось в 1991 г. в издании «Тексты в хронологической последовательности» («Texte in zeitlicher Folge», т. 6). Такие эссе, как «Политика и поэзия» (доклад 1971, впервые опубликован в «Веймарских докладах», 1972) доказывают, что при всей близости он также размышляет об исторически обусловленных различиях в форме и функциях (Hartmann 1985: 209).

Маяковский не единственный «прародитель» патетической, бунтарской речи. Наряду с Клопштоком в области советской литературы стоит назвать Евтушенко, чью лирику, как уже упоминалось, Браун также переводил («Революция и пачанга», «Булыжники Парижа», «Урок мужества»; в антологиях «Звездный полет и яблоневый цвет» и «Полночный троллейбус»). Браун разделяет с ним понимание поэзии как не утвердительного, а провокационного действия, направленного на изменения, в виде больших, длинных стихотворений, которые декламируются на публику. Эту теоретико-литературную позицию, включающую также и драму, Браун неоднократно защищал в статьях и докладах («Простой правды недостаточно. Заметки 1975» («Es genügt nicht die einfache Wahrheit. Notate 1975»)). Так, в «Политике и поэзии» о русском футуризме в лице Маяковского говорится как о гаранте активной, ответственно действующей в обществе поэзии, примере того, что социалистическая и современная поэзия являются не противоположностями, а двумя различными формами активной реакции на «противоречия позднего буржуазного отчужденного искусства». Браун неоднократно подчеркивал свою близость к названным советским авторам (например, «Простой правды не достаточно. Заметки 1975», а также «Поэтические возможности. Разговор с Сильвией Шленштедт», в «Воскресенье», 1964).

Еще одним представителем молодого бунтарского поколения был родившийся в 1936 году Вольф Бирман, с 1957 по 1959 год работавший ассистентом режиссера в «Берлинер ансамбль», а с начала 1960-х годов начавший выступать как поэт. Он приобрел известность как автор песен в виде сатирических стихов в разговорной манере под аккомпанемент гитары («Проволочная арфа», 1965). Песни Бирмана направлены на общество, диалогичны, субверсивны. Поэтому с самого начала официальная литературная критика ГДР заклеймила их как обывательски-анархистские, и они были запрещены (Бирману было запрещено выпускать в ГДР книги и пластинки). Наряду с Брехтом, Гейне, Тухольским, Вийоном, Бирман опирался также на советских поэтов Евтушенко, Вознесенского и Рождественского. В соединении музыки и текста его прежде всего интересовали ставшие очень популярными в Советском Союзе в 1960-е годы представители так называемой «гитарной лирики», которые в противоположность доктрине соцреализма рассказывали о негативных аспектах сталинизма, догматической идеологии, а также о повседневных проблемах, преступлениях и т. д.

Трое важнейших советских бардов – Булат Окуджава, Владимир Высоцкий и Александр Галич – действовали по-разному: Окуджава был сдержан и писал в стиле меланхоличного шансона, Галич и особенно Высоцкий, ориентируясь на Маяковского, были громкими бунтарями с патетическим жестом и выступали перед многочисленной публикой на площадях и стадионах. Бирман, по его собственным свидетельствам, знал песни своих коллег, отчасти переводил их и говорил о том, что он обязан им многими творческими импульсами. Его связывало с ними не только предпочтение политической лирики в виде баллад, которые пелись публично, но также внимание к определенным социолектам, использование лексических элементов блатного языка, удовольствие от нарушения всяческих табу. Связь брутально-сексуального жаргона с политической провокацией у Бирмана («Вальпургиева ночь», 1978, через два года после лишения его гражданства, в сборнике «Прусский Икар» («Preußischer Ikarus»)) напоминает Высоцкого («В госпитале», перевод Бирмана вышел в 1986 году в сборнике «Vysockij: Wolfsjagd. Gedichte und Lieder»). Так же как и Браун, Бирман пропагандировал соединение жаргона и политического высказывания со ссылкой на русские образцы («Нюрнбергская встреча бардов», в «Аффенфельс и баррикада» («Affenfels und Barrikade»), 1986).

Более скромно, но не менее настойчиво, ссылаясь на русских поэтов Рылеева, Маяковского, Ахматову, требует сдержать обещание социалистической революции Сара Кирш. Однако ее занятия русской историей, культурой и литературой более широкие и сложные, поскольку эту проблематику она соединяет с другими темами, особенно в контексте природной и любовной лирики. Русская литература становится частью сложных интертекстуальных структур, которые, в свою очередь, являются выражением космополитизма, отрицающего творческие, духовные и художественные ограничения. С этим космополитизмом повсеместно боролась традиционная марксистская эстетика и теория литературы.

Примером может служить известное стихотворение «Читать деревья» из раннего сборника стихов «Поездка за город» («Landaufenthalt», 1967, в том же году с небольшими изменениями опубликовано в антологии «Всем. Стихи и графика в честь Великого Октября» («An Alle. Gedichte und Grafiken zum Großen Oktober»)). Подготовленный формулировкой заголовка «Читать деревья», этот текст в своих первых строчках кажется лирикой природы. Однако с помощью семантической цепочки «дерево – древесина – бумага – письмо – знаки» в контексте топосов «природа как книга» и «поэзия как мореплавание» он становится поэтической рефлексией о связи языка и природы, о возможности прочтения природных феноменов, о преодолевающем границы движении Я в тексте и с текстом. Начиная со слов «Странная группа деревьев / наверняка из-за границы», стихотворение с плотной и крайне сложной интертекстуальной структурой превращается в широкий диалог с мировой литературой: с бодлеровским и мандельштамовским определением стиха как «леса символов», с дантовым «лесом прославленных поэтов» и т. д. Предпринятое в контексте топики «стих как мореплаванье» соединение дерева – текста – корабля напоминает укрепленное на мачте корабля аргонавтов «Арго» говорящее дерево, а также поэму Мандельштама «Нашедший подкову» и тематизирует в сочетании с крейсером «Авророй» и поэтологическими, и историко-философскими рефлексиями аспект эмансипации, слома и смены времен.

То, что это не является ученой игрой-диалогом, а представляет собой критическое взаимодействие с идеологическим настоящим, доказывает слияние интертекстуальных контекстов с поэмами Маяковского «Облако в штанах» и «Флейта-позвоночник», революционным стихотворением «Аврора» Стефана Хермлина (в сборнике «Полет голубки» («Der Flug der Taube»), 1952) и собственной речью поэтессы о кораблях, выстрелах, «Авроре». Полифоническое соединение анархичных, угрожающих, артикулирующих безудержную страсть, ломающих языковые, литературные, общественные и религиозные нормы поэм Маяковского с имплицитными указаниями на Октябрьскую революцию подчеркивает преодоление границ, слом, в том числе и в любви (например, в отсылках к жанру альбы), и придает стихотворению Кирш взрывной характер, для которого ключевым словом является «Аврора». Она указывает не только на выстрел с крейсера «Аврора», с которого началась Октябрьская революция, но в соединении с цитатой из Библии о светящемся слове («Слово твое – светильник ноге моей», Пс. 119, 105) со словом «Аврора» и с пролетарской боевой песней «Навстречу заре соратники в борьбе!» (Генрих Айлдерманн. «Песня юности») она свидетельствует о тоске по общественной утопии (говоря словами Блоха), утопии, которая была обещана этой революцией, но бесстыдно предана наступившим социализмом. Именно ее реализации и требует новое поколение в этом полифоническом стихотворении.

Стихи Сары Кирш то и дело указывают на поэтов, судьба которых не сложилась в русском и советском обществе: Пушкина в «Московском дне», Булгакова в «Московском утре» (со скрытыми указаниями на «Мастера и Маргариту», оба московских стихотворения опубликованы в сборнике «Заклинания» («Zaubersprüche»), 1973, Маяковского в «Мои путешествующие друзья сообщают» и «Читать деревья» (оба в «Поездке за город»), Копелева в «Дубах и розах» (изданы в сборнике «Жизнь кошек» («Katzenleben»), 1984, через 7 лет после ее переезда в ФРГ), Василя Стуса в «Вороньей болтовне» (вышедшие в 2010 «Дневниковые заметки» 1980-х годов). При этом намеками говорится о схожих проблемах, например, в стихотворении «Рылееву» (в «Царстве Земном» («Erdreich»), 1982, где на примере приговоренного к смерти в 1826 году революционера и поэта-декабриста указывается не только на репрессии и цензуру в царской России, но и на схожие практики в ГДР. Кирш нередко формулирует подобные намеки, связанные с русскими поэтами, в контексте центральных для ее лирики мотивов, подчеркивающих эмансипацию и изменения, как, например, мотив путешествия. В упоминавшемся стихотворении «Мои путешествующие друзья сообщают» этот мотив развивается не только в пространственном, но и во временном аспекте как путешествие в прошлое, в процессе которого происходит встреча с Лилей Брик, Маяковским и его произведениями, вдохновленными музой Лилей («Флейта-позвоночник», «Облако в штанах» и др). Другой пример творческой рецепции, включающей русскую литературу в собственное творчество, – это прозаическое произведение «Татарская свадьба» («Tatarenhochzeit», 2003), близкие к дневниковым записи биографических впечатлений и рефлексий с пассажами из древнерусского «Слова о полку Игореве».

Основой и условием этой рецепции и здесь является перевод, который в случае Сары Кирш был скорее подражанием русским авторам с помощью подстрочных переводов (Mierau 1969: 70). Релевантными являются тексты Ахматовой, Блока, Матвеевой, Окуджавы и др., которым Кирш обязана многими импульсами для тематики и структуры собственного творчества. Это касается, например, структурообразующего для нее мотива странничества, тоски по преодолению границ, сомнения в существующих данностях, сформулированной с помощью топики «поэзия как мореплавание» идеи прорыва, а также идущего от лирики Блока мотива снега в сборниках стихов «Поездка за город», «Заклинания» или «Ветер в спину» (1976) (ср. переведенные ею циклы «Фаина» и «Снежная маска», оба опубликованы в: Blok: Gedichte – Poeme, 1989). Особенно важна в этой связи ориентация Сары Кирш на Ахматову, которую она многократно переводила, отчасти совместно с Райнером Киршем (например, «Небывалую осень»). Примером для нее служила основополагающая для Ахматовой связь любовной лирики с поэтологической и экзистенциальной рефлексией, постоянно возникающий при этом вопрос о сути эротического влечения, о сохранении своей идентичности в сложном политическом контексте (например, в использовании мотива любви и снега, также напоминающем Ахматову). Гордость Ахматовой, ее жесткая позиция по отношению к сталинскому террору и ее неприступность были для Кирш примером и помощью, по ее собственным словам, в неопубликованных письмах Фрицу (15.08.1984) и Зиглинде Мирау (23.03.1986). Связующей является также тематика воспоминания и памяти, как и структурообразующая диалогичность в форме обращений и интертекстуальности.

Еще серьезней взаимодействовал с русской литературой в качестве переводчика и теоретика перевода Райнер Кирш. Кирш со своей женой Сарой переводил Ахматову, Есенина, Горького, Высоцкого и прежде всего Мандельштама. После Пауля Целана и Ральфа Дут-ли он один из важнейших немецкоязычных посредников русского акмеизма во второй половине XX века. Наряду с переводами об этом свидетельствуют стихи-портреты («Память Мандельштама», в сборнике «Прогулка» («Ausflug machen»), 1980; «В звуке Мандельштама», в «Ежегоднике лирики» («Jahrbuch für Lyrik»), 1983 и высказывания в эссе «Почему Горького нужно переводить заново» (ответ на опрос журнала «Новая немецкая литература», 1975).

По словам Кирша, он познакомился с произведениями Мандельштама в 1965 году. Мандельштам с самого начала поразил его совершенством формы и ясностью языка. Кроме того, в эссе «Юнец Мандельштам» (в: «Ризы богословов. Малые сочинения» («Die Talare der Gottesgelehrten. Kleine Schriften»), 1999) Кирш называет его неподкупным аналитиком «волчьего» XX века. Кирш был также важным посредником Есенина, которого он хотел представить немецкому читателю не только как народного поэта из крестьянской среды, но и как отчаянно ищущего духовную и творческую ориентацию писателя. Это демонстрируют его переводы, отчасти отличающиеся от оригинала в структуре стиха, но точно передающие «есенинский тон», а также эссеистические высказывания. Поиски Есениным собственной позиции побудили Кирша, по его словам, рассматривать русского имажиниста как трагического поэта, которому Октябрьская революция и ее идеологи не смогли помочь в этом поиске, а значит, были виновны в его самоубийстве. В поэзии Кирша присутствует и другая русская литература, например в написанном в 1982 году и посвященном Константину Богатыреву «Мемориале» («Искусство в маркграфстве Бранденбургском» («Kunst in Mark Brandenburg»), 1988).

Переводы Кирша зачастую довольно свободны. Так, выпущенный совместно с Сарой Кирш сборник Ахматовой («Небывалая осень») вызвал дискуссию из-за аналогизации в ритме и рифме.

Проблематика отчаявшегося из-за последствий революции поэта преследовала и других авторов молодого поколения. К ней постоянно возвращались, обращаясь к Есенину и Маяковскому. Примером могут служить несколько стихотворений-портретов, посвященных теме самоубийства. В 1956 году об этой тематике заговорил Хайнер Мюллер в стихотворении «Маяковский» (впервые в «Истории с производства 1» («Geschichten aus der Produktion 1»), 1974), за ним последовали Гюнтер Кунерт («Есенин и Маяковский»), Хайнц Чеховский («Есенин», в «Что касается меня» («Was mich betrifft»), 1981), Эндлер («Есенин 1923», в «Деле Эндлера», 1981; впервые под названием «Заметки на полях: Есенин», в «Детях Нибелунгов», 1964). Эта проблематика наложила очевидный отпечаток и на их собственное творчество.

Насколько взаимодействие с «растраченными» русскими поэтами отразилось в собственном творчестве, демонстрирует пример Хайнца Чеховского (1935–2000). Его, как и многих других, вдохновляла русская литература, что очевидно в сборнике стихов «Пустыня Марк Колмен» («Wüste Mark Kolmen», 1997), где упоминаются Мандельштам и Ахматова, в переводах произведений Лермонтова, Цветаевой и прежде всего Ахматовой (в упоминавшемся издании «Поэма без героя»), в поэтических переводах (оперное либретто по роману Булгакова «Мастер и Маргарита», 1985, музыка Райнера Кунада) и стихах «Маяковский» и «Есенин». В то время как «Маяковский» (в «Поездке по воде», 1967) посвящен идее сопротивления, в «Есенине» русский поэт подводит итог своей жизни. Этот итог, полный глубокого разочарования в возможностях и степени влияния художественного творчества, с устрашающей ясностью предсказывает позднюю лирику самого Чеховского, исполненную глубокого пессимизма. В ней он описывает свое раннее поэтическое творчество как ошибочное и неэффективное («Реквием», в «Ночных следах» («Nachtspur»), 1993; «Приснилось, намечталось», в журнале «Ostragehege», 2006; «И вот сижу я со своими книжонками» в «Очках Зойме. Стихи из хроники Шепинга» («Seumes Brille. Gedichte aus der Schöppinger Chronik»), 2000).

Один из важнейшх текстов вышел из-под пера Инге Мюллер, жены Хайнера Мюллера, покончившей с собой в 1966 году. Ее стихотворение «Маяковский» («По мотивам «Облака в штанах»), опубликованное посмертно в различных изданиях, является впечатляющим соединением пассажей из поэм Маяковского «Облако в штанах», «Флейта-позвоночник» и «Война и мир» с собственным поэтическим голосом (Hartmann 1985: 210–212).

В своем тонком эссе «Не спрашивайте как» (в журнале «Sinn und Form») Адольф Эндлер (1930–2009) в 1978 году назвал Инге Мюллер не только «первым важным автором-женщиной лирических текстов в ГДР», но и указал, что ее лирическое творчество во многом обязано Маяковскому. Строки Инге Мюллер подтверждают это поразительным образом, обнаруживая многослойность личности и произведений Маяковского, эмансипированное и трагическое у него, его основные мотивы (борьбу, всепоглощающее изменение), динамический язык и др. В то же время Мюллер задается в своем стихотворении вопросом о цене подобного поэтического существования, соединяет указание на силу поэтического языка, уничтожающего все устаревшее, с воспоминанием о сопровождающей этот процесс смене кожи. Этот же мотив позднее использует Франц Фюман в своей обработке мифа о Марсии для характеристики положения художника в реально существующем социализме.

Эндлер обращался к схожим темам во многих своих произведениях. Известный как переводчик (тексты Третьякова, Рождественского, Окуджавы), желавший в юности, по собственному свидетельству, воспевать коммунизм вслед за Маяковским, он реабилитирует «растраченных» поэтов удивительно прямолинейно, отчасти провокационно, например когда в сборнике «Подушечка для иголок. Из заметок Бобби Бергерманна» (1979–1980) пишет о том, что в русской литературе достойны упоминания не представители соцреализма, а высланные в Сибирь поэты Короленко, Бабель и Мандельштам. Самое откровенное поэтическое выражение эта конфронтация обрела в 1977 году в стихотворении «Гости из Москвы 1955» (в сборнике «Пуддинг апокалипсиса» («Der Puddding der Apokalypse»), 1999), где как бы по долгу службы описывается встреча с советской делегацией писателей. Перечисление конформистских писателей Фадеева, Бека, Федина, Исаковского, Шолохова, Катаева и др. то и дело перебивается вопросом о том, как поживает преследуемая сталинистами и оклеветанная Ахматова («Жива ли еще Ахматова?»). Эндлер тем самым вспоминает эру Жданова – одну из самых мрачных глав сталинской культурной политики, когда Ахматову шельмовали в ленинградских журналах «Звезда» и «Ленинград». Памятью о писателе, уничтоженном в эпоху сталинизма, является прозаический фрагмент «Факт. Фрагментарное сообщение об одного романе» (1980, вместе с «Заметкой о Гроссман-не», в 300 пронумерованных экземплярах), где в гротескно-игровой манере описывается судьба друга Брехта Сергея Третьякова и его эстетики фактографии.

Возрастающий интерес к русской «зауми» 1920-х годов проявляется в лирике ГДР 1980-х. Примером могут служить звукоподражательные тексты Рихарда Питраса (род. 1946) из вышедшего в 1989 году сборника «Чего мне не хватает для счастья» («Was mir zum Glück fehlt»), например «Пруссы», «Carpe diem», «Климат», содержащего стихи 1970– 1980-х годов. Посвященное Хлебникову стихотворение «Поколение» из сборника «Музей свободы» («Freiheitsmuseum», 1982 г.) своей языковой игрой и семантически многозначным обращением с гласными и морфемами выдает хорошее знание языковых экспериментов русских футуристов («Ausgeschlupft. / Schlupfgehupft. / Hupfgebuttert. / Buttgemuttert»). Питрас был также известен как переводчик Цветаевой, Пастернака и Вячеслава Куприянова.

8.2.4. Критический опрос в драме после 1960 года в контексте русской и советской литературы

Хайнер Мюллер

Примечательная рецепция русской литературы встречается с середины 1960-х годов в драматургии. Более важным по объему и воздействию, чем упоминавшиеся Штолпер и Пленцдорф, был прежде всего Хайнер Мюллер (1929–1995), который, несмотря на утверждение в автобиографии («Война без боя. Жизнь во время двух диктатур» («Krieg ohne Schlacht. Leben in zwei Diktaturen»), 1992) о «подсознательной защите от всего русского», в течение всего своего творчества то и дело интересовался русскими текстами как в своих поэтических произведениях, так и в историко-литературных и теоретико-литературных трудах.

Мюллер реагировал с разной степенью интенсивности на Россию, ее культуру, литературу и историю. В центре его внимания всегда стоял вопрос об условиях, возможностях реализации и последствиях Октябрьской революции. Это касается исторических драм, как, например, «Десять дней, которые потрясли мир» (1956, по одноименному роману Джона Рида, 1919), а также посвященной сталинизму и его последствиям пьесы «Германия. Призраки на мертвяке» («Germania. Gespenster am Toten Mann», 1996), которую Мюллер закончил незадолго до смерти. То же относится к стихам-посвящениям, как уже упоминавшийся «Маяковский» или «Перечитывая “Девятнадцать” Александра Фадеева» (впервые в программном буклете спектакля «Вишневый сад» по Чехову в постановке Шиллер-театра Берлина, 1978). Но прежде всего это касается многочисленных и разнообразных обработок русских художественных текстов.

Мюллер, как правило, заостряет поставленные в русских оригинальных текстах вопросы. То, о чем там говорится намеками, у Мюллера превращается в эксплицитный текст: коллизия личных, частных интересов и возникших в контексте Октябрьской революции общественных обязанностей в «Цементе» или вопрос о причинах неудач и человеческом факторе в начале Великой Отечественной войны (1941–1945) в «Волоколамском шоссе». Зачастую это происходит с помощью интертекстуальных скреплений с различными авторами и текстами европейской литературы, например, с греческой мифологией в «Цементе», или немецкой классики – Генриха фон Клейста и Анны Зегерс – в «Волоколамском шоссе I–V» (написано в 1984–1987, премьера всего цикла в 1988 в Париже), или с текстами Фридриха Гельдерлина в стихотворении «Маяковский». Это помогало Мюллеру, по его собственным словам, представлять названные проблемы в более абстрактном виде.

В иерархии ценимых Мюллером авторов на первом месте были Толстой, Достоевский, Чехов, Горький и Шолохов, за ними шли Бабель, Гладков, Маяковский, Платонов, Фадеев, Айтматов и Трифонов. Примечательно, что обработанный им Александр Бек отсутствует в этом списке, взятом из автобиографии «Война без боя». Широту интереса к русской литературе документируют переводы Мюллером произведений таких разных авторов, как Александр Сухово-Кобылин («Смерть Тарелкина», премьера в 1972), Чехов («Чайка», премьера в 1973), Маяковский («Трагедия Владимир Маяковский», 1985), Виктор Розов («В дороге», 1965) и Николай Погодин («Аристократы», 1959). Эти переводы – результат совместной работы сначала с женой Ингой («Аристократы», «В дороге»), а затем с более поздней спутницей жизни Гинкой Чолаковой, с которой он также переработал намекающую на сталинизм сатирическую сказку Евгения Шварца «Дракон» в либретто для оперы Пауля Десау «Ланцелот» (премьера 19.11.1969). Работы, называемые им переводами, скорее являются переработками уже существующих переводов Сигизмунда фон Радецкого («Смерть Тарелкина»), Гюнтера Йенихе («В дороге»), Эберхарда Дикмана («Аристократы»), а также переводов Гинки Чолаковой («Чайка», «Трагедия Владимир Маяковский»). Мюллер в этой связи говорит о «копировании». Все эти тексты были заказами для театра, а потому отклоняются от русских оригиналов, например «Трагедия Владимир Маяковский» (отказ от говорящего в Прологе и Эпилоге, редуцированные и модифицированные вмешательства в структуру стиха и т. д.).

Короткая драма «Герой на ринге. Оптимистическая трагедия. Торжественный реквием по Вернеру Зеленбиндеру» («Held im Ring. Optimistische Tragödie. Festliches Requiem für Werner Seelenbinder», написана в 1951, опубликована в: Х. Мюллер. Произведения. Т. 3, 2000) только названием напоминает «Оптимистическую трагедию» Вишневского.

Первой серьезной адаптацией русской литературы стал многократно упоминавшийся роман Федора Гладкова «Цемент». Мюллер еще в начале 1950-х годов интересовался Гладковым, об этом свидетельствует упомянутый в автобиографии сценический фрагмент под названием «Господин Пилоп» (также впервые опубликован в: Х. Мюллер. Произведения. Т. 3, 2000) по рассказу Гладкова «Полип», описывающего жизнь карьериста. По словам Мюллера, его интересовал «Цемент», поскольку это один из первых романов, описывающих изменения отношений между людьми вследствие революции. Тем самым под видом исторической драмы он в скрытой форме поднимал схожие проблемы в обществе ГДР. С тех пор как он прочел книгу Гладкова, ему хотелось переработать эпический текст в пьесу. Однако произошло это только в 1973 г. Премьера в театре на Шифбауэрдам (12.10.1973, реж. Рут Бергхаус) была, по мнению Мюллера (в автобиографии «Война без боя. Жизнь во времена двух диктатур»), крайне важна для его реабилитации в ГДР.

Драма Мюллера состоит из 14 сцен, названия которых отчасти взяты из греческой мифологии («Возвращение Одиссея», «Семеро против Фив»). Соответственно, их последовательность расширяется рассказами античных мифов («Освобождение Прометея», «Геракл 2, или Гидра», «Медея. Комментарий»). В макроструктуре Мюллер ориентируется на роман Гладкова: большая часть сцен описывает социальные и экономические проблемы после возникновения Советского Союза на примере захудалого цементного завода, ужасы гражданской войны между белыми и красными, столкновения между представляющим революционные изменения слесарем, бывшим красноармейцем Глебом Чумаловым и интеллектуалом, представляющим старый мир, Клейстом, новые противоречия, возникшие в результате революции, между требованиями общества и потребностями индивида, радикальные изменения в отношениях между мужчиной и женщиной. Последние Мюллер выделяет намного сильней, чем Гладков. Высшей точкой здесь является сцена «Медея. Комментарий» – диалог между Чумаловым и его женой Дашей о причинах, условиях и последствиях их неудавшегося брака и смерти их дочери Нюрки. Этот диалог, к которому присоединяются буржуазный интеллектуал Ивагин и подруга Даши Поля, превращается в глобальный вопрос о совместимости семейных ценностей и социалистического общества. Чума-лов «познает» свою Дашу совершенно новым образом. В соединении с античной мифологией Мюллер намного сильней, чем Гладков, подчеркивает эмансипированность женщины в социализме. Она больше не хочет быть собственностью и жертвой, ее возмущение не является желанием индивидуальной мести, как у Медеи в античной мифологии, а вытекает из убежденной общественной ангажированности (Даша: «Ты больше не найдешь свою жену, к которой ты привык»).

«Цемент» – это в высшей степени хитроумная адаптация романа Гладкова. Его центральные темы и высказывания уплотнены строгим построением, белым стихом, в беседах персонажей архаическая лексика смешана с разговорной, мифологические вкрапления очуждают и одновременно обобщают действие. Благодаря включению рассказов, модифицирующих «Илиаду» Гомера, Мюллеру удается создать смешанную форму из эпоса и поучительной пьесы, в которой античные темы расширяют и углубляют гладковский текст, с одной стороны, подчеркивая его, с другой – выступая в контрасте с ним. Все проблемные явления и последствия революционного переворота, которые были обозначены Гладковым в первом варианте и совершенно исчезли из всех последующих вариантов, в обработке Мюллера подчеркиваются и заостряются с помощью мифов. Это касается проблематизации социальных структур и связей. В истории освобождения Прометея речь идет о ментальных сложностях угнетенных и закованных, которые так привыкли к своему положению, что не понимают, зачем им освобождение. Здесь можно видеть намек на бюргерство, представленное инженером Клейстом, которое неохотно принимало революционные преобразования. В «Геракле 2, или Гидре» речь идет о борьбе коммуниста Чумалова (Геракл) против разнообразных проявлений контрреволюции (Гидра). Русская романная литература представлена в поучительной пьесе «Маузер» (написана в 1970, премьера в 1975 в США). Ее главная тематика – обусловленные революцией убийства («Хлеб насущный революции / это смерть ее врагов») – заимствована из соответствующих пассажей в «Тихом Доне» Шолохова.

Важнейшей адаптацией русского текста у Мюллера являются сцены «Волоколамское шоссе I–IV» – по его собственным словам, «элитарный» текст, в котором сформулированы основополагающие вопросы об отношении свободы и рабства, индивидуума и общества, художника и социалистического государства, освобождения и новых оков. Название происходит от названия улицы, ведущей из Москвы на запад, на которой в 1941 году было остановлено немецкое наступление на Москву и произошел перелом в войне. Мюллер обработал роман советского писателя Александра Бека, который выходил с 1943 года в журнале «Знамя» как серия рассказов под названием «Панфиловцы на первом рубеже», а в 1945 году был издан книгой под названием «Волоколамское шоссе». В 1960 году в него вошли еще два рассказа («Несколько дней», «Резерв генерала Панфилова», ср. Grübel 1990: 117 f.). Использованная Мюллером расширенная версия вышла на немецком языке в 1962 году в переводе Рахель Страссберг. Повествование ведется от лица бывшего командира батальона Бауржана Момыш-Улы. Он рассказывает о проблемах советской армии во время обороны Москвы в октябре 1941 года. Сообщается о героической борьбе против фашистов, а также о хаосе и дезориентации, о страхе и сомнениях солдат и офицеров. Кульминацией становится рассказ о приказе командира расстрелять дезертировавшего солдата и о произошедшем по вине командира разжаловании недобросовестного офицера мед. службы, стоящего выше его по рангу. Рассказчик у Бека полностью оправдывает эти действия как необходимое дисциплинарное взыскание. Сам он, как и его начальник генерал Панфилов, представленный в образе отеческой фигуры, несмотря на сомнения и ошибки, изображен идеальным героем, являющимся в своих действиях и речах гарантом грядущей победы.

Сцены «Волоколамского шоссе», по словам Мюллера (в его автобиографии), планировались много лет. Еще в 1960-е годы Мюллера заинтересовали в романе Бека две вещи: расстрел молодого солдата-дезертира, тяжелый не только для солдат, но и для самого комбата, а также «отмена советского порядка в чрезвычайной ситуации» во второй части (упомянутое разжалование офицера мед. службы из-за дезертирства). Мюллер радикализует предполагаемое антисталинистское начало у Бека. «Волоколамское шоссе I–IV» – исключительно субверсивный текст, «некролог Советскому Союзу и ГДР», сцены III и V Мюллер назвал своими «последними тремя сценами о ГДР» (автобиография).

Текст состоит из пяти частей. Часть I («Волоколамское шоссе I: русское открытие») представляет монолог-воспоминание комбата о ситуации в советской армии к началу Великой отечественной войны в 1941 году, о безнадежном материальном и духовном состоянии войска, о преследующем офицера до сих пор воспоминании о расстреле солдата, который сам себя покалечил, чтобы избежать ужасов войны. Образцом для формальной структуры монолога в стихах, оформленной в пятистопном ямбе, служили русские литературные тексты – поздние короткие драмы Пушкина, своей ясной и четкой структурой обязанные классицистическим драмам («Каменный гость», «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы»).

Часть II («Волоколамское шоссе II: лес у Москвы») продолжает рассказ-воспоминание. Здесь снова говорится о хаосе, недостатках и дезориентации в начале войны, о недобросовестности (батальонного врача), о правомерности наказания разжалованием, о сомнениях командира в собственных силах, перерастающих в сомнения в военном и политическом руководстве Сталина.

Часть III («Волоколамское шоссе III: дуэль. По Анне Зегерс») Мюллер делает продолжением текста Зегерс. Зегерс пишет об угрозе для ГДР во время восстания 17.06.1953, которое у Мюллера предстает угрозой всему тому, что началось с борьбы Красной армии под Москвой на Волоколамском шоссе и в 1945 году достигло своего апогея в освобождении от фашизма. Под дуэлью подразумевается борьба бывшего узника концлагеря, после освобождения ставшего главой местного предприятия, со своим «заместителем», рабочим, которому он подготовил дорогу к высшему образованию и который, симпатизируя восставших рабочим, хочет заставить его уйти в отставку. Конфликт прерывается наступлением русских танков. Здесь подчеркивается гнетущая историческая парадоксальность: рабочий, освобожденный от фашистского господства русскими танками, теперь как бы утверждается в роли функционера с помощью тех же русских танков. Поборовший диктатуру национал-социализма, он оказывается органом новой диктатуры.

Часть IV («Волоколамское шоссе IV: кентавры. (Зверская сказка с саксонского от Грегора Замзы)») изображает кафкианскую абсурдность застывшего в языковых шаблонах и автоматизированных действиях, окаменевшего социалистического государства. Представляющий это государство «кентавр» настолько систематизировал жизнь, что он оказывается в ней лишним и потому организует абсурдные проступки (переход улицы на красный свет), чтобы снова себя чем-то занять.

Часть V («Волоколамское шоссе V: приемыш. По Клейсту») тематизирует двойную ситуацию в истории реально существующего социализма, берущего свое начало с битвы на шоссе под Москвой. С одной стороны, речь идет о конфликте поколений между принадлежащим к социалистической верхушке отцом и его приемным сыном, борющимся с застывшей системой. С другой стороны, порогом становится «Пражская весна», во многом определяющая эту борьбу. Сын становится ее участником, отец доносит на него, и тот попадает на 5 лет в тюрьму. Рассказ ведется от лица приемного сына, который бежал на Запад, пытаясь освободиться из-под власти страны, освобожденной в 1945 году советскими танками. Он оказывается в итоге опустошенным и одиноким, что символизирует отчужденные и разрушенные отношения между государством ГДР и его гражданами.

По отдельности возникшие и опубликованные сцены создают стройное целое. Формально их связывает использованный на протяжении всего текста белый стих, язык воспоминания, смесь монологического сообщения рассказчика и внутренних, воображаемых диалогов, а также концентрация на одной, крайне сгущенной ситуации, что отсылает к уже упомянутым пушкинским коротким драмам. Тематическим связующим звеном является обусловленная Октябрьской революцией вирулентная, сложная диалектика власти, освобождения и рабства, которая артикулируется с помощью мотивов ранения и одиночества, а также с помощью повторяющихся лейтмотивов. Например, используемый также в автобиографии мотив танков. Если в первой части танк является символом агрессии и насилия немцев, то впоследствии танки Красной армии становятся инструментом освобождения немцев, в III части 17 июня 1953 года танк становится спасителем рожденного в результате освобождения 1945 года государства, но одновременно и инструментом насильственного дисциплинирования восставших, а в V части в контексте подавления «Пражской весны» он становится символом радикального обесценивания утопии о гуманном, уважающем право индивидуума социализме.

Что касается отношения к русскому оригиналу, то роман Бека важен прежде всего в первых двух частях. Но и здесь Мюллер предпринял существенные изменения. Кроме концентрации большого пятисотстраничного романа на нескольких коротких сценах, Мюллер также отказывается от детального воспроизведения военных операций, от изображения их подготовки, а также упоминавшегося отношения комбата к генералу Панфилову. Совершенно иной представляется и повествовательная техника. Бек изображает воспоминания комбата Бауржана Момыш-Улы как исторический репортаж (Grübel 1990: 123 ff.). Рассказчик одновременно стилизован до героического персонажа, чей страх и сомнения лишь слегка обозначены, чтобы подчеркнуть героичность их преодоления в борьбе против внешнего врага. Так, мысль комбата о том, чтобы помиловать дезертира Барамбаева, сформулирована в одном коротком предложении и тут же переходит в системное оправдание убийства. Поставленный Мюллером вопрос об уместных и верных действиях в рамках системы, другими словами, вопрос об ответственности Сталина за сомнительные решения и вытекающий из них хаос Бек не затрагивает. Своей манерой обработки романа Бека Мюллер сложным и хитроумным образом подвергает сомнению представленную им доктрину соцреализма. Так, с помощью упомянутой внутренней диалогизации монолога ему удается ясней, чем Беку, показать внутренний слом комбата.

Перевод «Трагедии Владимир Маяковский» является художественной обработкой первой драмы Маяковского – трагедии «Владимир Маяковский» (1913). Пьеса представляет собой футуристическую самоинсценировку поэта Маяковского, в которой персонажи, вещи, а также сам автор оказываются гротескным образом деконструированы, а затем деконструированное вновь соединяется при помощи отчуждения. Обработка Мюллера – часть многолетней работы над наследием русского футуриста, которая документирована в серии стихотворений. В центре внимания находится фигура «растраченного» революцией поэта, представляющего для Мюллера трагический разлад между великой творческой индивидуальностью и формирующимся социалистическим обществом. Драматургическая обработка Мюллера демонстрирует ясные, отчасти связанные с техникой монтажа формальные изменения. Это касается упомянутых изменений в Прологе и в Эпилоге, внедрения в структуру стиха и т. д.

К размышлениям над «растраченным» Октябрьской революцией поэтом относится и упомянутое стихотворение «Маяковский». В нем задается вопрос о причинах самоубийства, которые видятся не только в несчастной любви к Лиле Брик. Говоря стихами Гельдерлина из «Половины жизни» («Стены стоят / безмолвно и холодно, на ветру / звенят знамена»), это самоубийство является также результатом отчаяния и разочарования в догматизме и бюрократии социалистического общества.

Мюллер, без сомнения, один из важнейших реципиентов русской литературы в драматургии ГДР в 1970–1980-х годов, но не единственный. В этой связи стоит также упомянуть Карла Микеля, Фолькера Брауна и Йоахима Зайпеля.

Микель вел диалог с русской литературой не только в стихотворениях «Подруга сон. По Евтушенко» или «Александр Блок; 26.08.1914» (написано в 1973 году, в сборнике «Час духов» («Geisterstunde»), 2004), или в рамках переводов «Роландова рога» Цветаевой (в сборнике Цветаевой «Безмерна в мире мер», 1980), но и в области драмы и теории драмы. Он интегрировал компоненты брехтовской адаптации «Матери» в свое эссе «Пелагея Месинова, или Хор» как ответ на драму Шиллера «Мессинская невеста» (в обработке Микеля «Мессинская невеста, или враждующие братья. Драма Шиллера с хором», 1997). Его обработка пассажей из «Волоколамского шоссе» Бека (в журнале «Sinn und Form», 1971) состоит из трех сцен. В сценах 1 и 3 тематизируются проблемы ведения войны. Между репортером и вспоминающим события комбатом Момыш-Ули идет игра, в которой каждый из них попеременно становится протагонистом воспоминаний. Таким образом устраняется четко сохраняемая Беком дистанция между прошлым и настоящим.

Драма Фолькера Брауна «Переходное общество»

Одна из важнейших обработок русской литературы в драматургии 1980-х годов – комедия Фолькера Брауна «Переходное общество» («Die Übergangsgesellschaft», написана в 1982, премьера в Бремене 24.04.1987, премьера в ГДР 30.03.1988 в театре Максима Горького). Текст является модернизацией «Трех сестер» Чехова. Обе драмы объединены центральной темой – духовный плен в застывшем мире.

На примере семьи Хехст, состоящей из трех сестер Ольги, Маши и Ирины, их брата Вальтера и дяди Вильгельма, в которой царит равнодушие и бесперспективность, Браун описывает проблемы и внутренние противоречия социалистического общества в поздний период ГДР, прежде всего между догматическим социализмом в лице умершего отца и учительницы Ольги и самоосвобождением и самореализацией субъекта, которой требуют младшая дочь Ирина, ее жених Франц, невестка Метте и брат отца, участник испанской войны, анархист Вильгельм. В драме Брауна слишком ясно представлено общество ГДР в переходный момент, а если смотреть из перспективы 1989 года, то в фазе распада. Переходные аспекты – например, от диктата извне к самореализации индивида, от общества, где господствуют репрессии и системное мышление, к социализму, где процветает толерантность, открытость и свобода, – высказываются в мечтах, к чему побуждает действующих персонажей актриса Метте с помощью ролевой игры. Все участники освобождаются от репрессивной и авторитарной социалистической модели общества для истинного демократического социализма, о котором мечтает в конце жизни Вильгельм. Радикальным выражением этого освобождения является предпринятый Ириной поджог дома, символизирующего общество ГДР.

Отсылки к чеховским «Трем сестрам» прочитываются на разных уровнях: эксплицитно – на уровне введения персонажей Чехова (сестры Ольга, Маша, Ирина), имплицитно – в системе персонажей, с помощью которой на примере чеховской драмы представлено общество на грани между усталостью и резиньяцией, с одной стороны, и надеждой на счастливое будущее – с другой. Очевидно присутствие Чехова в именах героев, в цитатах из «Трех сестер», а также в именах (Пауль, Антон) автора «Западно-восточных стихотворений». Последний является у Брауна представителем реформированного с помощью искусства общества ГДР. В отличие от Чехова, в освобождении отдельных персонажей Браун подчеркивает надежду на гуманный, демократический социализм. Это ощутимо в модификации Брауном мотива мечтаний из «Трех сестер». В драме Чехова проходящая лейтмотивом мечта о возвращении в Москву («В Москву, в Москву!») обозначает надежду на полную жизнь, отличную от провинциальной узости и бесперспективности. У Брауна мечты протагонистов являются условием и исходным пунктом удачного освобождения.

Скорее маргинальным явлением взаимодействия с русской литературой можно считать использование Маяковского как героя драмы в пьесе Йоахима Зайпеля «Персона нон грата, или Баня и смерть Маяковского» (1979, премьера 15.02.1980 в Мюнстере) и в пьесе Стефана Щютца «Маяковский» (1971, премьера 27.11.1980 в Лондоне). В центре обоих текстов (премьеры прошли вскоре после переезда обоих авторов в ФРГ) поиск биографических, исторических и политико-культурных причин самоубийства Маяковского, где русский футурист предстает прежде всего жертвой. Литературное взаимодействие происходит здесь лишь отчасти, например в языке у Щютца (Hartmann 1985: 218 ff.).

8.2.5. Сходства в прозе после 1960-х годов

Русская «деревенская проза» и ее соответствия в деревенских историях ГДР

Изменения в ориентации на русскую советскую литературу с конца 1960-х годов произошли и в прозе. Это прежде всего касается деревенской литературы, которая под названием «деревенская проза» с сильно изменившимися формами и содержанием определяла литературную сцену с начала 1970-х годов в Советском Союзе. Авторы Федор Абрамов (1920–1983), Василий Белов (1932–2012), Валентин Распутин (1937–2015), Василий Шукшин (1929–1974) изображали деревню как самоценное пространство со своими традициями, связанными со старинными крестьянскими формами жизни и ценностными представлениями.

Для этой формы жизни представляют угрозу приходящие извне люди и институции. Частные и общественные интересы не всегда оказываются идентичными. Это подчеркивает фигура чудака, часто необразованного, с ограниченными взглядами, как, например, у Белова, который рассказывает и комментирует особенности деревенской жизни и ее прошлого, используя диалект и упоминавшуюся технику сказа. С этим связано повышение значения региона и новые размышления об отношениях человека и природы с критикой цивилизации и разрушения природы в результате индустриальных проектов (в романе Распутина «Прощание с матерой», 1976), индустриализованного сельского хозяйства. Такие авторы, как Абрамов, указывают в этой связи на мотив, присутствовавший еще у Рильке, – деревня как «матерь» является колыбелью русской культуры. Свою задачу деревенщики видят в том, чтобы спасти эту культуру от забвения.

Хотя прямые адаптации назвать довольно сложно, в это же время в ГДР возникла тематически близкая короткая проза. Деревенские истории с 1960-х до начала 1980-х годов, такие как «Ищущий ветер и другие деревенские истории» («Der Windsucher und andere Dorfgeschichten», 1984) Мартина Штаде (р. 1931), «Электроэнергия» («Kraftstrom» в «Новой немецкой литературе», 1967) Эрвина Штриттматтера (1912–1994), «Пир Бальтазара» («Das Gastmahl des Balthasar», 1973) Акселя Шульце (1943–1994) и рассказы других авторов подчеркивают столетиями укреплявшуюся связь между человеком и природой. Ландшафт и природные пространства не являются, как в упоминавшихся социалистических крестьянских романах Зегера и Кёлера, кулисами для общественных столкновений или объектом рационалистического действия в контексте индустриализованного сельского хозяйства. Это топографически и исторически отмеченные индивидуальные пространства, места, в которых индивид может найти или вновь обрести свою идентичность.

Деревне угрожают экономические и социальные преобразования, идущие из города, ее жители становятся жертвами этой угрозы. Вышеназванные авторы, зачастую выдвигая экологические и антицивилизаторские аргументы, выражают глубокое сомнение по поводу приказов государства нивелировать и разрушать индивидуальные, привычные пространства, по поводу происходящего в результате отчуждения. Они полемизируют, как Мартин Штаде, против так называемых «птиц смерти», самолетов, распространяющих средство от насекомых (в рассказе «Господь посылает дуралея» («Der Herr, der schickt den Jockel aus»), завершающем сборник «Ищущий ветер», 1982), против уничтожения ландшафтных разметок и информационной политики, оправдывающей эти действия.

Соответствия очевидны и в стилистических особенностях. В этих деревенских рассказах присутствует тенденция, близкая к сказовой, к стилизованной разговорной, регионально окрашенной речи. Несмотря на указанные параллели, нельзя не заметить и отличий между русской «деревенской прозой» и деревенскими историями из ГДР. Тематический спектр «деревенской прозы» более многообразен, представленные события более многослойны, не в последнюю очередь из-за славянофильского образа мыслей некоторых авторов, то есть обращения к традиционному русскому социальному устройству, ремесленным способностям, религиозной ориентации. «Деревенская проза» в основном написана в жанре повести, то есть короткого романа, позволяющего сложные характеристики персонажей и прояснение общественно- и национально-исторически релевантных вопросов.

Банальности социалистической повседневности: проза Юрия Трифонова и Эриха Лёста

Наряду с «деревенской прозой» большой интерес у немецкоязычных авторов вызывала советская «городская проза». Это касается прежде всего Юрия Трифонова (1925–1981), советского автора послевоенного времени, в равной мере уважаемого в Восточной и Западной Германии, если судить по многочисленным переводам и переизданиям. В «Московских повестях» детально описывается советская повседневность с ее проблематичными жилищными условиями («Обмен», 1969), с состраданием и в то же время критически показаны проблемы брака, личные кризисы («Предварительные итоги», 1970), поиск другой жизни («Другая жизнь», 1975) и материалистическое мышление.

Продолжая традиции Достоевского, Трифонов уже в ранних рассказах, таких как «Вера и Зойка» (1966), предстает острым и сострадательным наблюдателем социальных слоев, семьи и производства. Характерен при этом отказ от аукториального повествователя. Трифонов показывает советскую жизнь с точки зрения действующих лиц, благодаря чему четче прорисовываются индивидуумы с их сильными и прежде всего слабыми сторонами, их эгоизмом и пассивностью. Кроме того, выясняя судьбу отца, расстрелянного в 1938 году в результате сталинских чисток, Трифонов выступает в своих романах как неподкупный и критичный наблюдатель сталинского Советского Союза и его истории, начиная с документальной книги «Отблеск костра» (1966), но прежде всего во фрагменте романа «Исчезновение» (1989) и в романе «Дом на набережной» (1976). В последнем описывается время после Октябрьской революции и жизнь в доме у Москва-реки, построенном для партийных функционеров, во время сталинских чисток 1937 года.

С темами, доминирующими в «Московских новеллах», – социалистическая повседневность, духовная стагнация, личные кризисы – соотносится возникшая в конце 1960-х годов в ГДР литература повседневности, хотя однозначные генетические связи доказать очень сложно. Наряду с произведениями Кристы Вольф, Гюнтера де Бруйна, Вернера Хайдучека и других, следует назвать Эриха Лёста (1926–2013) и его известный роман «Все идет своим чередом, или Труды на нашем уровне» («Es geht seinen Gang oder Mühen in unserer Ebene», 1977) – историю добродушного, безинициативного инженера Вольфганга Вюльфа, который устроился в мелкобуржуазной повседневности ГДР и, в отличие от своей тщеславной жены Ютты, хочет только покоя.

Как Трифонов, так и Лёст описывают на примере мало одаренного, бесперспективного и безынициативного интеллектуала реальную социалистическую повседневность 1960–1970-х годов, отказ от общественной активности и связанную с этим склонность к мещанству. И Трифонов в коротких романах, и Лёст в романе «Все идет своим чередом» изображают своих героев, противопоставляя их тщеславным и целеустремленным женам: Дмитриева («Обмен») – Лене, Вюльфа («Все идет своим чередом») – Ютте. Хотя Дмитриев Трифонова представляется рефлектирующей и тонко чувствующей натурой, Лёст, напротив, подчеркивает с помощью иронии и сатиры общественный и системно-критический аспект.

Уве Грюнинг

Многогранная рецепция русской литературы присутствует в творчестве Уве Грюнинга, родившегося в 1942 году. Он вырос в ГДР, учился и работал технологом, после падения Берлинской стены был политиком в саксонском Ландтаге, в семье (его отец был учителем русского языка) и школе рано познакомился с русской культурой и литературой. С 1981 года он становится свободным писателем. Будучи многим обязан Петеру Хухелю в творческом и личном плане, он наряду со многими своими коллегами находился под неусыпным надзором служб госбезопасности ГДР как автор многих прозаических текстов, переводчик французской и русской литературы и эссеист.

Что касается творческого взаимодействия с русской литературой, то в первую очередь важны его переводы и сопровождающие их эссе. Все это включено в сборник «Афанасий Фет: стихотворения» («Afanasi Fet: Gedichte», 1990). В него вошли переводы стихотворений, которые, несмотря на все попытки выработки собственного поэтического стиля, остаются близки оригиналу. Это касается как философской, так и природной лирики («Сосны»). Переводы сопровождает компетентное предисловие о жизни и творчестве Фета. Явные старания сохранить русский оригинальный текст выдают переводы стихов Брюсова («Я предчувствую гордые тени», 1978), Мандельштама («Нашедший подкову», 1975), Ахматовой («Поэма без героя», 1979) и Тютчева («Федор Тютчев», 1988). Грюнинг переводит с сохранением формы, несмотря на метрические отклонения, как, например, в «Сонете к форме» Брюсова; с яркой образностью, как, например, при переводе ахматовских «Северных элегий», иногда затрудняясь при выборе адекватных лексем. Прочие переводы с русского касаются текстов Кантемира, Пушкина, Хлебникова и Цветаевой. Кроме того, Грюнинг писал эссеистические работы о русской литературе (Фет, Тургенев).

Говоря о художественном взаимодействии с русской литературой, необходимо упомянуть вышедший в 1978 году в издательстве «Berliner Union» короткий роман Грюнинга «На Выборгской стороне» («Auf der Wyborger Seite»). Название и две вводные цитаты, а также многочисленные отсылки в самом тексте (Schümann 2005: 167 ff.) указывают на то, что текст Грюнинга является творческой реакцией на «Обломова» И. Гончарова (1859).

Этот роман (действие которого происходит на Выборгской стороне – в исторической части Санкт-Петербурга) является не только классикой русской прозы XX века, но, как убедительно доказал Даниль Шюман, его удивительно интенсивно воспринимали в немецкоязычном пространстве. Сложная история избегающего реальной жизни помещика Обломова, пассивного и закостеневшего в апатии, мечтах и скуке, с 1868 года выходила в многочисленных немецкоязычных переводах, в последний раз в 2012 году в прекрасном переводе Веры Бишицки. Кроме того, это уникальное в мировой литературе изображение праздности служило предметом многочисленных обработок, как литературных, так и в СМИ. В разговорном языке отсюда появилось слово «обломовщина» в смысле вялости и пассивности.

В романе Грюнинга описывается несчастная любовь библиотекаря Йоахима Винклера, живущего в местечке Глиндерода, к приехавшей туда на несколько месяцев из большого города Халле Беате Трегис. Продолжающаяся около полугода связь прерывается из-за того, что ни один из них не готов покинуть привычную среду обитания ради другого. Разведенная, рациональная, активная и целеустремленная Беата сравнивает мир Йоахима с красивым тесным мирком церковной башни и с намеком на «Обломова» называет его Выборгской стороной – островком, на котором она не хочет жить. Йоахим, напротив, книжный червь, чувствительный, рефлексирующий интеллектуал, который хочет пропускать жизнь через себя, а не управлять ей.

