Жигалкин С.

Об иных горизонтах здешнего Апология вечного возвращения

Ностальгия по прошлому

Иногда случайное воспоминание, грёза о канувшем в Лету былом могут вдруг вызвать непонятное, но притом сильное чувство: неземную тоску, необъяснимый порыв неизвестно куда. Будто приблизилось, но не раскрылось что-то поистине грандиозное, к чему мы стремились всю жизнь, не сознавая того. Ностальгия по прошлому. Вместе с ней пробуждается сонм всевозможных эмоций, различных у разных людей: восхищение, страх, удивление, грусть… Однако сама ностальгия всегда неизменна: она остаётся собой независимо от набора эмоций и при любом отношении к ней, будь то презрение или мечтательный романтизм. Например, у поэта Николая Агнивцева в стихотворении «Вы помните былые дни…», написанном в 1923 году, ностальгия сопровождается печалью по безвозвратно утерянному, ламентациями и сантиментами:

Вы помните былые дни,

Когда вся жизнь была иною?!

Как были праздничны они

Над петербургскою Невою!!

…………

Ах, кто мог знать, глядя в тот раз

На двухсотлетнего гиганта,

Что бьёт его последний час

На Петропавловских курантах!..

…………

И, белым облаком скользя,

Встаёт всё то в душе тревожной,

Чего вернуть, увы, нельзя

И позабыть что невозможно!..

А у Евгения Головина в стихотворении «и дырявая автомобильная шина…» ностальгия по прошлому предстаёт в атмосфере изрядной иронии в отношении данного мироздания и всякого рода его населения:

и дырявая автомобильная шина

и скомканный обрывок газеты

и ржавая консервная банка

и продавленный пинг-понговый шарик

и разорванная бабочка и всё

что было когда-то и хранило воспоминания

о небе в пене одуванчиков

о роскошной жизни удара

о почтовом ящике

о распластанном рёве мотора и всё

что было когда-то и надеялось

на идеальную метаморфозу

в павлина в цистерну в дирижабль и всё

что сверкало и шуршало и билось и летело

и теперь

ожидая сожжения

в концлагере мусорной свалки

вспоминает потерянный парадиз своей формы

Но в чём же секрет самой по себе ностальгии по прошлому – что именно вызывает волнение, беспокойство?

На первый взгляд – сожаления об ушедших моментах красивых, счастливых, возвышенных, например о былых юности, силе, расцвете, надеждах, мечтах, как в стихотворении про автомобильную шину.

Но это, однако, слишком поверхностно, даже неверно: ностальгия, которую мы имеем в виду, – чувство иное, хотя сожаление об утерянном парадизе былого и связано с ней, поскольку способно её пробудить. Ведь ностальгия по прошлому может возникнуть и без реминисценций об эпизодах счастливых, блистательных: воспоминания о страданиях, боли, кошмаре тоже, случается, вызывают её. Потому, вероятно, что, страдания очищают, открывают иной горизонт, то есть тоже сопровождаются мгновениями высочайшими.

Можно было бы предположить, что ностальгия по прошлому связана с воспоминаниями о любых мгновениях необычных, неважно, исполненных счастья или несчастья. Главное, что в такие мгновения, в поворотные точки судьбы, всё привычное разрушается и мы вдруг оказываемся в ином космосе, в ином измерении, огромном, неведомом, непостижимом, что, как выясняется по прошествии времени, и было важнее всего.

Но даже мгновения неординарные тоже, по сути, лишь провокаторы подлинной ностальгии. Ведь её могут вызвать и воспоминания о самом что ни на есть повседневном: тропинка в саду, знакомая до невозможности, учитель у классной доски, шмель на цветке, чтение книги на чердаке – всплывающих образов не перечесть.

При этом случается, что мыслей и чувств пришедших на ум былых эпизодов не вспомнить совсем. Выходит, что главное не постижения и переживания тех давних лет. Тогда что?

Быть может, куда-то ушедшая прошлая жизнь, вся целиком… Её ни за что не хотят потерять, какой бы она ни была. Жестокий протест, бунт души, против гипотезы её окончательного исчезновения выражают, допустим, следующим образом:

И так ужасно знать, что впредь

Не повторится день вчерашний

Для тех, кто должен умереть!

(Игорь Северянин. Стихотворение «Тоска небытия»)

Но что означает «вся жизнь целиком»? Вспомнившийся эпизод, попавшаяся на глаза вещица тех лет – это символ былой нашей жизни, который указывает на неё, подразумевает её, сразу всю. Однако «вся наша жизнь» не предстаёт перед нами словно законченное живописное полотно, а постигается лишь как ощущение, без образов, звуков и слов. Будто забытый секунду назад яркий сон, оставшийся только как чувство… недосмотренный сон, в который мы очень хотели бы возвратиться, но не понимаем, ни как, ни куда…

Хотя, отправляясь от промелькнувшего воспоминания, можно многое соединить, воссоздать, разрозненные эпизоды, пусть многочисленные, ещё не приводят к раскрытию жизни как целого. Целое – нечто другое, чем просто сумма частей, оно – нечто большее, чем мы в состоянии вообразить. Тем не менее мы как-то чувствуем, знаем его…

Ностальгия, о которой мы говорим, много шире и глубже, чем ностальгия по юности, счастливым дням, пройденным испытаниям, постижениям и прозрениям и даже чем ностальгия по прожитой жизни, взятой в единстве и в целом. Ведь её вполне могут пробудить также грёзы, где личная жизнь вообще ни при чём: например, о веках и народах ушедших, о событиях легендарных, об исчезнувших континентах, цивилизациях, городах, о странных созвездиях первозданного неба, о невообразимых закатах, рассветах, пейзажах далёких эпох, о явившихся тогда демонах, людях, богах…

Ностальгию по ныне забытому счастью, известному разве что звёздам, которые светят из бездн изначальных времён, выражают, положим, так:

Там, за далью бесконечной,

Дышит счастье прошлых дней.

Отголосок ли сердечный?

Сочетанье ли теней?

Это – звёзды светят вечно

Над землёю без теней.

В их сияньи бесконечном

Вижу счастье прошлых дней.

(Александр Блок. Стихотворение «Там, за далью бесконечной…»)

Однако сугубо личное, как это ни парадоксально, в общем-то отсутствует даже и в личных воспоминаниях. Ведь вспоминая эпизоды своей прошлой жизни, не воспринимают себя прошлого, как теперешнего себя: это какой-то другой человек, пусть очень нам близкий, понятный, но всё же другой, некогда живший в совершенно другом мире, пусть бесконечно знакомом. Этот другой больше похож на других, на всех прочих людей, чем на нас: он – это образ и форма, герой жизненной драмы, персонаж, то есть объект внешнего мира, а не мы сами, присутствующие в настоящем мгновении, не наше «я», не душа, не субъект. Вникая в данное впечатление, нетрудно понять нетождество нас самих с собственной личностью и отделить своё прошлое от себя.

То есть ностальгия по прошлому – это не только ностальгия по личному прошлому, но и по прошлому мироздания, не только по личной жизни, но и по жизни вообще, по бытию.

Однако приравнивать ностальгию по прошлому к ностальгии по жизни кажется странным, даже нелепым. Считается, что прошлое не существует, пропало, его больше нет, поэтому его вполне можно желать. Но жизнь никуда не девается и не пропадает, она просто всюду вокруг, как в данный момент, так и всегда. Мы сами и есть эта жизнь. А разве возможна тоска по тому, чем и так обладают в избытке?

Пусть это звучит и абсурдно, но ностальгия по прошлому не всегда обращена только к прошлому, бывает, и к настоящему. В моменты сияния форм, безумного счастья, полноты бытия, на вершине вершин со всей очевидностью или же скрытно присутствует также тоска, неземная тоска. Более того, она может нас охватить и в мгновения непримечательные, если эти мгновения предстают перед нами иначе – будто явившись из сферы стерильных грёз, в той атмосфере, в которой былые мгновения являются в воспоминаниях. Словно в образах, действиях этих мгновений зашифрована вся наша жизнь, не только здешняя, но и совершенно иная – забытая, очень далёкая, неизвестная, быть может, небесная… Причина нездешней тоски не только в том, что, даже сказав мгновению «ты прекрасно», его всё равно не остановить, что оно мимолётно и вскорости пропадёт, но и в том, что мгновение это есть зримая тайна, что открывшегося в нём неуловимого не уловить.

«Над родником умираю от жажды». Омар Хайям, Джалаладдин Руми, Франсуа Вийон и другие понимали эту изысканную фразу каждый по-своему, но всё же она несомненно относится и к ностальгии по настоящему – по этому самому мигу, явленному из беспредельности и вдруг представшему перед нами во всей своей непостижимости и всём совершенстве.

Когда погружаются в воспоминания, та жизнь представляется не такой, какой она нам казалась в те времена: она представляется фантастической, райской, роскошной. Страдания, страсти, заботы, привязанности давних времён забываются и исчезают, жизнь очищается и раскрывается в измерении подлинном, трансцендентном. Мало сказать, «роскошной» – жизнь предстаёт как сама сверхъестественная красота, в целом и в частностях. Неудивительно, что она столь желанна для нашей души. В ностальгии по настоящему, когда отстраняются от себя и погружённость в жизнь не мешает увидеть эту самую жизнь, случается то же самое: мгновение, жизнь раскрываются в измерении трансцендентном. Ну а если заботы, насущное всё-таки превалируют, трансцендентное измерение настоящего раскрывается позже – когда оно удаляется в прошлое.

Измерение это и есть тайный предмет ностальгии, к нему она, собственно, и обращена.

Пришло время сказать, почему мы вообще говорим о ностальгии по прошлому. Всё дело в том, что она – то самое чувство, на которое мы намерены опираться в последующих размышлениях и которое, как мы надеемся, поможет не отклоняться от курса под действием вихрей иных, а также ассоциаций хаотических и неопределённых. Углубиться же мы собираемся в тайну течения времени и связанную с ней странную судьбу всего вызванного к бытию.

Ностальгия по прошлому заключает в себе и желание возвращения в прошлое или возвращения прошлого, правда, возможно, раскрытого в его грандиозной, в его подлинной перспективе. Проиллюстрируем это желание, для нас очень важное, строфой Готфрида Бенна:

Кто может возвращаться в грёзах,

того не сдержит смертная структура,

пред тем восстанет древний Круг —

аллея сфинксов, эра саг [1].

(Стихотворение «Wer Wiederkehr in Träumen weiß»)

Желание возвращения прошлого иной раз приводит к весьма странным мыслям, как будто нелепым, однако на самом-то деле имеющим основания, причём серьёзные. Например, к следующей мысли о превращении прошлого в будущее, к предчувствию их метафизического совпадения.

«В лихорадочном внутреннем пейзаже медлительно плыли обрывки воспоминаний, словно клочки разорванного облака, их медлительность доводила до головокружения, и постепенно созревало воспалённое сомнение: воспоминание ли это, готовое рассеяться, или фантом, готовый к неведомому воплощению?».

(Томас Оуэн. Рассказ «Дама из Санкт-Петербурга»)

Мысли, прозрения, чувства людей необычных о прошлом можно приводить бесконечно, и эта игра увлекает, но прежде чем всё же закончить её, приведём очень важную запись Фридриха Ницше о ностальгии по прошлому, в которой – и это главное – философ даёт ориентир для всех ищущих её разрешения [2].

«Тот царь постоянно думал о бренности всех вещей, чтобы не относиться к ним слишком серьёзно и сохранять спокойствие среди них. Мне же, наоборот, всё кажется настолько ценным и важным, что никак не может быть мимолётным: я ищу для всего вечности: разве можно выливать в море драгоценные вина и умащения? Вот в чём моё утешение: всё, что было, – вечно: море снова вынесет всё обратно».

(«Воля к власти», 1065)

Этого ориентира, постижения «вечности мимолётного», в дальнейшем будем как-то придерживаться также и мы.

Со сказанным можно согласиться или не согласиться, но нельзя не согласиться с тем, что есть ностальгия по прошлому, тоска по коснувшейся нас, но так и не понятой роскоши бытия.

Прошлое и будущее не существуют

Обычно считают, что прошлое не существует – превратилось в фантом, обречённый, померкнув в забвении, исчезнуть, рассеяться навсегда. Не существует и будущее – есть только грёзы о нём. Но если придерживаться данного мнения, не избежать множества трудных вопросов.

Во-первых, каким образом прошлое и будущее могут так завораживать нас, если они не существуют? Разве может несуществующее, небытие оказывать столь сильное воздействие на существующее, влиять на весь мир, изменять ход вещей?

Во-вторых, из-за быстротечности настоящего вообще непонятно, что называть существующим: любой окружающий нас мир ни на миг не задерживается в бытии и молниеносно превращается в несуществующий, в небытие. Хоть на секунду остановить взгляд на чём-либо существующем, зафиксировать его в своём восприятии оказывается невозможно. Всякий ландшафт пропадает мгновенно, сменяясь другим. В сознании остаётся лишь отпечаток увиденного, о котором мы, собственно, и размышляем. Это всегда не настоящее, а уже прошлое – несуществующее, небытие, с которым мы странным образом имеем дело в нашем уме. И так всегда – мы размышляем о прошлом, о будущем, уходим в безотносительные данному мигу фантазии, мысли, но никогда не обдумываем действительно существующее – настоящее. Оно неизменно ускользает от нашего ума.

К примеру, совсем непонятно, как мы вообще видим предметы, особенно движущиеся, допустим, идущего человека. В идеальном мгновении, то есть в подлинном настоящем, никакого движения нет, поскольку в нём нет никакой временнóй пролонгации. Выходит, мы видим предметы не глазами, а умом, в бессознательных сферах коего из серии временны́х отпечатков предмета складывается представление о нём как о целом, которое мы и принимаем за движущийся перед нами предмет. Но какое отношение имеет это сложнейшее представление о предмете к предмету, существующему в настоящем? Почти никакого, так как является лишь осмыслением и упорядочиванием несуществующего прошлого. Насколько такое осмысление адекватно и чему оно, собственно, адекватно – большой вопрос. К тому же всякое осмысление требует времени, поэтому не исключено, что того, что мы будто бы видим перед собой, на самом-то деле больше уж нет: плывущий по воздуху мыльный пузырь, где отражается всё окружающее, вдруг лопнул, исчез, но мы всё ещё видим его в течение наносекунд, пока зрительное впечатление взрыва, распространяющееся не мгновенно, ещё не достигло нашего сознания и ещё не сложилось в нашем уме в представление о случившемся событии.

В-третьих, считается, что настоящее не возникает из ничего, но формируется прошлым. То есть что прошлое является причиной настоящего. Но если прошлого не существует, то не существует и никакой причины настоящего, то есть оно создаётся заново в каждый момент, причём из ничего, с полного нуля. Однако неясно, как в таком случае объяснить очевидную взаимосвязь настоящего с запечатлённым в нашей памяти прошлым – схожесть ландшафтов, предметов, живых существ, континуальность процессов, событий.

Как это так, чашка кофе, которую держишь в руке, явилась сюда непосредственно из небытия – оттуда, чего просто нет?

В-четвёртых. Память есть зеркало, в котором индивидуум видит себя, видит былое. Это зеркало – путь к самопознанию и познанию мира, опасный и трудный, но следовать коим необходимо. Если же в этом зеркале отражается вовсе не сущее, а исключительно небытие, всякое представление о себе и о мире будет заведомо ложным – будет лишь тенью, лишь шлейфом небытия. То есть все наши знания о себе и об окружающем мире окажутся не основанными ни на чём, не приложимыми ни к чему, не имеющими никакого отношения к подлинно сущему. Таковым же тогда окажется и убеждение в несуществовании прошлого…

В-пятых, если настоящее, превращаясь в прошлое, рано или поздно окончательно выветривается из памяти всех людей и исчезает совсем, то решительно непонятно, зачем оно было нужно и в чём его смысл – зачем тогда нужен весь этот изменчивый мир?

Прошлое и будущее существуют

Так же проблематично и противоположное утверждение: прошлое и будущее существуют, причём не в памяти и воображении, а сами по себе. То есть мы движемся по линии времени словно путник, бредущий тропинкой в лесу, и в каждую следующую секунду перед нами открывается новый ландшафт, который существовал и до того, как мы в нём оказались, и преспокойно продолжит существовать, когда мы уйдём. Но как и где существуют прошлое и будущее, простыми словами, без сложных теорий не объяснить.

Одна из современных теорий, в конце XIX века впервые выдвинутая философом М. С. Аксёновым, рассматривает Вселенную как простирающуюся не только в пространстве, но и во времени: в четырёхмерном пространстве с временнóй координатой в «застывшем виде» существует как бы вообще всё – и прошлое, и будущее, и настоящее. При этом мы сами (словами Аксёнова, «воспринимающее в нас начало») всегда находимся в какой-то точке этого пространства, независимо от собственной воли постоянно двигаясь в направлении временнóй координаты (возможно, также и в направлении других координат), благодаря чему вечносущий застывший мир постепенно раскрывается нам как мир перемен. «Воспринимающее в нас начало» – то есть «мы сами», наша душа, трансцендентальное «я» – нематериально и не относится к миру объектов, изменчивых форм (поскольку его нельзя воспринять, им можно лишь быть), однако какое-то иное (по Аксёнову, «трансцендентальное») движение, а значит, и время, для этого «воспринимающего в нас начала» в пространственно-временнóм континууме всё равно остаётся и, соответственно, остаются и прошлое, будущее, настоящее, хотя и иные. То есть проблема существования прошлого и будущего, пусть и раскрытая в намного более глубоком аспекте, окончательно всё же не решена.

Другая теория, вернее, учение, ныне известное благодаря Фридриху Ницше, – вечное возвращение всех вещей. Однако это учение не формулируется и не постигается рационально, но раскрывается лишь благодаря интуиции запредельного. Поэтому, и ещё потому, что это учение – тема последующих размышлений, не будем пока о нём говорить, отметим лишь, что речь в нём идёт о вечности преходящего или просто о вечности, каким бы парадоксальным и странным это ни показалось на первый взгляд.

Иные учения, допускающие существование прошлого и будущего, особенно древние, колоссальные по сложности и тонкости мысли, также темны и непонятны рассудку, поскольку переходят границы нашего мира и сосредотачиваются на недоступном воображению вневременнóм. Например, в Уме неоплатоников – Едином, данным как многое, – мыслящим и одновременно мыслимым, где ещё нет инаковости, всё существует разом: не мыслится то одно, то другое, но сразу всё, ныне и присно. Нет ни прошлого, ни будущего, но лишь настоящее, содержащее в себе всё множество всевозможных миров, в том числе и миров со своими течениями времени. Иными словами, прошлое и будущее в изначальном Уме, в абсолютном покое пребывающем во вневременнóм измерении, предстают как настоящее и существуют всегда.

Прошлое и будущее и существуют, и не существуют

Но если не углубляться в философию, то наиболее понятная и приемлемая точка зрения заключается в том, что прошлое и будущее одновременно и существуют, и не существуют, вернее, они существуют, но как-то не так, как настоящее.

Пояснить это можно, обратившись к феномену языка. Язык не придуман людьми, он скорее есть некая данность, при рождении чисто потенциальная. Такая же, как и другие данности, как актуальные, так и поначалу потенциальные, допустим, руки и ноги, чувства и ум. Человек научается говорить бессознательно, сам по себе, не используя логику и «здравый смысл». То есть он сначала научается говорить, причём совершенно корректно, и только потом, став уже взрослым, начинает задумываться о языке – осмысливать его принципы, строить грамматику, выдвигать множество лингвистических теорий. Однако в сравнении с языком все его рациональные объяснения кажутся ерундой, к тому же до крайности примитивной. Пример тому – попытка выучить иностранный язык, действуя не так, как ребёнок, а наоборот: усвоив рациональные объяснения языка – фонетику, синтаксис, вообще грамматику – и зазубрив небольшой словарный запас, следуя строгим правилам, пробуют говорить. Ничего хорошего из этого не получается – свобода владения языком наступает только тогда, когда полностью, причём бессознательно, погружаются в среду данного языка. Язык пробуждается в нас «сам собой». То есть язык – куда более глубокая вещь, чем мы думаем. Точно так же, как чувства и ум. Поэтому философы, особенно древние, для уяснения труднейших метафизических вопросов, часто обращаются к языку, предполагая, что в нём зашифровано великое знание, данное людям от века, но ими пока не постигнутое.

В нашем же случае, а именно в вопросе о существовании прошлого и будущего, исследуем слово «быть», то есть существовать. В отношении настоящего это слово модифицируется в «есть». В основном значении «есть» – это то, что наличествует, имеется, происходит прямо сейчас, в данный момент. Есть небо над головой, кот на заборе напротив, я сам, наконец. Другие значения «есть», к примеру обладание, приравнивание («У меня есть сто рублей» = «Я обладаю ста рублями», «Олег Николаевич есть дурак» = «Олег Николаевич – это дурак, то есть является дураком») и прочее, мы не берём, хотя эти значения, безусловно, находятся в тайной связи со значением основным. Итак, настоящее есть, существует, говорит нам язык. Про прошлое и будущее «есть» не говорят, значит, они не есть, не существуют так же, как настоящее. Зато говорят «было» и «будет». А это – другие формы того же самого слова «быть», «существовать». То есть настоящее, прошлое и будущее существуют, но существуют по-разному, поэтому к ним и применяется одно и то же слово «быть», но в разных формах.

Итак, язык не отказывает нам в существовании прошлого и будущего, но подчёркивает особость этого существования. Они и существуют, и не существуют, вернее, существуют, но как-то не так.

Тогда как?

Об отличии «было» от «есть» и о вечности преходящего

Какое бы объяснение «было» мы ни придумали, самого главного и самого очевидного различия с «есть» не избежать. Оно заключается в том, что прошлое можно лишь вспоминать, ясно себе представлять, но невозможно в нём быть. Даже признав существование прошлого в умозрительном мире, что сделать нетрудно, оно всё равно получается не таким, как некогда было: математический эйдос без всякой души, где нет больше жизни, нет нас. Такой же, как треугольник, окружность, число. Данное мёртвое прошлое, пусть столь же вечное, сколь вечен весь в целом умозрительный мир, не есть подлинное прошлое, но лишь его зеркальное отражение – лишь внешняя форма, вид, облик, но не оно само. Подлинное прошлое – это мир, в котором присутствовали и мы, и вся прочая жизнь. Существует ли, может ли каким-нибудь образом существовать такое подлинное прошлое, а не только его зарисовка? Кажется, нет, поскольку мы присутствуем именно здесь и только здесь, в настоящем, если же в прошлом кто-то и есть, то это не мы и не окружающие нас многочисленные существа, а кто-то другой и другие многочисленные существа, и, следовательно, тот мир больше не наш, а чей-то ещё.

Чтобы прошлое могло по-настоящему существовать, должна быть возможность вернуть в него жизнь, причём эту самую жизнь.

Либо, что то же самое, прошлое некогда должно возвратиться и стать настоящим.

Тогда мир получится одновременно и преходящим, и вечным. Преходящим потому, что мгновения сменяют мгновения, вечным же потому, что мгновения не исчезают, но, возвращаясь, существуют всегда. Вечность окажется не где-то вне нашего мира и жизни, но прямо здесь, всюду вокруг.

Возможно, именно вечность как раз и есть та трансцендентная красота, которая приоткрывается в ностальгии по прошлому и которая, в силу погружённости в происходящее, ускользает от нас в настоящем. За исключением случая, когда данный миг вдруг предстаёт в очевидной и вместе с тем непостижимой причастности к вечности…

Стоики: первоначала и элементы, возникновение космоса, воспламенение

Согласно учению стоиков существуют два вечных первоначала – ум, логос, бог как формирующее начало и первоматерия, или первовещество, как начало формируемое. Причём эти начала не существуют отдельно, сами по себе, но только в смешении: нет логоса без его носителя – первоматерии и нет бескачественной и бесформенной первоматерии без логоса. Рассматривая каждое начало отдельно, мы, по сути дела, разделяем неразделимое и потому имеем дело уже не с реальными началами, считающимися телесными, а с бестелесными умственными абстракциями.

«По мнению стоиков, есть два начала (ἀρχαί) мироздания – действующее и испытывающее воздействие (τὸ ποιοῦν καὶ τὸ πάσχον). То, которое испытывыает воздействие, – это бескачественная субстанция (ἄποιος οὐσία), или вещество (ὕλη). А действующее – это присутствующий в ней логос, или бог; он вечен и творит всё, что в ней существует. Это учение Зенон Китийский излагает в книге „О сущности“, Клеанф – в книге „Об атомах“, а Хрисипп – в первой книге „Физики“…» (Диоген Лаэртский. «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Книга VII, 134).

При возникновении мироздания сначала образуются четыре элемента – огонь, воздух, вода и земля, из которых впоследствии образуется всё остальное – растения и животные, весь мир и всё, что находится в нём.

«Начала отличаются от элементов: первые не рождаются и не погибают, вторые же погибают при воспламенении» (Там же).

Но при этом огонь считается «элементом по преимуществу», «первоэлементом» всего существующего, так как именно из него образуются и именно в него при гибели мира разрешаются прочие элементы, но сам он не разрешается ни во что. С этим первоогнём, являющимся изначальной творческой силой, в сущности, и отождествляется бог-логос. По Аристоклу, первоогонь – как бы семя, содержащее логосы и причины всех вещей, которые некогда возникали, существуют ныне и возникнут в будущем. То есть огонь как элемент и первоогонь как первоэлемент различаются, но в то же время и совпадают.

Мироздание в любой его фазе окружает беспредельная пустота: она существует сама по себе и только за небесным сводом. В отличие от пространства, пустота не допускает наличия каких бы то ни было тел. Внутри мироздания есть лишь пространство, но нет пустоты.

Воспламенение – это конец мироздания и одновременно его же начало. Всё разрешается в первоогонь и возрождается из него же.

«По мнению Зенона [Китийского], Клеанфа и Хрисиппа, сущее переходит в огонь, словно в семя, из которого вновь устанавливается тот же самый миропорядок, какой был прежде» (Стобей. «Эклоги», I).

То есть в начальной и конечной (так сказать, в нулевой) точке мироздание сворачивается в семя-первоогонь, где бог-логос и первовещество в своём изначальном единстве пребывают в ещё нераскрытом, непроявленном состоянии.

Данная метафизическая доктрина существовала задолго до стоиков. Можно упомянуть, допустим, Гераклита Эфесского («Огонь – начало… и огонь – конец». «Весь космос воспламеняется, а затем снова упорядочивается».) Соответственно, и полемика в отношении этой доктрины началась прежде стоиков, причём с течением времени она не угасла, но в той или иной форме, явно или неявно, продолжается и по сей день. К примеру, в Адвайта-веданте возражения излагаются приблизительно так:

«Те, которые говорят, что после тотального разрушения, в момент сна Брахмана, эта Вселенная существует в виде семени, мало что понимают и рассуждают как дети. Это же глупость, о Рама… То, что тоньше пустоты, невыразимое никакими словами, почти как ничто, разве может иметь форму семени?.. Но если нет семени, каким образом может возникнуть Вселенная?.. Как могут сосуществовать оппозиции Брахман и Вселенная – разве может тьма существовать на солнце?.. Поэтому допускать, что существует причинная связь между Брахманом и миром – полное невежество. Истина в том, что существует только Брахман, и то, что кажется миром, является только Брахманом» («Йога-Васиштха». Глава IV).

Воспламенение происходит периодически, в установленные сроки. Время кругооборота Вселенной называется «величайшим годом».

Иногда стоики говорят, что при воспламенении Вселенная как бы сжимается и стягивается в мельчайшее, почти нулевое семя, из которого впоследствии разворачивается заново, а иногда, что она, наоборот, расширяется почти до безграничности и именно в этом состоянии выступает как семя-огонь.

При остывании семя-огонь сгущается сначала в воздух, затем в воду и наконец в землю, образуя упорядоченные миры, которые вместе представляют собой «всецелую сущность», но уже меньшую, чем изначальное безграничное семя-огонь.

Нетрудно заметить, что, пройдя сквозь века, стоическое представление о первоначалах, правда, весьма упрощённое в философском отношении, легло в основу современной позитивистской науки: вместо формирующего логоса – «законы природы», а вместо бескачественного субстрата, первовещества – «материя». Воспламенение стоиков – не только конец предыдущей, но и начало новой Вселенной, поэтому аналогия с современной теорией «большого взрыва» напрашивается сама собой.

Существует научная гипотеза, что с момента большого взрыва, то есть с момента максимального доминирования огня, смешанного с максимально сжатой и уплотнённой целокупной [перво]материей (момент так называемой «нулевой точки», или «космологической сингулярности»), Вселенная начала расширяться и охлаждаться. Прежде всего «на уровне элементарных частиц» произошёл процесс, напоминающий конденсацию жидкости из газа. Этот процесс по данной гипотезе в результате привел к образованию «обычной» материи. В точности как у стоиков: из огня – газ, воздух; из воздуха – жидкость, вода; а из воды – твёрдость, земля.

При этом некоторые физики, как и некоторые стоики, считают, что большой взрыв произошёл не в «свёрнутой в точку» Вселенной, а одновременно повсюду в безграничном или почти безграничном пространстве, заполнив его энергией, из которой через миллиарды лет образовались наблюдаемые тела – галактики, звёзды и прочее.

Примечательно, что почти все учёные сходятся в том, что самое важное – первые наносекунды после взрыва, поскольку именно в эти наносекунды всё как раз и образовалось из ничего… вернее, из неизвестно чего…

Что касается будущего Вселенной, то также существуют различные гипотезы – от уносящегося в невыразимую даль вещества при бесконечном расширении Вселенной и ускользании этого вещества от всякого возможного наблюдения, то есть от его рассеяния и «исчезновения», после чего вообще неизвестно, что дальше произойдёт, до нового большого взрыва, ожидаемого после прекращения периода космического расширения, последующего перехода к периоду сжатия и возврата Вселенной к состоянию сингулярности.

Заметим лишь, что считать семя-огонь в момент рождения-гибели мира бесконечно большим ничуть не лучше, но и ничуть не хуже, чем считать его бесконечно малым, ведь в этот момент не существует ни тел, ни каких-либо проявленных форм и говорить о размерах вообще не приходится, так как последние имеют смысл лишь в сравнении. Единственное, что существует в этот момент, – это семя-огонь, а пространство и время, как и всё остальное, содержатся в нём в состоянии непроявленном, потенциальном… То есть не семя-огонь пребывает в пространстве и времени, а наоборот…

Стоики: возрождение того же миропорядка

Начала – бог-логос и первовещество – вечны и неизменны, отсюда моменты воспламенения, случающиеся в величайшие годы, неразличимы и, по сути, являются одним и тем же семенем-огнём, к которому ничего не может быть добавлено и от которого ничего не может быть отнято. В момент воспламенения и зарождения нового космоса есть только семя-огонь, только свет и нет никакой «среды произрастания», как у обычного семени, нет вообще ничего иного, способного каким-нибудь образом повлиять на него. Поэтому, при возрождении космоса из того же самого семени-огня, всякие случайности, произвол, отклонения исключены: пространство и время и вместе с ними новое мироздание воссоздаются всегда одинаково.

Кстати, к этой же мысли рано или поздно должны будут прийти и последователи теории большого взрыва, точнее сторонники той гипотезы, согласно которой большой взрыв не только начало новой, но и конец предыдущей Вселенной. Поставив законы природы превыше всего, ничего другого и не остается, как только признать, что при новом большом взрыве будет воссоздана точно такая Вселенная, как нынешняя. То, что в момент взрыва известные нам законы больше не действуют, – не аргумент, так как приходится допустить, что в этот момент в силу вступают иные законы, нам неизвестные, ведь при отсутствии всяких законов физика как наука вообще невозможна. Но при одних и тех же начальных условиях и нерушимых законах «развития» единственность следствия предопределена.

«Зенон [Китийский] утверждает, что после воспламенения те же самые люди возникнут для того же самого, то есть Анит и Мелет станут обвинять, Бусирис – убивать гостей, а Геракл – вновь совершать подвиги» (Татиан. «Против эллинов». Глава 3).

Сомнение в том, что такое случится, понятно. Но вместе с тем в изложениях и обсуждениях этой мысли различными философами, да и просто в попытках осмыслить её «обычными» людьми, нами самими, можно заметить параллельно присутствующее смутное странное чувство – недоумение, замешательство, изумление. Взятое само по себе, как лишь фантазия, абстрактная мысль, данное утверждение кажется, с одной стороны, очень понятным, простым, а с другой стороны – совершенно непонятным и невообразимым: как это так – некогда восстановится весь прошлый космос, явятся те самые люди и тот же Геракл вновь будет совершать те же подвиги? Вселенная безгранична, по крайней мере весьма великá, и допустить появление где-то, когда-то сходного миропорядка, сходных людей не проблема, но вот возвращение именно тех же людей, того же миропорядка представить себе нелегко.

Это странное чувство часто не замечают или пытаются устранить, заменяя тех же людей на похожих: на тех же в душе, но отличающихся по облику либо, наоборот, внешне таких же, но иных внутри. Так иногда поступают и сами стоики, вернее, некоторые из них.

«Они [стоики] говорят, что индивиды, которые возникают впоследствии, отличаются от предшествующих лишь внешними привходящими свойствами. Внешние свойства по ходу жизни меняются и у одного и того же Диона, но из-за этого он вовсе не превращается в не-Диона. В самом деле, Дион не перестаёт быть собой потому, что прежде у него были бельма на глазах, а потом их не стало. По словам стоиков, такими же внешними свойствами могут отличаться индивиды одного мира от индивидов другого» (Александр Афродисийский. «Комментарий к „Первой Аналитике“ Аристотеля» // Commentaria in Aristotelem Graeca. Vol. II, р. 181).

Кроме «проблемы Кориска», которую мы обсудим в следующей главе, и ещё более сложной проблемы перехода «души Диона» из одного цикла в другой наподобие того, как она постепенно переходит из юного тела Диона в его более зрелое тело, в данном фрагменте различается очень важный вопрос: либо в доктрине стоиков речь идёт об известной идее цикличности, то есть о повторении аналогичного, но иного миропорядка, либо о совершенно непонятной идее возвращения тождественного самому себе миропорядка.

«Утверждая, что при возрождении каждый человек возникнет в том же самом виде, стоики на самом деле исследуют, останусь ли я один по числу теперь и тогда (в силу тождества сущности) или буду „повторён“ (в силу распорядка, ведущего ко всё новым и новым миропорождениям)» (Симплиций. «Комментарий к „Физике“ Аристотеля». Книга 5, глава 4).

«Один по числу» означает, что имеется в виду именно возвращение того же самого: ничего нового не создаётся, а просто возвращается уже бывшее – возвращается тот же самый индивид, а не создаётся точно такой же, но другой, в результате чего число «тождественных» индивидов с каждым новым циклом увеличивалось бы на единицу. Иными словами, если каждая вещь и каждый индивид при разрушении и возрождении мирозданий не увеличивается по числу, но остаётся в числе единичном, то речь идёт об их возвращении, а не о создании новых, пусть точно таких же.

В то время как «повторён» означает именно повторение всякого сущего и увеличение числа таких сущих на единицу с каждым новым циклом. Заметим, что в этом случае ничто не мешает всякому заново созданному сущему быть как похожим на предыдущее, так и во всём идентичным ему.

Хотя возвращение намного темнее и непонятнее повторения, сосредоточиться в первую очередь следует всё же на нём, поскольку именно тождественность, а не схожесть миров со всей логической строгостью вытекает из космологии стоиков. Круговороты и повторения схожих миров, вне всяких сомнений, тоже концепция глубочайшая, однако её мы коснёмся потом.

Почему так непросто понять возвращение именно тех же людей? Например, потому, что никак невозможно помыслить себя пребывающим не только в настоящем, но одновременно и в каком-то далёком прошлом и будущем, а именно этого требует положение тождественности. Наша душа неделима и всегда только здесь и теперь: то, что есть сейчас, – это одно, потом будет всё же другое, пусть даже такое же точно.

Тождество и равенство: А = А и А = B

Тождество – это одно, единица: просто есть нечто одно и оно совпадает с самим собой или является самим собой. Равенство – двоица, два: есть нечто одно и нечто другое, точно такое. Говорят, идеального равенства не существует, поскольку одно всегда чем-то да отличается от другого, хотя бы положением в пространстве и времени. Поэтому речь может идти лишь об одном сущем, тождественном себе, либо о двух разных сущих, очень похожих.

По словам Аристотеля, софисты, к примеру, считали Ко-риска, когда-то находившегося в Ликее, и Кориска, ныне разгуливающего по рыночной площади, различными людьми, так как они занимают различные положения в пространстве и времени. Это довольно-таки очевидно. С другой стороны, любой вам ответит, что оба Кориска – один и тот же Кориск. То есть Кориск одновременно и тождественен, и не тождественен себе самому. Это «проблема Кориска».

Можно было бы сказать, что тождественность и нетождественность Кориска понимаются в разных смыслах: «внешние» Кориски – их облики, поведение, мысли и чувства – в различные моменты времени всегда только сходны, возможно, почти равны, но никогда не тождественны, тогда как душа Кориска всегда тождественна себе, поскольку с течением времени не изменяется и всегда остаётся собой.

Однако не только Кориск, но и, допустим, брошенный камень, взятый до и после броска, – тот же самый, но вместе с тем и не тот же. То есть душа здесь, выходит, вообще ни при чём, а тождественность Корисков заключается в чём-то ином.

Другими словами, все вещи вокруг, включая и нас, постоянно перекочевывают из прошлого в настоящее, затем в будущее, оставаясь при этом собой, что нам всем представляется очевидным: вчера, сегодня и завтра, перемещаясь с места на место, Кориск остаётся тем самым Кориском, камень – тем самым камнем, найденная лет через сорок знакомая вещь – той самой вещью.

Каким образом мы узнаём вещи, животных, людей, которые, может быть, изменились настолько, что вообще на себя не похожи, что именно в них мы считаем собственно ими самими, их уникальной сущностью, неподвластной течению времени и изменениям внешним, – открытый вопрос.

Любопытно, что изменившиеся с течением времени вещи мы считаем теми же самыми, а вот созданные заново точно такие же вещи считаем другими. Старый разбитый будильник – это тот же будильник, а собранный заново из точно таких же частей – это будильник другой.

Как мы вообще отличаем одну вещь от другой, если они совершенно похожи? По микроштрихам, по эманациям, по их судьбе, включая время и место рождения, по необъяснимой, однако интуитивно доступной нам «сущности»?

Воссозданный в другом мироздании идентичный Дион – это тот же Дион, с тем самым «я», или же кто-то другой?..

Оставим эти вопросы пока без ответов, однако напомним, что равенство – это всё-таки копия, дубль, и только тождество – «тот же», «он сам»…

Равенство, тождество, течение времени, на первый взгляд очень понятные, оказываются совершенно непонятными при углублении в них. Как, впрочем, и всё остальное…

Пифагорейцы о возвращении тождественных миров

О возвращении того же миропорядка задолго до стоиков говорил не только Гераклит, но ещё раньше него Пифагор, причём имея в виду именно тождество, а не равенство повторяющихся миров. В двенадцатой главе четвёртой книги своего знаменитого «Комментария к „Физике“ Аристотеля» Симплиций приводит фрагмент из ныне утраченного трактата ученика Аристотеля Евдема Родосского. Симплиций пишет:

«Пифагорейцы говорили, что при повторении вещи становятся теми же самыми, не изменяясь даже и по числу. Здесь уместно привести фрагмент из третьей книги „Физики“ Евдема, где он следующим образом пересказывает их рассуждения по этому поводу:

„Можно поставить вопрос, повторяется или не повторяется то же самое время? Одни считают, что повторяется, другие придерживаются противоположного мнения. ‘То же самое’ понимается в разных смыслах. ‘То же самое’ по внешнему виду – нечто подобное сменам вёсен и зим, других сезонов и периодов: схожесть относится именно к внешнему виду, поскольку обусловлена солнцеворотами и равноденствиями, следованием солнца по своим орбитам. Но если принять точку зрения пифагорейцев, что возвращаются именно те же самые вещи, не изменяясь и по числу, то некогда я буду точно так же рассуждать, держа свой посох, а вы будете сидеть и слушать, и всё остальное будет точно таким же, поэтому очень даже правдоподобно, что и время в таком случае будет тем же. Из череды одних и тех же изменений и полного сходства множества всех вещей будет следовать, что то, что было раньше, и то, что наступит потом, будет одним и тем же; останется тем же и число всех вещей. Всё будет одним и тем же и, соответственно, время тоже будет одним и тем же“».