Грюнинг характеризует своего антигероя как фигуру, окруженную мечтами, размышлениями и воспоминаниями, чья жизнь и любовь при всей интенсивности не имеет будущего. Он не апатичен, как Обломов, который застывает без движения в абсолютном безделии, а скорее является «островным человеком», духовно и телесно подвижным, ощущающим себя вполне дееспособным индивидом, однако желающим проявлять свою дееспособность в замкнутом пространстве, гарантирующем ему внутреннюю свободу. И хотя он неоднократно сопоставляется с героем Гончарова, проводит это сравнение не рассказчик, а Беата («Трижды, трижды Обломов»), которая тем самым дает понять, что ей совершенно непонятна сложная, многогранная личность ее возлюбленного, который во многом напоминает интеллектуалов Юрия Трифонова.

Несмотря на многочисленные отсылки, роман Грюнинга не является обработкой «Обломова» Гончарова. Это касается как сюжета, так и системы персонажей. Система персонажей в «Обломове» (Обломов – Ольга – Штольц) никак не сопоставима с персонажами Грюнинга Йоахимом – Беатой – Харальдом (муж Беаты). Это касается и характеристики персонажей, и их связей друг с другом. Привлечение «Обломова» оправдано скорее тем, что благодаря контрасту с русским оригиналом удается заострить современную специфику этой любовной истории в социалистическом обществе.

9. Литературная и эссеистическая рецепция русской и советской литературы после 1945 года в немецкоязычных странах к Западу от «железного занавеса»

9.1. Исторический контекст

После безоговорочной капитуляции немецкого Вермахта 08.05.1945 больше не существовало единого немецкого государства. Западные зоны развивались под западным, в первую очередь американским влиянием, советская зона вынуждена была ориентироваться на Советский Союз. Первым пиком разобщения восточной и западной зон стало, как известно, создание двух государств в 1949 году. Репрессивная политика Советского Союза в Восточной Центральной Европе и ГДР, война в Корее 1950–1953 годов и поражение июньского восстания 1953 года в ГДР усилили и без того существовавший антикоммунизм и неприятие по отношению к Советскому Союзу.

Вследствие этих событий, усиленных начавшейся холодной войной, принятием ФРГ в НАТО и запретом КПГ в 1956 году, тесные отношения между молодой Федеративной республикой и Советским Союзом никак не могли возникнуть. И хотя на Западе после 1945 года возникали тенденции приписать Германии роль посредника между Востоком и Западом (Вальтер Диркс во «Франкфуртских тетрадях», Ханс Вернер Рихтер в журнале «Призыв»), они не имели успеха. Хорошие контакты сохранялись в области экономики через образованный в 1952 году Восточный комитет немецкой экономики. Кроме того, существовали и иные институции, как, например, уже упоминавшееся созданное в 1920-х годах Немецкое общество изучения Восточной Европы.

Серьезное сближение началось во время инициированных Хрущевым попыток разрядить атмосферу в контексте доктрины «мирного сосуществования», достигшей своего апогея в 1955 году, когда были возобновлены дипломатические отношения между обеими странами и освобождены последние военнопленные вследствие визита Аденауэра в сентябре 1955 года. То же касается отношений Советского Союза и Австрии после подписания мирного договора 15.05.1955.

Основополагающие улучшения принесла с конца 1960-х годов новая восточная политика правительства ФРГ, исходящая из принципа «изменения путем сближения» (впервые сформулированная Эгоном Баром в 1963 году), достигшая своего апогея подписанием Московского договора (12.08.1970) и четырехстороннего соглашения по Берлину (03.09.1971). Результатом этих договоров должна была стать нормализация отношений между ФРГ и Советским Союзом. Не считая короткого охлаждения в начале 1980-х годов, процесс разрядки продолжался до начатой Михаилом Горбачевым перестройки и объединения обоих немецких государств.

Вследствие неблагоприятного политического климата культурные контакты осуществлялись поначалу спорадически. До 1949 года это было связано с «политикой перевоспитания», проводимой западными державами, и прежде всего с американским ведомством по цензуре «Information Control Division», в чьи обязанности входила защита от коммунистической культуры Восточной Европы. Так, военный губернатор американской зоны Лусиус Д. Клэй в 1949 году запретил распространение текстов Маяковского. В 1956 году Советский Союз был впервые представлен на Франкфуртской книжной ярмарке. За год до этого переводчики из ГДР представляли там русско-советскую литературу. 30.05.1959 было заключено соглашение по культуре между обеими странами, которое облегчало и улучшало культурный диалог, а также регулировало варианты творческого, научного и спортивного обмена, мероприятия, выставки, конгрессы и т. д. В декабре 1959 года Густав Грюндгенс с успехом показал в Москве и Ленинграде постановки «Фауста 1» Гёте, «Разбитый кувшин» Клейста и части из «Валленштейна» Шиллера. Евгений Евтушенко (1962) и Андрей Вознесенский (1967) познакомили немецких читателей со своей поэзией в рамках авторских вечеров, которые нашли в Германии большой отклик. Давид Ойстрах неоднократно гастролировал в немецких концертных залах. Русские художники выставлялись в Баден-Бадене (1973, 1981/1982), Кёльне (1980, 1986), Дюссельдорфе (1977, 1984/1985), Гановере (1984/1985), Мюнхене (1986) и других городах. Советские и западногерманские писатели могли все чаще посещать друг друга.

Что касается литературных связей, то в немецкоязычном пространстве после 1945 года не было распространения русской литературы, сопоставимого с тем, что было в ГДР, хотя можно говорить о значении отдельных писателей для немецкой и европейской духовной жизни. Примером может служить небольшое, вышедшее в 1945 году эссе Рудольфа Касснера (1873–1959) «Великие русские» («Die großen Russen»), в котором автор заново резюмирует ранее сформулированные мысли о русской литературе (опубликовано в «Собрании сочинений», т. 9, 1990). Касснер, известный как переводчик Пушкина, Гоголя и Достоевского, а также автор эссе о Гоголе (в «Эссе», 1923), определяет взлет русской литературы в конце XX века как «важнейшее событие духовой жизни прошлого века», поскольку она соединила литературные традиции Запада, основанные на мере и разуме, с «магическо-мистическим началом народной жизни», что привело к специфическому смешению фантастического с реальным, прежде всего у Гоголя и Достоевского.

В историко-литературном плане подобные высказывания в духе начала XX века не имели влияния. Если молодое немецкоязычное поколение писателей к западу от «железного занавеса» после 1945 года искало ориентиры за границей, то находило их у представителей французского экзистенциализма Альбера Камю и Жан-Поля Сартра, а также у Хана Жираду, Самуэля Бекетта, Торнтона Уаилдера, Эрнеста Хемингуэйя, Т. С. Элиота и др. Русская и советcкая литература существовала прежде всего в культурно-политической области. В немецком обществе ей приписывалась роль главного информационного посредника во всем, что касалось России. Литературные тексты читались как культурные и даже политические документы. Русская и советская литература была представлена в специальных журналах «Проблемы Востока» или «Восточная Европа», а также в фельетонах журналов и газет, в подобающем объеме, однако, только с начала 1960-х годов. Нередко литературные тексты обсуждали в исторической и политической перспективе. Это касается, например, вышедшей в 1962–1965 годах в издательстве «Киндлер» двухтомной автобиографии «Люди, годы, жизнь» Эренбурга. Из-за якобы провозглашенного Эренбургом в 1945 году призыва к советским солдатам насиловать немецких женщин, он считался радикальным ненавистником немцев, что играло важную роль в рецензиях в консервативных издательствах. Исходя из политических интересов и перспектив, велась и дискуссия об упоминавшемся романе Эренбурга «Оттепель», понятом на Западе как критика системы, а также о романе Владимира Дудинцева (1918–1998) «Не хлебом единым» и о «Докторе Живаго» Бориса Пастернака.

Политически окрашенные дискуссии о последнем разгорелись вследствие неприязненного поведения советского правительства по отношению к Пастернаку в связи с присуждением ему Нобелевской премии. Это стало контекстом восприятия Пастернака как поэта. Рецепция, неразрывно связанная с политическими и идеологическими интересами, в которой принял участие живущий в ФРГ эмигрант Владимир Войнович, несколько лет спустя продолжала влиять на интерес к таким авторам, как Андрей Синявский (псевд. Абрам Терц), Юлий Даниэль, Александр Солженицын, Йосиф Бродский и Лев Копелев. Не лишенными политических интересов были, конечно, и посреднические усилия коммунистических или левых публикационных органов, как, например, «Русский Дайджест» (1958–1961).

Рецепция, отягощенная образами политического врага и полная предубеждений, не позволяла вести полноценный дифференцированный диалог между двумя литературами вплоть до 1960-х годов. Это относится как к рецепции современной русской литературы в ГДР, так и литературы ФРГ в Советском Союзе. При этом представители советской литературы и критики начали намного раньше интересоваться трудами своих коллег из ФРГ. С конца 1950-х годов в официальных органах, таких как «Литературная газета», а также в либеральных журналах «Новый мир» и «Иностранная литература» было очевидно стремление информировать советского читателя о тенденциях, авторах (например, Генрих Бёлль) и группах (например, «Группа 47»).

Интерес немецких литераторов к современной советской литературе в первые пятнадцать лет после 1945 года был значительно ниже. Русская и советская литература играла маргинальную роль в литературной жизни ФРГ до середины 1960-х годов. Это демонстрируют два журнала, формировавших общественное мнение: публикуемый с 1947 года «Меркурий» и «Акценты» (с 1954). «Меркурий. Немецкий журнал европейской мысли» только отчасти соответствовал своему названию, до конца 1950-х годов являясь посредником только в области романской и англо-саксонской литературы. Если не считать двух публикаций стихов Есенина и короткого эссе Вячеслава Иванова, русские писатели в журнале представлены не были. Характерно для этой тенденции утверждение Курта Хохофа в 1961 году в том же журнале (в публикации под названием «Русский замóк») о том, что «русский дом, литературно один из самых богатых в XX веке, уже сорок лет стоит запертым».

Похожая картина складывается и в «Акцентах». Русская литература впервые публикуется в 1958 году (Есенин), затем в 1960 году (по одному стихотворению Николая Гумилева, Николая Тихонова, Евгения Абросимова и Алексея Лебедева, а также любовные письма Маяковского к Лиле Брик). И только с XX номера появляются русские литературные тексты, хоть и в небольшом количестве, но регулярно. С другой стороны, именно «Акценты» в 1974 году на почти 100 страницах информируют о рецепции русской и советской литературы в ФРГ. Годехард Шрам, Хедди Прос-Верт, Александр Кемпфе, Хелен фон Сахно, Ханс-Йоахим Шлегель и Ханс-Юрген Шмит пишут здесь с разных точек зрения о проблемах, осложняющих распространение советской литературы, то есть об определенных политических предубеждениях и неистребимых негативных представлениях, о недостаточном уровне знаний в издательствах и у рецензентов, и в этом смысле даже говорят о скрытой цензуре. Кроме того, все они пытаются познакомить западногерманскую публику с особенностями литературной жизни в Советском Союзе, с издательствами, литературными журналами, пишут об огромном с позиций ФРГ интересе советских граждан к лирике и т. д.

Наряду с переводами в сборнике содержится трехстраничная библиография советской литературы, вышедшей в западногерманских издательствах. Документировано это отношение в опубликованном 11.03.1977 во «Времени» «Открытом письме советскому писателю об устаревшем» Альфреда Андерша. В письме, обращенном к Константину Симонову, Андерш признает некоторую дистанцию по отношению к советской литературе и связывает это с издательской практикой, когда в 1950-х – начале 1960-х годов советскую литературу сознательно не публиковали из политических соображений и ограничивались литературой диссидентов. Объяснения Андерша горячо обсуждались, в дискуссию вступили Генрих Бёлль и славист Вольфганг Казак, который настойчиво критиковал одностороннюю и ошибочную, по его мнению, аргументацию.

Отмеченная Андершем и другими сдержанность не относилась к русским классикам. В связи с рецепцией Достоевского у немецкоязычных и французских писателей (Генрих Бёлль, Зигфрид Ленц, Андре Мальро и Ханс Эрих Носсак) заслуживает внимания ответ Манеса Шпербера 12.11.1971 на опрос одной радиопрограммы на тему «Достоевский —сегодня?» (опросный лист, дебаты по этому поводу и биографическое эссе опубликованы в сборнике «Мы и Достоевский», 1972). Трехстраничный опросник затрагивает опыт прочтения, оценку Достоевского как писателя, религиозного философа и политика, аспекты собственной творческой рецепции произведений Достоевского и актуальность тем и фигур.

Не следует забывать в этой связи и театр. Гоголь, Чехов и Горький были неотъемлемой частью репертуара немецкоязычных театров. Сюда относятся постановки Чехова Рудольфом Нольте с 1960-х годов, а также драматургическая обработка «Дачников» Горького Бото Штраусом (для Петера Штайна и Шаубюне, Берлин, 1975). В связи с упомянутой политической открытостью в сторону Востока в конце 1960-х годов усилились и культурные контакты, подготовленные благодаря деятельности публицистов и литературных критиков Клауса Менерта, Юргена Рюле, Хелен фон Сахно и др. В этом контексте современная советская литература, представленная Казаковым, Евтушенко, Дудинцевым, Твардовским, Вознесенским, Распутиным, Трифоновым, Айтматовым, Солженицыным, Синявским / Терцем, Граниным, Юрием Нагибиным и др., с конца 1960-х годов пользовалась все большей популярностью. У этих и других писателей наконец-то появилась широкая публика в ФРГ, их неоднократно переводят, они выходят отдельными изданиями, собраниями сочинений, в антологиях и журналах, например в «Тыквенном зернышке», где в 1973 году на 100 страницах была опубликована советская лирика, проза и относящаяся к ней литературная критика. В то же время русская и советская литература становится предметом серьезной творческой рецепции у таких писателей, как Пауль Целан, Ингеборг Бахман, Генрих Бёлль, Томас Бернхард, Кристоф Мекель, Хорст Бинек и др.

9.2. Посредники

Издательства

В отличие от Советской зоны и ГДР, в ФРГ распространением русской литературы занимались частные издательства. Количество и разнообразие издательской практики здесь невозможно представить в деталях. Все это документировано в упоминавшейся библиографии Фридриха Хюбнера, а также в обзорах Вольфганга Казака в журнале «Восточная Европа» и в «Русской литературе XX века на немецком языке. Т. 1: 350 кратких рецензий о переводах 1976–1990» (1991). Рецензии Казака, несмотря на порой неоднозначные оценки, дают ясное представление о выходящих на немецком языке за пределами ГДР книгах и антологиях. Благодаря многочисленным должностям в качестве государственного переводчика (во время визита Аденауэра в Москву в 1955 году), литературного переводчика, критика и профессора славистики в Кёльне, а также хорошим связям с издательствами Казак может считаться одним их важнейших посредников русскоязычной литературы в ФРГ.

В первые послевоенные годы издательства и читатели концентрировали свое внимание на знакомом, особенно на прозе XIX и начала XX века. Отсюда часто возникают оценки, то и дело воспроизводящие устаревшие представления о русской литературе, даже там, где их меньше всего ожидаешь. Так, Экехард Екель в 1956 году в предисловии к антологии «Русские классические рассказы от Карамзина до Горького» характеризует русскую литературу как «разоблачающую и обвиняющую литературу, не знающую чистого эстетства», то есть полностью игнорирует линию, многогранно представленную в XX веке Баратынским, Майковым, Фетом и А. К. Толстым, а в начале XX века символистами, акмеистами и футуристами. Даже хорошие знатоки не могут отказаться от стереотипов, связанных с такими категориями, как чуждость и экзотика. Так, Иоганнес фон Гюнтер в антологии 1960 года «Святая-безбожная Россия» характеризует русскую литературу как центральный медиум для сближения с одной из самых неизвестных стран мира. Предметом живейшего интереса не только среди литераторов продолжает оставаться Достоевский. Ему посвящены самые важные работы – философские (Райнхард Лаут. «Я видел истину». Философия Достоевского в систематическом изображении, 1950), психологические (Алоис Демпф. Три порока. Глубинная психология Достоевского, 1946), теологические (Мартин Дерне. Бог и человек в произведениях Достоевского, 1957) и литературоведческо-исторические (Вальтер Рем. Жан Поль – Достоевский. Исследование литературного изображения неверия, 1962).

Что касается переводов, то наряду с Достоевским переводили прежде всего классиков: Пушкина, Гоголя, Тургенева, Толстого, Чехова (в 1958 году в издательстве «Деш» вышло избранное собрание сочинений), с конца 1950-х годов выходили переводы лирики и прозы авторов начала XX века, например в изданной Иоганнесом фон Гюнтером антологии «Новая русская лирика» (1960), лирика Мандельштама (в переводе Пауля Целана в: Осип Мандельштам. Стихи, 1959), переводы Карла Дедециуса стихов Есенина (Стихи, 1961), а также переиздания старых переводов Александра Элиасберга (Алексей Ремизов. Костяной дворец и другие рассказы, 1965; Федор Сологуб. Лучшие новеллы, 1960). Важным в этом контексте является изданный в 1964 году Хансом Магнусом Энценсбергером «Музей современной поэзии», в который вошли переводы Есенина, Хлебникова, Маяковского, Мандельштама и Пастернака. С 1960-х годов произведения советских авторов все чаще становятся предметом интереса переводчиков. Сюда относятся как авторы, близкие соцреализму: Фадеев, Симонов, Николай Островский, – так и тексты Трифонова, Тендрякова, Распутина, Айтматова, Окуджавы, лирика Евтушенко, Вознесенского и др. (Hübner 2012: 306 ff.) Кроме того, выходила советская беллетристика, например детективы Эдуарда Тополя /Фридриха Незнанского («Красная площадь», «Журналист для Брежнева или смертельные игры», 1983), Аркадия Адамова («Идет розыск», 1987), а также научная фантастика (тексты Аркадия и Бориса Стругацких, Константина Циолковского). В большом количестве публиковались мемуары, например Виктора Шкловского, Константина Паустовского, Иосифа Бродского, Галины Вишневской (певица Большого театра и супруга виолончелиста Мстислава Ростроповича).

В большом количестве после 1960 года выходила переводная детская литература, как отдельными изданиями (Корней Чуковский, Евгений Чарушин, Николай Дубов, Самуил Маршак, Леонид Пантелеев и др.), так и в сборниках. Многочисленные сборники и антологии (например, «Радуга. Русские народные детские стихи», 1973) были переведены и изданы Хансом Бауманом – важным, но из-за своего нацистского прошлого неоднозначным посредником русской детской литературы в немецкоязычном пространстве. Здесь невозможно по отдельности представить многочисленные постановки русских пьес (Пушкина, Чехова, Александра Островского, Виктора Славкина, Евгения Шварца, Александра Введенского, Людмилы Петрушевской, Владимира Губарева) и драматургические обработки известных прозаических текстов («Преступления и наказания» Достоевского или «Крейцеровой сонаты» Толстого).

Широко и многообразно русская литература была представлена в антологиях. Достойны упоминания изданная в 1963 году Германом Кестеном двухтомная антология «Европа сегодня. Проза и поэзия с 1945 года», сборник «Убитая литература. Поэты русской революции» (изд. Мило Дор и Райнхард Федерман, 1963), «Русские писатели с 1800 года до настоящего времени» (изд. Иоганнес фон Гюнтер, 1967), «Феникс. Молодая лирика другой России» (изд. Элимар Шуббе, 1964), вышедший в 1972 году сборник «Русская проза сегодня» (изд. Хелен фон Сахно с текстами Белова, Шукшина, Трифонова и др.), двухтомный сборник «Русские рассказы» (изд. Эвелис Шмидт и Бодо Целинский, 1988), изданная Ефимом Эткиндом «Русская лирика. Стихи трех веков» (1981), «Русская лирика. От истоков до наших дней. На русском и немецком языках» (изд. Кай Боровский и Людольф Мюллер, 1983). Этот список дополняют многочисленные тематические антологии: «Так смеется крокодил. Сатирическая Россия» (изд. Эрих Мюллер-Камп, 1979; переиздание «Так смеется Россия. Юмор и сатира», 1960), «Русские дети. Антология» (изд. Ильма Ракуза и Хуго Шмид, 1979), «Смерть от газетного анонса и другие фантастические рассказы из России» (изд. Элизабет Шоре, 1983), «Думаешь, русские хотят войны? Советские писатели о войне и мире» (изд. Чингиз Айтматов, 1985). В этом контексте необходимо упомянуть мюнхенское издательство «Дамниц», которое в рамках «Малой библиотеки рабочих» в 1970-х – начале 1980-х годов издавало серию антологий русской прозы, а также институт славистики Зальцбургского университета, выпустивший серию «Новая русская литература» (1978–1983). Многие из этих антологий были лицензионными переизданиями антологий, вышедших в ГДР.

Русская литература, особенно литература XX века, с 1970-х годов распространялась также с помощью журналов. В этой связи следует упомянуть сборники современной русской прозы в «Акцентах» (1988) и публикации в немецкоязычном издании эмигрантского журнала «Континент», выходившего в Париже (подзаголовок: «Независимый форум русских и восточно-европейских авторов», 1974–1989). Там регулярно издавалась современная беллетристика, особенно запрещенных в Советском Союзе авторов (Николая Гумилева, Владимира Войновича, Владимира Максимова, Иосифа Бродского). Публикации в «Континенте» вызвали интенсивные и противоречивые культурно-политические дискуссии, в которых принял участие ряд немецких писателей, в том числе Бёлль и Грасс.

Такая широкая и многообразная издательская практика привела к тому, что после 1960 года русскоязычная литература начиная с раннего XIX и вплоть до конца XX века была хорошо представлена и за пределами ГДР. Едва ли был какой-то известный автор, который бы оказался неохваченным. Количество переводных произведений долгое время оставалось в рамках 60–70 публикаций в год и увеличилось только в конце 1980-х годов. Наряду с однотомными изданиями то и дело публиковались многотомные собрания сочинений, например, задуманное в 20 томах марбургское издание Макаренко (8 томов с 1976 года), собрание сочинений Мандельштама в 10 томах в издательстве «Амман» (перевод Ральфа Дутли), четырехтомное издание Андрея Белого в издательстве «Инзель» (1987), 23-томное собрание сочинений Набокова (изд. «Ровольт», 22 т., с 1989 года), трехтомное издание Цветаевой (изд. «Ханзер», лицензия получена у «Wolk und Welt» в 1989). Стоит упомянуть также издательскую активность «Тамиздата», успешного западного издания запрещенной в Советском Союзе литературы.

Положительным примером немецко-русского сотрудничества в области культуры было лицензированное переиздание изданных в ГДР переводов. Зачастую это касалось произведений по истории Советского Союза в стиле соцреализма или произведений о Второй мировой войне, как, например, «Чапаев» Дмитрия Фурманова («Дам-ниц», лиц. издание «Volk und Welt», 1978), «Разгром» Александра Фадеева («Редерберг» под лицензией «Volk und Welt», 1977), а также издания Горького, Блока, Зощенко, Юрия Тынянова, братьев Стругацких (научная фантастика), Аркадия Адамова (детективы).

Рецепцию русской и советской литературы в ФРГ, Австрии и Швейцарии отличало от рецепции в ГДР особое внимание к эмигрантам и запрещенным в Советском Союзе писателям: Набокову, Пастернаку, Солженицыну, Максимову, Синявскому, Бродскому, Булгакову. Они многократно переиздавались и переводились вплоть до настоящего времени, то есть являются неотъемлемой частью немецкоязычных издательств.

Как уже упоминалось, инициатива распространения русской и советской литературы на Западе по большей части принадлежала издательствам. Такие важные еще в довоенное время издательства, как Бек, Пипер, Ровольт, после 1945 года расширяют свою программу, включая в нее современную советскую литературу. Их примеру следуют издательства «Лист», «Гольдман», «Посев», «Эллерман» (со своей «Малой русской библиотекой») и «Реклам Штуттгарт». Эмигрантская и диссидентская литература выходила прежде всего в издательствах «Пипер», «Ульштайн», «Ханзер» и «Диогенес». Следует также упомянуть серию более мелких издательств, активных после 1970 года. Примерами того, что мелкие издательства могут играть важную роль в распространении русской литературы, являются издательства «Обербаум», «Амман» и «Фриденауэр Прессе». Последнее заслужило признание распространением наряду с такими классиками, как Пушкин, произведений классического модерна (Цветаева) и авангарда (Хлебников, Крученых, Введенский). Особенно следует отметить издательство «Амман» с большим собранием сочинений Мандельштама в переводе Ральфа Дутли и изданием шести романов Достоевского в переводе Светланы Гайер (1994–2009: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы», «Подросток», «Игрок»). В Австрии и Швейцарии в первые двадцать лет после 1945 года делались лишь маргинальные издательские проекты, в том числе в издательствах «Глобус» и «Die Brücke», близких к австрийской коммунистической партии. В Швейцарии сначала действовала книжная гильдия «Гутенберг», потом упомянутое издательство «Амман» и «Диогенес».

Отдельно следует сказать об издателе «Музея современной поэзии» Хансе Магнусе Энценсбергере. В качестве соиздателя издательства «Грено» и «Другой библиотеки» он публиковал многочисленных малоизвестных в Германии русских писателей, отчасти с компетентными предисловиями и послесловиями. Это касается текстов Бабеля, Герцена, Пильняка, Иванова и прежде всего крайне важного для русской истории культуры начала XX века сборника «Вехи» (1909). Кроме того, Энценсбергер взаимодействовал с русской литературой в рамках драматургических обработок («Смерти Тарелкина» Александра Сухово-Кобылина и текстов Герцена), рецензий (о Набокове, Шкловском) и статей (среди прочего о Лиле Брик).

Важные русские посредники: Федор Степун и Лев Копелев

Одним из важнейших посредников в распространении русской литературы и истории культуры в первые 20 лет после Второй мировой войны в ФРГ был Федор Степун (1884–1965). В течение своей жизни этот русский эмигрант работал как в России, так и в Германии в различных местах и функциях. Выросший в России, Степун находился в начале XX века в тесных отношениях с русскими символистами, защитил в 1910 году диссертацию в Гейдельберге по «Философии истории Владимира Соловьева», после Февральской революции 1917 года стал членом правительства Керенского, в 1922 году вместе со 150 другими интеллектуалами был выслан большевиками в Германию на знаменитом «философском пароходе». Там до середины 1930-х годов он преподавал в Техническом университете Дрездена, в 1937 году был уволен нацистами. С 1933 года ему было запрещено печататься. После Второй мировой войны он преподавал в Мюнхенском университете русскую историю идей.

Степун был великолепным знатоком немецкой и русской литературы и истории культуры и в многочисленных произведениях сравнивал две этих области. Он стремился представить Россию как неотъемлемую часть духовной и культурной Европы и основывал это на русско-немецких общностях. Он старался познакомить немцев прежде всего с Толстым, Достоевским, русскими символистами и философией Владимира Соловьева («Достоевский и Толстой. Христианство и социальная революция», 1961; «Мистическое мировидение. Пять фигур русского символизма: Соловьев, Бердяев, Иванов, Белый, Блок», 1964). Кроме того, Степун был острым аналитиком идеологичеcких и политических разногласий, которые в обеих странах привели к диктатурам («Большевизм и христианское существование», 1959 и др.).

Особая заслуга в посредничестве русской литературы в Германии и немецкой литературы в России принадлежит переводчику, германисту и публицисту Льву Копелеву (1912–1997).

Лев Копелев родился в 1912 году в Киеве. В довоенные годы был убежденным сторонником сталинского Советского Союза, во время Второй мировой войны благодаря прекрасным знаниям немецкого занимался агитацией в качестве офицера пропаганды, однако протестовал после входа Красной армии в Германию против грубого отношения к немецкому мирному населению, что запечатлено в поразительной документальной книге «Хранить вечно» (1976). Эта формулировка «украшала» акты осужденных на лагерные работы, среди прочих и Хорста Бинека. Следствием гуманитарной активности Копелева стали 10 лет заключения в рабочем лагере. Там он познакомился с Солженицыным, который запечатлел его в своем романе «В круге первом» (1968) в образе Льва Рубина. С начала 1980-х годов Копелев стал относиться к Солженицыну очень критично из-за его национально-консервативных взглядов.

После освобождения в 1954 году он работал в Советском Союзе как германист и публицист (он выпустил в эти годы работы по истории немецкоязычного театра). В этой связи он познакомился со многими немецкими писателями: Анной Зегерс, Кристой Вольф, Эрвином Штриттматтером и высоко им ценимым Генрихом Бёллем. О последнем свидетельствует вышедшая в 2011 году переписка обоих. Его участие в судьбе инакомыслящих, защита диалога и примирения, диссидентов, в том числе Андрея Сахарова, с 1968 года превратили его в Советском Союзе в персону нон грата (в 1968 году он был исключен из партии, в 1977 году получил запрет на публикации). То же произошло и с коллегами из ГДР. Штриттматтер в своих дневниковых записях (сентябрь – октябрь 1967, ноябрь 1969) отзывается о нем крайне пренебрежительно и упрекает в том, что он «неуклюже и глупо… верит похвалам западногерманских литераторов», таких как Вайсс, Энценсбергер и Бёлль (в «Новости из моей жизни. Их дневников 1954–1973», 2012). В 1981 году он переехал вместе с женой Раисой Орловой в ФРГ. Там он сначала жил в Гёттингене, где в течение летнего семестра 1981 года преподавал курсы по германистике в университете. Затем вплоть до самой смерти его местом жительства был Кёльн.

Копелев был вдохновенным и вдохновляющим сторонником русско-немецкого диалога, как в разговорах, так и в своих публикациях. В последнем случае имеются в виду его германистские работы о Брехте, Гейне и Фридрихе Йозефе Хаасе, эссе о западногерманской литературе ГДР («Близкие и чужие», 1976), о русско-немецких литературных связях («Две эпохи немецко-русских литературных связей», 1973; «Немецко-русские связи. Понимание и недопонимание». Доклад, прочитанный 21.02.1984), а также общественные и культурно-политические темы («Будущее уже начинается», 1993). Его главной заслугой в области русско-немецких культурных и литературных связей является уже упоминавшаяся серия «Западно-восточные отражения», которую он инициировал и издавал.

Переводчики

Гарантами разносторонней издательской деятельности были многочисленные переводчики. В первые годы после войны издательства часто публиковали переводчиков старшего поколения, прежде всего Иоганнеса фон Гюнтера.

Одним из самых многосторонних посредников был Петер Урбан (1941–2013), переводчик, редактор славянских литератур в издательстве «Зуркамп», сооснователь издательства «Verlags der Autoren», литературный критик. Наряду с переводами авторов XIX века (Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Одоевский, Гончаров, Тургенев, Толстой) он был распространителем Чехова, Хлебникова, Хармса, Казакова, Венедикта Ерофеева, а также менее известных авторов: Леонида Добычина, Михаила Дёмина. Он инициировал проект коллективного перевода футуристического стихотворения Хлебникова «Заклятие смехом» (1910, в: Werke, Bd. 1, 1972). Опираясь на подстрочный перевод, Пауль Целан, Отто Небель, Оскар Пастиор, Франц Мон, Герхард Рюм, Эрнст Яндль и Ханс Магнус Энценсбергер «экспериментально» переложили стихотворение Хлебникова.

Следует также упомянуть писателя и публициста Кая Боровского, чья широкая переводческая деятельность, включающая Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Чехова, Ахматову, Казакова и Солженицына, отображает развитие русской литературы с начала XIX до конца XX века. То же относится и к писательнице и переводчице русской литературы Ильме Ракузе (тексты Чехова, Цветаевой, Пришвина, Ремизова).

Одним из наиболее известных посредников в распространении русской литературы является Розмари Титце, переводившая произведения Аксенова, Цветаевой, Достоевского и Пастернака, а также Андрея Битова и Евгения Попова. Самый известный ее перевод – «Анна Каренина» Толстого (2009).

Большого признания добился Рольф-Дитрих Кайль своими переводами Пастернака и Пушкина («Евгений Онегин», 1980).

Многочисленные переводы малоизвестных в Германии авторов XX века представила Аннелоре Ничке (Борис Хазанов, Илья Кабаков, Владимир Маканин, Александр Иконников, Василий Гроссман, Сергей Ануфриев, Павел Пепперштейн, Валерия Нарбикова и др.).

Александр Ницберг не только перевел Цветаеву и Маяковского, но на основании этих переводов создал свою поэтику рифмы.

Нельзя забывать и о переводческой деятельности русских немцев: Георга Люфта, Давида Шеленберга, Фридриха Больгера, Херольда Бельгера и проч. Кроме того, с 1960–1970-х годов русская литература выходила в переводах Александра Кемпфе, Гизелы Дролы, Элизабет Маркштейн, Хедди Просс-Верт, Томаса Решке, Феликса Филиппа Ингольда, Петера Рюмкопфа, Гюнтера Кунерта, Карла Дедециуса, Веры Бишицки, Ганны-Марии Браунгардт и проч.

Следует выделить два больших проекта, каждый из которых посвящен одному русскому писателю: это перевод Достоевского Светланы Гайер и перевод Мандельштама Ральфа Дутли.

Гайер перевела отдельные произведения Андреева, Бунина, Катаева, Белого, Платонова, Солженицына и Синявского, но наибольшую известность получили ее точные, соблюдающие полифонию и легко читаемые переводы больших романов Достоевского.

Дутли не только впервые перевел собрание сочинений Мандельштама, но и представил его в немецкоязычном пространстве в своих компетентных историко-литературных текстах. Кроме того, он переводил тексты Бродского и Цветаевой.

Путевые заметки

Обозначенные сложные политические отношения и «железный занавес» долгое время осложняли личные контакты между западногерманскими и советскими писателями, но не могли им воспрепятствовать. Альфред Андерш, Генрих Бёлль, Гюнтер Грасс, Макс Фриш, Вольфганг Кеппен и Рудольф Хагельштанге неоднократно ездили в Советский Союз по приглашению Союза советских писателей, на конгрессы писателей и прочие мероприятия. Например, Зигфрид Ленц, Петер Хэртлинг, Альфред Андерш и Гюнтер Грасс в октябре 1975 года были гостями на конференции, посвященной литературе и Второй мировой войне. Результатом этой поездки помимо поэтических воспоминаний (стихотворение Андерша «На Красной площади» в: Empört euch, der Himmel ist blau. Gedichte und Nachdichtungen 1946–1977, 1977) стали завязавшиеся у некоторых из них тесные контакты с русскими коллегами, например у Генриха Бёлля со Львом Копелевым и Александром Солженицыным.

Эти поездки описаны в путевых заметках высокого художественного уровня, которые с большим интересом читали в Германии: «Куклы в кукле. Поездка в Россию» («Die Puppen in der Puppe. Eine Rußlandreise», 1963) Хагельштанге, «В Россию и еще куда-нибудь. Сентиментальные путешествия» («Nach Rußland und anderswohin. Empfindsame Reisen», 1958) Кеппена, «Переходы границ. Дневниковые заметки» («Grenzübergänge. Tagebuch-Notizen», 1972) Луизы Ринзер, дневник Макса Фриша о его поездке по Волге (по случаю 100-летнего юбилея Горького в 1968 году, опубликовано в 1972 в «Дневниках 1966–1971»), сообщения о России Габриэлы Воман и др.

Упомянутая изначальная дистанция между западной и восточной литературными сценами и связанное с этим отчуждение демонстрирует с западной стороны вышедшая в 1958 году книга Кеппена в виде сборника сообщений о поездках в Испанию, Великобританию, Нидерланды и в Советский Союз. Собранные во время поездки в Россию впечатления запечатлены в 100-страничном эссе «Господин Полевой и его гость». Подзаголовок «Сентиментальные путешествия» вводит текст в традицию субъективно окрашенного журнала путешествия в стиле Лоуренса Стерна, Николая Карамзина, Жан Поля и др. и тем самым оправдывает амбициозный художественный стиль в связи с образами России, при котором размываются границы между реальностью и фикцией.

Кеппен был приглашен посетить Советский Союз Борисом Полевым от имени Союза советских писателей. Он приехал на поезде в Москву и оттуда отправился в сопровождении переводчика и наблюдателя Бернардуса на корабле по Волге через Углич, Горький, Казань и Саратов в Сталинград. Оттуда на самолете он перелетел в Сочи, а затем в Москву и Ленинград. В центре его путевых заметок находится русская жизнь. Кеппен показывает специфику и особенности советской повседневности: продуктовые магазины, однообразие предлагаемых товаров, отдающие мещанством празднества русских, поразившую его широту страны. Он впечатляюще описывает советскую жизнь конца 1950-х годов с субъективной точки зрения, акцентируя в описаниях чужую точку зрения. При всем восхищении увиденным во время поездки по Волге техническим прогрессом, он показывает картину страны, застывшей в конформизме, фатализме, ограниченности, монотонности и усталости. Это относится и к театру и опере. Кеппен удивляется отсталости постановок, ему не хватает основанной Таировым и Мейерхольдом театральной традиции, он сожалеет о мещански-безобидных постановках драм Маяковского, в которых сатира превращается в кабаре. Назначенные разговоры с представителями советской литературной сцены, например с сотрудниками «Литературной газеты», оказываются малосодержательными. Сообщения об этом документируют пропасть между западным творческим индивидом и направляемой государством культурой соцреализма. Кеппен не искал возможности творческого диалога с коллегами, противостоящими системе. Он отказался посетить Пастернака в Переделкине. Его путевые заметки передают впечатления от чуждой ему страны и вряд ли могут считаться посредничеством между русской и немецкой литературой.

9.3. Творческое взаимодействие в литературе и эссеистике

9.3.1. Идентификация и диалог: «русский поэт» Пауль Целан

Подходы Целана к русской литературе

Как уже упоминалось, литературная рецепция русских и советских авторов в немецкоязычной литературе помимо ГДР не была ярко выражена в первые десятилетия после Второй мировой войны. Исключения здесь составляли Генрих Бёлль, Пауль Целан, Ингеборг Бахман, Томас Бернхард и Хорст Бинек. Кроме того, достойны упоминания авторы, которые в отдельных своих произведениях взаимодействовали с русскими писателями. Это Кристоф Мекель, Герхард Майер и Кристина Лавант с Гоголем и Достоевским в своих «Записках из сумасшедшего дома» (посмертно в 2001, см. Bakshi 2008) и др.

Необыкновенно широкой и интенсивной была творческая рецепция русской литературы живущего с 1948 года в Париже Пауля Целана (1920–1970). В немецкоязычной литературе довольно мало писателей, для которых диалог с русским языком и литературой был бы столь важен и значителен, как для этого еврейского писателя, отмеченного холокостом и все же тесно связанного с немецким языком и литературой – экзистенциально, творчески, поэтологически. Это доказывают переводы, стихи, поэтологические эссе, а также афоризмы, речи и письма. Об интересе к русским писателям и философам свидетельствует также обширная библиотека Целана, насчитывающая более 500 русских наименований и 84 автора (Ivanović 1996 b). Пик интереса к русской литературе пришелся на 1957–1963 годы. После этого Целан лишь изредка обращается к русским авторам: Есенину, Мандельштаму, Цветаевой и Ахматовой – в связи с переводом Велимира Хлебникова. Интерес к русскому языку и литературе начинается с 1940 года вследствие обильного чтения и двух семестров обучения в университете Черновцов, и продолжается с различной степенью интенсивности до самой смерти.

Целан как переводчик русской поэзии

Основой многогранной рецепции Целана наряду с упоминавшимся активным чтением были также многочисленные переводы. Это была неотъемлемая часть творческой деятельности Целана, начиная с первых опытов в Черновцах, посвященных Есенину, Шекспиру, Верлену и Тюдору Аргези, и кончая поздними переводами Эмили Дикенсон, Джузеппе Унгаретти, Андре дю Буше, Жана Дэва и Жаклин Дюпэн, сделанными в конце 1960-х годов в Париже.

Если к опубликованным переводам добавить многочисленные неопубликованные, а также множество эскизов, набросков и неоконченных текстов, то переводческие труды составят больше половины всего творческого наследия писателя. Наряду с количеством поражает также широта охвата. Целан переводил произведения с семи языков, художественные и нехудожественные, произведения высочайшего класса и детективы средней руки, поэзию, прозу, драматургию. Он работал свободным переводчиком, устным переводчиком, преподавателем немецкого языка в Эколь Нормаль в Париже. Если не считать переводов на румынский в годы жизни в Бухаресте и нескольких переводов на французский для своей жены, Целан переводил на немецкий. Впечатляет разнообразие переводческих процессов, что является выражением постоянно меняющегося понимания сути и функции перевода.

Перевод Целана основан на интенсивно пережитом опыте чужого, что объяснимо биографически и литературно. Черновцы – место, где родился Целан, – было по определению мультикультурным, местом полифонии и диалога различных языков и литератур. Здесь он еще в раннем возрасте осознал, что другой язык и культура не обязательно являются чужими, незнакомыми, несущими угрозу. На этом отчасти основана характерная для его творчества диалогичность, его понимание творчества как диалога и встречи. Исторически и экзистенциально это отношение объяснимо пережитым опытом холокоста, преследования, изгнания, эмиграции, которые до конца жизни преследовали Целана, и связанной с этим опытом необходимости интеграции в новые культурные и языковые пространства, поиска отечества в языке.

Свою поэтику перевода Целан развивает в конце 1950 – начале 1960-х годов, то есть в период, когда он наиболее интенсивно переводил русскую литературу. Ее основные положения он формулирует при определении искусства в речах по случаю вручения премий, а также в близких к ним теоретических текстах (например, 19.03.1960 в радио-эссе «Поэзия Осипа Мандельштама» или в ответе на опрос книжного магазина «Flinker» в Париже). Исходным пунктом этого определения является осознание того, что после холокоста, поставившего любую историческую и культурную преемственность под вопрос, необходимо критически пересмотреть и заново осмыслить не только собственную поэзию, но и перевод, заставляющий звучать чужую поэзию. В контексте отношений забвения и памяти, молчания и произносимого слова заново определяются формы и функции поэзии и перевода с помощью таких понятий, как диалог, встреча, ответное слово и набросок.

Что касается переводческой практики в связи с новой художественной ориентацией и связанным с ней отказом от «благозвучного» языка, в своих переводах, сделанных между 1958 и 1961 годами, Целан подчеркивает близость языка молчанию, его резкость с помощью номинализированного стиля, с помощью другой языковой символики (словообразовательные метафоры вместо генитивных метафор, перемена местами производящего образ и принимающего образ, избегание сравнений и др.), пауз и цезур. Кроме того, он подчеркивает семантическое значение отдельного слова, «высвобождает» его для других, новых связей с помощью инновативных словообразований, избегая лексической и синтаксической иерархии, сбивая и прерывая ритмическое единство и т. д. Еще сильней, чем в поэзии, Целан подчеркивает в переводах структурообразующую диалогичность, например в том, что он формулирует связь Я – Ты, которой нет в оригинале.

Целан понимает функцию перевода как взаимодействие с другими стилистическими формами, с прошлыми художественными формами образности, в процессе чего проверяется и на чужих произведениях измеряется собственная поэзия. С другой стороны, как раз свои переводы с русского он ощущает как беседу-воспоминание, во время которой «всплывает» утраченный, забытый, угнетенный язык, он актуализируется с помощью перевода. Сравнение себя с другими и актуализирующее оживление объясняет очевидную дистанцию и различие между оригиналом и переводом, что особенно свойственно переводам, сделанным между 1958 и 1961 годами, – знак того, что эти переводы были не только освоением чужого, но и антагонизмом ему.

Целан, еще будучи студентом, начал переводить с русского, вдохновившись чтением стихов Есенина в оригинале. С осени 1945 года он занимался этой деятельностью профессионально в бухарестском издательстве «Cartea Rusă» («Русская книга»), при помощи которого в Румынии познакомились с важнейшими представителями русской литературы XIX–XX веков. Целан в 1946 году перевел роман Лермонтова «Герой нашего времени» на румынский язык. Это была его самая первая публикация, которая затем выдержала много переизданий. В том же году последовали переводы четырех рассказов Чехова, а также шесть стихов Есенина и два текста Брюсова. До сих пор неясно, принадлежит ли ему перевод пропагандистской драмы Симонова «Русский вопрос» и пропагандистского прозаического текста «Жизнь и смерть по данным современной науки» советского врача С. И. Гальперина.

Вторая и важнейшая фаза переводческого взаимодействия с русскими авторами начинается в 1958 году с перевода поэтического эпоса Блока «Двенадцать» и продолжается до 1961–1962 годов. Ее кульминацией являются переводы стихов Мандельштама и Есенина, а также переводы отдельных стихов Хлебникова, Евтушенко, Маяковского, Пастернака и Константина Случевского. Выбор не случаен, почти всех их (за исключением Случевского и Евтушенко) преследовали и уничтожали после Октябрьской революции, это были «растраченные поэты», как называл их Целан с опорой на формулировку Романа Якобсона. Им он хочет дать голос, их стихи донести и проявить, как сказано в вводной статье к переводам Мандельштама. Все переведенные в этот период тексты демонстрируют новую концепцию перевода. В отличие от близких к оригиналам переводов на первом этапе, работы, сделанные между 1958–1962 годами, очень близки к возникшей в эти же годы поэзии самого автора и к поэтологическим текстам, обосновывающим это. Перевод становится диалогическим взаимодействием, проявляющимся в стилистических изменениях: разрушении конечных структур предложения, тенденции к сокращению и номинализации (Olschner 1985: bes. 57–114), подчеркивании персонального, временного и пространственного дейксиса (Eskin 2000: 176 ff.), в лексических изменениях, акценте на отдельном слове и др.

Второй этап начинается с перевода поэтического эпоса «Двенадцать» известного русского символиста Александра Блока (1880–1921). Написанная в 1918 году, эта поэма является последним произведением Блока перед тем, как он окончательно умолк после Октябрьской революции. В полифоническом тексте революция предстает притягательным, но амбивалентным событием, его чуждость в конце превращается в утопию, соединяющую социально-революционные и христианские идеи. Этот поэтический эпос с критическим изображением революции принадлежит к наиболее впечатляющим изображениям темы революции в мировой литературы. Сразу же после публикации этот текст пережил интенсивную рецепцию по всей Европе, его удивительно часто переводили, в том числе и на немецкий. Целан, отступив от своей привычки переводить скорее неизвестных авторов, обратился к уже переведенному на немецкий тексту, который представлял для него интерес во многих отношениях.

Блок был близок к символизму – литературному направлению, с которым Целан столкнулся в 1957 году при переводе Рембо. В письмах своему редактору Рудольфу Хиршу он указывает на близость этого перевода переводу «Пьяного корабля». Кроме того, из-за темы времени и смены времен «Двенадцать» интересны как парадигма обогащенных катастрофами языка и поэзии, о чем Целан чуть позже скажет в «Бременской речи» (26.01.1958). Об этом же свидетельствуют переводы других революционных стихотворений: Хлебникова, Мандельштама и Есенина, – в которых важную роль играет амбивалентность революции, заложенная в ней смесь опыта стихийности и отчуждения. Это относится прежде всего к стихотворению Есенина «Инония» (Целан сохраняет в немецком языке выдуманное Есениным понятие в качестве имени собственного).

«Двенадцать» – первый перевод Целана с русского, опубликованный в Германии (маленькая книжечка с небольшим предисловием Целана, выпущенная издательством «Фишер» в 1958 году). Целан работал над переводом в начале 1958 года, а завершил работу в середине февраля того же года, если судить по его письму другу Петре Соломону (17.02.1958). В качестве исходного текста Целан взял двухтомное издание Блока 1955 года, а также вышедшее в серии «Библиотека поэта» издание стихотворений Блока. Многочисленные аннотации в нем и во французском издании, а также различные предварительные наброски выдают не только большой интерес к русскому оригиналу, но и к более широкому контексту, в частности к теоретико-литературной статье Блока «Без божества, без вдохновенья» (1921) и дневникам Блока.

Целановский перевод Блока производит двоякое впечатление (Lehmann 1997). С одной стороны, очевидно желание соответствовать в языковом плане оригиналу, что едва ли возможно из-за его сложности и полифоничности, с другой стороны, сознательно изменен концептуальный, содержательный контур поэмы. Целан почти не изменил макроструктуру «Двенадцати». Переменчивая структура с многообразными строфами, различными жанровыми традициями была сохранена, также как и дифференциация рифмы и ритма, опознаваемая в конгениальном переносе формы русского фольклора на немецкий (в 5-й части). Желание приблизиться к языку оригинала проявляется в работе с доминантами. Поскольку адекватный перенос звучания, синтаксиса, лексики и структуры стиха в таких сложных лирических текстах невозможен, Целан выбирает одну или две области, в которых остается максимально близок оригиналу. Однако усилие сохранить адекватность перекрывается очевидным желанием переводчика придать «Двенадцати» новый, оригинальный языковой и содержательный контур. Это можно заметить на стилистических особенностях, в частности на общей тенденции к номинализации. Прилагательные превращаются в существительные («черный вечер» становится «Чернота: вечер»), конструкции, состоящие из имени существительного и спрягаемого глагола («Гуляет ветер, порхает снег»), превращаются в субстантивированные глаголы («Пыление, кружение, сдувание») или сложносоставные существительные («снеготанец» и др.). Связанная с этим тенденция к абстрагированию усиливается не всегда удачными лексическими изменениями. Понятия, c помощью которых Блок описывает конкретную историческую ситуацию зимой 1917–1918 годов, в переводе заменяются обобщающими оборотами: «керенки», то есть бумажные деньги, пущенные в обращение правительством Керенского, превращаются у Целана в «рублики», «товарищ» становится «человеком», понятие «святая Русь» заменяется клише «матушка Россия».

Происходит также редукция характерной для блоковского эпоса полифонии до монотонной речи. Примером подобных изменений может служить перевод 8-й части, обозначенной Целаном в предварительных замечаниях как «центральная часть», где он акцентирует духовную пустоту, чего нет у Блока. Своего апогея этот перевод-интерпретация достигает при передаче конечной строфы «Двенадцати». В образе идущего с революционерами Христа Блок пытается соединить социально-революционные и христианские идеи в единую утопию, где стихийность, природность и хаотичность революции должна синтезироваться с религиозностью и творчеством. В переводе Целана образ Христа изолируется от красноармейцев, он символизирует неизвестную даль. Переводчик отрицает гармонизирующую утопию Блока и подчеркивает пустоту, неизвестность и открытость, связанные с новой эрой революции. Абстрагирование от современного Блоку контекста открывает перспективы иных катастроф, произошедших после Октябрьской революции. Таким образом, перевод выглядит как беседа автора и переводчика о феномене смены эпох, связанной с катастрофами, которые оба пережили.

Поэзией русского имажиниста Сергея Есенина (1895–1925) Целан, по собственным словам, интересовался еще в Черновцах (судя по сообщению в письме Нелли Сакс от 6.10.1961). Новое взаимодействие с ним начинается в 1957 году, с начала 1958 года – в виде переводов. В феврале Целан переводит стихотворение «Устал я жить в родном краю», за которым в течение последующих двух лет следуют переводы 31 стихотворения. Последний перевод Есенина сделан 15.07.1960, это стихотворение «Я покинул родимый дом». Сборник с переводами Есенина вышел в марте 1961 года. Дальнейшие переводы остались неоконченными. Целан в 1966–1967 годах еще раз обратился к Есенину в рамках радиопередачи Швейцарии 29.10.1966 (Olschner 1985: 326).

Стихотворения Есенина, переведенные между 1958 и 1960 годами, выбраны не случайно. В них присутствуют темы и мотивы, во многом определявшие жизнь Целана и его творчество того времени, что заставило интерпретаторов говорить об идентификационном переводе (Olschner 1985: 219 f.; Ivanović 1996a: 151). В большей части текстов в меланхоличных тонах говорится о месте происхождения, его потере, связанной с этим боли и отчуждения. Кроме того, Целан переводил также стихи Есенина, в которых представлено его амбивалентное отношение к Октябрьской революции. Это прежде всего стихотворение «Инония», сопоставимое с «Двенадцатью» Блока «встречное слово» о русской революции, встречный литературный проект, включающий библейские и русские мифологические контексты.