Тождество, возвращение именно тех же вещей, причём не изменившихся и по числу, по всей логике, возможно только в одном случае – если возвращается и время их существования – если и само мгновение их бытия становится тем же. Об этом в цитате Евдема сказано достаточно ясно. Но отсюда со всей очевидностью следует, что время течёт не по прямой, а по замкнутой кривой линии, так что каждое мгновение рано или поздно возвращается к себе самому. Этот важный момент в приведённой цитате обстоятельно не рассматривается, мы же несколько позже непременно вернёмся к нему.

Упущение немезия

В сочинении «О природе человека» Немезий пишет:

«Стоики говорят, что по восстановлении планет в тот же знак по долготе и широте, в котором каждая из них была вначале, как только произошёл мир, они в определённые периоды (обороты) времени произведут сожжение и разрушение всего существующего и опять восстановят мир в то же самое состояние; и поскольку звёзды (светила) снова будут двигаться подобным образом, то неизменно произойдёт (совершится) всё, что было в предшествующий период. Так, снова явятся Сократ и Платон и каждый человек – с теми же друзьями и гражданами, будут те же впечатления, те же встречи, те же занятия, и всякий город, и деревня, и поле подобным образом будут восстановлены. А происходит такое восстановление Вселенной не один раз, но часто, – даже более: беспредельно и бесконечно восстанавливается одно и то же. Боги же, не будучи подвержены этому разрушению, следя за одним периодом, знают по нему всё, имеющее произойти в последующие обороты времени: ведь ничего нового не бывает – по сравнению с прежде бывшим, – но всё (происходит) совершенно одинаково и неизменно, даже до мелочей» (Глава XXXVIII).

Обратим внимание на следующее: Немезий говорит о периодических круговоротах и многократном, даже бесчисленном восстановлении той же Вселенной. То есть имеет в виду равенство, а не тождество новых Вселенных. При тождестве, поскольку Вселенная в этом случае только одна, никак невозможно было бы отличить наличную Вселенную от некогда бывшей, тем более как-то подсчитывать их, присваивать новым периодам всё новые номера (ранее был период сто пятьдесят первый, теперь – сто пятьдесят второй, а следующим будет сто пятьдесят третий), поскольку такие номера отличали бы одну Вселенную от другой и последние уже не были бы тождественны вплоть до любых мелочей.

Если следовать «странному чувству» и ориентироваться всё же на тождество, то иметь в виду лучше не восстановление данной Вселенной в далёком будущем, а скорее обращение времени вспять – в этом случае мы как раз и возвратились бы именно к этой же самой Вселенной.

Но как это так – «обращение времени вспять»?..

Чтобы избежать подобного хода мысли и такого вопроса, Немезий, пытаясь как-то по-своему «уравнять» равенство с тождеством, говорит о неподверженных разрушению богах, которые пребывают вне этой Вселенной и наблюдают за всем, что в ней происходит, а после воспламенения, на основании наблюдений, во-первых, в состоянии отличить один период от другого и, во-вторых, знают всё наперед.

Но кто эти боги? Если они суть боги небесных сфер, то вместе с последними, по учению стоиков, тоже должны погибать и воссоздаваться при гибели космоса. Если же они – бог-огонь – бог-логос плюс первоматерия (в данном случае лучше писать Бог-огонь), то этот Бог вечен и неизменен и при воспламенении становится просто собой, в точности тем же самым, тождественным себе. Этот Бог пребывает вне времени нашей Вселенной (тем более когда этой Вселенной нет вовсе), вне времени вообще, но в вечности. В вечности нет никаких перемен, никакой новизны. По отношению к Богу-огню нет ничего иного, в частности никакого внеположного Ему времени, в котором каким-то образом «длится» Его бытие. Времени нет вообще. Бог-огонь, один и тот же всегда, просто есть. Поэтому в момент воспламенения Вселенная является из Него не заново, а только единожды: сам момент воспламенения, гибели мира и его возрождения – это момент, пребывающий в вечности. Ни о каком подсчёте количества этих моментов не может быть речи.

То же, заметим, касается не только момента воспламенения, но и любого момента вообще, который, по сути, есть лишь одно из бесчисленных состояний или аспектов вечного Бога-огня.

Не повторное воссоздание того же самого мира, что ставило бы течение времени как таковое вне и выше Бога-огня и делало бы Его подвластным течению времени, а именно возвращение к тому же самому аспекту Бога-огня, воспринимающемуся нами как наличный мир – возвращение к миру, не менее вечному, чем сам Бог-огонь, – вот то, что упускает или во что не хочет углубляться Немезий, а также иные философы, о которых мы будем ещё говорить. Такому Богу-огню вовсе не нужно откуда-то извне наблюдать за происходящем во Вселенной, чтобы потом заново всё воссоздать один к одному, поскольку, как будущее дерево в семени, всё вечно есть в Нём и всё есть Он.

Про размышления о запредельном

Конечно, трудно, практически невозможно нам, людям, размышлять о запредельном, тем более излагать результаты своих размышлений, делать какие-то точные выводы. О претензиях на познание истины не приходится и говорить. При обращении к запредельному логика рушится, слова теряют значения, опоры для доказательства нет никакой. Последовательное продвижение исключено.

Часто считают, что в этом вопросе разум не нужен вообще: постижение запредельного – откровение, дар, но не результат скрупулёзного исследования. Какой-то смысл в этом есть, но исключительно редко случается, чтобы кто-нибудь получал этот дар безо всяких усилий со своей стороны. Стремление, воля, необходимость постижения окончательной истины должны в нём присутствовать всё равно, а это – причина и стимул мышления.

Разумеется, даже сложнейшие умопостроения ни к чему хорошему не ведут, если происходят из разума, погружённого лишь в этот мир и не захваченного, а то и вообще не затронутого ветром иных горизонтов. Но запредельное раскрывается когда хочет и кому хочет, и вряд ли возможно как-то добиться его либо избавиться от него. Как и талант: он либо есть и от него не уйти даже тем, кто проклинает его, ведь оный нередко, даже обычно, ввергает в бездну страданий, либо таланта нет вовсе, и тогда его не призвать. Это не значит, конечно, что со своей стороны мы не можем сделать вообще ничего и усилия, размышления, диалектика, здравый смысл потому не нужны: если наша душа всё же причастна к иному, должна быть возможность эту причастность как-то раскрыть. Разум как раз для того-то и нужен, однако оправдывает себя лишь когда следует интуиции этой причастности. Ведь даже разрушить уверенность в собственном знании, рассеять невежество – значительный шаг.

Если обычный рассудок служит сугубо стихии земли, конструирует форму, незыблемость, определённость, то разум свободный, подвижный в стихии воды, воздуха и огня, размыкает иные пределы, причём за границами всяких стихий, даже себя самого.

Сложная философия, интересная мысль, поэтическая строфа или необъяснимый догмат важны не сами по себе, но исключительно тем, что с их помощью может открыться иная реальность, просто реальность.

О происхождении времени и, соответственно, мира

Время, течение времени возможно лишь при наличии изменяющегося мира, а также того, кто способен его воспринимать. Без воспринимающего и воспринимаемого, мыслителя и мыслимого, субъекта и объекта времени нет. Рассуждающие об объективом мире как о независимом от сознания и способном существовать и без него, говорят ни о чём, так как при отсутствии воспринимающего нет и внешнего мира, ведь ни сам этот мир, ни кто-то другой не знают о нём ничего. Это всё равно что наделять самостоятельным бытием сон, отделённый от сновидца. Но даже если и допустить существование материального мира, в котором нет ни единого проблеска сознания, в нём невозможно течение времени, так как просто некому его фиксировать, сознавать, ощущать. Без сравнения положения тел в настоящем мгновении с положением тел во мгновении предыдущем – то есть без участия памяти, разума – времени нет. Также нет времени и для чистого субъекта внеположного миру, так как без мира нет ни тел, ни движения, ни перемен и нечего сравнивать, измерять, воспринимать. То есть время возникает именно там, где возникает мыслитель и мыслимое, – оно появляется вместе с ними, сопутствует им. Изначальна ли двоица мыслитель и мыслимое или же что-то существует и прежде неё? Иными словами, существует ли время всегда или каким-нибудь образом появилось, имеет начало?

Вернёмся снова к неоплатоникам: Единое, вселенские Ум и Душа – вечное и неизменное. Ум, вторая ипостась Троицы, не создаётся и не рождается Единым, но исходит от него, как свет исходит от солнца. Солнце самодостаточно и вполне может существовать само по себе, в нём не формируется никакой причины, нет никакого замысла порождения света, заботы о нём: свет просто исходит и всё, сам собой. В отличие от самодостаточного солнца, исходящий от него свет, как и Ум, – нечто зависимое: он невозможен без солнца.

В Уме нет никакой множественности, в том числе нет разделения на субъект и объект, но вместе с тем вся возможная множественность в целостности и изначальном единстве присутствует в нём сразу вся. Ум вечно обращён к Единому, но притом сознаёт и себя, что осуществляется благодаря исходящей от него третьей ипостаси Троицы – мировой Душе, в которой и возникает мыслитель и мыслимое. Мировая Душа есть сама жизнь, вселенская и единая жизнь – das Leben, как иногда называл её Ницше. При этом мировая Душа – не нечто иное по отношению к Уму: она – это логос, мысль, слово Ума.

Объектом созерцания мировой Души является прежде всего сам Ум, который благодаря этому созерцанию постигает себя. Пока это так, времени нет, только вечность. Но вместе с тем, отворачиваясь от Ума и, соответственно, от Единого, мировая Душа обращается также к объектам вторичным: различая в Уме всё множество прообразов сущих, возможных и невозможных, она созерцает и их, входит в них, наделяет их жизнью. И тогда появляется время и мир, и всё, что находится в нём. Другими словами, созерцая Ум, обращаясь к нему, а через него и к Единому, мировая Душа обращается в вечность, в том числе и к себе, а обращаясь ко множественности, погружаясь в конкретные логосы, создаёт время и мир.

Аналогично устроена и наша душа, будучи в последней инстанции той же Душой мировой: точно так же она обращена к Уму и Единому, к вечному и бесконечному, но одновременно и к этому космосу, миру, порождая, поддерживая, множа бесчисленные формы и виды сущего. Отождествляясь с этими сущими, привязываясь к ним, питая их своим вниманием, энергией, силой, наша душа как бы вливает в них жизнь. Растворение во множестве сущих есть отпадение от изначального, от собственной сущности, но без этого не было бы мироздания, феноменального бытия…

Такова в самых общих чертах метафизическая концепция неоплатоников, откуда следует, что наш преходящий мир вовсе не полная тьма и ущербность, но причастен и к вечности, поскольку является отражением Ума. Вернее, множественности Ума, в коем, в отличие от нашего мира, эта множественность пребывает, однако, в недвижности и единстве.

«Время – подвижный образ вечности», – говорил Платон. Подтверждается это и тем, что Вселенная грандиозна, величественна и прекрасна.

По неоплатоникам, наши прошлое, будущее и настоящее не подвержены никаким изменениям, не зависят от течения времени и, пребывая в «вечном настоящем» Ума, существуют всегда.

«…Для него [для Ума] существует одно только настоящее, но нет ни будущего, так как и до наступления будущего всё в нём уже есть, ни прошедшего, так как его ноумены не проходят, как моменты времени, но существуют в вечном недвижном настоящем, – неизменные, тождественные самим себе, довлеющие тем, что они суть, притом так, что каждый их них есть и мыслимое, и сущее, а все вместе – один универсальный Ум и одно универсальное бытие» (Плотин. «О трёх первых началах, или субстанциях», 4).

Конечно, к неоплатоникам много вопросов. Ответы даются, и весьма обстоятельные, что, правда, приводит ко всё новым вопросам…

В авраамических традициях, в монотеизме, нет изначальной причастности к вечности мира и времени – они не проистекают прямо из вечности и не являются её подвижным образом, пусть оскудневшим и искажённым, но всё же содержащим божественное, всю бесконечность, в себе [3]. Время и мир созданы Богом-Творцом, пребывающим в вечности, они – это не Он, но нечто иное по отношению к Творцу. Также и Творец по отношению к ним – нечто иное: недостижимое, непознаваемое, трансцендентное. Время и мир существуют лишь «врéменно» – от вечности до вечности, и по истечении срока наступит царство вечной гармонии Творения и Творца. При этом все креатуры, по благодати Творца получившие вечную жизнь и вошедшие в новую вечность, останутся самими собой, вернее, как иногда полагают, они станут идеальными самими собой, тождественными своему сущностному прообразу. Слиться с Богом, вернуться к Нему, снова стать Им – абсурдная для монотеизма мысль: в новой вечности будет возможно лишь созерцать, воспевать, любить Бога, пребывать рядом с Ним, наслаждаться блаженством небесного света. Бог – радикально иное Творению. Каждая креатура остаётся собой навсегда: святой не может стать ангелом, херувим – серафимом и никакой ангел – Богом. Так же небесные реки, озёра, леса, небесные птицы и звери всегда будут самими собой, так же небесные грады будут незыблемы в вечности.

Сохранится ли в грядущей вечности её «прошлое», а именно наш преходящий мир, запечатлевшись в каком-нибудь божественном уме или памяти, либо же мир наш бесследно исчезнет совсем – это вопрос.

Как вообще в Боге, в недвижной и всеобъемлющей вечности, могла зародиться интенция создания мира и времени, в какой именно «момент» (почему не «раньше» и не «позже») и каким образом это произошло – тоже вопросы, на которые теологи дают много пространных ответов, различных по убедительности, но сходных по темноте.

«Несомненно, что мир создавался не во времени, а вместе со временем. События во времени происходят по прошествии какого-то времени и в предварении последующего времени – после прошлого и перед будущим. Но при Сотворении не было прошлого, так как ещё не было создано ничего, в чём возможно движение и изменение, а они суть необходимое условие времени» (Блаженный Августин. «О граде Божием: против язычников». Книга XI, глава 8).

Заметим, что данное высказывание Августина, к которому постоянно обращаются теологи Средневековья, восходит к Платону, а может быть, было известно и прежде него.

«…Поэтому Он решил создать подвижный образ вечности. Устроив небо, Он вместе с тем по подобию вечности, пребывающей в единстве, создал и образ вечности, движущейся от числа к числу, который мы называем временем. Ведь до появления неба не было ни дней, ни ночей, ни месяцев, ни годов: Он создал их лишь при создании неба. Всё это суть части времени, а „было“ и „будет“ – виды возникшего времени… подражающего вечности и бегущего по кругу согласно законам числа…

Итак, время возникло вместе с небом, дабы, как созданные одновременно, они и разрушились бы одновременно, если когда-либо постигнет их подобная участь. Прообраз времени – вечная природа, которой оно уподобилось насколько возможно. Этот прообраз вечносущий, тогда как его отражение было, есть и будет лишь в продолжение всех времен».

И далее тёмная фраза: «Да и ещё до возникновения времени [космос] уже являл сходство с тем, что отображал…» («Тимей», 37d, 37е, 38a, 38b, 38c, 39e).

Возможно, данное представление проистекает из греческой мифологии. Размышляя о повествуемом в этой мифологии происхождении времени, Фридрих Юнгер начинает с зарождения оного в царстве Урана, переходит к его утверждению в царстве Кроноса и затем к окончательному появлению в космосе Зевса.

«Уран – не титан, так как титаническое возникает только через его связь с Геей… Уран простирается во все времена, и при этом не имеет никакого значения, что как властитель он был низложен… В царстве Урана пространство главенствует над временем, пространства в нём больше… В его царстве утверждается пространство, а в царстве Кроноса – становление времени [смешение имен „Кронос“ и „Хронос“ имело место ещё в Античности. – С. Ж.]. В царстве Урана владычествует нерушимый покой: кажется, что в его безмолвии и тишине всё неизменно. Безмолвие Урана пронизывает и небо, и землю. В царстве же Кроноса нарастает волнение титанического становления… Кронос хочет этого титанического становления, но хочет, чтобы оно заключалось в самом себе и воссоздавалось в своём вечном круговороте. Уран пребывает в пространстве вечной, железной синевы, где правит недвижно. Кронос тоже как бы застывший, однако застывший в однообразном движении, которое неизменно повторяется, следуя предначертанным путям. Кронос движется, но ничего не совершает. В Зевсе же совершается движение» (Фридрих Юнгер. «Греческие мифы». Титаны: Уран; Великие титаны: Кронос и Рея).

Происхождение нового мира и времени при воспламенении стоиков хотя объясняется, но остаётся необъяснённым, поскольку в момент полного разрушения Вселенной времени нет – только бог-логос и правещество, и тоже непонятно, что и «когда» их может подвигнуть к активности.

Иная доктрина: время и весь этот мир не имеют начала, а также конца, они никогда до конца не исчезают и не сворачиваются в идеальную вечность: время и мир были и будут всегда. Эта доктрина, пропагандируемая ещё атомистами Античности, ныне достаточно популярна, однако вызывает не меньше вопросов, чем происхождение мира из вечности. Если сей преходящий мир был всегда, позади нас – бесконечное количество мгновений, которые к настоящему моменту уже прошли. Но бесконечность неисчерпаема и «бесконечное количество мгновений» никак не может «пройти», то есть наступившее настоящее невозможно. Кроме того, выходит, что этот неизвестно откуда взявшийся космос движется неизвестно куда и, главное, неизвестно зачем.

Представления о происхождении мира и времени можно обсуждать без конца, однако наша задача вовсе не в том, чтобы исследовать неисповедимое, тем более выяснить истину и дать ответ. Несколько примеров на эту тему приведены лишь для того, чтобы напомнить: происхождение мира и времени – бездна из бездн.

Всемирное время

Я смотрю на часы: три пятнадцать. Прибор зафиксировал данный момент, вернее, данный момент по стрелкам часов получил название «три пятнадцать». Данный момент, настоящее – то, что прямо сейчас находится здесь и всюду вокруг, вообще везде. Универсален ли этот момент для всей Вселенной, видимой и невидимой, – имеет ли он одинаковый смысл вообще для всего сущего или же значим только для мира людей?

Согласно общепринятому представлению настоящее и есть настоящее, и оно одно и то же везде, для всех и всего. Всё, что есть, – в настоящем: прошлое миновало, будущее ещё не пришло. Иными словами, нам представляется очевидным, что существует вселенское настоящее, и если течение времени мысленно остановить, то, так сказать, перемещаясь в пространстве (а также в сфере фантазий и снов) по застывшему настоящему, можно заглянуть в любые миры и таким образом осмотреть всё, что действительно есть.

«И, взятое сразу [в определённый момент], время повсюду одно и то же…» (Аристотель. «Физика». Книга 4, глава 12).

Однако такое представление не покажется столь очевидным, если мы на минуту задумаемся об ангелах, которым открыты прошлое и будущее и потому настоящее воспринимается ими, видимо, как-то иначе, либо задумаемся о мире растений, животных, демонов или богов, либо – о совсем другом времени в наших снах, не говоря уже о времени в вечности. Течение времени в одном мире плохо соотносится, а то и вообще не соотносится с течением времени в мире другом, тем более в принципиально другом.

Наипростейший пример. Павел Иванович в кошмарном, мучительном сне карабкается к остроконечной вершине, в головокружительной синеве блещет гигантское солнце, камни срываются из-под ног и улетают в бездонную пропасть. А Петр Николаевич в не менее страшном сне бредёт по болоту при красной луне, утопая в чёрной мясистой трясине. Так день сейчас или ночь? Петр Николаевич оказался в болоте до или после того, как Павел Иванович карабкался к недоступной вершине? Если нет бодрствующего, взирающего на спящих со стороны, этого не определить: золотые часы Петра Николаевича не скажут ему, который теперь час у Павла Ивановича. Но бодрствующего, может, и нет – только множество спящих… Но если он даже и есть, может ли он измерить время одного или другого сновидца своими часами либо они покажут ему только его собственное время, несовместимое со временем снов?

Однако сомнение во всемирном времени может возникнуть и без обращения к «субъективному», например при анализе позиций чисто научных.

Согласно научным данным мы вообще не в состоянии лицезреть подлинное настоящее. Всё зримое и ощущаемое нашими органами чувств в данный момент не оказывается пребывающим в настоящем – не оказывается тем, что действительно есть. Свет, запах и звук распространяются не мгновенно, а посему, чем объект восприятия дальше от нас, тем больше он сдвинут в прошлое – на то время, которое требуется запаху, свету и звуку, чтобы добраться до нас. В прошлом находятся и зримые дали полей и лесов, и облака, и особенно звёзды. Пение соловья, оказывается, доносится до нас из ещё более далёкого прошлого, чем сам видимый соловей. Иначе говоря, весь зримый мир – не единое настоящее, не то, что существует прямо сейчас, а хаотичные отблески прошлых времён – отблески небытия, то есть сущего, которого более нет.

Спасти всемирное время удаётся, лишь заявив, что органы чувств несовершенны: мы видим всё ложно, вовсе не то, что действительно есть, а истинная картина окружающего и всемирное время постигаются в области формул и теорем при помощи трезвой научной мысли. При этом точкой отсчёта всемирного времени оказывается не какой-то пока неоткрытый галактический центр, а именно планета Земля, даже мы с вами, конкретные люди, поскольку именно и только мы, каждый из нас, находимся в настоящем – наверху, так сказать, пирамиды времён, – ведь всё остальное, весь наблюдаемый мир – лишь отблески, отзвуки прошлого. И наоборот: с точки зрения внешнего мира тот, кто его созерцает, находится в будущем…

При таких представлениях трудно рассуждать о многих вещах. К примеру, конец света, тотальная гибель Вселенной в некий час X по всемирному времени, будет происходить приблизительно так. Допустим, в час X всё и везде вдруг воспламенилось, взорвалось, пропало. Сначала погибнем мы с вами как пребывающие именно в этот час X (то есть мы с вами наблюдать конец света в дальнейшем не сможем, и в нижеследующих рассуждениях подразумевается воображаемый наблюдатель, не погибший вместе со всем остальным, но против всех правил как бы оставшийся здесь, на Земле, или в том месте, где она некогда существовала), мгновением позже (когда сюда дойдет свет от случившегося с ними в час X) погаснут земные ландшафты и сразу потом исчезнет планета Земля. Останутся только светила на небе, которые миллиарды и миллиарды лет, одно за другим, будут гаснуть и исчезать (по мере того как сюда будет доходить свет от момента их гибели в тот самый час X). Но, как было сказано, угасания звёздного неба здесь никто не увидит, поскольку не будет уже никого. Времени здесь тоже давно уж не будет – не будет вообще ничего.

Ещё хуже выходит при допущении пространственной безграничности Вселенной – тут непонятно вообще ничего: для воображаемого наблюдателя светила так и будут гаснуть одно за другим, без конца, и полная тьма никогда не наступит, хуже того – свет, отражённый от любых объектов, событий, прошлых и настоящих, так и будет бесконечно уходить всё дальше и дальше в бесконечное пространство, благодаря чему вообще ничего из некогда бывшего никогда не исчезнет и будет существовать всегда (правда, лишь как отражение).

Но всё же нельзя сказать, что всемирное время – идея нелепая: многие защищают её, и часто успешно. Ведь если всемирного времени нет, что же такое и как существует весь этот мир?

Однако не признающие всемирного времени придерживаются иных представлений о целостности и гармоничности Вселенной. Наличие великого множества всевозможных миров, в каждом из которых течёт своё время, для них очевидно и не вызывает вопросов.

Петуху, например, знать, что край солнца, явившийся из-за горизонта, на самом деле иллюзия – что «на самом деле» солнце находится в другом месте и взошло уже 8 минут назад, вовсе не нужно: он возглашает именно тот восход, который видит перед собой, и вообще живёт чувством и ощущением, которые формируют окружающий мир. Так же и нам вряд ли важнá подлинная расстановка всех тел во Вселенной в каждый момент всемирного времени и вряд ли нам стóит стремиться во что бы то ни стало исчислить её. Какая нам разница, создаются ли в нашем восприятии озёра, леса, облака, звёздное небо над головой – весь внешний мир из отблесков прошлого или из каких-то иных ирреальных реалий, главное всё же – сам этот видимый и ощущаемый мир, который таков, каков есть, и соткан из тех именно звуков и образов, сияний светил, невидимых излучений и сил, пусть эфемерных, из которых и соткан…

Во многих учениях о реинкарнации считается возможным переродиться не в будущем, а в прошлом или, соответственно карме, оказаться вообще в другом мире со своим течением времени. Вопрос, где находится прошлое, то есть где и «когда» существуют эти иные миры, с точки зрения данных учений вообще неуместен – точно так же, как и вопрос, где находятся сны, кем-то увиденные или ещё не увиденные, а также те, что бесчисленные креатуры Вселенной видят сейчас.

Всемирное время известно с давних времён. И не только Аристотель упоминает о нём, но и иные философы, жившие прежде и после него. Вошло же оно в обиход в значительной мере благодаря монотеизму, где положения о начале и конце света с необходимостью подразумевают историзм всей Вселенной, который со всей очевидностью предполагает всемирное время…

Субъективное и объективное время

Кроме того, и с этим никто не станет спорить, само ощущение течения времени субъективно, зависит от скорости восприятия, состояния и конституции конкретного существа. Одно время – во сне, другое – в бодрствовании. В неординарных ситуациях течение времени замедляется, а в циклически повторяющейся рутинной обыденности бешено ускоряется: новое приостанавливает и раскрывает мир, а повторение одного и того же – сжимает, сметает, уносит его. Говорят, что утопающий или попавший в автомобильную катастрофу в последнюю секунду может вспомнить, прожить заново всю свою жизнь, ну а клерку лет пятьдесят однообразной работы кажутся одним днём.

Что касается направления течения времени, то их минимум два: от настоящего к будущему и, так сказать, вспять – от настоящего к прошлому. Размышляя о сновидениях, Павел Флоренский на первых страницах книги «Иконостас» пишет: «А между тем время действительно может быть мгновенным и обращённым от будущего к прошедшему, от следствий к причинам…».

Для пояснения он приводит известный в психиатрии сон.

Французская революция. До, во время и после катастрофы сновидец участвует во многих событиях и наконец попадает в тюрьму, под трибунал. На телеге его привозят к месту казни, возводят на эшафот. Голову кладут на плаху, нож гильотины срывается, холодное лезвие вонзается в шею. Ужас и пробуждение: это спинка железной кровати, откинувшись вдруг, упала как раз на обнаженную шею.

Удар гильотины – абсолютно закономерное следствие драматических событий яркого, связного, долгого сна, и тот же удар как отражение во сне падения спинки кровати – причина всего этого сна. То есть во сне причиной цепи роковых событий является их конечное следствие.

«Таким образом, в сновидении время бежит, и ускоренно бежит, навстречу настоящему, против движения времени бодрственного сознания. Оно вывернуто через себя, и, значит, вместе с ним вывернуты и все его конкретные образы», – заключает Флоренский.

Хотя рассуждает он убедительно, в окончательных выводах можно всё же засомневаться и, пытаясь сохранить каузальность, предложить такой, например, хронологический ряд: 1) удар спинки кровати – причина сновидения, причём этот удар задаёт и его цель – окончательную развязку событий; 2) затем – само сновидение, которое по обычному времени длилось секунду, а по времени сновидения – годы; 3) и наконец – развязка: гильотина, преображающаяся в спинку кровати при пробуждении, реально наступившем не в сам момент удара спинки кровати, а через секунду, в которую успели свершиться события сна.

Можно предложить и другое объяснение: например, мистическое предвидение во сне скорого падения злополучной спинки кровати. Однако сомнений и трудностей ни в одном объяснении не избежать.

Касательно причины и следствия и, соответственно, течения времени Ницше как-то заметил: беда нашего времени в том, что обычно путают причину со следствием. Допустим, произошло некое событие, и мы начинаем искать его причину. Положим, находим и успокаиваемся на том, что причина события теперь нам известна. Но на самом-то деле происходит следующее. Произошедшее событие побуждает нас к поиску его причины, то есть является причиной наших размышлений. Следствием этих размышлений будет найденная причина события. То есть найденная причина – не что иное, как следствие размышлений, причина которых – произошедшее событие.

Но раз течение времени столь субъективно, можно поставить и более жёсткий вопрос: существует ли вообще объективное течение времени, не зависящее ни от какого сознания, ни от каких существ? Отсюда ещё более общий вопрос: пространство и время – они объективны или же суть порождения разума, чувств и даже телесных особенностей живых существ?

Ответы различных учений различны, но все обоснованы хорошо.

Главным аргументом в пользу того, что пространство и время – категории объективные, служит тот факт, что существа рождаются и умирают, тогда как пространство и время, а также весь мир продолжают существовать и, следовательно, не зависят от населяющих их существ. В таком случае субъективное время – лишь отражение, преломление объективного в индивидуальном уме, а фантазии, мысли и сны – лишь кривые зеркала реального мира.

В пользу же того, что пространство и время субъективны, говорит, например, следующее: не только вселенский, но даже простой человеческий ум в грёзах, фантазиях, мыслях и снах с лёгкостью порождает пространство и время, иные ландшафты, миры, бывает, ничем не похожие на некогда виденные. То есть ум обладает силой, способной порождать пространство и время, миры. По причастности индивидуального ума Уму вселенскому логично предположить, что как фантазии, грёзы и сны, так и весь мир создаются одной и той же силой Ума, и разница меж зыбким сном и твёрдой реальностью – только в мощи и степени её проявления.

Другой аргумент заключается в том, что время, пространство и мир немыслимы без созерцателя.

«И если устранить наше субъективное начало или же устранить только субъективный аспект чувств, то все свойства и все взаимоотношения предметов в пространстве и времени, да и сами пространство и время исчезнут, поскольку как явления они не существуют сами по себе, но только в нас», – констатирует Кант («Критика чистого разума». Трансцендентальное учение о началах. Трансцендентальная эстетика, § 8).

«Пространство не находится в субъекте, но и субъект созерцает мир не так, „как если бы“ тот был размещён в неком пространстве: в действительности онтологически правильно понятый „субъект“ (то есть здесь-бытие) изначально пространственнен. Поскольку здесь-бытие изначально пространственно, пространство и появляется apriori», – усложняет Хайдеггер («Бытие и время», § 24).

Так или иначе, но пространство и время, их восприятие, существование и происхождение радикально связаны с третьим компонентом – умом, пребывающим, созерцающим и творящим, и потому всё же не могут рассматриваться отдельно, как категории объективные и независимые…

Линейное время

Как мы обычно представляем себе течение времени, причём представляем себе непосредственно – пока не задумываемся о его сущности и непостижимости? Изменяясь, развиваясь и угасая, мир является нам из прошлого, ненадолго задерживается в настоящем и направляется в будущее. Что ушло – то ушло, что есть – то есть, что придёт – то придёт. Во всех мирах, которые мы считаем субъективными или объективными, во вселенских масштабах или микромирах, в сновидениях или реальности время течёт именно так, всюду события развиваются каузально. Время необратимо: прошлого не вернуть, а будущее так или иначе наступит. При этом неважно, имело ли время начало и придёт ли ему конец, откуда оно движется и куда. Течение времени подобно прямой, вернее, движению по прямой линии в одном направлении. И если когда-то вернутся такие же точно миры, это будут другие миры, пусть неотличимые, но другие, поскольку будут существовать в другой момент времени, то есть будут находиться где-то гораздо дальше на линии времени, в другой точке прямой. Прошлое и будущее не могут совпасть, они могут быть только похожи, пусть до любых мелочей.

Атомист Демокрит вывел из своей философии, популярной в науке и ныне, возможность, даже необходимость повторения совершенно одинаковых миров, причём не только во времени, но и в пространстве, если оно бесконечно.

«Иногда он [Демокрит] говорит, что уносится в бесконечное пространство и что там есть бесчисленное множество Демокритов, таких же, как он» (Псевдогиппократ. «Письма»).

Но это равные, неотличимые, а не тождественные миры. Ведь кроме различий по месту и времени, и Демокриты разнятся: наш Демокрит сознаёт себя самим собой только здесь и теперь, и это сознание, его трансцендентное «я», едино и неделимо – невозможно быть сразу двумя, тем более многими, и одновременно находиться в разных местах и многих телах, даже неотличимых. Другой Демокрит, точно так же рассуждающий о множестве Демокритов в точно таких же мирах, – это не наш Демокрит, но кто-то другой.

Линейное время, как и простирающееся всё дальше и дальше пространство, не допускает тождественности, лишь равенство, абсолютную схожесть.

Однако сравнение времени с прямой линией – лишь гипотеза, символ, которые очень условно и только в частных аспектах отражают суть дела. Символ всегда только символ – лишь намёк, лишь обозначение, аналогия, подобие символизируемого. Символ конечен, понятен и представим, тогда как символизируемое, особенно в вопросах метафизических, безгранично, непостижимо, непредставимо. Исследуя свойства прямой, ещё не означает, что мы тем самым постигаем и время. Возможно, погружаясь в раздумья о времени, в какой-то момент мы предпочли бы символ иной, вначале не казавшийся нам адекватным.

Что следует из положения «время – прямая» с метафизической точки зрения? Прежде всего – радикальное различие времени и вечности. Если время течёт по прямой, всё вперёд и вперёд, постоянно сметая одно и вызывая к бытию другое, в таком изменчивом мире трудно найти что-то постоянное, не подверженное переменам, всегда остающееся собой.

Правда, проблески вечности можно узреть в перманентном наличии мира как такового, ведь какой-нибудь мир есть всегда. Или, допустим, в зримом отсутствии вечности в мире перемен, поскольку такое отсутствие, особенно переживаемое остро (как, например, отсутствие Бога), негативным образом указывает на иное, куда более важное, но недоступное здесь. Или, положим, в ностальгии души, сознающей причастность к изначальному и вневременнóму, по недостижимым, далёким теперь небесам. И наконец, можно искать постоянства и неизменности в реалиях умозрительных – законах и принципах, эйдосах, числах, геометрических формах. Но это – по сути, попытки выйти за пределы преходящего мира, всего временнóго и взглянуть на Вселенную со стороны. То есть это попытки хотя бы умозрительно вырваться из прямолинейного времени, из этого бренного мира и искать вечность в потустороннем ином.

Обычно вневременнóе бытие при уподоблении времени прямой линии связывают с началом и концом этой линии, символизирующими создание и разрушение космоса, множественного бытия. «До» и «после» исчерпания исторического времени, в начале и в конце прямой, царит вечность. На самой линии времени, на прямой, вечности нет – только в начале и в конце. Для тех же, кто считает, что у времени нет ни начала, ни конца, вечности нет вовсе или она недостижима, всегда пребывает не здесь.

Итак, при наличии начала и конца мы либо во времени, либо в вечности, прочее исключено. В вечности времени нет, во всяком случае, прямолинейного. Правда, существуют учения об ином времени, так сказать, о «времени вечности», которое наступит после конца света, но они опираются на чистую интуицию и при полагании прямолинейности «времени вечности» противоречивы, малопонятны, темны.

В вечности, где нет больше времени, невозможно представить жизнь, поскольку последняя – нечто текучее и подвижное, страдательное, изменчивое и устремлённое, то есть существенно временнóе. И так же невозможно представить пребывающее во времени вечное – неподвижное и неизменное, простое и неделимое, нерушимое и самодостаточное, не устремлённое никуда. Но если время и вечность взаимно исключают друг друга, трудно говорить об очень многих вещах, например о времени как об образе вечности или о вечности, содержащей в себе все времена. Как вечность может проникнуть во время, как может в нём отразиться, себя проявить, дать знать о себе, а также как вечность может содержать в себе время, как может его породить и постигнуть, в нём пребывать – немыслимо, необъяснимо.

Здесь приоткрывается та самая глубина, где символ «время – прямая» и, как его следствие, представление о времени и вечности как о взаимоисключающих противоположностях становятся неадекватными, поскольку связь времени с вечностью мистически очевидна. Чтобы шагнуть в эту бездну, необходим новый символ для времени – уже не прямая, а что-то ещё…

С этической же точки зрения аналогия времени с прямой ведёт к отрицанию этого мира и обращению всех устремлений, надежд к грядущей вечности, единственно верной, «самой реальной реальности», которая некогда неизбежно придёт на смену всему и утвердится уже навсегда. Связывают ли наступление вечности с гибелью космоса в целом, с концом света либо же только с собственной смертью, неважно: то и другое есть переход из времени в вечность, то есть по сути одно и то же.

При этом само грядущее инобытие неописуемо и непредставимо. Все аналогии с преходящим – метафоры, символы, уподобления – парадоксальны, двусмысленны, энигматичны. И это понятно: вечное – радикально иное, чем познающая и созидающая лишь этот мир мысль. То есть прорыв к вечному для придерживающихся представления о времени как о прямой линии с необходимостью интуитивен, иррационален, необъясним.

Отрицание мира формирует понятные отношения к окружающему и происходящему, друг к другу, к себе самому. Земной мир умаляется, меркнет, теряет всю значимость, смысл. «Суета сует, – сказал Екклезиаст, – суета сует, – всё суета!» И небо, и звёзды, и облака, всё величие космоса, его сверхъестественная красота, вся эта жизнь превращаются в зыбкий и мимолётный фантом, недостойный внимания. Важно лишь «Там», а не «Здесь», поскольку именно ему суждено окончательно восторжествовать.

Жить если и стоит, то не настоящим, но лишь ради или ввиду вечности (лучше сказать, нашей судьбы в вечности), которая некогда, скоро, придёт и откроет нам истину – подлинный мир.

Как жить для вечности, мы сами не знаем, поскольку не знаем о ней ничего. У нас нет ответа на первый же важный вопрос: грядущая вечность есть новая жизнь, непостижимое инобытие или ничто? Поэтому вместо себя самих – вместо собственной души – мы прислушиваемся ко всевозможным учениям, во многом схожим и также во многом различающимся по существу.

Геометрические элементы сами по себе и как символы времени

Линии, плоскости, сферы, круги, все прочие геометрические элементы суть сущие умозрительные. Они пребывают не в физическом, а в воображаемом пространстве, отличие коего в том, например, что в нём нет размеров, нет целостности, нет каузальности, нет времени.

В этом пространстве, представляя себе треугольник, мы не воображаем его ни маленьким, ни большим: треугольник есть треугольник и более ничего, размеры здесь ни при чём.

Если попытаться вообразить то пространство, среду или мир – тот космос, в котором геометрические элементы, взятые вместе, пребывают в определённой гармонии и взаимосвязи, не получится ничего, кроме хаоса либо придуманного и с неизбежностью примитивного миропорядка.

Что касается движения геометрических элементов, то его обыкновенно представляют себе, воображая весьма ограниченное, очень малое количество линий, точек, фигур, перемещающихся относительно друг друга в совершеннейшей умозрительной пустоте, причём безо всякой связи с прочими геометрическими элементами, которые при подобном напряжении воображения как бы и не существуют. То есть движение в «геометрическом космосе» не имеет причины и следствия в самом этом космосе, но, как и сами конкретные элементы, привносится туда нами, нашим умом – откуда-то извне.

Нет там и времени. Точка, прямая, окружность не приходят из прошлого и в следующее мгновение не отправляются в небытие, как в мире физическом. Они существуют иначе – являются из какого-то своего вечносущего инобытия, когда вспоминают о них, и снова скрываются там, когда забывают.

Но где же существуют геометрические элементы и где находится то пространство, в котором мы их представляем себе? Очевидно, в Уме. Как в космическом, так и в нашем.

Оставляя в стороне вопрос, является ли умозрительная геометрия абстракцией, идеализацией физического пространства либо, наоборот, она есть прообраз всех существующих в физическом мире форм, отметим лишь, что аналогия, взаимосвязь физического и умозрительного всё-таки существует. В луне, совиных глазах, подсолнухе мы видим круг, в стебле бамбука, шлейфе падающей звезды – прямую, в кристаллах горного хрусталя – многоугольники, в улитке – спираль.

Но не всё умозрительное соотносится с феноменальным, для многого аналогии исключены или крайне сомнительны. Легко представить себе прямую, уходящую всё дальше и дальше в пространство. Но в нашем космосе так не бывает: всюду существуют центры притяжения, видимые и невидимые, к которым склоняется и стремится всё, что поблизости. Закон Ньютона о теле, которое остаётся в покое или движется равномерно и прямолинейно, если на него не действует никакая внешняя сила, приложим лишь к теоретическому, но не к реальному миру. Внешние силы есть всюду, везде и всё подвержено их воздействию: в космосе нет математической пустоты. Всё прямое с необходимостью изгибается, искривляется. Под воздействием голода, страсти к спиртному человек сворачивает с прямой дороги в трактир, птицы кружатся вокруг гнёзд, планеты – вокруг звёзд, астероиды, даже световые лучи притягиваются колоссальными космическими массами и меняют свои траектории. Порыв ветра, ворвавшийся вдруг в окно кабинета философа и принёсший с собой ароматы летних лугов, может запросто изменить весь ход мысли, направив его в совершенно другую сторону, вообще неизвестно куда. Мысли, чувства влюблённых, да и сами они во плоти движутся по замысловатым орбитам вокруг друг друга, банкиры дрейфуют у сейфов и бирж, магнетизм телевизора или компьютера для обывателя непреодолим.

Можно с изрядной уверенностью сказать, что в нашем мире прямых линий нет. Всюду изгибы, изломы, углы, и даже маленький отрезок прямой на самом-то деле изогнут. Геометрическая прямая – это абстракция. Также абстракция – пространство с осями координат x, y, z, до бесконечности распространяющимися прямолинейно. Пространство, открытое нашим органам чувств, не таково. Известное наблюдение: если мысленно устранить все предметы, которые мы видим вокруг, в том числе землю и звёзды, пустое пространство представится нам сферическим, а вовсе не кубообрáзным. Прежде и полагали пространство, весь космос сферическим.

Отсутствие в мироздании прямых линий наводит на мысль, что и время, как и всё остальное, движется не по прямой, а по кривой.

Если кривая не замкнута и не самопересекается, в качестве символа течения времени можно было бы взять и её – в рассуждениях и представлениях не изменится практически ничего. Точно так же начало и конец времени – это начало и конец кривой, а если кривая распространяется в бесконечность, таковых вообще нет. Течение времени также однонаправленно – от прошлого к будущему. Разве что трудно интерпретировать саму кривизну, поскольку неясно, что может она означать в отношении течения времени. Иногда, используя в качестве символа времени спираль, имеют в виду, что новые витки спирали – это новые циклы повторяющейся, но притом эволюционирующей Вселенной.

Другие философы, например Митрофан Аксёнов, рассуждают об изменении направления течения времени в ином смысле и связывают его со скоростями и траекториями движения как окружающих тел, так и самого наблюдателя. Но поступательность течения времени, то есть его движение только вперёд, от прошлого к будущему, во всех случаях, как правило, признаётся – считают, что время подобно реке, которая течёт, изгибаясь, но в одну сторону. Оставим, однако, этот запутанный вопрос о кривизне времени без внимания.

Также не станем особенно углубляться и в аналогии времени с самопересекающейся кривой и разветвляющимися линиями. Заметим лишь, что если время делает петлю, то в точке петли космос некогда снова приходит точно в такое же состояние, за исключением направления течения времени, которое разделяется на два потока: один – снова в направлении петли, другой – далее по кривой. Если же время разветвляется, как ветви деревьев, то в каждый момент, где может произойти либо одно, либо другое, происходит и то, и другое: Вселенная множится и разделяется на независимые миры, таким образом исчерпывая все возможности бытия.

Во всё это мы не станем углубляться потому, что следовать этим аналогиям интуитивно, действительно имея в виду окружающий мир и самих себя, весьма затруднительно, практически невозможно, поэтому рассуждения, основанные на таких аналогиях, были бы слишком надуманными и абстрактными.

Поскольку понятные нам аналогии течения времени с простой кривой и прямой равнозначны, всё-таки лучше уж взять прямую, хотя бы и умозрительную, избегая тем самым трудных вопросов об изгибах течения времени, разветвлениях, самопересечениях, сломах, углах.

Другое дело – замкнутая кривая, структура которой отличается принципиально. При уподоблении течения времени такой кривой все наши представления о времени, вечности, создании и существовании мира меняются радикально. При этом, как в случае с прямой и простой кривой, форма кривой особенного значения не имеет: вместо сложной кривой вполне можно взять эллипс, окружность, то есть сказать, например, что время течёт по кругу, устраняя тем самым те же вопросы о смысле изгибов.

Однако тезис «время – прямая» привычный и очевидный, а тезис «время течёт по кругу» кажется форменной чепухой и вызывает недоумение, возмущение и протест.

Почему возмущение и протест? Либо это и правда абсурд, либо же наша вера в привычное настолько сильна, что нам представляется глупым ставить его под вопрос.

Пространство и время, весь этот мир абсолютно непостижимы. Открыть для себя сей серьёзнейший факт иногда куда проще, обращаясь к фантастическому и абсурдному, нежели следуя общепринятому и очевидному… но на самом-то деле тоже абсурдному…

Символ течения времени – круг

Рисуя окружность, хотя бы и циркулем, нельзя прийти в ту же точку – всегда будет микроскопическое отклонение, начало и конец идеально не совпадут. Получатся только спирали, другие кривые, волнистые и нерегулярные, но всегда незамкнутые. Замкнутую кривую, к примеру окружность, нельзя провести – такого в природе не существует. Точка, какое-то тело, предмет в своём движении никогда не опишут круг. Поэтому неуместна и аналогия течения времени с движением по идеальному кругу. Такой аргумент часто приводят против возможности замкнутых траекторий.

Действительно, если есть начало и процесс движения – вычерчивают окружность, раскручивают волчок или бросают бумеранг, – конечная точка с начальной не совпадёт: движение, воспринимаемое как процесс, и в самом деле не замыкается в математический круг. Орбиты планет при каждом обороте немного смещаются, нынешние весенние ветры отличаются от прошлогодних, история хоть и повторяется, но не совсем и в ином антураже.

Тем не менее замкнутые формы со всей очевидностью существуют: годичные кольца деревьев, капли росы, солнце, луна, мало ли что. Только они появляются сразу как замкнутые – разом даются как нечто целое. Одно дело – линия, создающаяся движением точки, и другое дело – линия, как и точка, данная сразу вся. Брошенный камень создаёт на воде круги – сразу круги, которые лишь распространяются и угасают. У окружностей на воде нет ни начальной точки, ни конечной – они идеальны, поскольку созданы не исторически, не продвижением точки, а изначально явились как таковые. Начало, причина рождения этих окружностей не в мире движений и образуемых движениями образов, форм, а в мире ином: причина их – брошенный камень, вода. «Здесь» этих окружностей приходит сразу из «Там».

Также возникновение мира свершается не во времени, но за его пределами – во вневременнóм. Поэтому время, которое есть суть и способ существования всего преходящего, вполне может быть явлено в целом и сразу всё, причём и как прямая, и равно как круг. Дело другое, что в силу неведомых нам причин, метафизических и изначальных, всё время в целом, весь этот мир, бывший и будущий, мы не в состоянии ни увидеть, ни даже вообразить.

Форма сферы и, соответственно, окружности, круга считается наиболее совершенной и потому наиболее подходящей для космоса. Вспомним гармонии сфер Пифагора, шарообразное сущее Парменида, сферос Эмпедокла, сферическую Вселенную Платона, сферического Адама или просто посмотрим на звёздное небо, на солнце, луну. Каким представляется мир при уподоблении времени прямой линии, нам всем хорошо известно, ведь это и есть этот мир. Однако мало кто размышлял, каким он представится, если исходить из того, что время течёт не по прямой, а по кругу.

Но как понимать фразу «время течёт по кругу»? Двигаясь поступательно, от прошлого к будущему, в точности так, как и по прямой, время, однако, свершает круг и некогда возвращается к уже бывшему себе самому. То есть космос некогда вновь возвращается к себе самому – к тождественному себе. Тождественному даже и в отношении времени своего бытия, ведь, пройдя круг, время возвращается именно в некогда бывшее, в то же мгновение. Другими словами, космос не повторяется в далёком будущем в другой момент времени, а именно возвращается в этот самый момент.

Каждый момент времени – это не новый, а именно тот же, «некогда бывший» момент.

Воображая окружность, точку на ней, на уровне логики понять и представить это очень легко. Пройдя по окружности, мы попадаем в ту самую точку, откуда и вышли. Тождественность абсолютная: и космос, и время в точности те же.

Если мысленно заглянуть в будущее, на миллионы и миллионы лет вперёд, то окажется, что будущее постепенно перетекает в наше сегодняшнее прошлое – в то, что в данный момент мы воспринимаем как прошлое. Причём чем дальше во времени какие-то события будущего, тем они ближе к нам в прошлом. Аналогично наоборот: если мы мысленно оборачиваемся назад, к прошлому, то где-то в невообразимой дали оно становится будущим. При этом чем ближе к нам прошлое, тем оно дальше от нас как будущее. Самая далёкая точка времени при взгляде вперёд или назад – этот самый момент, настоящее, тождественное самому далёкому прошлому и самому далёкому будущему. То есть настоящее, самое далёкое будущее и самое далёкое прошлое – это одно и то же.

Иными словами, мир, существующий в это мгновение, возвратится не в будущем – он возвратится, вернее, уже возвратился, именно в это мгновение и существует прямо сейчас. Мы пребываем и здесь, и одновременно в прошлом и будущем, самых далёких от нас. Всё, что вокруг, уже некогда было, некогда будет опять и вместе с тем оно есть в настоящий момент.

Однако понять и принять это экзистенциально, всем своим существом, весьма затруднительно. Каждое мгновение получается и преходящим, и вечным. С одной стороны, оно мимолётно и с течением времени забывается, растворяется, исчезает в небытии. С другой стороны, вновь и вновь возвращаясь, оно где-то и как-то существует всегда, и, через определённые времена во всей полноте являясь опять, подтверждает своё нерушимое и неизменное бытие. Эта двойственность преходящего – и кратковременность, и вечность его бытия, – разумеется, парадоксальна. Поэтому учение о круговом течении времени вызывает недоумение и протест.

Но есть один тонкий момент, который не позволяет без тени сомнений отринуть учение. Всё дело в том, что интуитивно, против всей логики, доводов, смысла, причастность мгновения к вечности очевидна.

И это понятно, ведь вся эта грандиозная Вселенная во всём своём величии и всей красоте не может быть явлена ни для чего – зачем-то явиться на миг и потом вдруг исчезнуть, пропасть без следа, навсегда…

Когда сквозь мимолётное, сквозь краткий миг вдруг проступает иное, нетленное, запредельное, которого мы не видим, не слышим, не сознаём, но близость которого чувствуем всем существом, возникает желание неодолимое: немедленно это постигнуть, раскрыть, удержать… Ностальгия по этому самому мигу, по неведомой нам его подлинной сущности… Напомним, что именно это стремление, разумеется, неосуществимое, – путеводная нить философии возвращения всех вещей.

С метафизической точки зрения формула «время есть круг» прежде всего устраняет радикальное различие времени и вечности: временнóе причастно, погружено или присутствует в вечности, отражает её, ну а вечное порождает, хранит или содержит в себе временнóе. При этом, конечно, данная формула ни в коем случае и не приравнивает вечность и время: одно дело – ум, порождающий сон, и дело другое – сам сон.

У окружности нет ни начала, ни конца, нет уникальных точек, отличных от прочих, с которыми мы могли бы связать начало и конец преходящего мира, а также вечность, царящую прежде и после него. То есть проблема возникновения и разрушения этого мира, проблема наличия бытия естественным образом оказывается вынесенной за пределы круга времён, в иное.

Геометрия окружности предполагает центр. В отношении центра все точки находятся в одинаковом положении, а сам центр располагается вне окружности, вне хода времени. Даже наивысший момент бытия, когда космос полностью разрушается и, возвратившись к своему непроявленному изначальному единству, заново воссоздаётся, в отношении вечности, центра, не отличается от прочих моментов, ничтожных и несовершенных. И созидание космоса – в вечности, в вечности и ползущий по стеблю травы муравей.

Круг времён не имеет начала во времени, не имеет конца, он существует всегда, но откуда он взялся? Каким образом он мог возникнуть, каким образом точка расширилась в круг? Ведь вечность недвижна и неизменна, ничего нового в ней не может вдруг зародиться, возникнуть, произойти.

Вспомним уже упоминавшийся образ неоплатоников: солнце не порождает лучи, огонь не создаёт свет – они просто исходят от них. Исчезнет солнце – исчезнут лучи, погаснет огонь – погаснет и свет. Так же и всё мироздание исходит из вечности, отражает её, существует благодаря ей. Нет никакого самостоятельного бытия, помимо вечности: всё объемлется ей. Непричастного к вечности не существует.

При «взгляде извне» круг времён – нечто целое и единое, неизменное, существующее всегда. Неизменны движение и перемены, события, судьбы людей – неизменно течение времени внутри круга времён. Смерти, рождения, метаморфозы, эволюции и инволюции, как мы их понимаем, существуют только для нас – для странников круга времён.

Так как любое мгновение круга времён равно причастно к вечности, то и искать её следует не в каком-то особом, великом мгновении, где нам, положим, открыто вообще всё, а в каждом мгновении, прямо сейчас. Вечность, выход из круга времён, не покидая его, одинаково достижимы или недостижимы из любого мгновения.

Интересно, что смысл учения о вечном возвращении в философии стоиков, если следуют ей недостаточно глубоко, путая равенство с тождеством, раскрывается много хуже, чем в философии, допустим, неоплатоников, где возвращение прошлого формально и отрицается. У неоплатоников Единое, данное как многое, всё в целом и разом отражается во вселенском Уме, откуда «потом» и возникают миры. То есть всё бытие вместе с прошлым и будущим существует в Уме недвижно и вечно, как нечто одно – точно так же, как в круге времён. Время же возникает, когда мировая Душа (которая есть порождение, логос Ума) отворачивается от Ума – от созерцания круга времён в его целостности – и обращается к конкретным формам, феноменам, действиям, наделяя тем самым их жизнью, – когда погружается в круг времён.

Доктрина вечного возвращения изменяет важнейшие ориентиры. Вместо ожидания грядущей вечности и глубочайшей внутренней обращённости исключительно к потустороннему, за пределы этого мира, центральным становится данный момент, каждый момент… и мимолётный, и одновременно вечный. Ориентация в каждом мгновении двойственна: в направлении вечного, запредельного, присутствующего в этом самом мгновении, и вместе с тем (или вместо того) в направлении преходящего мира. Подобно тому, как мировая Душа обращена к Уму, а через него и к Единому, и вместе с тем (или вместо того) – ко множественному преходящему бытию.

При этом причастность мгновения к вечности постигается не в результате логических размышлений, хотя, как подготовка, они тоже, наверное, имеют значение. Случается всё неожиданно. Привычный мир вдруг изменяется и предстаёт в совершенно ином измерении – как первозданный, неведомый, новый, но вместе с тем как бесконечно знакомый. Всё преображается, раскрывается, сливается с собственным изначальным прообразом, становится тем, что оно есть, – всё возвращается к собственной сущности. Будто весь прежний мир рухнул, умер, исчез, и вместо него мы вошли в вечность, которую знали давно, знали всегда и ждали всю жизнь…

Причастность мгновения к вечности раскрывает иной горизонт здешнего бытия. Вместо призрачного, мимолётного, обречённого обратиться в ничто всё предстаёт как реальное. Все вещи вокруг пребывают в безмолвии вечности, нерушимы и неизменны и именно таковы, каковы они есть. Сияние форм. Таковы и мы сами: такие, какие мы есть, какими мы были и будем всегда.

Воодушевление от присутствия в преображённом мгновении не знает границ, однако не всё так безоблачно, просто и очевидно, ведь в реальное превращается не только великое, но и ничтожное…

Открывается новая истина: вечность и подлинный мир совсем не такие, какими мы их представляли себе, пока лишь мечтали и размышляли о них. Хотя всё вокруг обновилось и засияло в неведомом ранее свете, мы сами остались всё теми же ограниченными, несовершенными существами – не стали ни демонами, ни богами, остались всего лишь людьми, не знающими даже себя. Не сделался совершенным и мир. Последняя истина не восторжествовала, радикального разрешения тайны бытия не произошло. Наоборот, эта тайна лишь обнажилась.

Поэтому у нас не пропало стремление к иной, ещё не постигнутой глубине, а это стремление – та самая сила, которая вращает круг. По-прежнему всё движется дальше и дальше по времени, пусть озарённому вечностью.

Кроме того, люди, мы с вами, слишком привязаны к сущему, погружены в страсти и всякий бред и нечувствительны к ветру с той стороны, поэтому «мгновения вечности» крайне редки, уникальны. Рутина, несчастья, невежество, зло возвращаются тоже, они тоже в вечности, тоже реальны. Зачем, почему? Ответа нет, вернее, есть много ответов…

К примеру, такой: всеведение, абсолютная полнота таковы лишь в том случае, если способны постигнуть, включить в себя всё, также неведение и несовершенство. Но находиться в неведении, постигнуть его и пережить может лишь ограниченный ум – конечное, несовершенное существо. Логически безупречно: всеведению неведение недоступно. И чтобы всеведение всё же было всеведением, оно против всей логики должно быть способно преображаться и в ограниченное существо, во всякое ограниченное существо.

Так или иначе, в преображённом мгновении мир из призрачного и мимолётного превращается в реальный, то есть в причастный к вечности, где навигация совершенно иная. Реально и значимо всё – каждая мелочь, каждый пустяк. Особую значимость приобретают все наши действия, намерения и устремления – ведь всё, что исходит от нас, нас же и создаёт, запечатлевает нас в вечности такими, какие мы есть в данный миг.

С одной стороны, мгновение – это картина, которая только что окончательно завершена, не зависит от нас и представлена нам как свершившийся факт, с другой стороны, оно же – молниеносный творческий акт создания этой картины, в которой мы сами, как тоже художники и одновременно как натура, по собственной воле многое можем запечатлеть.

Хотя присутствие вечности смещает «окончательную развязку всего» из «посмертного будущего» в настоящее, где всё «уже стало» таким, каким и пребудет всегда, это не означает, что перемены, течение времени пропадают, теряют весь смысл. Поток становления не прекращается, мир по-прежнему движется неизвестно откуда, неизвестно куда, только теперь всё происходит в метафизическом измерении. Хотя проживается та же судьба – свершаются те же события, приходят те самые мысли, захватывают те же фантазии, грёзы и сны, те самые чувства, в этом уже невозможно забыться: всё становление как бы сдвигается на второй план. План первый недвижный: присутствие вечности, её отражение в шелесте трав, капле росы, в горной лавине и урагане, в блаженстве, кошмаре, ненависти и любви – во всём существующем в целом и в каждом мельчайшем штрихе.

Отрицание мира ввиду его обречённости становится неоправданным, ведь вечность не в будущем, а прямо здесь. Отсюда и новое отношение к мирозданию: вместо его отрицания – его утверждение: позиция проблематичная и очень сложная, но она со всей очевидностью следует из учения о возвращении всех вещей. Понятно, что в космологии этого учения много неясности, темноты. Но мир, бытие – это скорее непредсказуемая и подвижная тайна, нежели предустановленные закономерности и константы, доступные аналитическому уму.

Хотя отрицание мира и несовместимо с доктриной о возвращении, оно тем не менее тоже как будто возможно: если, к примеру, считать эту жизнь сплошь кошмаром и больше не видеть в ней ничего. Правда, такая позиция не ведёт к избавлению, напротив, она превращает всё мироздание в ад, откуда действительно выхода нет.

Однако возможность подобной позиции всё же сомнительна, ведь если кому-то открылась причастность мгновения к вечности, немыслимо, чтобы он не узрел единства, величия, целостности и красоты бытия.

О сравнениях времени с кругом

В четвёртой книге «Физики» Аристотель отмечает, что время кажется каким-то кругом.

«Je mehr man kennt, je mehr man weiß, // Erkennt man: alles dreht im Kreis». – «Чем больше знают, чем больше понимают, // Тем очевиднее: всё движется по кругу», – констатирует Гёте.

Нет ничего удивительного в том, что сравнения времени с кругом довольно часто встречаются у известных философов, писателей и поэтов, в фольклоре и мифах разных народов, ведь небесные своды, сезоны, история, люди действительно вращаются вокруг своих центров, уходят в прошлое и вновь возвращаются, всюду и правда орбиты, круги. Но это не значит, конечно, что эти сравнения каким-то образом намекают на вечное возвращение: обычно речь идёт о циклических повторениях – о другом.

Представление о круговом времени, о его измерении хорошо выражают часы, циферблат, придуманные очень давно. Секундная стрелка описывает круг и возвращается в ту же позицию, начинается новый отсчёт, только минута другая. То же и стрелки минутная и часовая, но другой час, другой день. За днями следуют месяцы, затем годы. В конце концов – круг самый большой, охватывающий всё мироздание: по истечении вообще всего времени – после завершения величайшего года стоиков, или махакальпы индусов, происходит полное разрушение Вселенной, махапралая, затем всё начинается заново. Это – космология космических циклов, в той или иной форме известная всем народам во все времена.

Времени присуще круговое движение – это как будто вполне очевидно. Однако линейное время тем самым не отменяется. Кругами движется вовсе не время, а разнообразное сущее: меняются и возвращаются формы, явления, события, чувства, дела – повторяется схожее, а не возвращается некогда бывшее; время при этом, как увеличивающиеся числа, движется только вперёд. Десять минут первого и десять минут второго – это не одни и те же десять минут, новый цветок – это похожий, однако не прежний цветок.

Проблема лишь в круге самом большом, объемлющем всё.

При полном разрушении мироздания всё сущее исчезает и возвращается к первоначалу, остаётся простое, вечное, изначальное, не сущее и не не-сущее, не содержащее в себе ничего и вместе с тем содержащее всё – Брахман, Единое, Хаос, Благо, Бог, Абсолют, откуда «потом» мироздание появляется снова. Конец одного мироздания и начало другого – это один и тот же момент или моменты различные, по времени отстоящие друг от друга на махакальпу?

Если всё время исчерпано окончательно и бóльшего цикла, чем махакальпа, не существует, то продолжить счёт времени в новом мироздании никак невозможно, он должен начаться снова, с того же нуля. Начало и конец мироздания в этом случае совпадают, время смыкается в круг. Момент созидания, явления, выплеска космоса – момент вечности, а не времени, поэтому новое мироздание будет не новым, а тем же. Вернее, не «будет», а «есть», поскольку при замкнутом времени мироздание только одно: круг времён. Именно здесь, в этом месте, непостижимом и тёмном, соприкасаются космологии циклических повторений и вечного возвращения всех вещей.

Но если продолжить счёт времени всё же возможно – если моменты начала и конца мироздания всё же разнятся, то должен существовать ещё бóльший цикл, чем махакальпа, затем ещё бóльший и так далее до бесконечности, до «schlecte Unendlichkeit» – до «дурной бесконечности»…

Либо должно существовать какое-то абсолютное линейное время, вынесенное за пределы всех циклов, всех махакальп – за пределы всех мирозданий, а также Единого, Бога, Брахмана, Абсолюта: счёт, время, число в таком случае оказываются вечными и неизменными, поставленными превыше всего, даже Господа Бога, что тоже абсурдно.

Однако поскольку бесконечное, тайны бытия непостижимы для нас, предположим, что новые мироздания каким-то образом всё-таки периодически возникают. Если абсолютное время в своём беспощадном движении к бесконечности никогда не останавливается и не завершается, теми же самыми, то есть тождественными, новые мироздания быть не могут, так как каждое существует в своё время. Но будут ли мироздания череды новых циклов схожими или даже неотличимыми, то есть совпадающими абсолютно во всём, кроме времени их появления, либо будут совершенно различными – это вопрос.

Неотличимость низводит божественный акт созидания космоса, свободу и непредсказуемость божественного вообще до простой подвластности нерушимым законам природы, установленным неизвестно кем, неизвестно когда и неизвестно зачем. То есть низводит божественное, которое всегда удивительно, ново, невероятно, до титанического, которое при всей его сокрушительной мощи вместе с тем полностью слепо, так как является лишь проявлением, действием вызванных из глубин Хаоса колоссальных энергий, активностей, сил, неуправляемых, механических, инстинктивных. К примеру, вулканы, цунами, драмы галактик, ярость стихий – невероятная мощь, но всё предсказуемо, свершается по железным законам, а не из постижения изначальной сущности бытия, не по собственной воле, не по прихоти или намерению – не из себя. Так же и мироздание: если исключить божественную волю, могущество, силу и власть, откуда при воссоздании мира могут явиться иные законы и принципы нового космического миропорядка, то с необходимостью новое мироздание должно получиться неотличимым от прежнего, так как создаётся при одних и тех же исходных условиях, затем разворачивается и угасает по одним и тем же законам.

Поэтому, если не подменять божественную первопричину на титаническую, новое мироздание будет неотличимым от прежнего лишь в частном случае: если такова божественная воля при его созидании. Это, однако, сомнительно и, видимо, никогда не случится, поскольку созидание по шаблону принижало бы саму идею божественного. То есть новое мироздание должно быть иным, даже радикально иным. В том числе и круговороты вещей могут быть отменены. Миры прекратят повторяться. Как может выглядеть, пусть в самых общих чертах, радикально иное грядущее мироздание, нам вряд ли удастся хоть как-то вообразить…

Но если отстраниться от столь маловероятных и крайне сомнительных предположений о повторении одинаковых мирозданий, то можно с уверенностью заключить, что мироздание будет тем самым, тождественным самому себе, то есть просто самим собой, в единственном случае: когда оно только одно – когда время свёрнуто в круг…

Отметим, что в этих рассуждениях мы подразумевали лишь космологии, основывающиеся на доктрине циклических повторений, не уделяя внимания иным представлениям, не признающим данной доктрины. Сюда относится, например, монотеизм, где время считается прямолинейным и существующим лишь, так сказать, врéменно – от начала и до конца, либо, допустим, индуистская Адвайта-веданта, где время и весь преходящий мир считаются иллюзорными и несуществующими вообще.

Надо сказать, что сравнения времени с кругом нередко встречаются у различных авторов лишь как попутные образы, как иллюстрации, служащие для пояснения и раскрытия совершенно иных тем. То есть речь не идёт ни о круговращениях, ни о возвращениях – образ просто используется как метафорическая очевидность. При этом время сравнивается не со спиралью и не с прямой, не с какой-то иной сложной линией, а именно с кругом. Хотя это, конечно, ничего не доказывает, но тот факт, что этот образ интуитивно понятен, кажется удачным и точным, не вызывает никакого протеста, а, наоборот, намекает на какую-то странную глубину, всё же имеет значение. Вот, например, Шопенгауэр:

«Можно сравнить время с бесконечно вращающимся кругом: постоянно опускающаяся половина – это прошлое, а постоянно поднимающаяся – будущее. Неделимая точка вверху, которая смыкается с касательной к окружности, – не имеющее длительности настоящее. Касательная неподвижна и не крутится вместе с кругом. Точно так же недвижно и настоящее, которое есть точка соприкосновения объекта, форма которого – время, с субъектом, который вообще не имеет формы, так как не принадлежит познаваемому, а является необходимым условием всего познаваемого» («Vom Nutzen der Nachdenktlichkeit: еin Schopenhauer-Brevier», VII).

Мартин Хайдеггер: вечное возвращение – способ существования сущего

Согласно Мартину Хайдеггеру, существует всего лишь один-единственный метафизический вопрос, наиважнейший. Это вопрос о бытии, причём именно о самом бытии – о бытии или о существовании как таковом.

Сознание собственного бытия, вообще бытия, и, соответственно, этот вопрос невозможны без изначальной причастности к чему-то альтернативному, к иному, нежели бытие, допустим, к ничто.

Действительно ли ничто – альтернатива бытию, принадлежит ли оно к его природе, связано с ним как-то иначе или ничто и бытие – одно и то же? Это предмет философских исследований.

Присущая нам изначально причастность к ничто в любом случае, хотим мы того или нет, открывает метафизический вопрос. И оставляет его перманентно открытым, сознаём мы сей факт или нет: размышляем мы о бытии или не размышляем, метафизика – это мы сами и всё, что вокруг, – весь этот мир. Ответ невозможен, поскольку, как пишет Хайдеггер, «нам не известен тот горизонт, откуда можно было бы постичь и зафиксировать смысл слова есть».

Формулируют метафизический вопрос по-разному, но смысл остаётся всё тем же. Хайдеггер предпочитает такую формулировку: «Почему всюду сущее, а не ничто?». То есть почему вообще существует что бы то ни было, а не ничто?

Из этого основного вопроса вытекает, с ним связан или, наоборот, к нему приводит другой вопрос: «Что есть сущее?», которым философы, как правило, руководствуются в своих изысканиях. Структура же данного вопроса такова, что включает в себя по крайней мере два важнейших аспекта, два важнейших вопроса: 1) «Каково устройство сущего?» и 2) «Каким образом может существовать то, что существует, – каков способ существования сущего?».

В лекциях о Ницше, прочитанных в 1936—1940 годах, Хайдеггер рассматривает учение о вечном возвращении прежде всего как ответ на этот второй вопрос. То есть вечное возвращение разъясняет, каким образом существует, каким образом может существовать сущее.

При этом под «сущим» имеется в виду всё существующее вообще – и всякая частность, и всё оно вместе взятое. К сущему относится всё, что можно помыслить, почувствовать, воспринять, вообразить, а также то, о существовании чего мы знаем иным образом, например наше «я» – наше воспринимающее и чувствующее начало, сознающее собственное бытие. Это начало нельзя ни представить себе, ни воспринять со стороны, но существование его нам отлично известно, так как мы сами как раз и являемся им. Понятно, что и история, воспоминания о былом, а также грёзы о будущем – тоже сущее. Хотя это сущее и особого рода: оно – это сами образы, мысли, фантазии, разворачивающиеся в нашем уме в настоящем. Но вот стоит ли считать сущим намертво забытое прошлое, которого больше не помнит, не знает никто, или далёкое будущее, которое пока ещё невообразимо, – это вопрос.

Если всё сущее расположить в настоящем, то есть если предположить, что за пределами настоящего – в прошлом и будущем – находится лишь не-сущее, небытие или ничто, то придётся иметь дело с неразрешимым вопросом о существовании этого самого настоящего, в каждый миг возникающего из не-сущего и тут же в него же и разрешающегося. Получится, ничего как бы нет, ничего по-настоящему не существует, в то время как каждому очевидно, что мир, разумеется, есть. Но каким образом он всё же есть? Способ существования сущего неясен, непрост.

Можно вообще не искать объяснений и остановиться на том, что это – большая загадка, неразрешимая человеческим умом, но если не прекращать изысканий, довольно скоро становится ясно, что исключить из сущего прошлое и будущее, все протянувшиеся в их направлении каузальные связи и ограничиться лишь настоящим никак не удастся. Более того, не удастся ограничиться и вообще всем преходящим миром, поскольку способ его существования находится за его пределами – в ином.

Обращаясь, так сказать, к здравому смыслу и признавая Кориска на рыночной площади и Кориска в Ликее одним и тем же Кориском, сознательно или бессознательно мы апеллируем к его неизменной, неподвластной течению времени сущности, во всяком случае неизменной в период его земной жизни.

Умозрительное, бестелесное, эйдосы, логосы, вещь сама по себе, вечное и бесконечное, первичный Хаос, содержащий в себе все порядки и все беспорядки, нирвана, Бог, Абсолют и так далее – это иное, стоящее вне и над временем, – причина, начало, прообраз, конец преходящего мира. Именно там и ищут обоснований способа существования сущего.

Доктрина вечного возвращения – одно из таких обоснований: сущее, заключающее в себе в том числе все пространства и все времена, потенциально существует всегда, свидетельствуя о себе в веренице мгновений, возвращающихся вновь и вновь и делая актуальным то один аспект этого нерушимого всеобщего сущего, то другой. Вечное и преходящее, бытие и ничто в этом обосновании – не радикальные оппозиции, но рассматриваются как состоящие в изначальной связи, даже в единстве.

«Сущее-в-целом существует как вечное возвращение», – поясняет Хайдеггер.

Является ли в таком случае вечное возвращение истинным ответом на вопрос о способе существования сущего, а то и вообще разъяснением тайны наличия этого мира?

Разумеется, нет, поскольку ответ на метафизический вопрос невозможен. Любой глубочайший ответ служит совсем иной цели: открыть нам вопрос, преобразить окружающий мир из «реального» в трансцендентный, каким он и является на самом деле.

Ориген о вечном возвращении

Во второй книге сочинения «О началах», созданном в III веке, Ориген пишет следующее.

«Что же касается тех, которые утверждают полное сходство и равенство миров между собою, то я не знаю, какими доказательствами они могут подтвердить это (предположение). Ведь если (будущий) мир во всём будет подобен (настоящему), то, значит, в том мире Адам и Ева сделают то же самое, что они уже сделали; значит, там снова будет такой же потоп, и тот же Моисей снова выведет из Египта народ в количестве почти шестисот тысяч, Иуда также предаст во второй раз Господа. Савл во второй раз будет хранить одежды тех, которые камнями побивали Стефана, – и всё, случившееся в этой жизни, случится снова. Но я не думаю, чтобы можно было подтвердить это каким-либо доводом, коль скоро верно, что души управляются свободой произволения и, как своё совершенствование, так и своё падение производят силою своей воли. В самом деле, в своих действиях и желаниях души не управляются каким-либо (внешним) движением (cursu), которое снова возвращается на те же самые круги после многих веков; напротив, души (сами) направляют движение своих поступков туда, куда склоняется свобода их собственного разума (ingenii). То же, что говорят эти самые мужи, похоже на то, как если бы кто-нибудь стал утверждать, что если меру хлеба рассыпáть по земле, то может случиться, что и во второй раз падение зёрен будет то же самое и совершенно одинаковое (с падением их в первый раз), так что каждое отдельное зерно и во второй раз, высыпавшись, может лечь близь того же зерна, рядом с которым оно было некогда в первый раз, и что вся мера во второй раз может рассыпаться в таком же порядке и образовать такие же фигуры, как и в первый раз. С бесчисленными зёрнами меры (хлеба) это, конечно, совершенно не может случиться, хотя бы её рассыпáли непрестанно и непрерывно в течение многих веков. Точно так же, по моему мнению, невозможно и то, чтобы мир был восстановлен во второй раз в том же самом порядке, с теми же самыми рождениями, смертями и действиями. Миры могут существовать только различные, со значительными переменами, так что состояние одного мира, вследствие каких-либо известных причин, бывает лучше, состояние другого мира, по иным причинам, – хуже, состояние же третьего мира, ещё по иным причинам, оказывается средним. Но каково именно число и состояние (миров), – этого, признаюсь, я не знаю, и, если бы кто-нибудь мог показать, я охотно бы поучился этому».

Излагая учение о вечном возвращении, Ориген хотя и говорит о «полном сходстве и равенстве миров», всё равно как само собой разумеющееся предполагает линейное время. То есть вместо возвращения миров рассматривает возможность их идентичного, неотличимого повторения. Поэтому недоумение, а также критика Оригена понятны.

В иудео-христианской теологии преходящий мир – это мост между двумя вечностями, и вся история, все события, тем более связанные с проявлением небесных, божественных сил, свершаются только однажны. Считать, что Адам снова съест яблоко, Моисей снова поведёт свой народ через пустыню, а Иуда снова предаст Христа, абсурдно. Это первый аргумент Оригена, не высказанный прямо, но высказанный между строк и понятный любому христианину.

Однако на круге времён все эти события, а также все остальные события тоже свершаются только однажны. Адам – это не новый, точно такой же Адам, а именно тот же Адам. События не повторяются через миллионы и миллионы лет: это время, описывая круг, возвращается к тому же событию. Точно так же, как путешественник, движущийся по шарообразной земле в одном направлении, только вперёд, удаляется от исходного места и вместе с тем приближается к нему, пока наконец не вернётся в него. Или как эпизод прошлого, всегда тот же, к которому в воспоминаниях обращаются вновь и вновь. События круга времён неповторимы и уникальны, однако, свершаясь во времени, причастны и к вечности.

Безо всяких теорий, учений и философий понятно, что явление Христа в этот мир надо рассматривать как событие непреходящее, запечатлённое в вечности, ибо именно таковы все события божественных сфер. Вечное возвращение лишь подчёркивает данный момент, в отличие от доктрины линейного времени, которая не в состоянии этого обосновать. Другое дело, что из вечного возвращения следует, что не только божественные свершения непреходящи, но и свершения все остальные, всё становление, всё бытие. В этой связи можно было бы углубиться в проблему происхождения времени (и вместе с ним мира) из вечности, но речь сейчас не о том.

Второй аргумент – свобода воли и предопределённость. Без свободной воли христианство вообще невозможно, так как в таком случае нет ни греха, ни духовных заслуг, нельзя по призыву души встать на праведный путь и каждый лишь проживает предписанную ему судьбу. Награждать и наказывать не за что, абсурден суд. Но и предопределённость необходима, иначе может оказаться под сомнением и божественное предвидение, и неотвратимость грядущих событий, включая конец света. Сосуществованию этих взаимоисключающих противоположностей посвящено множество богословских трудов, однако исчерпывающего решения, как представляется, всё-таки нет.

Оригена в учении о вечном возвращении смущает отказ от свободной воли в пользу предопределённости, что и на самом деле проповедовали многие стоики. Если подразумевать линейное время и повторения неотличимого, это действительно так: настоящее полностью предопределено прошлым, а будущее – настоящим, причина с необходимостью влечёт за собой следствие.

Но не так при времени круговом: являясь одним и тем же, самое далёкое прошлое, самое далёкое будущее и настоящее и предопределяют, и созидают себя в каждый момент. Другими словами, каждый момент – и причина, и следствие себя самого, что очевидно для разума, но что не так-то легко ощутить, пережить.

То есть проблема свободной воли на круге времён не решается автоматически в пользу определённого ответа, но остаётся проблемой и требует к себе совершенно иного подхода. Поэтому упрекать вечное возвращение в тотальной предопределённости безосновательно.

Надо сказать, что ни в одном учении эта проблема и не решается чисто логически, поскольку предполагает обращение к запредельному, изначальному, вневременнóму, мыслить о чём необходимо исключительно диалектически, опираясь на интеллектуальную интуицию. Правда, в любой серьёзной полемике эта проблема всегда и обсуждалась диалектически. Вот почему выводы, утверждения, да и ход мысли философов и теологов в отношении этой проблемы нам представляются безосновательными, путаными, противоречивыми.

Затем Ориген плавно переходит к третьему аргументу – к невозможности повторения одинаковых мирозданий.

Но образ рассыпаемых зёрен[4], предполагающий альтернативную каузальности идею случайности, малопонятную вообще, а в отношении возникновения мироздания особенно, применим лишь к учению атомистов, а именно к их предположению повторения неотличимых, даже тождественных Вселенных, сложившихся из одинаковых атомов и в том же порядке.

Этот образ никак не подходит к учению стоиков с их богом-логосом и первовеществом, где периодически возникающие мироздания отнюдь не случайны, поскольку всегда соответствуют одним и тем же неизменным и вечным прообразам. Поэтому, кстати, они и оказываются неотличимыми, а то и тождественными. Если пропустить солнечный свет через прозрачную призму, появится радуга. Если пропустить его второй раз, снова появится точно такая же радуга, а не красные, синие, белые пятна, блики, разводы, круги. И не потому, что атомы света снова случайно сложились в такую же композицию, а потому, что движения их подчинены строгим принципам и законам.