Работа над переводами Есенина велась таким же образом, как и переводы Блока: та же тенденция к номинализации, прерывание завершенных конструкций предложения, зачастую связанное с устранением первого лица единственного числа (Olschner 1985: 225), стоящие в постпозиции прилагательные, изменение генитивных конструкций («Черные паруса ворон» – «черные паруса, вороны»), сокращение («кто такой» вместо «кто ты такой»). Повторения или удвоения (например, в первой строфе стихотворения «Какая ночь») часто используются для расширения строк (Ivanović 1996: 147), а так же, чтобы соответствовать или приблизиться к метрической структуре оригинала, например в четвертой строфе стихотворения «Там, где вечно дремлет тайна». Синтактически то и дело устраняются причастные конструкции в относительных придаточных предложениях (например, в «Инонии»), вопросительные предложения превращаются в утвердительные. Бросается в глаза склонность к элиптическим формулировкам. Целан старается сохранять рифму, в том числе перекрестную рифму. Там, где это невозможно, рифма заменяется ассонансами (singen – trinken, Schneise – greifen, staunt – Baum). Также очевидна склонность к диалогической речи, часто появляется наречие «ты». В переводах отчасти возникают большие лексические и, следовательно, семантические изменения, связанные с избеганием сравнений («Любил он родину и землю, / как любит пьяница кабак» – «Пьяницы любят кабаки / его кабаком был мир»), необходимостью рифмы («дерево» вместо «куста») и др. Выбор слов не всегда представляется удачным («сразу» вместо «момента», «золото калины» и пр.). Очевидна также тенденция к формированию сложносоставных существительных («eichkatzengolden», «Bretterbrücke», «Birkenflaumland»). Вследствие этого возникают такие лексические изменения, которые, абстрагируя, изменяют семантический контур оригинала, как, например, при переводе «Инонии», где устранение имени выводит образ Христа из определенного контекста, или же интенсивное подчеркивание отчуждения, странничества, эмиграции («Устал я жить в родном краю», «Я покинул родимый дом», «Там, где вечно дремлет тайна»), придающее стихам сильную интеллектуальную окраску за счет звучности.

Особенность переводов стихов Осипа Мандельштама (1891–1938) состоит в том, что они намного больше, чем остальные переводы с русского, стали неотъемлемой частью поэзии самого Целана. Это относится прежде всего к вышедшим в 1963 году стихам «Роза никому». «Перевод Мандельштама на немецкий значит для меня не меньше, чем моя собственная поэзия», – писал Целан Эммануэлю Райсу (Terras/ Weimar 1978: 365), который одним из первых указал ему на стихи Мандельштама. Кроме того, без переводов Мандельштама немыслимы формулировки важнейших позиций по теории поэзии. Это касается прежде всего радио-эссе о Мандельштаме, а также эскизов к «Бременской речи» и Бюхнеровской речи «Меридиан». Переводы явились следствием необыкновенно интенсивного диалога с русским поэтом. Они стали актом идентификации и выражением внутренней потребности познакомить немецкую публику, не знающую русского языка, с неизвестным ей поэтом, вырвать его из забвения.

Целан тщательно подготовился к переводу Мандельштама. За основу он взял вышедшее в 1955 году в Нью-Йорке издание Мандельштама, а также вышедший в 1961 году в том же Нью-Йорке том альманаха «Воздушные пути», который наряду с поздней лирикой Мандельштама содержал стихи преследуемых в Советском Союзе авторов: Ахматовой, Цветаевой, Пастернака и др. Оба издания были снабжены подробным комментарием. Больше всех из русских поэтов Целан переводил Мандельштама, исключительно его поэзию. Наряду с 45 текстами, подготовленными им к печати, в его архиве находятся и другие переводы и наброски (Lehmann 1991: 1997). Во многих стихотворениях имеются подчеркивания и наброски переводов (Ivanović 1996a: 235 f.). Большинство переводов Мандельштама были созданы между маем 1958 года и апрелем 1959 года, то есть в течение довольно короткого промежутка времени, после окончания вышедшего в 1959 году сборника стихов «Решетки языка» и перед началом работы над «Розой никому». В письмах Хансу Магнусу Энценсбергеру и Рудольфу Хиршу в июне 1958 года он пишет о своем увлечении работой над стихами Мандельштама. После выхода альманаха «Воздушные пути» в 1961 и 1962 годах следуют переводы трех стихотворений из наследия Мандельштама. Последние переводы из Мандельштама датируются 1965 («Невыразимая печаль» не публиковавшаяся при жизни) и 1967 годами («В Петербурге»). Некоторые переводы были опубликованы в отрывках в связи с первой публикацией «Розы никому». Заметки, объемные аннотации, письма (в том числе Рудольфу Хиршу) свидетельствуют об увлечении Целана. Ему было важно, чтобы переводы Мандельштама вышли отдельным томом, что было реализовано в 1959 году в издательстве «S. Fischer». Часть переводов вышла вместе с переводами Есенина и Блока в 1963 году («Три русских поэта. Александр Блок, Осип Мандельштам, Сергей Есенин».) Четыре переводных стихотворения Мандельштама были опубликованы в изданном Энценсбергером в 1960 году «Музее современной поэзии». Дальнейшие переводы отдельных стихов были опубликованы в «Фишер-Альманахе» в 1961 году («Осенний сумрак»), в «Новом обозрении» в 1963 году («Внутри горы») и в «Новой цюрихской газете» 23.12.1967 («В Петербурге»). Целан переводил стихи Мандельштама всех периодов, что отражено в структурирующих заголовках. Это тексты из сборников «Камень» (1913), «Tristia» (1922). «Стихотворения» (1928), а также стихи из наследия. Запланированные переводы прозы так и остались нереализованными.

По отбору стихов видно, что Целан воспринимал своего «брата Осипа» (как написано в неопубликованном стихотворном наброске от 21.06.1961) со специфической точкой зрения. Он, как правило, не переводит тексты о связи поэзии и архитектуры, а также мандельштамовские размышления об античной, раннехристианской и романской поэзии, то есть игнорирует важную часть творческого наследия Мандельштама. Его интерес связан прежде всего с теми стихами русского акмеиста, в которых затронуты темы и мотивы, представленные самим Целаном в сборнике «Решетки языка» и которые будут играть главную роль в «Розе никому»: дыхание и умолкание, камень и звезда, тяжесть и меланхолия, время и смена эпох, изгнание и ссылка поэта, поэзия как встречное слово, забвение и воспоминание.

Одной из центральных тем становится смена эпох и революция, которой посвящены длинные стихи Мандельштама, переведенные Целаном: «Нашедший подкову», «Грифельная ода» и «1 января 1924 года». Не случайно Целан, работая над «Бременской речью» и «Меридианом», выбрал несколько стихов Мандельштама с размышлениями о языке, где говорится о немоте и речи («Я слово позабыл») или о возникновении и новом рождении слова («Silentium»). Этот выбор обусловлен интересами самого Целана. Но он скрывает циклический характер стихов Мандельштама, понимание которого очень важно для этих текстов. Доказательством этого является относящееся к так называемым стихам о забвении (Лета-Стихотворения) «Das Wort bleibt ungesagt» («Я слово позабыл») и входящее в сборник «Камень» (но опубликованное Целаном не в этом сборнике) стихотворение «Невыразимая печаль».

Переводы из Мандельштама были для Целана особым вызовом. Поэзия в принципе едва ли адекватно переводима на другой язык, а к необыкновенно звучным, ритмически сложнейшим и образным стихам Мандельштама это относится в высшей степени. Кроме того, его стихи представляют сложность и в области синтагматики, например, отсутствующие аналоговые связи, как бы несвязанные друг с другом строки, типичные для поэзии Мандельштама диссоциации отдельных лексем от ожидаемого контекста. Тексты также сложны для понимания из-за обилия оксюморонов и парадоксов, из-за обширной интертекстуальной структуры. Целан понимал это и старался сохранить именно эти аспекты при переводе.

Почти во всех переводах сохранена макроструктура оригинала, соответствующее строфическое деление, иногда с иной формой строф, как, например, в «1 января 1924 года». Они часто рифмованы или соединены свободным ритмом, последнее относится к длинному стихотворению «Нашедший подкову». Что касается формы рифм, то Целан часто вносит изменения, например обрамляющую рифму заменяет перекрестной. Удивительные соответствия в ритме и метрике демонстрируют стихи «Звук осторожный и глухой» («Der hohle Laut»), «Как кони медленно ступают» («Der Schritt der Pferde») или «Уничтожает пламень» («Es tilgen Feuerzungen»). Звукового эквивалента Целан зачастую достигает там, где непереводимая рифма обретает звучный образ с помощью ассонанса и аллитерации, например в стихотворении «Сестры тяжесть и нежность» («Ihr Schwestern Schwer und Zart») или «За гремучую доблесть» («Den steigenden Zeiten»). С помощью подобных аналогий (Beese 1976: 82–92; Olschner 1985: 250–274) перевод оказывается близок оригиналу даже тогда, когда из-за языковых различий адекватный и точный перевод едва ли представляется возможным. Удивительно близко к сложнейшей для перевода звуковой структуре мандельштамовского стиха великолепно переведенное «Что поют часы-кузнечик» («Grillenlied, aus Uhren tickend»; это касается ассонансов с «О» первых двух строф) или «Ласточка» («Das Wort bleibt ungesagt»), где первая строка благодаря интенсивно подчеркнутым И-ассонансам еще больше, чем в оригинале, соединяет важнейшие для семантики текста лексемы: ich, nicht, wieder, finden, blind, Spiel/spielen, singen (‘я’, ‘не’, ‘снова’, ‘найти’, ‘слепой’, ‘игра’, ‘петь’).

Несмотря на все старания адекватно перевести стихи Мандельштама формально и содержательно, есть большие различия между оригиналом и переводом и очевидно, что Целан с помощью метода, описанного в связи с переводами Блока и Есенина, хотел придать переводам Мандельштама собственный профиль. Этот метод подчеркивает семантическую плотность и валентность отдельного слова, избегает лексических и синтаксических иерархий, предлагает выход из суженых контекстов, подчеркивает паузы и интервалы.

По мнению Целана, слова таким образом освобождаются для новых связей, весь текст становится более открытым – все эти аспекты соотносятся с выработанной им в то же время поэтологической теорией. Серьезные отклонения проявляются и в обращении с интертекстуальной структурой оригинала (Lehmann 1987), например при переводе упоминавшегося стихотворения «Я слово позабыл, что я хотел сказать» («Das Wort bleibt ungesagt»). Оно относится к так называемым стихотворениям Леты из цикла «Tristia», написанным в 1920 году. В нем с большим вниманием к античной мифологии и в диалоге с близкими Мандельштаму поэтами Анной Ахматовой и Николаем Гумилевым необыкновенно искусно представлены темы воспоминания и забвения, языкового скепсиса, слова и звука. В переводе Целана эти связи редуцированы или совсем исчезли. Едва опознаваемы отсылки к Вергилию, Овидию, Данте. Мало ценимая Целаном Ахматова полностью исчезает из поля зрения. Изолируя текст от его претекстов, Целан подчеркивает, что определяющая раннюю лирику Мандельштама «глоссолалия» и связанная с ней вера в неизменную ценность европейских культурных и литературных традиций больше не актуальна. Он намного радикальней подходит к проблематике потери слова. Таким образом, перевод превращается в диалогическое взаимодействие, в рамках которого иноязычный оригинал сближается с собственной поэзией и одновременно дописывается.

Наряду с вышеназванными писателями Целан переводил и других русских авторов: «Флейту-позвоночник» Маяковского, «Отплытие» Пастернака, а также несколько стихотворений Хлебникова, «Бабий Яр» Евтушенко и стихотворение малоизвестного позднего романтика Константина Случевского «Упала молния в ручей».

В поэме «Бабий Яр» Евтушенко вспоминает уничтожение киевских евреев в 1941 году, это потрясающий манифест против антисемитизма, особенно русского, вплоть до идентификации с убитыми. Вышедший в 1962 году (в «Фишер-Альманахе», а также в «Sinn und Form») перевод является составной частью литературного воспоминания Целана о холокосте и свидетельством особенно интенсивного взаимодействия с иудаизмом. Перевод семантически близок оригиналу, но усиливает изображение страданий евреев, а также экспрессивный, обвиняющий тон.

Из шести переводов стихотворений Хлебникова следует прежде всего упомянуть четыре звукоподражательных стихотворения. Они доказывают, что Целан в позднем творчестве не забывал о соединении перевода и собственной поэзии. Связанная с интенсивной языковой рефлексией, «заумная поэзия» русского футуриста заинтересовала его еще в 1959 году и спустя пару дней после вручения Бюхнеровской премии в 1960 году побудила его к первому переводу («Единая книга»). Он был опубликован в 1967 году в «Kursbuch». Выявления возможностей и границ человеческого языка, связанные с языковыми играми Хлебникова, оказали очевидное влияние на поздний этап творчества Целана (Ivanović 1996a: 261–287; Olschner 1985: 274, 279–286).

Рецепция-усвоение Мандельштама в литературе и поэтике

В центре не только переводческой, но прежде всего литературной рецепции русской литературы у Целана стоят произведения Осипа Мандельштама. Важнейший после Ахматовой представитель русского акмеизма принадлежит к самым значительным русским поэтам XX века. Кроме того, Мандельштам был теоретиком литературы, который во многих эссе писал о необходимости обновления языка и литературы с учетом античной и западноевропейской культурной традиции, что он демонстрировал в интертекстуальных структурах своих стихов.

Мандельштам понимает литературу и искусство как диалог, выходящий за рамки временных и пространственных границ, как «мировую культуру». Эта эстетическая позиция с середины 1920-х годов находилась в глубоком противоречии с пропагандируемой советским государством культурной доктриной, что имело для него роковые последствия: изоляцию, изгнание, смерть в рабочем лагере.

Целан занялся Мандельштамом в 1957 году, на том жизненном этапе, который был отмечен поисками новых способов выражения, проблемами идентичности, так называемой «аферой Голля» и обвинениями Целана в плагиате. Мандельштам, жизнь которого некоторое время также была омрачена обвинениями в плагиате, будучи евреем, преследуемым поэтом, литературным обновленцем и переводчиком, становится для Целана важной идентификационной фигурой. Продемонстированное Мандельштамом скрещивание физического существования, находящегося под угрозой, и поэзии, его понимание поэзии как инстанции, творящей действительность и дающей ориентир, тесно соотносится с целановским пониманием стихотворения как наброска бытия.

О большом интересе Целана свидетельствуют раритетные издания Мандельштама в его библиотеке, а также научная и критическая литература о нем с многочисленными подчеркиваниями и аннотациями (Ivanović 1996b: 83–91). Рабочими экземплярами были полученное в 1957 году однотомное издание, вышедшее в Нью-Йорке в 1955 году, и альманах «Пути воздуха», вышедший в 1961 году также в Нью-Йорке. Многие документы, найденные в архиве поэта, свидетельствуют о высокой степени идентификации с русским поэтом. Будучи евреем и преследуемым поэтом, Целан чувствовал особую близость к Мандельштаму, ощущая его не жертвой Сталина, а жертвой холокоста.

После выхода сборника «Роза никому» Целан лишь спорадически обращался к Мандельштаму. Однако приобретения книг, стихи («Журавчик» («Lößpuppen»), написано в 1968, вышло посмертно в сборнике «Снежная часть») и некоторые переводы доказывают, что интерес к Мандельштаму не пропадал до конца жизни. Доказательства этой необычно интенсивной рецепции русского писателя находятся наряду с переводами в большом количестве поэтических и поэтологических текстов Целана. Прежде всего следует назвать «Розу никому» и написанные в это же время стихотворения или стихотворные наброски («Вализская элегия», «Il cor compuntо», «Брат Осип», «Осип Мандельштам»), рассказ «Разговор в горах», а также речи по случаю вручения литературных премий и радиоэссе «Поэзия Осипа Мандельштама».

Довольно рано исследователи обнаружили мотивные сходства (Terras/Weimar 1974; 1978; Gogol 1974; Parry 1978; Lehmann 1991). Это касается в первую очередь мотивов камня, звезды, смолкания, руки, дыхания, кристалла, поэзии как диалога и пути. Многие из этих мотивов встречаются в поэзии Целана еще до знакомства с Мандельштамом, после чтения текстов Мандельштама они усложняются, приобретая яркую поэтологическую валентность (например, камень, дыхание или кристалл). С содержательными сходствами соотносятся также теоретические убеждения и следующие из них поэтические установки. Можно предположить, что занятия поэзией и эссеистикой Мандельштама сформировали рецепцию других поэтов у Целана. Это относится, скажем, к диалогу с Данте с 1960 года.

Диалогичность, характерная для лирики Целана, проявляется во взаимодействии с мандельштамовским концептом глоссолалии (поэзия как выражение «мировой культуры», отмеченное сложной интертекстуальной структурой) и признанием динамичной интертекстуальности, особенностью которой является принятие и трансформация чужой поэзии и речи. Динамичная интертекстуальность реализуется различными способами. Различные мотивы, например мотив открывающегося камня, становятся частью мотивной системы (камень и звезда в стихотворении «Светлые камни» из «Розы никому») или обретают иную поэтологическую валентность, как в случае с мотивом камня и дыхания. В лирике и прозе Мандельштама камень является лейтмотивом, который символизирует структурированность и пространственный характер, а также способность поэтического образа сохранять время и предвосхищать события. Из этих многочисленных смыслов мотива Целан использует для своего творчества прежде всего значение, связанное со временем, более широко и интенсивно, чем Мандельштам (камень как нечто, пришедшее из глубин прошлого и указывающее на будущее, инкарнация молчащего слова, «лапидарного» языка). Что касается пространственного измерения поэзии, то камень воплощает у обоих авторов сохраняющую функцию поэзии (ср. формулировку о «гостеприимном камне» в завершающем сборник «Решетки языка» стихотворении «Стретта»). В этом случае для Целана были релевантны другие контексты, в том числе произведения Хайдеггера.

Продуктивным для Целана было обращение и к другим мотивам произведений Мандельштама. Например, если у Мандельштама мотив дыхания связан с поэтическим вдохновением, то у Целана он достигает стадии абсолютной редукции языка, границы, «поворота дыхания» между беззвучной и звуковой артикуляцией. Близость и дистанция характеризуют присутствующее у обоих поэтов переплетение смерти с воспоминанием и поэзией, а также связанные с этим мотивы потерянного и вновь обретенного, умершего и воскресшего слова (у Мандельштама в переведенных Целаном стихах «Я слово позабыл» и «Silentium», у Целана прежде всего в стихах четвертого цикла «Розы никому»).

На стилистической плоскости это взаимодействие проявляется в деконструкции мандельштамовского, крайне важного для поэтики Целана сложносоставного слова «чернозем» («чернозем, черная / земля ты»), а также в языковой игре и изобретении сложносоставного слова из элементов имени Мандельштама («дерево» и «миндаль», например, в стихотворении «Eine Gauner- und Ganovenweise» («На манер зеков и уголовников»)).

Вершиной подобного метода упразднения и нового творения является создание неологизмов и придание дополнительного нового значения словам, например в стихотворении с программным названием «In eins» («Воедино»). Использованное там прилагательное «toskanisch» стало результатом соединения двух лексем из стихотворения Мандельштама «Не сравнивай»: «тоски» и «Тосканы». Мандельштам таким образом артикулирует свою тоску по мировой культуре, представленной Данте и Петраркой. Скрещивая имя существительное (тоска) с именем собственным (Тоскана), Целан, с одной стороны, возвращается к этому контексту, с другой стороны, с помощью обогащенного новым значением прилагательного «тосканский» он определяет преодоление четко заданных географических и языковых пространств, маркирует открытость поэзии для чего-то нового и неопределенного, подчеркивает напряжение между воспоминанием и ожиданием (Lehmann 1995).

Важнейшим документом творческого взаимодействия с Мандельштамом является сборник стихов «Роза никому». Он целиком посвящен русскому «брату», уникальный жест в творчестве Целана по отношению к другому писателю. Силуэт Мандельштама должен был украшать один из титульных листов. Ряд стихов в «Розе никому» возник в непосредственной близости к переводам из Мандельштама. Об этом свидетельствует и одновременная публикация стихов из «Розы никому» и переводов из Мандельштама в «Новом обозрении» в 1963 году. Кроме того, пассажи из стихотворений Мандельштама были выбраны в качестве эпиграфов к стихам «Eine Gauner- und Ganovenweise» («На манер зеков и уголовников») и «Ein Wurfholz» («Бумеранг»).

Во всех четырех циклах «Розы никому» содержатся указания на имя Осипа Мандельштама. Этот метод описан в длинном стихотворении Мандельштама «Нашедший подкову» следующим образом:

Трижды блажен, кто введет в песнь имя;

Украшенная названьем песнь

Дольше живет среди других…

Имплицитно это сделано в цикле I («Eine Gauner- und Ganovenweise») и II («Мандорла»), эксплицитно в цикле III («После полудня цирк и цитадель») и IV («Все иначе»; Terras/Weimar 1974: 11–29). Во всех четырех стихотворениях эти отсылки представляют важные аспекты литературной концепции, характерной для «Розы никому»: поэзия как встречное слово, взаимодействие с иудаизмом, воскрешение голосов, принцип отличия, условия и проблемы встречи-диалога. Пиком этой поэтизации имени является стихотворение «После полудня, цирк и цитадель» («Nachmittag mit Zirkus und Zitadelle»), в котором Целан представляет Мандельштама как воплощение поэтического движения и встречи между Востоком и Западом (Olschner 1985: 241– 246). Диалогичность в смысле принятия и дописывания демонстрирует стихотворение «На манер зеков и уголовников», в котором рефлексии Мандельштама о собственном имени (в стихотворении «Это какая улица?») реализуются в языковой игре (Naiditsch 1998: 692 f.). В «Черноземе» Целан вступает в диалог с одноименным стихотворением Мандельштама об отношении поэзии и времени в смысле бергсоновской «продолжительности» (durée). И прежде всего диалог происходит в стихотворении «Воедино». Интертекстуально структурированное стихотворение включает элементы из трех переведенных Целаном стихов Мандельштама: «Петрополис, диафан», «Нашедший подкову» и «Не сравнивай». Эти стихотворения возникли в три важнейших периода творчества русского поэта и представляют его творчество в целом. В стихотворении Целана соединены центральные темы и мотивы «Розы никому» с помощью отсылок к Мандельштаму: революция, сохраненное в камне время, размышления о метафорах, сравнение и имя, поэзия как путь, как событие и место перехода, как переплетение воспоминания и ожидания.

Структурные соотношения можно обнаружить между стихотворениями из четвертого цикла «Розы никому» – «Все иначе» и «И с книгой из Таруссы» – и переведенными Целаном стихами Мандельштама «Грифельная ода», «Нашедший подкову» и «1 января 1924 года».

Поэтологические тексты Целана свидетельствуют о внимательном изучении прозаических текстов Мандельштама, прежде всего эссе «Слово и культура», «О природе слова», «О собеседнике», «Заметки о поэзии», «Барсучья нора», «Путешествие в Армению». Неизвестно, знал ли Целан эссе «Разговор о Данте». С одной стороны, он мог прочесть этот текст не ранее 1966 года из-за сложной истории издания, с другой стороны, по отношению к основополагающим теоретическим позициям и мотивам (мотив камня и кристалла, поэзии как движения и беседы) есть столько соответствий, что вполне можно предположить более раннее знакомство с этим важнейшим мандельштамовским эссе, возможно через беседы или посредством чтения иных текстов.

Творческое взаимодействие с поэтикой Мандельштама касается и трансформаций в поэтической речи, например в стихотворениях «Чернозем» или «Светлые камни». В последнем мотив срывающегося камня представлен в контексте эссеистического высказывания Мандельштама о русском позднеромантическом поэте Федоре Тютчеве. Стихотворение «Чернозем» своим названием и его вариацией «черная земля» отсылает к сформулированному Мандельштамом в эссе «Слово и культура» представлению о поэзии как плуге, взрывающем времена и поднимающем на свет его самые глубокие слои.

О поэтологическом усвоении Мандельштама свидетельствует «Бременская речь» Целана, в которой специфическое изображение поэзии как бутылочной почты выдает параллели с мандельштамовским эссе «О собеседнике» (Parry 1978: 66 f., Olschner 1985: 235). Есть различные мнения о происхождении использованного Целаном мотива бутылочной почты, многочисленные выказывания, сформулированные в «Бюхнеровской речи» и в качестве афоризмов (в Mikrolithen sinds, Steinchen. Die Prosa aus dem Nachlaß, hg. v. Barbara Wiedemann und Bertrand Badiou, 2005) указывают на то, что Целан знал эссе Мандельштама.

Важнейшим теоретико-литературным взаимодействием с личностью и творчеством Мандельштама можно считать радиоэссе о Мандельштаме. «Творчество Осипа Мандельштама» возникло между «Бременской речью» и «Меридианом» и является важным связующим звеном между двумя главными поэтологическими текстами Целана. Центральные для его поэтики категории и определения: отличие и чуждость, поэзия как диалог, как переплетение звучной и беззвучной речи, как встреча, путь и набросок бытия – формулируются и развиваются в контексте жизни и творчества русского акмеиста. Эссе предвосхищает важные пассажи «Бюхнеровской речи», произнесенной 8 месяцев спустя, в которой зафиксированы дословные заимствования из эссе о Мандельштаме (Böschenstein 1988: 156–159 ; Ivanović: 325–329). В первую очередь этот текст является доказательством того, что Целан разработал лежащую в основе «Меридиана» поэтику из диалога с Мандельштамом. Содержание и структура аргументации эссе выдают глубокое знание не только Мандельштама, но и связанных с ним контекстов. Это касается историко-литературного окружения (позиция в среде русских акмеистов, его отношения с русским символизмом) и научной литературы. Целан объясняет центральные аспекты творчества Мандельштама и его поэтики: творчество как «феномен», как явление, сгущающее реальность, поэзия как диалог, направленный одновременно на прошлое и будущее, временная структура поэзии между воспоминанием и ожиданием, подчеркивание поэзии как разговора, как индивидуального, тварного языкового действия. Эссе, прозвучавшее на северонемецком радио 19.03.1960, возникло между 16.02.1960 и 7–8.03.1960 (сначала в: Ossip Mandelstam. Im Luftgrab. Ein Lesebuch, hg. v. Ralph Dutli, 1988). Целан еще до этого собирался написать эссе о Мандельштаме.

Небольшой, четко структурированный текст состоит из прозаических и лирических пассажей. Два собеседника характеризуют в беседе личность, жизнь и произведения, прерываясь на чтение стихов. Опираясь на мотив чуждости, Мандельштам представлен как необыкновенная личность, соединяющая в себе самые разные качества (с одной стороны, боязливость, с другой – бесстрашие и бескомпромисность).

Затем следует характеристика раннего творчества Мандельштама на примере стихов из первого сборника «Камень». При этом Целан указывает в контексте собственных («Бременская речь», «Меридиан») и мандельштамовских теоретических высказываний на «феноменальный характер» этих строк, в которых, отказываясь от метафор и эмблем, «проявляется» язык как таковой. Язык Мандельштама характеризуется как «актуализированный», индивидуальный, тварный, связанный со временем разговор, стихотворение как близкий к реальности, «земной…тварный феномен», связанный со временем и пространством, неотделимый от личности говорящего. Эти качества, приписанные Мандельштаму как личности и поэту, в дальнейшем переносятся на все течение акмеизма, что не совсем корректно, поскольку здесь не учитываются важные различия между Мандельштамом и Гумилевым. После этого небольшого историко-литературного интермеццо продолжается описание стихов Мандельштама, где они характеризуются как разговор и опрос, в процессе которого выявляется Иное. В рамках феноменологической аргументации Целан характеризует этот процесс как встречу воспринимающего с воспринимаемым, которая «является в языке» как «имя», где знак и обозначаемое оказываются идентичны. Диалогичность и отличие представляются важными аспектами поэзии, которая к тому же несет на себе отпечаток «напряженного взаимоотношения времен» – своего и чужого, находится между «откуда и куда», между воспоминанием и ожиданием. Когда Целан идентифицирует это напряжение прежде всего как реализуемое только в «интервалах», «закоулках» и паузах «вибрато», из-за чего стихи Мандельштама «беззвучны и звучны одновременно», то становится очевидно, что здесь заново сформулированы те мысли, которые составляли языковую рефлексию сборника «Решетки языка».

Эти пассажи демонстрируют, что Целану важен не только Мандельштам, но и артикуляция собственной поэтики. К тому же не все, что он приписывает лирике Мандельштама, оправданно (например, об исчезающих эпитетах). Следующий акцент в аргументации Целана сделан на дискуссии о временной структуре стихов, которую Целан характеризует как «открытую времени», соотнося свойство «открытости» стиха с языковой конкретизацией «указывающего на волю вопроса».

Комментарий двух собеседников прерывается чтением трех стихов Мандельштама из сборника «Камень». Их связь со всем сказанным не объясняется, но становится очевидной при тематизации напряжения между воспоминанием и ожиданием, характерным для лирики Мандельштама. После чтения следуют три новые декламации, каждая из которых вводится коротким объяснением.

В первой из них в нескольких предложениях представляется второй сборник Мандельштама «Tristia». В центре стоят аспекты эмиграции и революции. В контексте сказанного перед этим и со ссылкой на самого Мандельштама, русских символистов и философов истории революция определяется как «прорыв Иного…, возвышение творения». Чтение двух следующих стихов – связанного с революцией «Прославим, братья» и указывающего на еврейские корни Мандельштама «Эта ночь непоправима» – прерывается одним-единственным предложением, заново указывающим на структуру стиха, связанную с воспоминанием и ожиданием, и в этом контексте – на «еврейство» русского поэта. Последний из прочитанных текстов Мандельштама, «1 января 1924», в котором также затрагиваются темы времени и смены времен, вводится представлением третьего сборника стихов («Стихи»). Опираясь на эссе Мандельштама «Слово и культура» (поэзия как «плуг», который «распахивает самые глубокие слои времени» и выводит наружу «чернозем времени») и еще раз указывая на напряжение между взглядом в прошлое и видением будущего, Целан в этом коротком отрывке подчеркивает инаковость, болезненную связь стихотворения с «иным, чужим временем». Характерно феноменологически обоснованное в последнем предложении, встречающееся также в «Решетках языка» и в заметках Целана к «Меридиану» переплетение образа и стиха, видения и речи, глаза и уст. Следующий за последним стихотворением заключительный пассаж, состоящий из нескольких предложений, еще раз подчеркивает функцию поэтического действия, создающего действительность, варьируя формулировки «Бременской речи» («стихи – наброски бытия»). Целан очень неточно описывает мытарства Мандельштама вследствие сталинских чисток и заканчивает эссе указанием на любимую мандельштамовскую форму герундия, «причастия страдательного залога будущего». При помощи наблюдаемой ранее («время участвует») и еще раз предпринятой поэтологической интерпретации грамматического понятия Целан подчеркивает в заключение взаимопроникновение языкового и реального, тварного существования.

Как уже упоминалось, этот текст во многом связан с другими текстами. Наряду с «Меридианом» определенные формулировки предвосхищают стихи из «Розы никому». Например, предложение «Оно (стихотворение) стоит внутри времени» предвосхищает представленный в «Le Menhir» камень, который выдается в глубину и в высоту и тем самым символизирует время. Все это доказывает, что Целан во многом идентифицировал свое творчество с мандельштамовским и что в этом эссе он хотел сформулировать свое собственное понимание поэзии, поскольку здесь едва ли можно говорить о введении в жизнь и творчество Мандельштама, да еще и для широкой публики. Объяснения в эссе ассоциативны и отрывочны и не всегда соответствуют Мандельштаму. Имена и факты, как правило, сообщаются без пояснений, аргументация выглядит несвязной и сложной для понимания из-за используемого Целаном специфического понятийного аппарата. Неудивительно, что эссе не получило резонанса.

В заключение, несмотря на всю эксплицитную и доказуемую близость, необходимо указать на то, что Целан воспринимал Мандельштама с определенной точки зрения. Он был для Целана прежде всего евреем и потому гонимым, изгнанным и стигматизованным поэтом, с которым Целан себя идентифицировал и чьи произведения воспринимал под этим углом зрения. Поэтому Целан совершенно пренебрег интересом Мандельштама к античной, раннехристианской и романской культуре и литературе, а также его занятиями новыми медиа (кино) или феноменами современной цивилизации (спорт).

9.3.2. Оскар Пастиор: «Мой Хлебников»

Поэт Пауль Целан, как известно, происходит из немецкоязычного региона в юго-восточной Европе, представители которого – Целан, Мозес Розенкранц, Роза Ауслендер и др. – занимают важное место в немецкоязычной литературе XX века.

В юго-восточной Европе, хоть и не в Буковине, располагается еще одна немецкоязычная литература – Баната и Зибенбюргена. Происходящие оттуда авторы – нобелевский лауреат Херта Мюллер, лауреат Бюхнеровской премии Оскар Пастиор, Франц Ходьяк и др. – расширили и обогатили немецкоязычную литературу XX века. Обязательная в школьной программе русская литература была с интересом прочитана ими в более зрелом возрасте. Например, Есенина и Маяковского читали и обсуждали в «Действующей группе Банат» – возникшей в начале 1970-х годов авангардной группе, которая чуть позже была разгромлена румынскими спецслужбами.

Субстанциальную творческую рецепцию русской литературы можно обнаружить только у Оскара Пастиора (1927–2006) в его занятиях «заумной» лирикой Хлебникова. Пастиор сам указывал на значение русского писателя для своего позднего творчества, в том числе в своем поэтологическом произведении «Бессмыслица в себе» («Das Unding an sich», 1994). Поздняя лирика Пастиора отмечена специфическим искусством языковой комбинаторики, «языковой алхимией», которая, по словам Пастиора, производится с помощью таких поэтических и песенных форм, как анаграмма, вокализ, палиндром, сестин, вилланель и других звукоподражательных стихов. Исходя из принципа «отсутствия правил по правилам» фрагментируются различные языки, языковые слои, диалекты, социолекты и с помощью вышеописанных средств в игре правильных и неправильных этимологий комбинируются в новые языковые конструкты. Эту технику Пастиор, по его собственным словам, заимствовал у Хлебникова, не учитывая, однако, важных для Хлебникова мировоззренческих контекстов.

Важным документом этого взаимодействия является томик «Мой Хлебников» (2003). В нем собраны тексты Пастиора «о, с и по» Хлебникову – от переводов, или, вернее, переложений, которые Пасти-ор сделал для издания Хлебникова 1972 года под редакцией Петера Урбана («Allerleilach», «Lieb-Satz») до «getoengedroehn um den verstand» (по хлебниковскому «Благовест уму», впервые издано в: «Das Hören des Genitivs», 1997), дополненные поэтологическими рефлексиями и комментариями Пастиора о проблемах и принципах его «продолжения» Хлебникова (по словам Феликса Ингольда в послесловии). Притяжательное местоимение в названии показывает, что для Пастиора в первую очередь была важна демонстрация и продуктивное изображение ощущаемого им «близкого поэтического избирательного сродства» (Ингольд), а не корректное филологически-переводческое сохранение литературного наследия (как правило, неправильно понятого или заброшенного, как жаловался еще Маяковский).

9.3.3.Ингеборг Бахман

Русскими акмеистами восхищалась близко связанная с Паулем Целаном Ингеборг Бахман (1926–1973). Однако близость она ощущала не к Осипу Мандельштаму, а к Анне Ахматовой, которой она посвятила важное в поэтологическом плане стихотворение «Истинно» («Wahrlich», впервые опубликовано в журнале «L’Europa letteraria», 1965).

Бахман произнесла этот текст 12.12.1964 во время вручения премии «premio Etna-Taormina» Ахматовой. Так же как и в целановском восприятии Мандельштама, стихотворение Бахман артикулирует представленное Ахматовой взаимопроникновение словесного искусства и экзистенции. Бахман связывает это взаимопроникновение с определенными условиями. Истинная, сулящая экзистенциальную защищенность речь вырастает из умолкания, из редуцирования автоматизированной и идеологизированной речи, связанной с глубоким страданием и подавлением («Сделать лишь одно-единственное предложение долговечным, / выдержать в шуме слов»). Несущая на себе отпечаток гнетущих политических и идеологических контекстов (период Жданова), лирика Ахматовой вырастает из вынужденно и добровольно принятого на себя молчания и именно поэтому является словесным искусством, за которое поэтесса отвечает всем своим существом. («Это предложение не напишет тот, кто не подпишет».)

Бахман активно включилась в работу над запланированным изданием Ахматовой в издательстве «Пипер», но затем с возмущением отказалась от этого проекта, когда узнала, что в качестве переводчика выбран скомпрометировавший себя деятельностью в гитлерюгенд Ханс Бауманн (автор песни «Дрожат дряхлые кости»).

Для литературного творчества Бахман важней ее интерес к русской прозе XIX века, прежде всего к Достоевскому, Толстому и Чехову. Поэтологические («Франкфуртские лекции») и поэтические тексты (проект «Виды смерти» и «Монолог князя Мышкина») содержат многочисленные аргументативные и структурообразующие указания на русских авторов. Так, в третьей части «Франкфуртских лекций» («Пишущее я»), прочитанных в осеннем семестре 1959/60 года, Бахман обращается к Толстому и Достоевскому как к двум «классическим образцам современного повествования от первого лица (Ich-Erzählung)». Бахман говорит при этом о центральной для всего ее творчества и прежде всего для проекта «Виды смерти» проблематике неуверенного в себе субъекта. Она объясняет это на примере различных типов повествования от первого лица в прозе XIX и XX веков, в которых просматривается распад однозначной повествующей инстанции.

В качестве одного из примеров она приводит современную литературную исповедь в «Крейцеровой сонате» Толстого, где исповедующийся субъект сменяется раздвоившейся повествовательной инстанцией в первом лице. Второй вариант раздвоения повествователя, по Бахман, – это фиктивный издатель, чью специфику она выявляет на примере «Записок из мертвого дома» Достоевского. Не вдаваясь в подробности модернисткой сущности текста, она интерпретирует этот прием как скрывающую субъекта инсценировку, как «игру в прятки с Я, которое должно быть спрятано, чтобы лучше себя выдать».

Творческую рецепцию русской литературы в рамках проекта «Виды смерти» раскрывает прежде всего роман «Малина» (единственная законченная часть трилогии, вышедшая в 1971 году). Сложный, в высшей степени гетерогенный, интертекстуально структурированный текст артикулирует мечты, проекции и рефлексии женского Я, у которого преобладают темы поиска идентичности, несчастной любви, репрессий, насилия и смерти, языка и существования, разрушения идентифицируемой повествовательной инстанции. На близость к Толстому указывает уже мотив «видов смерти». Наряду с Кьеркегором, Хайдеггером и Вагнером, русский писатель является для Бахман непревзойденным мастером изображения «видов смерти» в романе «Война и мир» и в рассказах «Три смерти» или «Смерть Ивана Ильича». Это важные литературные инстанции в романе «Малина». Эксплицитно эта связь сформулирована в главе «Третий муж», где через сны и кошмары возникает фигура отца, представляющая разрушение, грубую силу, пытки и смерть. В травматичном воспоминании-сне об угнетении и унижении женского начала мужским на примере отношений отца к матери и дочери три раза возникает бальный зал из «Войны и мира» как символическое пространство взаимоотношения полов, отмеченное поначалу напряжением между войной и миром, а в конечном итоге насилием. Об этом эксплицитно говорится в диалоге между женским Я-повествователем и ее возлюбленным Иваном.

Что касается Достоевского, то «Записки из мертвого дома» являются важным претекстом для «видов смерти». Бахман сама косвенно намекает на это во «Франкфуртских лекциях». Наряду с мотивом смерти и параллелями между «мертвым домом» и концлагерем, оба произведения связывает проблематика субъекта и расщепление Я-повествователя. Упомянутое раздвоение Я-повествователя в тексте Достоевского косвенно указывает на симбиоз Я и Малины, названный Бахман «двойной фигурой». Неслучайно «Записки из мертвого дома» Достоевского в этом контексте возникают как одна из книг, окружающих повествователя (в главе «Счастлива с Иваном»).

Основное творческое восприятие русского писателя демонстрирует лирический «Монолог князя Мышкина в балетной пантомиме “Идиот”» Бахман – либретто к поставленной Татьяной Гзовской на музыку Ханса Вернера Хенце адаптации романа Достоевского. Написанный в 1953 году текст заменил текст Гзовской, раскритикованный как неудачная обработка «Идиота». Поставлен он был 7 лет спустя в Городской опере Берлина.

Либретто Бахман выдает очень своеобразное взаимодействие с «Идиотом». В языковом и образном плане связанный с ранней лирикой Бахман, текст сильно расходится с оригиналом. Неслучайно «Монолог» завершает сборник стихов Бахман «Отсроченное время» («Die gestundete Zeit»). В неопубликованном «Введении» из наследия Бахман это объясняется законами хореографии, а также желанием артикулировать «собственные намерения», возникшие из взаимодействия с русским оригиналом (Beck 1997: 138 f.).

Бахман редуцирует оригинал до семи картин с семью романными фигурами (Мышкин, Парфен Рогожин, Настасья Филипповна, Тоцкий, Ганя Иволгин, генерал Епанчин, Аглая). В центре хореографической конструкции, редуцировавшей язык в пользу музыки и жеста, стоят Мышкин, Рогожин, Настасья Филипповна и Аглая. Пришедший из тьмы безумия и возвратившийся в нее в конце Мышкин противопоставлен в начале обществу, пребывающему в глупости и изоляции. Он единственный, кому принадлежит «слово, взятое из рук печали», и потому он берет в языке другие фигуры-марионетки в свои руки.

Следующие за этим 6 сцен представляют встречи Мышкина с Настасьей Филипповной (данное ею любовное обещание, от которого она затем отказывается ради Рогожина), с Рогожиным (попытка убийства Мышкина и обмен крестами), с Аглаей (его любовное признание и ее ироничная характеристика Мышкина), а также с петербургским обществом, представленным как беззвучная птичья стая. В седьмой картине изображается убийство Настасьи и новое погружение Мышкина в безумие. Во время этой смены картин Мышкин узнает насилие, власть и поражение любящих, боль и смерть. Он страдает и терпит поражение в чуждом ему мире.

Цитируемая Аглаей в романе Достоевского баллада Пушкина о бедном рыцаре становится в интерпретации Бахман самохарактеристикой изгнанника – на «пути через настоящее / к горизонту, где разорванные солнца лежат в пыли». Кроме того, в либретто затрагивается проблематика рождения нового языка из глубокого страдания и связанного с ним молчания. Но в конце, с уходом Мышкина обратно во тьму безумия («Все ворота опущены, наступила ночь, / и что должно быть сказано, еще не сказано»), ему угрожает опасность.

Удаленный от стиля Достоевского язык Бахман, очевидно, является реализацией нового, освобожденного от автоматизма, отчуждения и ужасов недавней истории языка с необыкновенно плотной, местами трудно доступной метафорикой и символикой. Критическое взаимодействие с языком, отягощенным историей, напоминает Целана, в первую очередь «Бременскую речь». С помощью этого языка, принадлежащего исключительно князю Мышкину, Бахман подчеркивает связь языка и познания. Вышедший из тьмы Мышкин становится ясновидящим и даже пророком (например, в последнем монологе). Ясновидение открывается в описанном выше языке, который одновременно усиливает изоляцию. Кроме того, литературная интерпретация романа благодаря особенному звучанию и музыкальной метафорике Бахман оказывается тесно связанной с музыкальной интерпретацией Хенце (Bielefeldt 2003: 79 f.), что демонстрирует плодотворное сотрудничество обоих художников.

9.3.4.Томас Бернхард: творческое освоение Достоевского, Лермонтова и Кропоткина

Томас Бернхард (1931–1989), без сомнения, относится к тем австрийским писателям послевоенного периода, которые наиболее интенсивно интересовались русской литературой и историей культуры. Прежде всего Лермонтовым, Достоевским, Тургеневым, а также анархистами Михаилом Бакуниным и Петром Кропоткиным. Как известно, Бернхард нашел путь к самому себе и независимость от преследовавшего и почти уничтожившего его мира с помощью искусства, и прежде всего словесного искусства. Это развитие, отображенное в пяти автобиографических томах, немыслимо без ментора – деда Иоганнеса Фроймбихлера, а также без многолетнего изучения философии и литературы.

Выражением этого является интертекстуальная структура его произведений, в которых просматриваются и связи с русской литературой. Во многих автобиографических документах Бернхард указывает на ранний интерес к русской литературе. Так, в монологе «Три дня» (изначально кинематографический портрет Ферри Радакса, 1970) среди поразивших его авторов он называет наряду с Цезаре Павезе, Эзрой Паундом, Робертом Музилем также «Лермонтова, конечно, Достоевского, Тургенева, в общем-то всех русских». В «Стуже» он пишет о произведших на него огромное впечатление «Бесах» («на какое-то время я полностью растворился в “Бесах”»), которые, как ни одна другая книга, повлияли на его духовное обособление и творческое развитие. Частная библиотека Бернхарда содержит многочисленные переводы русской литературы, отчасти сопровожденные подробными заметками: начиная с древнерусского «Слова о полку Игореве», включая Гоголя, Лермонтова, Толстого, Тургенева, Достоевского, Горького и вплоть до Маяковского, Цветаевой, Пастернака и Айтматова (Ritter 2014 , Levkina 2015).

Литературным свидетельством этого интереса являются многочисленные эксплицитные и имплицитные интертекстуальные отсылки в произведениях Бернхарда. При этом наиболее выделяется Лермонтов. Ни один немецкоязычной автор XX века так часто и планомерно не интегрировал произведения Лермонтова, и прежде всего роман «Герой нашего времени», в свои тексты, как это делал Бернхард. Некоторые протагонисты его пьес и романов носят русские имена («Вечеринка для Бориса», Ольга из «Площади героев», Ирина в «Племяннике Виттгенштейна»). Они цитируют русские тексты («Общество охотников», «Известковый карьер»), часто подчеркивается их близость русской литературе (например, близость профессора Шустера c Толстым, Гоголем, Достоевским и Тургеневым в «Площади героев» или же близость князя Мурау и его дяди Георга с Достоевским, Лермонтовым, Кропоткиным и Бакуниным в «Изничтожении»).

Названные интертекстуальные отсылки к русским текстам не являются ни случайностью, ни ученой игрой. Они скорее подчеркивают некоторые из характерных для всего творчества Бернхарда тематических комплексов: кризис субъекта, болезнь, смерть, общественную изоляцию, критику общества. Кризис субъекта, угрожающая ему деформация вплоть до безумия и общественная изоляция находятся в центре романов «Стужа», «Известковый карьер», «Помешательство», драм «Общество охотников» и «Вечеринка для Бориса» и связаны с мотивами стужи, изничтожения и смерти.

Больные субъекты Бернхарда являются представителями застывшего, помешанного и в конечном итоге больного общества, отрицающего притязания на значимость солипсистского разума, против которого они то и дело восстают. Это происходит с ориентацией на русских авторов. Профессор Йозеф Шустер из пьесы «Площадь героев» (премьера в Венском Бургтеатре 04.11.1988) избавляется от католического и подспудно антисемитского австрийского общества самоуничтожением. По словам брата Роберта, он реагировал на состояние духовной монотонности и социальной узости работой в хаосе и беспокойстве, подобно «всем этим русским писателям, которыми он восхищался всю свою жизнь – Толстым, Достоевским, Гоголем, Тургеневым; это был его мир». Такие фигуры, как художник Штраух из «Стужи» (1963) или князь Заурау из «Помешательства» (1967), с их бесплодным, самоуничтожающим разумом напоминают тип «лишнего человека», представленный в русской литературе XIX века от Лермонтова и Гончарова до Тургенева и Достоевского. Неслучайно названные авторы возникают в значимых местах бернхардовских текстов (Levkina 2015).

Бесплодный интеллект и его разрушительное воздействие отсылает к главному герою тургеневской новеллы в письмах «Фауст» (1856), а мотив закрытости в себе и самоизоляции – к «Запискам из подполья» Достоевского (1864). И текст Достоевского, и «Стужу» определяет монологизирование, доминирующая эгоцентричная словесная рефлексия, исполненная отрицания. В отличие от Достоевского, Бернхард радикализует это отношение к миру вплоть до самоустранения, «изничтожения», как говорит название одного из его важнейших произведений. Акцентирование распада и смерти происходит также при помощи русских контекстов, например структурообразующе в пьесе «Общество охотников» (премьера в Венском Бургтеатре 04.05.1974). В то же время автор, присутствующий как рефлексирующая фигура и наблюдатель, рамочно комментирует представленный генералом и обреченный на уничтожение и смерть мир с помощью двух пассажей из лермонтовского романа «Герой нашего времени» (1840), в которых говорится о необходимом смертельном распаде собственного Я. Наблюдатель распада постоянно читает русскую литературу, которую Бернхард, очевидно, идентифицирует с болезнью, насилием и смертью. Эта перспектива представляется оправданной, поскольку многие из эксплицитно названных или имплицитно присутствующих авторов умерли очень рано неестественной, насильственной смертью. Лермонтов погиб в двадцать семь лет, Пушкин в тридцать семь на дуэли, Маяковский в тридцать семь, покончив собой. Этот вывод подтверждает высказывание в романе «Пропащий» (1983), где русская литература характеризуется как «реально смертельная».

Особый профиль обретает восстающий против духовно застывшего, обращенного назад общества в конечном итоге бесплодный, изолированный интеллектуал там, где Бернхард представляет его в контексте анархических общественных моделей, например в романе «Известковый карьер» (1970). Конрад, протагонист-мономан и разрушитель, забаррикадировался со своей искалеченной женой в известковом карьере, чтобы без помех работать над трудом о слухе. С начала своего существования отмеченный «болезнью к смерти» (Кьеркегор), Конрад представляется воплощенным отрицанием всего телесно-чувственного и любого вида обобществления. Он – самое радикальное у Бернхарда воплощение изолированного работника духа, который не в состоянии объективировать мир, находящийся у него в голове, а следовательно, никак не может изложить на бумаге свой труд.

Для косвенной характеристики этого героя Бернхард использует русского анархиста Петра Кропоткина (1842–1921). Его «Мемуары революционера» (первое издание на англ. языке «Memoirs of a Revolutionist», 1890), а также «Генриха фон Офтердингена» Новалиса (издан посмертно 1802) – кстати, обе книги находятся в библиотеке Мурау в «Изничтожении» – Конрад то и дело читает своей жене вслух. Новалиса он читает неохотно, по желанию жены, которая, наоборот, вынуждена терпеть фаворита Конрада Кропоткина. Конрад характеризуется как материалистически ориентированный, отрицающий общество ученый, при этом, однако, необходимо уточнить, что демонстрируемый им асоциальный солипсизм не соответствует общественной модели Кропоткина. Хотя Кропоткин требует эмансипации самоуверенного и независимого индивида от чужого господства и диктата, он видит этого индивида неотъемлемой частью общества, связанного общими целями. В то же время в контексте этих двух прямо противоположных книг Конрад оказывается представителем враждебного искусству интеллектуализма. Он с неприятием встречается с «универсальной поэзией», воплощенной в Новалисе, которая пропагандирует не обособление, а возможное единение всего сущего через искусство. В конечном итоге и любовь Конрада к Кропоткину оказывается большим недоразумением, что лишний раз косвенно акцентирует нарушенную вплоть до аутизма способность к общению. Непонимание высоко ценимого автора и его текста демонстрирует, что Конрад не способен к коммуникации и понимаю даже с автором, который ему наиболее близок.