Тем более не подходит образ рассыпаемых зёрен к вечному возвращению, где мироздание, взятое в целом и сразу во все времена, не повторяется периодически, а только одно, почему и вопрос о «неотличимости мирозданий» теряет весь смысл.

И наконец, завершая данное размышление, Ориген делится своим убеждением, что лишь повторение даже не идентичных, а только схожих мирозданий отвечает здравому смыслу.

Вне всяких сомнений, Оригену были отлично известны различия между схожестью (подобием), неотличимостью (равенством) и тождеством. Также он знал и о «проблеме Кориска». Видимо, в этом размышлении он просто не хотел углубляться в данный вопрос. Возможно, и потому, что, безоговорочно подразумевая линейное время, никак не удастся его разрешить, даже раскрыть.

В сочинении «Против Цельса», затрагивая этот вопрос, он пишет следующее.

«Цельс говорит, что только „ход всего смертного в прошлых, настоящем и будущих упорядоченных кругооборотах с необходимостью должен быть тем же самым“. Однако большинство стоиков считают, что это касается не только всего смертного, но и всего бессмертного, даже богов. После воспламенения мира, которое несчётное число раз происходило в прошлом и несчётное число раз произойдёт в будущем, всегда восстанавливался и будет восстанавливаться тот же самый порядок вещей, от начала и до конца. Правда, стоики, чтобы ответить на критику такой точки зрения, заявляют, что в новых циклах люди будут неотличимыми от живших в прежних. То есть это не прежний Сократ возродится, а явится некто, во всех отношениях схожий с Сократом, возьмет в жёны женщину, не отличимую от Ксантиппы, и будет обвинён людьми, совершенно такими же, как Анит и Мелит. Но я не представляю себе, каким образом мир каждый раз остаётся одним и тем же, а не просто неотличимым от другого, если он содержит не то же самое, а только неотличимое».

Понятно, что идентичное, равное, неотличимое – нечто иное, чем то же самое, то есть тождественное, что здесь всё непросто: дубль Демокрита – не Демокрит, «вчерашний» Кориск – не этот же самый сидящий напротив Кориск… но вместе с тем этот же самый…

Поскольку безусловная приверженность линейному времени не позволяет как следует углубиться в подобные трудности и парадоксы, рассуждения Оригена и аналогичные им, встречающиеся у многих мыслителей, – не столько полемика с самой доктриной вечного возвращения, сколько свидетельства о её постоянном присутствии в философии с давних времён.

Вечное возвращение и воскресение из мёртвых

Что общего между учением о вечном возвращении и воскресением из мёртвых? Ничего или почти ничего. Однако нет: взаимосвязь всё-таки есть, и она обсуждалась в богословии и философии в течение многих веков, хотя по известным причинам свидетельств тому сохранилось немного. Вот, например:

«Говоря о возобновлении мира в книгах „О промысле“, Хрисипп пришёл к следующему выводу: „Если всё происходит именно так, то ясно, что и для нас вполне возможно восстать после смерти в нашем настоящем виде по прошествии определённых периодов времени“» (Лактаций. «Божественные установления». Книга VII, глава IV, раздел 23).

«Некоторые говорят, что на основании восстановления Вселенной [стоиков] христиане представляют воскресение тел от смерти к жизни; но они сильно ошибаются, потому что, по словам Христа, однажды только произойдёт такое воскресение, а не периодически» (Немезий. «О природе человека»).

Рассмотрим этот вопрос.

Чем воодушевляет мысль о воскресении, особенно если обращаются не к эрудиции, не к мыслям других, а к собственной душе? Небесные грады неземной красоты, тоньше видéния, но притом нерушимые. Вечная жизнь в присутствии ангелов, Бога, богов. Мудрость, блаженство, всеведение, бесконечность. Непреходящий божественный свет. При этом мы сами, такие же, как и сейчас, но без изъянов, без тлена, без тени земного. Не боги, но люди, какими они должны были бы быть…

Однако чем больше пытаются представить и описать блаженную вечную жизнь по воскресении, тем получается хуже: каждое новое слово не раскрывает, а лишь принижает, низводит её. Поэтому проецировать эту мечту в сферу фантазии, видимо, всё же не стоит: лучше, когда она остаётся интуитивно понятной, но не уложенной в формы и образы.

Заметим, что в отношении инфернальных пространств всё обстоит куда проще: вообразить всякого рода мытарства, страдания, длящиеся без конца, – задача не столь безнадёжная, свидетельств чему предостаточно в поэзии, философии, литературе.

Правда, при этом исключительно редко допускают возможность оказаться в аду для себя лично. Надежда на Благо и на его окончательное торжество могущественна и неодолима. Тот, кто по глупости не видит в себе никакого греха, ни в чём не раскаивается и ни о чём не жалеет, не станет предполагать для себя ад, поскольку не знает, за что может быть осужден. Кто же раскаивается, тот надеется на прощение именно благодаря этому самому раскаянию, причём надежда тем крепче, чем сильнее раскаяние.

Хотя мечта о вечном блаженстве по воскресении бесформенна и чисто интуитивна, в ней различаются два аспекта: во-первых, каков этот непредставимый Небесный град – какова эта чистая безмятежная жизнь в веке вечности и, во-вторых, ослепительная перспектива сохранения, очищения и бессмертия нас самих, нашей индивидуальности. Разумеется, эти аспекты связаны и переплетены между собой. Но, не вдаваясь в подробности, оставим в тени аспект первый и сосредоточимся на втором.

Воскресение – это не отделение души от тела и её новая жизнь в блистательном или ужасном мире загробном, не перевоплощение в иное существо, родившееся в ином преходящем мире, и не продолжение этой же жизни в иных измерениях, куда отправляются в тонких астральных телах. Это и не слияние «я» с мировой Душой, в которой рассеивается наша индивидуальность и происходит возвращение к Единому, Богу, Первоначалу, свершается единение с Ним.

Когда говорят о воскресении, имеют в виду посмертное восстановление именно нас самих, всей нашей индивидуальности, включая и это самое физическое тело, которое, правда, по благодати получит бессмертие. Хотя мы и без физического тела вполне можем сознавать себя самими собой, то есть вполне можем сохранять свою индивидуальность (что бывает, к примеру, во сне, где тело, возможно, и есть, но не это физическое, а иной раз и вовсе не человеческое, и где мы часто не помним ни своей земной судьбы, ни собственного имени), но нет – воскресение подразумевает наиболее жёсткий, наиболее полноценный вариант восстановления индивидуальности, включающий даже последний, самый тяжеловесный её элемент – тело физическое.

Важный момент: при приятии воскресения, вере в него, воодушевлении им, по существу, принимают себя такими, какие есть, другими словами, согласны, желают остаться собой даже в вечности – понятно, очищенными и просветлёнными, но всё же самими собой. То есть приемлют свой статус воскресших людей, а не ангелов и не богов. Конечная цель, вершина вершин – не достижение недостижимого единения с Богом, не постижение всего и вся, в том числе трансцендентного, начала начал, а пребывание в вечности как индивидуальность, дистанцированная и от Бога, и от нетленного космоса, правда, причастная им, их созерцающая и прославляющая. Воскресший, как связанный формой (тем более формой телесной) и личной душой, пусть преисполненной трансцендентного, с необходимостью ограниченное, хотя и бессмертное существо: он – это он, космос есть космос, а Бог – это Бог. Согласиться с такой перспективой при вдумчивом размышлении не так-то легко, но при мгновенной и необъяснимой интуиции запредельного достаточно просто.

Заметим, что в учении о вечном возвращении приятие себя таким, каков есть, и мира таким, каков есть, согласие на запечатление их в вечности считается достижением высочайшим.

Итак, воскресение вместе с телом физическим. О желании этого, воли к тому уже сказано несколько слов. Однако какими восстанут тела? Казалось бы, идеальными, в полном расцвете сил. Но всё не так просто. Как быть тогда c чисто земными органами, лишними на Небесах, – пищеварительными, детородными и так далее? И в каком возрасте восстанут тела, с ранами и болезнями или без них? Если прообраз воскресения – воскресение Христа и явление Его апостолам в новом, ославленном теле[5], то тела восстанут в том же возрасте, что и умерли, с теми же ранами и болезнями – вспомним стигматы на теле Христа. Но в таком случае, кроме прочего, что будет c умершими во младенчестве – так и восстанут недоразвитыми, полуслепыми и без зубов? И если сказано, что «и волос с головы вашей не пропадёт», то как быть с отстриженными волосами, куда их девать? Ну и так далее только о теле, не говоря уже о связанными с ним воспоминаниями, прожитой земной судьбой – важнейшими компонентами индивидуальности. Сможем ли мы по воскресении грезить, быть причастными творчеству и созидать фантастические миры, будем ли, в конце концов, спать, видеть сны? Если да, то какие?

Полемика об идеальном или неидеальном теле среди христианских богословов, судя по всему, ни к чему определённому не привела. Ведь если быть последовательным до конца, то идеальное тело есть шар, а это для многих абсурд. Наилучший ответ и решение догматические:

«Кто говорит или думает, что тела человеческие в воскресении восстанут шарообразными, а не исповедует, что мы восстанем в правильном виде, да будет анафема» (Из послания императора Юстиниана святейшему и блаженнейшему архиепископу Мине с предложениями анафематствовать на V Вселенском Соборе мнения Оригена).

Что касается прочих вопросов, то вот, например, кое-что из полемики:

«После воскресения телам праведников не нужно будет никакого древа [имеется в виду древо жизни, а также все остальные деревья, от которых в раю мог питаться ветхий Адам. – С. Ж.], чтобы уберечься от смерти из-за болезней или от старости, не нужно будет никакой материальной пищи для утоления голода и жажды. И это потому, что отныне тела будут одарены нерушимым и непоколебимым бессмертием. Праведники будут вкушать пищу только тогда, когда пожелают того: еда для них станет возможностью, а не необходимостью. Так же, как ангелы, которые, являясь в видимой и осязаемой форме, иногда вкушают пищу. Но не из-за того, что нуждаются в ней, а потому, что имеют такую способность и, исполняя свою духовную миссию, просто хотят показаться человеку понятней и ближе…

Касательно малых детей могу только сказать, что они восстанут не в тех крошечных тельцах, которые имели при смерти. Благодаря чудесному и моментальному вмешательству Бога они обретут зрелость, которой достигли бы через определённое время…

Некоторые полагают, что женщины при воскресении утеряют свой пол и восстанут мужчинами, так как Бог создал мужчину из глины, а женщину из мужчины. Я же думаю, что более разумно мнение тех, кто не сомневается, что после воскресения сохранятся оба пола, поскольку в новой жизни не будет сексуального влечения, являющегося причиной стыда. Ведь первые люди до грехопадения „были наги, мужчина и женщина, и не стыдились“. Все дефекты из воскресших тел устранятся, но сущностная природа останется. Женский пол – не дефект, он естественен. Но после воскресения женщина будет свободна от необходимости совокупления и деторождения. Женские органы не будут использоваться как прежде, но станут частью новой красоты, которая вместо того, чтобы провоцировать вожделение созерцателя – в новой жизни вообще не будет вожделения, – обращает его к восхвалению Бога за премудрость и милость при создании мира из ничего и избавлении созданного от порчи…

А теперь предоставим разрешение проблемы, как представляется, наиболее трудной из всех – кому при воскресении будет принадлежать плоть умершего, ставшая плотью другого человека? Предположим, кто-то во избежание голодной смерти станет есть человеческую плоть. Как мы знаем из истории, такие ужасные вещи случались в прошлом и, по нашему печальному опыту, к несчастью, случаются даже и ныне. Но разве может хоть один здравомыслящий человек предположить, что вся съеденная таким образом плоть, пройдя через желудочно-кишечный тракт, будет выброшена наружу, и ничто из неё после должных преобразований не войдёт в плоть антропофага? Истощённость, которая проходит от приёма такой пищи, – несомненное подтверждение того, что последняя восполняет физическую недостаточность. Данной предпосылки довольно, чтобы развязать этот узел.

Вся плоть, которую голод забрал у голодного, очевидно, испарилась в воздухе, а Создатель, как я уже говорил, безусловно, имеет власть вернуть её из воздуха обратно. Таким образом, эта плоть будет возвращена тому, в ком она впервые и стала человеческой плотью. Другой человек как будто бы дал ему свою плоть просто взаймы, и, точно так же, как данные взаймы деньги, она должна будет вернуться обратно – туда, где и была. А иссохшая плоть истощённого голодом будет восполнена имеющим власть возвратить даже то, что рассеяно в воздухе. Даже если рассеянная в воздухе плоть совершенно исчезла и ни одной крупицы её не сохранилось ни в каких тайниках природы, Всемогущий восстановит её откуда захочет…» (Блаженный Августин. «О граде Божием: против язычников». Книга XIII, глава 22; Книга XXII, главы 14, 17, 20).

В исламе дело обстоит приблизительно так же, как в христианстве: тело воскреснет в полном расцвете сил и без изъянов.

В скандинавском эпосе валькирии забирают доблестных воинов, павших в бою, в Вальхаллу, где они в том же облике, что и при жизни, с той же памятью и теми же именами проводят время в непрерывных сражениях, пирах и усладах. Все погибшие в этих сражениях в тот же день воскресают, причём все отрубленные конечности вновь вырастают, раны затягиваются. Правда, такое бессмертие всё же не вечно: в час Рагнарёка, гибели мира, верховный бог Один, властитель Вальхаллы, выведет их всех на последнюю битву против хтонических чудовищ, где, согласно пророчеству мёртвой провидицы Вельвы, и те, и другие, и сам Один погибнут. Однако потом мир возродится.

В Древнем Египте усопший воскресает в ином мире, в Дуате. Опасный и крайне сложный процесс воскресения в общих чертах заключается в новом воссоединении духовных компонентов человеческой композиции – Шуит, Ка, Ба, Рен и Ах, единство и взаимосвязи которых разрушаются при смерти. Причём успешность процесса, а также последующего бессмертного бытия самым существенным образом зависят от сохранности Сах – физического тела, после совершения должных погребальных обрядов приобретающего сакральный статус. Необходимость компонента Сах неким образом следует из подобия Солнцу: пройдя через Западные врата, каждую ночь оно «умирает», опускается в Дуат, где в своих странствиях достигает мумифицированного тела Осириса. После таинства такой встречи Солнце, которое в данном случае также и Осирис, уже может возродиться и через Восточные врата выйти к новому дню. Что же касается усопшего, то его «первичное» воскресение в Дуате (отверзание уст, вспоминание имени, дарование дыхания, рук, ног, нетленного тела и прочее) не окончательно: если воскресший не пройдёт соответствующих испытаний и не отчитается перед богами за свою прошлую жизнь, то может умереть во второй раз, и уже навсегда. Для простого египтянина высочайшее чаяние – оставшись самим собой, но впредь бессмертным, достичь обители вечного блаженства, поля Иару, где в присутствии Великого Бога, прочих богов, встретив родных и близких, он будет вести примерно такую же жизнь, как земная, но только не зная ни в чём недостатка. Для посвящённых, жрецов дело, понятно, намного сложнее.

Как бы то ни было, но богословских проблем, связанных с воскресением, не перечесть. Логически, даже диалектически их не разрешить, поэтому множатся догмы и таинства, ереси и суеверия.

Наиболее ясный, понятный ответ даёт иная концепция времени, вечное возвращение. При возвращении мира вместе со всем остальным возвращается тот самый год, месяц, день, час, а также вся прошлая жизнь. Момент возвращения – каждый момент, этот самый момент. Каждый момент— это воссоединение сделавшегося вдруг абсолютно реальным воспоминания о бесконечно далёком прошлом с ярчайшим провидением того, что наступит через неисчислимые времена. Благодаря возвращению любое мгновение вечно, но благодаря течению времени оно же и преходяще. Само становление свершается в вечности.

Возвращение, воскресение индивидуума, каждого существа абсолютно: всё возвращается именно к самому себе, становится именно самим собой. Не иное, лучшее тело, а это же самое тело, не иная, лучшая жизнь, а эта же самая жизнь. Поскольку воскресают не просветлёнными, преображёнными, совершенными, а в точности теми же, что и сейчас, вопросы о новом облике тела, об умерших больными или детьми, о женщинах и мужчинах, о лишних отстриженных волосах, а также о пище, дыхании, привязанностях и телесной любви отпадают сами собой. Воскресают не к новой, а именно к этой же жизни, причём вместе взятой, и от рождения до смерти проживают её всю, бывая и в возрасте детском, и в зрелом, и в самом преклонном. Иными словами, воскресает не идеальное тело, а всё оно в целом, проходя все этапы от новорожденного до старика. Материя мёртвого тела, необходимая для воскресения, также становится не важна – при возвращении мира возвратится та самая плоть. Вечны и одновременно преходящи и эта, и все иные будущие жизни, если на круге времён нам предстоят ещё и перевоплощения.

Многие богословы, критикуя вечное возвращение, говорят, что снова и снова проживать ту же жизнь – наказание, зло, поскольку бесконечно скучно, безвыходно, тягостно, бесперспективно делать одно и то же опять и опять. Вместо живого космоса получается какая-то механика, бессмысленный замкнутый круг. Но они снова путают возвращение с повторением: эта жизнь лишь одна, и она не повторяется, но, благодаря возвращению, присутствует в вечности. Нам же не скучно сейчас проживать эту самую жизнь оттого, что некогда множество раз мы уже проживали её. Ведь о тех прошлых жизнях мы ныне не помним вообще ничего. Сравнивать не с чем. И вовсе не потому, что такие же прошлые жизни забыты: их просто не было. Была, есть и будет одна только жизнь – эта самая. Такие же прошлые жизни пребывают не в прошлом, не в будущем ждут нас такие же жизни – они, вернее, она, прямо здесь. Мгновение – точка на круге времён, где прошлое, будущее и настоящее смыкаются, являются одним и тем же.

Что касается вечного наказания за грехи или же воздаяния за добродетели, кармических перевоплощений в лучших или худших телах, преображения, просветления, созерцания Бога, единения с Ним, а также всех прочих метафизических перспектив, то всё это возможно. Всё такое же точно, как и в традициях с историческим временем… вернее, такое же точно, но вместе с тем не совсем…

В религиях, учениях, мифологиях, где воскресение к жизни нетленной играет центральную роль, можно заметить общий и очень важный момент: люди, такими, как есть, воскресать не хотят – взыскуют преображения и очищения мира, себя, избавления от всевозможных невзгод, открытия тайн мироздания, света иного солнца, чистых бескрайних небес, ну и, понятно, бессмертия. Другими словами, о приятии мира таким, каков есть, и о согласии утверждения его в вечности речь не идёт. Понять это можно: слишком уж много страданий, несовершенства вокруг. Слишком уж мало мы знаем, слишком ничтожна вся наша жизнь. К тому же кошмары, страдания, опасности, горести, смерть подстерегают на каждом шагу. Поэтому и не хотят принять этот мир, особенно те, кому выпало родиться и жить в ситуации инфернальной.

«Лишённость» (privatio) – точное слово, отражающее состояние подавляющего большинства. Не хватает одного, и другого, и третьего – не хватает всего. Нервная жизнь посреди бесконечных лишений не в состоянии возжелать этот мир – только другой, запредельный, где не будет ни в чём недостатка, даже будет дано сверх того – небесная радость, блаженство, немыслимые на земле. То есть захотеть возвращения, принять этот мир из состояния лишённости невозможно.

Но кроме невзгод, ничтожной и тягостной частной жизни, есть ещё космос вокруг, роскошный, блистательный, бесконечный, полный могущества, бездонных глубин. Чего только стоят одни лишь симфонии и драматизм грозовых облаков, блеск молнии в апогее. Быть не собой, а всем этим – отдалённый намёк на состояние изобилия и избытка (abundantia), где только и может родиться желание принять этот мир, возжелать его вечности.

Состояние abundantia, исключительно редкое для современного человека, разъяснить невозможно, но во всяком случае оно никак не связано ни с какой проблематикой частного бытия. Богат или беден, болен или здоров, счастлив или несчастлив, юн или стар и так далее, не имеет значения. Не имеет значения и статус смертного, ограниченного существа.

«Тому научился я у солнца, когда заходит оно, богатейшее: золото льёт оно в море из своего неистощимого изобилия. Тогда и беднейший рыбак гребёт золотым веслом! Именно это я видел однажны и не насытился слезами от созерцания», – говорил об abundantia Ницше («Так говорил Заратустра». О старых и новых скрижалях, 3).

Евгений Головин предлагает такую ассоциацию. «„Лишённость“, или, лучше сказать, центростремительное движение, развивается за счёт внутреннего сопротивления или движения центробежного. Стоит последнему ослабнуть или вообще исчезнуть, privatio конец. Это напоминает следующее: пока бог Кришна яростно боролся, обвитый кольцами мировой змеи, дела его были плохи: стоило ему успокоиться и прекратить сопротивление, кольца разжались сами собой» («Серебряная рапсодия». Сергей Есенин. Горе горькое).

Так или иначе, но чтобы понять учение о вечном возвращении, прежде всего необходимо желание (по крайней мере, осознание возможности такого желания) принять этот мир, эту жизнь, без которого все разговоры о возвращении – пустые слова. Подобно тому, как «традиционное» воскресение может быть понято, принято лишь из желания избавления от всех горестей преходящего бытия. Но откуда возьмётся желание утверждения этого мира, этого самого мгновения и всего, что находится в нём? Ностальгия по настоящему, abundantia и тому подобное – редкие мистические состояния, и многие вообще ничего не знают о них. То есть эти могущественные состояния не входят в арсенал «обычных» человеческих чувств.

На самом же деле даже обычные чувства в высшей степени необычны: если вглядеться в любое из них, можно увидеть невероятную метафизическую глубину.

В знакомой всем скуке, к примеру, где теряется интерес ко всему и происходит бессознательное отстранение от привязанности к любому сущему, Хайдеггер усматривает открытие сущего-в-целом, приближение тени ничто и столкновение с бытием, существованием как таковым в его изначальном единстве с ничто. Испытывая скуку, но не вдумываясь в неё и ничего не понимая, человек тем не менее оказывается выброшенным далеко за пределы ежедневности, в само таинство наличия мира, присутствия в нём.

Сравнивая страдание, скорбь с радостью, Ницше находит в этих «обычных» чувствах глубочайшие устремления, ориентиры души, побуждающие к созданию грандиозных мировоззрений, мифологем, утверждающих либо отрицающих сей преходящий мир. Причём радость оказывается предпочтительнее страдания, так как ведёт к ещё более далёким и тайным, к ещё более запредельным горизонтам. Его знаменитые строки:

Глубока боль мира,

Но радость глубже скорби:

Боль говорит: пройди!

Но радость хочет вечности,

Хочет глубокой, глубокой вечности!

Скорбь, особенно неизбывная, хочет отринуть невзгоды, страдания, тяготы, боль, которыми полна настоящая жизнь, хочет уйти из этого настоящего, уйти в будущее, где этого нет. Хочет, чтобы данное мгновение, вся эта жизнь как можно скорее прошли и наступило избавление – новая, лучшая жизнь. Скорбь не хочет этого, отрицает сей мир, и всецело устремлена к тому: жаждет только грядущего, поскольку с ним и только с ним связана её высшая надежда. Скорбь хочет движения времени, движет его, стремится вперёд, как можно скорее вперёд.

В мгновении радости, воодушевления, вдохновения, тем более высочайшего счастья, забывают весь мир, вернее, привычный мир. Забывают все тяготы, планы, надежды, забывают себя. Но окружающее при этом не гаснет и не исчезает, наоборот, предстаёт во всей роскоши, блеске, в ином измерении, необъяснимом и невыразимом, но и не требующем ни объяснения, ни выражения. Внешний мир резонирует с внутренним, резонирует с радостью, раскрывает свою неисчерпаемую глубину. В мгновения радости не хотят никакого будущего, не думают вовсе о нём, приемлют открывшийся мир: хотят остановки мгновения, течения времени – хотят возвращения, вечности.

Об утверждении и отрицании мира

Позиция отрицания мира, проистекающая из соответствующего желания, почти никогда не является безусловной, поскольку обычно отрицают не весь этот мир, а только страдание, зло, невежество, несовершенство. Что-то всегда принимают, хотят его вечности. Даже отрицая весь этот мир как исполненный скорби, как нереальный и мимолётный всё равно жаждут бессмертия души, индивидуальности, самих себя, самосознания. При этом неважно, представляют себе это бессмертие как воскресение даже и тела, как слияние с мировой Душой, как бесконечные перевоплощения или как-то иначе – в любом случае должна сохраниться наша индивидуальность, пусть в новом обличии или вообще очищенная от всего земного. По крайней мере, должно сохраниться наше метафизическое «я», наше присутствие, сознание своего бытия. Измениться, исчезнуть, преобразиться должен лишь окружающий мир.

Но ведь наша душа – тоже часть этого, данного мира. Невидимая, однако важнейшая часть. И даже весьма радикальные ненавистники этого мира всё равно принимают её, хотят её вечности.

Абсолютное, безупречное отрицание мира должно было бы отрицать также и душу, не хотеть её вечности – стремиться к ничто. Останется ли после смерти души какой-либо мир, какой-либо Бог, в этом случае никакого значения не имеет.

Очень трудно, но всё же возможно представить себе человека, который возжаждал не быть: не будет ни мира, ни Бога, ни света, ни тьмы, ни себя самого – вообще ничего. И вовсе не страшно: ведь нет ничего, никого. Как не было прежде рождения. Нет ни страданий, ни вообще каких-либо чувств, в том числе нет печали, сожаления об утраченном бытии. Нет просто-напросто ничего. Бояться решительно нечего – ни здесь, ни тем более там. Свобода получается абсолютная, поскольку ничто не подвластно ни Богу, ни чёрту – никому, ничему.

Недоступное никакому могуществу, воле, надежде, томлению, страсти, недоступное ничему, ничто непоколебимо: ничего, вообще ничего, как не было, так и нет. Ничто не длится и не пребывает, мгновеннее любого мгновения, но, как сон без сновидений, в один миг перешагивает через тянущиеся времена, через все неисчислимые времена и все веки вечные. Застывшее мгновение отсутствия, тишины, безвременья, бесконечности, не созерцаемое никем. Но и мгновения этого тоже нет…

Однако человек такой позиции, будь он настоящий философ, должен был бы немедленно шагнуть в вечность, причём не приемля даже возможности посмертного бытия. Ведь если он хочет побыть пока здесь, притом наслаждаясь полной свободой, то, значит, в земном мире не всё ему безразлично – он всё же привязан к нему и не готов к тотальному отрицанию данного преходящего бытия, да и вообще бытия.

При этом ни в коем случае нельзя путать эту высокую позицию ухода из жизни с суицидом, связанным с избавлением от кошмаров, проблем, с разрешением безвыходных ситуаций, с героическим подвигом или с суицидом характера эротического, где надежда на инобытие всё равно остаётся. Осмысленный шаг в ничто ради ничто – предприятие в высшей степени неординарное.

Однако проповедники абсолютного мироотрицания чаще предпочитают всё же задерживаться в бытии, что ставит под сомнение честность их философии. Правда, о многих мыслителях этого толка мы можем ничего и не знать, поскольку они очень быстро покидают сей мир.

Другая, на этот раз диалектическая слабость данной позиции заключается в том, что человеку (да и не только человеку, а вообще всякому сущему), хоть на миг появившемуся в этом мире, исчезнуть совсем, стать абсолютным ничто уже невозможно. Его, может быть, больше и нет, но в умозрительном мире, в мире идей, в изначальном вселенском Уме навечно запечатлена возможность его бытия – прообраз всей его жизни и его самого. Подтверждает эту возможность, причём по всей логике неоспоримо, факт его некогда прожитой жизни: он некогда был – здесь, на земле, во плоти, – значит, возможен.

Выходит, что, умерший человек не становится абсолютным ничто, не имеющим никакого отношения ни к какому существованию в прошлом, настоящем или будущем: он становится всего лишь несущим, а вовсе не чистым ничто. То есть становится лишь умозрительной тенью себя – невоплощённым феноменом, который не существует, но в принципе может существовать. Этот феномен можно помыслить, представить себе, пережить. Былые закаты, к примеру, – это несущее, но не ничто. Ведь ничто не соотносится ни с какими образами, прообразами, умозрительными феноменами: ничто есть ничто, оно немыслимо и невообразимо. Ничто не является и ни при каких обстоятельствах не может стать сущим или несущим, существующим актуально или потенциально, возможным или невозможным, так как становиться тем или другим просто-напросто нечему. Ничто не может превратиться во что-то, и равным образом что-то не может превратиться в ничто. Абсолютная смерть невозможна. След в бытии неизгладим и не позволяет стать чистым ничто.

Аналогичная диалектика, кстати, относится и к вопросу о предсуществовании душ. Ведь до рождения человек уже неким образом был – был как возможность. Не будь возможности его и именно его появления в мире, разве он мог бы родиться? Поэтому, даже если он появляется в бытии в первый раз, нельзя сказать, что его душа при рождении творится из чистого ничто. То же касается вообще всего мира и его творения из ничего: мир до творения уже был, как возможность.

Возможность явиться даже песчинке, именно такой, какова она есть, в том самом месте и в то самое время, – может осмыслить лишь Ум колоссальный, космический, поскольку подобное осмысление должно обнимать всё мироздание во все времена и учитывать абсолютно все, даже мельчайшие, взаимосвязи вещей, симпатические, причинно-следственные и другие, известные и неизвестные. Всё настолько связано и взаимозависимо, большое и малое, бывшее в прошлом и явленное сейчас, что вместо того, что мы видим вокруг, и не могло быть ничего другого, даже почти что такого же точно, отличающегося, допустим, одним только солнечным бликом на каком-нибудь заиндевевшем стекле. Неучтённая капля росы доисторических времён, по всей логике мироздания, вполне может привести к совершенно другим пейзажам – к невозможности человечества например. Будь появление данной песчинки, данного человека, данной души, даже всего нынешнего мира при учёте всего мироздания в целом невозможно, они бы и не появились. То есть возможность чего бы то ни было идёт прежде обретения им бытия. Должна или не должна любая адекватная возможность с необходимостью когда-то и где-то реализоваться – ещё более сложная тема.

Вечна ли сама по себе возможность чего-то либо конечна – явлена, рождена, сотворена – тот же вопрос, что и вопрос о вечности умозрительного – треугольника как такового, как такового числа, операций над числами. «Место пребывания» возможностей, как и вообще всего умозрительного, очевидно, не Единое и не Бог, поскольку там нет никакой множественности. Скорее всего, они пребывают во вселенском Уме, в мировом Логосе, где Единое отражается как всевозможное многое, данное разом. Поскольку всё умозрительное пребывает в Уме и без него невозможно, вопрос о его вечности может получить положительное разрешение лишь при условии вечности самого Ума. Но, в принципе, вся проблематика обоснования возможности, её вечносущести или сотворённости, бестелесности или телесности, реальности или нереальности, того, каким образом она в состоянии воплощаться и воздействовать на первоматерию, на вещество и тому подобное, во многом сходна с проблематикой обоснования эйдосов, логосов, прообразов, архетипов и даже того, что теперь называют «законами природы».

Желающие отринуть сей мир, уверенные в его безвозвратной погибели, тем не менее, кроме души, сущего самого важного и самого необъяснимого, обычно хотят сделать бессмертным и «взять с собой в вечность» ещё много чего из преходящего. Это родственники и возлюбленные, счастливые дни, мгновения озарения, вершины познания, свершения эпохальные и героические, неповторимая мимолётная красота, мало ли что. Тоскуя по прошлому, особенно полагая его безвозвратным, вопреки всякой логике также часто хотят оживления ярчайших воспоминаний, возвращения в них – словно то был попросту рай. Однако заметим, что в те юные, детские годы жизнь вовсе не воспринималась как рай – мешали невзгоды, заботы, которые кажутся ныне совершеннейшим пустяком, мешала и слепота к залёгшим на горизонте сиреневым облакам, к реальности искренних чувств, к силе несбыточных грёз и к гибкости тела, к суггестии далей, странных пространств, сияющих звёзд. То есть тогда ещё не была понята открывшаяся лишь теперь вся роскошь той жизни. Поэтому хотят не просто возвращения прошлых мгновений, но обязательно вместе с постигнутой лишь теперь их неземной красотой. Иными словами, если желают бессмертия преходящему, то непременно идеальному, откуда устранено всё безобразное, всякое зло и, главное, если оно предстаёт в измерении метафизическом.

«Взять с собой в вечность» всю свою жизнь, весь этот мир, как при позиции утверждения мира, понятно, желание в высшей степени радикальное, трудноуловимое и оспоримое, но вместе с тем завораживающее, хотя и неведомо чем.

Возжелать остановки мгновения таким, каково оно есть, вместе со всем, что в нём есть, возжелать его вечности – дело другое, нежели прохождение мимо, стремление в будущее, за горизонт. Привести к этому может, например, ностальгия по настоящему, когда вдруг открывается это самое метафизическое измерение окружающего: будто бы мы оказались в бесконечно далёком, забытом, но бесконечно желанном воспоминании, где идеальное – всё. Существуют к тому и другие пути, но все исключительные, невозможные без уразумения тончайших порывов души.

Даже такой мэтр, как доктор Фауст, не знающий более страха, надежд, познавший весь мир как сплошную тщету, готовый отправиться хоть в рай, хоть в ад, находит мгновение, достойное вечности, лишь с величайшим трудом, совершенно неожиданно для себя, да и то при посредстве могуществ сомнительных.

Однако и пережитых высочайших мгновений ещё недостаточно, чтобы принять всю эту жизнь. Поэтому отрицание этого мира, пусть и не в полном объёме, всё-таки представляется позицией более адекватной. Как, в самом деле, мы можем желать вечности затяжного кошмара, позора, бессознательной тьмы, моментов реального ужаса смерти или ужаса перед существованием как таковым?

Наслаждения, правда, бывают различные. Поэт замечает:

Нам нравится эстетика дома престарелых,

фейерверк проклятий разорванных губ,

когда рыдает на свалке опустелой

забытый смертью раскрашенный труп.

(Евгений Головин. Песня «Топот диких коней»)

Почему иным нравится такая эстетика – сложный вопрос, возможно, из-за соответствия данного образа принятой позиции тотального мироотрицания, возможно, почему-то ещё. Но вот сам образ, сама ситуация вряд ли способны вызвать желание утверждения их в вечности. Поэтому поэт в следующей строке аннулирует сие иллюзорное бытие вместе с демоническим наслаждением от его созерцания – аннулирует как мимолётное, случайное, ничего не значащее порождение первозданных и необузданных сил совершенно иного, на этот раз грандиозного пространства, полного воздуха и свободы:

Но всё это, но всё это – топот диких коней.

Так можно ли принять весь этот мир, как предлагает учение о вечном возвращении? Кажется, что нельзя. Однако к тому существуют пути, правда, возможные лишь при постижении причастности мгновения, времени к вечности: при внезапном раскрытии становления как непреходящего бытия. К такому постижению, которое достигается не рассудочно, а есть откровение, посвящение или прозрение, как раз и приводит учение о вечном возвращении. Но в то же время понять смысл самого этого учения невозможно без такого прозрения. Казалось бы, получается порочный круг: прозрение – следствие понимания учения, а понимание учения – следствие прозрения. Но разве есть хоть одно учение о запредельном, понять которое можно без посвящения, без непосредственного откровения, используя только рассудок и логику? Ведь этими средствами не понять и простой красоты распустившегося цветка.

Прозрение причастности мгновения к вечности и сопутствующее ему преображение мира из обыденного в неземной, трансцендентный – это не новое знание, отныне принадлежащее философу, усиливающее значимость, вес его личности. Наоборот, вместе с обыденным, к которому, разумеется, относится и собственная личность, отступает также и она, также и она становится трансцендентной – такой же, как всё, что вокруг. Перестают быть собой и становятся всем, что только явлено в данный момент, причём открытым в своей первозданности, запредельности и единстве. Облака, отражённые в капле росы, крик петуха вдалеке, лица и судьбы людей, призрачные города и я сам: всё – одно, разницы никакой. Вот как поясняет это Мартин Хайдеггер: «Открывшееся взору мыслителя находится за горизонтом его „личных переживаний“ – это нечто другое, чем он сам, – нечто, ранее не известное и существовавшее помимо него, однако отныне присутствующее; нечто, ему, мыслителю, не принадлежащее, но чему принадлежит он сам» («Метафизическая концепция Ницше и её роль в европейском мышлении: вечное возвращение равного». Часть I, глава I, § 2).

Время вечности

Прежде чем двигаться дальше, коснёмся ещё одного важного момента, связанного со временем и вечностью, а именно природы времени во вневременнóм, сколь бы абсурдным это ни показалось на первый взгляд. Разъяснить этот момент вряд ли удастся, даже наоборот: в результате разъяснений, скорее всего, возникнет ещё больше путаницы и темноты, однако оставить данный аспект без внимания, пройти мимо бездны, не бросив в неё хотя бы один краткий взгляд, тоже нельзя.

Хотя представление о вечности как об абсолютно неизменном, всегда остающимся собой, где нет и не может быть никакого времени, логически и безупречно, оно всё же приводит к невозможности разрешения многих вопросов. Исключается причастность к такой вечности любого события, эпизода, процесса, а также любой формы жизни, поскольку они существуют и мыслятся только во времени. Да и мышление исключается тоже. Но такая вечность никак не может объять и включить в себя всё – многое, в частности весь преходящий мир, остаётся за кадром. То есть в такой вечности не остаётся почти ничего – даже и умозрительного как такового, поскольку последнее требует временнóго созерцателя – подвижного, а не застывшего ума. Подобная вечность больше всего напоминает ничто, в ней невозможно представить вечную жизнь.

Но когда в мыслях, желаниях, грёзах обращаются к вечности, к той стороне, ищут там прежде всего всё-таки вечную жизнь. Причём та сторона не похожа на эту, и различие их не сводится к одному только наличию или отсутствию смерти. Предположим, не покидая сей мир, мы сделались бы бессмертными. Тогда мы так и двигались бы всё дальше и дальше сквозь этот мир, который постоянно меняется и превращается из одного «неизвестно чего» в другое «неизвестно что», причём изменения бывают столь радикальны, что мир становится просто иным, вообще не похожим на прежний. В то время как та сторона в каком-то смысле всегда остаётся собой даже по облику. Она – разрешение окончательное. Никакой эволюции и никакой инволюции. То есть вечная жизнь на той стороне – нечто бóльшее и немного другое, чем просто бессмертие, добавленное в сей преходящий мир.

Взыскуя жизнь вечную, интуитивно мы допускаем течение времени на той стороне. Правда, иного времени – не такого, как здесь. Это иное время называют по-разному: сакральным, мифическим, легендарным, временем вечности.

Попытаемся хотя бы в общих чертах сравнить здешнее время со временем тамошним.

Каких бы представлений о времени мы ни придерживались – считали бы его объективным или субъективным, всемирным или локальным, движущимся по той или другой траектории и так далее, у этого, «нашего» времени есть общее свойство: его поступательный характер. Одно следует из другого, события перетекают в другие события, формы непрерывно меняются – всё вплетено в череду нескончаемых метаморфоз. Течение времени всеобъемлюще и беспощадно: ничто не может даже на миг покинуть поток – вдруг задержаться, остановиться и перестать изменяться, хоть ненадолго остаться собой. Время уносит, меняет всё, властвует надо всем. В каждый миг настоящее отправляется в небытие, где оно гаснет и исчезает, а призрак будущего превращается в осязаемое настоящее, обретает реальное бытие. Существуют ли прошлое и будущее в каких-то иных измерениях или не существуют вообще, в том и другом случае они призрачны и эфемерны, не настолько весомы и подлинны, как настоящее.

Время вечности не течёт поступательно. При этом всякое мифическое событие разворачивается всё же во времени, сходным с земным, то есть происходящее всё равно раскрывается поступательно. Но событие в целом – это нечто одно, недвижное и неизменное. К примеру, сошествие Диониса в аид. Событие происходит: спуск в царство мёртвых у болота Алкиония, странствие по аиду и освобождение своей матери – смертной Семелы. Но хотя событие и происходит, оно вместе с тем – нечто целое, которое не распадается на спуск, странствие и освобождение. Треугольник есть треугольник, только когда сразу видят все три стороны, должным образом соединённые между собой, а не когда их показывают поочерёдно, пусть даже с перетеканием одной стороны в другую. Земное время внутри события как бы есть, но при взгляде на всё событие как на символ, мистерию его уже нет. Время вплетается в мифическое событие лишь потому, что это – единственный способ хотя бы как-то говорить об изначальном, божественном, вневременнóм.

Другими словами, во времени вечности настоящее, проходя, не проходит, а продолжает существовать. Время хотя и течёт, но не меняет мир. Уходя в прошлое, события не растворяются в небытии, но остаются столь же реальными, как и происходящие в настоящем. Будущее тоже не обретает бытие лишь на миг, но всегда в бытии. То есть прошлое, настоящее и будущее одинаково реальны, к тому же, как мы увидим, не следуют явно одно за другим. Весь мир – как недвижный ландшафт на картине, где каждая деталь не более и не менее реальна, чем какая-либо другая. Рассматривая картину, зритель перемещает взгляд сложным маршрутом, задерживаясь то на одном, то на другом: так создаётся, привносится хронология, которой в самой картине нет. Точно так же привносится и каузальность, причём то одна, то другая. Элементы картины объединены не по хронологическому и не по каузальному, а по совершенно иному принципу, который называется целое. Тому, кто видит ландшафт в единстве, открыт также подлинный облик, значение, смысл и всякого элемента: почувствовать суггестию, силу и жизнь лунной дорожки можно, лишь если мы видим весь ночной пейзаж – и скалы, и море, и звёзды, и горизонт… и слышим шум волн…

Рассматривая миф, космологию в целом подчас очень трудно, а то и вообще невозможно придерживаться какой-либо последовательности событий, поступательного течения времени. Мифические действа, события, эпизоды часто как будто вообще не связаны между собой, а если и связаны, то это неважно. Где находится тот нестерпимо яркий день, в котором пребывает бог Пан? В какой век и год он преследовал нимфу Сирингу, когда именно вырезал свирель? До или после того, как Афродита превратила женщин Коса в коров? До или после высадки в Индии воинства Диониса? Но даже если и отыскать какую-то связь, она не будет иметь никакого значения, поскольку каждое из этих событий важно само по себе, так как повествует о вполне конкретном проявлении божественного, сверхъестественного, запредельного.

Даже если мифическое событие и выглядит развивающимся хронологически, оно таковым не является, вернее, всё много сложнее. Возникновение мира: сначала из Хаоса является мать-земля Гея, потом рождается её сын и также муж Уран, который есть небо, пространство, безграничная синева, простирающаяся во все времена, затем от Урана и Геи рождается первый титан Кронос, с царством которого связывают становление времени. И лишь много позже грандиозных и драматических событий, сопровождавших изначальное зарождение мира, является Зевс, творец и владыка мироздания. Однако наречия сначала, потом, затем, прежде и позже в данном случае, то есть в разговоре о «предшествующем» всякому времени, имеют весьма условный смысл – это лишь способ говорить о вневременнóм. Поскольку речь идёт не о преходящих событиях, не о становлении, а о неизменном бытии, лучше было бы говорить в настоящем времени, приблизительно так: у рождаемой Хаосом Геи есть и всегда был муж и сын, Уран. Сын же Урана и Геи – это Кронос, сын Реи и Кроноса – верховный бог Зевс. Но вряд ли получится таким образом вразумительно передать мифологию. Условность наречий времени ещё проще понять, если вместо мифического мышления обратиться к диалектическому. Например, когда говорят: «Единое прежде Ума», вовсе не имеют в виду, что сначала было Единое, а потом появился Ум. Имеют в виду, что Единое «изначальнее» Ума. Как огонь и свет от огня. Не сначала огонь, потом свет – они нераздельны и появляются вместе, однако при этом огонь всё же «изначальнее» света.

Смерть и чудесное воскресение Осириса, появление барки Ра в каждый час ночи в одном из двенадцати царств загробного мира, преображение дневного Солнца в ночное и наоборот, сотворение мира, да и просто жизнь обычного человека, взятая на всём её протяжении, от рождения до смерти, и рассматриваемая в плане сакральном – как проекция её небесного прообраза в здешнее измерение… Все эти события и поступательно разворачиваются в мифическом времени, и присутствуют в нём как неизменное целое.

По Данте, вступив в сферы вечности, некоторые из нас оказываются в мёртвой раскалённой пустыне, окружённой непроходимым лесом. Кругом – толпы голых людей, стенающих от невыносимых мук. Находятся те, кто сидит на пышущем жаром песке, даже лежит лицом вверх, страдая больше других. Сверху, из сумрачной тьмы, как снег при безветрии, медленно падают хлопья огня, которые усугубляют страдания, обжигая тела. У иных же людей вечная жизнь протекает получше, а то и совсем хорошо, даже немыслимо хорошо. Не вникая в сущность и смысл тех или других описаний потустороннего, отметим один лишь момент, важный для нас: всякое описание устроено так, что всегда подразумевает течение времени. Голые люди в пустыне бродят кругами, стенают, страдают – словом, живут. Ситуация постоянно меняется – время течёт.

Однако ситуация меняется только в частностях, оставаясь всё той же в существенном, в целом. Можно сидеть или стоять, можно идти туда или сюда, но нельзя избежать непрерывных страданий, этой пустыни и леса, этих проклятых хлопьев огня. Траектория перемещений, движений может не повторяться и быть очень сложной, как если рисуют линию на листе, не отрывая руки, но сам лист, вся ситуация всегда неизменны. Постоянно возвращается одно и то же, если и не такое же точно, то очень похожее: тот же кошмарный пейзаж, те же сонмы бредущих людей, страшные крики и стоны – как собственные, так и всех остальных. Всё циклически повторяется, возвращается вновь и благодаря этому оказывается неизбывным, продолжает и продолжает существовать.

Циклическое повторение всплывает и при другом подходе к мифическому времени – при противопоставлении этого времени историческому, что рассмотрено во всех частностях, к примеру у Мирча Элиаде.

Все мифические события, связанные с возникновением и упорядочиванием космоса, действиями богов и героев, демонов и первых людей, пишет Элиаде, происходили не в это историческое время, а до его появления, вернее, происходили и происходят вне его – они разворачиваются в изначальном, сакральном, мифическом времени – пра-времени. При мифическом миросозерцании никакого исторического времени, по сути дела, и не существует. Только миф имеет реальность, значение, поэтому достойно внимания и обладает бытием только то, что имеет отношение к какому-нибудь сакральному событию, является проявлением мифического архетипа, воспроизводит происходившее в пра-времени. Всё настолько обращено к изначальному и запредельному, что ничего другого как бы и нет – феномен, событие или просто предмет, которые никак не связаны с мифом, если, конечно, таковые найдутся, суть лишь пустые фантазии, грёзы и сны. В мыслях и действиях, ритуалах, мистериях и просто в обыденной жизни люди вновь и вновь повторяют, копируют, воспроизводят те или иные мифические события и благодаря этому становятся к ним причастны. Ни о какой истории, ни о какой эволюции, разумеется, не приходится и говорить: мир – не беспрерывное становление, а отблеск вечности. Поэтому, кстати, он и сам по себе есть символ той стороны, метафизический ориентир.

Постоянное обращение к одним и тем же мифическим событиям, их циклические повторения, очевидность причастности к ним делает мир неизменным, всё тем же во все времена. Ничего не меняется в вечности, всё постоянно меняется только у потерявших с ней всякую связь – в историческом времени либо, как его иногда называют, эмпирическом, или профаническом.

Итак, рассуждая о вневременнóм, о времени вечности явно или неявно привлекают идею циклических повторений, подразумевают её, опираются на неё. Почему? Просто-напросто потому, что с помощью этой идеи проще всего «объяснить», каким образом потусторонний, однако изменчивый мир может всегда оставаться собой, быть вечным. Течение времени в вечности, жизнь и события во вневременнóм оказываются представимы.

При этом заметим, что циклические повторения схожего, отличающегося лишь несущественными частностями, подразумеваются почти всегда, бесконечные повторения одного и того же вплоть до любых мелочей очень редко, а круговое течение времени и, соответственно, вечное возвращение практически никогда, хотя для уразумения связи времени с вечностью эта концепция и наиболее адекватна.

Не обращаются к данной концепции, видимо, потому, что её подлинный смысл некогда был утерян, и с тех пор, уже очень давно, она представляется слишком надуманной и неубедительной, в лучшем случае непонятной. Особенно ныне. Ведь техногенному человеку трудно, почти невозможно почувствовать и понять, что окружающий мир, да и он сам, прежде всего причастны именно к вечности, а не к ничто.

Провозвестники, последователи и исследователи

Всякая захватывающая мифологема, доктрина, философия, имеет своих провозвестников, основоположников, имеет последователей и сторонников, а также исследователей, толкователей, оппонентов. Благодаря им, передаваясь от поколения к поколению, мифологема существует столетия, тысячелетия, неважно, считают её истиной и реальностью либо всего лишь музейным примером верований и заблуждений.

Происхождение новой идеи, позиции, мысли, прежде всегда связывали со сферами божественными, метафизическими. Древние греки не сомневались, что философы посылаются им богами, в традициях авраамических через пророков людей наставляет сам Бог, в индуизме, буддизме изначальное, вечное, неизменное врывается в мир через освободивших свой ум от земного подвижников и аскетов.

Ныне же чаще считают, что учёный, философ, провозгласивший новую истину, до всего додумался «сам». Но непонятно, что значит «сам» и каким именно образом он «додумался» до нового и неожиданного, а также где была истина, пока он её не открыл, – откуда она вообще взялась, кем или чем установлена, почему и зачем такова.

Подлинный провозвестник нового взгляда на мир черпает силу и знание прежде всего из запредельного, необъяснимого, иррационального, а вовсе не из багажа человеческих достижений и постижений. Новая истина является не из предыстории как очередная ступень «процесса развития», а прямо из сфер иных. Такая истина не нуждается в рассудочных доказательствах или опоре на прежние авторитеты, так как её убедительность следует из неё самой, из её ясности и очевидности. Поскольку иррациональное, запредельное постигается не рассудочно, а лишь через причастность к нему, неудивительно, что провозвестие поначалу обычно не принимается и кажется современникам противоречивым и путаным, даже безумным.

Последователи, ученики суть причастные к новому знанию, благодаря которым новая мифологема, концепция, мысль, получает должные обоснования, развивается и углубляется, преображает мир, утверждается на века.

В свою очередь исследователи, толкователи и оппоненты – это те, кто смотрит на изучаемую ими мифологему извне, не имея почти никакой или совсем никакой причастности к ней. То есть они анализируют мифологему исключительно со своей точки зрения. Хотя осторожный и честный исследователь старается изложить всё как есть, ничего не навязывая от себя, он всё равно излагает именно своё, а не другое мировоззрение, всё равно говорит от лица этого, а не другого мира.

Перестать быть фанатиком собственных знаний, увидеть вдруг мир как тайну из тайн и благодаря этому обрести способность свободно перемещаться от мифологемы к мифологеме может лишь тот, кто прислушивается к интеллектуальной интуиции, а это уже не исследователь.

Что касается учения о вечном возвращении, то в контексте сказанного, обращаясь в прошлое, мы имеем дело лишь с его толкователями, исследователями и оппонентами, которые при всём уважении понимают его не иначе, как в сравнении с белкой в колесе. А оно не таково. От провозвестников и последователей дошло до нас мало, да и то в основном в пересказах других. То есть «нить традиции» прервана. Поэтому раскрыть суть учения, обращаясь к наследию прошлого, весьма затруднительно, а то и вообще невозможно.

Второе рождение вечного возвращения

Тем не менее, при всей невозможности реставрации, это учение в наше время вдруг получило второе рождение, новую жизнь. Именно новую жизнь. То есть из обрывочных упоминаний, путаной критики, вульгарных трактовок и как будто бы очевидной нелепости и несостоятельности его основных положений оно вдруг превратилось в нечто могущественное и таинственное, имеющее силу и власть. Произошло это исключительно благодаря Фридриху Ницше. Даже не вникая в суть дела, считая его пассажи о вечном возвращении «всего лишь» поэзией, нельзя не почувствовать суггестии той стороны, явленной как этот мир.

Но каким образом учение это получило второе рождение? Разумеется, Ницше были известны рассуждения о вечном возвращении античных и средневековых философов. Вот его собственные слова:

«Учению о „вечном возвращении“, то есть о безусловном и бесконечно повторяющемся круговороте всех вещей, – этому учению Заратустры вполне могли научиться когда-то ещё у Гераклита. Следы тому можно найти по крайней мере у стоиков, унаследовавших от него почти все свои основные представления» («Ecce homo». Рождение трагедии, 3).

Кое-что Ницше мог почерпнуть также в текстах восточных, но сказать, что учение им взято из книг – понято и восстановлено по намёкам, обрывочным текстам и пересказам, потом переосмыслено и приложено ко всей его философии, причём как центральная и наиважнейшая часть, – никак нельзя. Ницше не последователь и не комментатор чего бы то ни было, тем более не скрупулёзный исследователь: всё, что он когда-либо и где-либо написал, по его выражению, «написано кровью», то есть пережито всем существом. Ретрансляция «чужих» мыслей, даже и глубочайших, хорошо понятых и хорошо пересказанных, для Ницше совсем невозможна: он искал подлинных знаний не в книгах, а в собственном духе, душе, в непосредственном постижении. Поэтому он провозвестник, первоисточник. Будучи таковым, для подтверждения своих мыслей он никогда не ссылается на авторитеты, не подкрепляет сказанное никакими цитатами из текстов фундаментальных, как это делают последователи и исследователи. Для него только сама мысль, точнее, только пережитая мысль, в состоянии подтвердить или опровергнуть себя, раскрыть свою подлинную глубину.

Хотя учение о вечном возвращении было по книгам известно Ницше давно, до какого-то момента ни в каких его записях не прослеживается ни малейшей попытки вникнуть в суть этого учения, разобраться в его положениях. Он просто не замечает его, проходит мимо. Надо полагать, учение ещё не было пережито, раскрыто: до времени мёртвая формула. Потом неожиданно оно в один миг превращается в «глубочайшую мысль», в «мысль мыслей», в «вершину созерцания», в основу его философии. Теперь это не чисто рациональная мысль, не абстрактная игра ума, но пережитая всем существом реальность, иная реальность… Как такое возможно и что, собственно, произошло?

Произошедшее называется озарением. Озарение снизошло на Ницше во время прогулки у озера. Ему вдруг стал ясен, открылся весь тайный смысл вечного возвращения. Философ пишет об этом так:

«Теперь расскажу я историю Заратустры. Основная концепция этой работы, мысль о вечном возвращении, эта высшая формула утверждения (die Bejahung), которая вообще может быть достигнута, относится к августу 1881 года: она набросана на листке бумаги с подписью: „6000 футов по ту сторону человека и времени“. Я шёл в тот день лесами у озера Сильваплана; у могучего пирамидального камня поблизости от Сурлея остановился. Там и пришла ко мне эта мысль…» («Ecce homo». Так говорил Заратустра, 1).

То есть совершенно ясно, что в данном случае речь идёт не о завершающей стадии долгих исследований и размышлений, не об окончательном резюме, а о внезапном открытии, неожиданном и радикальном. Можно назвать это откровением, озарением или прозрением, инспирацией или инициацией, но суть дела одна: внезапно пришедшая мысль, которая есть и разгадка, и вместе с тем, наоборот, обнажение тайн бытия, раскрыла мир в совершенно ином свете, преобразила его.

Что было постигнуто Ницше в прозрении?

Ответ очевиден: причастность мгновения, мира и времени к вечности.

То есть было постигнуто знание, отлично известное в давние времена, но недоступное ныне.

Описать, тем более разъяснить прозрение, разумеется, невозможно; его можно лишь зафиксировать, обозначить каким-нибудь символом, фразой. Ницше выбирает точное и очень короткое словосочетание, не содержащее прямого намёка ни на причастность мгновения к вечности, ни на раскрытие всего мира в целом как неизменного и запредельного, пребывающего во вневременнóм измерении. «Вечное возвращение», – он говорит. То есть вечное возвращение для Ницше – это не какая-то хитроумная космологическая концепция, а просто название, вербальная фиксация его глубочайшего прозрения.

Чтобы проиллюстрировать и уточнить, что, собственно, имеют в виду, когда говорят о прозрении, откровении, инспирации, приведём разъяснения самого Ницше.

«Имеет ли кто-нибудь из живущих в конце девятнадцатого столетия ясное представление о том, чтó поэты сильных эпох называли инспирацией? Если нет, я расскажу. При малейшем оставшемся суеверии действительно трудно избавиться от впечатления, что становишься только инкарнацией, лишь глашатаем или медиумом могущественных сил. Понятие откровения, то есть когда нечто внезапно, с невыразимой убедительностью и во всех тонкостях, становится видимым, слышимым, когда оно поражает и потрясает до самых последних глубин, – это просто описание фактов. Слышишь, но ничего не ищешь, берёшь, но не спрашиваешь, кто даёт; как молния вспыхивает мысль, с необходимостью, в форме, не допускающей даже тени сомнений, – у меня никогда не было выбора. Экстатическое состояние, чудовищное напряжение которого подчас разрешается в потоки слёз, при этом шаги невольно становятся то стремительными, то замедленными; вне себя совершенно, но невероятно отчётливо сознаёшь бесчисленные волны тончайшей дрожи, нисходящие до пальцев ног; глубина счастья, где самое мучительное и самое мрачное – не противоречие, но некое обязательное условие, своего рода вызов – некий необходимый цвет внутри избытка света; инстинкт ритмических связей, которому открыты далёкие пространства форм, – продление глубочайшего напряженного ритма, потребность в нём, есть как бы мера могущества инспирации, своего рода уравновешивание её напора и напряжения… Всё происходит ни в коем случае не по собственной воле, но как бы в урагане свободы, безусловности, власти, божественности… Полнота и точность явившегося образа, символа – самое удивительное; перестаёшь понимать, чтó есть образ, чтó символ: всё предстаёт как самое верное, самое близкое, как наипростейшее выражение. Поистине кажется, если вспомнить слова Заратустры, что вещи сами приходят и предлагают себя в символы. („Сюда, в твоё уединение, приходят все вещи, ласкаются к речи твоей и льстят тебе: так хочется им тебя оседлать и покататься на спине твоей! Оседлав любой символ, отправляешься ты к любой истине. Здесь, в уединении, открываются перед тобой слова и ларцы слов всякого сущего; всякое сущее хочет здесь сделаться словом, всякое становящееся – научиться у тебя говорить“.) Это мой опыт инспирации; я не сомневаюсь, пришлось бы вернуться на тысячи лет, чтобы кого-нибудь отыскать, кто мог бы сказать: этот опыт также и мой» («Ecce homo». Так говорил Заратустра, 3).

Основная концепция книги «Так говорил Заратустра»

Несмотря на колоссальное значение, которое Ницше придавал вечному возвращению, написал он о нём поразительно мало, почти ничего. Но и из этого малого только часть относится собственно к данной концепции, остальное – разного рода намёки на её невероятную силу и глубину, намерения в скором времени приступить к её разъяснению и раскрытию, эскизы и планы построения на её основе радикально иной философии и тому подобное. Поначалу Ницше вообще не хотел ничего говорить о своём открытии и делиться столь грандиозной концепцией с не готовым к тому человечеством. Во всяком случае, он намеревался молчать ближайшие десять лет, в течение которых собирался как следует осмыслить её. Но этого не получилось: новая мысль так или иначе прорывается сквозь все его последующие сочинения, наброски и личные записи, а иногда возвещается и прямым текстом.

Надо заметить, что, размышляя о вечном возвращении, Ницше не уделяет никакого внимания обоснованиям его истинности, не ищет аргументов и доказательств его безупречности. Если он и бросает взгляд в эту сторону, то лишь мимоходом. Сюда относится, например, найденная в его личных бумагах заметка об аналогии мира с игральными костями: при конечности числа выпадающих комбинаций любая из них рано или поздно должна повториться, и, следовательно, при бесконечном времени вся последовательность всех комбинаций будет повторяться снова и снова («Черновики и наброски Ницше». Начало 1888, 14[188], 5). Данную заметку обычно интерпретируют атомистически: будто речь идёт о комбинациях атомов в масштабе Вселенной, что совершенно неверно, так как Ницше относился к атомизму, тем более современному, без особенного энтузиазма и в самóй этой заметке предлагает воображать мир не как атомы и пустоту, а как колоссальную, но ограниченную силу, единую, но в то же время данную в виде множества средоточий энергий, различных сил, физических и духовных, мыслимых и немыслимых, непрерывно изменяющихся, перетекающих одна в другую и заполняющих всё пространство, не терпящее пустоты. Не вызывает сомнений, что при таком представлении мира его аналогия с игральными костями крайне условна. Правда, Ницше только приводит подобную аналогию и никоим образом не развивает её, тем более не преподносит как строгое доказательство вечного возвращения. Как и зачем доказывать очевидное? Открывшееся, ставшее очевидным, доказывает и утверждает себя своей собственной силой, преображающей мир, а не логическими умозаключениями.

Поскольку речь идёт об откровении, понятно, что все высказывания Ницше о вечном возвращении, неважно, развернутые или до крайности лаконичные, предельно точны: мы это увидим, когда будем рассматривать их.

Считал ли сам Ницше эту концепцию истиной? Некорректный вопрос. Не какова истина на самом деле, а какой мы хотели бы её видеть – вот что стóит понять и решить прежде всего. То есть для начала наиважнейшее: поиски высшей надежды своей – не истины абсолютной, а того, чего мы хотели бы в вечности. Но для этого надо сначала расширить открытый нам мир до последних границ фантастического и умозрительного. Допустим, мы сможем вообразить жизнь в вечности, к которой в последней своей глубине стремится душа, или поймём, что не в состоянии этого вообразить. Не будет ли то и другое лишь выдумкой, грёзой, не имеющей никакого отношения к реальному миру, тем более к нашей судьбе в вечности? То есть может ли постижение умозрительных горизонтов и созидание в сфере свободной фантазии изменить нас самих, а затем и весь мир?

«Даже если круговращение мира – лишь вероятность иливозможность, сама мысль о возможности тоже способна нас потрясти и изменить, а не только чувства и определённые ожидания! Сколь сильно действовала возможность вечного проклятия!» («Nachgelassene Fragmente 1880—1882» // KSA. Bd. 9. 11[203]).

Отбросить уверенность в реальности привычного мира, постичь его как воплощённую мысль и вслед за тем допустить возможность кажущегося абсурдным и невероятным – вот первый шаг к воображаемому и фантастическому. Лишь при этом условии может пробудиться его скрытая сила, способная смести окружающий мир и утвердить вместо него совершенно иной в качестве новой реальности. И вопрос здесь не в истинности одного или другого, а в принятии, поиске или же созидании ориентации, отвечающей глубочайшим порывам души, и в движении в выбранном направлении.

Выше мы приводили высказывание Ницше, где он заявляет, что основная концепция книги «Так говорил Заратустра» – это мысль о вечном возвращении. В каком смысле «основная концепция»? Она – это центральная идея, которая должна быть раскрыта?

В таком случае почему же о вечном возвращении прямым текстом сказано в книге так мало?

Видимо, Ницше имеет в виду немного другое: что вся книга основана на этой концепции и без неё невозможна и что поэтому концепция так или иначе всюду присутствует между строк, выражается иносказательно, стоит за важнейшими образами, мыслями, настроениями, высказываниями, афоризмами.

Действительно, если, положим, вычеркнуть из книги всё сказанное о вечном возвращении прямым текстом, его присутствие не пропадёт, даже не преуменьшится, и оно по-прежнему останется основной концепцией книги.

Поясним этот важный момент. Например, возможно ли без подобной концепции с такой верой и страстью ориентироваться на эту жизнь, на этот мир, быть философом безусловного мироутверждения? Вряд ли, поскольку есть смерть, поскольку весь мир преходящ. Перспектива иного, загробного, потустороннего не может не волновать. Зыбкость и тленность, неизбежное исчезновение данного мира и вместе с ним нас самих хорошо всем известны и ещё лучше известны философам, особенно величайшим. Как тогда можно верить в сей мир? Ницше, однако, с явным презрением относится к ненавистникам жизни, ко всем мечтающим о мире ином. Философию потустороннего, метафизику, рассуждения об инобытии он считает болезнью и ерундой.

«Вот они, чахоточные душой: едва родившись, уже начинают умирать и жаждать учения усталости и отречения…

Встречается им больной, или старик, или покойник, и тут же заявляют они: „Жизнь опровергнута!“.

Но опровергнуты только они сами и глаза их, что видят лишь один лик сущего» («Так говорил Заратустра». О проповедниках смерти).

Лик обречённости, ужасающий лик, проступает всюду, везде, если считать, что весь этот мир в скором времени отправится в небытие. В перспективе грядущего небытия как прекрасное, так и безобразное блекнут, теряют и силу, и мощь, становятся призрачными и эфемерными. Всё сущее кажется угрожающей галлюцинацией, миражом, положиться нельзя ни на что, принять этот мир невозможно. Это понятно.

К тому же страдания, которыми полон сей мир. «Всё бытие – пылающая скорбь» – до такой крайности доводил Густав Майринк исходную доктрину буддизма «страдание есть». Доктрину саму по себе глубочайшую, тем более провозглашённую при безусловном признании иллюзорности множественного бытия.

Но что же Ницше имеет в виду под другими ликами сущего?

Вариант первый. Мир полон высоких моментов, полон роскоши и красоты – лик жизни в расцвете: бег чёрной пантеры, фаланга спартанцев, Афродита выходит на берег из пенистых волн, просто изящный букет на окне, встреча влюблённых… Но для признания мира этого недостаточно – мимолётность любого расцвета, величия, славы привносит во всё сожаление, страх и печаль: максимум, что возможно – забыв обо всём, о прошлом и будущем, захотеть остановки мгновения. Немало, но вовсе не всё.

Другой вариант. Сущее – это то, посреди чего мы находимся, действуем и живём. Весь этот мир радикально влияет на нас, а мы на него. Плох данный мир или хорош, иллюзия он или реальность, но отрицать его невозможно, поскольку мы в него полностью вовлечены и в состоянии действовать, созидать, постигать исключительно в нём и через него. Мир как средство для постижения истины, земной и небесной, – возможный девиз варианта второго. Однако и эта позиция, как и предыдущая, несовершенна, ибо все наши открытия и постижения тоже когда-то угаснут и пропадут, как и весь мир.

Третий вариант, так сказать, героический. Сознавая всю обречённость, непреодолимость земного или небесного рока, ведущего нас от рождения к расцвету, затем к угасанию, смерти, всё равно придают высоким мгновениям величайшую ценность. Да, всё исчезнет и, может быть, прямо сейчас. Да, всё вообще пропадёт, в том числе это мгновение и его высочайшая высота. Да, за любым эпизодом и действием, за всем бытием стоит тень ничто. Ну и что? Есть только здесь и теперь и более ничего, и, как бы там ни было, в данный момент свершится пусть то, что мы полагаем ценнейшим, единственно верным, чего мы желаем сильнее всего. Трагедия, близость развязки, конец, но вместе с тем торжество непокорного духа над роком, над силами света и тьмы.

Кримхильда, меч Зигфрида в её беспощадной руке – и Хаген лишается головы: возлюбленный отомщён. Пусть приближается белый от ярости Гильдербранд, готовый сразить и её. Но к Зигфриду на тот свет она отправится лишь через секунду, в другое мгновение, которое близко, но не наступит как будто вообще никогда: время застыло, миг остановлен – безмолвие, бесконечность, трагедия и торжество…

Четвёртый вариант обращения к здешнему, самый простой. Любви к жизни может способствовать удача, успех, благополучие, страсть, да и вообще любая привязанность к этому миру. Равным образом может способствовать страх перед смертью, особенно перед тем, что наступит потом: чтобы не смотреть в эту бездну, обращаются к миру сему, забываются в нём.

Тот вариант или другой, та или иная позиция, но если стремление к утверждению этого мира основывается на подобных чувствах, намерениях, взглядах и состояниях, то серьёзных сомнений не избежать, ведь власть времени абсолютна и ни для чего здешнего нет места в вечности.

Ницше поэтому и не исходит из перечисленных или аналогичных соображений, желаний и настроений, а строит свою философию более основательно: сначала фундамент, потом уже дом. Если за яркими, полными жизни ликами сущего, причём какими угодно, стоит доктрина вечного возвращения всех вещей, стоит понимание причастности мгновения к вечности, то все эти лики оказываются неомрачёнными. Они приобретают определённость и ясность, убедительность, силу и мощь. Не меньшую мощь, чем грядущая смерть отрицающих мир.

Вечность, стоящая за всеми вещами, раскрывает мир как отражение запредельного, божественного измерения, недвижного и нерушимого, не постижимого здесь. Привычное преображается в трансцендентное, мимолётное – в непреходящее. Всё становится ирреальным, но тем самым, наоборот, абсолютно реальным.

Целое и части, любой эпизод и вся наша жизнь, былое и настоящее, травинка и всё мироздание предстают как одно.

При этом мироздание в целом – не альтернатива ничто, но сосуществует с ним вместе. Ведь само ничто не свидетельствует о себе – о нём свидетельствует лишь сущее, мир, бытие. «Для» ничто и «внутри» самого по себе ничто нет никакого ничто, оно есть только «для» и «внутри» бытия. То есть именно бытие открывает ничто. Соответственно, и наоборот – неуловимое, однако присутствующее всюду ничто открывает нам бытие, поскольку без своей метафизической противоположности бытие было бы непостижимо. Ничто не приходит на смену бытию и бытие не приходит на смену ничто – они неразрывны. То есть не ничто и не самозабвенное бессознательное бытие наша окончательная перспектива, а присутствие, сложная жизнь меж этих бездн: бытия и ничто.

Причастная к нерушимому мирозданию, к вечности жизнь не может быть опровергнута. Отсюда вся ценность и значимость этого мира, необходимость его созидания, действия здесь и теперь – там, где мы есть, вместо грёз об ином.

Именно в этом смысле – как «высшая формула утверждения» этого мира, как начало начал философии миро-утверждения вечное возвращение и является основной концепцией книги «Так говорил Заратустра», да и всех последующих сочинений Ницше.

Понятно, что всюду, где Ницше говорит о вечности как о наивысшем своём постижении и устремлении, подразумевается и вечное возвращение, и равным образом наоборот: при любом упоминании о вечном возвращении подразумевается также и вечность. Одно и другое постигаются друг через друга, одно и другое неразделимы. Иногда они даже встречаются в одной фразе.

«О, как не стремиться мне страстно к вечности и к брачному кольцу колец – кольцу возвращения?» («Так говорил Заратустра». Семь печатей).

Вечное возвращение Ницше: главные положения

Равенство или тождество?

«Я возвращаюсь вместе с этим солнцем, этим орлом и этой змеёй – не к какой-то новой жизни, или лучшей жизни, или похожей жизни:

– я вечно возвращаюсь к этой же самой жизни, в самом большом и также в самом малом…» («Так говорил Заратустра». Выздоравливающий, 2).

Сказано достаточно ясно: не к новой или похожей, а именно к этой же самой жизни. Тождество, однако, возможно лишь при условии течения времени по кругу, иначе получится всё же другая, новая жизнь, пусть точно такая до мелочей.

Прямая или круг?

«…Само время есть круг», – констатирует карлик (Там же. О видéнии и загадке, 2). «Путь вечности – кривая», – провозглашают его звери (Там же. Выздоравливающий, 2). Хотя то и другое говорит не сам Заратустра, и карлик, и звери выражают учение верно – все претензии к ним Заратустры связаны не с выражением, а исключительно с пониманием учения.

Повторение как приближение к возвращению

Хотя Ницше и говорит не о новой, а именно об этой же жизни, он нигде не акцентирует внимания на разнице между повторением и возвращением. Более того, он вполне может сказать, что всё, имеющее место сейчас, уже некогда было, что данную жизнь, настоящую и прошедшую, мы должны будем прожить ещё раз, ещё несчётное число раз. Поэтому идея циклического повторения, пусть того же самого, так или иначе приходит на ум.

Видимо, потому, что мышление и язык принадлежат становлению, сами являются становлением и не приспособлены для выражения выходящего за их пределы. Диалектические положения воспринимаются плохо, противоречия не уживаются между собой, парадоксальное оказывается недоступным воображению и переживанию. Единое и одновременно многое; мимолётное и одновременно вечное; сущее, но вместе с тем и несущее; прошлое и вместе с тем настоящее и тому подобное хоть как-то понятны лишь интеллектуальной интуиции.

Ницше же хочет, чтобы его провозвестие как шквальный огонь врывалось и в разум, и в чувства, и в ощущения – во всё существо познающего и представало как наияснейшая очевидность на всех планах и уровнях.

«И этот лунный свет меж деревьев, и этот паук, и я сам… это мгновение уже было когда-то и возвратится опять, несчётное число раз» – это можно понять прямо с ходу, без рассуждений.

Не повторение, а возвращение того же мгновения или же формулу «самое далёкое прошлое открывается нам как настоящее, они суть одно» тоже можно понять, но во внутреннем уединении и тишине, при сосредоточении глубочайшем.

Ницше не вдаётся в диалектические сложности и не погружает читателя в теологические парадоксы, считая достаточным сказать, что «в следующий раз» вернётся именно эта самая жизнь.

Хотя это и не совсем идея течения времени по кругу, всё же её приближение. Ведь тезис «эта самая жизнь» предполагает, что отсутствие знания (воспоминания) о прошлой жизни, свойственное нам в нынешней жизни, сохранится и в следующей. То есть мы как не знали, так и не знаем, что каждое мгновение уже было когда-то и повторится опять.

Речь здесь идёт исключительно о непосредственном знании, несомненном и очевидном, – логических заключений и рассудочных соображений, доказывающих, что в данный момент повторяется некогда бывшее, разумеется, недостаточно. Недостаточно и редкого, но всем известного чувства, когда вдруг начинает казаться, что происходящее в данный момент безумно знакомо, что оно уже было и прежде – быть может, во сне или когда-то давно. Недостаточно потому, что интерпретировать это мистическое чувство можно по-разному, не обязательно как повторение или же возвращение бывшего.

Ну а если мы твёрдо не знаем, проживаем мы эту самую жизнь впервые или уже проживали её множество раз, то и не можем иметь никаких особенных переживаний, вытекающих из её повторения, например, не можем испытывать скуки или отчаяния из-за безысходности нескончаемых повторений.

Поэтому повторение, но именно этой же жизни – не совсем повторение, ведь мы проживаем её всегда будто заново, как в первый раз, не имея понятия о повторении. Можно сказать, что повторение этой же жизни, повторение в точности того же самого – своего рода промежуточная позиция между повторением схожего и возвращением того же. Равенство, даже больше, чем равенство (из-за неведения о прошлых циклах и кажущейся уникальности каждого мгновения), но всё же не тождество. Такого, понятно, не существует, но как художественный образ, имеющий отношение и к повторению, и к возвращению, вполне допустимо.

Повторение того же самого куда проще представить себе, пережить, чем осмыслить, обосновать. С возвращением наоборот – его куда проще логически обосновать, нежели пережить.

Хотя повторение того же самого и обладает завораживающей глубиной, оно всё же кажется надуманным и искусственным, малопонятным, ведь эта жизнь представляется нам неповторимой и уникальной. Но будучи понято как возвращение, когда мгновение не повторяется, а возвращается к самому себе, сливается с бесчисленными такими же точно мгновениями и предстаёт как одно – как одна и та же точка на круге времён, повторение того же самого раскрывается в ином ракурсе и становится убедительным, приобретает вес. Если подразумевается возвращение, и уникальность мгновения, и всё остальное встаёт на свои места.

Поэтому мы и говорим, что концепция повторения, но именно этой же жизни – известное приближение к мысли о возвращении всех вещей. Причём приближение, которое понять и представить себе, пережить всё-таки проще, чем саму эту мысль.

Даже если мы не понимаем смысл возвращения и не имеем его в виду, то, в принципе, и одна только мысль о повторении этой же жизни вполне может привести нас туда, куда нужно – к постижению причастности мгновения к вечности.

Вообще, продвижение от повторения схожего к повторению того же самого и затем к возвращению того же самого кратко можно выразить так. Повторение добавляет во все феномены элемент земли: чем чаще видят одно и то же, чем на более длительное время задерживают на нём взгляд, тем более реальным оно представляется. В свою очередь повторение того же добавляет всему много больше реальности, чем повторение схожего, так как все формы и действия жёстко фиксированы, не допускают никаких вариаций, всегда предстают неизменными, сами собой. Возвращение же не просто добавляет ещё больше реальности, чем повторение того же: преображая сей мир, оно окончательно делает всё абсолютно реальным.

Две вечности и круговое течение времени

С вечностью обычно связывают нерушимое и неизменное, изначальное и всеобъемлющее – Бога, Бытие, Истину, недоступный реальный мир. Тем не менее в традициях креа-ционистских нередко рассматриваются концепции двух вечностей – одна «до» творения и другая после гибели преходящего мира, куда добавляются ещё, например, вечные рай и ад, сотворённые бессмертные души и прочее. Различие вечностей «до» творения и после окончательного утверждения «нового неба» и «новой земли», разумеется, приводит ко множеству теологических сложностей, неразрешимых. Поэтому даже для креационизма весьма характерны попытки всё же соединить две вечности в одну. Сюда относится, к примеру, положение, что творение свершается не во времени, а в вечности, и потому только для нас, погруженных в сей преходящий мир, оно представляется состоявшимся в изначальные времена; на самом же деле во вневременнóм измерении оно не некогда было, а просто есть. В связи с этим иногда говорят, что мир творится в каждый момент. Так или иначе, но две вечности крайне проблематичны, отсюда стремление ограничиться всё же одной.

Однажды Заратустра остановился у ворот, через которые пролегал путь, и обратился к карлику, спрыгнувшему с его плеч и усевшемуся на камень, со следующими словами:

«„Взгляни на эти ворота, карлик! – продолжал я. – У них два лика. Два пути сходятся здесь: ещё никто не проходил по ним до конца.

Вот длинная дорога назад – она длится вечность. А та длинная дорога, уходящая за ворота, – это другая вечность.

Они противоположны, эти пути, и упираются лбами друг в друга, причём как раз здесь, у этих ворот. Над воротами написано: ʻМгновениеʼ.

Но если кто-нибудь отправится по одному из путей и станет идти всё дальше и дальше, считаешь ли ты, карлик, что эти пути так и будут вечно расходиться?“» («Так говорил Заратустра». О видéнии и загадке, 2).

Особенно не задумываясь, карлик ответил, что всё прямое обманчиво и само время есть круг, а значит, эти пути смыкаются в бесконечности. Однако вместо того, чтобы похвалить карлика за правильный ответ, Заратустра разгневался и бросил ему: «Не так-то всё просто». Потому что карлик лишь понял логически, но вовсе не пережил эту труднейшую мысль. Ограниченный рассудочным пониманием, не пребывая в мгновении всем существом, карлик вообще не почувствовал дыхания двух страшных бездн, о коих шла речь.