Последний большой роман Бернхарда «Изничтожение» (1986) является opus magnum в отношении рецепции русской литературы. В нем многократно подчеркивается большое значение ее для немецкой литературы, упоминаются Достоевский, Лермонтов, Тургенев и Толстой. Протагонисты этой рецепции – главные герои Мурау и названный им своим ментором дядя Георг, который знакомит его с мыслями русского анархиста Михаила Бакунина (1814–1876) и с Петром Кропоткиным. Претекстом «Изничтожения» можно считать «Мемуары» Кропоткина в том плане, что судьбы обоих протагонистов, Мурау и Кропоткина, удивительно схожи. Оба происходят из привилегированных дворянских семей, от которых они дистанцируются в ходе сложной душевной и социальной переориентации: в детстве посредством театра, затем через бегство из благородного общества в мир науки и сближение с низшими социальными слоями. Оба характеризуют свое происхождение с помощью театральной метафоры. В отличие от Кропоткина Мурау не в состоянии преодолеть негативное видение существующего общественного порядка с помощью новой общественной модели.

9.3.5.Генрих Бёлль

Биографический контекст

Важнейшим посредником в русских-немецких литературных связях среди авторов ФРГ был, несомненно, Генрих Бёлль (1917–1985). Его литературные и эссеистические произведения документируют это так же, как и многочисленные встречи с советскими писателями (Трифоновым, Распутиным, Солженицыным и др.), некоторые из которых, как Лев Копелев, стали его близкими друзьями.

Бёлль относится к тем немецким авторам, которых в Советском Союзе (с 1952 года) наиболее полно и интенсивно осваивали (Bukowski 1976; Bruhn/Glade 1980). В заметке 1972 года («Показания под присягой» в: «Zeit» от 04.02.1972) Бёлль пишет о том, что его произведения к тому времени были выпущены в трех миллионах экземпляров. Сначала Бёлля прославляли как представителя социально-критического, антикапиталистического и антимилитаристского направления. Это относилось прежде всего к роману «Глазами клоуна» (1963). Роман с восторгом обсуждала литературная общественность Советского Союза. Он даже был поставлен (180 распроданных спектаклей в театре Моссовета в Москве). Более проблемным было восприятие «Группового портрета с дамой» (1971), прежде всего из-за многочисленных намеков на недавнюю немецко-русскую историю (например, тема русских военнопленных в Германии). Советская цензура предприняла при переводе массивные сокращения. Бёлль активно осваивался русскими писателями: Копелевым, Битовым, Аксеновым, Юрием Бондаревым и др.

Однако с начала 1970-х годов в литературной жизни, направляемой культурной бюрократией, ситуация изменилась. Из-за активной защиты притесняемых в Советском Союзе деятелей культуры (например, Солженицына), а также из-за критических высказываний о Союзе советских писателей (например, «Спрашивающий репортер» в «Цайт», 08.04.1977) Бёлль превращается в persona non grata. Вручение ему Нобелевской премии в 1972 году едва ли было упомянуто в официальной лит. прессе («Литературная газета»). С 1973 года он подвергся массивным нападкам, запланированные публикации были сорваны.

Бёлль всю жизнь с восхищением читал русскую литературу, которую он необыкновенно ценил. В ответе на опрос Института русской литературы советской академии наук от 14.11.1969 он называет русскую литературу XIX века «величайшей, самой гуманной и важнейшей в мире». (Werke. Kölner Ausgabe, Bd. 16, 2008). В другом месте он говорит о том, что немецкий язык после 1945 года был освобожден от лексикона национал-социализма, в том числе благодаря «немыслимой чувствительности русской литературы» (сборник рассказов «Ранение», 1983). Гоголя, Толстого и прежде всего Достоевского он неоднократно называл авторами, повлиявшими на его литературное творчество. Многократно подтверждено, что он читал писателей XIX века (Пушкина, Лермонтова, Толстого, Гончарова, Чехова и др.), а также представителей советской литературы (Горького, Шолохова, Федина, Трифонова, Распутина, Ахмадулину и др.) и диссидентов: Солженицына, Владимира Буковского, Александра Гинзбурга. Копелев то и дело рассказывал о том, как он был потрясен интересом Бёлля и его огромными знаниями. Ни один известный немецкоязычный писатель за пределами ГДР после 1945 года не высказывался с такой симпатией и таким знанием о литературе и литературной жизни Восточной Европы, ни в художественных текстах, ни в критических статьях, рецензиях, интервью и письмах.

Еще будучи подростком, Бёлль интересовался русской литературой, и особенно Достоевским. С этим идолом своей юности он впервые познакомился, по собственным свидетельствам, в 1934–1935 годах, посетив лекции Католического академического союза. С них началось исступленное чтение, захватившее его как человека и как писателя. Кроме того, в 1930-е годы он много читал Тургенева, Толстого, Гоголя, Чехова, что документировано в составленном им списке книг 1936 года, а также в блокноте, датированном 1937 годом. В следующем списке книг от 1938 года отмечена покупка «13 томов Достоевского», видимо, уцененное издание «Пипера». Написанные во время Второй мировой войны письма жене Анне-Марии свидетельствуют о постоянном взаимодействии с произведениями Достоевского. Бёлль то и дело говорит о глубоком восхищении русским писателем, вплоть до идентификации. Уже в этих письмах Достоевский предстает защитником христианства, бедных и страдающих (письмо от 18.03.1943), «христианским королем бедных, страждущих и любящих» (письмо от 26.03.1943). Он многократно просит жену переслать ему «Преступление и наказание», «Идиота», «Кроткую», «Белые ночи». По его словам, «Раскольникова», то есть «Преступление и наказание», он перечитал к тому времени уже 6 или 7 раз.

С начала 1960-х годов усиливается интерес Бёлля к обществу, культуре и литературе Советского Союза, который он посетил 7 раз. В 1963 году он впервые отправляется с другими писателями – Рудольфом Хагельштанге и Рихардом Герлахом – в Советский Союз, где знакомится с Копелевым. Это знакомство стало началом тесной дружбы, продлившейся до смерти Бёлля. Во время второго визита в 1965 году, продолжавшегося несколько недель, он еще больше сближается с Копелевым и его женой Раисой Орловой, навещает Эренбурга, знакомится со многими советскими писателями и художниками. В 1966 году он снова отправляется в поездку по Советскому Союзу, в первую очередь в Ленинград по следам любимого русского писателя в рамках подготовки к фильму «Писатель и его город. Ф. М. Достоевский и Петербург» (первый показ 15.05.1969), выпущенному в 1969 году совместно с Эрихом Коком. Во время своего четвертого пребывания в Советском Союзе в 1970 году он знакомится с Трифоновым, а также Солженицыным, чьи произведения хвалит в многочисленных статьях и рецензиях и которого он на некоторое время приютит у себя после того, как тот будет выслан из страны. Другие поездки в Советский Союз были предприняты в 1972, 1975 и 1979 годах. В 1970-е годы официальный Советский Союз по вышеназванным причинам принимал его с возрастающей дистанцией, что, однако, никак не отразилось на его активном интересе к русской литературе. Он говорил о своем интересе и в многочисленных общественных выступлениях, то и дело указывая на значение русской литературы для его собственного творчества, например во «Франкфуртских лекциях» («Об эстетике гуманного в литературе», прочитана в весеннем семестре 1964 г.), а также в Нобелевской лекции «Изыскания о разуме в поэзии», прочитанной в Стокгольме 02.05.1973.

Рецепция Достоевского

Следы чтения Достоевского можно обнаружить во многих текстах Бёлля, как в прозе, так и в автобиографических свидетельствах («Если бы мне пришлось благодарить», 1938, посмертно: Werke. Kölner Ausgabe, Bd. 1, 2004), в эссе («Или, или» в: Jahrbuch der Deutschen Akademie für Sprache und Dichtung 1962, ersch. 1963), во «Франкфуртских лекциях» или в «Звуковых картинах», как, например, «Честертон о Диккенсе» (передача 17.03.1955), где Достоевский провозглашается творцом великих литературных образов Раскольникова и Шатова, в отличие от Тургенева.

Достоевский является центром взаимодействия с русской литературой. Бёлль еще в довоенные годы буквально проглотил его прозу. Его ранняя рецепция Достоевского напоминает во многом мысли немецкоязычных авторов начала XX века, например упомянутых Тракля, Гессе и Дёблина. Его также завораживает литературно обещанное Достоевским отпущение грехов и духовно-душевная встряска христианством, исполненным смирения и любви. В раннем автобиографическом наброске «Если бы мне пришлось благодарить» Достоевский предстает первым из всех писателей, кто заслужил эту благодарность, одним из «четырех великих христиан…, людей великого духа и великого сердца» (наряду с Гилбертом Китом Честертоном, Леоном Блойем и Сереном Кьеркегором). В романе-дневнике «На краю церкви», написанном год спустя (посмертно: Werke. Kölner Ausgabe, Bd. 1), он, лишь слегка завуалировав, пишет о самозабвенном, захватившем его чтении некоторых рассказов («Кроткая») и романов («Бесы»). В более поздних автобиографических документах («Что станет с мальчиком?» 1981), речах (Нобелевская речь), интервью и т. д. Бёлль то и дело указывал на свое восхищение Достоевским. Кроме того, еще в ранней юности он прочел важную научную литературу о Достоевском в немецком переводе, в том числе философа Владимира Соловьева («Три речи в память о Достоевском», 1922) и Николая Бердяева («Мировоззрение Достоевского», 1925).

В упоминавшихся ранее списках чтения и интервью вплоть до 1970-х годов говорится о магическом притяжении произведений Достоевского (например, в «Дорогом господине Грисхабере»). Особенно информативен упоминавшийся ранее ответ на опрос советской академии наук о его отношении к Достоевскому, о его влиянии на собственное творчество Бёлля, о значении Достоевского для мировой литературы и модернизма. В своем ответе Бёлль еще раз подтверждает значение русского писателя для собственного творчества, не вдаваясь в детали, упоминает о своем предпочтении романов «Идиот» и «Бесы». Что касается модернизма, то он считает Достоевского предшественником Кафки, особенно в том, «как он пророчески предвидел экзистенциальную бессмысленность жизни людей в больших городах».

Главное высказывание Бёлля о Достоевском – его выступление на упоминавшейся радиопрограмме «Достоевский – сегодня?» Манеса Шпербера (1971). Там он более подробно рассказывает о развитии отношений с русским автором, подробно характеризует его личность и центральные аспекты творчества. Эти высказывания также важны из-за сопровождающих их поэтологических размышлений. Это касается понимания реализма, особенно вопроса о развитии литературных героев, требования их отрешения от «традиционной иконографии и иконологии», от нормированных идей и ценностей. Достоевский, по мнению Бёлля, достиг этого в князе Мышкине («Идиот»), так как он представляет его не извне, не из перспективы абстрактной идеи, а из специфической чуткости к данностям этого мира, продиктованной повлиявшей на его отношение к миру эпилепсией, из приятия скрытых сторон и бездн этого мира. Особое восприятие сделало из Мышкина и из других «героев» Достоевского изгоев и чужаков, как в социальном, так и в идеологическом смысле, колеблющихся между глубокой верой и радикальным нигилизмом.

В артикуляции этой чужести, касающейся также и самого Достоевского, Бёлль видит в русском писателе предшественника Кафки и экзистенциалистов, в том числе Альбера Камю. Такая характеристика «Идиота» местами напоминает характеристику Германа Гессе. Бёлль и здесь называет Достоевского писателем большого города, в котором как раз аспект чуждости проявляется с особой силой. К специфическому реализму относится, по Бёллю, и то, что Достоевский вскрыл бюргерско-капиталистическое «развоплощение» денег и гнетущую, релятивирующую все представления об этике и эстетике власть денег. Разъяснения о мотиве денег касаются также и самого автора. Бёлль был совершенно убежден в том, что созданные Достоевским герои «являются суммой его собственных душевых и телесных начал», его личным космосом. Прежде всего эту экзистенциальную близость писателя к своим героям Бёлль считает причиной восхищающего многих анализа психолога Достоевского.

Бёлль в своем творчестве неоднократно возвращается к Достоевскому, начиная с упоминания его имени, тем и мотивов, аспектов изображения пространства вплоть до заимствования его литературного метода. Мотив чтения Достоевского встречается как в ранних рассказах («Белладонна», фрагмент 1950, посмертно: Werke. Kölner Ausgabe, Bd. 1), так и в поздней прозе («Женщины у реки» («Frauen vor Flusslandschaft»), 1985). Что касается тем и мотивов, то Достоевский прежде всего в переписке с женой является для Бёлля «социальным христианином», «христианским королем всех бедных, страждущих и любящих». На примере романа «Идиот» он осознает, что противоположностью «здорового» является не «больной», а «страждущий». Благодаря чтению этого и других романов, особенно «Преступления и наказания», Бёлль знакомится с глубоко поразившим и повлиявшим на него литературным изображением мотива смирения, о чем он рассуждает в «Изысканиях о разуме поэзии». По мнению Бёлля, Достоевский – важнейший и достойнейший доверия литературный представитель христианства, основанного на любви и социальной ответственности. «Я не знаю лучшего литературного изображения Иисуса, чем «Идиота» Достоевского», пишет Бёлль в рецензии на «Иисус сын человеческий» Рудольфа Аугштайна («Взгляд назад с горечью», в «Spiegel», 09.04.1973). Важной темой, представленной в «Преступлении и наказании», является выпавший из бюргерско-христианского мира и его ценностей молодой человек.

Явные связи с этим романом Достоевского выдает ранний рассказ «Горящие» (1936–1937, впервые посмертно в «Бледной собаке», 1995). Имя главного героя (Генриха) и определяющее его географическое и социальное пространство (большой город на большой реке, навязанные бедностью уроки) указывают на автобиографические черты. Это короткая, несколько запутанная история молодого разлагающегося человека, который встречается с проституткой Сюзанной. Она занимается своим делом из христианской любви к ближнему, чтобы спасти страдающих душевно и превратившихся в аутсайдеров молодых людей. В любви к ней и в обществе единомышленников Генрих забывает о своих страданиях. Наряду с эксплицитным указанием на Достоевского сочетание Генрих – Сюзанна напоминает «Преступление и наказание», особенно связь главного героя Раскольникова, чья внутренняя раздробленность отмечена в самом его имени, со спасшей его «святой блудницей» Соней Мармеладовой. В характерном для нее слиянии христианского сочувствия и всепоглощающей любви Соня является явным прообразом Сюзанны Бёлля, им обеим приписана функция спасения.

Рецепция Бёлля удивительным образом совпадает здесь с траклевским восприятием Достоевского. Не считая маргинальных указаний в небольших текстах (например, «Беатрикс», посмертно: Werke. Kölner Ausgabe, Bd. 1), Достоевский играет важную роль в ранних произведениях, в том числе и в упомянутом фрагментарном романе «На краю церкви». Автор дневника, во многом напоминающий молодого Бёлля, пишет о захватившем его еще в детстве чтении Достоевского, которое он спустя годы, дистанцируясь, называет слишком ранним и вредным «морфием», потому что то была попытка бегства, ложное средство, создающее иллюзию защищенности для психически и физически страдающего молодого человека. Эксплицитно здесь упоминается новелла Достоевского «Кроткая», к которой отсылает также ранний рассказ Бёлля «Незаметная» (1938, посмертно: Werke. Kölner Ausgabe, Bd. 1).

В тесной связи с темами бедности и страдания находится интерес Бёлля к изображению пространства и социального слоя в романах и рассказах Достоевского. Благодаря своему роману в письмах «Бедные люди», «Преступлению и наказанию» и рассказу «Кроткая» Достоевский является для Бёлля важнейшим писателем, изображающим критичные социальные условия в русской литературе XIX века, точным аналитиком мира мещан и рабочих в больших городах Санкт-Петербурге и Москве, отмеченного бедностью, отчуждением и социальной деградацией. Эти поразившие еще немецких натуралистов социальные штудии напоминали Бёллю о среде, из которой он вышел, – о мире кёльнских рабочих, мещан и мелких чиновников. Он многократно говорит о том, что обнаружил атмосферу «Преступления и наказания» и «Бедных людей» на задворках и в многоквартирных домах Кёльна, в среде маленьких людей, в их образе мыслей, запахах и настроениях (телеинтервью с Петером Хаммом и Ренатой Матаай 18.05.1975, радиоинтервью с Хайнцом Людвигом Арнольдом 20.07.1971). Так, Достоевский оказывается важным и как писатель современного большого города, с его многоквартирными домами, бедными районами, обездоленными, то есть со всем тем, что играло центральную роль уже в ранней прозе Бёлля («Непоследовательность Кристофа Санктйорга», написан в 1936, посмертно: Werke. Kölner Ausgabe, Bd. 1; «Горящие», «Незаметная», «На краю церкви» и др.). В устных (разговор с Хайнцом Людвигом Арнольдом) и письменных высказываниях («Если бы мне пришлось благодарить») Бёлль указывал на связь своих ранних произведений с Достоевским.

К этому же контексту относится одно из важнейших художественных взаимодействий с Достоевским – сценарий упомянутого фильма «Ф. М. Достоевский и Петербург» (1969). В 1965 году Бёлль был приглашен западногерманским радио подготовить сценарий фильма для серии «Писатель и его город». Бёлль с удовольствием взялся за этот проект и скрупулезно готовил его более трех лет во время упоминавшейся ранее поездки в Россию в 1966 году, а также заново перечитывая Достоевского и связанную с темой научную литературу, что документировано в рабочей тетради и в переписке с сотрудниками западногерманского радио. Фильм был запланирован как совместный проект с советским кинематографическим агентством «Новости», которое после завершения работ отказалось от участия под предлогом того, что в фильме подчеркнуты безнадежность и уродство.

Рассчитанный на 30 минут и составляющий 20 печатных страниц сценарий состоит из монтажа цитат, комментариев, отрывков из писем Достоевского и других людей, интервью с жителями Ленинграда и различных высказываний, в том числе внука Достоевского и высланного из Советского Союза поэта Иосифа Бродского (1940–1996). С большим знанием подобранные Бёллем цитаты из Достоевского взяты из различных произведений: «Преступления и наказания», «Идиота», «Подростка», «Кроткой», «Сна смешного человека», знаменитой Пушкинской речи и писем. Они дают хорошее представление о литературном творчестве писателя.

С помощью различных текстов, а также помещенной в конце автобиографии в сценарии нарисована картина жизни русского писателя, представляющая его прежде всего как страдающего, сострадающего, и в то же время вынужденного постоянно гнаться за деньгами и заработком. Что касается отношения к Санкт-Петербургу, то Бёлль характеризует Достоевского как особый вариант фланера с интересом к низшим слоям общества и их нищенским условиям существования. Он оказывается способен к видению этого из-за своей эпилепсии, подобно князю Мышкину из «Идиота». Болезнь, по мнению Бёлля, делает его способным пророчески изображать разрушение отношений между индивидом и обществом, феномен отчуждения и духовной дезориентации в современных больших городах. Кроме того, опыт страдания помог ему непревзойденно изобразить христианство, исполненное сочувствия и бескорыстной любви, воплощенное в Мышкине, который, по Бёллю, стал невиданным до сих пор литературным воплощением сочувствующего Христа. В соответствии с этим наблюдением, и особенно в отношении низших слоев, Санкт-Петербург предстает как восставший из болота, построенный на топях город, постоянно страшащийся, что эти топи нагрянут вновь в виде наводнений, болотистой почвы, снега и дождя. В высказываниях Достоевского о Санкт-Петербурге доминируют, по Бёллю, задние дворы, подвальные лестницы, темные, тесные комнаты, узкие улицы, а не многочисленные великолепные здания.

Упомянутые цитаты поддерживают и объясняют комментарии. Отрывки из «Бедных людей», «Преступления и наказания», а также из «Записок из подполья» подчеркивают, прежде всего в первой части, убогость, бедность, страдания, заброшенность, духовную дезориентацию индивида и связанную с этим склонность с духовным мечтаниям, к развитию гипертрофированных идей вплоть до безумия. Именно это подчеркивается в конце текста Бёлля с помощью высказывания Иосифа Бродского. В последней трети сценария Бёлль неоднократно цитирует «Идиота», тем самым лишний раз подчеркивая тематику провидения, возникшего из болезни и исполненного эмпатии и бесконечной любви.

Фильм получил в Германии в основном положительные рецензии. Советские партнеры отклонили его и даже после некоторых изменений не стали показывать в Советском Союзе. Изображение «города-героя Ленинграда» как темного, отвратительного и безнадежного никак не подходило к доктрине соцреализма с ее главной категорией – «оптимизмом». Кроме того, упомянутое высказывание высланного из Советского Союза три года спустя Иосифа Бродского разозлило функционеров от культуры.

Бёлль косвенно ответил на эту негативную реакцию год спустя в предисловии к альбому «СССР. Советское государство и его люди». Там он написал самое важное про Россию на примере двух вымышленных кинематографических проектов, из которых первый посвящен русскому снегу, оттепели (!) и устранению остатков снега в канализациях. В этой связи, пишет Бёлль, стоит чествовать тех авторов, «которые – говоря символически и прямо – обязательно хотят заглянуть в эти канализации», то есть тех писателей, которые хотят охватить жизнь целиком, в том числе и ее уродство, а потому являются «единственными истинными реалистами».

Художественная проза Бёлля по стилю и структуре также ориентирована на Достоевского – как в структурообразующих мотивах, так и художественных приемах, особенно в речевом слиянии и полифонии. Бёлль сам говорил о стилистическом влиянии прозы Достоевского, не приводя, однако, доказательств. Стилистическая близость проявляется в использовании внутреннего монолога («Путник, когда придешь в Спа…» в одноименном сборнике рассказов, 1950; «И не сказал ни единого слова», 1953) и несобственно-прямой речи («Бильярд в половине десятого», 1959), которые напоминают «Кроткую» и «Записки из подполья». На соотношение между собственными литературными произведениями и аналитической структурой некоторых романов Достоевского Бёлль указал сам в интервью Гансу Людвигу Арнольду. Это прежде всего касается «Группового портрета с дамой». В этом тексте наряду с изображением гуманного антицерковного христианства, представленного Лени Пфайфер и ее сыном Львом, можно обнаружить связи со свойственным русской литературе «истинным реализмом». Бёлль снова выразил желание при изображении таких героев, как Лени, избежать традиционной европейской иконографии, то есть изображения влекомых определенной идеей «героев» с внешней точки зрения, а создать героев, которые «просто существуют». Похожими словами он характеризует в «Достоевский – сегодня?» прозу Достоевского, и прежде всего «Идиота».

Обращения к Гоголю, Толстому и Чехову

В «Групповом портрете с дамой» можно заметить, что не только Достоевский, но и другие русские писатели оставили свой след в творчестве Бёлля. Так, строительный скандал по поводу используемого не по назначению цемента и существующих только на бумаге рабочих, представленный как «скандал мертвых душ», конечно, напоминает роман Николая Гоголя «Мертвые души». Найдены славистом Шольсдорфом списки полны имен русских писателей и героев романов. В том же романе Бёлля есть указания на романы Толстого «Анна Каренина» и «Воскресение», например при характеристике главной героини – внутренне свободной и не желающей приспосабливаться Лени Пфайфер (Hummel 2002: 241 ff.).

Наряду с Достоевским Толстой также играл важную роль для Бёлля. Он часто сравнивал обоих писателей, у обоих находил, к примеру, мотив святой блудницы. Важным свидетельством художественного взаимодействия является написанная для Кёльнского театра в 1970 году обработка драмы Толстого «И свет во тьме светит» на основе перевода Августа Шольца. Одно из самых больших эссе о русской литературе посвящено Толстому. Это написанное в 1970 году под названием «Попытка сближения» послесловие к «Войне и миру» (в переводе Вернера Бергенгрюна).

Исходя из своеобразного толкования романа, Бёлль обсуждает основополагающие поэтологические и общественно-политические вопросы. Статья, таким образом, является попыткой сближения не только с Толстым, но, более того, с русской литературой в целом, с проблемными полями, связанными с отношением Востока и Запада, русских и немцев, со специфическим отношением между литературой и обществом, повлиявшим на историю России. Кроме того, послесловие можно интерпретировать и как попытку сближения с самим собой, например в размышлениях о собственном творчестве, в характеристике своей собственной прозы как «попытки сближения» с новейшей немецкой историей.

Что касается романа «Война и мир», Бёлль рассматривает его прежде всего биографически и контекстуально. Биографически, потому что именно в нем, а не в биографических свидетельствах он хочет обнаружить писателя Толстого. Контекстуально, потому что это наблюдение то и дело расширяется историческими (например, войны Наполеона и Гитлера против России), критическими (высокомерие Запада по отношению к Востоку) и имагологическими (виды приписывания определенных образов у русских и у немцев) проблемами. Последнее, в том числе критика стереотипных образов «чужого» в русской литературе, часто появляется у Бёлля, например во «Франкфуртских лекциях». Ему лишь отчасти удается соответствовать художественному своеобразию «Войны и мира». Так, он пересказывает вкратце структуру романа и неоднократно говорит при этом о позитивной стилистической «обстоятельности», не объясняя, что имеется в виду. По-видимому, подобные определения относятся к характерным для прозы Толстого длинным и сложным предложениям. Более подробно он пишет об «отчаянной» технике сопоставления персонажей и характеристиках определенных персонажей, прежде всего «олуха» Пьера Безухова, который, по мнению Бёлля, в качестве гражданского антигероя во время битвы при Бородино показывает читателю всю бессмысленность и смехотворность войны.

Бёлль сосредотачивает свое внимание на творце романа – личности Льва Толстого. Он сравнивает его с Достоевским, – вряд ли можно ожидать чего-то другого от почитателя Достоевского, – противопоставляет «обстоятельной», «земной религиозности» Толстого, связанной с материей и почвой, «астматическую», «метафизическую» религиозность писателя большого города Достоевского. Толстого с его внутренними противоречиями он видит в биполярной структуре романа, которая, по его мнению, состоит в том, что изображение эпохальных исторических событий связано с изображением повседневности. Такая широта охвата в одном романе имплицитно указывает, по Бёллю, на сложное психическое состояние писателя, душевно-духовная организация которого не поддается однозначной характеристике.

Амбивалентно отношение Бёлля к Чехову, которого он в юности считал сухим, холодным и отчужденным, однако позже в письмах (Петеру Урбану 28.12.1983, посмертно под названием «О Чехове» // Die Fähigkeit zu trauern, 1986), в разговорах с Зигфридом Ленцем, Львом Копелевым и др. характеризует как великого описателя бессмертных идей, как истинного большого реалиста, который в своих нежных, меланхоличных акварелях ближе к истинной России, нежели Горький и прочие реалисты конца XIX – начала XX века. Особенно он хвалил путевые заметки Чехова «Остров Сахалин», что характерно для внимательного к страждущим и изгоям Бёлля.

Диалог с русской литературой эмиграции

В соответствии со своей позицией заступничества за страждущих и униженных Бёлль неоднократно защищал интересы советских диссидентов: Андрея Сахарова (например, «Будет поздно. Мысли о меморандуме Сахарова» // «Die Zeit», 07.02.1969), Андрея Синявского, Владимира Буковского, Александра Солженицына, Льва Копелева и др. Это демонстрируют выступления Бёлля на конгрессах Союза немецких писателей. В 1984 году Бёлль выступил с критикой Союза советских писателей из-за его верности партии и указал, что его функционеры постыдным образом бросили на произвол судьбы репрессированных авторов Ахматову, Войновича, Георгия Владимова и Иосифа Бродского. Почти также однозначно он высказался в 1982 году в письме Бернту Энгельману, председателю Cоюза писателей с левым уклоном. В то же время он всегда старался критически относиться к чрезмерно преувеличенным высказываниям диссидентов, например, к их критике слишком податливого отношения Запада к Советскому Союзу, к их зацикливанию на Советском Союзе, когда речь шла о бедности, страданиях и унижениях. Бёлль идет еще дальше и указывает Буковскому, что доверие к диссидентам из-за такого взгляда на мир и критики Запада может сильно пострадать (Рецензия «О Владимире Буковском. “Эта колющая боль свободы”», Немецкое радио 30.10.1983). Бёлль активно защищал свою позицию как по отношению к Буковскому, так и по отношению к другим советским эмигрантам, таким как Наум Коржавин, которого он упрекает в том, что несмотря на долгие годы, прожитые в западной эмиграции, он не понимает основных ценностей свободной демократии («Открытое письмо Науму Коржавину», сначала по-русски в эмигрантском журнале «Страна и мир», 1984). Бёлль был прекрасным знатоком притесняемых в Советском Союзе писателей: Лидии Чуковской, Александра Гинзбурга, Иосифа Бродского, Андрея Синявского, культурного пространства вокруг «Самиздата» (телевизионное интервью «Панорама» Петеру Мерзебургу 10.01.1972).

Главными советскими диссидентами, за которых он заступался, были Солженицын и Копелев. Бёлль неоднократно высказывался о жизни и творчестве Солженицына. Будучи президентом P.E.N.-клуба, он предложил его кандидатуру на Нобелевскую премию. Он отрецензировал почти все его произведения, вышедшие до 1985 года: «Пленный мир. „В круге первом“ Солженицына» (Merkur, 1969), «Страдания, гнев и покой. О сборнике рассказов Александра Солженицына „В интересах дела“» («Der Spiegel», 30.03.1970), «Небесная горечь Александра Солженицына. „Архипелаг Гулаг“: попытка творческого преодоления сталинского и ленинского прошлого Советского Союза» («Frankfurter Allgemeine Zeitung», 09.02.1974), «Бодался теленок с дубом. О произведении А. Солженицына „Бодался теленок с дубом“» («Мир книги». Телепередача австрийского радио, 04.02.1976 ).

В этих рецензиях Солженицын предстает истинным соцреалистом, высокохудожественно изображающим и преодолевающим советское прошлое в традициях Достоевского и Толстого. Солженицын пишет в состоянии покоя, пришедшего после опыта страданий, при этом не дистанцируясь от него. Например, в «Архипелаге Гулаг» он наделяет голосом всех тех, кого заставили умолкнуть, и тем самым возвращает им человеческое достоинство. В этом качестве он является последователем «обстоятельного» эпика Толстого (ср. упомянутое послесловие к «Войне и миру»), в изображении специфически русского поиска страданий и опыта страданий он наследник Достоевского. Реализм Солженицына, по мнению Бёлля, отмечен строгой, почти математически структурированной и одновременно необыкновенно многоплановой материальностью, которая придает его текстам документальный характер, делает их ясными и исполненными эмпатии. Так, Бёлль видит в романе Солженицына «В круге первом» «политико-историческое, духовно-историческое и общественное» измерение и сравнивает его с «собором». «Огромная масса страданий и истории», которую «складывает и преображает» роман «В круге первом», расположена в образе огромной розы готического собора. Кроме того, Бёлль постоянно защищал Солженицына как от ложных друзей с консервативной правой стороны, так и от Союза советских писателей («Нужно все врем идти дальше. Александр Солженицын и его лагерный дневник “Архипелаг Гулаг”» // «Die Zeit», 11.01.1974) и выступал против использования его имени и его произведений в политических целях (например, он выступил против правой «Национальной газеты» в статье «Неудобная надежда на духовный поворот. О “Трех речах к американцам” Александра Солженицына» // «Kölner Stadt-Anzeiger», 25.11.1975). Солженицын «осуществил переворот» как в литературном, так и в политическом отношении, поэтому он останется в памяти («Привет Солженицыну» // «Frankfurter Allgemeine Zeitung», 09.12.1978) не только как русский, но и как европеец, который то и дело побуждал к размышлению о судьбах Европы. Борьба Бёлля с политической инструментализацией диссидентской литературы правыми органами прессы в ФРГ 1970-х годов превратила его самого в предмет нападок. Из-за своего заступничества он неоднократно подвергался клевете и оскорблениям.

9.3.6. Зигфрид Ленц

Для Зигфрида Ленца (1926–2014) Достоевский также является русским писателем, который больше всех занимал его и побуждал к размышлениям, в том числе в упоминавшемся опросе Манеса Шпербера («Мы и Достоевский»), на который ответил и Бёлль, и в эссе «Достоевский – верующий скептик», вышедшем в 1988 году. Достоевский, как никто другой, по мнению Ленца, воплощает особенности России и ее литературы, как никто другой понимает творчество как акт, охватывающий и определяющий всю сущность человека. Он и Толстой «определяют спектр русской литературы» («Мы и Достоевский»).

По собственному свидетельству, Ленц впервые познакомился с произведениями Достоевского в 20 лет. Он, как и Бёлль, сначала прочел «Преступление и наказание», был захвачен фигурой Раскольникова и его идеями вплоть до частичной идентификации, восхищался изображенным Достоевским напряжением между радикальной легитимацией нарушения закона и голосом совести, ставящим эту легитимацию под сомнение. В своих докладах Ленц, в согласии с взглядами Бёлля, характеризует Достоевского как писателя, для которого «действительность определяется страданием» («Достоевский – верущий скептик»), а существование – признанной и принятой виной. Мир его романов и населяющих их героев нуждается в сочувствии и спасении, спасении в смысле христианской любви к ближнему, воплощенной в князе Мышкине из «Идиота».

Разрываемые страстями и идеями, персонажи романов Достоевского, по Ленцу, являются думающими и действующими носителями идей, но в то же время незаконченными, ищущими существами, по выражению самого Ивана Карамазова, ведомые «потребностью души» трансцендировать свой грешный статус. Примером здесь может служить фигура Раскольникова в «Преступлении и наказании». Как и Бёлль, Ленц считает, что этот роман и его автор поглощены властью денег, что Достоевский – первый романист, который выразительно представил на примере Петербурга современный больший город, исполненный материализма и денег, с его многоквартирками и лишенными растительности улицами. Он считает русского романиста выдающимся политическим писателем.

Творческая рецепция Достоевского Ленцем частично ощущается в текстах «Урок немецкого» (1968), «Городской разговор» (1963) и «Время безвинных» (1961). Прежде всего это касается мотива вины и справедливости. В драме «Время безвинных» Ленц, по его собственным словам, представил проблему несуществующей невинности, ориентируясь на Достоевского, но не под его прямым влиянием. Он ссылается также и на Антона Чехова, прежде всего на его короткие рассказы. Документированные беседы, в том числе с Генрихом Бёллем («О фантазии», 1982), показывают, что Ленц знал произведения и других русских писателей, например Льва Толстого.

Примеры Бахман, Бернхарда, Бёлля и Ленца доказывают, что и после 1945 года в немецкоязычном пространстве сохранялся интерес многих писателей к творчеству Достоевского. Дальнейшими примерами служат «Бесы» Хаймито фон Додерера (1956), «Неизгладимая печать» (1946) Элизабет Ланггессер, роман «Война Финка» (1996) Мартина Вальзера с отсылками к Достоевскому, «Жестяной барабан» (1959) Гюнтера Грасса, напоминающий карнавальный и полифонический стиль Достоевского, а также большое стихотворение Готфрида Бенна «Санкт-Петербург. Середина века» (1948), отсылающее к «Преступлению и наказанию» и опубликованное в «Статических стихотворениях».

9.3.7. Хорст Бинек

Подобно Бёллю, уроженцу западной части Германии, Хорст Бинек (1930–1990), родившийся на ее восточной окраине, в силезском Гливице, активно обращался к русской литературе. Как и Бёлль, он интересовался прежде всего Достоевским, принимал участие в судьбе русских диссидентов и деятелей искусства из Центральной и Восточной Европы. Он один из важнейших представителей упомянутой в предисловии к этой книге «лазаристской традиции».

Условия и причины его заступничества за гонимых русских писателей весьма различны. Интерес к русскому языку и литературе у Бинека связан с унижениями, глубокими страданиями и болью, которые ему самому пришлось пережить в России. В результате ареста в ноябре 1951 года и совершенно несостоятельных обвинений в шпионаже советским военным трибуналом, который был отменен только в 1994 году, то есть через четыре года после его ранней смерти, Бинек был приговорен к принудительным работам с 1952 по 1955 год – три года на угольных шахтах в Воркуте на Северном Урале. В это время, по его собственным словам («Постепенное удушение от криков. Язык и эмиграция сегодня. Мюнхенские лекции по поэтике», 1987), он научился любить русский язык и литературу, начал читать русских писателей: Толстого, Гоголя, Пушкина, Тургенева, Чехова, репрессированных и / или убитых в XX веке Булгакова, Пастернака, Ахматову, Пильняка, Бабеля, Мандельштама, но прежде всего Достоевского.

Опыт Гулага сильно повлиял на жизнь и творчество Бинека, большую и малую прозу в равной степени, на роман «Камера» (1968) и стихотворения. Последнее доказывает «Элегия на смерть Высоцкого» (впервые издано в «Die Worte haben es schwer mit uns», hg. v. Wolf Peter Schnetz u. Inge Meidinger-Geise, 1985), поэтическое воспоминание о пьющем русском поэте, певце и актере, который пил «с водкой забвение» и пел песни о надежде на возвращение из советских лагерей: «И все подпевали. Потому что в каждой семье в то время был вернувшийся из лагерей». Вместе с Высоцким в элегии упоминаются покончившие жизнь самоубийством Есенин и Маяковский, тем самым советский певец встраивается в ряд «растраченных Советcким Союзом поэтов». Прямые указания на пребывание в лагерях встречаются скорее в позднем творчестве Бинека: наряду со стихами прежде всего в позднем фрагменте романа «Лагерь» и в незаконченном сценическом отрывке под названием «Воркута» (посмертно в 2013), где он впервые, по собственным словам, говорит об этом сложном для себя периоде жизни.

Однако косвенные указания на лагеря с самого начала являются неотъемлемой частью его творчества: наряду с элегией в упомянутом романе «Камера» («Die Zelle»), в сборнике «Книга мечты заключенного» («Traumbuch eines Gefangenen», 1957), содержащем лирику и прозу, в «Ночных пьесах» («Nachtstücken», 1959) и в сборнике стихов «Что было что есть» («Was war was ist», 1966). Структурообразующие мотивы изоляции, плена, связанное с этим экзистенциальное сужение индивида указывают на болезненный автобиографический контекст, а также на особенности нарратива, например на структуру романа, состоящего из отдельных «камер». При этом биографический контекст является не доминантой, а составляет основу художественного изображения названных мотивов. Это побудило рецензента книги сказать о том, что трагическое внутреннее содержание текста оказывается почти скрытым художественной обработкой. Но рецензент не видит, насколько изображаемое связано с русскими писателями (например, с Достоевским в связи с мотивами страданий и запертости).

Любовь Бинека к русской литературе, музыке и изобразительному искусству документирована в многочисленных статьях, предисловиях, изданиях, рецензиях, интервью и письмах. Широта охвата русских писателей видна в изданной им антологии «Достоевский для всех» (1981), в сборнике эссе «Солженицын и другие» (1972), в послесловиях к изданиям Гоголя, Достоевского и Катаева. Близость к России выдает его любовь к русским народным песням, о которой пишут его друзья, например Ота Филип, скрытый автопортрет в образах Бакунина и изучающего его студента («Бакунин, интервью», 1970) и др.

Отношение к России, возникшее из несправедливости, унижений, репрессий и страданий, объясняет предпочтения Бинека, его проникнутое сочувствием и идентификацией заступничество за диссидентов из Восточного блока – Филипа, Синявского, Солженицына, Копелева и др., а также многолетний интенсивный интерес к Достоевскому. Бинек одним из первых в ФРГ написал о созданном петербургскими студентами в 1962 году оппозиционном литературном журнале «Феникс» («Справка о Самиздате» / «Солженицын и другие»).

Предпочтение репрессированных и запрещенных «растраченных поэтов» документировано в антологии «Моя хрестоматия» (1984), в которой содержатся произведения Достоевского, Пастернака, Булгакова, Ахматовой, Солженицына и Надежды Мандельштам, а кроме того в эссе, которые – кроме вышеназванных – посвящены другим репрессированным и притесняемым авторам (Осипу Мандельштаму, Бабелю и Бунину). Некоторые из них – лучшее, что после 1945 года было написано о русской литературе XX века в немецкоязычном пространстве. Их характеризует точный анализ с прекрасных знанием историко-литературного и культурно-политического контекста. Свои работы о русской литературе Бинек регулярно публиковал начиная с 1958 года («Достоевский в Кёльне» // Jahrbuch des Kölnischen Geschichtsvereins), многое вышло в 1980-х годах. Некоторые проекты остались нереализованными, например «Новые стихи и статьи о русской литературе» (1984–1985), а также запланированная как исправление советского литературоведения биография Есенина.

В литературно-критических эссе о Солженицыне («Мир как плен. Александр Солженицын и критический реализм», а также «Гибель и восстание. Солженицын и Беккет» // «Солженицын и другие») Бинек старается показать его заслуги как художника слова. Это представляется ему важным перед лицом политической инструментализации в ФРГ, происходящей не без вины Солженицына, по Бинеку, которая, однако, непростительно скрывает высокое литературное качество его прозы («воздействие его литературы способно это перекрыть»). Бинек пытается объяснить это воздействие свойственным произведениям Солженицына соединением художественного слова и этического жеста, «смеси лазаристского опыта и художественной рефлексии», где интенсивное, напоминающее Достоевского изображение человеческих страданий связано с критическим изображением советского государства и его исторически неправильным развитием. И в этом Солженицын является, по Бинеку, подлинным последователем критических реалистов Толстого, Горького и Достоевского. «В круге первом» и «Раковый корпус» (1968) – романы-эпопеи, которые широтой охвата изображенных общественных слоев и связей напоминают Толстого, а сжатостью пространства и времени, а также драматическим сокращением действия напоминают Достоевского. И одновременно проза Солженицына является мостом от критического реализма к литературе модерна по типу Беккета или французских экзистенциалистов во главе с Камю, считает Бинек. С последним его объединяет единство жизни и литературного действия, целостность и ответственность, с Беккетом – подчеркивание изоляции, плена и одиночества людей. В отличие от Беккета это экзистенциальное состояние Солженицын не выбирал добровольно, ему пришлось его пережить. Его герои – изгои, чья судьба характерна для целого общества.

C прекрасным знанием биографического и историко-литературного контекста написано эссе об Осипе Мандельштаме. Опираясь на автобиографию Надежды Мандельштам («Воспоминания», 1970), а также на переводы Пауля Целана, Бинек описывает жизнь необыкновенно талантливого нонкорформиста и потому репрессированного русского поэта. Некоторые оценки очень сомнительны, например когда он отказывает Мандельштаму в поэтическом созревании и развитии или когда переносит мотив плена на поэтические фигуры русских акмеистов. Но в целом при всей краткости Бинеку все же удалось дать точную и адекватную оценку жизни и творчества поэта. Стихи Мандельштама метко представлены как диалогические, семантически амбивалентные и стилистически крайне сложные языковые структуры, в смешении ярко выраженной формы и пророческой артикуляции хаотично-опасного связывающие классицизм и авангард. На удивление компетентны его размышления об эссе Мандельштама и художественной прозе, их характеристика как близкой к Тургеневу, Чехову и Бунину смеси лирики и рассказа, фельетона и философского эссе, указания на стилистическую близость роману Андрея Белого «Петербург» (1913).

Главным предметом художественной и литературно-критической рецепции Бинека является Достоевский. В 1981 году в связи со столетним юбилеем со дня смерти вышли многочисленные работы в журналах, газетах и радио. Эссе Бинека о Достоевском имели несколько целей. В качестве художника слова Бинек подчеркивает прежде всего литературность прозы Достоевского, напряженную, диалогическую структуру романов, рафинированность развития и соединения сюжетных линий, а также искусное переплетение идеи и диалогичного действия. При этом он не столько подчеркивает многократно упомянутый аспект «внутренней диалогичности» в бахтинском смысле, сколько обращает внимание на диалоги между персонажами, например, на взаимоотношения Раскольникова с приставом следственных дел в «Преступлении и наказании». Самый подробный документ интереса к Достоевскому – упомянутая антология «Достоевский для всех», которая на 1600 страницах дает хороший обзор прозы писателя. При передаче таких романов, как «Бедные люди», «Игрок» и «Преступление и наказание», Бинек отказывается от сокращений, а из других произведений берет самостоятельные части, как, например «Исповедь Ставрогина» из «Бесов» и «Великий инквизитор» из «Братьев Карамазовых».

Несомненно, самым серьезным творческим взаимодействием Бинека с русской литературой стала драматургическая обработка «Записок из подполья» Достоевского под названием «Подполье». Работа продолжалась 10 лет (1979–1981) и документирована в трех, отчасти неопубликованных вариантах для театра и радио. Вариант для радиопостановки был сделан в 1981 году для WDR (режиссер Фридхельм Ортманн), вариант для сцены поставлен в том же году в Мюнхенском театре-студии (режиссер Дитер Гакштеттер) (Kemper 2012: 103 f.).

Представленный в главе о Томасе Манне текст Достоевского в обработке Бинека претерпел радикальные сокращения. Две отдельные части оказываются соединены, проститутка Лиза превращается в немую собеседницу монологизирующего человека из подполья (Kemper 2012: 113). Обращает на себя внимание тенденция к встраиванию текста в свою культуру, поскольку Бинек, опираясь на свою интерпретацию в антологии «Достоевский для всех», представляет человека из подполья не в контексте русских дебатов о нигилизме XIX века, а в контексте французского экзистенциализма как инкарнацию радикального неприятия буржуазных форм общества в XX веке, как «бездомного». При этом теряется специфический исповедальный характер человека из подполья, его внутренняя диалогичность. Его речь, связанная с гипостазированием воли, нигилистическим образом подвергающая сомнению самого себя и мир вокруг, в русском оригинале постоянно перебивается противоположными замечаниями, вопросами, исправлениями, «внутренне диалогизируется» (Lehmann 2000: 269 ff.). Подобное самоинсценированное признание, несущее на себе отпечаток предугадываемой встречной речи, является не отказом, а потребностью, выражаясь в стиле Достоевского, мольбой об общении, выражением тоски по христианскому общению, которое избавит от страданий собственной субъективности. Этот центральный для Достоевского аспект диалогической исповеди Бинек игнорировал, возможно потому, что для своей драматургической обработки он использовал не русский оригинал, а перевод Разина в издании «Пипера».

Следы влияния Достоевского можно обнаружить и в его прозе, например, в «Тетралогии Гливиц» (1975–1982). Здесь романы Достоевского напоминает прежде всего сжатие пространства и времени, уплотнение действия, богатого персонажами и событиями, до одного дня в первых трех романах. В неопубликованном типоскрипте под названием «Переживание секунды у Достоевского. Радио-пьеса и эссе» Бинек подробно описал эту особенность романного искусства Достоевского и, аргументируя биографически, связал ее с моментом провозглашенной и сразу же отмененной казни, определившим всю дальнейшую жизнь Достоевского (Pietrek 2012: 345 f.).

9.3.8. Кристоф Мекель

Одним из самых изысканных текстов на тему русской литературы является эссе «Письмо для Баратынского» («Nachricht für Baratynski», 1981) Кристофа Мекеля (род. 1935). Текст на 150 страницах дает подробную и дифференцированную оценку мало известного в Германии русского поэта первой половины XIX века. Евгений Баратынский (1800– 1844) – один из лучших поэтов пушкинской поры. Его совершенные в художественном отношении элегии посвящены темам смерти, разложения, одиночества, содержат скептические и отрешенные размышления о границах человеческого разума, критику культуры, доходящую до нигилизма. Эссе Мекеля – необыкновенно сложный, многослойный текст, включающий биографию поэта, исторический контекст, поэтологическую рефлексию и размышления о месте художника в мире. Сложная интертекстуальная структура демонстрирует превосходное знание Мекелем русской литературы, ее специфики и условий ее создания.

Опираясь на тщательные биографические и исторические исследования, Мекель создает портрет сложной личности, описывает жизненный путь, исполненный унижений, социальной изоляции, резиньяции и меланхолии, характеризует Баратынского как «любящего без возможности любить», освобожденного от чувств и эмоций, как Гамлета, «призванного к размышленью». В этой характеристике русский элегик предстает чуждым реальному миру, находящим свой дом только в языке, асоциальной личностью, несмотря на большой общественный интерес к нему. Он мыслит свою личность только в языке, что ощущается в радикальном уничтожении всех частных следов в поэзии. Основная его мысль: «все – язык». Этот образ создается с помощью контрастов, особенно по отношению к Пушкину. Эссе Мекеля – это также и книга о Пушкине, поскольку Баратынский то и дело сравнивается со своим современником, и, по мнению Мекеля, оказывается им, «счастливчиком русской поэзии», «оттенен». Пушкин представляет все то, о чем мечтает и что недостижимо для Баратынского: южную легкость, элегантность, многосторонность, открытость и безграничность. Он присутствует в образах и цитатах, как противоположность и в тоже время близкий по духу представитель поколения поэтов, измученных царистской автократией.

Эссе Мекеля биографически корректно и все же далеко выходит за рамки простой биографии. Ставя перед собой цель дать возможность неизвестному и несправедливо непризнанному поэту быть услышанным, эссе представляет не только документированные реалии, но и скрытые смыслы и потенции, сообщает о них в виде вопросов и проекций. Завершается эссе перемещением русского поэта в настоящее, изображенное как рационализированное пространство смерти, в котором автор и Баратынский встречаются. Эта одновременность, стилистически подготовленная использованием настоящего времени, основана на критике цивилизации, которая радикально ставит под сомнение разум, веру в прогресс и надежды на будущее и сопровождается пессимистическим осознанием того, что и поэзия, и наука мало что привнесли в культурную эмансипацию индивида. Эта общность в критике цивилизации демонстрируется в заключительном историко-философском сценарии, последняя часть которого, фаза разложения и смерти, оказывается парафразой известного стихотворения Баратынского «Последняя смерть» (1827).

Наряду с биографическим пластом «Письмо» содержит также и автобиографический. Мекель предстает здесь как частное лицо и автор. С одной стороны, это происходит за счет субъективного восприятия личности Баратынского и связанных с ним проекций, особенно за счет сознательного изменения биографических фактов, парафразирования цитат и фиктивных цитат, например когда Мекель декларирует написанный им самим сонет как текст Баратынского или включает в его биографию несуществующих лиц (Schwarz 1984: 238, 240 f.). Автобиографичность «Письма для Баратынского» проявляется также в размышлениях о возможностях и границах литературной актуализации и реконструкции потерянного, об изменчивости дат и фактов в процессе языкового изображения, о власти памяти как инстанции самопознания и совести. Связанные с собственным Я пояснения Мекеля превращаются в самоосмысление; исследования, связанные с Баратынским, оказываются поиском самого себя, многослойной само-рефлексией перед лицом визави в образе Баратынского. Кроме того, самоосмысление касается и отношений между интеллектуалами и аппаратом власти, роли художника в монотонном, застывшем, мертвом мире. Оно прежде всего касается размышлений о существовании в языке как ответе этому миру, о существовании в мировой литературе или «мировой культуре» как одновременности эпох и писателей, которая провозглашается в эссе Мандельштама «Слово и культура» 1921 года, в самом начале процитированном Мекелем.