Между тем позади них пролегала дорога, пришедшая прямо из вечности, с той стороны. Все неисчислимые времена, всё некогда бывшее уже было пройдено, преодолено. Но если время не имеет начала и дорога назад бесконечна, то её невозможно пройти – её невозможно было пройти… Если же время имеет начало, происходит из вечности— если, как учат теологи, «было время, когда времени не было», то всё ещё хуже: тогда получается, что изначальная вечность каким-то образом содержит в себе преходящее, что она вовсе не есть нечто недвижное и неизменное, что «когда-то» она вдруг разверзлась и была нами пройдена, преодолена. Это первая бездна – вечность, лежащая позади, которую никак невозможно преодолеть, но которая, однако, преодолена.

Дорога за воротами также ведёт в вечность. Это бездна вторая. Если время не имеет конца, то наше движение в сторону будущего вообще не движение, так как, двигаясь в направлении бесконечности, мы никоим образом не приближаемся к ней: она всегда и вовеки остаётся недостижимой, «отстоящей от нас одинаково далеко». То есть дорога непреодолима – её невозможно будет пройти. Другими словами, хотя она и уходит в вечность, тем не менее к ней не ведёт. Если же время когда-то закончится и наступит новая вечность, причём благодаря свершившемуся во все годы, века и эпохи, отличная от той, что была прежде мира, то неясно, каким образом эта новая вечность может родиться из времени, то есть почему она должна обрести свой окончательный, законченный вид лишь при посредстве преходящего мира, который к тому же в конце концов обречён на полное небытие? Вечное и бесконечное не рождается из преходящего и конечного, скорее наоборот.

Поэтому, а также по многим иным тайным причинам, пребывая в мгновении, зажатом меж этих бездн, открытый их магической и метафизической силе, Заратустра ставит вопрос: то, что лежит позади, и то, что ещё предстоит, – это одна и та же вечность, объемлющая весь этот мир, всё бытие, или исток и исход противоположны и пути к ним расходятся?

Поясним этот вопрос простым, даже вульгарным примером. Рассмотрим не космос, а частную жизнь и нынешнее верование в то, что до рождения нас просто не было, – мы были ничто, не будет нас и после смерти – мы снова станем ничто [6].

Понятно, что ничто позади и ничто впереди – это одно и то же ничто, поскольку различных ничто не бывает: ничто есть ничто, и оно лишь одно. То есть начало и конец жизни совпадают, так как разрешаются в ничто, которое, кстати, оказывается превыше времени, вечности, Бога, истины и бытия, превыше всего, поскольку ничего из этого не имеет над ним никакой власти. Что это за точка, из которой мы вышли и в которую уйдём, в которой начинается и в которую возвращается время? И не оказывается ли в таком случае траектория времени замкнутой кривой?

Вопросом о возможной направленности расходящихся из мгновения противоположных путей к одному и тому же истоку, исходу Заратустра намекает на следующую мысль. Если вечность одна, прошлое и будущее необходимо смыкаются в ней, соединяются, являются одним и тем же. Прошлое и будущее во всеобъемлющей вечности оказываются неразличимы. Оба пути не расходятся, но стремятся друг к другу, даже сливаются в один путь. А каким образом это возможно, лучше всего поясняет круговое течение времени. Иными словами, представление времени в виде круга, кольца крайне удачный символ для объяснения и обозначения единства прошлого и будущего в вечности. И, конечно, не только такого единства…

Против двух бесконечностей приводят ещё и такой аргумент: течение времени постоянно отнимает мгновение за мгновением у бесконечности впереди и прибавляет их к бесконечности позади. То есть одна бесконечность при бесконечном течении времени должна нескончаемо убывать, тогда как другая возрастать. Понятно, что бесконечность не может ни убывать, ни возрастать, но при бесконечности процесса вычитания или прибавления дело становится недоказуемым и неочевидным, всё погружается в противоречия и абсурд. Тем более что при воображаемом смещении настоящего мгновения в изначальную прошлую бесконечность или же в будущую, окончательную, мы снова приходим к одной бесконечности, которая вся простирается впереди или же позади.

Чуждый экзистенциальному соприкосновению с тайной мгновения, времени, вечности, карлик не понимает вопроса Заратустры и, соответственно, не понимает намёка на происхождение формулы «время есть круг». Поэтому Заратустра ставит вопрос иначе, как бы вовлекая карлика в экзистенциальный подход, но на самом деле просто сам погружается в этот вопрос, а затем углубляется в вечное возвращение, забывая о карлике, который в конце концов и вообще исчезает.

«„Взгляни, – продолжал я, – на это мгновение! От врат мгновения уходит длинная вечная дорога назад: позади нас лежит вечность.

Не должно ли было всё, что только может идти, некогда уже проходить этой дорогой? Не должно ли было всё, что только может произойти, когда-то уже произойти, свершиться и миновать?

И если всё уже было, что думаешь ты, карлик, об этом мгновении? Не должны ли были здесь некогда существовать также и эти ворота?

Не связаны ли все вещи так прочно, что это мгновение влечёт за собой всё последующее? А также – ещё и себя самого?

Ибо всё, что только может идти по этой длинной дороге за воротами, должно будет некогда снова по ней пройти.

И этот медлительный паук, ползущий в лунном свете, и сам лунный свет, и мы с тобой, шепчущиеся в этих воротах о вечных вещах, – не должны ли были все мы бывать тут и некогда прежде?

Не должны ли все мы возвращаться и снова идти по той дороге за воротами, что лежит перед нами… идти снова вдаль по той длинной и страшной дороге – не должны ли мы вечно возвращаться?“

Так говорил я, но всё тише и тише, ибо охватил меня страх от собственной мысли и от скрытой её глубины».

Заметим, что всё размышление происходит не как продвижение от одной достоверности к другой, не как выяснение и утверждение истины, а в вопросительной форме, как допущение возможности и умозрительное погружение в эту возможность.

Сначала Заратустра обращается в сторону прошлого. Если позади нас бесконечность, пройденная никто не знает как, то на этом пути всё, скорее всего, уже некогда было, а, повторившись хоть раз, с необходимостью должно было повториться бесконечное число раз. То есть на дороге, уходящей назад, где-то в далёком прошлом уже встречались и эти ворота, и этот лунный свет – встречалось и это мгновение, причём бесконечное число раз.

Но…

Хотя этот момент не акцентируется и специально не рассматривается, а проходит подтекстом, выраженным в использовании особых глагольных форм, обратить на него внимание необходимо: всё то же самое встречалось, вернее, встречается, отнюдь не в далёком прошлом, не где-то там, на линии времени, в былом и ушедшем, а именно здесь и сейчас.

«Не должны ли были здесь некогда существовать также и эти ворота?» – спрашивает Заратустра.

Почему «здесь» и где это «здесь»?[7]

Если слово «здесь» опустить, всё стало бы на свои места: речь шла бы о постоянно повторяющихся ситуациях: аналогичные, точно такие же ситуации уже некогда были, множество раз, и теперь повторяются вновь. Но говорится, что это мгновение и эти ворота встречались не где-то далеко позади или встретятся впереди, а встречались и ещё встретятся прямо здесь, прямо тут. Всё уже было, множество раз, но не в каких-то других местах бесконечного пути, а именно здесь, в этом самом месте. То есть это и есть эти самые ворота и это самое мгновение, бывшее прежде и предстоящее впереди. Преодолев бесконечность прошлого и будущего, которую невозможно преодолеть, карлик, луна, Заратустра снова вернулись в эту же точку пути, в это самое настоящее мгновение, которое из-за «прочной связи вещей» вновь вызвало к жизни себя. Впереди страшный путь в бесконечность и в конце его снова врата, эти врата… И снова – эта же ностальгия, этот же ужас вечности, это же предчувствие возвращения, его беспредельная глубина. От этой мысли и её чудовищных перспектив Заратустру охватил страх. И это понятно: испугаться здесь было чему. Потом рядом завыла собака, точно так же, как в детстве, – Заратустра узнал её вой. Мысль прервалась, всё вокруг изменилось: он был совершенно один среди мрачных утёсов в мертвенном свете луны…

Гипотезы о наивысшем мгновении великого года

Величайший год стоиков, круговорот всей Вселенной, начинается и заканчивается воспламенением: мироздание сворачивается в почти нулевое, но вместе с тем безграничное семя-первоогонь, из которого возникают сначала стихии, затем упорядоченные миры.

Существует ли на круге времён Ницше подобное уникальное мгновение, когда старый космос разрушен, а нового ещё нет, или же круг так и крутится, без конца изменяясь и возвращаясь к былому, без конца переходя от одного феноменального мира к другому?

Понятно, что ответ «да», равно как и ответ «нет», не противоречит концепции кругового течения времени, то есть оба ответа возможны. Хотя Ницше и не акцентирует этот момент (видимо, потому, что не желает углубляться в несвойственные ему богословские рассуждения), вопрос о наивысшем мгновении бытия всё же трудно обойти стороной, и он так или иначе проступает в подтексте. Иногда он заретуширован максимально, так что неясно, сказано «да» или же «нет». Вот, например:

«Всё уходит, всё возвращается – вечно катится колесо бытия. Всё умирает, всё вновь расцветает – вечно длится год бытия.

Всё разрушается, всё строится вновь – вечно возводится тот же дом бытия. Всё разлучается, всё снова встречается – вечно верно себе кольцо бытия» («Так говорил Заратустра». Выздоравливающий, 2).

Это можно понять как в смысле тотального разрушения и воссоздания всей Вселенной, так и в смысле разрушения и воссоздания каждой отдельной частности, когда Вселенная может и не сворачиваться в изначальное семя.

Иногда же кажется очевидным намёк на ответ положительный. Например:

«Ты учишь, что есть великий год становления, безмерно великий год; подобно песочным часам, должен он снова и снова переворачиваться, чтобы заново начинать течь и исчерпывать своё течение;

– при этом все эти годы равны самим себе, в самом большом и также в самом малом, и при этом мы сами в каждый великий год равны самим себе, в самом большом и также в самом малом» (Там же).

Из сравнения великого года с песочными часами следует, что он начинается и заканчивается: ведь когда-то песок иссякает, становление завершается, и необходимо перевернуть часы – начать счёт времени заново.

При этом сам момент переворота в высшей степени неординарный, поскольку в этот момент происходит превращение завершённого прошлого в предстоящее будущее: сосуд с песком перемещается снизу вверх, а пустой сосуд для приёма песка, наоборот, сверху вниз. Этот особый момент переворота часов однозначно ассоциируется с началом и концом течения времени, с началом и концом мира и требует основательной интерпретации…

Положим, наивысшее мгновение бытия действительно есть. Но вот является ли оно последней инстанцией всех стремлений, местом, где разрешаются все глубочайшие тайны, развязываются все узлы и всё достигает своего совершенства? То есть является ли это мгновение радикально отличным от прочих мгновений, важнейшим и самым значительным?

За прославление и приятие наивысшего мгновения бытия – начала и конца круга, когда мироздание полностью свёрнуто и существует лишь как возможность, потенция, семя, – можно привести, например, следующие аргументы.

1. Это мгновение потому высочайшее, что оно – изначальный исток и первопричина всего мироздания, поскольку последнее в нём содержится и из него же и разворачивается, как из жёлудя дуб.

2. Это мгновение вырывается из общего хода вещей, вырывается из пространства и времени, поскольку в нём ещё (или уже) ничего не происходит и нет никакого проявленного бытия. Это мгновение принадлежит «недвижной» вечности. И потому абсолютно реально.

3. Это мгновение – одновременно всё и ничто: нет вообще никакого феноменального мира и вместе с тем незримо присутствуют все миры.

4. В это мгновение открыта вся истина и все пути бытия: семя содержит всё как возможность.

5. Есть все основания трактовать это мгновение как неделимое и неизменное Единое, которое прежде многого.

Против придания особенной значимости такому мгновению и, соответственно, в качестве возражений на приведённые аргументы выдвигаются следующие доводы.

1. Поместив первопричину в какую-то точку на круге, пусть в высочайший миг бытия, мы всё равно не получим подлинной первопричины: она будет следствием свершившихся к этому мигу времён – вообще всех времён. То есть такая первопричина – это не Бог, это просто одно звено в общей цепи причин, хотя и действительно уникальное.

Будь то жёлудь, росток или гигантский дуб, во всех этих случаях мироздание уже создано, определено и предопределено, неважно, актуально или потенциально или же как сочетание того и другого.

Настоящая первопричина, которую лучше назвать метафизической причиной, должна быть трансцендентной всему, даже самому наличию бытия. Именно оттуда, из трансцендентного, только и может быть явлено вообще бытие, бытие как таковое, а также всё множественное бытие, наполняющее все пространства и все времена. Время и мир – подвижный образ вечности, однако лишь образ – лишь отражение, отблеск, а не сама вечность, всеобъемлющая, нерушимая и неизменная, трансцендентная преходящему миру.

Если же такой метафизической причины и чистой вечности нет вовсе – если время и мир ниоткуда и не взялись, а существуют всегда, неясно, каким образом мог возникнуть вопрос, обращённый к этой самой причине, за пределы не только мироздания, но и существования как такового, существования чего бы то ни было: откуда взялось всё, что есть, почему и зачем оно есть?

2. Мгновение начала и конца мира неизменно, пребывает в вечности и потому абсолютно реально. Это неоспоримо. Однако любое мгновение круга времён тоже неизменно и тоже в вечности, то есть тоже абсолютно реально. Правда, любое мгновение не только вне времени, но и во времени – не только вечно, но и преходяще, что делает его также и иллюзорным. Но то же самое относится и к мгновению, когда Вселенная свернута воедино, поэтому в смысле «реальности» это мгновение не стоит особенно выделять.

3. Если наивысшее мгновение – это всё и ничто, то любое другое мгновение – это нечто и всё, ведь из-за «прочной связи вещей» в любом мгновении тоже незримо присутствуют все миры. Только, бывает, их трудно увидеть, понять, различить из-за суггестии явленного в настоящий момент конкретного мира.

4. Чисто логически всеведению не может быть доступно всё, поскольку неведение, бесчисленные состояния неведения для него принципиально непостижимы, ведь постигнув неведение, став неведением, всеведение перестало бы быть собой. А каждый конкретный мир, любое мгновение круга времён, как и вообще любая форма, – это, по сути дела, ограничение неограниченного, то есть смешение ведения и неведения. Всякое сущее уникально и постижимо лишь им самим: чтобы понять какого-то человека, надо им стать – только в таком случае можно увидеть и пережить его ви́дение мира, его заблуждения и проблемы, порождённые личным и очень конкретным неведением. Без компонента неведения – без дозы глупости и без всякой тайны – немыслима жизнь, поскольку последняя есть предрассудки, стремления, ограничения, переживания, преодоления, а не застывшее ясное всё. Прославляя жизнь, защищая её, Ницше советует признавать, принимать также и неведение, даже стремиться к нему.

«Недостаточно сознавать, в каком неведении пребывают животные и человек: ты должен ещё иметь волю к неведению, учиться ему. Надо понять, что без подобного рода неведения была бы невозможна сама жизнь, что оно есть условие, при котором живое только и может развиваться и существовать: тебя должен окружать большой прочный колокол неведения» («Воля к власти», 609).

Другими словами, хотя в изначальное мгновение и открыты все пути бытия, постигнуть все тёмные тропы можно, лишь следуя этими тропами. То есть не только изначальное, но и любое мгновение хранит свою тайную тайну, любое мгновение непостижимо извне и уникально.

Заметим, что данная логика неприменима ко «всеведению трансцендентному», символически представляемому не мгновением бытия, не точкой окружности, а точкой, расположенной вне окружности – в центре неё. Такая позиция уже не захвачена круговым течением времени, она радикально вне времени и из неё круг виден разом и весь, как нечто единое, целое. Такое «всеведение» является одновременно и истиной, знанием всех путей бытия, и всеми тёмными тропами, которыми только следуют бесчисленные существа, то есть является и безграничностью, и всякой конкретностью.

В этом контексте и применительно к индивидууму наивысшим мгновением можно было бы назвать не мгновение разрушения и воссоздания мироздания, а мгновение постижения им трансцендентного горизонта, причастности к вечности, к единому, неизменному, всеобъемлющему бытию. При этом как окружающий мир, так и сам человек вполне могут остаться собой – раскрытия мироздания в целом и во всех частностях может и не произойти: неведение и всё конечное не обязательно должны вдруг исчезнуть, рассеяться в неисчерпаемом бесконечном.

5. Исходя из только что сказанного, а также по многим другим соображениям (например, потому, что наивысшее мгновение – первопричина возникающих мирозданий – не самодостаточно, поскольку с необходимостью вынуждено эти самые мироздания порождать) ясно, что трактовать наивысшее мгновение как простое, неизменное, вечное Единое весьма затруднительно, даже нельзя.

Хотя Ницше и не ввязывается в подобную полемику (тем более что никакой ответ для самой концепции вечного возвращения не является принципиально важным), он тем не менее намекает на предпочтение той точки зрения, что если начало и конец мироздания всё же и есть, это мгновение не является самым значительным и радикально иным по сравнению с прочими мгновениями. Все события всех времён, взятые вместе, – вот причина любого мгновения (в том числе и мгновения начала и конца великого года), и, соответственно, любое мгновение – это узел причин, из которого могут развернуться все эти события. То есть первопричина всего мироздания не сосредоточена в каком-то мгновении – она просто везде, действует в каждый момент.

«В каждый миг начинается бытие; вокруг каждого „здесь“ вращается сфера „там“. Центр – повсюду» («Так говорил Заратустра». Выздоравливающий, 2).

Гипотеза о новом рождении

Смерть, потом снова жизнь – вера почти всех народов почти всех времён. Но вот будет ли на том свете у нас какое-нибудь тело, органы чувств, сохранится ли наша индивидуальность, характер, осознание себя как себя, ведь без этого трудно представить жизнь?

Освободившись от тела, причём окончательно, душа направляется на Небеса или падает в ад – это один вариант. Рождается заново, в теле ином, возможно, растения или животного, какого-нибудь непонятного существа – другой вариант. На той стороне обретает новое тело, тонкое или грубое, похожее или непохожее на это земное. Воскресает в своём собственном теле, вновь смертном или отныне бессмертном. Реинкарнации, метаморфозы, воскресения, метемпсихоз.

Может ли душа существовать отдельно от тела? При безвозвратном уходе в небесные или иные дали, в неоплатоническое «Там»? Существует ли она при самóм перевоплощении, когда старое тело уже покинуто, а новое ещё не обретено?

Сначала, конечно, нужно хотя бы в самых общих чертах поразмыслить о том, что такое душа. Не будем рассматривать мнение, что души просто нет и за словом «душа» ничего не стоит, поскольку такая позиция до крайности парадоксальна, ведь отрицать душу – то же самое, что отрицать наличие самого себя.

Наилучшие, наиболее убедительные объяснения сущности души неизменно оказываются вместе с тем и самыми малопонятными. Полагая, что душа – это нечто не от мира сего, а так оно, по всей видимости, и есть, мы неизбежно приходим к труднодоступным простому уму диалектическим положениям: душа сразу делима и неделима, индивидуальна и всеобща, имеет величину и не имеет величины, локализована в пространстве и времени, но вместе с тем вездесуща и вечна. Связанная с живым существом, душа преисполнена переживаний, но как таковая безотносительна ко всему и не затронута никакими переживаниями этого мира. Ну и так далее.

Но ради понятности и простоты сейчас мы не станем вдаваться в подобные диалектические размышления и оставим в стороне вопросы о том, смертна душа или бессмертна, телес-на или бестелесна, конечна или бесконечна, является ли самой жизнью, логосом, чистым субъектом или чем-то иным. Пока нам достаточно и непосредственного представления о душе, проистекающего из того, что она – это мы сами. Только под «мы сами» имеется в виду не наша индивидуальность – имя, вес, рост, внешний вид, образ мыслей, характер, земная судьба и т. п., а нечто такое, что сознаёт себя как себя, причём независимо от того, находимся мы в реальности или во сне: «я» – это «я», и оно одно и то же дома, в лесу, в ослепительных грёзах, страшных кошмарах, галлюцинациях, в юности, зрелости, старости.

Обращаясь к такому простому, непосредственному представлению о душе, можно заметить, что в отношении вопроса о её связи с телом, возможности или невозможности существования без него, с давних времён известны две альтернативные гипотезы.

Первая – это гипотеза о том, что душа может существовать и без этого тела, какое-то время или даже всегда. Существует ли она самостоятельно как некая не зависимая ни от чего сущность или всегда обретается в каком-то субтильном теле (либо связана с множеством разных субтильных тел), не так уж и важно. Неважно и то, находится ли она по разлучении с телом в активном состоянии – действует, воспринимает, переживает, проходит через мытарства или прозревает небесные истины – либо же пребывает в состоянии латентном и до определённого срока не чувствует вообще ничего. Главное – то, что душа эта есть. И перевоплощение, воскресение – не что иное, как смена тела при той же душе, а воссоединение с бесконечностью – не что иное, как окончательное освобождение от него.

Вторая гипотеза заключается в том, что в момент смерти умирает не только тело, но и душа, причём полностью и абсолютно. Не остаётся вообще ничего, вернее, почти ничего. Только шлейф бывшей жизни.

Но всё дело в том, что при кажущейся эфемерности шлейф этот важен чрезвычайно. Ни одно движение в космосе, даже наитончайшая вибрация небытия, не может остаться безо всяких последствий, иногда несоизмеримо могущественных и радикальных. Хотя прошлая жизнь – нечто рассеивающееся и угасающее, она вместе с тем – это завязь, причина, зерно для грядущего. Напряжение, вихрь прошлой жизни не могут пропасть просто так – они требуют продолжения и разрешения и потому с необходимостью создают, вызывают к бытию новую жизнь, которая есть не что иное, как следствие прежней. Создаётся и новая, однако такая же точно душа, что вполне можно назвать новым рождением.

Трудно, конечно, себе и представить, что столь эфемерная вещь, как прошлая жизнь, может привести к появлению плотского существа колоссальной реальности. Однако не менее трудно понять, как чистая мысль обретает реальность и воплощается в Нотр-Дам де Пари или как из невзрачного семени вдруг возникает роскошный цветок. Именно таким образом – как необходимость следствия при наличии причины – сторонники этой гипотезы объясняют перевоплощения и воскресения. Правда, иные из них, не признающие власти причины и следствия, объясняют воскресение волей, могуществом Бога, заново создающего точно такие же души, тела, однако отныне бессмертные, которые по заслугам земным отправятся в рай или в ад.

С точки зрения индивидуума, претерпевающего смерть и переход в другой мир, перевоплощение или воскресение, эти гипотезы сходны и не различаются принципиально, поскольку для него нет существенной разницы, освободившись от тела, погружается ли его душа в сон без сновидений либо вообще перестаёт существовать до своего воссоздания в мире ином. То есть ему представляется, что сначала он здесь, потом сразу на той стороне, безо всякого перерыва.

Но вот при взгляде на событие перехода извне, с позиции умозрительной, эти гипотезы сильно разнятся.

Первая вообще не признаёт и не понимает смерть, полагая её лишь сменой внешних обличий либо возвратом к изначальному состоянию, не имеющему таковых. Душа неизменна, бессмертна и не от мира сего. Она вечно «Там», однако, случается, также и «Здесь».

Вторая гипотеза призывает готовиться к смерти, к несуществованию, небытию… но затем и к рождению, такому же непостижимому и сверхъестественному, как и рождение, которое некогда уже пришлось пережить. Душа и бессмертна, и смертна; и от мира сего, и от мира того…

Хотя ни одна из этих гипотез не противоречит концепции вечного возвращения, Ницше, не признающий реальности умозрительного и потустороннего, склоняется ко второй:

«И если бы ты захотел теперь умереть, о Заратустра, мы знаем и то, что стал бы ты говорить самому себе…

„Вот я умираю и исчезаю, – ты бы сказал, – и в один миг стану ничто. Души так же смертны, как и тела.

Но связь причин, в которую я вплетён, вновь возвратится и снова меня воссоздаст! И сам я – одна из причин вечного возвращения“» («Так говорил Заратустра». Выздоравливающий, 2).

Одна или множество жизней у Заратустры на круге времён? Земная судьба – это всё и за её пределами для него начинается царство ничто или она – лишь незначительный эпизод, секундный сон в его безмерно огромной небесной судьбе, в нескончаемом странствии в других воплощениях по космическим далям, высотам и безднам, эпохам, мирам? Ответа у Ницше нет. Видимо, потому, что это неважно, ведь тот, кто готов к утверждению в вечности именно этой своей жизни, не может нуждаться в другой, стремиться к другой. Многие жизни или одна, ему всё равно…

Безысходность и скука или роскошь и красота круга времён?

В романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», вышедшем в свет в 1880 году, то есть за год до столкновения Ницше с «мыслью мыслей» у озера Сильваплана, чёрт знакомит Ивана Карамазова с концепцией вечного возвращения.

«Да ведь теперешняя земля, может, сама-то биллион раз повторялась; ну, отживала, леденела, трескалась, рассыпалась, разлагалась на составные начала, опять вода, яже бе над твердию, потом опять комета. Опять солнце, опять из солнца земля – ведь это развитие, может, уже бесконечно раз повторяется, и всё в одном и том же виде, до чёрточки. Скучища неприличнейшая…» (Глава «Чёрт. Кошмар Ивана Фёдоровича»).

Повторение одного и того же вызывает скуку. Так полагает не только чёрт, так думают многие.

Почему повторение ассоциируется со скукой? Потому что механическое следование по наезженному пути, полная предсказуемость происходящего, история, в тех же деталях рассказываемая снова и снова, вызывает именно это чувство. Свободная воля, внезапный каприз, произвол исключены, нигде никакой неожиданности, свежести, новизны… известно всё наперед… При таких обстоятельствах безысходности, скуки как будто и вправду не избежать.

Но всё не так просто: скука сопутствует повторению отнюдь не всегда. Снова и снова проводить ночь с возлюбленной – это что, скучно? Или, положим, очень болит голова, тоже не в первый раз. Никакой неожиданности, новизны, однако не скучно, а только мучительно, нудно, нехорошо.

Сильному чувству неважно, повторяется оно или нет. Захватывая нас, оно доминирует безусловно: стирает весь мир, отодвигает его на задний план и оставляет только себя. Сильное чувство есть жизнь, а не мысли о ней, ну а жизнь не бывает скучна.

В сочинениях Достоевского все персонажи пребывают в состоянии чрезвычайной лишённости, порождающей массу желаний. Одни жаждут денег, признания, славы, другие страдают от безответной любви, для третьих невыносимо, что их светлые помыслы и мечты, идеи всеобщего счастья не соотносятся с жизнью, слишком наивны и просто смешны, четвёртые жалки из-за того, что не в состоянии подняться до собственных идеалов, пятых гнетёт подозрение, что их тайные надежды на хорошую жизнь вместо этой плохой, возможно, не сбудутся никогда и так далее. Однако при этом никак нельзя сказать, что всем этим людям недостает сильных чувств, даже наоборот: рутины у них никакой – сплошной вихрь страданий, страстей.

Допустим, героям романов стало известно, что всё уже было и повторится опять. Вряд ли от этого появилась бы скука – им просто не до того, не до мыслей о будущем, поскольку живут они исключительно настоящим. Мысль о круговоротах вовсе не ослабила бы переживаемых чувств, лишив их свежести и новизны, наоборот, из-за бесконечного повторения придала бы им ещё больше силы, реальности.

Скучно бывает тому, кто, обладая холодным умом, смотрит на сей переменчивый мир, снова и снова возвращающийся на те же круги, как бы извне. Скучно, видимо, чёрту, знающему эту земную жизнь во всех проявлениях, обликах и до мелочей, но не являющемуся ей, не погруженному в неё.

Скука могла бы нахлынуть и на героев романов, если бы чувства их стихли или угасли совсем. Мысль о бесконечном повторении одного и того же в этом случае обнажила бы всю нужду и тщету, всю бессмысленность их бытия. Правда, скука могла бы легко превратиться в отчаяние, а оно – уже сильное чувство: угасшая жизнь превратилась бы в жажду свободы, в планы побега из этой тюрьмы.

Но и заурядная жизнь в общем-то не скучна, скорее притягательна – это зависит от того, как на неё посмотреть: вспоминая эпизоды своей прошлой жизни, бывает, весьма ординарные, скучные, тем не менее часто страстно желают их повторения, грезят о возвращении в минувшие времена. (Заметим, что такое желание повторения, а тем более желание повторения ярких, красивых, высоких моментов – серьёзнейший аргумент против «неприличнейшей скучищи» круга времён.) При этом хотят возвращения именно той самой жизни, нимало не беспокоясь, насколько она хороша. Пусть и отлично понятно, что во все времена и со всеми людьми происходит одно и то же, что наши переживания не уникальны, обычны, встречались до нас уже множество раз и не являют собой никакого прорыва к истинной сути вещей, это нисколько не преуменьшает тоски по минувшему. Притягательность чувств, притягательность жизни, магнетизм феноменального бытия очень сильны…

Даже в ситуациях ежедневных, обыденных, без страстных и сильных чувств скука тоже не является спутницей неизбежной: её устраняет, к примеру, внимание к малозаметному, к тайным глубинам привычных вещей.

Бывает, мы время от времени проходим одной и той же дорогой. Глаз возвращает нас к тем же лугам и деревьям, к пейзажам вдали, к тем же изгибам, подъёмам и спускам пути, а ассоциации возвращают наш ум к прошлым мыслям. Если мы не захвачены вдохновением, новой идеей, иным настроением, чувством, этот уж слишком знакомый нам путь может навеять скуку. Но этого не произойдёт, если мы прислушаемся к течению времени, погрузимся в тайну возврата былого.

Проходили мы этой дорогой лет тридцать назад или только вчера, в данном случае значения не имеет. Изменилось ли многое или же не изменилось вообще ничего, мы оказываемся в той же реальности, что и прежде: бывшее и настоящее сливаются в нечто одно. При этом вся наша прочая жизнь отступает и гаснет, превращается в воспоминания, уходит на задний план: надо всем превалирует настоящее. Но это настоящее не совсем настоящее, поскольку включает, втягивает в себя или объединяет в себе все точно такие же ситуации, бывшие в прошлом. То, как мы некогда шли по этой дороге, шли, вероятно, множество раз, и то, как идём сейчас, предстаёт как одна и та же реальность, в которой мы снова находимся в данный момент. Все прошлые сходные ситуации, слившиеся в настоящем в нечто одно, – будто бы разные стороны, ракурсы этой реальности. Время течёт здесь иначе, чем во всей нашей жизни и всём мире внешнем: оно перетекает из давних эпизодов следования этой дорогой прямо сюда, в настоящее, как бы минуя всю остальную нашу жизнь. Некогда, может, полвека назад, мы проходили у этого дуба и ныне, кажется, сразу же после того, мы снова здесь. Остальные дни, годы, разделяющие одно и другое, выпадают совсем – сворачиваются в доли секунды, а то и вообще представляется, будто их не было вовсе: мгновенная грёза, мираж, странный бред… То есть течение времени в этой реальности почти непрерывно. Былое возвращается, соединяется с настоящим и предстаёт как некая целостная ситуация, которой мы были причастны и прежде, которой причастны всегда.

Вся наша жизнь – сплошные круги, возвращения. Мы то и дело возвращаемся к ситуациям, прерванным другими ситуациями, проживаем их снова с какими-то вариациями или же продолжаем те действия, которые не были завершены. Каждая ситуация – цветная нить в очень сложном ковре нашей жизни, короткая или длинная, замкнутая или незамкнутая, кривая или прямая. Каждая нить существует в своём течении времени и в своём окружении, но то же относится и к самому ковру, который есть часть ещё большего целого…

Этим мы хотим сказать, что, когда углубляются в тайну течения времени, тайну возврата былого, о скуке не приходится и говорить.

Что же, циклические повторения не приводят к ней вовсе? Приводят, но не обязательно, далеко не всегда. Скука от однообразия, от одного и того же занудного бытия, понятно, возможна. Но однообразие – всего лишь одна из очень многих причин наступления скуки. Скука бывает и из-за отсутствия вдохновения, из-за пресыщения – мало ли из-за чего. В этих случаях считают ли время линейным или же замкнутым в круг, никакого значения не имеет. Разве что мысль о бесконечном повторении нахлынувшей скуки только усиливает её, как, впрочем, усиливает вообще всякое чувство.

Заметим, что мы говорили о скуке, возникающей от сознания повторения, а не возвращения всех вещей, то есть рассматривали мысль более понятную и простую, так сказать, «предварительную». Возвращение, как уже отмечалось, это не повторение, и потому скука именно от повторений – от следования тем же известным путём вновь и вновь – даже теоретически при возвращении невозможна.

Скука рассеивается как жизнью, так и мышлением, и лишь при отсутствии того и другого сгущается и нависает, материализуется в унылую, безысходную повседневность – в однообразный кошмар.

Однако отсутствия скуки далеко не достаточно, чтобы принять земной мир и согласиться с его повторением. Герои Достоевского не очень скучают, но жизнь их мучительна, её очень трудно принять. Причина их мук – они сами. Слишком сосредоточенный на себе не смотрит в небо и потому не знает ни звёзд, ни безграничности синевы. Достоевскому (в значительной степени благодаря эпилепсии) отлично известна причастность этого мира к чему-то незримому, но грандиозному, отблески коего нам открываются иногда как сверхъестественная красота. Размышления об этом врываются в его произведения, в умы и чувства героев, но не настолько, чтобы как следует их заразить: общая для них всех убежденность, что человеческий мир, сам человек жалок и низок, убог, возвращается и побеждает. И если смотреть их глазами, всё так и есть. Даже в мгновения их наивысшего счастья вся роскошь жизни обходит их стороной.

Ущербность героев неодолима, и причиной тому в первую очередь неприятие самих себя. Отсюда их неуверенность и ненадёжность, болезненность и абсурд. Предстаёт перед нами заблудший, однако высоких стремлений и тонкой ранимой души человек, простой добродетельный мещанин или явный подлец, герои все кажутся очень похожими в какой-то последней своей глубине. Выявить, чем они схожи, вовсе не сложно: ни одного из них ни один капитан не взял бы в опасное плавание к неведомым островам. Положиться ни на Рогожина или Раскольникова, ни на Ставрогина или Шатова, ни даже на князя Мышкина или младшего Карамазова невозможно, нельзя. Тогда как в окружающем мире даже в наставшие тёмные времена всегда можно найти тех, с кем можно было бы связать свою судьбу в путешествии авантюрном.

То есть у Достоевского отражена, пусть превосходно, лишь инфернальная сторона человеческого бытия, другие же отвергаются как наивность, пустые мечты. Гай Юлий Цезарь, Леонардо да Винчи, капитан Блад, Эдмон Дантес, античный философ, просто хороших кровей человек несовместимы с атмосферой его романов.

При таких личных качествах, при блуждании в безысходности и темноте персонажам Достоевского (но не самому Достоевскому, спустившемуся в этот человеческий ад) трудно, конечно, прорваться к роскоши и красоте бытия, к состоянию abundantia. Но только это высокое состояние как раз и даёт избавление от лишённости и ущербности, помогает расчистить весь горизонт, увидеть огромное небо над головой.

Последний человек

Отвратительное и безобразное, которое препятствует признанию этого мира и уж тем более утверждению его в вечности, сконцентрировано у Ницше в образе последнего человека. Последний человек – это не только и даже не в первую очередь представитель толпы, один из бесчисленных мелких, ничтожных людей, распространившихся по земле. Последний человек – это отчасти ещё и мы сами, всё худшее в нас. Причём не только «худшее в нас» само по себе, но также и все проекции этого худшего во внешний мир, которые во всей своей силе проявляются и расцветают во времена господства последнего человека. Проекции худшего, зла в такие периоды явственны всюду, везде. Они – это нравы, порядки, законы, устои; жилища и города; государства и целые цивилизации. Рассчитывать, что время излечит всё, в том числе избавит нас от последнего человека, при вечном возвращении не приходится, поскольку всё, что есть сейчас, равно как и всё, что некогда было, с неизбежностью предстоит нам и в будущем.

Разумеется, кроме скуки рутинных круговращений, где нет яркой жизни и где отсутствует всякая мысль, и кроме неистребимого последнего человека, есть и куда более радикальные препятствия для утверждения в вечности мира сего. К ним можно отнести всё, связанное с метафизическим статусом человеческого существа, с его архетипом. Почему и зачем две руки, почему слышим звук, откуда способности размышлять, что это за небо над головой? Мир и присутствие в нём – глубочайшая тайна. Жизнь непонятна и необъяснима, необъяснима и смерть. Мы даже не знаем, умереть – это зло или благо. Искать разрешения этих вопросов – закономерный инстинкт. Однако ответов нет. Неопределённость и неуверенность, экзистенциальное беспокойство, ужас перед бытием и перед небытием мешают признать эту жизнь, это «здесь и теперь».

Ницше, однако, не очень смущают неведение и неразрешённость, страх перед грядущим, обилие ужасающих бездн, поскольку всё это есть жизнь, относится к жизни, которая невозможна, нелепа, скучна без присутствия тайны. Тайна повсюду, она – этот мир, она – это мы сами. И вовсе не нужно стремиться во что бы то ни стало её разрешить. Постижение тайны как тайны, пребывание в ней, соучастие ей намного глубже, чем самый умный ответ. Навигация в иррациональном должна опираться на иррациональное в нас. То есть жизнь постигается жизнью, а не холодным умом. Ярость прибоя так фасцинирует, что прочее блекнет и отступает, не остаётся ни бед, ни надежд, ни забот. Ничего, кроме пены и брызг, шума бушующих волн. Это жизнь, которая не требует символического понимания, сравнения с тем или другим, не требует никакого анализа и объяснения: захватывая нас целиком, стихия тем самым раскрывает себя.

Основная проблема для Ницше – не метафизические вопросы, которые всегда и всюду сопутствуют человеку и не разрешаются ни одной из концепций, теорий, доктрин. В отношении этих вопросов Ницше спокоен, поскольку таинство жизни принимается им как таковое. Основная проблема – всё же последний человек. Как с ним быть?

Касательно будущего, даже и настоящего, ещё можно надеяться на победу над ним, так как воля, усилие, действие, похоже, имеют здесь власть. Но вот в отношении прошлого сделать нельзя решительно ничего: свершённое вечно и неизменно. Безобразное, пошлое, зло и вместе с ними последний человек не могут быть изгнаны из ослепительной роскоши бытия.

Поэтому Ницше и не ставит задачи окончательного избавления от всякого зла. Вместо этого он ориентируется на радикальное изменение отношения к нему. Для последнего человека необходимо найти должное место… Но не вблизи тех вершин, на которые поднялся философ…

Некогда Заратустра был преисполнен отвращения к последнему человеку, и не только к последнему, маленькому человеку, но и к человеку вообще, поскольку и в самом великом из них не видел ещё безусловного преобладания небесного над земным (заметим, что достижение такого преобладания – новая цель, сверхчеловек).

«Нагими я некогда видел обоих, самого великого и самого маленького человека: слишком похожи они друг на друга – слишком ещё „человечен“ даже самый великий человек!

Слишком мал самый великий! – отсюда тогда исходила моя неприязнь к человеку! Вечное возвращение также и самого маленького человека! – отсюда тогда исходила моя неприязнь ко всякому существованию!

Ах, отвращение! Отвращение! Отвращение!» – вспоминал Заратустра («Так говорил Заратустра». Выздоравливающий, 2).

Поднявшись на новую высоту, он переосмыслил своё отношение к низменному и безобразному и даже своё отношение к самому отвращению.

«Некогда спрашивал я и почти задыхался от сути вопроса: как? неужели жизни нужен и весь этот сброд?

Нужны отравленные источники, зловонные очаги, пошлые грёзы и черви в хлебе жизни?..

Что же случилось со мной? Как избавился я от отвращения? Кто омолодил мой взор? Как поднялся я на такую высоту, где у родника больше не сидит никакого сброда?

Не само ли отвращение моё дало мне крылья и наделило силами, влекущими к источнику? Поистине, я должен был подняться в самую высь, чтобы вновь обрести источник радости!

О, я нашёл его, братья мои! Здесь, на высоте, бьёт для меня родник радости! Есть всё же жизнь, от которой не пьёт всякий сброд» (Там же. О всяком сброде).

То есть Заратустре удалось подняться на высоту, недоступную маленькому человеку и с которой тот видится в отдалении. Последний человек более не активная тёмная сила, действующая совсем рядом, всюду вокруг и даже внутри, а незначительный штрих в общей картине великой Вселенной, пусть штрих неприятный, однако для общей гармонии необходимый.

Каким образом Заратустре удалось подняться так высоко и куда именно он поднялся, недоступно рассудку: чтобы это понять, необходимо многое пережить – преодолеть все препятствия, преодоленные Заратустрой, испытать все испытанные им состояния, пройти через сферы небесные и через ад. Но даже при этом гарантии нет никакой: глубочайшее открывается, когда хочет и кому хочет, всегда неожиданно и внезапно. Ницше свидетельствует о достигнутой высоте всеми возможными способами: иносказательно, прямо, намёками, поэтически либо как будто скрывая самую суть. Худшее, что можно сделать, – это рассмотреть всё логически и успокоиться на какой-то интерпретации. Но все интерпретации неадекватны. К сказанному Ницше добавить решительно нечего, и ничего здесь нельзя разъяснить. Но даже если у нас нет окончательного понимания, каким образом Заратустре удалось преодолеть последнего человека, всё же мы знаем, что это ему удалось и, значит, возможно.

Там, куда Заратустра поднялся, довлеет не рок, не «объективные истины» внешнего мира – там воля, намерение, действие выходят на первый план. Стихия земли не доминирует, и всё, даже прошлое, там можно преобразить.

«Всякое „было“ – это фрагмент и загадка, ужасающая случайность, пока созидающая воля не скажет: „Но так хотела я!“» (Там же. Об избавлении).

Категорический императив вечного возвращения

Про этику Канта

Размышляя о нравственности и морали, Кант вывел принцип, сообразуясь с которым можно понять, являются ли те или иные добрые дела проявлением высшего начала человеческого существа или же на самом-то деле своекорыстны. Если кто хочет следовать своей истинной природе, а не погружаться в трясину инстинктов, тёмных желаний, страстей, должен всегда, во всех своих действиях обращаться к этому принципу.

Причём речь идёт не только о людях, но и о любых разумных существах. Поскольку сей принцип не является следствием личного опыта – не постигается, так сказать, в ходе жизни, – а относится к чистому разуму, то есть a priori дан всем, кто таковым наделён, то и причастность к этому принципу зависит исключительно от наличия разума, а не от места и времени жизни, внешнего облика, строения тела, свойств нрава, характера, органов чувств, прочих особенностей какого-нибудь существа.

Неразумные существа подчиняются только природным законам, разумные – также придуманным, воображаемым, по произволу либо в согласии с каким-то намерением, установленным ими самими. То есть звери живут исключительно по инстинктам, люди же, следуя принятым ими самими нормам и правилам, часто инстинктам противостоят, создавая собственную реальность, основанную на условностях, призванных изменить этот мир. Эти условности поначалу весьма зыбки и существуют только в умах, но постепенно материализуются и становятся непреложными законами. Зелёный и красный свет светофора управляет движением человеческих масс, направляет потоки машин. Это – условность, но ныне – как бы природный закон. Во всяком случае, любой инопланетный исследователь перемещений людей и машин на Земле счёл бы его таковым. Сюда же относятся законодательства, моральные нормы и правила, традиционные устои, религиозные представления, мифология, космология и т. п. – все умозрительные позиции и положения, формирующие человеческий мир.

Поведение неразумных существ изучает область философии под названием «физика», а разумных кроме неё ещё «этика», причём в первую очередь «этика».

По Канту, свободная воля, идея добра, чувство долга, другие этические категории имперсональны, едины для всех, относятся к метафизическому архетипу разумного существа. Трудно, даже почти невозможно, совершить доброе дело «продуманно», так как в этом случае оно непременно окажется мотивированным побуждениями, в том числе и корыстными, и обязательно будет нацелено на результат. Настоящее благое деяние совершается иррационально, спонтанно.

Подлинное благое деяние, по сути дела, – не что иное, как проявление важнейшей этической категории – доброй воли, которая по своей сущности вообще не имеет мотива и, соответственно, не направлена ни на какой результат, которая самодостаточна и ценна сама по себе. В благом деянии добрая воля просто являет себя, ни для чего. Совесть и долг – как раз то, что способствует её проявлению. Прорываясь сквозь все заблуждения, они направляют на правильный путь. Как и всякое чувство или, например, как интуиция, совесть и долг иррациональны, не порождаются размышлениями, а предшествуют им. Они не могут быть вызваны или устранены по желанию или решению, но появляются и исчезают сами собой. Их невозможно взять под контроль. Можно лишь прислушиваться к ним, следовать им или, напротив, стараться не слышать их голос, не соглашаться и спорить, всячески им противостоять.

С другой стороны, раз идея добра нам дана вместе с разумом, раскрывается исключительно в нём и через него, всё же должен быть и сознательный путь к её постижению, и размышление, но отвлечённое от собственных нужд и желаний, от всех страстей, всех невзгод и забот, тоже должно к ней привести. Иными словами, хотя совесть и долг интуитивные, необъяснимые чувства, отстранившись от нашего эгоцентризма, сделав шаг в сторону от себя, их всё-таки можно осмыслить, понять. Доступный нам метод и принцип, позволяющий это осуществить, у Канта называется «категорический императив».

Категорический императив – не моральный закон, но своего рода критерий, посредством которого можно путём беспристрастного логического размышления различить, какие наши законы, поступки и действия могли бы быть благом, а какие всегда будут злом. Применение категорического императива к свойственным вообще всем народам (историческим, доисторическим, воображаемым, мифическим, легендарным) первейшим моральным законам, таким как «не лги», «не убий», «не кради», раскрывает и подтверждает их метафизическую универсальность, независимость от места и времени.

Категорический императив Канта формулируется следующим образом: «…поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты одновременно можешь желать, чтобы она стала всеобщим законом» («Основы метафизики нравственности». Второй раздел).

Этот императив понятен, и ему можно следовать или пытаться следовать, находясь в любом состоянии, даже в тяжёлом невежестве, во власти страстей, в нужде и лишениях. Хотя перед реальным, а не перед иллюзорным выбором человек оказывается крайне редко, практически никогда, поскольку сознательно или бессознательно всегда заранее склоняется к тому или другому поступку, следуя линии предустановленной судьбы, всё же у него есть возможность изменить эту самую линию или по крайней мере оценить свой поступок как идущий во благо или во зло. Для этого надо всего-навсего поразмыслить над тем, может ли данный поступок стать всеобщим законом. Правда, поразмыслить достаточно отстранённо. Понятно, что оценка поступка – это одно, а следование или не следование высоким мотивам – совершенно другое, ведь мало кто может противостоять бесконечным соблазнам, желаниям и страстям. Но дело не в этом, а в первую очередь в том, что категорический императив помогает увидеть истинный фарватер, попытаться держаться которого можно в любой момент.

Так как категорический императив Канта, равно как и основные этические категории, не направлены на результат, то есть в будущее, а имеют дело именно с тем, что происходит в данный момент, они не привязаны к течению времени. Поэтому для них не имеет значения, время – прямая или же круг. Этика Канта одинаково приложима или неприложима к действительности в том и другом случае. Иными словами, категорическим императивом Канта вполне можно руководствоваться и принимая учение о возвращения всех вещей. Причастность мгновения к вечности лишь сделает проявления совести, долга более беспощадными.

Про этику Ницше

Тем не менее, исходя из учения о вечном возвращении, Ницше возвещает иной категорический императив, более ясный и более жёсткий, относящийся не только к собственным поступкам и действиям, как у Канта, но ко всему миру в целом и также ко всем его частностям. Обращение к этому императиву происходит, минуя любые рассудочные размышления, – оно моментально и интуитивно: вопрос, даже как следует не сформулированный в словах, и тут же ответ. Оценивается вообще всё: и как надлежит поступить, и засохший цветок на окне, и мимолётные грёзы, и ушедшие годы, и крик иволги вдалеке, и смертельно больной человек, и усыпанный звёздами небосвод – словом, весь мир.

Категорический императив вечного возвращения отражён, например, в следующем положении: «…спрашивать обо всём без исключения, хочешь ли его ещё раз, ещё несчётное число раз, легло бы величайшей тяжестью на все твои действия!» («Весёлая наука», 341).

Общим у этих двух императивов является то, что оба они не нацелены на решение сугубо личных, чисто человеческих проблем: они суть призыв сфер иных, путь за пределы всего ежедневного – по ту сторону антропоморфного мира вообще. То есть следование этим императивам мотивированно не земным, а небесным – метафизическим, изначальным. У Канта – это высочайшие умозрительные данности: воля, свобода, добро, у Ницше – причастность сущего к вечности.

Но с императивом Ницше всё обстоит не так просто. Как его применять? Признавая вечное возвращение или хотя бы допуская его возможность, уже нельзя чему-то сказать «да», а чему-то «нет». Нельзя одному желать вечности, а другому небытия. Изменение мира по своему усмотрению оказывается невозможным, так как явленное хоть на миг уже в вечности и в ней остаётся всегда.

Дело здесь в том, что «спрашивать обо всём без исключения, хочешь ли его ещё раз…» можно отнюдь не в любом состоянии – если не подняться на должную высоту, не достичь определённой свободы, вопрос не будет иметь никакого смысла. Прежде всего должно состояться открытие мира, и сам этот вопрос побуждает к тому. И лишь когда такое открытие состоялось, начинается подлинное вопрошание.

Что такое «открытие мира»? Можно сказать, что оно – это постижение целостности и единства мира, что оно – преображение окружающего в трансцендентное или что – перспектива, раскрывающаяся при отстранении от феноменального бытия, однако суть остаётся одной и той же: речь идёт о таком состоянии, когда здешнее представляется отблеском той стороны, отблеском вечности. В таком случае мир предстаёт как одно. И именно на него направлен вопрос. Это и есть подлинное вопрошание. Другими словами, по-настоящему обращаясь к императиву, мы ставим под вопрос не что-то конкретное, а весь этот мир: сказав «нет» чему-то, мы говорим «нет» всему, сказав «да» чему-то – подразумеваем весь мир.

Ответ «нет» невероятно глубок и чудовищно страшен.

Допуская возвращение всех вещей и вместе с тем не приемля сей мир, видя в нём только уродство, лишения, боль, помещают себя в настоящий ад, откуда нет никакого выхода и где нет надежды даже на грядущее небытие, аннулирующее и нас самих, и весь этот ад. Другая возможность у отрицающих мир – это отказ от концепции возвращения, непризнание причастности сущего к вечности и надежда на безвозвратный уход в радикально иное, даже если оно и ничто. Этот же мир в общем и в частностях пусть пропадёт.

Сказать «да» чему-то, а значит, всему, с точки зрения Ницше, ещё более глубокий ответ, высочайшее достижение, вступление в вечность, вершина вершин.

Но в состоянии ли человек возжелать вечности миру сему? Или хотя бы чему-то конкретному, допустим, себе самому?

Вопросы труднейшие и тяжелейшие.

Отсюда и «величайшая тяжесть», которая сопровождает обращение к императиву.

«Величайшая тяжесть» – это особое чувство, которое всегда сопутствует мыслям о вечности, о запечатлении в вечности, о причастности к вечности. Это чувство – не ужас, хотя он тоже рядом, не отчаяние и не восторг, хотя как-то присутствуют и они. Приближение к вечному и бесконечному и сокрушает нас полностью и абсолютно, и возвращает нас к подлинным самим себе. Всё связанное с вечностью, особенно попытки вообразить пребывание в ней, есть потрясение, шок, преображение и пробуждение. Тем более утверждение в вечности, даже воображаемое. Подобное действие превыше человеческих сил, оно – это то, что мы не в состоянии, однако должны, даже вынуждены, совершить. Потому это всё – величайшая тяжесть… но вместе с тем и величайшее преодоление…

Одни учения находят истоки морали в божественном изволении, другие – в изначальном благе, третьи – в стремлении к счастью, четвёртые – в инстинктах выживания и совместного противостояния агрессивной внешней среде, пятые – в необходимости упорядочивания общественной жизни для развития и процветания и так далее. Однако существуют и учения, предлагающие взглянуть на свою собственную судьбу, на судьбу преходящего бытия в перспективе вечности и следовать лишь связанной с этим морали. Подобным учениям сопутствует «величайшая тяжесть», так как становится очевидной реальность поступков и действий, всех мыслей и чувств, а также их следствий, неизбежных и неустранимых. Имеется в виду не только учение о вечном возвращении, но и множество прочих – любых, обращающихся в первую очередь к вечному. Например, христианство, ислам. Перспектива вечного проклятия, даже осознанная минимально и даже как только возможность, вне всяких сомнений, – «величайшая тяжесть», которая ложится на все мысли, поступки, решения, действия.

Про этику стоиков

Если обратиться к учению стоиков и попытаться понять, каким образом этические положения их учения вытекают из лежащей в его основе космологической концепции вечного возвращения, то окажется, что как будто и никаким, то есть окажется, что этика строится как бы самостоятельно, сама по себе, почти безотносительно представлениям стоиков о воспламенении и возвращении, безотносительно метафизики.

«Поэтому в трактате „О человеческой природе“ Зенон [Китийский] и заявил, первым из всех, что конечная цель – жить согласно природе. А это – то же самое, что жить согласно добродетели, поскольку именно к ней как раз и ведёт нас природа… В свою очередь, жить согласно добродетели – то же самое, что жить, опираясь на понимание естественного хода вещей… потому что наша индивидуальность есть часть целого. Вот почему конечная цель – это жить согласно природе, то есть согласно нашей собственной природе, а также природе целого, – жить, не совершая ничего противного всеобщему закону, который есть подлинный всепроникающий Ум, тождественный верховному правителю и устроителю всего сущего Зевсу. Это и есть добродетель счастливого человека, это и есть красивое течение жизни, ибо всё совершается в согласии с сопутствующим каждому из нас божеством и по воле правителя этой Вселенной» (Диоген Лаэртский. «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Книга VII, 87).

Итак, жить согласно природе, согласно добродетели – это конечная цель. При этом «[конечная] цель есть то, ради чего всё совершается надлежащим образом, а само оно не совершается ни ради чего иного» (Стобей. «Эклоги», II).

Обращение стоиков при построении этики к изначальному благу, метафизической добродетели, не мотивированных ничем, но мотивирующих наши высочайшие устремления, на первый взгляд и на самом деле больше напоминает кантовский подход к этике (скорее, правда, наоборот: это подход Канта напоминает подход стоиков), чем какое-то особенное движение мысли, вытекающее из концепции вечного возвращения. То есть этика стоиков как бы не опирается и не исходит из этой концепции, а строится независимо от космологии, обращаясь непосредственно к изначальным нравственным основам, заложенным в нашей душе. Такое, конечно, возможно и, как мы говорили, не противоречит вечному возвращению всех вещей, однако порождает сомнения в гармоничности и логической целостности стоического учения.

Однако при более внимательном углублении в это учение оказывается, что этика всё же связана с космологией – хотя и не явно, а косвенно, но всё же зависит от неё, определяется ей. Тень вечного возвращения лежит слишком на многом, почти на всём. Взять хотя бы их разъяснения «жизни согласно природе». Это вовсе не «крестьянская» жизнь, не уединение в девственные места, не гармоничная природная жизнь, как у растений, зверей, прочих форм жизни, не связанных с разумом. «Согласно природе», говорят стоики, – это согласно не только своей собственной природе, но прежде всего согласно природе целого – согласно изначальному мировому Уму, Богу-логосу. Но чтобы было возможно следовать мировому Уму, Богу-логосу, Зевсу, необходимо открытие мира: он должен предстать как единое целое. Мировой Ум должен сначала раскрыться во всём своём могуществе, непостижимости, вездесущести и необъятности. Вселенная в целом и в частностях должна вдруг предстать в своём подлинном облике – в безграничном величии и ослепительной неземной красоте. Если этого нет, следовать нечему. Φύσις, природа, в согласии с которой следует жить, должна быть нам как-то понятна, открыта, дана. Но путём к этому как раз и является физика и метафизика стоиков, и прежде всего – вечное возвращение всех вещей.

Ситуацию, когда мира не видят, когда он не открыт, хорошо отражает триптих Иеронима Босха «Воз сена». В центральной части, расположенной между раем и адом, на переднем плане изображён воз сена, вокруг которого сосредоточена полная всяческих перипетий человеческая жизнь: делёж самого сена, склоки и сплетни, разбой и любовь, глупость и тупость, процессии священнослужителей и власть имущих особ… Воз сена, влекомый чертями в ад, – главное, центр этой жизни… На втором плане, чуть дальше людской суеты, начинаются реки, озёра, леса, холмы, небеса, облака – безграничный ландшафт, величественный и безмятежный, недвижный, застывший вне времени, который, однако, не видит никто – ни один персонаж не смотрит туда. Лишь ангел на сене в молитвенной позе взирает на небо, где в золотом облаке ему внимает (или же в чём-то его просвещает) Господь. В направлении Господа больше не смотрит никто…

Путь к полдню и вечности

В свою очередь, категорический императив Ницше со всей очевидностью следует из вечного возвращения. Однако Ницше не выводит из него никакой конкретной морали. Наоборот, заявляет, что он имморалист. Мораль не нужна, её нет, она – лишь помеха? Не совсем. Нет мёртвой морали, нет жёстких правил, применимых ко всем и всегда. Всё зависит от течения жизни, от обстоятельств и от самого субъекта. У Канта и стоиков, у многих других добродетель – конечная цель, она проявляется не ради чего-то иного, но ради себя – ради торжества высочайшего блага, она – самоцель. Цель Ницше – великий полдень и вечность: открытие мира как единого целого, простирающегося во все пространства и все времена, постижение мгновения как символа, вернее, как лика, этого целого, присутствие в этом мгновении, действие в вечности и познание вечности, не знающее мер и границ.

Майстер Экхарт называет это «свершением времени» и поясняет приблизительно так: «Вот другой смысл „свершения времени“. Если бы кто-то овладел таким искусством и приобрел бы такую власть, чтобы смог время и всё, произошедшее за шесть тысяч лет, а также всё, что ещё произойдёт до конца света, воссоединить в настоящем мгновении, то это и было бы „свершением времени“. Это и есть мгновение вечности, в котором душа в Боге видит все вещи новыми и свежими, присутствующими в настоящем, встречая их со всей радостью, – видит их точно такими, какими они предстают предо мной прямо сейчас» («Заметки и проповеди Майстера Экхарта». Проповедь «О свершении»).

Среди бумаг Ницше, относящихся ко времени начала работы над «Заратустрой», был найден листок[8] с заголовком:

Полдень и вечность

Указание на новую жизнь

Несколько ниже было написано:

«Солнце познания снова в зените: свернувшись кольцом, лежит змея вечности в его свете: – это ваше время, вы, полуденные братья».

На пути к этой цели, к полдню и вечности, Заратустра, начавший свой путь далеко не с нуля – не с низины, откуда ему предстоял бы долгий и трудный подъём на вершины, а, наоборот, с высокогорного озера, откуда он отправился вниз, чтобы нести туда воздух вершин, – преодолевает множество препятствий, в том числе и отчаяние, отвращение, нигилизм. При этом каждое его состояние, постижение, преодоление на пути к означенной цели требует особого подхода, особого осмысления, особого действия. Шаблонов нет никаких: нет универсальной морали, нет универсального отношения к миру вокруг и к себе. Есть направление цели, которое как раз и диктует уникальную мораль, востребует уникального действия, восприятия, отношения к сущему для каждого «здесь и теперь». Другими словами: что хорошо одному, плохо другому, что хорошо сейчас, плохо потом, одно дело – законы мирного времени, другое – войны.

Но если один и тот же поступок, совершённый одним человеком при одних обстоятельствах – очевидное зло, а другим человеком при других обстоятельствах – проявление высшей морали, то не приведёт ли подобная логика к оправданию множества преступлений? Такое, конечно, не исключено, но всё-таки вряд ли возможно по-настоящему возжелать бесконечного повторения (то есть вечности) именно зла, присутствия среди зла, свершения зла. В перспективе вечности и всякое наше намерение предстаёт во всей своей подлинности, значимости и необратимости. Чему-то желать вечности – это серьёзно, это «величайшая тяжесть».

Но если всё же представить себе человека, возжелавшего вечности злу, поскольку последнее вызывает в нём особую инфернальную эйфорию, или даже не обязательно злу, но и любому чисто земному наслаждению, то такой человек должен быть либо ничтожен – из тех, что не ведают, что творят, – либо слишком велик.

В первом случае участь подобного господина своей судьбы незавидна, ведь он замыкает себя в кругу низменных удовольствий и грёз, где нет даже отблеска, даже идеи подлинной высоты. Он погружается в незнающий неба сумрачный ад по собственному желанию и без понимания, что это ад. Ведь ад – это не только ужас вечных страданий, но и ужас неведения высоты.

Если же зло, самозабвение в бессмысленных удовольствиях есть сознательный ориентир, трудно что-то сказать, поскольку позиция подобного нигилиста, отрицающего и весь этот мир, и себя самого, может быть очень продуманной, сложной, отчаянной, смелой.

Путь к полдню и вечности труден, однако преодолим. Один из важнейших моментов, как мы говорили, – это открытие мира, постижение единства и целостности бытия. Или, как у стоиков, – это открытие единой и целостной вселенской природы – миропорядка, устроенного вселенским Умом, в согласии с коим и предлагается жить. Индивидуум должен исчезнуть, пропасть как нечто самостоятельное и обособленное от всего. Он должен стать частью всего, должен стать всем. То есть должен стать также и всеми другими индивидуумами, всеми другими формами жизни, вобрать их в себя, пережить, увидеть весь мир как одно. По этому поводу Ницше даёт такое, например, указание.

«Непрерывное превращение: ты должен за короткое время проходить сквозь множество индивидуумов. Средство к тому – непрерывная борьба» (Заметки Ницше от 26 августа 1881 г., см. в том же предисловии Э. Фёрстер-Ницше).

Созерцая закат, быть закатом, услышав шум ветра, стать этим ветром, бросив взгляд на какого-нибудь человека, в ту же секунду увидеть и пережить всю его судьбу. Быть всякой частностью и через неё, как через аспект, отражение, проявление целого, быть также целым – всё время, будучи частностью, ей вместе с тем и не быть: быть вместе с тем также целым, быть всем. Быть воином в войске и через то быть всем войском…

Неудивительно, что в таком экстатическом надчеловеческом состоянии Ницше бросает фразы, которые посредственному уму представляются бредом сумасшедшего. Именно так расценивают многие его последние записи, фразы и наши исследователи и учёные. Мало кто пытается вникнуть в их суть. А зачем? Ведь по критериям нынешней медицины и, соответственно, по общему мнению безумие – это болезнь, потому и высказывания сумасшедшего – откровенная белиберда.

Однако согласно традициям, мифам, религиям тысячелетним, состояние, похожее на безумие, – болезнь не всегда, бывает, наоборот: оно есть прозрение истин, высот неприступных, оно – провозвестие, недоступное тем, кто блуждает во тьме.

«Не слишком переживайте по поводу Прадо. Я – Прадо, я также и отец Прадо. Осмелюсь сказать, что и Лессепс – тоже я… Я хотел подать моим любимым парижанам новую идею – идею благонамеренного преступника. И Хембридж – тоже я, он тоже благонамеренный преступник [9].

…………

Что неприятно и задевает мою скромность, так это то, что в сущности любой исторический персонаж – это я…

…………

Этой осенью, одетый самым жалким образом, я дважды присутствовал на собственных похоронах, сначала как граф Робилант (нет, он мой сын, а я в силу своей природы – Карл Альберт), но вот Антонелли был я сам»[10] (Из письма Ницше Якобу Бурхардту, январь 1889 г.).

Более того, за короткое время надо уметь проходить не только через множество индивидуумов, но и через сферы сакральные и запредельные… понятно, в той степени, в которой они доступны интуиции, воображению и уму.

«Это предрассудок, будто бы я человек. Но я уже не раз жил среди людей и знаю всё, что может выпасть людям. Среди индусов я был Буддой, в Греции – Дионисом, Александр и Цезарь – тоже мои инкарнации, равно как и творец Шекспира лорд Бэкон. Наконец, я был ещё Вольтером и Наполеоном, может быть, также Рихардом Вагнером… На этот раз я прихожу как победоносный Дионис, который всё на Земле превратит в праздник… Не сказать, чтобы у меня было много времени… Небеса радуются, что я здесь… А ещё я висел на кресте…» (Из письма Ницше Козиме Вагнер, январь 1889 г.).

Касательно самоотождествления с Буддой, Дионисом, Христом можно отметить следующее. В христианстве случается, что, подражая Христу, «входят в образ», переносятся на Голгофу и вновь и вновь переживают страдания на кресте. Бывает, столь глубоко, что обретают стигматы. При этом, однако, не мнят себя Богом. Переживают лишь человеческие страдания, но к божественному во Христе лишь обращаются, не допуская и мысли о каком-либо единении с ним. Это проистекает из догматов о том, что Бог – радикально иное, чем весь сотворённый Им мир, чем мы все. Бог превыше всего сотворённого, в стороне от него, трансцендентен ему. С Богом не слиться, Им нельзя стать. Высочайшее, что достижимо, – это Его созерцать, быть в Его свете, быть рядом с Ним.

Но есть и другие доктрины, догматы, учения. По неоплатоникам, например, каждая индивидуальная душа не только причастна мировой Душе, но, в сущности, и является ей. Мировая Душа причастна Уму, Ум – Единому. То есть наша душа причастна Единому, поэтому может вернуться к Нему, с Ним слиться, снова стать Им. Но для этого всё человеческое должно быть отброшено, преодолено. Потому Ницше и заявляет, что предрассудок считать, будто он человек. То же и у индусов: Атман есть чистое сознание, чистое присутствие, бездеятельное начало всего, к которому возвращаются при освобождении от индивидуальности. В случае вечного возвращения наша собственная индивидуальность хотя и остаётся, но из-за причастности к вечности становится совершенно иной: она перестаёт быть «нами» и «нашей» и кажется нам самим трансцендентной, как и весь мир…

У вечного возвращения общее с христианством, исламом, Древним Египтом – это бессмертие индивидуальности, хотя и преображённой, а с платонизмом и множеством восточных учений – божественность, нерождённость, предсуществование и бессмертие всякой души. В этих последних учениях мы сами – не креатуры, возникшие или созданные из небытия, но в той или иной ипостаси существовавшие и существующие всегда. Другими словами, наша душа в последней своей глубине и последней своей чистоте бессмертна и безначальна, от века веков причастна нетленному, вечному, то есть божественному. Ну а раз это так, для его раскрытия и постижения, для слияния с ним, возвращения к нему нет никакого принципиального препятствия. Бесконечное, вечное, безначальное пребывает и в нас, вернее, мы в нём, поэтому нет ничего предосудительного в том, чтобы, отстранившись от своей земной индивидуальности и следуя интуиции запредельного, попытаться постигнуть божественное, открыть в себе это божественное, вообразить себя божеством, стать божеством, почувствовать небесную ясность, величие, силу и власть, небесную красоту, войти в этот вихрь и затем привнести его в мир.

Открытие мира, полдень и вечность, по Ницше, есть цель, конечная цель. Но эта «конечная цель» всё же ещё не конец, вернее, она и конец, и начало: «солнце в зените» – конечная точка пути, вершина вершин, однако притом – лишь указание на иное начало – «на новую жизнь», вернее, на вечную жизнь…

Вечное возвращение того же самого и возвращение обыкновенное

Аbundantia, «свершение времени», открытие мира как единого целого, постижение причастности мгновения к вечности – редкие, многим вообще не известные состояния. Ежедневное и привычное куда более продолжительно. Однако трудно желать возвращения обычного, серого дня. Слишком много в нём несовершенства и слишком мало полёта, высот.

Но рутинного течения жизни на всём её протяжении не бывает ни у кого: так или иначе время от времени вторгаются события экстремальные, которые разрушают привычную повседневность и выбрасывают нас в неведомые прежде пространства. В такие моменты, перестав быть «обычным собой», как раз и возможно увидеть всю свою жизнь – и в целом, и со стороны, захотеть её возвращения или, напротив, рассеяния в небытии.

Правда, в ситуациях чрезвычайных сосредоточиться на этом не так-то легко. Существует поверье, что в последние секунды перед умирающим проносится вся его жизнь, предстаёт перед ним как одно. Но подумать о ней, постараться понять её суть времени уже нет: подступающее другое уводит внимание в сферы иные. Пик вдохновения, прозрения, счастья, избытка сил тоже не предполагает раздумий в само это мгновение. Потому что ветер, ворвавшийся с той стороны, захватывает нас целиком. Ум наш безмолвен, его как бы нет, вернее, он открывается нам совершенно иначе, в перспективе поистине грандиозной: как весь этот мир, преображённый дыханием вечности. Осмысление происходит потом, когда в безмолвии и уединении вспоминают о пережитом высочайшем мгновении.

Однако не только экстраординарные переживания пробуждают фантазию, мысль и увлекают за горизонт: даже и серый, обыденный день не так прост – в нём тоже неслышно, незримо блуждают вихри той стороны, то есть они всегда рядом, они просто всюду, везде.

В главе о скуке и роскоши круга времён уже была затронута тема метафизики повседневного, теперь же вернёмся к ней снова. Только на этот раз обратим особенное внимание на ситуацию возвращения, любого, какого угодно. Сделаем это в том числе потому, что слово «возвращение» входит в название рассматриваемой нами концепции, а значит, в настроениях, состояниях, переживаниях, сопутствующих возвращению, должно тайно присутствовать и возвращение вечное.

Возвращение – ситуация вовсе не редкая, даже обычная: мы расстаёмся, потом снова встречаемся, уходим, потом возвращаемся, прерываем занятия, мысли, дела и переключаем внимание на другое, потом возвращаемся к ним. Тысячи раз на дню, не замечая того. Человек устал читать книгу, потому отодвинул её, вышел в сад, но скоро вернулся, придвинул раскрытую книгу и, вспомнив, о чём там шла речь, продолжил читать. Возвращение произошло, без эмоций, без каких-то особенных чувств – эпизод рядовой. Однако бывают и возвращения незаурядные, вызывающие интенсивные и неоднозначные переживания. Возвращаясь в родные края через многие годы, узнавая ландшафты, деревья, проулки, дома, вспоминая ту прошлую жизнь, испытывают и радость, и грусть, и страх перед течением времени – яркие, сложные, важные чувства. То же случается, когда встречают знакомых в минувшие годы людей, случайно находят записку тех лет и так далее.

Можно сказать, что в общем случае интересующая нас ситуация – это возвращение былого, а также в былое, неважно, возвращение реальное или воображаемое.

Возвращаясь куда-то, к кому-то, к чему-то, возвращаются не абсолютно к тому же, но всё же к тому же, то есть с течением времени внешне, возможно, и изменившемуся, но в своём существе оставшемуся собой. Родные края – это те же родные края, хотя их, вероятно, и трудно узнать из-за множества перемен, бредущий навстречу старик – это тот же человек, которого мы некогда знали как юношу.

Не углубляясь в проблему тождественности Кориска в Ликее и Кориска, в данный момент разгуливающего по рыночной площади, заметим, что при возвращении изменившегося, но того же, оно неким образом одновременно возвращается и как неизменившееся, в точности то же. Узнавая родные края, ныне во многом другие, в воображении мы воссоздаём именно прежний, тот самый их облик. Вглядываясь в черты старика, угадываем его юный лик, вспоминаем его самого в те времена. То есть при возвращении воображение, память уносят нас из настоящего в прошлые времена, возвращая и их. Старая ваза, забытая на чердаке, вполне может вызвать видение роскошного букета, который стоял в ней когда-то давно у распахнутого в лето окна. Пред нами – пыльная старая ваза в руке и одновременно в воображении – та самая ваза, тот самый букет на окне. Реальность и память сливаются в нечто одно.

Другими словами, при всяком возвращении подспудно присутствует и возвращение того же самого.

Что происходит при возвращении и при погружении в вызванную им вереницу воспоминаний? Откуда и почему ностальгия, возникающая иногда, откуда желание возвращения прошлого?

Наши чувства и ощущения, заботы, проблемы, дела привязывают нас к настоящему, утверждают реальность происходящего в данный момент. Только сейчас, а не в прошлом или будущем мы можем испытывать голод и жажду, радость и страх, блаженство и боль, только сейчас в состоянии на что-то надеяться, тревожиться о предстоящем. Присутствующее, происходящее, имеющее место в этот самый момент представляется нам реальностью. Причём единственной несомненной реальностью, остальное – фантазии, сны, бескровные призраки прошлого, бесплотные грёзы о будущем. Пребывание в настоящем, конечно, и есть собственно жизнь, однако, захватывая нас целиком, «погружая в себя», она скрывает свою роскошь и тайну, величие и беспредельную глубину. Нервный, куда-то спешащий, озабоченный массой проблем человек, воображение которого намертво приковано только к насущному, к себе самому, не видит плывущие в синеве облака, не слышит шум ветра, не чувствует запах весны. Он – не свободный актер, играющий роль себя самого, он – просто лист на ветру.

В отличие от настоящего, воспоминание нереально, поскольку мы не привязаны к чувствам, заботам, делам тех ушедших времён: мы их лишь вспоминаем, но им неподвластны, свободны от них. Но потому мы и видим ту жизнь в перспективе, неведомой нам тогда. Тогдашняя жизнь предстаёт перед нами как целое, полное движения, перемен, течения времени, но вместе с тем неподвижное и неизменное – как нечто одно: как живопись, а не театр и не кино. Хотя мы по-прежнему и не знаем, откуда, зачем эта жизнь, зато теперь видим, какова она есть. Не видя цветка, по одним лишь рассказам, нельзя поразиться его красотой…

Когда наша жизнь предстаёт перед нами в ином, неземном измерении как полная значимости, величия и красоты, пробуждается неодолимое желание постигнуть мистерию этой жизни, данной нам свыше судьбы. Но это, увы, невозможно: человек как раз так и устроен, что тайну жизни, судьбы, вообще бытия ему не дано разгадать. Однако мы можем вернуться, войти в свою настоящую жизнь уже как в мистерию, где мы одновременно созерцающие и объект созерцания, творцы и творение…

Итак, наряду с ощущением призрачности и мимолётности сей жизни возвращение прошлого приводит и к новому пониманию: эта жизнь, взятая в целом, на всём её протяжении, – нечто грандиозное, недоступное разуму и приоткрытое только предчувствию. А отсюда сразу же следует, что точно таков и весь мир… «С той поры я блуждал в необъятной Поэме, // Дымно-белой, пронизанной роем светил…»[11].

При отстранении от сиюминутных страстей и забот то же самое иногда раскрывается и в настоящем, вызывая невероятную ностальгию по этому самому настоящему, по этой самой жизни и этой судьбе, по этому миру. В таких случаях желания бесконечного повторения, остановки мгновения, возвращения к этой же жизни и в этот же мир более не надуманны, но вполне искренни и очевидны.

То есть тонкие чувства и состояния, пусть даже и на втором плане, но всё же пробуждающиеся при возвращении, при любом возвращении, – это своего рода преддверье к постижению мира (бывшего, будущего и настоящего) как единого целого и вместе с тем к постижению вечного возвращения всех вещей.

Именно в таких состояниях – при освобождении от косной реальности настоящего, между этим миром и тем, между жизнью и смертью, в пространствах подвижных и зыбких, не связанных временем, доступных одной лишь свободной фантазии – только и можно искать глубочайшее желание возвращения к жизни, к этой же жизни. То есть это желание предстаёт в своей силе, например в потрясении, трансе, долгом странствии, смертельной болезни, неотступных видéниях, в общем, всюду, где нас не обступает и не доминирует этот понятный, отлично известный нам мир, где он – только мысль, только зыбкий мираж…

В качестве художественной иллюстрации к сказанному и несказанному о возвращении, о подступах к возвращению вечному, а также о поиске и созидании мира, в который хотят возвратиться, о трудном пути в этот мир приведём небольшой рассказ.

Возвращение

(Рассказ)

Откуда нам было знать, что у самых границ бытия столь восхитительные ландшафты

Пробираясь завалами рухнувших скал, он погрузился в созерцание воображаемого хребта: узкая полоса синевы над изломанной линией гор, выше – тяжёлые тучи, драматичные облака. Когда-то он уже видел эту картину, вот только во сне? наяву?.. Пытаться подумать о другом не имело смысла: снова это были бы водопады, вершины, лабиринты моренных холмов, ледники… Воображение давно уже не повиновалось ему: горы и горы, ничего, кроме гор… Даже навязчивое желание как можно скорее покинуть эти места и вернуться домой терялось среди горных грёз. Как это всё-таки будет? Мелькнуло закатное солнце в листве, веранда, тропинка в саду и сразу – связка, метель, белый склон… головокружительная высота…

Он знал, был уверен, что не сорвался и не погиб. Да это легко и доказать: вот же он сам, такой, как всегда, завалами рухнувших скал пробирается вниз… скоро начнутся альпийские луга, встретятся люди…

Удивительно отчётливое воспоминание: он спускается по верёвке, упираясь ногами в каменную стену. Внизу у подножия скалы густая трава, кое-где снег. Полная тишина, лишь ремешок каски у горла срывается на ветру. Внезапно – пронзительный страх. Медленно, чтобы ничего не нарушить, он перевёл взгляд наверх. Слишком глубокое небо! Слишком нависла вершина скалы! В то же мгновение крюк шевельнулся, выскочил, звякнул о камень и полетел в синеву… кольца, спирали верёвки: лопнувшая струна… собственно, он уже падал в бездонную пустоту…

Вот только когда это было? И что случилось потом? Эпизод не укладывался в хронологическую цепь, не удавалось отыскать никакой связи с другими событиями… и неудивительно: ведь это – всего лишь фантазия… слишком часто приходившая на ум и потому казавшаяся реальностью…

Он снова подумал о том, как вернётся домой. Закатное солнце в саду… И вдруг удивился: причём здесь закат? – утром, да, именно утром он войдёт в этот сад.

С гигантской каменной глыбы открылась долина внизу: зелёные склоны, река, озеро меж холмов. Снежные пики с той и другой стороны. Бросив верёвку, можно было спуститься прямо на травянистый склон, но он предпочёл возвратиться немного назад и лучше пройти безопасным путём.

Заря разгоралась, но солнце ещё не взошло. Деревья, цветы неподвижны, спокойствие и тишина. Впереди сквозь листву различается дом. Сколько раз он прошёл по этой тропинке? В детстве, ну и потом?.. Не сосчитать… Мысли, надежды менялись: другой, затем снова другой человек. Не изменялся только он сам: сегодня он тот же, что и лет двадцать назад, что и всегда… Четыре ступеньки на веранду, вторая качается – давно уже надо её починить… Сейчас он поднимется, сядет в плетёное кресло и подождёт, пока выглянет солнце… Всюду мерещатся горы… нет, это белые, алые облака…

Когда он добрался до травы, забилось сердце: весна после бескрайних снегов, мёртвых скал, ледников. Обернувшись, бросил взгляд на хаос нависших каменных глыб, на белые пики вдали, перехватил ледоруб и направился вниз…

Пастух протянул чай. Он взял пиалу и, жестом поблагодарив, поставил на красную скатерть, раскинутую на зелёном лугу. Их языка он не знал, и неважно: достаточно было ветра вершин, пламени очага… Чёрная туча, надвигавшаяся со стороны гор, достигла зенита, упали первые крупные капли. Спешно собрали еду, свернули подстилки, подушки. Едва он забрался в свою палатку, поставленную поодаль, как хлынул ливень, и всё поглотила мгла. Стена дождя отрезала его от людей, стало холодно и одиноко. Закутавшись в спальник, он закрыл глаза: всюду вершины, хребты, ледники… во всех направлениях и без конца…

С веранды виден пылающий горизонт: миг, и появится солнце. Он ждёт его очень давно. Каждое дерево, куст бесконечно знакомы. Стоит лишь пристально всмотреться во что-то, нет, стоит лишь захотеть, и можно увидеть любые подробности, даже мельчайшие. Сад, дом застыли в своей атмосфере, спокойствие и тишина. Он прошёл незаметно и не потревожил вообще ничего – никто и ничто пока и не подозревают, что он снова здесь. Можно было бы заявить о себе: распахнуть окна и двери, впустить свежий ветер и свет, однако он не спешил.