«Письмо для Баратынского» Мекеля и является таким миром в языке, в котором – и в этом заключается новость для русского поэта – и непризнанные поэты могут найти дом, где они снова обретут голос. Это мир, пронизанный полифонией и диалогом. Эссе оказывается компендиумом различных форм диалогичности. Начинается это с формулировки названия, которая не только обозначает коммуникативный акт, но в использовании предлога «для» подчеркивает его значение для адресата и особые, тесные отношения между отправителем и адресатом. Мекель цитирует вначале реминисценцию из Баратынского из эссе «О собеседнике» Мандельштама в контексте метафорики бутылочной почты, которую Мандельштам использует, чтоб подчеркнуть принципиально диалогичный характер поэзии. Мекель цитирует Мандельштама, который, в свою очередь, цитирует Баратынского. Сложно высказать более ясно идею синхронии эпох, заклинаемое Мандельштамом в эссе «Слово и культура» прошлое, актуализируемое в поэтическом слове. Текст этот оказывается многоголосым также благодаря многочисленным интертекстуальным отсылкам к другим авторам: Пушкину, Шкловскому, Т. С. Элиоту, Альберу Камю, Оноре де Бальзаку, Готфриду Бену, Гюнтеру Айху, Георгу Траклю, Оскару Лёрке и др.

В многоголосом литературном пространстве «Письмо Баратынскому» становится документацией и программой, артикуляцией желания в противоположность литературоведению стать истинным поверенным непризнанных поэтов, «потерянных сил поэзии», «забытых шансов поэзии». Будь то «братская эпистола для Цветаевой», «братский эпос» о Малкольме Лоури, рассказ о Фернандо Пессоа, Александре Блоке или Миклоше Радноти, «прозаический концерт для Блеза Сандрара» и др. Вершиной диалогического поведения является заявление дать явившемуся в настоящем Баратынскому прочесть то, что он сам написал 150 лет назад, познакомить русского поэта с его собственными произведениями через посредничество поэта Мекеля. Кроме того, интертекстуальной структурой Мекель подчеркивает исконное родство всех поэтов в рамках мировой литературы. Примером служит интеграция голосов Мекеля и Элиота в знаменитое стихотворение Баратынского «Последняя смерть».

Эссе Мекеля о Баратынском является выразительным примером в высшей степени сложной усваивающей рецепции русского писателя. Мекель сознательно выделяет и без того доминирующий пессимистично-критический аспект произведений Баратынского, например в цитировании в самом начале посвященного теме страданий стихотворения «Когда взойдет денница золотая». Он стремится сделать Баратынского современником и собеседником, вернув в процессе беседы искусству подобающую ему функцию: оно должно не просто «писать красивые книги и хорошие стихи», а стать «главным свидетелем мирового опыта», по-новому формулируя мысли о литературе, индивиде и развитии общества.

По устному свидетельству Мекеля, эссе о Баратынском стало результатом и неотъемлемой частью долголетнего интереса к русской литературе, поощряемого Иоганнесом Бобровским. Наряду с устной информацией этому можно найти подтверждения во «Франкфуртских лекциях» («Об авантюрах поэзии», прочитаны в осеннем семестре 1988/1989), а также в вышедшем в 1992 году романе «Бумаги Саламу-на» («Shalamuns Papiere»). В последнем мы наблюдаем игру с историко-литературными данностями и личностями, чтобы освободить их от устоявшихся временных и научных закономерностей. Александр Пушкин представлен здесь освобожденным от семейных и общественных оков. В «Бумагах Саламуна» переделаны все существующие до сих пор историко-литературные изображения русского поэта, его смерть на дуэли оказывается фикцией и маскарадом. Пушкин в этой версии пережил дуэль, был излечен в поместье своего друга историка Александра Тургенева при помощи немецкого хирурга и отправляется как француз под именем Матье де Комбель в Париж. Там он неожиданно встречается со своим учеником Николаем Гоголем, но в паническом страхе пытается избежать этой встречи и умирает – такова информация Кристофа Мекеля – «в полной неизвестности» в Париже. Здесь мы также сталкиваемся с мотивом поэтического перерождения поэта, который в противоположность Баратырскому из известного автора превращается в никому неизвестную личность на чужбине. Это одновременно и субверсивная попытка поставить под вопрос устоявшийся, в языковом и в содержательном плане застывший историко-литературный дискурс.

9.3.9. Герхард Майер: «Война и мир» Толстого как лейтмотив в романе «Бородино»

К числу интересных примеров художественной рецепции русской литературы в Швейцарии относится адаптация «Войны и мира» Толстого в вышедшем в 1982 году романе «Бородино» из «Амраинской тетралогии» Герхарда Майера (1917–2008). В центре романа находятся прогулки и сопровождающие их беседы и воспоминая двух друзей и коллег Баура и Биндшедлера. Место действия, провинциальный городок Амраин, и предмет воспоминаний – семейная история Баура – поначалу разворачиваются в ограниченном пространстве, но затем начинают внутренне расширяться возникающими в беседах рефлексиями и ассоциациями.

Провинция и личная история становятся парадигмами мира и мировой истории. В систему ассоциативных связей включается русская культура и природа. И то и другое восхищало Майера всю жизнь. Романы Толстого, музыка Шостаковича, древнерусские церкви и мотив русской березы являются неотъемлемой частью прозы Майера (Bakshi 2009: 109). Название романа «Бородино» напоминает об описанном в «Войне и мире» сражении между русскими и французами 26.08.1812, которое хотя и принесло Наполеону победу, в то же время стало началом его падения. Проходящие лейтмотивом реминисценции из «Войны и мира» структурируют в романе Майера карнавальные и расширяющие его ассоциации: главные персонажи (Наташа Ростова, Андрей Болконский), события и ситуации из текста Толстого, процитированные, становятся частью видений Биндшедлера или Баура, расширяют их восприятие реального мира до рефлексии об отношении внешней и внутренней действительности, провинции и универсума, от разыгранного хаоса и испуга (выстрелы из мортиры и барабаны карнавала в Амрейне) до грохота сражения всемирно-исторического масштаба (пушки битвы при Бородино).

«Бородино» начинается с эпиграфа из «Войны и мира», где говорится о неспособности разума направлять человеческую жизнь. Диалог между Бауром и Биндшедлером, составляющий роман Майера, и обогащающие его интертекстуальные референции подчеркивают причастность и потенциальность, полноту в простом, демонстрируют, что единичное не имеет смысла без связи с другим, со своей противоположностью. Автобиографические рассказы Баура о встрече ветеранов, об истории Амраина вызывают у Биншедлера цепочку образов о литературно и духовно преображенной России через роман Толстого «Война и мир». В этих видениях происходит взаимопроникновение природы и истории, жизни и смерти. Наблюдения природы, как, например, наблюдение за Большой Медведицей на небе, вызывает в памяти русских медведей как символ агрессора России, которому тут же противопоставляется пострадавшая Россия в образе смертельно раненого при Бородино, смотрящего на звездное небо Андрея Болконского. Таким же образом важные всемирно-исторические и историко-литературные события переплетаются со швейцарскими провинциальными историями. Так, например, Наташа Ростова предстает в этих видениях матроной, поглощающей национальный швейцарский суп с блинчиками и жаркое из говядины. Роман Майера создает многогранный литературный универсум, в котором обилие всевозможных связей в наибольшей степени связано с интертекстуальными отсылками к роману Толстого.

9.3.10. Поздние адаптации «Обломова» Кретцем, Керблем, Рюкером и Вагнером

В последние три десятилетия удивительную актуальность сохранял роман И. Гончарова «Обломов». Его рецепция, о которой уже было сказано в главе об Уве Грюнинге, переживает очередной расцвет в текстах Франца Ксавера Крётца, Йорга Михаэля Кёрбля, Гюнтера Рюера и Бернда Вагнера, а также становится предметом многочисленных обработок на радио, в кино и телевидении (Schümann 2005). Способы взаимодействия с этим текстом различны, однако для всех важен прежде всего мотивный комплекс пассивности и безделия, а также противопоставление Обломова и Штольца, которое превращается в антагонизм России и Германии, или Востока и Запада.

У драматургической обработки романа Крётцем (р. 1946) под заголовком «Обломов, или Друг страстей» сложная история возникновения и постановки (Schümann 2005: 250 ff.). В последней версии, написанной в 1989 году, объемный текст Гончарова сократился до двух актов, в каждом из которых по 5 сцен. Соответственно сократилась и временная и пространственная структура романа, а также система персонажей. Определяющими в пространстве стали комната и кровать Обломова. Действие сосредоточено на отношениях между главным героем, Штольцем и Ольгой. При этом мужские персонажи оказываются еще большими антагонистами, чем в романе: Обломов представляет позднефеодальное дворянское общество, прозябающее без смысла и социальной цели, а Штольц выступает как рационально действующие безжалостное должностное лицо. Поскольку и Ольга, сложный персонаж у Гончарова, представлена в драме как ограниченная, отчасти смехотворная, материалистически мыслящая фигура, то в результате возникает мрачная картина общества, не просветляющаяся даже оттого, что в конце герои Крётца не умирают и тем самым у них появляется шанс задуматься о возможности осмысленного существования.

Шире и радикальней, чем у Крётца, драматургическая адаптация «Обломова» у выросшего в ГДР Михаэля Кёрбля (р. 1950). «Сон Обломова. Немецкая драма» (написана в 1983, премьера сценического чтения в Берлинер Ансамбль в 1996) является литературным гротеском, лишь отчасти напоминающим роман Гончарова. В нем мы сталкиваемся с абстрагированным пространством, обозначенным как «местность», отсутствием субстанции и непоследовательностью героев, их неспособностью к коммуникации, а также с действием, происходящим между действительностью и сном. В этом качестве текст Кёрбля является, с одной стороны, опровержением представленного Гончаровым реализма в литературе, с другой – сведением счетов с миропорядком, основанным на прибыли и духовном и общественном оцепенении, окрашенным экзистенциальной философией (Schümann 2005: 284 ff.).

Также авторами из ГДР написаны два других прозаических текста, отсылающих к «Обломову» Гончарова: вышедший в 1991 году роман «Отто Бломов. История одного квартиранта» Гюнтера Рюкера (1924– 2008) и вышедший в 1999 году рассказ «Клуб Обломов» Бернда Вагнера (р. 1948). Последний упоминает в названии клуб, главным условием вхождения в который было безделье. К русским и немецким членам относится писатель Макс, который не может подчиниться этому вердикту, несмотря на свою безуспешность. Свои несчастия в профессии и в любви – практичный друг и соперник Шульденрайх женится на его подруге по чату Ирене – Макс обрывает добровольным уходом из жизни. Некоторые соответствия с романом Гончарова связаны со сформулированным в названии центральным мотивом безделья, который, однако, оказывается модифицирован, так что протагонист Макс отказывается подчиняться коллективной, институционализованной в директивах пассивности. Однако это не помогает ему избавиться от общественной изоляции.

«Отто Бломов. История квартиранта» Гюнтера Рюкера представляет собой пикарескную адаптацию «Обломова» Гончарова. Это история молодого, вернувшегося с войны солдата Отто Бломова, лишенного всяких связей, который идет по жизни без цели и смысла, постоянно меняя профессии, идентичности, постели и женщин в восточной послевоенной Германии. С главным героем Гончарова его связывают пассивность и неспособность к социальной интеграции, существование «квартиранта» в глобальном смысле слова, как человека без собственной идеологической позиции, который пассивно принимает мир, а не идет ему навстречу.

С другой стороны, «герой» Рюкера куда в большей степени персонаж без идентичности, без стержня, что подчеркивается тем, что он, в отличие от героя Обломова, постоянно меняет постели. Иной оказывается и система персонажей, и, соответственно, построение конфликта. В основе лежат не отношения протагониста с двумя другими главными героями (Штольцем и Ольгой), а социальное поведение Бломова с многочисленными, зачастую поверхностными контактами. Роман Рюкера является развлекательным, отчасти критичным изображением послевоенного общества, духовно и материально разрушенного. Творческое взаимодействие с Гончаровым происходит здесь лишь отчасти.

10. Тенденции и перспективы после 1989 года

С 1979 года важнейшим фактором повышения интереса к России явились перестройка и гласность. Публицистические и литературные издания, возникшие в этом контексте, едва ли возможно здесь представить даже в первом приближении. В области литературы вышли многочисленные путевые заметки и воспоминания (Hoge 2012). В текстах Герда Руге, Арно Сурмински, Херты Мюллер, Вольфганга Бюшера и др. была предпринята попытка сближения с топографией, историей, менталитетом и культурой России, в них говорилось об изменчивом и проблематичном отношении русских и немцев в прошлом веке. Об этом идет речь в романах «Качели дыхания» (2009) Херты Мюллер или «Размытые образы» (2003) Улы Ханс. И все же то и дело встречаются старые клише о русской широте и бесконтурности страны, связанной с этим «русской душе» и т. д.

Наряду с этими книгами, посвященными прежде всего изображению России и ее отношениям с Германией во время Второй мировой войны и в послевоенное время, в немецкоязычной литературе встречается и многогранная и дифференцированная рецепция русской литературы, о которой будет сказано далее на примере отдельных авторов и текстов.

10.1. Инго Шульце

Одним из самых примечательных примеров рецепции русской литературы после объединения Германии является творчество Инго Шульце (р. 1962), приобретшего известность сборниками рассказов «Simple Storys» (1998), «33 мгновенья счастья» (1995), «Адам и Эвелин» (2008) и др. Выросший в ГДР писатель в 1992–1993 годах жил в Петербурге и выпускал там газету-анонс «Привет, Петербург», что стало началом его интенсивного интереса к русской литературе в последующее время. Петербург сделал из него писателя, сказал Шульце в своем «Представлении в Дармштадской академии» («Deutsche Akademie für Sprache und Dichtung. Jahrbuch 2007»). Эта рецепция документирована многочисленными публикациями литературных текстов, а также статей и рецензий о Хармсе, Чехове и Сорокине.

Главными русскими собеседниками становятся для него московские концептуалисты, сформировавшийся в 1980-е годы русский вариант деконструктивизма, представленный Дмитрием Приговым, Львом Рубинштейном и Владимиром Сорокиным. Прежде всего последний, по словам Шульце, более всего повлиял на его раннюю прозу. Сорокин и некоторые работы русского критика и культурфилософа Бориса Гройса стали для него «катализаторами» и «акушерами», способствовали его «коперниканскому перевороту», утверждает Шульце в своей лейпцигской лекции по поэтике под названием «Тысячи историй недостаточно», прочитанной в 2007 году.

Продуктивным и оригинальным примером взаимодействия с русской культурой стали упомянутые «33 мгновенья счастья. Записки немцев о приключениях в Питере». Вышедший в 1995 году сборник рассказов содержит 33 различных по размеру и стилю истории, которые предваряет фиктивный рассказчик по имени Гофманн. В гротескном стиле они рассказывают о Санкт-Петербурге и его окрестностях, о русской жизни начала 1990-х годов, деформированной бедностью и нищетой, хаосом и насилием.

Впечатление гротеска возникает вследствие соединения прямо противоположных вещей. Так, например, в главе «Единственное время» семейное счастье пожилой супружеской пары, основанное на любви и взаимоуважении, вдруг оборачивается садистским убийством женщины. В главе «Уважаемая» объективный, казалось бы, рассказ обвиненного в убийстве работника сауны переходит в почти абсурдное, невероятное и жуткое изображение сексуального насилия, кончающегося актом каннибализма. Изображая как будто бы вполне реальные способы выживания, Шульце вводит в их описание скатологический аспект и развенчивает реалистические картины жизни как языковые игры.

Рассказы Шульце не являются прямым отображением мрачной реальности Санкт-Петербурга 1990-х годов, а представляют собой художественные языковые конструкции, состоящие из различных дискурсов, которые содержат многочисленные следы русских литературных текстов. В упомянутой лекции по поэтике Шульце говорит о том, что он писал «с русской литературой в ушах», и этот слух проявляется в сложной интертекстуальной структуре рассказов. В текстах Шульце присутствует вся русская литература: Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Достоевский, Чехов и Андрей Белый, Хлебников и Хармс, Набоков и Булгаков, и так вплоть до концептуалистов. Сигналами интертекстуальности выступают эксплицитное цитирование имен, например Пушкина, имплицитные отсылки к автору через имена его героев, например «Иван Топорышкин» (Д. Хармс), названия романов как прием характеристики персонажей («Герой нашего времени»), цитаты из драм Чехова «Платонов», «Чайка», «Три сестры», «Дядя Ваня». Рассказ «Прошло» представляет собой модернизированный вариант пушкинского «Станционного смотрителя» (1831), перенесенный в Россию конца 1980-х – начала 1990-х годов. Кроме того, сборник рассказов изобилует отсылками к текстам Булгакова, Хлебникова, Хармса, Набокова и др.

Доминирует, однако, русский концептуализм. Это настолько очевидно, что русская критика отнесла «33 мгновенья» к русскому постмодерну (Urupin 2002: 82). Предпочтительным предметом рецепции является для Шульце творчество Владимира Сорокина (р. 1955), который стал одним из важнейших представителей русского постмодерна благодаря роману «Норма» (написан в 1979–1984, издан в 1994), рассказам «Обелиск» (1992), «Тридцатая любовь Марины» (1984) и др. Картины русской жизни исполнены в этих произведениях насилия, сексуальности, извращений, которые представлены не как отражение реальности, а как дискурсивные конструкции. Человеческое существование предстает при этом как факт языка, как пребывание в плену норм и ценностных установок, реализуемых автоматизированным и отчужденным языком и определяющих все проявления жизни вплоть до оргазма (пример «Тридцатая любовь Марины»).

Сорокин деформирует агрессивные и провокационные философские, религиозные и литературные дискурсы, определяющие сознание русских и легитимирующие диктатуру и насилие, например марксистскую идеологию (Urupin 2002: 84). В них проникают, разрушая их, элементы ужасного, насильственного, сексуального и скатологического. Гимн коллективному труду пародирует традицию соцреализма, изображения природы в стиле реализма XIX века деформируются отталкивающими картинами сексуального насилия (например, в «Романе», написанном в 1985–1989, опубликованном в 1994). Карнавализованные тексты Сорокина приобретают асемантическую валентность, становятся жуткими гротесками, в которых рассказчики и персонажи лишаются субъективности, становятся текстуальными телами, состоящими из различных претекстов. Отвергая любую социальную или эстетическую цель, «письмо» Сорокина бунтует против реальности и смысла.

Шульце присоединяется к описанным выше нарративным стратегиям с их стилистическими и структурными чертами, но использует их не так агрессивно и бескомпромиссно, как Сорокин (Urupin 2007: 71). Сломы не настолько резки, язык менее груб, нарушения табу не так радикальны. Его литературные конструкции, определяющие их гротески и преувеличения, больше указывают на «лихое время», духовную дезориентацию и социальное обнищание в России времен перестройки. Тема дезориентации определяет и технику повествования – сбивчивое и путанное столкновение различных дискурсов, например социального, религиозного и табуизированного сексуального в последнем рассказе сборника. Речь в нем идет о том, как избитого, умирающего, уродливого старика подбирает на улице прекрасная любящая женщина – «врач», и как затем она раздевается перед ним, побуждая к последнему оргазму, и как в финале глазеющая, взволнованная публика объявляет ее святой. Сознательными подражаниями Сорокину («Обелиск»), по словам Шульце, являются также рассказы «Поиск сокровищ» и «Голосование» в «Новых жизнях».

Наряду с упомянутыми писателями и Э. Т. А. Гофманном, на которого указывает имя фиктивного рассказчика в «33 мгновениях», еще одним родоначальником гротескных структур в прозе Шульце является Н. Гоголь. Так, рассказ «О носах, факсах и нитях Ариадны» (1994) (тесно связанный с «33 мгновеньями») представляет собой переписку по факсу между автором и его умирающим другом, графиком Хельмаром Пендорфом. Темой писем является жизнь Шульце в Санкт-Петербурге. Здесь также речь идет о петербургском быте начала 1990-х годов, об истории города, его топографии, о нищете, черных рынках и сомнительных махинациях. Название отсылает к знаменитой фантастической новелле Гоголя «Нос», действие которой разворачивается в Петербурге. У Шульце нос также оказывается двойником «Я», воплощает определенные духовные состояния, его желания и особенности восприятия чуждой среды. Кроме того, нос является связующим звеном, гарантом и визуализацией художественного диалога с Хельмаром Пендорфом, в чьих рисунках он запечатлен.

Рассказ о Санкт-Петербурге обладает несомненными художественными достоинствами. Наряду с реминисценциями из Гоголя он содержит литературные аллюзии на переменчивую историю города и судьбу его жителей, например на страдальческую жизнь и творчество Ахматовой, цитаты из «Воспоминаний о Ленинграде» (сначала по-английски под названием «Less Than One», 1986), отсылки к Платонову, Осипу и Надежде Мандельштам, Сорокину и Достоевскому.

В литературно-критических работах Шульце значительное место занимают русские писатели, которые важны для его творчества. Это касается, например, «отца короткой истории» Чехова. В рецензии на изданный Петером Урбаном сборник рассказов Чехова Шульце высоко оценивает игру с дискурсами и литературными направлениями, строгий рисунок кажущихся абсурдными событий, «взаимоналожение» тонов («Соловей пел что есть мочи» // «Frankfurter Allgemeinen Zeitung» 12.12.2000). Шульце считает, что Чехов явился учителем всех тех русских писателей, которые особенно сильно повлияли на его творчество: Хлебникова, Хармса, Сорокина и Виктора Пелевина.

Хармс является героем другой рецензии Шульце («С Хармсом все можно выдержать» // «Frankfurter Allgemeinen Zeitung», 03.12.2002), характеризующей его как писателя, который еще больше, чем Хлебников, демонстрирует абсурдность языка в эпоху сталинской диктатуры, его отчуждение и деиндивидуализацию. В рецензии о «Норме» Сорокина («Норма романа» // «Frankfurter Allgemeinen Zeitung», 23.03.1999) Шульц вновь подчеркивает значение этого русского писателя для собственного творчества. Наряду с темой абсурда Шульце интересует в этом романе многослойность структуры и стиля, а также приемы деконструкции персонажей, редукция образа до языка, которому, в свою очередь, также грозит разложение.

10.2. Ханс Иоахим Шедлих

Заложенная русскими писателями XIX века художественная традиция не прерывается до сих пор и представлена в творчестве современных немецких писателей. Об этом свидетельствует, в частности, вышедший в 2010 году роман Ханса Иоахима Шедлиха (р. 1935). «Путешествие Кокошкина». Очевиднее, чем Достоевский, Толстой или Тургенев, повлиял на Шедлиха первый русский нобелевский лауреат Иван Бунин (1870–1953). В романе Шедлиха 90-летний русский эмигрант Федор Кокошкин, отправляясь в путешествие по России, начинает путь в историю, как свою собственную, так и историю Европы первой половины ХХ века.

Кокошкин – сын убитого большевиками в Петрограде министра правительства Керенского. Эмигрировав в 1921 году из России, он оказывается со своей матерью в Берлине, затем в 1933 году его изгоняют из Германии национал-социалисты, и он через Прагу отправляется в США, где делает карьеру профессора биологии. Повествование ведется в двух планах: первый изображает переезд из Саутгемптона в Нью-Йорк на пароходе «Queen Mary 2», во время которого герои беседуют о России и не только, второй представляет собой воспоминания Кокошкина, которыми он делится с сопровождающим его в Россию чешским библиотекарем Хлавачеком.

Тема «русские в Берлине» представлена здесь очень ярко и детально. Перед читателем проходит юность героя, на которую отложили негативный отпечаток Октябрьская революция, сталинизм и национал-социализм, юность, отравленная травматическими переживаниями, но, одновременно и освященная незабываемыми встречами с писателями Владиславом Ходасевичем, Ниной Берберовой и Иваном Буниным. Последний присутствует в романе Шедлиха и как предмет личных воспоминаний героя, и как автор произведений, с которыми роман связан интертекстуальными отношениями.

Структурообразующей является связь с известной новеллой Бунина «Господин из Сан-Франциско». Подобно описанному там роскошному пароходу, перевозящему труп господина из Сан-Франциско с Капри в США, корабль «Queen Mary 2» в «Путешествии Кокошкина» представляет собой закрытое промежуточное пространство между Старым и Новым светом, топос, символизирующий потерянность и бездомность человека. Намного отчетливее интертекстульно маркированы пассажи из бунинских рассказов «Солнечный удар» и «Первая любовь». Последний цитируется на двух страницах, вызывая меланхолический образ природы и деревенской жизни дореволюционной России Тургенева и Чехова и характеризуя все то, что связывает эмигранта Кокошкина с Россией. Вводя обширную цитату из рассказа «Солнечный удар», описывающего мимолетную встречу двух путешественников и проведенную вместе ночь, Шедлих раскрывает психологическую тему неудовлетворенного влечения старика к молодой попутчице.

10.3. Рецепции Третьякова

Представляет интерес заметный с 1990-х годов факт повышенного внимания к советской теории литературы. Примером может служить рецепция произведений представленного в главе о Брехте Сергея Третьякова. Еще в 1970-х годах как в ГДР, так и в ФРГ он был предметом теоретико-литературных дискуссий, не в последнюю очередь из-за того, что в сформулированной им концепции «литературы факта» фикциональное письмо оказывается объединенным с документальным и теоретическим. Работы Тамары Мотылевой в СССР, а в ГДР – издания и комментарии Фрица Мирау подготовили восприятие идей Третьякова в ГДР 1970-х годов, где он стал для таких писателей, как Фолькер Браун, авторитетным теоретиком операционной литературы, игнорирующей границы не только между отдельными жанрами, но и между искусством и жизнью (см. запись в «Рабочей тетради» Брауна 16.05.1977).

В ФРГ в это же время к наследию Третьякова обратились левые интеллектуалы, такие как Эберхард Кнёдлер-Бунте, а также слависты Карла Хилшер и Ханс Гюнтер – издатели и комментаторы произведений Третьякова, например в журнале «Эстетика и коммуникация» (1971). Чуть позже под влиянием советских и восточногерманских публикаций советским писателем заинтересовался Яак Карсунке.

В настоящее время примером творческой рецепции Третьякова в Германии может служить многообразное творчество Аннетты Грёшнер. Автор романов («Московский лед», 2000), научно-популярных книг и эссе, Грешнер исследует с опорой на Третьякова возможности современной «литературы факта», в которой в первую очередь подчеркивается операционная составляющая литературы, понимание творчества как документации и общественного действия. Грёшнер опубликовала эссе о Третьякове. Из всех его произведений на нее, по ее собственным словам, больше всего повлияла «Биография вещи» (1929). В соответствии с «Биографией вещи» в центре ее литературных текстов стоят вещи, говорящие о людях, которым они принадлежат («10 вещей. Из жизни Труде Менцингер», в наст. момент не опубликовано). Исходным пунктом для творчества являются вещи, дающие информацию о биографии человека. Также под влиянием Третьякова написаны теоретические исследования об отношении автора и читателя в литературе, о размывании границ между кинематографом, телевидением и интернетом.

10.4. Русские как немецкоязычные авторы

В заключение необходимо сказать еще об одной форме русско-немецких литературных связей – о немецкоязычной прозе русских и украинских писателей, которая и раньше существовала в немецкоязычной литературе, например проза врача, художника и писателя Владимира Линденберга (Челищев, 1902–1997), но с конца 1980-х годов приобрела особое значение из-за эмигрировавших в Германию писателей. Владимир Каминер, Лена Горелик, Ольга Мартынова, Катя Петровская и др. пишут для немецкоязычных читателей. Их имена на немецкой литературной сцене играют сейчас важную роль. В центре их произведений стоят проблемы идентичности, вопросы об отношении русской и немецкой культуры и литературы, о действии образов чужого (иностранца), а также критико-ироническое взаимодействие с ушедшим советским миром.

Родившийся в 1967 году в Советском Союзе, живущий с 1990 года в Германии Владимир Каминер стал известен своими книгами, в которых увлекательно и с юмором описаны особенности советской повседневности, жизнь русских в Германии и их отношение к немцам, а также границы и суть национальной идентичности во времена глобализации и миграции. Начиная с успешного романа «Русское диско» (2000), а также в «Моей немецкой книге джунглей» (2003), «Караоке» (2005), «Моих русских соседях» (2009), вплоть до «Дядя Ваня едет» (2012), Каминер пишет о чуждой немцам манере поведения русских, одновременно стилизуя повествователя как «медиум удивленного восприятия» (Uffelmann D. Konzilianz und Asianismus. Paradoxe Strategien der jüngsten deutschsprachigen Literatur slavischer Migranten. In: ZsPh 62 (2003), S. 295). Обращаясь к событиям немецко-русской истории (например, к нашумевшему изгнанию большевиками в Германию известных русских интеллектуалов с помощью так называемого «философского парохода» «Обербургомистр Хакен» в 1922 году, описанному в «Дядя Ваня едет»), Каминер виртуозно и иронично играет со стереотипами русских о немцах и немцев о русских и тем самым опровергает идеологические и националистические представления об идентичности.

Более определенным и разработанным на более высоком художественном уровне, чем у Каминера, Горелик и др., является литературное взаимодействие с названными выше темами в текстах Ольги Мартыновой и Кати Петровской. Они интересны прежде всего тем, что немецко-русские связи становятся у них главной темой. Вопрос об идентичности связан у них с языковыми и теоретико-литературными рефлексиями, самоопределение как писателя в Германии совершается в контексте русской и советской литературы. Имена Толстого, Пастернака, Булгакова, Солженицына и др., которые у других авторов в лучшем случае лишь упомянуты (например, в романе Л. Горелик «Собирательница списков», 2013), являются у них неотъемлемой частью жизни, определяемой художественным творчеством, которая, в свою очередь, с помощью многочисленных интертекстуальных связей сама превращается в русскую литературу.

Родившаяся под Красноярском и выросшая в Ленинграде Ольга Мартынова (р. 1962) известна как автор лирики, прозы, радиопьес, эссе и рецензий. Ее русские стихи переведены Эльке Эрб, прозу она пишет не только на русском, но и на немецком языке. В романах «Даже попугаи переживут нас» (2010) и «Ключица Мерике» (2013) наряду с темами русской истории XX века, немецко-русских связей и т. д. литература также становится предметом литературы, повествование смешивается с рефлексией, в стиле романтической иронии и универсальной поэзии осмысляются и подвергаются сомнению события и персонажи, чтобы семантически уплотнить и расширить их с помощью других текстов. В романе «Даже попугаи переживут нас» доминирует тема русско-немецких связей, дифференцированно представленная на биографическом, историческом и литературном уровнях. Исходной точкой повествования становится мероприятие в Берлине, посвященное Даниилу Хармсу, в контексте которого разворачивается любовная история между участвующей в нем литературоведом из Ленинграда и немцем, происходят встречи немцев и русских, а также по ассоциации вспоминаются занятия русской и немецкой литературой. Все это происходит в обрамлении немецко-русской и немецко-еврейской истории (блокада Ленинграда немцами во время Второй мировой войны, холокост и т. д.) и с помощью сложной интертекстуальной структуры, подчеркивающей литературные связи обеих народов. Текст изобилует цитатами и реминисценциями из немецкой (Гёте, Рильке, Целан, Бернхард и др.) и прежде всего русской литературы от Пушкина, Гоголя, Толстого до Мандельштама и Хармса. Последний вместе со своими друзьями из объединения «ОБЕРИУ» (Александром Введенским, Николаем Заболоцким, Яковом Друскиным, Леонидом Липавским и Николаем Олейниковым) находится в центре внимания.

Еще более плотная литературность характеризует роман Мартыновой «Ключица Мерике» – историю русско-немецких связей в жанре семейного романа, превращающуюся при помощи многочисленных отсылок к произведениям Лескова, Достоевского, Белого и др. в спутанный калейдоскоп различных встреч, восприятий и ассоциаций.

С реминисценциями и ассоциациями много работает лауреат премии Ингеборг Бахман Катя Петровская (р. 1970), родившаяся на Украине, но тесно связанная с русской литературой. Ее книга «Возможно Эстер» (2014) – литературный поиск еврейской идентичности в конфликтном поле немецкой и русской истории. Петровская, как и Мартынова, опытная рассказчица в литературном и литературоведческом плане. Она училась у Юрия Лотмана и защитила кандидатскую диссертацию по Ходасевичу. В «Возможно Эстер» она соединяет биографическое повествование с историографической интенцией. Поиск рассказчицей своих еврейских корней и связанная с этим семейная история превращаются в сложное многослойное изображение многострадального русско-немецкого прошлого первой половины XX века. Русская литература остается при этом на заднем плане.

Петровская отказывается от прямого взаимодействия с имплицитно присутствующими писателями Толстым, Булгаковым, Мандельштамом, Ахматовой, Бабелем, Евтушенко, Ольгой Берггольц. Определяет ее текст вопросительная интонация. Биографические поиски больше, чем у других названных авторов, превращаются в поиск возможностей языка назвать невыразимое, продиктованное холокостом, национал-социалистической и сталинской диктатурой. Исходя из понимания того, что все несказанное и невыразимое невозможно привести к упорядоченному нарративу одной истории, Петровская создает открытое, полифоническое повествование-воспоминание, принизанное языковой рефлексией. Это письмо в модусе «возможного», упомянутого в заголовке романа, связанное с убеждением в том, что один национальный язык не в состоянии выразить смысл описываемых в романе обстоятельств. В этом контексте возникает сочетание русского и немецкого языков. Так, вопрос о верном назывании обстоятельств в немецком приводит к осмыслению русских идиом. Исходя из языкового скепсиса, Петровская то и дело переводит повествование с русского на немецкий, по ее собственному устному свидетельству, она ищет звуковых соответствий, игнорируя границы национальных языков. Этот метод, основанный на звуковом подобии (гугл – Гоголь) и ассоциациях, в котором подчеркивается аспект непосредственности, является основой спонтанного письма, возникающего из слышания и говорения при сознательном отказе от нарративной связности и завершенности. Таким образом, открывается пространство, в котором происходит встреча немецкой и русской литературы, отмеченная для многочисленными интертекстуальными связями. «Возможно Эстер» насыщена реминисценциями из русских и немецких литературных произведений, с помощью которых раскрываются центральные темы хаоса и неупорядоченности человеческого существования, репрессий, вынужденного странничества, страданий, уничтожения и смерти. На основании этой открытости и полифонии, «глоссолалии» в мандельштамовском смысле, Петровская отказывается называть свой текст, состоящий из 70 историй, романом, но, без сомнения, согласилась бы, если бы мы назвали «Возможно Эстер» романом в смысле шлегелевской «прогрессивной универсальной поэзии», то есть таким текстом, в котором реальность и фикция, гениальность и критика, и прежде всего кажущиеся разделенными языки и литературы, русская и немецкая, являются неотъемлемыми частями большого целого, «прогрессивной универсальной поэзии». Тем самым «Возможно Эстер» представляется еще одним важным документом описанной в этой книге истории рецепции.

Приложение

I Условные обозначения

WÖS West-östliche Spiegelungen

WÖS NF West-östliche Spiegelungen, Neue Folge

ZfSl Zeitschrift für Slawistik

ZsPh Zeitschrift für slavische Philologie

NDL Neue Deutsche Literatur

II Библиография

Общее: исторические, культурологические и историко-литературные энциклопедии, словари и др. источники обзорного характера. Краткая литературная энциклопедия. В 9 т. / гл. ред. А. А. Сурков. М.: Сов. энцикл., 1962–1978.

Beutin W. Deutsche Literaturgeschichte. Von den Anfängen bis zur Gegenwart. 8. Aufl. Stuttgart; Weimar, 2013.

Düwel W., Graßhoff H. (Hg.). Geschichte der russischen Literatur von den Anfän-gen bis 1917. 2 Bde. Berlin; Weimar, 1986.

Eichler E. Slawistik in Deutschland von den Anfängen bis 1945. Bautzen, 1993.

Eimermacher K., Volpert A. (Hg.). West-östliche Spiegelungen, Neue Folge. Wup-pertaler / Bochumer Projekt über Russen und Deutsche im 20. Jahrhundert. Bd. 1: Verführungen der Gewalt. Russen und Deutsche im Ersten und Zweiten Weltkrieg. München, 2005; Bd. 2: Stürmische Aufbrüche und enttäuschte Hoffnungen. Russen und Deutsche in der Zwischenkriegszeit. München, 2006; Bd. 3: Tauwetter, Eiszeit und gelenkte Dialoge. Russen und Deutsche nach 1945. München, 2006.

Emmerich W. Kleine Literaturgeschichte der DDR. Erweiterte Neuausgabe. Köln, 1997.

Gitermann V. Geschichte Russlands. 3 Bde. Frankfurt a. M., 1987 (unveränderter Nachdruck der 1944–1949 ersch. Ausg.).

Goerdt W. Russische Philosophie. Grundlagen. 2. Aufl. Freiburg; München, 1995.

Haase H. et al. Geschichte der Literatur der Deutschen Demokratischen Republik (Geschichte der deutschen Literatur, Bd. 11). 2. Aufl. Berlin, 1977.

Hellmann M. (Hg.). Tausend Jahre Nachbarschaft. Rußland und die Deutschen. München, 1988.

Kasack W. Die russische Literatur 1945–1982 mit einem Verzeichnis der Übersetzungen ins Deutsche. München, 1983.

Kasack W. Russische Literatur des 20. Jahrhunderts in deutscher Sprache. Bd. 1: 1976–1983. München, 1985; Bd. 2: 1984–1990. München, 1991.

Kasper K. Russische Literatur 1991–1996 in Rußland und in deutschen Übersetzungen // Osteuropa 1993–1997.

Kopelev L. et al. (Hg.). West-östliche Spiegelungen. Reihe A: Russen und Rußland aus deutscher Sicht. 5 Bde. München 1985–2000: Bd. 1: 9.–17. Jahrhundert (1985), Bd. 2: 18. Jahrhundert: Aufklärung (1987), Bd. 3: 19. Jahrhundert: Von der Jahrhundertwende bis zur Reichsgründung (1992), Bd. 4: 19./20. Jahrhundert: Von der Bismarckzeit bis zum Ersten Weltkrieg (2000); Bd. 5: Deutschland und die russische Revolution 1917–1924 (1998).

Lauer R. Geschichte der russischen Literatur. Von 1700 bis zur Gegenwart. München, 2000.

Lettenbauer W. Russische Literaturgeschichte. 2. Aufl. Wiesbaden, 1958.

v. Rauch G., Meissner B. Die deutsch-sowjetischen Beziehungen von 1917–1967. Würzburg, 1967.

Städtke K. (Hg.). Russische Literaturgeschichte. 2. Aufl. Stuttgart, 2011.

Stökl G. Russische Geschichte. Von den Anfängen bis zur Gegenwart. 6. erw. Aufl. Stuttgart, 1997.

Thomas L., Wulff D. (Hg.). Deutsch-russische Beziehungen. Ihre welthistorischen Dimensionen vom 18. Jahrhundert bis 1917. Berlin, 1992.

Zeil W. Slawistik in Deutschland. Köln et al., 1994.

Библиографии

Взаимосвязи русской и немецкой литератур. Библиография литературоведческих работ на рус. яз. с начала XIX в. по 1968 г. / под ред. Ю. Г. Кондратьевой, Г. А. Петровой. В 4 т. М.: М-во культуры СССР, 1968.

Произведения советских писателей в переводах на иностранные языки. Отд. зарубеж. изд. Библиогр. указ. / отв. ред. М. Я. Аплетин. М.: Книга, 1954–1986.

Hübner F. Russische Literatur des 20. Jahrhunderts in deutschsprachigen Übersetzungen. Eine kommentierte Bibliographie. Köln et al., 2012.

Koenen G. Blick nach Osten. Versuch einer Gesamt-Bibliographie der deutschsprachigen Literatur über Rußland und den Bolschewismus 1917–1924 // WÖS Reihe A. Bd. 5. 1998. S. 827–934.

Schweikert W. Die russische Literatur der früheren Sowjetrepubliken in deutscher Übersetzung. Teil I: 1880–1965. Flein bei Heilbronn, 2003.

Отдельные исследования

Аветисян В. А. К вопросу о рецепции Пушкина в Германии // Пушкин. Исследования и материалы / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). СПб.: Наука, 1995. Т. 15. С. 155–160.

Алексеев М. П. Пушкин на Западе // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии / АН СССР. Ин-т литературы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937. [Вып.] 3. С. 104–151.

Белобратов A. В. Der klassische russische Roman und österreichische Romanciers zwischen zwei Weltkriegen // Достоевский и русская литература в Австрии рубежа веков (литература, театр) / под ред. А. В. Белобратова, А. И. Жеребина. СПб.: ФАНТАКТ, 1994. С. 41–52.

Ботникова А. Б. Фарнгаген фон Энзе и русская литература // Вопросы литературы и фольклора. Воронеж: Изд-во Воронеж. ун-та, 1972. С. 96–114.

Гинцберг Л. И. Друзья новой России. Движение в защиту Советской страны в Веймарской Германии. М.: Наука, 1983. 229 с.

Данилевский Р. Ю. «Молодая Германия» и русская литература: (из истории русско-немецких литературных отношений первой половины XIX в.). Л.: Наука, 1969.

Данилевский Р. Ю. Молодой Карл Гуцков о русской литературе // Русско-европейские литературные связи: сб. статей к 70-летию акад. М. П. Алексеева / под ред. П. Н. Беркова, А. С. Бушмина, В. М. Жирмунского. М.; Л.: Наука, 1966. С. 187–192.

Данилевский Р. Ю. Русская тема в немецкой литературе первой половины XIX века // Восприятие русской культуры на западе. Л.: Наука, 1975. С. 86–107.

Жеребин А. И. Эссе Йозефа Рота «Антихрист» в контексте русского апокалипсиса // Достоевский и русская литература в Австрии рубежа веков (литература, театр) / под ред. А. В. Белобратова, А. И. Жеребина. СПб.: ФАНТАКТ, 1994. С. 41–52.

Колязин В. Ф. Таиров, Мейерхольд и Германия. Пискатор, Брехт и Россия. Очерки истории русско-немецких художественных связей. М.: ГИТИС, 1998.

Кулешов В. И. Литературные связи России и Западной Европы в XIX веке (первая половина). 2-е изд. М.: Изд-во МГУ, 1977.

Из истории русско-немецких литературных взаимосвязей / под ред. В. И. Кулешова, В. Файерхерда. М.: Изд-во МГУ, 1987.

Лапшин В. П. Из истории художественных связей России и Германии в конце XIX – нач. XX в. // Взаимосвязи русского и советского искусства и немецкой художественной культуры. М.: Наука,1980. С. 193–229.

Леманн Й. [Lehmann J.]. „Mein Lehrer/ Der große freundliche“. Über deutsche Dichter und ihre russischen Vorbilder // Русская германистика. Ежегодник Российского союза германистов. Т. Х: Гетерогенность и гибридность как предмет изучения в германистике / под ред. Н. А. Бакши, Н. С. Бабенко. М.: Языки славянской культуры, 2013. С. 65–74.

Ломакова Г. А. Штриттматтер и литература России // Проблема традиции и взаимовлияния в литературах стран западной Европы и Америки XIX–XX вв.: межвуз. сборник / под ред. И. В. Киреева, И. К. Полуяхтова. Горький: Горьковский гос. ун-т им. Н. И. Лобачевского, 1987. С. 25–32.

Манн Й. В. В кружке Станкевича. Историко-литературный очерк. М.: Детская литература, 1993.

Международные связи русской литературы. Сб. статей / под ред. акад. М. П. Алексеева. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1963.

Мотылёва Т. Л. Роман – свободная форма. Статьи последних лет. М.: Сов. писатель, 1982.

Никонова Н. Е. В. А. Жуковский и его немецкие друзья: новые факты из истории российско-германского межкультурного взаимодействия первой половины XIX в. Дис. … канд. филол. наук. Томский гос. ун-т (ТГУ). Томск, 2012.

Полубояринова Л. Н. Леопольд фон Захер-Мазох, австрийский писатель эпохи реализма. СПб.: Наука, 2006. 646 с.

Риттер Хр. [Ritter Chr.]. Slavica in Thomas Bernhards Bibliothek // Вена и Санкт-Петербург на рубежах веков: культурные интерференции / под ред. А. В. Белобратова. СПб.: Петербург – XXI век, 2000. С. 185– 196.

СССР – ГДР. 30 лет отношений 1949–1979. Документы и материалы / Министерство иностранных дел СССР; Министерство иностранных дел ГДР. М.: Политиздат, 1981.

Федоров Д. В. Русский советский роман Веймарской Германии (1918–1932). Дис. … канд. филол. наук. [Место защиты: Белорусский гос. ун-т (БГУ)]. Минск, 1970.

Хольцнер Й. [Holzner J.]. Majakowskij in Österreich // Достоевский и русская литература в Австрии рубежа веков (литература, театр) / под ред. А. В. Белобратова, А. И. Жеребина. СПб.: ФАНТАКТ, 1994. С. 117–130.

Шляпкин И. А. Жуковский и его немецкие друзья: неизданные документы 1842–1850 гг. из картона Варнгагена фон Энзе // Русский библиофил. 1912. № 7/8. С. 3–37.

Alekseev M. P. Zur Geschichte der russisch-europäischen Literaturtraditionen: Aufsätze aus vier Jahrzehnten. Berlin, 1974.

Andreesen W. Berlin und die russische Literatur der 20er Jahre // Mitteilungen. Staatsbibliothek Preußischer Kulturbesitz. 1983. 15. S. 13–35.

v. Arseniew N. Die russische Literatur der Neuzeit und der Gegenwart in ihren geistigen Zusammenhängen. Mainz, 1929.

Asadowski K. „Blick ins Chaos“. Hermann Hesse über Dostojewskij und Rußland // WÖS Reihe A. Bd. 5. 1998. S. 503–526.

Auerswald H. Die Rezeption der russischen Sowjetliteratur in der Deutschen Demokratischen Republik im Zeitraum von 1949–1955 (N. A. Ostrowski, A. S. Makarenko, W. A. Ashajew, sowjetische Kinder- und Jugendliteratur). Phil. Diss. Jena, 1973.

Auerswald H. Zur Rezeption sowjetischer Prosaliteratur im ersten Jahrzehnt der Deutschen Demokratischen Republik // ZfSl. 20. 1975a. S. 538–544.

Auerswald H. Zur Rezeption sowjetischer Prosaliteratur in der Deutschen Demokratischen Republik in der Zeit von 1945 bis 1962 // Stellung und Bedeutung der Sowjetliteratur in der Entwicklung der sozialistischen Gesellschaft in der DDR. Hg. v. Zentralvorstand der Gesellschaft für Deutsch-Sowjetische Freundschaft. Berlin, 1975b. S. 14–27.

Aumüller M. Minimalistische Poetik. Zur Ausdifferenzierung des Aufbausystems in der Romanliteratur der frühen DDR. Münster, 2015.

Bakshi N. Der Einfluss der russischen Literatur auf Christine Lavants Aufzeichnungen aus einem Irrenhaus // Mitteilungen aus dem Brenner-Archiv. 2008. Nr. 27. S. 101–109.

Bakshi N. Überblendungen – intertextuell und intermedial. Gerhard Meiers Tolstoj- Rezeption // Komorowski D. (Hg.). Jenseits von Frisch und Dürrenmatt. Raumgestaltung in der gegenwärtigen Deutschschweizer Literatur. Würzburg, 2009. S. 109–119.

Bakši N. Robert Walsers Der Gehülfe im russischen Kontextsystem des «kleinen Menschen» // Kemper D. et al. (Hg.). Eigen- und fremdkulturelle Literaturwissenschaft. München, 2011. S. 179–198.

Bauer E. Naturalismus, Nihilismus und Idealismus in der russischen Dichtung. Berlin, 1890.

Beck T. Bedingungen librettistischen Schreibens. Die Libretti Ingeborg Bachmanns für Hans Werner Henze. Würzburg, 1997.

Beitz W. et al. Die Sowjetliteratur als Grundmodell für die Entwicklung der sozialistischen Literatur in der DDR // Weimarer Beiträge. 1970. 16. H. 4. S. 71–90.

Belentschikow V. Rußland und die deutschen Expressionisten 1910–1925. Zur Geschichte der deutsch-russischen Literaturbeziehungen [Rossija i nemeckie ekspressionisty 1910–1925]. 2 Bde. Frankfurt a. M., 1993/1994.

Belentschikow V. Träume und Enttäuschungen. Expressionistische Russlandbilder in der Aktion // WÖS Reihe A. 2000. Bd. 4. S. 986–1011.

Belobratow A. „…diese Einheit allen Lebens, dort und hier“: Doderer in Rußland und Rußland bei Doderer // Sommer G., Schmidt-Dengler W. (Hg.). „Erst bricht man Fenster. Dann wird man selbst eines“. Zum 100. Geburtstag von Heimito von Doderer. Riverside, 1997. S. 81–91.

Belobratov A. Traum und Trauma: Literarische Russlandreisen der 1920er Jahre bei Joseph Roth, Leo Perutz und Stephan Zweig // Holzner J. et al. (Hg.). Russland – Österreich: Literarische und kulturelle Wechselwirkungen. Bern et al., 2000. S. 221–234.

Belobratow A. Joseph Roth in Russland und Russland bei Joseph Roth // Müller M., Cybenko L. (Hg.). Reise in die Nachbarschaft. Zur Wirkungsgeschichte der deutschsprachigen Literatur aus der Bukowina und Galizien nach 1918. Wien, 2009. S. 109–131.

Berkov P. N. Literarische Wechselbeziehungen zwischen Rußland und Westeuropa im 18. Jahrhundert. Berlin, 1968.

Bevernis M. Zur Aufnahme Leonid Andreevs in Deutschland // ZfSl. 1966. 11. S. 75–91.

Beyer T. R. et al. Russische Autoren und Verlage in Berlin nach dem Ersten Weltkrieg. Berlin, 1987.

Bielefeldt Chr. Hans Werner Henze und Ingeborg Bachmann: Die gemeinsamen Werke. Beobachtungen zur Intermedialität von Musik und Dichtung. Bielefeld, 2003.

Bielfeldt H.-H. et al. (Hg.). Deutschland – Sowjetunion. Aus fünf Jahrzehnten kultureller Zusammenarbeit. Berlin, 1966.

Birkenmaier W. Das russische Heidelberg: Zur Geschichte der deutsch-russischen Beziehungen im 19. Jahrhundert. Heidelberg, 1995.

Birus H., Donat S. (Hg.). Roman Jakobson. Poesie der Grammatik und Grammatik der Poesie: 2 Bde. Berlin; New York, 2007.

Bittner K. Herders Geschichtsphilosophie und die Slawen. Reichenberg, 1929.

Böhme E., Luther A. Frühe deutsche Übersetzungen aus dem Russischen // Die neue Gesellschaft. Monatszeitschrift der Gesellschaft zum Studium der Kultur der Sowjetunion. 1948. 3. H. 3. S. 19–27; H. 5/6. S. 37–47.

Böhmig M. Das russische Theater in Berlin 1919–1931. München, 1990.

Brandes G. Menschen und Werke. 3. Aufl. Frankfurt a. M., 1900.

Bräuer M. Der Kreml, Doktor Schiwago und ich. In literarischer Mission zwischen Berlin und Moskau. Berlin, 2010.

Breuer St. Anatomie der Konservativen Revolution. 2. Aufl. Darmstadt, 1995.

Brückner A. Geschichte der russischen Literatur. Leipzig, 1905.

Bruhn P., Glade H. Heinrich Böll in der Sowjetunion 1952–1979. Einführung in die sowjetische Böll-Rezeption und Bibliographie der in der UdSSR in russischer Sprache erschienenen Schriften von und über Heinrich Böll. Berlin, 1980.

Bukowski P. Zur Rezeption des kritischen Realismus in der Sowjetunion: Die Kritik der Werke Heinrich Bölls // Nowikowa I., Haas B. (Hg.). Rezeption westeuropäischer Autoren in der Sowjetunion. Hamburg ,1976. S. 41–104.

Bürger-Koftis M. (Hg.). Eine Sprache – viele Horizonte… Die Osterweiterung der deutschsprachigen Literatur. Porträts einer neuen europäischen Generation. Wien, 2009.

Burchard A. Klubs der russischen Dichter in Deutschland 1920–1941. Institutionen des literarischen Lebens im Exil. München, 2001.

Burchard A. Aspekte des russischen kulturellen Lebens in Berlin unter dem Nationalsozialismus // Davids A. J. M., Poljakov F. B. (Hg.). Die russische Diaspora in Europa im 20. Jahrhundert. Religiöses und kulturelles Leben. Frankfurt a. M. et al., 2008. S. 271–315.

Cadot M. Finks Krieg von Martin Walser: Eine Metamorphose des Doppelgängers von Dostojevskij // Gerigk H.-J. (Hg.). Literarische Avantgarde. Festschrift für Rudolf Neuhäuser. Heidelberg, 2001. S. 29–37.

Carli G. Varnhagen von Enses Puškin-Interpretation. Prämissen, Positionen und Wirkungsgeschichte einer Mittlerleistung aus dem deutschen Vormärz. Phil. Diss. Berlin, 1987.

Cheauré E. E. T. A. Hoffmann. Inszenierungen seiner Werke auf russischen Bühnen. Ein Beitrag zur Rezeptionsgeschichte. Heidelberg, 1979.

Claus H. Das altrussische Igorlied in den deutschen Übersetzungen der ersten Hälfte des XIX. Jahrhunderts. Jena, 1956 (Diplomarbeit).

Condee N. The Study of Soviet Literature in the GDR: An Overview of Research Trends, 1945–1980 // Germano-Slavica 4. 1982. H. 1. S. 39–49.

Čyževskyj D., Gerhardt D. Deutsche Puschkin-Übersetzungen von Karolina Pavlova // Germanoslavica. 5. 1937. H. 1–2. S. 32–51.

Dahlmann D., Potthoff W. Deutschland und Rußland. Aspekte kultureller und wissenschaftlicher Beziehungen im 19. und frühen 20. Jahrhundert. Wiesbaden, 2004.

Davids A. J. M., Poljakov F. B. (Hg.). Die russische Diaspora in Europa im 20. Jahrhundert. Religiöses und kulturelles Leben. Frankfurt a. M., 2008.

Dehn F. P. Bettina von Arnim und Russland // ZfSl. 1959. 4. S. 344–347.

Demmer S. Der Dichterfürst und die „russische Seele“ – Paul Heyse und das literarische Rußland // WÖS Reihe A. Bd. 4. 2000. S. 539–565.

Deppermann M. A. P. Čechov und Arthur Schnitzler. Diagnose und Dialog im modernen Drama: Bausteine zu einem Vergleich // Kluge R.-D. (Hg.). Anton Čechov. Werk und Wirkung. Wiesbaden, 1990. S. 1161–1186.

Deppermann M. (Hg.). Russisches Denken im europäischen Dialog. Innsbruck; Wien, 1998.

Deutsche Rußlandbilder im 20. und 21. Jahrhundert. Forum für osteuropäische Ideen- und Zeitgeschichte. 2008. 12. H. 1.

Dmitrieva-Einhorn M. Zwischen Futurismus und Bauhaus. Kunst der Revolution und Revolution in der Kunst // WÖS Reihe A. Bd. 5. 1998. S. 733–759.

Donat S. „Es klang aber fast wie deine Lieder“. Die russischen Nachdichtungen aus Goethes «West-östlichem Divan». Göttingen, 2002.

Donat S. Übersetzung als Brücke zwischen poeta und philologus. Das Phänomen Friedrich Bodenstedt // Dehrmann M.-G., Nebrig A. (Hg.). Poeta philologus. Eine Schwellenfigur im 19. Jahrhundert. Bern et al., 2010. S. 161–175.

Donnert I. Neue Wege im russischen Geschichtsdenken des 18. Jahrhunderts. Berlin, 1985.

Donnert I. Zum russischen Buch-, Verlags- und Zeitschriftenwesen (1700–1783) // Graßhoff H. (Hg.). Literaturbeziehungen im 18. Jahrhundert. Studien und Quellen zur deutsch-russischen und russisch-westeuropäischen Kommunikation. Berlin, 1986. S. 236–260.

Dralle L. Von der Sowjetunion lernen, … Zur Geschichte der Gesellschaft für Deutsch- Sowjetische Freundschaft. Berlin, 1993.

Drews P. Die slawische Avantgarde und der Westen: Die Programme der russischen, polnischen und tschechischen literarischen Avantgarde und ihr europäischer Kontext. München, 1983.

Drews P. Herder und die Slaven. Materialien zur Wirkungsgeschichte bis zur Mitte des 19. Jahrhunderts. München, 1990.

Dücker B. «Nur eine russische Berichterstattung kann meinen guten Ruf retten». Rußlandorientierungen deutscher Künstler und Schriftsteller im 20. Jahrhundert // Harth D. (Hg.). Fiktion des Fremden. Erkundungen kultureller Grenzen in Literatur und Publizistik. Frankfurt a. M., 1994. S. 137–158.

Düwel G. DDR-Literatur – Sowjetliteratur // ZfSl. 1972. 27. S. 187–199.

Düwel G. Friedrich Wolf und Wsewolod Wischnewski. Eine Untersuchung zur Internationalität sozialistisch-realistischer Dramatik. Berlin, 1975.

Düwel W. Černyševskij in Deutschland. Aus der Geschichte deutsch-russischer Kulturbeziehungen. Phil. Diss. Berlin, 1955.

Dukmeyer F. Die Einführung Lermontows in Deutschland und des Dichters Persönlichkeit. Berlin, 1925.

Dwars J.-F. Der Engel steht auf Barrikaden. Sowjetrußland im Leben und Schreiben Johannes R. Bechers // WÖS NF. Bd. 3. 2006. S. 427–454.

Eimermacher K. Rezeptionsmechanismen russischer Prosa-Literatur in der zweiten Hälfte des 20. Jahrhunderts in Deutschland // Fischer Chr. (Hg.). Russische Literatur als deutsch-deutscher Brückenschlag (1945–1990). Jena, 2010. S. 35–60.

Eliasberg A. Russische Literaturgeschichte in Einzelportraits. Berlin, 1922.

Engelberg W. Die Sowjetunion im Spiegel literarischer Berichte und Reportagen in der Zeit der Weimarer Republik // Oktoberrevolution und Wissenschaft. Hg. v. der Deutschen Akademie der Wissenschaften zu Berlin. 1967. S. 201–260.

Erné N. Ein Beitrag zum Thema: Hermann Hesse und Dostojewski // Deutsche Beiträge. 1946/1947. 1. H. 4. S. 345–357.

Eßmann H., Paul F. (Hg.). Übersetzte Literatur in deutschsprachigen Anthologien. Bd. 2. Anthologien mit russischen Dichtungen. Jekutsch U. (Hg.). Stuttgart, 1997.

Fähnders W. Zwischen ästhetischer und politischer Avantgarde. Franz Jung und seine „Reise(n) in Rußland“ // WÖS Reihe A. Bd. 5. 1998. S. 431–461.

Fechner J.-U. Rußland-Erfahrungen eines barocken Gelehrten aus Deutschland: Adam Olearius // Kemper D. et al. (Hg.). Deutschsprachige Literatur im westeuropäischen und slavischen Barock. München, 2012. S. 199–220.

Feher Z. A. Georg Lukács’ Role in Dostoevsky’s European Reception at the Turn of the Century. A. Study in Reception. Phil. Diss. Los Angeles, 1978.

Fiedler F. Der russische Parnaß. Anthologie russischer Lyriker. Dresden, 1889.

Fischer Chr. (Hg.). Russische Literatur als deutsch-deutscher Brückenschlag (1945–1990). Jena, 2010.

Flejšman L. et al. (Hg.). Russkij Berlin 1921–1923. Po materialam B. I. Nikolaevskogo v guberovskom institute [Das russische Berlin 1921–1923. Nach Materialien V. I. Nikolaevskijs im Huberovskij-Institut]. Paris, 1983.

Fliege H. KPD und Sowjetliteratur 1919–1933. Habil. Jena, 1966.

Fresinskij B. Ilja Ehrenburg und Deutschland // WÖS NF. Bd. 2. 2006. S. 291–327.

Furler B. Augen-Schein. Deutschsprachige Reisereportagen über Sowjetrußland 1917–1939. Frankfurt a. M., 1987.

Gerhardt D. Die erste deutsche Übersetzung eines Puškin-Gedichtes // Die Welt der Slawen. 1966. 11. S. 1–16.

Geiger L. Wilhelm Wolfsohn // Jahrbuch für jüdische Geschichte und Literatur. 1912. 15. S. 163–197.

Gesemann W. „Junges Deutschland“ und russische Literaten. Ein typologischer Vergleich // Deutsche Studien. 1972. 10. S. 204–216.

Globig K. Die Zeitschrift „Das neue Rußland“ als Propagandist der jungen Sowjetliteratur in Deutschland // ZfSl. 1965. 10. S. 296–314.

Göpfert F. Wilhelm Wolfsohn als Mittler zwischen russischer und deutscher Literatur aus heutiger Sicht // Delf von Wolzogen H., Shedletzky I. (Hg.). Theodor Fontane und Wilhelm Wolfsohn – eine interkulturelle Beziehung. Tübingen, 2006. S. 325–336.

Gorski G. et al. Deutsch-sowjetische Freundschaft. Ein historischer Abriß von 1917 bis zur Gegenwart. Berlin, 1975.

Graßhoff H. Russische Literatur in Deutschland im Zeitalter der Aufklärung. Die Propagierung russischer Literatur im 18. Jahrhundert durch deutsche Schriftsteller und Publizisten. Berlin, 1973.

Graßhoff H. (Hg.). Literaturbeziehungen im 18. Jahrhundert. Studien und Quellen zur deutsch-russischen und russisch-westeuropäischen Kommunikation. Berlin, 1986.

Graßhoff H. Die Kenntnis und Verbreitung der altrussischen Chronikliteratur im 18. Jahrhundert in Deutschland // Graßhoff H. (Hg.). Literaturbeziehungen im 18. Jahrhundert. Studien und Quellen zur deutsch-russischen und russisch-westeuropäischen Kommunikation. Berlin, 1986. S. 152–189.

Grau K. et al. (Hg.). Deutsch-russische Beziehungen im 18. Jahrhundert. Kultur, Wissenschaft und Diplomatie. Wiesbaden, 1997.

Grauert W. Ästhetische Modernisierung bei Volker Braun. Studien zu Texten aus den achtziger Jahren. Würzburg, 1995.

Gregor R. Lermontov in Deutschland. Phil. Diss. Greifswald, 1973.

Gregor R. Zur deutschen Lermontov-Rezeption in Literaturkritik und Nachdichtung. // Zeitschrift fur Slawistik. 1983. Bd. 28. H. 2. S. 179–186.

Greifenhagen G. Erich Weinert und Majakovskij // Ziegengeist G. (Hg.). Begegnung und Bündnis. Sowjetische und deutsche Literatur. Historische und theoretische Aspekte ihrer Beziehungen. Berlin, 1972. S. 388–397.

Grell P. Ingeborg Bachmanns Libretti. Frankfurt a. M. et al., 1995.

Groh D. Rußland im Blick Europas. 300 Jahre historische Perspektiven. Frankfurt a. M., 1988.

Grübel R. Hans/Jean Arp und die russische Avantgarde // Text + Kritik 92 (1986). S. 51–65.

Grübel R. Metamorphosen und Umwertungen. Heiner Müllers Dramatisierung von Motiven aus Aleksandr Beks Prosatext Volokolamskoe šosse // Jahrbuch zur Literatur der DDR. 1990. 7. S. 115–146.

Günther E. Das deutsch-russische Sprachbuch des Heinrich Newenburgk von 1629. Einführung, sprachliche Analysen, Text, Faksimile. Frankfurt a. M. et al., 1999.

Gugnin A. Zur Rezeption von Sowjetliteratur (Zement und Wolokolamsker Chaussee I und II) // Hörnigk F. (Hg.). Heiner Müller. Material. Texte und Kommentare. Göttingen, 1989. S. 213–225.

Gutschmidt K. et al. Bibliographie slawistischer Publikationen aus der Deutschen Demokratischen Republik 1978–1981. Berlin, 1983.

Haarmann H. et al. Das <Engels>-Projekt. Ein antifaschistisches Theater deutscher Emigranten in der UdSSR (1936–1941). Worms, 1975.

Haller K. Geschichte der russischen Literatur. Riga; Dorpat, 1882.

Halm H. Wechselbeziehungen zwischen L. N. Tolstoi und der deutschen Literatur // Archiv für slavische Philologie. 1914. 35. S. 452–476.

Harang U. Heinrich Böll und die klassische russische Literatur. Phil. Diss. Jena, 1981.

Harnack O. Tolstoi in Deutschland // Preußische Jahrbücher. 1891. 67. S. 1–13. Hartmann A. „Wer die Sonne sucht, beginnt von dir zu lernen…“ Zur Rolle der Sowjetliteratur im Prozeß der gesellschaftlichen und literarischen Selbstverständigung in der DDR // Jahrbuch zur Literatur in der DDR. 1983. 3. S. 99–130.

Hartmann A. Zur Bedeutung der sowjetischen Literaturtheorie für die literaturwissenschaftliche Diskussion in der DDR // Deutschland-Archiv. 1984. 11. S. 1164–1179.

Hartmann A. Von Vorbildern und poetischen Reverenzen. DDR-Autoren im lyrischen Gespräch mit sowjetischen Dichtern // Jordan L. et al. (Hg.). Lyrik – Blick über die Grenzen. Gedichte und Aufsätze des zweiten Lyriktreffens in Münster. Frankfurt a. M., 1984. S. 182–200.

Hartmann A. Traum und Trauma Sowjetunion. Deutsche Autoren über ihr Leben im sowjetischen Exil // Herrmann D., Volpert A. (Hg.). Traum und Trauma. Russen und Deutsche im 20. Jahrhundert. München, 2003. S. 143–200.

Hartmann A., Eggeling W. Sowjetische Präsenz im kulturellen Leben der SBZ und frühen DDR 1945–1953. Berlin, 1998.

Hauberg J. et al. (Hg.). Der Malik-Verlag 1916–1947: Chronik eines Verlages. Bibliographie aller im Malik-Verlag & Aurora-Verlag erschienenen Titel. Kiel, 1986.

Heeke M. Reisen zu den Sowjets. Der ausländische Tourismus in Rußland 1921– 1941. Münster et al., 2003.

Hell M. Rußland antwortet. Ein Reisebericht. Berlin, 1949.

Heller I., Krause H. Th. Kulturelle Zusammenarbeit DDR – UdSSR. Berlin, 1967.

Herden W. „Sie ist mir nahe – und ich ihr“. Zur Verbundenheit Heinrich Manns mit der Sowjetunion // Ziegengeist G. (Hg.). Begegnung und Bündnis. Sowjetische und deutsche Literatur. Historische und theoretische Aspekte ihrer Beziehungen. Berlin, 1972. S. 377–387.

Heresch E. Schnitzler und Russland. Aufnahme – Wirkung – Kritik. Wien, 1982.

Hermann F. Der Malik-Verlag 1916–1947. Eine Bibliographie. Kiel, 1989.

Hermlin St. Russische Eindrücke. Berlin o. J., 1948.

Hermlin St. Reise in das Land der unbegrenzten Möglichkeiten. Berlin, 1954.

Herrmann D., Volpert A. (Hg.). Traum und Trauma. Russen und Deutsche im 20. Jahrhundert. München, 2003.

Herrmann D., Keller M. (Hg.). Zauber und Abwehr. Zur Kulturgeschichte der deutsch- russischen Beziehungen. München, 2003.

Hertling V. Quer durch: Von Dwinger bis Kisch. Berichte und Reportagen über die Sowjetunion aus der Epoche der Weimarer Republik. Königstein/Ts., 1982.

Hexelschneider E. Über die Rezeption der russischen Literatur in Deutschland im letzten Viertel des 19. Jahrhunderts // ZfSl. 1973. 18. S. 50–58.

Hexelschneider E. Kulturelle Begegnungen zwischen Sachsen und Russland 1790– 1849. Köln et al., 2000.

Hiersche A. Ankunft und Bewährung. Zwei Literaturen zu einem Problem // Hiersche A., Kowalski E. (Hg.). Konturen und Perspektiven. Zum Menschenbild in der Gegenwartsliteratur der Sowjetunion und der Deutschen Demokratischen Republik. Berlin, 1969. S. 29–45.

Hoefert S. Russische Literatur in Deutschland. Texte zur Rezeption von den achtziger Jahren bis zur Jahrhundertwende. Tübingen, 1974.

Hoefert S. „Gerhart Hauptmann und andere“. Zu den deutsch-russischen Literaturbeziehungen in der Epoche des Naturalismus // Scheuer H. (Hg.). Naturalismus. Stuttgart et al., 1974. S. 235–264.

Hoefert S. Stefan Zweigs Verbundenheit mit Russland und der russischen Literatur // Modern Austrian Literature. 1981. 14. S. 251–270.

Hoeschen A. Das „Dostojewsky-Projekt“. Lukács’ neukantianisches Frühwerk in seinem ideengeschichtlichen Kontext. Tübingen, 1999.

Hoge B. Schreiben über Russland. Die Konstruktion von Raum, Geschichte und kultureller Identität in deutschen Erzähltexten seit 1989. Heidelberg, 2012.

Die Rezeption der sowjetischen Literatur in der Deutschen Demokratischen Republik. Hg. von Humboldt Universität zu Berlin, Sektion Slawistik und Haus der Sowjetischen Wissenschaft und Kultur. Berlin, 1986.

Hummel C. Intertextualität im Werk Heinrich Bölls. Trier, 2002.

Huppert H. Erinnerungen an Majakowski. Berlin, 1976.

Ingold F. Ph. Russische Wege. Geschichte – Kultur – Weltbild. München, 2007.

Isenbeck W. Rußland in der politischen Lyrik des vormärzlichen Deutschland. Phil. Diss. Münster, 1929.

Ivanov V. Dichtung und Briefwechsel aus dem deutschsprachigen Nachlaß. Wachtel M. (Hg.). Mainz, 1995.

v. Jakob, Th. A. L. siehe unter Robinson, Th. Jarmatz, K. et al.: Exil in der UdSSR. Leipzig, 1979.

Jekutsch U. Anredekonventionen in N. V. Gogol’s Komödie Revizor: Übersetzungsproble- me im Feld von Komikpotential und Realien // ZfSl. 1993. 38. S. 539–559.

Jekutsch U. Die „Rußlandschwelle“. Zur Rezeption russischer Poesie in Deutschland, England und Frankreich in den zwanziger Jahren des 19. Jahrhunderts // Eßmann H., Schöning U. (Hg.). Weltliteratur in deutschen Versanthologien des 18. Jahrhunderts. Berlin, 1996. S. 151–180.

Jekutsch U. Isaak Babel’s Konarmija im Deutschland der zwanziger Jahre // ZfSl. 2005. 50. S. 255–269.

Jelitte H. (Hg.). Deutsch-russische Sprach- und Literaturbeziehungen im 18. und 19. Jahrhundert. Frankfurt a. M. et al., 1994.

Jonas G. Paul Heyses Beziehungen zur russischen Literatur und ihren Vermittlern in Deutschland (1854–1883). Phil. Diss. Berlin, 1966.

Jonas G. Wilhelm Henckel als Mittler von F. M. Dostoevskijs Roman Prestuplenie i nakazanie // ZfSl. 1981. 26. S. 874–885.

Jünger H. Die Aufnahme der Sowjetliteratur in der Deutschen Demokratischen Republik // Jünger H. (Hg.). Geschichte der russischen Sowjetliteratur. Bd. 2 (1941–1967). Berlin, 1975. S. 431–580.

Jünger H. Die Rezeption der russischen und sowjetischen Literatur // ZfSl. 1986. 31. S. 791–802.

Kagan G. E. Dostoevskij und Thomas Bernhard // Holzner J. et al. (Hg.). Russ-land – Österreich. Literarische und kulturelle Wechselbeziehungen. Bern, 2000. S. 285–291.

Kändler K. Berliner Begegnungen. Ausländische Künstler in Berlin 1918–1933. Berlin, 1987.

Kahle E. Die russische Literatur in Deutschland in der ersten Hälfte des neunzehnten Jahrhunderts. Phil. Diss. Würzburg, 1950.

Kaiser B. Über Beziehungen der deutschen und russischen Literatur im 19. Jahrhundert. Berlin, 1948.

Kaiser F. B., Stasiewski B. (Hg.). Wechselbeziehungen zwischen deutscher und slavischer Literatur. Köln; Wien, 1978.

Kaiser F. B., Stasiewski B. (Hg.). Reiseberichte von Deutschen über Russland und von Russen über Deutschland. Köln; Wien, 1980.

Kalb J. Müller and Mayakovsky // Fischer G. (Hg.). Heiner Müller. Contexts and History. Tübingen, 1995. S. 221–231.

Kämmerer J. Zur Rezeption von Russica und Polonica in einer europäischen Gelehrtenzeitschrift des 18. Jahrhunderts // Göpfert H. G. et al. (Hg.). Buch- und Verlagswesen im 18. und 19. Jahrhundert. Beiträge zur Geschichte der Kommunikation in Mittel- und Osteuropa. Berlin, 1977. S. 347–366.

Kappeler A. Die deutschen Flugschriften über die Moskowiter und Iwan den Schrecklichen im Rahmen der Rußlandliteratur des 16. Jahrhunderts // WÖS Reihe A. Bd. 1. 1985. S. 150–182.

Kasack W. Wechselseitige Literaturbeziehungen // Olesch R. (Hg.). Slavistische Studien zum IX. Internationalen Slavistenkongreß in Kiev 1983. Köln; Wien, 1983. S. 211–218.

Kasack W. Die russische Schriftsteller-Emigration im 20. Jahrhundert. Beiträge zur Geschichte, den Autoren und ihren Werken. München, 1996.

Kaspar K. Figurenaspekt und intellektueller Held im sowjetischen und deutschen Gegenwartsroman // Bielfeldt H. H., Krauss W. (Hg.). Slawisch-deutsche Wechselbeziehungen in Sprache, Literatur und Kultur. Berlin, 1969. S. 383–391.

Keith Th. Poetische Experimente der deutschen und russischen Avantgarde (1912–1922) – ein Vergleich. Berlin, 2005.

Keller M. Geschichte in Reimen: Rußland in Zeitgedichten und Kriegsliedern // WÖS Reihe A. Bd. 2. 1987. S. 298–335.

Keller M. „Politische Seeträume“. Herder und Rußland // WÖS Reihe A. Bd. 2. 1987. S. 357–395.

Keller M. Bücher vom Nachttisch – Trivialliteratur als Massenmedium für Russenstereotypen // WÖS Reihe A. Bd. 4. 2000. S. 807–852.

Kellermann B. und E. Wir kommen aus Sowjetrußland. Berlin o. J., 1948.

Kemper D. Sterne, Goethe, Ossian. Zur Evokation eines europäischen Rezeptionsrahmens in Nikolaj M. Karamzins erstem Reisebrief (fremdkulturelle Analyse) // Kemper D. et al. (Hg.). Eigen- und fremdkulturelle Literaturwissenschaft. München, 2011. S. 119–143.

Keßler P. Anna Seghers und der Realismus L. N. Tolstois und F. M. Dostoevskijs // Weimarer Beiträge. 1977. 25. S. 18–61.

Keßler P. Walter Benjamin über Nikolaj Leskov // ZfSl. 1983. 28. S. 95–103.

Kirjuchina L. Russische klassische Theatertradition von Alexander Puschkin in Heiner Müllers „Wolokolamsker Chaussee 1–5“ // Gorek Chr. (Hg.). Dokumentation einer vorläufigen Erfahrung: Texte zum Werk Heiner Müllers. Berlin, 1991. S. 72–83.

Kirjuchina L. Petersburger Mythos und Alltag. Deutsches literarisches Leben in St. Petersburg (1703–1917). Frankfurt a. M. et al., 2011.

Kluge R.-D. Johannes von Guenther als Übersetzer und Vermittler russischer Literatur // Die Welt der Slaven 12. 1967. H. 1. S. 77–96.

Klunker H. Die geborgte Revolution. Sowjetische Stücke auf der DDR-Bühne // Klunker H. Zeitstücke und Zeitgenossen. Gegenwartsliteratur in der DDR. München, 1975. S. 164–193.

Köhler E. Über die Scholochow-Resonanz in meiner Erzählung Schatzsucher // Michail Scholochow. Werk und Wirkung. Materialien des Internationalen Symposiums „Scholochow und wir“. Leipzig, 18.–19. März 1965. Leipzig, 1966. S. 270–275.

Koenen Gerd. Der Russland-Komplex. Die Deutschen und der Osten 1900–1945. München, 2005.

Kopelev L. Zwei Epochen der deutsch-russischen Literaturbeziehungen. Frankfurt a. M., 1973.

Kopelev L. Der Wind weht, wo er will. Gedanken über Dichter. Hamburg, 1988. Koreneva M. D. S. Merežkovskij und die deutsche Kultur (Nietzsche und Goethe) // ZfSl. 1992. 37. S. 512–537.

Korn K.-H. Vermittler der Musen – Russische Literatur in Deutschland // WÖS Reihe A. Bd. 3. 1992. S. 247–286.

Kossuth L. Volk und Welt. Autobiographisches Zeugnis von einem legendären Verlag. Berlin, 2003.

Kratz G. Russische Verlage in Berlin nach dem Ersten Weltkrieg // Beyer Th. R. et al. (Hg.). Russische Autoren und Verlage in Berlin nach dem Ersten Weltkrieg. Berlin, 1987. S. 39–150.

Krause F. Schöne Literatur aus der Sowjetunion in deutscher Übersetzung, erschienen von 1945 bis 1949 in Deutschland. Eine Auswahlbibliographie // Sowjetwissenschaft, Kunst und Literatur. 1965. 5. S. 528–550.

Kronsteiner O. (Hg.). Europa und die fremden Nachbarn. Vorlesungen über vergessene euroslawische Beziehungen. Salzburg, 1998.

Kux M. Alexander von Humboldt im russischen Vielvölkerreich // WÖS Reihe A. Bd. 3. 1992. S. 174–195.

Lauch A. H. L. Ch. Bacmeister und die russische Literatur. Die Russische Bibliothek als Vermittlerin der russischen Literatur im Deutschland des 18. Jahrhunderts // ZfSl. 1964. 9. S. 371–399.

Lauch A. Wissenschaft und kulturelle Beziehungen in der russischen Aufklärung. Zum Wirken von H. L. Chr. Bacmeister. Berlin, 1969.

Lauch A. Russische und deutsche Literatur in der Epoche der Aufklärung // Ziegengeist G. (Hg.). Begegnung und Bündnis. Sowjetische und deutsche Literatur. Historische und theoretische Aspekte ihrer Beziehungen. Berlin, 1973. S. 452–469.

Lehmann J. Der Einfluß der Philosophie des deutschen Idealismus in der russischen Literaturkritik des 19. Jahrhunderts. Die „organische Kritik“ Apollon A. Grigor’evs. Heidelberg, 1975.

Lehmann J. Ambivalenz und Dialogizität. Zur Theorie der Rede bei Michail Bachtin // Kittler F. A., Turk H. (Hg.). Urszenen. Literaturwissenschaft als Diskursanalyse und Diskurskritik. Frankfurt a. M., 1977. S. 355–380.

Lehmann J. Dorfgeschichte und Dorfprosa. Vergleichende Anmerkungen zur Landlebenliteratur in der DDR und der Sowjetunion // Helwig G., Spittmann-Rühe I. (Hg.). Das Profil der DDR in der sozialistischen Staatengemeinschaft. Köln, 1987. S. 82–91.

Lehmann J. Der „reine Ton“ und die „innere Sprache“. Vladimir F. Odoevskijs „Russische Nächte“ und ihre Beziehung zur deutschen Romantik // Helbig H. et al. (Hg.). Hermenautik – Hermeneutik. Literarische und geisteswissenschaftliche Beiträge zu Ehren von Peter Horst Neumann. Würzburg, 1996. S. 381–390.

Lehmann J. Der Waldbauernbub und der Graf. Vergleichende Betrachtungen zu Peter Rosegger und Lev Nikolaevič Tolstoj // Schmidt-Dengler W., Wagner K. (Hg.). Peter Rosegger im Kontext. Wien, 1999. S. 135–148.

Lehmann J. Städtebild und Image. Die Bedeutung Weimars für die Entstehung eines literarischen Deutschlandbildes in der europäischen Literatur des 19. Jahrhunderts // Hebbel-Jahrbuch. 2000. 55. S. 135–154.

Lehmann J. Rezeption als Aneignung. Goethes „Faust“ in der russischen Literatur des 19. Jahrhunderts // Stellmacher W., Tarnói L. (Hg.). Goethe. Vorgaben. Zugänge. Wirkungen. Frankfurt a. M. et al., 2000. S. 259–273.

Lehmann J. Die Kunst als „Dokument der Philosophie“. Zur Goethe-Rezeption des russischen Literaturkritikers Apollon A. Grigor’ev // Bohnenkamp A., Martínez M. (Hg.). Geistiger Handelsverkehr. Komparatistische Aspekte der Goethezeit. Für Hendrik Birus zum 16. April 2008. Göttingen, 2008. S. 261–270.

Lehmann U. Der Gottschedkreis und Rußland. Deutsch-russische Literaturbeziehungen im Zeitalter der Aufklärung. Berlin, 1966.

Lehmann U. Zu den Rußlandbeziehungen des Klassischen Weimar (Herder, Wolzogen, Maria Pavlovna) // Graßhoff H., Lehmann U. (Hg.). Studien zur Geschichte der russischen Literatur des 18. Jahrhunderts. Berlin, 1968. Bd. 3. S. 426–442, 604–614.

Lehmann U. Wirkung und schöpferische Aneignung der russischen Aufklärung in Deutschland von Gottsched bis Goethe // Graßhoff H. et al. (Hg.). Humanistische Traditionen der russischen Aufklärung. Berlin, 1973. S. 185–234.

Lehmann U. Herder und die slawische Geisteswelt. Berlin, 1976.

Lehmann-Schultze Chr. siehe unter Schultze Chr.

Lenzer R. Die Konfliktgestaltung in Galina Nikolaevas Roman Bitva v puti und in Erik Neutschs Roman Spur der Steine // ZfSl. 1965. 10. S. 393–409.

Lersch E. Hungerhilfe und Osteuropakunde. Die „Freunde des neuen Russland“ in Deutschland // WÖS Reihe A. Bd. 5. 1998. S. 617–645.

Lettmann-Sadony B. Karolina Karlovna Pavlova. Eine Dichterin russisch-deutscher Wechselseitigkeit. München, 1971.

Levkina A. Thomas Bernhard und die Tradition der russischen Literatur. Phil. Diss. Erlangen, 2015.

Liszkowski U. Adam Olearius’ Beschreibung des Moskauer Reiches // WÖS Reihe A. Bd. 1. 1985. S. 223–263.

Literaturnoe nasledstvo [Literarisches Erbe]. Bde. 4–6. Moskau; Leningrad, 1932.

Loew R. Wilhelm Henckels Veröffentlichungen über Rußland im „Börsenblatt für den Deutschen Buchhandel“ (1879–1910) // ZfSl. 1987. 32. S. 131–139.

Loew R. Wilhelm Henckel. Buchhändler – Übersetzer – Publizist. Aus der Geschichte der deutsch-russischen Kulturbeziehungen des 19. Jahrhunderts. Frankfurt a. M., 1995.

Loew R., Tschistowa B. (Hg.). Majakowski in Deutschland. Texte zur Rezeption 1919–1930. Mit einer Studie von Bella Tschistowa. Berlin, 1986.

Lokatis S. Sowjetisierung und Literaturpolitik. Von der Förderung zur Verstümmelung sowjetischer Literatur in der frühen DDR // Jarausch K., Siegrist H. (Hg.). Amerikanisierung und Sowjetisierung in Deutschland 1945–1970. Frankfurt a. M., 1997. S. 361–386.

Luther A. Geschichte der russischen Literatur. Leipzig, 1924.

Luther A. Russische Literatur in Deutschland // Russische Rundschau. 1925. 1. S. 67–74.

Luther A. Puškin in Deutschland // Revue de littérature compare. 1937. 17. S. 182– 190.

Matthes E. Das veränderte Rußland. Studien zum deutschen Rußlandverständnis im 18. Jahrhundert zwischen 1725 und 1762. Frankfurt a. M. et al., 1981.

Matthes E. Das veränderte Rußland und die unveränderten Züge des Russenbilds // WÖS Reihe A. Bd. 2. 1987. S. 109–135.

Mehnert E. (Hg.). Russische Ansichten – Ansichten von Russland. Festschrift für Hugo Dyserinck. Frankfurt a. M. et al., 2007.

Metzger W. Bibliographie deutschsprachiger Sowjetunion-Reiseberichte, -Reportagen und -Bildbände 1917–1990. Wiesbaden, 1991.

Meurer Chr. „Ihr seid anders und wir auch“: Inter- und transkulturelle Russlandbilder bei Wladimir Kaminer // Schmitz H. (Hg.). Von der nationalen zur internationalen Literatur. Transkulturelle deutschsprachige Literatur und Kultur im Zeitalter globaler Migration. Amsterdam; New York, 2009. S. 227–241.

Meyer Th. Nietzsches Rußlandbild. Protest und Utopie // WÖS Reihe A. Bd. 4. 2000. S. 866–903.

Meyer-Fraatz A. Lermontov in Ost und West – Zur übersetzerischen Rezeption seiner Lyrik zwischen 1945 und 1989 // Fischer Chr. (Hg.). Russische Literatur als deutsch-deutscher Brückenschlag (1945–1990). Jena, 2010. S. 86–108.

Michailovič V. D. Hermann Hesse as a critic of Russian literature // Arcadia. 1967. 2. S. 91–102.

Michailow A. Zum Bild des Russen in ausgewählten Werken der deutschen Gegenwartsliteratur // Literatur für Leser. 2007. 30. S. 35–46.

Mierau F. Die Rezeption der russischen Literatur in Deutschland in den Jahren 1920–1924 // ZfSl. 1958. 3. S. 620–638.

Mierau F. Zum Problem der deutschen Übersetzung sowjetischer Lyrik // ZfSl. 1963. 8. S. 755–764.

Mierau F. Zur Edition und Interpretation sowjetischer Lyrik in Westdeutschland in den Jahren 1945–1960 // Ziegengeist G. (Hg.). Wissenschaft am Scheidewege. Kritische Beiträge über Slawistik, Literaturwissenschaft und Ostforschung in Westdeutschland. Berlin, 1964. S. 183–204.

Mierau F. Zur deutschen Rezeption sowjetischer Lyrik // Sanke S. (Hg.). Deutschland – Sowjetunion. Aus fünf Jahrzehnten kultureller Zusammenarbeit. Berlin, 1966. S. 299–307.

Mierau F. Deutsche Esenin-Übersetzungen // ZfSl. 1966. 11. S. 317–330.

Mierau F. Deutsche und russische Lyrik im 20. Jahrhundert // Ziegengeist G. (Hg.). Aktuelle Probleme der vergleichenden Literaturforschung. Berlin, 1968. S. 339–345.

Mierau F. Novella Matveeva und Sarah Kirsch // Hiersche A., Kowalski E. (Hg.). Konturen und Perspektiven. Zum Menschenbild in der Gegenwartsliteratur der Sowjetunion und der Deutschen Demokratischen Republik. Berlin, 1969. S. 69–80.

Mierau F. (Hg.). Fjodor Gladkov / Heiner Müller: Zement. Mit Dokumenten im Anhang. Leipzig, 1975.

Mierau F. Tretjakow in Berlin // Kändler K. et al. (Hg.). Berliner Begegnungen. Ausländische Künstler in Berlin 1918–1933. Aufsätze – Bilder – Dokumente. Berlin, 1987. S. 206–211.

Mierau F. (Hg.). Russen in Berlin. Literatur. Malerei. Theater. Film. 1918–1933. Leipzig, 1987. (westdt. Lizenzausgabe: Russen in Berlin. Eine kulturelle Begegnung. Weinheim; Berlin, 1988).

Mierau F. Leben und Schriften des Franz Jung. Eine Chronik // Schulenburg L. (Hg.). Der Torpedokäfer. Hommage à Franz Jung. Hamburg, 1988. S. 133–186.

Mierau F. „Affenrat» und «Zwovierson“. Alexej Remisow in Berlin (1921–1923) // Antonowa I., Merkert J. (Hg.). Berlin – Moskau 1900–1950. München; New York, 1995. S. 179–185.

Mierau F. Wind vom Kaukasus. Die Russen in Berlin. Begegnungen und Entfremdungen // WÖS Reihe A. Bd. 5. 1998. S. 646–675.

Mierau F. Mein russisches Jahrhundert. Autobiographie. Hamburg, 2001.

Mierau F. „Ach, lebt die Achmatowa noch?“ – Gedichte der russischen Moderne in der DDR // Fischer Chr. (Hg.). Russische Literatur als deutsch-deutscher Brückenschlag (1945–1990). Jena, 2010. S. 109–123.

Moe V. I. Deutscher Naturalismus und ausländische Literatur. Zur Rezeption der Werke von Zola, Ibsen und Dostojewski durch die deutsche naturalistische Bewegung (1880–1895). Phil. Diss. Aachen, 1981.

Mondon Chr. Die dämonischen Mächte im Werke Stefan Zweigs im Hinblick auf den Dostojewski-Essay // Birk M., Eicher Th. (Hg.). Stefan Zweig und das Dämonische. Würzburg, 2008. S. 61–67.

Mühlpfordt G. Deutsche über Kiev. Herbinius und seine Vorgänger // Graßhoff H. (Hg.). Literaturbeziehungen im 18. Jahrhundert: Studien und Quellen zur deutsch- russischen und russisch-westeuropäischen Kommunikation. Berlin, 1986. S. 13–37.

Müller H.-D. Der Malik-Verlag als Vermittler der jungen Sowjetliteratur in Deutschland 1919–1933 // ZfSl. 1962. 7. S. 720–738.

Müller L. Ein Jahrhundert deutsch-russischer Wechselseitigkeit in Literatur und Dichtung // v. Markert W. (Hg.). Deutsch-russische Beziehungen von Bismarck bis zur Gegenwart. Stuttgart, 1964. S. 207–222.

Naimark N. M. Die Russen in Deutschland. Die Sowjetische Besatzungszone 1945–1949. Berlin, 1997.

Nilsson N. A. „The Sound Poem“. Russian Zaum and German Dada // Russian Literature. 1981. 10. S. 307–317.

Nodia N. Das Fremde und das Eigene. Hugo von Hofmannsthal und die russische Kultur. Frankfurt a. M. et al., 1999.

Nöldeke E. Boris Leonidovič Pasternak und seine Beziehungen zur deutschen Kultur. Tübingen, 1986.

Nowikowa I., Haas B. (Hg.). Die Rezeption westeuropäischer Autoren in der Sowjetunion. 2 Bde. Hamburg, 1976/1979.

Oellers N. Ein rastloser Wanderer – Johann Gottfried Seume // WÖS Reihe A. Bd. 3. 1992. S. 83–99.

Otto F. Lehrbuch der russischen Literatur. Leipzig; Riga, 1837.

Pape W. Eispalast der Despotie. Russen und Russlandbilder in der politischen Lyrik des Vormärz (1830–1848) // WÖS Reihe A. Bd. 3. 1992. S. 435–472.

Peters H. F. Lou Andreas-Salomé. Das Leben einer außergewöhnlichen Frau. 7. Aufl. München, 1983.

Pieper K. Die besten Helden. Literatur für Kinder und Jugendliche in der DDR nach sowjetischen Leitbildern der 30er Jahre // WÖS NF. Bd. 3. 1992. S. 1033–1056.

Pietrek D. Ich erschreibe mich selbst. (Autor)Biographisches Schreiben bei Horst Bienek. Dresden, 2012.

Pike D. Deutsche Schriftsteller im sowjetischen Exil 1933–1945. Frankfurt a. M., 1981.

Piper R. Vormittag. Erinnerungen eines Verlegers. München, 1947.

Pirojkov A. Russizismen im Deutschen der Gegenwart. Bestand, Zustand und Entwicklungstendenzen. Berlin, 2002.

Pohrt H. Leben und Wirken Friedrich Fiedlers als Übersetzer russischer Literatur (1878–1917). Phil. Diss. Berlin, 1965.

Pohrt H. Friedrich Fiedler und die russische Literatur. Aus dem Leben und Wirken des Übersetzers 1878–1917 // ZfSl. 1970. 15. S. 694–718.

Poljakov F. B., Sippl C. A. S. Puškin im Übersetzungswerk Henry von Heiselers (1875–1928). Ein europäischer Wirkungsraum der Petersburger Kultur. München, 1999.

Poljakov R. „Mit aufrichtiger Feder meist gegenwärtig aufgezeichnet“. Rußlandberichte deutscher Reisender vom 16. bis zum 19. Jahrhundert. Frankfurt a. M., 1999.

Polonsky G. Geschichte der russischen Literatur. Leipzig, 1902.

Polubojarinova L. Wladimir Kaminer, ein Nomade – „Kleine Literatur“ als ein großes Problem der Intertextualitätsforschung // Germanica. 2006. 36. Themenheft „Voix étrangères en langue allemande“. S. 87–102.

Polubojarinova L. Russisches Sektierertum als Motiv und Intertext. Ivan Turgenevs „Ein König der Steppe“, Leopold von Sacher-Masochs „Die Gottesmutter“ und „Die silberne Taube“ von Andrej Belyj // Kemper D. et al. (Hg.). Eigen- und fremdkulturelle Literaturwissenschaft. München, 2011. S. 235–250.

Pypin A. N., Spasovič V. D. Geschichte der slavischen Literaturen (Übers. a.d. Russ.). 2 Bde. Leipzig, 1880–1884.

Raab H. Die Lyrik Puškins in Deutschland (1820–1870). Berlin, 1964.

Raev A. Von „Halbbarbaren» und «Kosmopoliten“ – Russische Kunstausstellungen im Deutschland der Jahrhundertwende und ihre Rezeption // WÖS Reihe A. Bd. 4. 2000. S. 695–756.

Rammelmeyer A. Russische Literatur in Deutschland // Stammler W. (Hg.). Deutsche Philologie im Aufriß. Bd. 3. 2. Aufl. Berlin, 1962. S. 439–480.

Rammelmeyer A. Grundsätzliches zu den deutsch-slavischen literarischen Wechselbeziehungen // Kaiser F. B., Stasiewski B. (Hg.). Wechselbeziehungen zwischen deutscher und slavischer Literatur. Köln; Wien, 1978. S. 1–32.

Rammelmeyer A. Die Aufnahme der russischen Literatur in Deutschland // Kanzog K., Masser A. (Hg.). Reallexikon der deutsche Literaturgeschichte. Bd. 4. 2. Aufl. Berlin; New York, 1979. S. 1–32.

Rappich H. Kritische Untersuchungen zu frühen deutschen Igorliedübertragungen. Berlin, 1957 (Diplomarbeit).

Rappich H. Friedrich Bodenstedts literarische Beziehungen zu Rußland // ZfSl. 1963. 8. S. 582–594.

v. Reinholdt A. Geschichte der russischen Literatur von ihren Anfängen bis in die neueste Zeit. Leipzig, 1884.

Reiss W. Erweiterung der rezeptionsästhetischen Aktivität bei der Rezeption der Sowjetliteratur in den 70er Jahren, dargestellt an der Rezeption literarischer Werke durch Armin Stolper und Heiner Müller // ZfSl. 1975. 20. S. 532–537.

Reiss W. Aneignung, Verarbeitung und Wirkung sowjetischer Dramatik in den siebziger Jahren in der DDR // Weimarer Beiträge. 1984. S. 1958–1973.

Reiss W. Die Rezeption der russischen und sowjetischen Literatur in der entwickelten sozialistischen Gesellschaft // Zur Rezeption der russischen und sowjetischen Literatur. Hg. v. der Humboldt-Universität zu Berlin. Sektion Slawistik. Bereich Literaturwissenschaft. Berlin, 1984. S. 58–69.

Reißner E. Die Forschung auf dem Gebiet der Rezeption russischen Literaturgutes in Deutschland, ihre Problematik, ihre Methodik und ihre Aufgaben // ZfSl. 1962. 7. S. 24–45.

Reißner E. Alexander Herzen in Deutschland. Berlin, 1963.

Reißner E. Deutschland und die russische Literatur. 1800–1848. Berlin, 1970.

Reißner E. Die deutsch-russischen Literaturbeziehungen // „Tausend Jahre Nachbarschaft“. Rußland und die Deutschen. Hg. v. der Stiftung Ostdeutscher Kulturrat. Bonn; München, 1988. S. 209–221.

Reißner E. Der russische Realismus in Deutschland // Beitz W. (Hg.). Die gemeinsamen Wurzeln der europäischen Zivilisation. Baden-Baden, 1990. S. 50–59.

Renner R. G. Grundzüge und Voraussetzungen deutscher literarischer Rußlandbilder während der Dritten Reichs // Volkmann H.E. (Hg.). Das Russlandbild im Dritten Reich. Köln et al., 1994. S. 387–419.

Reus G. Oktoberrevolution und Sowjetrußland auf dem deutschen Theater. Zur Verwendung eines geschichtlichen Motivs im deutschen Schauspiel von 1918 bis zur Gegenwart. Bonn, 1978.

Robinson Th. (= v. Jakob, Th. A. L.) Historical view of the Slavic language in its various dialects. Biblical Repository. Andover, 1834.

[Robinson Th.] Talvj. Übersichtliches Handbuch einer Geschichte der slavischen Sprache und Literatur. Nebst einer Skizze ihrer Volkspoesie. Leipzig, 1852.

Rosenfeld G. Kultur und Wissenschaft in den Beziehungen zwischen Deutschland und der Sowjetunion von 1933 bis Juni 1941 // Berliner Jahrbuch für osteuropäische Geschichte. 1995. H. 1. S. 99–129.

Rothe H. N. M. Karamzins europäische Reise: Der Beginn des russischen Romans. Bad Homburg v. d. H., 1968.

Rothe H. Die Berührung der russischen mit der deutschen Literatur vor der Revolution // Kaiser F. B., Stasiewski B. (Hg.). Wechselbeziehungen zwischen deutscher und slavischer Literatur. Köln; Wien, 1978. S. 53–76.

Sakulin P. N. Geschichte der russischen Literatur. Wildpark; Potsdam, 1927.

Saltykov M. E. Aus dem Volksleben Rußlands. Skizzen aus dem Gouvernement. Von Schschtedrin (Saltikoff). Berlin, 1863.

Sauerland K. Arnold Zweigs Sicht der Sowjetunion und deren Einfluß auf seine persönlichen intellektuellen Beziehungen // Alt A. T., Bernhard J. (Hg.). Arnold Zweig – sein Werk im Kontext der deutschsprachigen Exilliteratur. Bern et al., 1999. S. 199–212.

Scandura C. Das „Russische Berlin“ 1921–1923 // ZfSl. 1988. 33. S. 515–522.

Schaller H. Raphael Löwenfeld (1854–1910). Sein Weg von der Slawischen Philologie in Breslau zum Theater in Berlin // Harer K., Schaller H. (Hg.). Festschrift für Hans- Bernd Harder zum 60. Geburtstag. München, 1995. S. 489–499.

Schlegel H.-J. Anmerkungen zur Rezeption der frühen sowjetischen Literatur // Akzente. 1974. 21. S. 506–512.

Schlögel K. Berlin Ostbahnhof Europas. Russen und Deutsche in ihrem Jahrhundert. Berlin, 1991.

Schlögel K. (Hg.). Russische Emigration in Deutschland 1918 bis 1941: Leben im europäischen Bürgerkrieg. Berlin, 1995.

Schlögel K. et al. (Hg.). Der große Exodus. Die russischen Emigranten und ihre Zentren 1917–1941. München, 1994.

Schlögel K. et al. (Hg.). Chronik russischen Lebens in Deutschland 1918–1941. Berlin, 1999.

Schmidt Chr. Ein deutscher Slawophile? – August von Haxthausen und die Wiederentdeckung der russischen Bauerngemeinde 1843/44 // WÖS Reihe A. Bd. 3. 1992. S. 196–216.

Schmidt H. Aktuelle Fragen der Rezeption russischer und sowjetischer Literatur 1917–1933 // ZfSl. 1986. 31. S. 865–871.

Schneider M. Postmeister und Stationsaufseher. Eine Studie zur deutschen Puškin-Rezeption. München, 1997.

Schröder J. „Die Laus aus Mansfeld (Westprignitz)“: Gottfried Benn und Fjodor Dostojewski // Jahrbuch der deutschen Schillergesellschaft. 2011. 55. S. 307–323.

Schultze Chr. Aus Wilhelm Wolfsohns Leben und Wirken als Vermittler russischer Literatur in Deutschland (1840–1865). Phil. Diss. Berlin, 1963а.

Schultze Chr. I. S. Turgenev und Friedrich Spielhagen // ZfSl. 1973. 18. S. 154–162.

Schultze Chr. Die Gogol’-, Kol’cov- und Turgenev-Lesungen A. Viederts 1854/55 im Berliner „Tunnel über der Spree“ // ZfSl. 1974. 19. S. 393–406.

Schultze Chr. Theodor Fontanes und Wilhelm Wolfsohns Begegnungen 1848/49 in Berlin (mit Briefen Fontanes aus der Frühzeit ihrer Freundschaft) // Fontane-Blätter. 1987. H. 43. S. 481–501.

Schultze Chr. (Hg.). Theodor Fontanes Briefwechsel mit Wilhelm Wolfsohn. Berlin, 1988.

Schulze H. Die Rezeption der Werke A. S. Puškins in der DDR von 1945 bis 1987. Phil. Diss. Magdeburg, 1989.

Schuhmann K. Zu einigen Aspekten der Aufnahme und Wirkung des literarischen Werkes von Michail Scholochow in der DDR-Literatur // Beitz W. et al. (Hg.). Werk und Wirkung M. Scholochows im weltliterarischen Prozeß. Leipzig, 1977. S. 195–201.

Schuster W., Wieser M. Weltliteratur der Gegenwart. 2 Bde. Berlin, 1931.

Schwarz Chr. Die Rolle der sowjetischen Belletristik im deutschen Verlagsschaffen 1917–1933. Phil. Diss. Berlin, 1965.

Schwarz W. F. Biographisches Schreiben und literarische Montage: Christoph Meckels Baratynskij-Rezeption (mit typologischem Ausblick auf Jurij Tynjanov und Sergej Tret’jakov) // Germano-Slavica. 1984. 4. H. 5. S. 231–249.

Seemann K.-D. Adelbert von Chamissos Beziehungen zur russischen Literatur // ZsPh. 1963. 31. S. 97–123.

Ševčenko E. Obraz Čajkovskogo v romane Klausa Manna „Patetičeskaja simfonija“ [Das Bild Čajkovskijs im Roman „Symphonie pathétique“ von Klaus Mann) // Jelitte H., Sobieroj M. (Hg.). Deutsch-russische Sprach-, Literatur- und Kulturbeziehungen im 20. Jahrhundert. Frankfurt a. M. et al., 1996. S. 225–234.

Sippl C. Hermann Bahr und Russland: Das Salzburger Erbe // Holzner J. et al. (Hg.). Russland – Österreich. Literarische und kulturelle Wechselwirkungen. Bern. 2000. S. 145–157.

Sippl C. Verlage und Übersetzer in der Zwischenkriegszeit // WÖS NF. 2006. Bd. 2. S. 783–803.

Sobotka O. Stephan Hermlins Verhältnis zur Sowjetunion und dessen Widerspie-gelung im publizistischen wie literarischen Schaffen des Schriftstellers. Phil. Diss. Zwickau, 1991.

Städtke K.-D. Zum Problem der deutschen Puškin-Rezeption // ZfSl. 1987. 32. S. 23–29.

Staeyen G. V. Ein Beitrag zum Thema Hesse – Dostojewski // Germanistische Mitteilungen. Zeitschrift des belgischen Germanistenverbandes. 1981. 16. H. 13. S. 43–54.

Stephan H. „Cement“ From Gladkov’s Monumental Epos to Müller’s Avantgarde Drama // Germano-Slavica. 1979. 3. H. 2. S. 85–103.

Stepun F. Vergangenes und Unvergängliches. 3 Bde. München, 1947–1950.

Suhr E. Die „Gesellschaft der Freunde des neuen Russland“: Im Dienst der Kom-munistischen Internationale // Hübinger G., Hertfelder Th. (Hg.). Kritik und Mandat. Intellektuelle in der deutschen Politik. Stuttgart, 2000. S. 151–159.

Swirgun O. Das fremde Rußland. Rußlandbilder in der deutschen Literatur 1900–1945. Frankfurt a. M. et al., 2006.

Talvj siehe unter Robinson Th.

Thiele E. Literatur nach Stalins Tod. Sowjetliteratur und DDR-Literatur. Ilja Ehrenburg, Stephan Hermlin, Erwin Strittmatter, Christa Wolf, Juri Trifonow. Frankfurt a. M., 1995.

Thiergen P. „Die Zukunft des großen Slavenreiches“ – Wilhelm Heinrich Riehl über Rußland und die Slawen // WÖS Reihe A. Bd. 4. 2000. S. 599–615.

Tichomirova E. (Hg.). Russische zeitgenössische Schriftsteller in Deutschland. Ein Nachschlagewerk. München, 1998.

Tschistowa B. J. Iwan Goll, der erste Majakowski-Nachdichter // Kunst und Lite-ratur. 1973. 21. S. 702–713.

Uffelmann D. Konzilianz und Asianismus. Paradoxe Strategien der jüngsten deutschsprachigen Literatur slavischer Migranten // ZsPh. 2003. 62. S. 277–309.

Urban Th. Russische Schriftsteller im Berlin der Zwanziger Jahre. Berlin, 2003.

Volkmann H.-E. (Hg.). Das Rußlandbild im Dritten Reich. Köln et al., 1994.

Volkov E. M. Theodor Fontane und Lev Tolstoj // Fontane-Blätter. 1977. H. 26. S. 85–107.

Wagner F. „Von Grund auf anders, neu“. Anna Seghers’ Bild Russlands und der Sowjetunion // WÖS NF. Bd. 3. 2006. S. 895–930.

Walenski T. Christa Wolf und Sowjetrußland 1945–1991. Bern et al., 1999.

Warm G. Zur Scholochow-Rezeption in der DDR // Michail Scholochow. Werk und Wirkung. Materialien des Internationalen Symposiums „Scholochow und wir“. Leipzig, 18–19. März 1965. Leipzig, 1966. S. 263–269.

Warm G. Urteile und Entdeckungen. DDR-Literatur in der sowjetischen Kritik. Halle, 1978.

Wegner M. Theoretische Grundfragen der Rezeption der russischen Literatur in Deutschland zu Beginn des 20. Jahrhunderts // ZfSl. 1968. 13. S. 1–12.

Wegner M. Erbe und Verpflichtung. Zur internationalen Wirkung der russischen und sowjetischen Literatur im 19. und 20. Jahrhundert. Jena, 1985.

Wergin U. et al. (Hg.). Bilder des Ostens in der deutschen Literatur. Würzburg, 2009.

Werner H. G. Der polnische Aufstand von 1830/31 und die deutsche politische Lyrik // ZfSl. 1975. 20. S. 114–130.

Wiegand G. Zum deutschen Russlandinteresse im 19. Jahrhundert. E. M. Arndt und Varnhagen von Ense. Stuttgart, 1967.

Winter E. (Hg.). August Ludwig Schlözer und Rußland. Berlin, 1961.

Winter E., Jarosch G. Wegbereiter der deutsch-slawischen Wechselseitigkeit. Berlin, 1983.

Wytrzens G. Slawische Literaturen – Österreichische Literatur(en) / Poljakov F. B., Simonek St. (Hg.). Bern et al., 2009.

Zabel E. Literarische Streifzüge durch Russland. Berlin, 1885.

Zabel E. Russische Litteraturbilder. Berlin, 1899.

Žerebin A. Hugo von Hofmannsthals Chandosbrief und die russische Philosophie der konkreten All-Einheit // Kemper D. et al. (Hg.). Eigen- und fremdkulturelle Literaturwisenschaft. München, 2011. S. 281–295.

Žerebin A. Die Wiener Moderne und die russische Literatur. Wien, 2013.

Ziegengeist G. Varnhagen von Ense und V. A. Žukovskij (ein ungedruckter Brief Varnhagens vom 11.IX.1839 an Žukovskij) // ZfSl. 1959. 4. S. 1–14.

Ziegengeist G. N. I. Borchardt – ein früher Propagandist Puškins und der russischen Literatur // ZfSl. 1963. 8. S. 10–19.

Ziegengeist G. (Hg.). Begegnung und Bündnis. Sowjetische und deutsche Literatur. Historische und theoretische Aspekte ihrer Beziehungen. Berlin, 1972.

Ziegengeist G. (Hg.). Slawische Kulturen in der Geschichte der europäischen Kulturen vom 18. bis zum 20. Jahrhundert. Berlin, 1982.

Ziegengeist G. Varnhagen von Ense als Vermittler russischer Literatur im Vormärz. // ZfSl. 1984. 29. S. 929–942; 1985. 30. S. 119–128; 1987. 32. S. 109– 123; 165–186; 520–537; 1988. 33. S. 473–506; 1989. 34. S. 637–674; 1990. 35. S. 159–178; 1991. 36. S. 319–338.

Ziegengeist G. Miszellen zur frühen deutschen Karamzin-Rezeption (1799–1803) // ZfSl. 1991. 36. S. 522–534.

Отдельные исследования о русских авторах

Блок А. А.

Дудкин В. В. Блок в Германии // Литературное наследство. Т. 92. Кн. 5. М.: Наука, 1993. С. 244–289.

Дьёндьёши М. Блок и немецкая культура. Новалис, Гейне, Ницше, Вагнер. Frankfurt a. M., 2004.

Baade M. Zur Aufnahme von Aleksandr Bloks Poem Die Zwölf in Deutschland // ZfSl. 1964. 9. Teil 1: (1920–33). S. 175–195; Teil 2: (1945–1963). S. 551–573.

Baade M. Die Aufnahme des Poems Die Zwölf von Alexandr Blok in Deutschland. Phil. Diss. Berlin, 1965.

Baade M. Alexandr Blok. 60 Jahre deutsche Rezeptionsgeschichte. Ein Überblick (1905–1966) // ZfSl. 1967. 12. S. 328–363.

Baade M. Grundfragen der Übersetzung von Dichtung Aleksandr Bloks ins Deutsche // ZfSl. 1969. 14. S. 1–11.

Lehmann J. Sprache – durch Katastrophen angereichert. Paul Celans Übersetzung der Zwölf von Alexander Blok // Lehmann J., Ivanović Chr. (Hg.). Stationen. Kontinuität und Entwicklung in Paul Celans Übersetzungswerk. Heidelberg, 1997. S. 81–98.

Mierau F. „Sturmgesang und Maskenspiel“. Nachwort zu Alexander Blok: Die Zwölf. Ein Poem. Deutsche Nachdichtung von Paul Celan. Mit 5 Schablithographien von Ralf Münzer. Leipzig, 1977. S. 73–79.

Чехов А. П.

Нечепорук Е. И. Райнер Мария Рильке и А. П. Чехов // Чеховские чтения в Ялте. Сб. науч. трудов. М., 1997. Вып. 9. Чехов и XX век. С. 99–110.

Bednarz K. Theatralische Aspekte der Dramenübersetzung, dargestellt am Beispiel von deutschen Übertragungen und Bühnenbearbeitungen der Dramen Anton Čechovs. Phil. Diss. Wien, 1969.

Dick G. Čechov in Deutschland. Berlin, 1956.

Dick G. Tschechow und Feuchtwanger // NDL. 1960. 8. H. 7. S. 149–151.

Hielscher K. Die Rezeption A. P. Čechovs im deutschen Sprachraum seit 1945 // Girke W., Jachnow H. (Hg.). Aspekte der Slavistik. Festschrift für Josef Schrenk. München, 1984. S. 73–101.

Kluge R.-D. Die frühe Rezeption A. P. Čechovs in Deutschland (1890–1914) // ZsPh. 1988. 48. S. 131–139.

Kluge R.-D. Anton P. Čechov in Deutschland // Kluge R.-D. (Hg.). Anton P. Čechov: Werk und Wirkung. Vorträge und Diskussionen eines interna-tionalen Symposiums in Badenweiler im Oktober 1985. 2. Bde. Wiesbaden, 1990. S. 1120–1139.

Reiss W. Čechov auf den Bühnen der DDR. Zur Erberezeption in den 70er/80er Jahren in der DDR // ZfSl. 1986. 31. S. 840–849.

Reuchner Th. Selbstmörder und Clown. Zum Verfall allgemeiner Kommunikations- und Handlungsmöglichkeiten in Tschechows „Iwanow“ und Hofmannsthals „Der Schwierige“ // Literatur für Leser 2. 1979. H. 1. S. 45–66.

Simonek St. Peter Altenbergs Annäherung an Anton P. Čechov // Holzner J. et al. (Hg.): Russland – Österreich. Literarische und kulturelle Wechselwirkungen. Bern, 2000. S. 127–144.

Tippner Anja. Alterität, Übersetzung und Kultur. Čechovs Prosa zwischen Rußland und Deutschland. Frankfurt a. M. et al., 1997.

Цветаева М. И.

Смирнов В. Б. М. И. Цветаева – современник и интерпретатор P. M. Рильке / Смирнов В. Б., Хомутов И. И. // Вестн. Волгоград. гос. ун-та. Сер. 2. Филология. 1998. Вып. 3. С. 91–95.

Asadowski K. Marina Zwetajewa: Der „Rilke-Hain“ // Wissenschaftskolleg-Jahrbuch 1990/1991. S. 186–201.

Ingold F. Ph. M. I. Cvetaevas Lese- und Verständnishilfen für Rainer Maria Rilke. Unbekannte Marginalien zu Stichi k Bloku und Psicheja // Die Welt der Slaven. 1979. 24. S. 352–368.

Lehmann J. Übersteigen und Übersetzen. Zum Problem der Grenzüberschreitung bei Rainer Maria Rilke und Marina Cvetaeva // Engel M., Lamping D. (Hg.). Rilke und die Weltliteratur. Düsseldorf; Zürich, 1999. S. 263–280.

Lehmann J. Das Dichterbild als Dementi von images. Anmerkungen zum Rilke-Bild der Marina Cvetaeva // Holzner J. et al. (Hg.) Russland – Österreich. Literarische und kulturelle Wechselwirkungen. Bern et al., 2000. S. 209–220.

Schäfer C. G. Projizierte Sehnsucht und schöpferische Begegnung. Die Bedeutung Rußlands und Deutschlands für das Leben und Werk R. M. Rilkes und M. Cvetaevas sowie ihr Briefwechsel. Frankfurt a. M. et al., 1996.

Tavis A. A. Russia in Rilke. Rainer Maria Rilke’s Correspondence with Marina Tsvetaeva // Slavic Review. 1993. 52. S. 494–511.

Достоевский Ф. М.

Азадовский К. М., Дудкин В. В. Достоевский в Германии // Ф. М. Достоевский. Новые материалы и исследования. М.: Наука, 1973. С. 659–740.

Алленов С. Г. Русофильство немецких консерваторов начала XX века // Вестник Воронежского ун-та. Сер. 1. Гуманитарные науки. 1997. № 1. С. 36–51.

Алленов С. Г. Образ России и формирование политического мировоззрения молодого Йозефа Геббельса. «Свет с Востока» (1918–1923) // Полития. 2012. № 1. С. 55–75.

Алленов С. Г. Образ России и формирование политического миоровоззрения молодого Йозефа Геббельса. «Россия, ты надежда умирающего мира!» (1923–1924) // Полития. 2013. № 2. С. 86–106.

Балалыкина Е. А. Языковые особенности переводов биографических эссе Стефана Цвейга о русских писателях (на базе эссе о Достоевском) // «Deutsch-russische Sprach-, Literatur- und Kulturbeziehungen im 20. Jahrhundert». Сб. выступлений 28-ого симпозиума «Доклады о славистике» (Гисен, 18–21 окт. 1994) / под ред. H. Jelitte, M. Sobieroj. Frankfurt a. M., 1996. С. 9–22.

Бенда Хр. [Benda Chr.]. Die literarische Gestaltung und die Funktion des Raumes in den Dämonen– Romanen Heimito von Doderers und Fjodor Michailowitsch Dostojewskis // Ежегодник Австрийской библиотеки в Санкт-Петербурге / отв. ред. А. В. Белобратов. Т. 16. Австрийская литература: место встреч. СПб.: Петербург XXI в. (c 1994), 2014. С. 118–130.

Березина А. Г. Достоевский в восприятии Г. Гессе // Достоевский и зарубежная литература. Л., 1978. С. 220–239.

Вальд X. Методы работы над сравнительным анализом произведений Г. Манна и Ф. М. Достоевского // Zeitschrift für Slavistik. 1986. № 3. С. 352–368.

Достоевский и русская литература в Австрии рубежа веков (литература, театр) / под ред. А. В. Белобратова, А. И. Жеребина. СПб.: ФАНТАКТ, 1994.

Дудкин В. В. Достоевский в немецкой критике (1882–1925) // Достоевский в зарубежных литературах / под ред. В. Г. Реизова. Л., 1978. С. 175–219.

Женин И. А. Восприятие России консервативными интеллектуалами Германии: 1919–1933 гг.: Дис. … канд. историч. иаук. [Место защиты: РГГУ]. М., 2010.

Зайдман М. Ф. М. Достоевский в западной литературе. Одесса: А. Ивасенко, 1911.

Кемпер Д. [Kemper D.]. «Немецкая славофилия»: несколько слов о культурно-философской категории Томаса Манна // Вопросы философии. 2012. № 2. С. 125–127.

Лютер А. Ф. Достоевский в Германии // Литературный альманах «Грани». Кн. 2. Берлин: Грани, 1923. С. 125–157.

Мотылёва Т. Л. Достоевский и мировая литература // Иностранная литература и современность. М.: Советский писатель, 1961. С. 125–157.

Мотылёва Т. Л. О мировом значении Достоевского // Мотылёва Т. Л. Достояние современного реализма. М.: Сов. Писатель, 1973. С. 223–375.

Флидл К. [Fliedl K.]. Dialog mit Fürst Myschkin. Russische Literatur bei Ingeborg Bachmann // Достоевский и русская литература в Австрии рубежа веков (литература, театр) / под ред. А. В. Белобратова, А. И. Жеребина. СПб.: ФАНТАКТ, 1994. С. 152–167.

Фридлендер Г. М. Достоевский и мировая литература. Л.: Сов. писатель, 1985.

Фридлендер Г. М. Достоевский, немецкая и австрийская проза XX в. // Достоевский в зарубежных литературах. Л.: 1978. С. 117–174.

Штрутц Й. [Strutz J.]. Dostojewskis «Dämonen» und Musils »Mann ohne Eigenschaften« // Достоевский и русская литература в Австрии рубежа веков (литература, театр) / под ред. А. В. Белобратова, А. И. Жеребина. СПб.: ФАНТАКТ, 1994. С. 225–239.

Anderle M. Das Motiv der Ich-Spaltung bei Dostojewskij und Hesse // Germano-Slavica (Prag). 1973–1975. 1. H. 5. S. 5–18.

Asadowski K. „Blick ins Chaos“. Hermann Hesse über Dostojewskij und Rußland // WÖS Reihe A. Bd. 5. 1998. S. 503–526.

Cadot M. Finks Krieg von Martin Walser; eine Metamorphose des Doppelgängers von Dostojewskij // Gerigk H.-J. (Hg.). Literarische Avantgarde. Festschrift für Rudolf Neuhäuser. Hürtgenwald, 2000. S. 40–48.

Chevrel É. Die Dämonen: Doderer und der Fall Dostojewskij(s) // Sommer G. (Hg.). Gassen und Landschaften. Heimito von Doderers „Dämonen“ vom Zentrum und vom Rande aus betrachtet. Würzburg, 2004. S. 141–168.

Dodd W. J. Ein Gottträgervolk, ein geistiger Führer – Die Dostojewskij-Rezeption von der Jahrhundertwende bis zu den zwanziger Jahren als Paradigma des deutschen Rußlandbildes // WÖS Reihe A. Bd. 4. 2000. S. 853–865.

Erné N. Ein Beitrag zum Thema: Hermann Hesse und Dostojewski. Briefe eines jungen Europäers an seinen Freund // Deutsche Beiträge 1. 1947. H. 4. S. 345–353.

Feher Z. A. Georg Lukács’s Role in Dostoevsky’s European Reception at the Turn of the Century. A Study in Reception. Phil. Diss. Los Angeles, 1978.

Feld W. Die Bedeutung der Reflexion für Musil. Am Beispiel seiner Auseinandersetzung mit Dostojewski // Musil-Forum. 1987/1988. 13–14 . S. 241–256.

Garstka Chr. Arthur Moeller van den Bruck und die erste deutsche Gesamtausgabe der Werke Dostojevskijs im Piper-Verlag 1906–1919. Eine Bestandsaufnahme sämtlicher Vorbemerkungen und Einführungen von Arthur Moeller van den Bruck und Dmitrij S. Mereschkowskij unter Nutzung unveröffentlichter Briefe der Übersetzerin E. K. Rahsin. Mit ausführlicher Bibliographie. Frankfurt a. M. et al., 1998.

Garstka Chr. „Den Osten aus der Tiefe erfassen“. Der „deutsche Dostojewskij“ im Piper-Verlag // WÖS NF. Bd. 2. 2006. S. 749–782.

Gabriel C. Heimat der Seele: Osten, Orient und Asien bei Thomas Mann. Rheinbach-Merzbach, 2010.

Gerigk H.-J. Die Gründe für die Wirkung Dostojewskijs // Dostoevsky Studies. 1981. 2. S. 3–26.

Gerigk H.-J. Dostojewskij, der „vertrackte Russe“. Die Geschichte seiner Wirkung im deutschen Sprachraum vom Fin de siècle bis heute. Tübingen, 2000.

Gerigk H.-J. Dostojewskijs Wirkung im deutschen Sprachraum. Fragmente eines Überblicks vom Fin de siècle bis heute // Jahrbuch der deutschen Dostojewski- Gesellschaft. 2001. 8. S. 24–59.

Gesemann G. Dostojevskij in Deutschland // Slavistische Rundschau. 1931. 3. S. 318–323.

Gesemann W. Nietzsches Verhältnis zu Dostojewski auf dem europäischen Hintergrund der 80er Jahre // Die Welt der Slawen. 1961. 6. S. 129–156.

Graßhoff H., Jonas G. (Hg.). Dostojewskis Erbe in unserer Zeit. Neueste Forschungen sowjetischer Literaturwissenschaftler zum künstlerischen Erbe Dostojewskis. Berlin, 1976.

Hauswedell E. Die Kenntnis von Dostojewsky und seinem Werke im deutschen Naturalismus und der Einfluß seines Raskolnikoff auf die Epoche 1880– 1895. Phil. Diss. München, 1924.

Hielscher K. Dostojewskijs antiwestliche Zivilisationskritik und die deutsche Konservative Revolution // Neuhäuser R. (Hg.). Polyfunktion und Metaparodie. Aufsätze zum 175. Geburtstag Dostojewskijs. Dresden, 1998. S. 271–288.

Hielscher K. Dostojewski in Deutschland. Frankfurt a. M., 1999.

Hoeschen A. Das „Dostojewsky-Projekt“. Lukács’ neukantianisches Frühwerk in seinem ideengeschichtlichen Kontext. Tübingen, 1999.

Hoffmann N. Th. M. Dostojewsky. Eine biographische Studie. Berlin, 1899.

Jekutsch U. Auktorial-personal oszillierendes Erzählen in Dostoevskijs Prestuplenie i nakazanie und in der Wiedergabe durch frühe deutsche Übersetzungen // Kullmann D. (Hg.). Erlebte Rede und impressionistischer Stil. Europäische Erzähl- prosa im Vergleich mit ihren deutschen Übersetzungen. Göttingen, 1995. S. 137–178.

Jonas G. Wilhelm Henckel als Mittler von F. M. Dostoevskijs Roman Prestuplenie in nakazanie // ZfSl. 1981. 26. S. 874–885.

Kampmann Th. Dostojewski in Deutschland. Phil. Diss. Münster, 1931.

Kappen R. Die Idee des Volkes bei Dostojewski. Phil. Diss. Bonn, 1936.

Kasack W. Dostojewski mit den Augen deutscher Schriftsteller. Ein Beitrag zur Frage nach den Wurzeln der europäischen Kultur // Beitz W. (Hg.). Die gemeinsamen Wurzeln der europäischen Zivilisation. Baden-Baden, 1990. S. 27–40.

Kaus O. Dostojewski. Zur Kritik der Persönlichkeit. München, 1916.

Kemper D. Bienek und Dostoevskij // Laube B., Nolte V. (Hg.) Horst Bienek. Ein Schriftsteller in den Extremen des 20. Jahrhunderts. Göttingen, 2012. S. 102–117.

Kemper D. Ideologieseitigkeit. Reinhard Piper, Arthur Moeller van den Bruck und die erste deutsche Dostoevskij-Ausgabe // Kemper D. (Hg.). Weltseitigkeit. Jörg-Ulrich Fechner zu Ehren. München, 2014. S. 483–512.

Keßler P. Anna Seghers und die Raskol’nikov-Problematik // ZfSl. 1968. 13. S. 651– 659.

Keßler P. Anna Seghers und der Realismus L. N. Tolstois und F. M. Dostoevskijs // Weimarer Beiträge. 1970. 16. S. 18–61.

Keßler P. Der verwandelte Teufel Ivan Karamazovs in Anna Seghers’ Erzählung „Das Ende“ // ZfSl. 1977. 22. S. 325–337.

Klessinger H. Krisis der Moderne. Georg Trakl im intertextuellen Dialog mit Nietzsche, Dostojewskij, Hölderlin und Novalis. Würzburg, 2006. S. 59–114.

Kurzke H. Dostojewski in den Betrachtungen eines Unpolitischen // Heftrich E. (Hg.). Thomas Mann und seine Quellen. Festschrift für Hans Wysling. Frankfurt a. M., 1991. S. 138–151.

Lauer R. Eine Dostojewskij-Parodie von Ludwig Strauß // ZsPh. 1953. 22. S. 12–39.

Lauth R. „Ich habe die Wahrheit gesehen“. Die Philosophie Dostojewskis. In systematischer Darstellung. München, 1950.

Löwenthal L. Die Auffassung Dostojewskis im Vorkriegsdeutschland // Zeitschrift für Sozialforschung. 1934. 3. S. 343–382.

Löwy M. Der junge Lukács und Dostojewski // Dannemann R. (Hg.). Georg Lukács. Jenseits der Polemiken. Beiträge zur Rekonstruktion seiner Philosophie. Frankfurt a. M., 1986. S. 23–37.

Mereschkowski D. S. Tolstoi und Dostojewski als Menschen und Künstler. Eine kritische Würdigung ihres Lebens und Schaffens. Leipzig, 1903.

Opitz R. Dostoevskijs Wirkung im deutschen Sprachraum // Kultursoziologie. Aspekte, Analysen, Argumente. 2004. 13. S. 71–88.

Pachmuss T. Dostoevskij and Franz Werfel // German Quarterly. 1963. 3. S. 445– 458.

Pachmuss T. Dostoevskij and Rainer Maria Rilke. The Alienated Man // Canadian-American Slavic Studies. 1978. 12. S. 392–401.

Pietsch E.-M. Thomas Mann und F. M. Dostojewski. Phil. Diss. Leipzig, 1958.

Rakusa I., Ingold F. Ph. (Hg.). Dostojewskij in der Schweiz. Ein Reader. Frankfurt a. M., 1980.

Rehm W. Experimentum medietatis. Eine Studie zur dichterischen Gestaltung des Unglaubens bei Jean Paul und Dostojewski // Rehm W. Experimentum medietatis. Studien zur Geistes- und Literaturgeschichte des 19. Jahrhunderts. München, 1947. S. 7–95.

Richter R. Der Einfluß F. M. Dostojevskijs auf die Werke Jakob Wassermanns. Phil. Diss. Bonn, 1951.

Roman S. G. Thomas Mann interprete di Dostoevskij // Rivista di estetica. 1980. 20. H. 6. S. 24–42.

Schmid U. Die Dostojewski-Rezeption im deutschen Nationalsozialismus // Jahrbuch der Deutschen Dostojewski-Gesellschaft. 2007. 14. S. 47–58.

Schmidt H. Die deutsche Dostoevskij-Rezeption der 20er Jahre // ZfSl. 1971. 16. S. 871–879.

Schmidt-Dengler W. Die Aufnahme Dostojewskijs in Deutschland (Überblick). Hausarbeit für das Lehramt Deutsch. Wien, 1966.

Schröder J. „Die Laus aus Mansfeld (Westprignitz)“. Gottfried Benn und Fjodor M. Dostojewski // Jahrbuch der deutschen Schillergesellschaft. 2011. 55. S. 307–323.

Schult M. Im Banne des Poeten. Die theologische Dostoevskij-Rezeption und ihr Literaturverständnis. Göttingen, 2012.

Schultze Chr. Die Erstübersetzung von F. M. Dostoevskijs Roman Bednye ljudi in deutschsprachigen Publikationsorganen 1846/47 // ZfSl. 1981. 26. S. 864–873.

Schulz Ch. Geschichtsschreibung der Seele. Goethe und das 6. Buch der Bratja Karamazovy. München, 2006.

Setschkareff V. Dostojevskij in Deutschland // ZsPh. 1954. 22. S. 12–39.

Sielmann Ch. (Streisinger). The Devil Within. A Study of the Role of the Devil in Goethe’s Faust, Dostoevski’s The Brothers Karamazov, and Mann’s Doktor Faustus. Master’s thesis. Cornell University, 1951.

Stojanovič D. Dostojewski und Thomas Mann lesen. Von der Notwendigkeit und Fragwürdigkeit des Deutens. Frankfurt a. M.; Bern, 1987.

Strelka J. P. Kafka und Dostojewski // Strelka J. P. (Hg.). Austroslavica. Die Slaven und Österreich in ihrer literarischen Wechselwirkung. Tübingen, 1996. S. 60–77.

Tamm B. Thomas Mann und F. M. Dostoevskij. Phil. Diss. Jena, 1985.

Tukian M. Dostojewskij und Franz Werfel. Bern, 1950.

Vykoupil S. Das geistige «Duell» Raskol’nikov – Porfirij in deutschen Übersetzungen. Vergleichende Analysen // ZfSl. 1993. 38. S. 560–583.

Wald H. Romanstruktur und Perspektive bei F. M. Dostoevskij und Th. Mann // ZfSl. 1988. 33. S. 223–228.

Wefers H. Der literarische Erzähler als Faktor textueller Kommunikation und Konstruktion. Zum Verfahren des Textaufbaus und der Textgestaltung durch explizite Äußerungen des Erzählers in H. Bölls Die verlorene Ehre der Katharina Blum und F. M. Dostoevskijs Die Brüder Karamazov // Wiener Slawistischer Almanach. 1979. 3. S. 75–92.

Wegner M. Fjodor Dostojewski – und kein Ende. Zur Rezeption Dostojewskis in der neueren europäischen Romanliteratur des 20. Jahrhunderts // Rothe H. (Hg.). Dostojevskij und die Literatur. Köln; Wien, 1983. S. 363–390. (Wegner M. Erbe und Verpflichtung. Jena, 1985. S. 71–90.)

Weiß V. Dostojewskis Dämonen: Thomas Mann, Dmitri Mereschkowski und Arthur Moeller van den Bruck im Kampf gegen «den Westen» // Kauffmann H. et al. (Hg.). Völkische Bande. Dekadenz und Wiedergeburt – Analysen rechter Ideologie. Münster, 2005. S. 90–122.

Wir und Dostojewski. Eine Debatte mit Heinrich Böll, Siegfried Lenz, André Malraux, Hans Erich Nossack, geführt von Manès Sperber. Hamburg, 1972.

Wolandt G. Einige Notizen über Dostojevskij im Werk Thomas Manns // Rothe H. (Hg.). Dostojevskij und die Literatur. Köln; Wien, 1983. S. 402–412.

Zerner M. Thomas Mann’s Der Bajazzo: A Parody of Dostoevskij’s Notes from the Underground // Monatshefte. 1964. 56. S. 286–290.

Есенин С. А.

Jurchen S. Die sowjetische Rus – verzerrt im ernsten Spiel? Rainer Kirsch übersetzt Sergej Esenin // Fischer Chr. (Hg.). Russische Literatur als deutsch-deutscher Brückenschlag (1945–1990). Jena, 2010. S. 124–146.

Mierau F. Deutsche Esenin-Übersetzungen // ZfSl. 1966. 11. S. 317–330.

Olschner L. M. Sergej Esenin bei Paul Celan. Unbekannte Texte aus dem Nachlaß und ihre Bedeutung für Celans Werk // Lehmann J., Ivanović Chr. (Hg.). Stationen. Kontinuität und Entwicklung in Paul Celans Übersetzungswerk. Heidelberg, 1997. S. 105–118.

Parry Chr. Übersetzung als poetische Begegnung. Paul Celan als Übersetzer und als Gegenstand von Übersetzung // Jahrbuch Deutsch als Fremdsprache. 1998. 24. S. 159–184.

Rexheuser A. Die poetische Technik Paul Celans in seinen Übersetzungen russischer Lyrik // Arcadia. 1975. 10. S. 273–295.

Гончаров И. А.

Тирген П. [Thiergen P.]. О рецепции Гончарова в немецкоязычных странах // Русская литература. 1998. №2. С. 113–119.

Rehm W. Gontscharow und Jacobsen oder Langeweile und Schwermut. Göttingen, 1963.

Rohse H. Unsichtbare Tränen: Effi Briest – Oblomow – Anton Reiser – Passion Christi. Psychoanalytische Literaturinterpretationen zu Theodor Fontane, Iwan A. Gontscharow, Karl Philipp Moritz und Neuem Testament. Würzburg, 2000.

Schümann D. Oblomov-Fiktionen. Zur produktiven Rezeption von I. A. Gončarovs Roman „Oblomov“ im deutschsprachigen Raum. Würzburg, 2005.

Максим Горький

Alding W. Zur aktuellen Bedeutung von Gorkis Dramaturgie für die Dramatik der DDR // Weimarer Beiträge. 1972. 18. H. 11. S. 32–56.

Bielfeldt H. H. et al. Maxim Gorki in Deutschland (Ausstellung). Berlin, 1958.

Czikowsky E. et al. Maksim Gorki in Deutschland. Bibliographie 1899–1965. Berlin, 1968.

Goes G. Immer Nachtasyl und Sommergäste – Maksim Gor’kijs Dramen auf deutschen Bühnen seit 1945 // Fischer Chr. (Hg.). Russische Literatur als deutsch-deutscher Brückenschlag (1945–1990). Jena, 2010. S. 61–85.

Idzikowski I. Maxim Gorki in der Deutschen Demokratischen Republik (1945– 1949). Phil. Diss. Berlin, 1968.

Lengyel B. Gorkij über Rilke – Rilke über Gorkij // Studia Slavica Academiae Scientiarum Hungaricae. 21. 1975. S. 191–198.

Mierau F. Die Mutter von Maxim Gorki. Das deutsche Leben eines großen russischen Romans // Deutschunterricht (Berlin). 1961. 14. S. 339–348.

Nagy B. T. Rilke und Gorki. Dokumente einer Begegnung // Studii Germanici. 1976. 14. S. 297–314.

Stauche I. Maxim Gorkis Dramen in Deutschland // Stauche I. (Hg.). Maxim Gorki. Drama und Theater. Berlin, 1968. S. 249–361.

Zubareva K. Genrich Mann i Maksim Gor’kij [Heinrich Mann und Maksim Gor’kij] // ZfSl. 1975. 19. S. 1–14.

Маяковский В. В.

Чистова Б. И. «Все, что я сделал, все это ваше…» (к истории взаимоотношений В. Маяковского с немецкими литераторами) // Вопросы литературы. 1960. №6. С. 146–163.

Hartmann A. Aufbau und Demontage eines Denkmals: Zur Majakowski-Rezeption in der DDR-Literatur // Michigan Germanic Studies. 1982. 8. S. 197–227.

Loew R., Tschistowa B. (Hg.). Majakowski in Deutschland. Texte zur Rezeption 1919–1930. Mit einer Studie von B. Tschistowa. Berlin, 1986.

Schaumann G. Majakovskij und der deutsche Expressionismus // ZfSl. 1970. 15. S. 517–520.

Thun N. Majakowski und Deutschland // NDL. 1953. 1. H. 7. S. 158–179.

Tschistowa B. I. Iwan Goll, der erste Majakovskij-Nachdichter // Kunst und Literatur. 1972. 21. S. 702–713.

Мандельштам О. Э.

Белорусец М. Целан и Мандельштам. Диалоги // Пауль Целан: Материалы, исследования, воспоминания / под ред. Найдич Л. Том 1: Диалоги и переклички. М.: Мосты Культуры; Иерусалим: Гешарим, 2007. С. 164–175.

Böschenstein B. Celan und Mandelstamm. Beobachtungen zu ihrem Verhältnis // Celan-Jahrbuch. 1988. 2. S. 155–168.

Broda M. «An Niemand gerichtet». Paul Celan als Leser von Mandelstamms „Gegenüber“ // Hamacher W., Menninghaus W. (Hg.): Paul Celan. Frankfurt a. M. 1988, S. 209–221.

Eskin M. Translating the Other: Celan’s Encounter with Mandelštam // Germano-Slavica. 1999. 11. S. 27–38.

Eskin M. Ethics and Dialogue in the Works of Lévinas, Bakhtin, Mandel’štam and Celan. Oxford, 2000.

Gellhaus A. (Hg.). „Fremde Nähe“. Celan als Übersetzer. Marbach a. N., 1997.

Gogol J. M. Paul Celan and Osip Mandelstam. Poetic Language as Ontological Essence // Revue de Langues Vivantes. 1974. 40. S. 341–354.

Ingold F. Ph. Der Autor und der Andere: Emmanuel Lévinas; Osip Mandelstam // Ingold F. Ph. Der Autor am Werk. Versuche über literarische Kreativität. München, 1992. S. 195–215.

Lehmann J. Atmen und Verstummen. Anmerkungen zu einem Motivkomplex bei Mandel’štam und Celan // Buhr G., Reuß R. (Hg.). Paul Celan. Atemwende. Materialien. Würzburg, 1991. S. 187–199.

Lehmann J. Karnevaleske Dialogisierung. Anmerkungen zum Verhältnis Mandel’štam – Celan // H. Birus (Hg.): Germanistik und Komparatistik. DFG-Symposion 1993. Stuttgart; Weimar, 1995. S. 541–555.

Naiditsch L. Paul Celans Gedicht Eine Gauner- und Ganovenweise im Blick auf die Frage „Celan – Mandelstam“ // Etudes germaniques 53 (1998). H. 4. S. 687–700.

Olschner L. M. Poetic Mutations of Silence. At the Nexus of Paul Celan and Osip Mandelstam // Fioretos A. (Hg.). Word Traces. Readings of Paul Celan. Baltimore; London, 1994. S. 369–385.

Parry Chr. Mandelstam der Dichter und der erdichtete Mandelstam im Werk Paul Celans. Phil. Diss. Marburg, 1978.

Terras V., Weimar K. S. Mandelstamm and Celan: Affinities and Echoes // Germano-Slavica. 1974. 1. S. 11–29.

Terras, V., Weimar K. S. Mandelstamm and Celan. A Postscript // Germano-Slavica. 1978. 2. S. 353–370.

Werberger A. Das „sublunarische Gedicht“. Celans Dialog mit dem Akmeismus // Celan- Jahrbuch. 2001/2002. 8. S. 237–257.

Wiedemann B. Eine Flaschenpost auf Atemwegen. Paul Celans zweite Begegnung mit Ossip Mandelstamm // Sprachkunst. 2005. 36. S. 69–97.

Пастернак Б. Л.

Смирнов И. П. Порождение интертекста. Элементы интертекстуального анализа с примерами из творчества Б. Л. Пастернака. 2-е изд., пере-раб. и доп. СПб.: СПБГУ, 1996.

Asadowski K. M. Boris Pasternak i Rainer Maria Rilke [Boris Pasternak und Rainer Maria Rilke] // Dorzweiler S., Harder H.-B. (Hg.). Pasternak-Studien I. München, 1993. S. 1–12.

Barnes C. I. Boris Pasternak and Rainer Maria Rilke. Some Missing Links // Forum for Modern Language Studies. 1972. 8. S. 61–78.

Livingstone A. Some Affinities in The Prose of the Poets Rilke and Pasternak // Forum for Modern Language Studies. 1983. 19. S. 274–284.

Röhling H. Gethsemane bei Rilke und Pasternak // Die Welt der Slaven. 1963. 8. S. 388–402.

Röhling H. Boris Leonidovič Pasternak und die russische Rilke-Rezeption // Die Welt der Slaven. 1972. 17. S. 118–154.

Salys R. Love, Death and Creation. Boris Pasternak and Two Rilke Requiems // The Russian Review. 1996. 55. S. 265–278.

Толстой Л. Н.

Лёвенфельд Р. Драмы Толстого на немецкой сцене // Театр и искусство. 1908. № 34. С. 581–585.

Мотылёва Т. Л. О мировом значении Толстого. М.: Сов. Писатель, 1957.

Штульц Ч. [Stulz Ch.]. Толстой в Германии // Литературное наследство. 1965. № 75. Т. 2. С. 207–248.

Dieckmann E. Erzählstrukturen im Frühwerk L. N. Tolstojs und ihr vergleichender Aspekt: Dargestellt am Beispiel von Detstvo, Otročestvo, Junost’ und Thomas Manns Buddenbrooks // ZfSl. 1968. 13. S. 78–88.

Dieckmann E. „Der Tod des Iwan Iljitsch“ und „Untergang eines Herzens“. Ein Vergleich zwischen Lev Tolstoj und Stefan Zweig // Ziegengeist G. (Hg.): Begegnung und Bündnis. Sowjetische und deutsche Literatur. Historische und theoretische Aspekte ihrer Beziehungen. Berlin, 1972. S. 418–426.

Halm H. Wechselbeziehungen zwischen L. N. Tolstoi und der deutschen Literatur // Archiv für slawische Philologie. 1914. 35. S. 452–476.

Hanke E. Prophet des Unmodernen: Leo N. Tolstoi als Kulturkritiker in der deutschen Diskussion der Jahrhundertwende. Tübingen, 1993.

Harnack O. Tolstoi in Deutschland // Preußische Jahrbücher. 1891. 67. S. 1–13.

Keßler P. Anna Seghers und der Realismus L. N. Tolstois und F. M. Dostoevskijs // Weimarer Beiträge. 1970. 16. S. 18–61.

Lehmann J. Der Waldbauernbub und der Graf. Vergleichende Betrachtungen zu Peter Rosegger und Lev Nikolaevič Tolstoj // Schmidt-Dengler W., Wagner K. (Hg.). Peter Rosegger im Kontext. Wien, 1999. S. 135–148.

Loew R. Die Verleger Friedrich Fontane (Berlin) und Adolph Marcks. (St. Petersburg) im Disput um Lew Tolstois Roman Auferstehung // Fontane-Blätter. 1997. H. 63. S. 48–63.

Mereschkowski D. S. Tolstoi und Dostojewski als Menschen und Künstler. Eine kritische Würdigung ihres Lebens und Schaffens. Leipzig, 1903.

Morris M. A. Sensuality and Art. Tolstoyan Echoes in Tristan // Germano-Slavica. 1987. 5. S. 211–222.

Motyleva T. L. N. Tolstoi und die deutsche Literatur // Kunst und Literatur. 1960. 8. S. 1104–1122, 1215–1235.

Neuscheler K. G. Hauptmann und L. Tolstoi. I. Teil: Das Ideal der Wirklichkeitserfassung. Ein literarhistorischer Beitrag zur Kritik des Naturalismus. Phil. Diss. München, 1924.

Nötzel K. Tolstoi und wir. München, 1919.

Pechstedt E. L. N. Tolstoj auf der deutschsprachigen Bühne (1890–1945) // ZfSl. 1973. 18. S. 664–676.

Pechstedt E. L. N. Tolstojs Bühnenwerke im Wirkungsfeld des deutschen Expressionismus // ZfSl. 1982. 27. S. 501–511.

Rempel M. Leo Tolstoy, Gerhart Hauptmann and Maxim Gorkij. A Comparative Study. Phil. Diss. Univ. of Iowa, 1959.

Schmidt H. L. N. Tolstoj in der realistischen deutschen Literatur des 20. Jahrhunderts // ZfSl. 1978. 23. S. 38–73.

Schestow L. Tolstoj und Nietzsche. Köln, 1923.

Stulz Ch. Lev Nikolaevič Tolstoj in der zeitgenössischen deutschen Literaturkritik (1856–1910). Ein Beitrag zur Geschichte deutsch-russischer Literaturbeziehungen. Phil. Diss. Berlin, 1958.

Tavis A. A. Rilke and Tolstoy. The Predicament of Influence // The German Quarterly. 1992. 65. S. 192–200.

Tolstoj L. N. Bibliographie der Erstausgaben deutschsprachiger Übersetzungen und der seit 1945 in Deutschland, Österreich und der Schweiz in deutscher Sprache erschienenen Werke. Mit einem einleitenden Artikel von Anna Seghers. Leipzig, 1958.

Тургенев И. С.

Данилевский Р. Ю. К переписке Тургенева с Теодором Штормом // Тургеневский сборник. М.; Л.: Изд-во «Наука», 1964. С. 320–323.

Полубояринова Л. Н. Тургенев и Фердинанд фон Саар // Достоевский и русская литература в Австрии рубежа веков (литература, театр) / под ред. А. В. Белобратова, А. И. Жеребина. СПб.: ФАНТАКТ, 1994. С. 101–108.

Полубояринова Л. Н. «Вешние воды» И. С. Тургенева и «Джиневра» Ф. фон Заара. К проблеме рецепции русской литературы в Австро-Венгрии. // Литература в контексте кульутры. Межвузовский сборник. Вып. 5. / отв. ред. Березина А. Г. СПб.: СПБГУ, 1998. С. 192–203.

Полубояринова Л. Н. Захер-Мазох – читатель Тургенева. К проблеме рецепции «Записок охотника» в Австрии // Литература в контексте кульутры. Вып. 2 / отв. ред. А. М. Фурсенко. Новосибирск: НовГУ, 1995. С. 14–22.

Симонек Шт. [Simonek St.]. Spuren von Ivan Turgenevs «Frühlingsfluten» im Werk von Peter Altenberg // Вена и Санкт-Петербург на рубежах веков: культурные интерференции / под ред. Белобратов А. В. СПб: Петербург XXI век, 2000. С. 126–139.

Dornacher K. I. S. Turgenev und Deutschland (1845–1871). Phil. Diss. Potsdam, 1962.

Dornacher K. Die Anfänge der deutschen Rezeption von Turgenevs Roman „Väter und Söhne“ // ZfSl. 1973. 18. S. 59–69.

Dornacher K. Bibliographie der deutschsprachigen Buchausgaben der Werke I. S. Turgenevs (1854–1900) // Wissenschaftliche Zeitschrift der Pädagogischen Hochschule Potsdam (GSR). 1975. 19. S. 285–292.

Dornacher K. Die Evolution des deutschen Turgenev-Bildes im 19. Jahrhundert. Eine Untersuchung zur Rezeption und Funktion russischer Literatur in Deutschland. Potsdam, 1980.

Dornacher K. Zur Rezeption und Funktion von Turgenevs Roman „Neuland“ in Deutschland (1877–1883) // ZfSl. 1983. 28. S. 86–94.

Dornacher K. Grundzüge der deutschen Turgenev-Rezeption im 20. Jahrhundert // ZfSl. 1988. 33. S. 235–243.

Egger F. M. von Ebner-Eschenbach und I. S. Turgenjew. Phil. Diss. Innsbruck, 1943.

Eichholz J. Turgenev in der deutschen Kritik bis zum Jahre 1883 // Germanoslavica. 1931/1932. 1. H. 1. S. 43–54; H. 4. S. 557–593.

Finke M. S. Sacher-Masoch, Turgenev and Other Russians. One Hundred Years of Masochism // Literary Texts, Social and Cultural Contexts. Amsterdam; Atlanta, 2000. S. 119–137.

Fischer K. Auf Iwan Turgenjews Spuren in Baden-Baden. Marbach a. N., 2008 (Spuren 9).

Helberger M. Die Turgenev-Rezeption im Werk Marie von Ebner-Eschenbachs und Ferdinand von Saars. Phil. Diss. Innsbruck, 2000.

Hock E. Th. Turgenev und die deutsche Literatur. Phil. Diss. Göttingen, 1953.

Hock E. Th. Turgenev in Karlsruhe // Ziegengeist G. (Hg.) I. S. Turgenev und Deutschland. Materialien und Untersuchungen. Bd. 1. Berlin, 1965. S. 270–287.

Kantor W. Russland im deutschen Zauberspiegel – Iwan Turgenev // Herrmann D., Keller M. (Hg.). Zauber und Abwehr. Zur Kulturgeschichte der deutsch-russischen Beziehungen. München, 2003. S. 69–108.

Laage, K. E.: Theodor Storm und Iwan Turgenjew. Persönliche und literarische Beziehungen. Einflüsse, Briefe, Bilder. Heide, 1967.

Laage K. E. Theodor Storms russische Begegnungen // WÖS Reihe A. Bd. 4. 2000. S. 521–538.

Polubojarinova L. I. S. Turgenjews „Väter und Söhne“ in österreichischer Rezeption // Arlt H. (Hg.). Kunst und internationale Verständigung. St. Ingbert, 1995. S. 140–151.

Polubojarinova L.Sacher-Masoch und die Slawen // Spörk I., Strohmaier A. (Hg.). Leopold von Sacher-Masoch. Graz, 2002. S. 222–251.

Polubojarinova L. Russisches Sektierertum als Motiv und Intertext. Ivan Turgenevs „Ein König der Steppe“, Leopold von Sacher-Masochs „Die Gottesmutter“ und „Die silberne Taube“ von Andrej Belyj // Kemper D. et al. (Hg.). Eigen- und fremdkulturelle Literaturwissenschaft. München, 2011. S. 235–250.

Schultze Chr. I. S. Turgenev und Friedrich Spielhagen // ZfSl. 1973. 18. S. 154–162.

Schultze Chr. Die Gogol’-, Kol’cov- und Turgenev-Lesungen A. Viederts 1854/55 im Berliner „Tunnel über der Spree“ // ZfSl. 1974. 19. S. 393–406.

Tabak G. Iwan Sergeewitsch Turgenews Einfluß auf die deutsche Literatur. Phil. Diss. Wien, 1926.

Time G. A. Ivan Turgenev und die deutsche Literatur. Sein Verhältnis zu Goethe und seine Gemeinsamkeiten mit Berthold Auerbach, Theodor Fontane und Theodor Storm. Frankfurt a. M., 2000.

Wytrzens G. Zur österreichischen Turgenev-Rezeption bis 1918 // Wiener slavis-tisches Jahrbuch. 1982. 28. S. 107–126.

Ziegengeist G. (Hg.). I. S. Turgenev und Deutschland. Materialien und Untersu-chungen. Bd. 1. Berlin, 1965.

Ziegengeist G. Neue Zeugnisse über Turgenev und den „russischen Kreis“ in Berlin (1838–1840) // ZfSl. 1987. 32. S. 385–401.

Отдельные исследования о немецкоязычных авторах

Бертольд Брехт

Фибиг Й. Советское театральное искусство и пролетарский революционный театр Веймарской республики // Записки о театре / под ред. Л. А. Левбарж. Л.: Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии, 1968.

Колязин В. Ф. Таиров, Мейерхольд и Германия. Пискатор, Брехт и Россия. Очерки истории русско-немецких художественных связей. М.: ГИТИС, 1998.

Сурина Т. М. Станиславский и Брехт. М.: Искусство, 1975.

Bradley L. Collaboration and Cultural Practice: The «Brecht»-Version of Die Mutter // The Brecht Yearbook. 2003. 28. S. 188–209.

Di Tommaso L. Ostrannenije / Verfremdung: eine vergleichende Studie // The Brecht Yearbook. 2008. 33. S. 2–22.

Eaton K. Die Pionierin und Feld-Herren vorm Kreidekreis. Bemerkungen zu Brecht und Tretjakow // Brecht-Jahrbuch. 1979. S. 19–29.

Fradkin I. Bertolt Brecht. Moskau, 1966 (russ.).

Fuegi J. B. The exile’s choice. Brecht and the Soviet Union // Spalek J. M., Bell R. F. (Hg.). Exile. The writer’s experience. Chapel Hill, 1982. S. 119–132.

Hecht W. (Hg.) Materialien zu Bertolt Brechts „Die Mutter“. Frankfurt a. M., 1969.

Hentschel J. et al. (Hg.) Brecht & Stanislawski und die Folgen. Anregungen für die Theaterarbeit. Berlin, 1997.

Hoover M. Brecht’s Soviet Connection: Tretiakov // The Brecht Yearbook. 1973. 3. S. 39–56.

Kesting M. Wagner / Meyerhold / Brecht oder Die Erfindung des „epischen“ Theaters // Brecht-Jahrbuch. 1977. S. 111–130.

Kluge R.-D. (Hg.). Gegenwartsliteratur in Osteuropa und der DDR. München, 1982.

Knopf J. (Hg.) Brecht-Handbuch. 5 Bde. Stuttgart; Weimar, 2001–2003.

Lageder F. Brecht und die sowjetische Avantgarde. Bertolt Brechts Beziehungen zur sowjetischen Produktionskunst der zwanziger Jahre im Kontext der historischen Avantgarde. Innsbruck, 1982.

Lachmann R. Die „Verfremdung“ und das „Neue Sehen“ bei Viktor Šklovskij // Poetica. 1970. 3. S. 226–249.

Mierau F. Sergej Tret’jakov und Bertolt Brecht. Das Produktionsstück Choču rebenka [Ich will ein Kind haben] (2. Fassung) // ZfSl. 1975. 20. S. 226–241.

Mierau F. Erfindung und Korrektur. Tretjakows Ästhetik der Operativität. Berlin, 1976.

Pike D. Brecht and Stalin’s Russia. The victim as apologist (1931–1945) // The Brecht Yearbook. 1982. 11. S. 140–193.

Richter H. Zu Brechts Aufnahme sowjetischer Literatur // Jünger H. (Hg.). Das Menschenbild in der Sowjetliteratur. Jena, 1969. S. 198–210.

Tretjakow S. Gesichter der Avantgarde. Porträts – Essays – Briefe. Berlin; Weimar, 1985.

Пауль Целан

Белорудец М. Целан и Мандельштам. Диалоги // Пауль Целан. Материалы, исследования, воспоминания / под ред. Л. Найдич. Т. 1: Диалоги и переклички. М: Мосты Культуры; Иерусалим: Гешарим, 2007. С. 164–175.

Гинзбург Л. Я. Есенин, переведенный Полем Целаном // Советская литература. 1963. № 8. С. 171–173.

Марков В. Поль Целан и его переводы русских поэтов // Грани. 1959. № 14. Т. 44. С. 227–230.

Beese H. Nachdichtung als Erinnerung. Allegorische Lektüre einiger Gedichte von Paul Celan. Darmstadt, 1976.

Böschenstein B. Celan und Mandelstamm. Beobachtungen zu ihrem Verhältnis // Celan-Jahrbuch. 1988. 2. S. 155–168.

Broda M. „An Niemand gerichtet“. Paul Celan als Leser von Mandelstamms „Gegenüber“ // Hamacher W., Menninghaus W. (Hg.). Paul Celan. Frankfurt a. M., 1988. S. 209–221.

Eskin M. Translating the Other: Celan’s Encounter with Mandelštam // Germano- Slavica. 1999. 11. S. 27–38.

Eskin M. Ethics and Dialogue in the Works of Lévinas, Bakhtin, Mandel’shtam, and Celan. Oxford, 2000.

Fischer Chr. „In eines Anderen Sache sprechen“ – Paul Celan als Übersetzer russischer Lyrik in deutschen Literaturzeitschriften // Fischer Chr. (Hg.) Russische Literatur als deutsch-deutscher Brückenschlag (1945–1990). Jena, 2010. S. 147–167.

Gogol, J. M. Paul Celan and Osip Mandelstam. Poetic Language as Ontological Essence // Revue de Langues Vivantes. 1974. 40. S. 341–354.

Goltschnigg D. Intratextualität, Intertextualität und Subtextualität im modernen Gedicht. Paul Celan und Ossip Mandelstam // Sprachkunst. 1991. 12. S. 95–105.

Gellhaus A. (Hg.). „Fremde Nähe“. Celan als Übersetzer. Marbach a. N., 1997.

Gutu G. „… Und dem Herzen träumt ein andres Land“ (Jessenin). Paul Celans frühe Übersetzungen // Zeitschrift der Germanisten Rumäniens. 1992. 1. S. 50–54.

Ingold F. Ph. Der Autor und der Andere: Emmanuel Lévinas; Ossip Mandelstam // Ingold F. Ph. Der Autor am Werk. Versuche über literarische Kreativität. München, 1992. S. 195–215.

Ivanović Chr. „Wem bloß erzählchen“. Celans Chlebnikov-Lektüre. Beobachtungen am Nachlass // Celan-Jahrbuch. 1993. 5. S. 165–192.

Ivanović Chr. Zwei unbekannte Übersetzungen Celans aus dem Russischen. Vladimir Majakovskij: Die „Wirbelknochenflöte“. Boris Pasternak „Abfahrt“ // Celan- Jahrbuch. 1995. 6. S. 217–225.

Ivanović Chr. Das Gedicht im Geheimnis der Begegnung. Dichtung und Poetik Celans im Kontext seiner russischen Lektüren. Tübingen, 1996.

Ivanović Chr. „Kyrillisches, Freunde auch das …“. Die russische Bibliothek Paul Celans im Deutschen Literaturarchiv Marbach. Aufgezeichnet, beschrieben und kommentiert von Christine Ivanović. Marbach a. N., 1996.

Lehmann J. Intertextualität als Problem der Übersetzung. Die Mandel’štam- Übersetzungen Paul Celans // Poetica. 1987. 19. S. 238–260.

Lehmann J. Atmen und Verstummen. Anmerkungen zu einem Motivkomplex bei Mandel’štam und Celan // Buhr G., Reuß G. (Hg.). Paul Celan, Atemwende. Materialien. Würzburg, 1991. S. 187–199.

Lehmann J. Berührung und Dialog. Zu einer unbekannten Mandel’štam-Übersetzung Paul Celans // Celan-Jahrbuch. 1991. 4. S. 83–99.

Lehmann J. „Dichten heißt immer unterwegs sein“. Literarische Grenzüberschreitungen am Beispiel Paul Celans // Arcadia. 1993. 28. S. 113–130.

Lehmann J. Karnevaleske Dialogisierung. Anmerkungen zum Verhältnis Mandel’štam – Celan // Birus H. (Hg.). Germanistik und Komparatistik. DFG-Symposion 1993. Stuttgart; Weimar, 1995. S. 541–555.

Lehmann J. Nicht Triumph, nicht Krieg. Eine Mandel’štam-Übersetzung aus dem Nachlaß Celans // Lehmann J., Ivanović Chr. (Hg.). Stationen. Kontinuität und Entwicklung in Paul Celans Übersetzungswerk. Heidelberg, 1997. S. 99–104.

Lehmann J. Sprache – durch Katastrophen angereichert. Paul Celans Übersetzung der Zwölf von Alexander Blok // Lehmann J., Ivanović Chr. (Hg.). Stationen. Kontinuität und Entwicklung in Paul Celans Übersetzungswerk. Heidelberg, 1997. S. 81–98.

Mierau F. Deutsche Esenin-Übersetzungen // ZfSl. 1966. 11. S. 317–330.

Naiditsch L. Paul Celans Gedicht Eine Gauner- und Ganovenweise im Blick auf die Frage „Celan – Mandelstam“ // Etudes germaniques. 1998. 53. H. 4. S. 687–700.

Olschner L. M. Der feste Buchstab. Erläuterungen zu Paul Celans Gedichtübertragungen.

Göttingen, 1985.Olschner L. M. Poetic Mutations of Silence. At the Nexus of Paul Celan and Osip Mandelstam // Fioretos A. (Hg.). Word Traces. Readings of Paul Celan. Baltimore; London, 1994. S. 369–385.

Olschner L. M. Sergej Esenin bei Paul Celan. Unbekannte Texte aus dem Nachlaß und ihre Bedeutung für Celans Werk // J. Lehmann, Ivanović Chr. (Hg.). Stationen. Kontinuität und Entwicklung in Paul Celans Übersetzungswerk. Heidelberg, 1997. S. 105–118.

Parry Chr. Mandelstam der Dichter und der erdichtete Mandelstam im Werk Paul Celans. Phil. Diss. Marburg, 1978.

Parry Chr. Meridian und Flaschenpost. Intertextualität als Provokation des Lesers bei Paul Celan // Celan-Jahrbuch. 1995. 6. S. 25–50.

Parry Chr. Übersetzung als poetische Begegnung. Paul Celan als Übersetzer und als Gegenstand von Übersetzung // Jahrbuch Deutsch als Fremdsprache. 1998. 24. S. 159–184.

Rexheuser A. Die poetische Technik Paul Celans in seinen Übersetzungen russischer Lyrik // Arcadia. 1975. 10. S. 273–295.

Stahl-Schwaetzer H. Räuber in Worthöhlen. Velimir Chlebnikovs Kuznečik und Das Heupferdchen Paul Celans // Gerigk H.-J. (Hg.) Literarische Avantgarde. Festschrift für Rudolf Neuhäuser. Heidelberg, 2001. S. 189–223.

Terras V., Weimar K. S. Mandelstamm and Celan: Affinities and Echoes // Germano-Slavica. 1974. 1. S. 11–29.

Terras V., Weimar K. S. Mandelstamm and Celan. A Postscript // Germano-Slavica. 1978. 2. S. 353–370.

Turk H. Intertextualität als Fall der Übersetzung // Poetica. 1987. 19. S. 261–277.

Werberger A. Das „sublunarische Gedicht“. Celans Dialog mit dem Akmeismus // Celan-Jahrbuch. 2001/2002. 8. S. 237–257.

Wiedemann B. Eine Flaschenpost auf Atemwegen. Paul Celans zweite Begegnung mit Ossip Mandelstamm // Sprachkunst. 2005. 36. S. 69–97.

Теодор Фонтане

Delf von Wolzogen H., Shedletzky I. (Hg.) Theodor Fontane und Wilhelm Wolfsohn – eine interkulturelle Beziehung. Tübingen, 2006.

Hock E. Th. Fontanes Verhältnis zur Erzählkunst Turgenevs // Ziegengeist G. (Hg.).

I. S. Turgenev und Deutschland. Materialien und Untersuchungen. Bd. 1. Berlin, 1965. S. 303–329.

Laage K. E. Fontanes „Husumerei“ und Gontscharows „Oblomowerei“ // Fontane-Blätter. 2000. H. 70. S. 161–165.

Plett B. „Sie … mit einer Hinneigung zu Rußland, ich zu England“ – Die Russlandbilder Theodor Fontanes // WÖS Reihe A. Bd. 4. 2000. S. 566–598.

Rohse H. Unsichtbare Tränen: Effi Briest – Oblomow – Anton Reiser – Passion Christi. Psychoanalytische Literaturinterpretationen zu Theodor Fontane, Iwan A. Gontscharow, Karl Philipp Moritz und Neuem Testament. Würzburg, 2000.

Schultze Chr. Theodor Fontanes frühe Begegnung mit der russischen Literatur // ZfSl. 1963b. 8. S. 330–348.

Schultze Chr. Theodor Fontane und die russische Literatur // Fontane-Blätter. 1965. H. 2. S. 40–55.

Schultze Chr. Theodor Fontane als Kritiker der ersten deutschen Aufführung von L. N. Tolstojs Macht der Finsternis (1890) // ZfSl. 1978. 23. S. 54–62.

Schultze Chr. Fontanes Beziehung zu dem Gogol-Übersetzer August Viedert // Fontane-Blätter. 1983. 35. S. 303–315.

Schultze Chr. Theodor Fontanes und Wilhelm Wolfsohns Begegnungen 1848/49 in Berlin (mit Briefen Fontanes aus der Frühzeit ihrer Freundschaft) // Fontane- Blätter. 1987. H. 43. S. 481–501.

Schultze Chr. (Hg.). Theodor Fontanes Briefwechsel mit Wilhelm Wolfsohn. Berlin, 1988. Schwoebel W. H. The Influence of Turgenev on the Narrative Technique of Fontane. Phil.

Diss. Michigan States University, 1981.

Volkov E. M. Theodor Fontane und Lev Tolstoj // Fontane-Blätter. 1977. H. 26. S. 85–107.

Иоганн Фольфганг Гёте

Дурылин С. Н. Русские писатели у Гёте в Веймаре // Литературное наследство. 1932. № 4-6. С. 81–504.

Жирмунский В. М. Гёте в русской литературе. Л.:Наука, 1981.

Avetisjan V. A. Goethe und Puschkin // Gutjahr O. (Hg.). Westöstlicher und nordsüdlicher Divan. Goethe in interkultureller Perspektive. Paderborn, 2000. S. 227–240.

Avetisjan V. A. Puškin, Ševyrеv und Goethes Helena-Zwischenspiel // Bohnenkamp A., Martínez M. (Hg.). Geistiger Handelsverkehr. Komparatistische Aspekte der Goethezeit. Für Hendrik Birus zum 16. April 2008. Göttingen, 2008. S. 13–35.

Donat S. Stille Post oder wie Goethe vor dem Ersaufen gerettet wurde: Deutsche, russische und englische Grenzen der Menschheit // Arcadia. 2003. 38. S. 179–192.

Harder H.-B., Rothe H. (Hg.). Goethe und die Welt der Slawen. Gießen, 1981.

Harnack O. Goethes Beziehungen zu russischen Schriftstellern // Harnack O. (Hg.). Essays und Studien zur deutschen Literaturgeschichte. Braunschweig, 1899. S. 231–237.

Henning J. Goethes Kenntnis vom Rußlandschrifttum // Jahrbuch des Wiener Goethe- Vereins. 1980/1981. 84/85. S. 25–32.

Jagoditsch R. Goethes Beziehungen zu Rußland // Chronik des Wiener Goethe-Vereins. 1947. 51. S. 58–66.

Lednicki W. Goethe and the Russian and Polish romantics // Comparative Literature. 1952. 4. S. 23–43.

Lehmann J.: Die Literaturen Osteuropas im Dichten und Denken Goethes // Golz J., Müller W. (Hg.). „Von Pol zu Pol Gesänge sich erneun …“. Das Europa Goethes und seine Nationalautoren. Weimar, 2001. S. 47–63.

Lehmann J. Die Kunst als „Dokument der Philosophie“. Zur Goethe-Rezeption des russischen Literaturkritikers Apollon A. Grigor’ev // Bohnenkamp A., Martínez M. (Hg.). Geistiger Handelsverkehr. Komparatistische Aspekte der Goethezeit. Für Hendrik Birus zum 16. April 2008. Göttingen, 2008. S. 261–270.

v. Propper M. Goethes Aufzeichnung über die Palastrevolution gegen Kaiser Paul I. Datierung – Quelle – Interpretation // Jahrbuch der Goethe-Gesellschaft. 1960. 22. S. 179–214.

v. Propper M. In Goethes Gesichtskreis: Die „Weimarer Russen“ // Jahrbuch der Goethe-Gesellschaft. 1955. 17. S. 210–235.

Schulz Chr. Geschichtsschreibung der Seele. Goethe und das 6. Buch der Brat’ja Karamazovy. München, 2006.

Sommer E. F. Über das Rußland-Bild Goethes // Ostdeutsche Wissenschaft. 1958. 5. S. 252–284.

Zabel E. Goethe und Rußland // Jahrbuch der Goethe-Gesellschaft. 1921. 8. S. 27–48.

Герхартд Хауптманн

Coates W. A. Dostoyevski and G. Hauptmann // The American Slavic and East European Review. 1945. 4. S. 107–127.

Dick G. A. Čechov und G. Hauptmann // Eekman T. (Hg.). Anton Čechov 1860–1960. Leiden, 1960. S. 8–12.

Hoefert S. „G. Hauptmann und andere“ – Zu den deutsch-russischen Literaturbeziehungen in der Epoche des Naturalismus // Scheuer H. (Hg.). Naturalismus. Bürgerliche Dichtung und soziales Engagement. Stuttgart, 1974. S. 235–264.

Kersten G. Gerhart Hauptmann und Lev Nikolajevič Tolstoj. Studien zur Wirkungsgeschichte von L. N. Tolstoj in Deutschland 1885–1910. Wiesbaden, 1966.

Neuscheler K. G. Hauptmann und L. Tolstoi. Teil I: Das Ideal der Wirklichkeitserfassung. Ein literarhistorischer Beitrag zur Kritik des Naturalismus. Phil. Diss. München, 1924.

Rempel M. Leo Tolstoy, Gerhart Hauptmann and Maxim Gorky: A Comparative Study. Phil. Diss. Iowa, 1959.

Richter T. Hauptmann und Garschin // ZfSl. 1964. 9. S. 673–678.

Wengerowa Z. „Hauptmanns russische Seele“ // Marcuse L. (Hg.). Gerhart Hauptmann und sein Werk. Berlin; Leipzig, 1922. S. 116–123.

Франц Кафка

Стрелка Й. Р. Достоевский и Кафка // Достоевский и русская литература в Австрии рубежа веков (литература, театр) / под ред. А. В. Белобратова; А. И. Жеребина СПб.: ФАНТАКТ, 1994. С. 204–224.

Binder H. Kafka-Kommentar zu sämtlichen Erzählungen. München, 1975.

Binder H. Kafka-Kommentar zu den Romanen, Rezensionen, Aphorismen und zum Brief an den Vater. München, 1976.

Caputo-Mayr M. L., Herz J. M. Franz Kafka. Eine kommentierte Bibliographie der Sekundärliteratur. Bern; Stuttgart, 1987.

Church M. Dostoevsky’s Crime and Punishment and Kafka’s The Trial // Literature and Psychology. 1969. 19. S. 47–55.

Dodd W. J. Kafka and Dostoyevsky: The Shaping of Influence. London, 1992.

Dodd W. J. Kafkas Russland – Sinnbild, Mythos, Erkenntnisquelle // WÖS Reihe A. 2000. Bd. 4. S. 963–985.

Dornemann A. Im Labyrinth der Bürokratie. Tolstojs „Auferstehung“ und Kafkas „Schloß“. Heidelberg 1984.

Erlich V. Gogol and Kafka: A Note on “Realism” and “Surrealism” // Halle M. et al. (Hg.). For Roman Jakobson. Den Haag, 1956. S. 100–108.

Fetzer L., Lawson R. H. Der Tod zur Schau gestellt: Gogol und Kafkas Hungerkünstler // Modern Austrian Literature. 1978. 11. S. 167–177.

Iehl D. Über einige Aspekte des Bewußtseins bei Kafka und Dostojevskij // Rothe H. (Hg.). Dostojevskij und die Literatur. Köln; Wien, 1983. S. 391– 401.

Karst R. Die Realität des Phantastischen und die Phantasie des Realen bei Kafka und Gogol // Literatur und Kritik. 1980. 15. S. 28–39.

Kesting M. Im Labyrinth der Wahrnehmung. Dostojevskijs Doppelgänger als Modell für Kafkas Proceß // Germanisch-Romanische Monatsschrift. 1993. 43. S. 63–81.

Kunstmann H. Einige Parallelen zwischen Dostoevskij und Kafka // Baer J. T., Ingham N. W. (Hg.). Mnemozina. Studia litteraria russica in honorem Vsevolod Setchkarev. München, 1974. S. 243–251.

Nagel B. Kafka und die Weltliteratur. Zusammenhänge und Wechselwirkungen. München, 1983.

Ranftl J. J. Von der wirklichen zur behaupteten Schuld. Studie über den Einfluß von F. M. Dostojewskijs Romanen Schuld und Sühne und Der Doppelgänger auf Kafkas Roman Der Prozeß. Erlangen, 1991.

Rahv Ph. The Death of Ivan Ilyich and Joseph K. // Ph. Rahv. Image and Idea. New York, 1957. 2. Aufl. S. 121–139.

Sandstrom G. Dostoevskian Thought and Rhetorical Strategy in The Trial // Journal of the Kafka Society of America. 1991. 15. S. 53–61.

Sarraute N. De Dostoïevski à Kafka // Les Temps modernes. 1947. 25. S. 664–685. Schillemeit J. Tolstoj-Bezüge beim späten Kafka // Schillemeit J. (Hg.). Kafka-Studien. Göttingen, 2004. S. 164–180.

Siefken H. Man’s Inhumanity to Man – Crime and Punishment: Kafka’s Novel Der Prozess and Novels by Tolstoy, Dostoyevsky, and Solzhenitsyn // Trivium. 1972. 7. S. 28–40.

Spilka M. Kafka’s Sources for The Metamorphosis // Comparative Literature. 1959. 11. S. 289–307.

Starobinski J. Kafka et Dostojewski // Les cahier de Sud. 1950. 37. S. 466–475.

Starobinski J. Kafka et Dostoievski // Obliques. 1973. 3. S. 40–44.

Strelka J. P. Kafka und Dostojewski // Strelka J. P. . Austroslavica. Die Slaven und Österreich in ihrer literarischen Wechselwirkung. Tübingen, 1996. S. 60–77.

Struc R. S. Kafka and Dostoevsky as „Blood Relatives“ // Dostoevsky Studies. 1981. 2. S. 111–117.

Struc R. S. Categories of the Grotesque. Gogol and Kafka // Zyla W. T. (Hg.). Franz Kafka. His Place in World Literature. Lubbock, 1971. S. 135–154.

Terras V. Zur Aufhebung bei Kafka und Dostojewski // Papers on Language and Literature. 1969. 5. S. 156–169.

Trofimow E. Dostojewskij und Kafka. Das Phänomen des „Untergrund“-Bewußtseins // Jahrbuch der Deutschen Dostojewski-Gesellschaft. 2001. 8. S. 100–107.

Wexelblatt R. The Higher Parody. Ivan Ilych’s Metamorphosis and the Death of Gregor Samsa // Massachusetts Review. 1980. 21. S. 601–628.

Томас Манн

Апт С. К. Толстовское и человеческое // Над страницами Томаса Манна. М.: Сов. писатель, 1980. С. 118–178.

Мотылёва Т. Л. Достояние современного реализма. М.: Сов. писатель, 1973.

Мотылёва Т. Л. Томас Манн и русская литература. М.: Сов. писатель, 1975.

Русакова А. В. Томас Манн и русская литература // Славяно-германские культурные связи. М.: Сов. писатель, 1969. С. 295–312.

Banuls A. Thomas Mann und die russische Literatur // Bludau B. et al. (Hg.). Thomas Mann 1875–1975. Vorträge in München, Zürich, Lübeck. Frankfurt a. M., 1977. S. 398–423.

Baskakov A. Thomas Mann und Iwan Schmeljow. Interpretation einer Bekanntschaft // Thomas Mann Jahrbuch. 2000. 13. S. 133–145.

Despoix Ph. Ethiken der Entzauberung. Zum Verhältnis von ästhetischer, ethischer und politischer Sphäre am Anfang des 20. Jahrhunderts. Bodenheim, 1998.

Dierks M. Studien zu Mythologie und Psychologie bei Thomas Mann. An seinem Nachlaß orientierte Untersuchung zum „Tod in Venedig“, zum „Zauberberg“ und zur „Joseph“-Tetralogie. Bern; München, 1972. S. 67–78.

Gabriel Chr. Heimat der Seele. Osten, Orient und Asien bei Thomas Mann. Rheinbach- Merzbach, 1990.

Gerigk H.-J. Turgenjew unterwegs zum Zauberberg // Thomas Mann Jahrbuch. 1995. 8. S. 53–69.

Gerigk H.-J. Thomas Manns „Anna Karenina“. Überlegungen zu Humanität, Hermeneutik und Poetologie // Thomas Mann Jahrbuch. 1999. 12. S. 171–190.

Gončarova E., Šiškina I. Russland und Deutschland „sollen Hand in Hand in die Zukunft gehen“. Thomas Mann und die russische Literatur // Brütting R. et al. (Hg.). Konflikt und Konsens. Deutschland, Italien und Russland auf dem Weg zum vereinten Europa. Ergebnisse des 5. Internationalen Seminars 1999. New York et al., 2001. S. 65–74.

v. Gronicka A. Thomas Mann and Russia // The Germanic Review. 1945. 20. S. 105–137.

v. Gronicka A. Thomas Mann: Profiles and Perspectives. New York, 1970.

Haber K. Das Teufelsgespräch im Doktor Faustus. Ein Beitrag zur Dostoevskij-Rezeption Thomas Manns. Regensburg, 1996.

Heftrich U. Thomas Manns Weg zur slavischen Dämonie. Überlegungen zur Wirkung Dmitri Mereschkowskis // Thomas Mann Jahrbuch. 1995. 8. S. 71–91.

Hindus A. The Duels in Mann and Turgenev // Comparative Literature. 1959. 11. S. 308–312.

Hofmann A. Thomas Mann a Rusko. Prag, 1959 (tschech.).

Hofmann A. Thomas Mann und Turgenev // Ziegengeist G. (Hg.). I. S. Turgenev und Deutschland. Materialien und Untersuchungen. Bd. 1. Berlin, 1965. S. 330–349.

Hofmann A. Thomas Mann und die Welt der russischen Literatur. Berlin, 1967.

Karthaus U. Anna Karenina im Zauberberg // Thomas Mann Jahrbuch. 1995. 8. S. 33–52.

Koelb C. The Genesis of Thomas Mann’s Goethe und Tolstoi // Monatshefte. 1983. 75. S. 55–68.

Koenen G. Betrachtungen eines Unpolitischen. Thomas Mann über Rußland und den Bolschewismus // WÖS Reihe A. 1998. Bd. 5. S. 313–379.

Koopmann H. Über den asiatischen Umgang mit der Zeit in Thomas Manns Zauberberg // Schneider P.-P. (Hg.). Arbeitskreis Heinrich Mann. Mitteilungsblatt Sonderheft. Lübeck, 1981. S. 161–172.

Kurzke H. Thomas Mann und die russische Revolution. Von den Betrachtungen eines Unpolitischen bis zu Goethe und Tolstoi // Thomas Mann Jahrbuch. 1990. 3. S. 86–94.

Kurzke H. Dostojewski in den Betrachtungen eines Unpolitischen // Heftrich E. (Hg.). Thomas Mann und seine Quellen. Festschrift für Hans Wysling. Frankfurt a. M., 1991. S. 138–151.

Laage K. E. Turgenev-Zitate bei Thomas Mann. Zum 100. Todestag Ivan S. Turgenevs // ZsPh. 1983. 43. S. 55–81.

Laage K. E. Thomas Manns Verhältnis zu Theodor Storm und Iwan Turgenjew (dargestellt an der Novelle Tonio Kröger) // Blätter der Thomas-Mann-Gesellschaft Zürich. 1983/1984. 20. S. 15–29.

Laage K. E. Storm und Turgenjew in Thomas Manns Novelle Tonio Kröger // Laage K. E. Theodor Storm. Studien zu seinem Leben und Werk. 2. Aufl. Berlin, 1988. S. 113–123.

Lehmann J. Über die Gerechtigkeit von Vergleichen. Thomas Manns Essay „Goethe und Tolstoi“ // Donat S. et al. (Hg.). Poetische Gerechtigkeit. Düsseldorf, 2012. S. 117–137.

Lehnert H., Wessell E. Nihilismus der Menschenfreundlichkeit. Thomas Manns „Wandlung“ und sein Essay Goethe und Tolstoi. Frankfurt a. M., 1991.

Morris M. Sensuality and Art. Tolstoyan Echoes in Tristan // Germano-Slavica. 1987. 5. S. 211–222.

Reed T. J. Mann and Turgenev: A First Love // German Life and Letters. 1964. 17. S. 313–318.

Rybakov A. Deutsche Russophilie zu Beginn des 20. Jahrhunderts. Rußland in den Werken von Rainer Maria Rilke und Thomas Mann // Forum für osteuropäische Ideen- und Zeitgeschichte. 2008. 12. H. 1. S. 13–28.

Schmidt Ch. Bedeutung und Funktion der Gestalten der europäisch östlichen Welt im dichterischen Werk Thomas Manns. Untersuchungen zur deutschen Literatur und zur Wirkungsgeschichte der russischen Literatur in Deutschland. München, 1971.

Schober E. Thomas Mann und Tolstoi. Ein Beitrag zur geistigen Gestalt Thomas Manns. Göttingen, 1950.

Schröder R. Zur Überwindung des spätbürgerlichen Romanzerfalls in der Sowjetliteratur. Gorkis Bedeutung für Thomas Mann // Ziegengeist G. (Hg.). Begegnung und Bündnis. Sowjetische und deutsche Literatur. Historische und theoretische Aspekte ihrer Beziehungen. Berlin, 1972. S. 121–130.

Schröder R. „Wenn der Durchbruch gelänge …“. Historische Beziehungen zwischen Thomas Mann und der Sowjetliteratur // NDL. 1975. 23. H. 6. S. 44–58.

Schulz E. W. Thomas Manns Beziehungen zur russischen Literatur // Schulz E. W. (Hg.). Wort und Zeit. Aufsätze und Vorträge zur Literaturgeschichte. Neumünster, 1968. S. 106–130.

Sdwischkow D. A. Der einsame Bildungsbürger auf der Suche nach der „Mitte“. Rußland im Deutschlandkonzept Thomas Manns // Weimarer Beiträge. 1999. 45. S. 180–198.

Solovieva O. V. Polyphonie und Karneval. Spuren Dostoevskijs in Thomas Manns Roman „Doktor Faustus“ // Poetica. 2005. 37. S. 463–494.

Struc R. S. Thomas Mann and Turgenev // Canadian Slavonic Papers. 1984. 26. S. 35–41.

Struc R. S. Thomas Mann as Critic of Russian Literature // Germano-Slavica. 1988. 6. S. 17–28.

Sugden J. N. K. Thomas Mann and Dostoevsky: A Study of „Doctor Faustus“ in Comparison with the „Brothers Karamazov“. Phil. Diss. Cambridge, 1982.

Tamm B. Thomas Mann und F. M. Dostoevskij. Phil. Diss. Jena, 1985.

Venohr L. Thomas Manns Verhältnis zur russischen Literatur. Meisenheim, 1959.

Wald H. Anna Seghers’ Die Toten bleiben jung und Thomas Manns Doktor Faustus. Epochenbilanz im Exil und das Erbe L. N. Tolstois und F. M. Dostoevskijs. Phil. Diss. Erfurt, 1981.

Wald H. Strukturprobleme der Romane F. M. Dostoevskijs und Thomas Manns. Das Paradigma der Musik in Doktor Faustus unter komparatistischem Aspekt // ZfSl. 1983. 28. S. 693–703.

Wegner M. Thomas Manns Zauberberg und die russische Literatur // Wegner M. (Hg.). Erbe und Verpflichtung. Jena, 1985. S. 91–97.

Wenzel G. Ivan Sergeevič Turgenev in Aufzeichnungen Thomas Manns // ZfSl. 1983. 28. H. 6. S. 889–914.

Wisskirchen H. „… die Wahrheit, die niemand vernachlässigen darf…“: Thomas Manns politische Entwicklung im Spiegel seiner Dostojewski-Rezeption // Thomas Mann Jahrbuch. 2000. 13. S. 9–26.

Wolandt G. Einige Notizen über Dostojevskij im Werk Thomas Manns // Rothe H. (Hg.). Dostojewskij und die Literatur. Köln; Wien, 1983. S. 402–412.

Zerner M. Thomas Mann’s Der Bajazzo: A Parody of Dostoevskij’s Notes from the Underground // Monatshefte. 1964. 56. S. 286–290.

Райнер Мария Рильке

Азадовский К. М. Орфей и Психея // Небесная арка. Марина Цветаева и Райнер Мария Рильке. СПб.: Акрополь, 1992. С. 10–27.

Азадовский К. М. Вступление // Р. М. Рильке. М. И. Цветаева. Б. Л. Пастернак. Переписка. М., 1994. С. 17–36.

Азадовский К. М., Чертков Л. Рильке и Россия // Ворпсведе. Стихотворения. Перевод с немецкого. М.: Искусство, 1971. С. 357–389.

Березина А. Г. Поэзия и проза молодого Рильке. Л.: ЛГУ, 1985.

Эткинд А. М. Эрос невозможного. История психоанализа в России. М.: Медуза, 1994. С. 26–30.

Нечепорук Е. И. Райнер Мария Рильке и А. П. Чехов // Чеховские чтения в Ялте. Сб. науч. трудов. Симферополь: ДОЛЯ, 2010. Вып. 9: Чехов и XX век. С. 99–110.

Невзглядова Е. В. „Чем? Крылами“ (по поводу переписки P. M. Рильке с М. Цветаевой) // Звезда. 1996. № 9. С. 228–233.

Рильке и Россия. Письма. Дневники. Воспоминания. Стихи / под ред. Азадовский К. М. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2003.

Рудницкий М. Л. Русские мотивы в „Книге часов“ Рильке // Вопросы литературы. 1968. № 12. С. 135–149.

Смирнов В. Б., Хомитов И. И. М. И. Цветаева: современник и интерпретатор Райнера Марии Рильке // Вестник волгоградского государственного университета. 1998. № 2. Т. 3. С. 91–95.

Azadovskij K. M. et al. (Hg.). Rainer Maria Rilke, Marina Zwetajewa, Boris Pasternak: Briefwechsel. Frankfurt a. M., 1983.

Asadowski K. M. (Hg.). Rilke und Rußland. Briefe, Erinnerungen, Gedichte. Frankfurt a. M., 1986.

Asadowski K. M. Marina Zwetajewa: Der „Rilkehain“ // Wissenschaftskolleg-Jahrbuch. 1990/1991. S. 186–201.

Asadowski K. M. Boris Pasternak i Rainer Maria Rilke [Boris Pasternak und Rainer Maria Rilke] // Dorzweiler S., Harder H.-B. (Hg.). Pasternak-Studien I. München, 1993. S. 1–12.

Barnes C. I. Boris Pasternak and Rainer Maria Rilke. Some Missing Links // Forum for Modern Language Studies. 1972. 8. S. 61–78.

Belobratov A. „Gott (wohne) in der Achselhöhle …“: Zur Bedeutung von Rilkes Rußlanderlebnis // Fischer N. (Hg.). „Gott“ in der Dichtung Rainer Maria Rilkes. Hamburg, 2014. S. 161–174.

Bieber U. Rilkes Igorlied-Übersetzung // Pöckl W. (Hg.). Österreichische Dichter als Übersetzer. Wien, 1991. S. 57–79.

Brutzer S. Rilkes russische Reisen. Königsberg, 1934; Reprint Darmstadt, 1969.

Čertkov L. Rilke in Rußland. Auf Grund neuer Materialien. Wien, 1975.

Cushman J. S. The Avant-Garde Rilke. Russian (Un)Orthodoxy and the Visual Arts // Heep H. (Hg.). Unreading Rilke: Unorthodox Approaches to a Cultural Myth. New York, 2001. S. 137–148.

Emerson K. Rilke, Russia and the Igor Tale // German Life and Letters. 1980. 33. S. 220–233.

Epp G. K. Rilke und Rußland. Frankfurt a. M. et al., 1984.

Frank S. R. M. Rilke und die russische Geistesart // Germanoslavica. 1932/1933. 2. S. 481–497.

Greber E. Ikonen, entikonisierte Zeichen. Zur Semiotik der Einbildung bei Rilke // Poetica. 1997. 29. S. 158–197.

v. Gronicka A. Rainer Maria Rilkes Übersetzung des „Igor-Liedes“ (Slovo) // Sol-brig I. H., Storck J. W. (Hg.). Rilke heute. Beziehungen und Wirkungen. Frankfurt a. M., 1975. S. 130–153.

Ingold, F. Ph.: Zur Rezeption Rainer Maria Rilkes in der UdSSR // Osteuropa. 1976. 26. S. 1058–1063.

Ingold F. Ph. Rilkes Rußland und die „russischen Dinge“ // Ingold F. Ph. (Hg.). Zwischen den Kulturen. Festschrift für Georg Thürer. Bern; Stuttgart, 1978. S. 63–85.

Ingold F. Ph. M. I. Cvetaevas Lese- und Verständnishilfen für Rainer Maria Rilke. Unbekannte Marginalien zu Stichi k Bloku und Psicheja // Die Welt der Slaven. 1979. 24. S. 352–368.

Kopelew L. Rilkes Märchen-Rußland // WÖS. Reihe A. 2000. Bd. 4. S. 904–937.

Lehmann J. Übersteigen und Übersetzen. Zum Problem der Grenzüberschreitung bei Rainer Maria Rilke und Marina Cvetaeva // Engel M., Lamping D. (Hg.). Rilke und die Weltliteratur. Düsseldorf; Zürich, 1999. S. 263–280.

Lehmann J. Das Dichterbild als Dementi von images. Anmerkungen zum Rilke-Bild der Marina Cvetaeva // Holzner J. et al. (Hg.). Russland – Österreich. Literarische und kulturelle Wechselwirkungen. Bern et al., 2000. S. 209–220.

Lehmann J. Rilke und Rußland // Engel M. (Hg.). Rilke-Handbuch. Leben – Werk – Wirkung. Stuttgart; Weimar, 2004. S. 98–112.

Lengyel B. Gorkij über Rilke – Rilke über Gorkij // Studia Slavica Academiae Scientiarum Hungaricae. 1975. 21. S. 191–198.

Livingstone A. Some Affinities in the Prose of the Poets Rilke and Pasternak // Forum for Modern Language Studies. 1983. 19. S. 274–284.

Mattenklott G. Der geistige Osten bei Rilke und Kassner // Blätter der Rilke-Gesellschaft. 1988. 15. S. 21–33.

Nagy B. T. Rilke und Gorki. Dokumente einer Begegnung // Studii Germanici. 1976. 14. S. 297–314.

Naumann H. Rußland in Rilkes Werk. Rheinfelden; Berlin, 1993.

Nivelle A. Rilke, Rußland und Das Buch vom mönchischen Leben // Études allemandes et autrichiennes [o. Bd.]. 1989. S. 281–297.

Pachmuss T. Dostoevskij and Rainer Maria Rilke. The Alienated Man // Canadian- American Slavic Studies. 1978. 12. S. 392–401.

Pollock Brodsky P. Russia in Rilke’s Das Buch der Bilder // Comparative Literature. 1977. 29. S. 313–327.

Pollock Brodsky P. Rilkes Relation to Russian Painting // Konstantinovič Z. et al. (Hg.). Literature and the Other Arts. Innsbruck, 1981. S. 143–148.

Pollock Brodsky P. The Russian’s Rilke Reception as a Mirror of Literary Reality // Germano-Slavica. 1983. 4. S. 143–150.

Pollock Brodsky P. Russia in the Works of Rainer Maria Rilke. Detroit, 1984.

Raceva B. „Was weih ich Dir?“ Zu Rilkes Schimmel-Sonett und zur Bedeutung des „Russischen“ für seine dichterische Entwicklung // Jahrbuch der Deutschen Schillergesellschaft. 1994. 38. S. 207–228.

Raev A. Von „Halbbarbaren“ und „Kosmopoliten“. Russische Kunstaustellungen im Deutschland der Jahrhundertwende und ihre Rezeption // WÖS. Rei-he A. Bd. 4 2000. S. 695–756.

Reshetylo-Rothe D. A. Rilke and Russia. A Re-evluation. New York et al., 1990.

Röhling H. Gethsemane bei Rilke und Pasternak // Die Welt der Slaven. 1963. 8. S. 388–402.

Röhling H. Boris Leonidovič Pasternak und die russische Rilke-Rezeption // Die Welt der Slaven. 1972. 17. S. 118–154.

Rybakov A. Deutsche Russophilie zu Beginn des 20. Jahrhunderts. Rußland in den Werken von Rainer Maria Rilke und Thomas Mann // Forum für osteuropäische Ideen- und Zeitgeschichte. 2008. 12. H. 1. S. 13–28.

Salys R. Love, Death and Creation. Boris Pasternak and Two Rilke Requiems // The Russian Review. 1996. 55. S. 265–278.

Schäfer C. G. Projizierte Sehnsucht und schöpferische Begegnung. Die Bedeutung Rußlands und Deutschlands für das Leben und Werk R. M. Rilkes und M. Cvetaevas sowie ihr Briefwechsel. Frankfurt a. M. et al., 1996.

Stahl A. „… und es war die Znamenskaja“. Rilke und die Kunst der Ikonenmaler // Blätter der Rilke-Gesellschaft. 1980/1981. 7/8. S. 84–91.

Tavis A. A. Rilke and Tolstoy. The Predicament of Influence // The German Quarterly. 1992. 65. S. 192–200.

Tavis A. A. Russia in Rilke. Rainer Maria Rilke’s Correspondence with Marina Tsvetaeva // Slavic Review. 1993. 52. S. 494–511.

Серия научных трудов

Серия научных трудов кафедры германской филологии им. Томаса Манна РГГУ, Москва, выходит в московском издательстве «Издательский Дом ЯСК» и в мюнхенском издательстве Wilhelm Fink-Verlag.

Том 1: Dirk Kemper, Iris Bäker (Hg.). Deutsch-russische Germanistik. Ergebnisse, Perspektiven und Desiderate der Zusammenarbeit. Moskau: Jazyki slavjanskoj kul’tury, 2008.

Том 2: Кемпер Дирк. Гёте и проблематика индивидуализма в макроэпоху модерна. Москва: Языки славянской культуры, 2009 [Dirk Kemper. Goethe und die Individualitätsproblematik der Moderne. Übers. von Aleksej Žerebin. Moskau: Jazyki slavjanskoj kul’tury, 2009].

Том 3: Dirk Kemper, Aleksej Žerebin, Iris Bäcker (Hg.): Eigen- und fremdkulturelle Literaturwissenschaft. München: Wilhelm Fink, 2010.

Том 4: Dirk Kemper, Valerij Tjupa, Sergej Taškenov (Hg.): Die russische Schule der historischen Poetik. München: Wilhelm Fink, 2013.

Том 5: Бакши Наталия Александровна. В поисках чернильно-синей Швейцарии. Москва: Языки славянской культуры, 2009 [Natali-ja Aleksandrovna Bakši (Bakshi): Auf der Suche nach der tintenblauen Schweiz. Moskau: Jazyki slavjanskoj kul’tury, 2009].

Том 6: Жеребин Алексей Иосифович. Абсолютная реальность. «Молодая Вена» и русская литература. Москва: Языки славянской культуры, 2009 [Aleksej Iosifovič Žerebin: Absolute Realität. Das «Junge Wien» und die russische Literatur. Moskau: Jazyki slavjanskoj kul’tury, 2009].

Том 7: Dirk Kemper, Ekaterina Dmitrieva, Jurij Lileev (Hg.): Deutschsprachige Literatur im westeuropäischen und slavischen Barock. München: Wilhelm Fink, 2012.

Том 8: Natalia Bakshi, Dirk Kemper, Iris Bäcker (Hg.): Religiöse Thematiken in den deutschsprachigen Literaturen der Nachkriegszeit (1945–1955). München: Wilhelm Fink, 2013.

Том 9: Бакши Наталия Александровна. Преодоление границ. Литература и теология в послевоенный период в Германии, Австрии и Швейцарии (1945–1955). Москва: Языки славянской культуры, 2013 [Natalija Aleksandrovna Bakši (Bakshi): Grenzüberschreitungen. Literatur und Theologie der Nachkriegszeit in Deutschland, Österreich und der Schweiz (1945–1955). Moskau: Jazyki slavjanskoj kul’tury, 2013].

Том 10: Sergej Taškenov, Dirk Kemper (Hg.) in Zusammenarbeit mit Vladimir Kantor: Visionen der Zukunft um 1900. Deutschland, Österreich, Schweiz. München: Wilhelm Fink, 2014.

Том 11: Dirk Kemper (Hg.): Weltseitigkeit. Jörg-Ulrich Fechner zu Ehren. München: Wilhelm Fink, 2014.

Том 12: Iris Bäcker: Der Akt des Lesens – neu gelesen. Zur Bestimmung des Wirkungspotentials von Literatur. München: Wilhelm Fink, 2014.

Том 13: Sergej Taškenov (Hg.): Außerhalb der Norm. Zur Produktivität der Abweichung. München: Wilhelm Fink, 2016.

Том 14: Sergej Taškenov. Thomas Bernhards Prosa. Krise der Sprache und des dialogischen Wortes. Wilhelm Fink (in Vorbereitung).

Том 15: Natalia Bakshi, Dirk Kemper, Monika Schmitz-Emans (Hg.): Komparatistik sprachhomogener Räume. Konzepte, Methoden, Fallstudien. München: Wilhelm Fink, 2017.

Том 16: Dirk Kemper, Natalia Bakshi, Paweł Zajas (Hg.): Kulturtransfer und Verlagsarbeit. Suhrkamp und Osteuropa. München: Wilhelm Fink, 2018. Том 17: Dirk Kemper, Natalia Bakshi, Paweł Zajas (Hg.): Litertur und Auswärtige Kulturpolitik. München: Wilhelm Fink, 2018.

1

Oбщество по коллективному управлению авторскими и смежными правами.

2

В «Идеях к философии истории человечества» (1784–1791) Гердер писал о том, что славяне своей мягкостью и миролюбием напоминают голубей, что является идеалом для дальнейшего развития человечества (прим. пер.).

Content

Юрген Леман
Русская литература в Германии Восприятие русской литературы в художественном творчестве и литературной критике немецкоязычных писателей с XVIII века до настоящего времени

Русская литература в Германии

Предисловие к русскому изданию

1. Введение

Слова благодарности

Предварительные замечания

2. Рецепция и сближение до 1800 года

2.1. Первые контакты. От Киевской Руси до XVIII века

2.2. Немецкоязычный ареал и Россия в XVIII веке

Исторический контекст и пути культурного обмена

Россия и русская литература в немецкоязычных публикациях эпохи Просвещения

2.3. Основоположники историографии и философии истории: Шлёцер и Гердер

Август Людвиг Шлёцер

Иоганн Готтфрид Гердер

3. Осторожное сближение в области литературной критики и поэзии между 1800 и 1885 годами

3.1. Исторический контекст

3.2. Русская поэзия в немецкоязычной художественной и критической литературе в первые две трети XIX столетия

3.2.1. Русские посредники

Николай Карамзин

Василий Жуковский

Иван Тургенев

3.2.2. Немецкие посредники и источники сведений о русской литературе

3.2.3. Переводчики

Каролина Павлова

Вильгельм Вольфсон

Фридрих Боденштедт

Другие переводчики

3.2.4. Ранние формы рецепции русской литературы в поэзии и литературной критике

Публикации в периодических изданиях

Карл Август Фарнхаген фон Энзе

Генрих Кёниг и Николай Мельгунов

3.3. Встречи на одном уровне: контакты с русскими друзьями и учителями в эпоху «поэтического реализма» и немецкого позднего реализма на примере рецепции Тургенева

Теодор Фонтане

Русская литература в контексте немецкоязычного позднего реализма

4. Восприятие русской литературы между 1885 и 1918 годами

4.1. Исторический и литературный контексты

4.2. Распространители и источники сведений

Переводчики и издатели

Эссеисты и литературные критики

Институциональные посредники: журналы, издательства, наука о литературе

4.3. Рецепция творчества Толстого и Достоевского

Достоевский

Толстой

Крупные издательские проекты

Контрастивные сравнения

Отношение к русскому интерпретационному дискурсу

4.4. Русская литература в контексте немецкого натурализма

Литературно-критическая дискуссия в журналах и эссеистике

Герхарт Гауптман

4.5. Русская литература в эстетическом контексте импрессионизма и Венского модерна

4.6. Русская литература в восприятии экспрессионистов

4.7. «Заумь» и «дада». Авангардистская звуковая поэзия в творчестве русских футуристов и немецких дадаистов

4.8. Легитимация критики культуры и консервативной философии истории в русском контексте

4.9. Райнер Мария Рильке: русская культура и литература как источник поэтического вдохновения и мировоззренческой ориентации

Биографические контексты. Опыты переводческой деятельности. Художественная и литературная критика

«Русские вещи» в поэзии Рильке: поэтические мотивы, икона и ее словесные образы, специфика прозы

Диалог с Мариной Цветаевой

4.10. Франц Кафка и его «кровные родственники» в России: рецепция Достоевского, Толстого и Гоголя в романах и рассказах Кафки

4.11. Рецепция творчества русских современников на рубеже веков: Горький, Чехов, Гаршин

4.12. Томас Манн

Чтение русской литературы

Интертекстуальные отношения в повествовательной прозе: «Паяц», «Тонио Крёгер», «Волшебная гора», «Доктор Фаустус»

Эссеистическая проза: Достоевский в «Размышлениях аполитичного», «Гёте и Толстой», Достоевский и Чехов в поздней эссеистике

5. Русская литература в немецкоязычном пространстве в период между двумя мировыми войнами

5.1. Исторический контекст

5.2. Посредническая деятельность: учреждения, лица, формы контактов

Формы сближения в науке, изобразительном, драматическом и театральном искусстве, кинематографии

Встречи в условиях эмиграции: «Русский Берлин»

Учреждения, издательства, журналы

Переводчики

5.3. Путевые очерки

Генрих Фогелер

Лион Фейхтвангер

Эгон Эрвин Киш

Йозеф Рот

Армин Т. Вегнер

5.4. Признание всемирного значения русской литературы в немецкоязычной эссеистике

Стефан Цвейг

Георг Лукач

Вальтер Беньямин

5.5. Творческое усвоение русской литературы в прозе 1920–1930-х годов: Герман Гессе, Альфред Дёблин, Вернер Бергенгрюн

Герман Гессе

Альфред Дёблин

Вернер Бергенгрюн

5.6. Неприятие вместо усвоения: Сэр Галахад. «Путеводитель по идиотам русской литературы»

6. Регрессия под влиянием национал-социалистической диктатуры. 1933–1945

6.1. Дискриминация в контексте коричневой идеологии

Романы о России Эдвина Эриха Двингера

Переводы и издания русских писателей в годы нацизма. Антология Сигизмунда фон Радецкого «Колокольня» и другие произведения

6.2. Посредническая деятельность немецких писателей-эмигрантов в Советском Союзе

7. Бертольт Брехт

7.1. Биографический контекст

7.2. Поэтическое сближение: драматургическая обработка романа Горького «Мать» и произведений других русских писателей (А. Островского, Гоголя)

7.3. Теория драмы Брехта и ее русский контекст

8. Рецепция русской и советской литературы в Советской оккупационной зоне (СЗОГ) и в ГДР

8.1. Предписанное принятие и творческое восприятие между 1945 годом и 1960-ми годами

8.1.1. Исторический контекст

8.1.2. Посреднические инстанции

Институты и организации

Издательства

Антологии

Переводчики

8.1.3. В зоне конфликта между предписанием и убеждением. Литература социалистического реализма

Агитационная лирика Иоганнеса Р. Бехера, Эриха Вайнерта и Курта Бартеля (псевдоним Куба)

Социалистическая воспитательная и производственная проза

Между партийностью и критической дистанцией: поздний период творчества Анны Зегерс

Ориентация на советскую литературу в жанре производственного романа и в деревенской прозе

8.1.4. «Молодая литература» в Советском Союзе и «социалистический роман возвращения» (Ankunftsroman) в ГДР

8.1.5.Криста Вольф

8.1.6. Агитация на сцене: драматургические обработки советских текстов

8.2. Работа памяти и эстетическая эмансипация: взаимодействие с русской литературой в литературе ГДР с середины 1960-х годов

8.2.1.Исторический контекст

8.2.2. Вина и память: Иоганнес Бобровский

8.2.3. Перевод – переложение – поэзия: вольные переводы произведений русских символистов (Блок), акмеистов (Мандельштам, Ахматова) и футуристов (Маяковский)

8.2.4. Критический опрос в драме после 1960 года в контексте русской и советской литературы

Хайнер Мюллер

Драма Фолькера Брауна «Переходное общество»

8.2.5. Сходства в прозе после 1960-х годов

Русская «деревенская проза» и ее соответствия в деревенских историях ГДР

Банальности социалистической повседневности: проза Юрия Трифонова и Эриха Лёста

Уве Грюнинг

9. Литературная и эссеистическая рецепция русской и советской литературы после 1945 года в немецкоязычных странах к Западу от «железного занавеса»

9.1. Исторический контекст

9.2. Посредники

Издательства

Важные русские посредники: Федор Степун и Лев Копелев

Переводчики

Путевые заметки

9.3. Творческое взаимодействие в литературе и эссеистике

9.3.1. Идентификация и диалог: «русский поэт» Пауль Целан

Подходы Целана к русской литературе

Целан как переводчик русской поэзии

Рецепция-усвоение Мандельштама в литературе и поэтике

9.3.2. Оскар Пастиор: «Мой Хлебников»

9.3.3.Ингеборг Бахман

9.3.4.Томас Бернхард: творческое освоение Достоевского, Лермонтова и Кропоткина

9.3.5.Генрих Бёлль

Биографический контекст

Рецепция Достоевского

Обращения к Гоголю, Толстому и Чехову

Диалог с русской литературой эмиграции

9.3.6. Зигфрид Ленц

9.3.7. Хорст Бинек

9.3.8. Кристоф Мекель

9.3.9. Герхард Майер: «Война и мир» Толстого как лейтмотив в романе «Бородино»

9.3.10. Поздние адаптации «Обломова» Кретцем, Керблем, Рюкером и Вагнером

10. Тенденции и перспективы после 1989 года

10.1. Инго Шульце

10.2. Ханс Иоахим Шедлих

10.3. Рецепции Третьякова

10.4. Русские как немецкоязычные авторы

Приложение

I Условные обозначения

II Библиография

Библиографии

Отдельные исследования

Отдельные исследования о русских авторах

Отдельные исследования о немецкоязычных авторах

Серия научных трудов

1