Петляя в узких ущельях, поднимаясь к перевалам и долго спускаясь вниз, грузовик выбирался из гор. Звёздное небо, на которое он смотрел, лёжа в кузове среди каких-то мешков, было слишком огромным и потому представлялось недвижным – вовсе не оно, а именно грузовик постоянно поворачивал, наклонялся, менял скорость.

Всё чаще он представлял, как вернётся, и мысли об этом становились отчётливее, постепенно превращаясь в незыблемый ориентир, единственный среди интенсивных, захватывающих, переменчивых грёз. Последние дни и недели он помнил отлично, до мелочей. Вспоминалось и то, что было прежде, однако не так хорошо. Хотя мысли, фантазии, сны переплетались с реальностью, он не запутался, нет… разве что прошлая жизнь как-то терялась, казалась невероятно далёкой. Эпизоды, которые иногда приходили на ум, были тусклыми, неустойчивыми, не связывались между собой и не складывались в единое целое. Причина тому, по всей видимости, – этот опасный, полный событий и впечатлений переход через горные цепи, оттеснивший всё остальное на второй план.

Больше всего он, несомненно, хотел возвратиться, вернуться в забытую прошлую жизнь. Именно это желание вело его дальше и дальше, к долинам внизу. Вот только не удавалось как следует вспомнить, куда он, в конце концов, шёл. Это действовало на нервы, иногда до отчаяния. С другой стороны, сначала всегда вспоминается эпизод, незначительный штрих, затем раскрывается целое. Такой эпизод – возвращение в дом. Он ясно видел тропинку, и сад, и веранду… Сосредоточившись, наверное, можно припомнить детали и всё воссоздать. Проще, однако, этим заняться, добравшись до дома, – без всяких усилий там сразу же вспомнится всё. Собственно, ждать оставалось недолго – несколько дней.

Мысли о возвращении, вне всяких сомнений, – не просто игра воображения. Тропинка, и сад, и ступени, и дом, безусловно, были воспоминанием, отблеском реальности среди нескончаемых грёз. Всё остальное же он представлял – как идёт через сад, поднимается по ступеням, садится в плетёное кресло. Просто мечтал, фантазировал… Хотя не совсем: ведь он ничего не выдумывал – хотел лишь увидеть, как это произойдёт, а настроения, образы являлись откуда-то сами собой. Скорее предвидение, а не мечта…

Самолёт застыл в пустоте. Сверху луна и недвижные звёзды, внизу, далеко, – неподвижные облака. Шум двигателей в тишине казался абсурдным: абсолютно статичный пейзаж, никакого движения, такое усилие здесь ни к чему… В салоне царил полумрак, редкие пассажиры в причудливых позах, похоже, все спали, стюардесса ушла. Не было никого. Когда выскочил крюк, он полетел вниз: кольца, спирали верёвки отчётливы в синеве… падение – это не скорость, это – застывшая тишина… Ну а потом?.. Потом – ничего… Медленно из темноты – узкая полоса синевы над изломанной линией гор, выше – тяжёлые тучи, драматичные облака. Он уже видел эту картину, вот только во сне? наяву?.. Пробираясь завалами рухнувших скал, он сосредоточенно старался вспомнить, где видел этот пейзаж, но тщетно. Затем он шёл вниз, вниз и вниз… В иллюминаторе сияла луна, очень ярко. Та же луна, что и в горах, несомненно…

Всюду мерещатся горы… нет, это белые, алые облака… Заря разгоралась, скоро покажется солнце. Дом стоял на возвышенности, с неё открывалась бескрайняя даль. Кристальное утро, спокойствие и тишина. Он прошёл через сад незаметно, как тень, и давно уже сидел на веранде. Судя по всему, всё вокруг ещё пребывало в неведении о его возвращении. Трава на тропинке, разросшийся куст, забытые кресла свидетельствовали о долгом отсутствии здесь людей. Он тоже проникся этим отсутствием – отсутствием прежде всего себя самого… Можно было распахнуть окна и двери, впустить свежий ветер и свет, но он не хотел ничего нарушать… во всяком случае, пока…

Почему так хотелось вернуться, он не понимал. Дом, восход солнца, прошлая жизнь… вспоминалась она лишь с трудом, к тому же казалась не разрешением, а, скорее, вопросом. Зачем же тогда возвращаться, не лучше ли отправиться вдаль, за горизонт? Но нет, хотелось вернуться, будто бы именно там окончательный смысл… возможно, в той жизни главное ещё впереди, а может быть, надо начать всё сначала, но быть теперь верным себе и не пропустить самую суть.

С гигантской каменной глыбы открылась долина внизу. Это было недавно, несколько дней назад. Зелёные склоны, река, озеро меж холмов. Снежные пики с той и другой стороны, белые облака. Спешить было некуда, поэтому он не стал закреплять верёвку, а предпочёл возвратиться и лучше пройти безопасным путём. Красный, зелёный лишайник, трещины, линии, сколы на камне – сложный узор… В узком проёме меж скал полумрак, под ногами слежавшийся снег. Неприятная, странная мысль: почему он один?

Очнувшись от грёзы, посмотрел в иллюминатор. Огромное звёздное небо, луна, далеко-далеко – горизонт. Всюду внизу – плотные белёсые облака. Странная, жуткая пустота. Почему он один? Неприятная, жуткая мысль.

У горизонта немного светлее – блеклая голубизна… снова явился знакомый пейзаж: узкая полоса синевы над изломанной линией гор, выше – тяжёлые тучи, драматичные облака. Две их палатки у ледяного ручья, скоро начнётся пурга… И вдруг – невозможный порыв обязательно вспомнить, что дальше, – как, почему и когда разошлись их пути? Но в ответ – ничего, темнота. Нет, нет и нет! Обязательно вспомнить, ведь в этом вся суть!.. Приступ отчаяния: воздуха нет, сейчас задохнётся, невозможно дышать! Потом он проснулся – всего только сон! Короткий, под этот бессмысленный рокот турбин… Капли пота на лбу… Луна… да, луна… но лучше не спать… Теперь он уж скоро вернётся, незаметно пройдёт через сад и будет ждать…

Аэропорт. Залы, табло, электрический свет. Он в городе наконец. Пустынные улицы. Лето уже на исходе, но тёплая звёздная ночь. Знакомые площади, переулки, дома – стоит лишь задержать взгляд, и начинают роиться воспоминания. Но он шёл и шёл, не останавливаясь, предпочитая бессвязным эпизодам неясное ощущение целого. Место, куда он стремился, было всё ближе, но он был спокоен, невозмутим, хотя волновалась кровь.

Ни один человек не знал о его возвращении, никто не ждал и не надеялся на него. Никаких обязательств, встреч, дел – вообще ничего. Свобода, свобода без всяких границ… но он будто призрак, который вместе с порывом ветра проносится лабиринтами улиц, никем не замеченный, не оставляя следов.

Город пребывал в ином измерении, казался иллюзией, миражом. И он понимал почему. Из-за огромного звёздного неба. Оно было явно не городским, которое почти незаметно на фоне витрин, фонарей, грохота музыки, автомобилей, всюду снующих людей, а было тем самым небом, что и в горах – чудовищные пространства, неисчислимые времена… под этим небом и этой луной город – простой эпизод, мимолётная тень… На мгновение представились те же места через тысячи лет: вместо города только трава на ветру…

Он двигался быстро, однако без всякого напряжения, вообще не чувствовал тела, только смотрел и смотрел. Горы и горы, ничего, кроме гор. Во всех направлениях и без конца. Но в этой долине, затерянной среди белых вершин и ледников, странный пейзаж: нагромождения зданий немыслимых архитектур, башни и храмы, улицы, площади, скверы, дома… к тому же он всё здесь знал…

Из автобуса вышел уже на рассвете. Пустое шоссе, на горизонте – красная полоса. Заросший ромашками луг поднимается к тёмным деревьям – сад, дом… В низинах – продолговатые облака… вернее, туман, не облака… Где это место? На небе? В царстве теней? Заря разгоралась, но солнце ещё не взошло. Тропинка в саду. Впереди сквозь листву различается дом. Деревья, цветы неподвижны, полная тишина. Здесь нет никого уже очень давно. Чтобы не нарушать атмосферу, он старался идти незаметно. Сколько раз он прошёл по этой тропинке? Не сосчитать. Всё изменилось, однако он тот же, что прежде, что и всегда… Четыре ступеньки на веранду, крепкие, ровные. Подвинув плетёное кресло, чтобы видеть восток, он сел: всё позади, он возвратился. Дом стоял на возвышенности, и отсюда, с веранды, открывалась бескрайняя даль. Поэтому он и любил здесь сидеть. Одно несомненно: деревья, сад, дом не замечают его – его как бы нет… пока ещё нет… Можно было распахнуть окна и двери, впустить свежий ветер и свет, но он не хотел – потом, всё потом, когда выглянет солнце… Горизонт весь пылал, а выше мерещились горы… нет, это белые, алые облака… Когда он вернулся, давно ли вот так здесь сидит, невозможно понять… Миг, и появится огненный диск… всё пробудится, вспомнится, всё возвратится… Но и это мгновение, последнее перед восходом, тоже хотелось продлить: просто сидеть неподвижно, не думая ни о чём, в преддверии света и действия, нового сна бытия… падение – это не скорость, это – застывшая тишина…

Ожидание солнца. Ожидание утра. Ожидание жизни…

(Сергей Жигалкин. Клязьма, 2003 год)

Другие смыслы возвращения

Конечно, о возвращении можно говорить ещё и в других, многих смыслах, прямо или косвенно имеющих отношение к желанию бывшей или этой же жизни, к причастности мгновения к вечности.

Например, «утерянный рай», вернее, ностальгия по утерянному раю. В самом широком смысле – это глубочайшее желание вернуться к первозданному состоянию, когда ещё не было всех этих невзгод, когда человек был един с изначальным или же, будучи от века или по сотворении индивидуальностью, ещё пребывал в божественных сферах. Хотя такая ностальгия в её настоящей, ураганной силе доступна лишь обнаженной, открытой, свободной душе, более не связанной узами этого мира, всё же её отголоски известны практически каждому – ведь все понимают, пусть смутно, о чём идёт речь. Здесь снова приходит на ум знаменитое изречение Платона о том, что знание – это воспоминание о тех временах, когда наша душа находилась в присутствии богов. Стремление вспомнить, вернуть те времена, которое, по Платону, есть то же самое, что и стремление к знанию, понятно.

Во многих восточных учениях такое стремление считается высочайшим, поскольку ведёт к очищению, к постижению своей истинной природы, к освобождению от иллюзорной индивидуальности, от иллюзорного бытия и слиянию с изначальной вечностью и бесконечностью, которых, не понимая того, на самом-то деле мы никогда и не покидали – которым принадлежали всегда, даже являемся ими в последней своей глубине. В подобных учениях душа предполагается существовавшей всегда и бессмертной, а если притом всё же созданной, то не во времени, а в вечности, откуда она и явилась во временнóе измерение, в котором и с точки зрения которого она была, есть и будет всегда. Потому-то она и может вспомнить об иных временах, очень далёких – ведь она там была.

В христианстве дело сложнее. Хотя ностальгия по утерянному раю тоже считается чувством важнейшим – ветром, призывом с той стороны, объяснить её нелегко. Ведь наша душа никогда не была в первозданном раю: она создана позже, до рождения её просто не было, а потому непонятно, как она может вдруг вспомнить о том, чего никогда не знала и где никогда не была? Приходится привлекать соображения «о памяти родовой»: если мы сами этого и не знали, то знал наш прапредок Адам, от которого это знание нам скрытым образом перешло, точно так же, как нам перешло от него множество всяких наследственных черт – форма носа, количество рук, зрение, слух, способность поддаться соблазну, впасть в гнев, умение рассуждать и так далее.

Так или иначе, но в ностальгии по изначальному, первозданному вполне очевидно желание вернуться если не к этой же, то к нашей же, но прошлой, далёкой и истинной жизни, утвердить её в вечности, остаться в ней навсегда. И это, конечно, этап и ступень на пути к возвращению вечному – возвращению к подлинным самим себе, какие мы есть в свете вечности, причём к возвращению не когда-то «потом», через тысячи лет, а прямо сейчас, в этот самый момент. Игра слов, но вместо «вечное возвращение» можно было бы сказать «возвращение к вечности»…

Другой пример. Размышляя о воспоминаниях, о тоске по былому, представим себе человека преклонного возраста, который уже чувствует дыхание смерти. Ещё лучше, если он одинок. В таком случае его душа открыта, обнажена. Пусть, предаваясь воспоминаниям, он тоскует по юности, отчаянно жаждет её. Но что бы он ответил, если бы ему предложили внезапно помолодеть, снова стать юным, прожить ещё многие годы, десятки и сотни лет?

Если продолжится эта же жизнь, если забвение не освободит от былого, то вряд ли ему будет в радость дальнейшее бытие: ни близких когда-то людей, ни просто знакомых, ни давних врагов и друзей – никого… Ни прежней любви, ни былой жажды славы и рискованных авантюр, ни суггестии юношеских грёз. Минувшее кануло в Лету, пропало, ушло. А сей новый мир не для прежних, а только для новых людей, и вряд ли глубокому старику, но в теле младом удастся вписаться в него: он будет катастрофически одинок… То есть лишь кажется, что вернуть молодость и жить очень долго захочет любой: это не так-то легко. Аргумент в пользу выбора юности – близкая смерть: снова стать юным соглашаются прежде всего для того, чтобы оттянуть её наступление. Однако ещё неизвестно, смерть или новая юность страшней…

Дело другое, если вместе с возвращением юности возвратятся и те времена, все те люди, вся прошлая жизнь… Этого можно хотеть… Предстоит ли в дальнейшем в точности прошлая жизнь или только похожая – не главный вопрос. Главное, что это должна быть та самая жизнь. Пусть она будет в другой вариации, пусть преобразится ви́дением всей её в целом, но это должны быть те самые люди, те самые ветви деревьев, те самые помыслы и мгновения яркие – те самые мы сами. Такое желание – ещё не желание вечного возвращения, но уже близко к тому.

Это немного напоминает стремление древнего египтянина во что бы то ни стало достичь на том свете поля Иару, где, встретившись с близкими, он будет вести приблизительно такую же жизнь, как и здесь, только избавленную от всех неурядиц, страданий, забот. На первый взгляд в учении о вечном возвращении всё обстоит иначе, ведь мир остаётся в точности тем, каким он и был, хотя и раскрытым уже в трансцендентном аспекте. Сходство, однако, здесь в том, что и египтянин переходит из этого мира, который является лишь отражением вечности, тенью реальности, в саму эту вечность, реальность, где всё совершенно и мысль о каком-либо улучшении – это абсурд. То есть и для египтянина тяготы жизни преодолеваются не их устранением, а постижением их вечных прообразов, то есть их подлинной сути. Параллели с учением о возвращении всех вещей в этом аспекте вполне очевидны.

Ну и третий пример. Если спросить любого случайного прохожего, не дав ему как следует подумать, о реальности и нереальности мира и сна, то он сразу же скажет, что мир – это реальность, а сон есть иллюзия, дым. Почему? Прежде всего потому, что мир, тот же самый, при пробуждении возвращается снова и снова, в то время как пережитые ситуации сна безвозвратно уносятся в небытие. То есть возвращение бывшего прежде и создаёт ощущение его реальности. Другими словами, возвращения, повторения, циклы – вот силы, формирующие реальность. При этом даже неважно, о каких возвращениях идёт речь, – подобной силой обладают все три основных вида возвращений. Хотя эти виды уже обсуждались, перечислим их ещё раз, по возможности лаконично, как своеобразное резюме.

Первый вид – это возвращение похожего, но другого, например схожие закатные облака, похожие люди, такие же перелётные птицы, повторяющиеся сезоны и прочее.

Второй вид есть возвращение того же, но изменившегося, это – круговороты тех же светил, встречи с теми же людьми через долгие годы, возвращение в родные места и так далее.

И наконец, третий вид – это возвращение того же самого вплоть до мельчайших штрихов – тождество, а не подобие и не разные облики одного и того же.

Возвращения первых двух видов придают делам и вещам, миру, всему относительную реальность, в том смысле, что хотя она и представляется таковой, однако, как сон, как и всё преходящее, с течением времени всё же рассеется и растворится – похожие люди, сезоны изменятся и пропадут, светила погаснут, те самые люди, деревья, моря уйдут в прошлое, в небытие. Но вот возвращение третьего вида, которое так или иначе неявно присутствует, подразумевается в любом возвращении (ведь мы узнаём в человеке именно того самого человека, в море – то самое море, в наступившей весне – как таковую весну), которое является прообразом, сущностью вообще возвращения, придаёт этому миру, событиям, людям, вещам, реальность уже абсолютную, неподвластную течению времени, неизменную и неуничтожимую.

Можно приводить и другие примеры, однако какие бы смыслы подобия, схожести, повторения, возвращения мы ни затронули, они всегда будут эхом и отблеском возвращения именно того же самого.

Мгновение, представшее вдруг как безумно знакомое

Мы входим в комнату: старинное кресло, картины, распахнутое окно. За ним сквозь берёзы и сосны – синева, недвижные облака. Ветер и шелест листвы, где-то вдали вскрикнула птица. И вдруг это всё начинает казаться безумно знакомым: письменный стол и картины, резкий крик птицы, эти самые облака – это всё уже было, но когда-то давно…

Это редкое, странное, иногда очень сильное чувство известно практически всем. Оно возникает внезапно, без всяких причин. В состояниях шока, в ситуациях необычных, но также и в самых что ни на есть рядовых. При этом не имеет никакого значения, знакомо ли нам окружающее или мы видим его в первый раз. Появление этого чувства не зависит от происходящего во внешнем и внутреннем мире, не зависит ни от чего – оно приходит из недоступного нам измерения, из неведомой глубины.

Но о чём говорит нам подобное чувство? Казалось бы, о единичном и, соответственно, о бесконечном повторении некогда бывшего, то есть оно как будто бы подтверждает концепцию космических циклов, а то и концепцию возвращения всех вещей. Однако не так-то всё однозначно…

Мы уже видели, знаем, переживали всё это… мы узнаём и себя, все свои мысли, желания, чувства… Некогда бывшее повторяется в точности, до мелочей… При этом возникает непреодолимое желание вернуться в это некогда бывшее, представшее как настоящее. Вернуться не только за тем, чтобы там оказаться, там быть, но и чтобы постичь его суть…

Чем именно нас так привлекает «узнанный» мир?

Можно предположить, что во всех ситуациях, которые мы узнаём, есть что-то особенное, которое и завораживает, влечёт нас к себе.

Однако на это можно ответить определённо: какими бы ни были подобные ситуации, дело не в них. Не они, а именно само узнавание настоящего вызывает сложные сильные чувства – оно-то в такие моменты важнее всего, захватывает нас целиком. Весь этот мир, в том числе и все наши мысли и чувства, предстают как нечто единое, зримое, бесконечно знакомое. Мы взираем на мир из какого-то странного безмолвия, из присутствия сразу во всём и ни в чём. Страх, например, если в данный момент мы испытываем страх, или же радость, или печаль не есть более то, во что мы погружены полностью, в чём окончательно растворены, – они остаются такими, какими и были, но мы на них смотрим вместе с тем будто бы со стороны. Мы и переживаем все наши чувства, и в то же время бесстрастно взираем на них…

Ещё один трудный вопрос: когда, при каких обстоятельствах мы в прошлом могли пережить этот самый момент?

Кажется, в детстве… Кажется так потому, что чувство, будто мы всё это знаем уже, чем-то очень похоже на воспоминание из далёкого детства. Однако оно очень похоже только по ощущению, но отличается по существу. Вряд ли в сей жизни, тем более в детстве, некогда мы уже переживали точно такую же ситуацию. Хотя бы потому, что сами мы были другими и воспринимали мир совершенно иначе. Не говоря уже о том, что окружающий мир тоже с тех пор изменился. Если ситуация и повторяется, то гораздо более давняя – из прошлых жизней, из первозданных времён…

Если это так, то речь идёт о повторении того же самого – о возникновении по прошествии долгого времени точно такого же мира. Количество этих миров при очередном повторении каждый раз увеличивается по числу. Поэтому на уровне интуиции, чувств мы можем сравнивать эти миры – сравнивать мир настоящий с некогда бывшим и, обнаруживая их совпадение, говорить, что имеющее место сейчас, уже было. То есть говорить, что настоящее полностью совпадает с некогда бывшим. Равенство. А = В. Это гипотеза № 1.

Проблема здесь в том, что в природе трудно, если вообще возможно, найти пример повторения в точности того же самого: при повторении что-то да отличается – оставаясь тем самым по сути, повторяющееся никогда не совпадает с некогда бывшим буквально во всём. Сезоны и круговороты, возрождения схожих растений, животных, людей, похожие судьбы… Не равенство даже, а сходство. Концепция циклов… Ситуация, которую мы узнаём, очень похожа, такая же точно по сути, однако иная, чем та, что когда-то была. Нам только кажется, что некогда было именно это, – было иное, но очень похожее. Подобие, сходство, циклические повторения – гипотеза № 2. Концепция циклов известна с древнейших времён. Видимо, этим и объясняется, что в философии и литературе, ну и, понятно, в кино, когда обращаются к теме повторяющихся ситуаций, чаще всего подразумевают именно эту концепцию: всё точно такое, да не совсем…

Гипотеза № 3 совершенно иная: имеет место вовсе не повторение прошлого, а простое предвидение: в грёзах, видениях, снах мы предвидели то, что когда-то, а именно ныне, произойдёт. Вплоть до мелочей – до крика птицы, до позы, в которой мы замерли вдруг, до причудливых форм облаков. Понятно, что некогда виденный сон, внезапно представший как внешний мир, может произвести весьма сильное впечатление. Как, почему и зачем нам ниспослано было предвидение, каково его предназначение, смысл – неизвестно.

Возможны ещё и другие гипотезы, объясняющие «узнавание мгновения», однако состояние «узнавания» приходит из такой глубины, что бесполезны любые попытки его окончательно объяснить. Поэтому гипотезы остаются всего лишь гипотезами.

Наверняка можно сказать только следующее: 1) в такие моменты здешнее открывается нам в ином измерении; 2) измерение это не ново: мы знаем, что всегда знали о нём в недоступных глубинах души; 3) этот же мир, но «узнанный» нами и представший в ином измерении, вызывает невероятную ностальгию, совершенно необъяснимую, то есть «узнанный» мир – это наш ориентир, глубочайший и полностью иррациональный.

Разумеется, было бы неправильно пытаться интерпретировать состояние «узнавания» как некое подтверждение вечного возвращения – как «узнавание» возвратившейся ситуации. Ведь при вечном возвращении имеет место возвращение во всех смыслах того же: есть только одна ситуация, единичная по числу и тождественная себе, которую сравнивать не с чем. Да и само состояние «узнавания», в точности это, возвращается тоже. Тем не менее что-то мы всё-таки узнаём: ощущение на этот счёт у нас несомненное. Если это не другая, но такая же ситуация, имевшая место когда-то давно, в реальности или во сне, то тогда что? Эта самая ситуация? Мы возвращаемся в эту самую ситуацию и её узнаём, как бы сравнивая её с самой собой? Нелепость, абсурд…

Всё дело в том, что мы узнаём ситуацию не как некогда бывшую, а как известную нам от века, всегда. Точно так же, как мир иногда перестаёт вдруг казаться привычным и раскрывается как трансцендентный – как пребывающий там, а не здесь, как неизменный и непостижимый, причастный вечности. Мир, ситуация те же до мелочей, однако вместе с тем и иные, поскольку предстают в совершенно ином измерении…

Можно сказать, что нам открывается изначальный прообраз мгновения – эйдос, «нетленная форма» реальности, существующей в данный момент и явленной вдруг как целое, как одно. В таком случае в состоянии «узнавания» настоящее совпадает не с прошлым, а, так сказать, с открывшейся собственной сущностью. Вот почему мы его узнаём и вот почему оно идентично себе. Через отражение мы неожиданно прозреваем само отражаемое, через образ – прообраз. Если это и похоже на воспоминание, то это не воспоминание минувшего, сходного с настоящим, а воспоминание сущности мира вокруг, а также сущности, изначального состояния нас самих. Отсюда и вся ностальгия, и страстный порыв всё это понять… вернуться в представший в своей первозданности этот же мир.

Конечно, и это всего лишь гипотеза, однако нельзя не признать, что вечное возвращение и состояние, когда всё представляется вдруг безумно знакомым, вне всяких сомнений, связаны между собой.

Ещё немного о том же

При «узнавании» мгновения если и не открывается полностью, то по крайней мере приоткрывается сущность всего, что присутствует и совершается в данный момент. Размышляя о желании возвращения, о формировании соответствующего намерения, нетрудно понять, что если мы и хотели бы возвратиться, то именно в такое узнанное мгновение. Да и то не как в нечто окончательное, а как в преддверье чего-то поистине грандиозного, но пока неизвестного. Это неведомое, грандиозное, к которому мы устремлены, наверное, – весь этот мир, открывшийся как одно, единый и целостный, нерушимый и неизменный, пребывающий в вечности… весь этот мир как ответ на тайну бытия… как видимый, слышимый, осязаемый, однако исполненный тайны, непостижимый ответ.

Гераклит и Парменид

Перейдем теперь к иной стороне учения о вечном возвращении, очень важной. Дело в том, что, кроме прочего, это учение успешно разрешает самое существенное противоречие философии последних тысячелетий, касающееся оппозиции вечного и преходящего, истинного и иллюзорного. Но прежде чем углубиться в этот вопрос, – несколько слов о первых античных философах.

Фалес и другие

Родоначальником греческой философии считается Фалес Милетский, один из «семи мудрецов». Согласно Диогену Лаэртскому существует мнение, что Фалес написал всего две книги – «О солнцестоянии» и «О равноденствии», – поскольку всё остальное считал непостижимым. Но и эти книги не сохранились. «Начало всего – вода», «всё одушевлено и полно богов, демонов, душ» и «познай самого себя» – наиболее известные его изречения.

Цель философии Фалеса, как и философии вообще, – найти безусловное и изначальное, причина существования коего находится в нём самом: нет никого и ничего, благодаря кому или чему оно бы возникло и обрело бытие, наоборот, всё остальное существует благодаря ему, из него происходит, в него же и разрешается. Такое безусловное и изначальное, абсолютное, Фалес назвал водой.

Вода Фалеса – это живая стихия, крайне подвижная, обладающая невероятной текучестью, но притом неизменная в целом, источник движения коей находится в ней самой. Можно сказать, что такая вода – это сама жизнь, жизнь в чистом виде, не имеющая конкретной формы, но потенциально содержащая в себе все возможные формы. Всё рождается из воды, всё в неё же и возвращается.

Если вода – это жизнь, то живо и всё, что из неё происходит: мёртвого, косного нет ничего, космос тотально одушевлён, в целом и во всех частностях.

Поскольку физическое и метафизическое, феноменальное и умозрительное во времена Фалеса совпадали, его идеальная, умопостигаемая вода тоже совпадала с водой «обычной», доступной нам чувственно. Это была одна и та же вода. Разумеется, такая вода – нечто совершенно иное, чем то, что теперь называют водой…

Совпадение метафизического с физическим, сакрального с феноменальным нынешним людям, в том числе и философам, трудно понять. Поэтому изыскания древних мыслителей обычно низводят до «наивной натурфилософии», успокаиваясь на убеждении, что их представления суть заря человеческой мысли и не содержат какого-то особенного, неведомого смысла. Между тем восприятие этого мира как сакрального и метафизического необычайно глубоко: всё полно богов, демонов, душ – водопады и звёзды, горные выси и облака, лица и взгляды людей, табуны лошадей – всё, что мы видим вокруг, – это мысль, чувство, жизнь…

В отличие от нынешнего представления, согласно которому все вещи этого бренного мира, да и сам этот мир, сформированы из мёртвой материи и обречены на рассеяние и полное небытие (мёртвое к мёртвому, прах к праху), по представлениям эпохи Фалеса все вещи этого космоса, включая богов, состоят из элементов, стихий – субстанций божественных и изначальных. Мёртвого в полном смысле этого слова потому нет и вовсе: всё освящено дыханием жизни и являет собой лишь различные формы её.

Обитель людей, подлунный мир —это мир превращений и метаморфоз, очень близкий к божественным сферам, пронизанный ими, сакральный по своему существу. Божественное не вынесено за пределы мира земного в абстрактную мёртвую даль (так что даже неясно, существует ли оно вообще), а присутствует всюду вокруг, буквально во всём…

Бесконечные превращения и метаморфозы Гераклит пояснял приблизительно так: «Одно и то же – живое и мёртвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое, ибо, внезапно изменившись, живое становится мёртвым, бодрствующее – спящим, молодое – старым, и, вновь изменившись, мёртвое становится живым, спящее – бодрствующим, старое – молодым» ([Пседво-]Плутарх. «Consolatio ad Apollonium», 10).

Двигаясь к большей абстракции и стремясь устранить из абсолютного любые чувственные ассоциации, Анаксимандр, ученик Фалеса, отказался от стихии воды и определил абсолютное как беспредельное (апейрон). Беспредельное предшествует даже стихиям, оно – абсолютная первооснова, которая вечна, божественна, всё объемлет и всем управляет. Эта первооснова —субстанция умозрительная, но притом и вещественная, правда, бесформенная и неопределённая. Можно было бы сказать, что апейрон Анаксимандра – это своего рода первоматерия, как впоследствии и говорили многие философы, однако апейрон – это не только чисто пассивная субстанция, но включает в себя также и активное, формообразующее начало. Всё происходит из беспредельного, в него же и возвращается.

«Анаксимандр, сподвижник Фалеса, полагал, что причина возникновения и разрушения Вселенной находится в апейроне, из которого, по его словам, выделились и обособились небеса и вообще все бесчисленные миры. Он утверждал, что разрушение и предшествовавшее ему много раньше возникновение Вселенной вечно случается снова и снова – с бесконечных времён всё движется по кругу и повторяется одно и то же» ([Псевдо-]Плутарх. «Строматы», 2).

Хотя индивидуальное, частное и противоречит беспредельному, поскольку нарушает его единство, оно тем не менее содержится в нём. Ограничивая себя в беспредельном, обособляясь от единого, частное принимает определённые формы, постоянно меняется, снова поглощается беспредельным, сливается с ним. Целое же неизменно. Иными словами, апейрон пребывает в постоянном движении, но притом неизменен…

Аристотель считал апейрон Анаксимандра своего рода примером потенциального бытия. То есть все частности хотя и существуют в апейроне, но не обладают подлинным бытием – они только могут его обрести. Другими словами, до времени всякая частность слита с единым и не является принявшим определённую форму обособленным бытием: она – лишь возможность принять форму и обрести бытие. Потенциальная частность – это как сон, который приснится нам завтра: его пока нет, нет вообще, но он может родиться в нашем уме…

Анаксимен, ученик Анаксимандра, по сложным причинам вернул абсолютному некую чувственность, определив его как воздух. Абсолютное Анаксимена беспредельное и всеобъемлющее, бесформенное, вечно живое и пребывающее в вечном движении. Воздух был выбран в том числе и потому, что он связан с дыханием, жизнью, духом, душой…

Вода Фалеса, апейрон Анаксимандра, воздух Анаксимена пребывают в постоянном движении, но вместе с тем неподвижны – вечны и неизменны.

Как это понять?

Пример, пуcть весьма отдалённый, – это прошлое, доступное в воспоминаниях. Хотя прошлое открывается нам фрагментарно, мы понимаем его как нечто целое, нерушимое и неизменное, неподвижное, вечное. Прошлое – как бы «застывший» мир, пребывающий за пределами времени, за пределами всякой возможности каких-либо перемен. Он таков, каков есть, и таким остаётся всегда. Но вместе с тем в нём полно жизни, движения, бесчисленных перемен – во всяком случае именно таким он предстаёт перед нами в воспоминаниях: любой эпизод – это подвижный и переменчивый мир. В воспоминаниях всё течёт, но притом неизменно. То есть время там таково, что при смене мгновений оно не уничтожает мимолётные миры, а просто переходит от одного мира к другому, никоим образом не изменяя ни самих этих миров, ни их бытийного статуса, – каждое мгновение в воспоминаниях о прошлом – грядущее, наступившее или прошедшее – одинаково «есть» и всегда остаётся собой. Всё прошлое в целом включает в себя события и перемены, течение времени, вернее, множество самых разнообразных течений времени, однако «при взгляде извне» оно вечно и неизменно, и нет никакого «вселенского» времени, которому оно было бы подвластно. То есть не прошлое существует во времени, а время в прошлом…

Таким образом, абсолютное философов милетской школы сочетало в себе два, казалось бы, противоположных аспекта: с одной стороны, оно вечное, неподвижное, неизменное, безграничное, с другой – постоянно изменяющееся, текучее, полное жизни и форм, но тоже вечное и всеобъемлющее.

Ориентация на первый аспект как на важнейший в наиболее полном и законченном виде выразилась в философии Парменида, а на второй – в философии Гераклита.

Поток становления Гераклита

Предпочтение, которое Гераклит отдавал текучести и преходящести, его положение о неповторимости и уникальности, одноразовом бытии всякой частности хорошо известны.

Абсолютное, изначальное, пребывающее в вечном движении, порождающее и поглощающее все миры, но притом неизменное и всегда остающееся собой, Гераклит называл огнём.

«Всем правит молния», – приводит его слова св. Ипполит и далее поясняет: «под „молнией“ он разумеет вечный огонь» («Опровержение всех ересей». IX, 10).

Огонь Гераклита, с одной стороны, есть стихия, а с другой – этот огонь не отличается от своего действия: он есть движение, изменения – есть становление, жизнь, процесс. Божественный огонь присутствует всюду, во всём, он непрерывно превращается во всё новые формы, то разгорается, то затихает здесь, там, везде, ни на секунду не останавливаясь в своём бесконечном движении и беспрерывных метаморфозах. В том числе он превращается и в иные стихии – в воздух, воду и землю, – из сочетания коих возникают миры и всё, что находится в них.

По прошествии величайшего года всё мироздание вместе с богами, титанами, демонами разрушается совершенно, сгорает и гибнет в огне, поглощается им, однако потом возрождается снова.

Поток становления беспрерывен и беспощаден, объемлет всё сущее, является им, порождает бесчисленные миры, но тут же уносит их в небытие. Ничего неизменного, постоянного, по Гераклиту, как будто и нет. Но всё не так просто, не так однозначно. Приведём одно из высказываний по этому поводу, весьма сложное.

«Гераклит совершенно не допускал наличия в природе покоящихся и неподвижных вещей, ибо таково только мёртвое. Вечным вещам он приписывал движение вечное, бренным – бренное» ([Псевдо-]Плутарх. «De Placitis philisophorum». I, 23).

Про бренные вещи понятно, но о каких вечных вещах и о каком вечном движении идёт речь?

Одна из подобных вещей – это вселенский огонь: само становление, сам вечный поток перемен. Огонь пребывает в вечном движении, но, как и само это движение, становление, он вечен, недвижим и нерушим.

Но существует ли всё же и что-то другое, тоже вечное и тоже пребывающее в вечном движении? Боги, бессмертные души, стихии? Законы и принципы, умозрительные миры? Или всё периодически пропадает в огне и только в «структуре и свойствах» божественного огня, который есть также вселенское самосознание, ум, жизнь, можно искать иные, какие-то частные, вечные вещи? Об этом мы в состоянии только гадать, ибо сохранившиеся высказывания Гераклита об этих предметах обрывочны и противоречивы. Строить домыслы и догадки не станем, но всё-таки скажем два слова о «вечном движении вечных вещей».

Вечные вещи суть неизменные вещи, бессмертные и всегда остающиеся собой. Но притом они движутся, вернее, вполне могут двигаться и изменяться, однако не в нашем обычном времени, окончательно и безвозвратно уничтожающем всё, что есть, все мгновения и все миры, а во времени вечности, которое, как и время в воспоминаниях, в своём течении сохраняет любое мгновение, вызванное к бытию, в совершеннейшей неизменности. В таком времени вечности мы как раз и воображаем нетленные небесные города, рай и ад, нашу вечную жизнь в мире ином.

Но каким образом можно представить себе такое странное время, которое и стирает каждый момент, и оставляет его в неприкосновенности – которое и течёт, и вместе с тем неизменно? Если не успокаиваться на том, что тайна сия велика есть, а постараться углубиться в этот вопрос, то мы снова придём к той же мысли, что подобное время может быть устроено таким, например, образом, что периодически возвращается на круги своя, благодаря чему все вещи, являясь опять и опять, остаются собой и не рассеиваются в небытии.

Приведём ещё один важный фрагмент, на этот раз из Климента Александрийского, касающийся происхождения и круговорота Вселенной, по Гераклиту.

«Гераклит Эфесский… учил, что есть космос вечный и есть преходящий, считая, однако, что в смысле мироустройства последний не отличается от первого, пребывающего в определённом состоянии. При этом его убеждение, что космос, состоящий из вселенских субстанций, вечен, со всей очевидностью следует из таких его слов: „Этот космос, один и тот же для всех, не создал никто из богов и никто из людей, но он был, есть и будет всегда – вечно живой огонь, мерно возгорающийся и мерно угасающий“. Но этот же космос он считал вместе с тем рождённым и подверженным гибели, что доказывают следующие его слова: „Метаморфозы огня: сначала море, а из моря – наполовину земля, наполовину вихрь раскалённого пара“. Это означает, что огонь силою вселенского Логоса, Бога, управляющего всем и вся, превращается через воздух во влагу, которая есть зародыш космического созидания и которую он называет морем. Из этого моря и возникает земля и небо, а также всё, что меж ними. Затем космос снова превращается в свою изначальную стихию – воспламеняется и становится только огнём, как это следует из такого высказывания: „Море распространяется и расточается, но потом восполняется до той самой меры, которая была у него до того, как оно стало землёй“. То же относится и к другим стихиям» («Строматы». Книга V).

То есть какой-то космос есть всегда. При этом всякий конкретный космос – вовсе не произвольное бытие, не случайная игра становления, но обладает определённой структурой, устроен по жёстким принципам: всегда есть стихии и круговороты, верховенство огня и так далее. Круговороты, стихии, структура, огонь, незыблемое мироустройство представляют собой как бы принципиальный прообраз любого возможного космоса, и этот прообраз и есть «космос вечный», который недвижим и нерушим. Не это конкретное лето, а лето как таковое, лето вообще. Правда, в отличие от наших сегодняшних платоновских представлений, сей «космос вечный» (прообраз, идея любого космоса) не существует сам по себе в каком-то умозрительном мире (о коем во времена Гераклита философы ещё не говорили), а перетекает из мира в мир, стоит за всем, проступает сквозь всё и даже является всем, что только вызвано к бытию. То есть всякий конкретный космос есть космос вечный, явленный в данном обличии, однако при этом любое обличие (которых не перечесть) есть бренная форма и тлен.

Можно ли усмотреть в философии Гераклита концепцию вечного возвращения и представление о круговом течении времени? «Начало и конец круга совпадают», «Всё когда-то становится огнём… Огонь когда-то становится всем…», космические циклы, расчёт длительности величайшего года и тому подобное – можно было бы найти соответствующие отправные точки, свидетельства и намёки, однако приписывать Гераклиту именно вечное возвращение было бы слишком надуманным. Течение времени у Гераклита не очень-то ассоциируется с кругом или прямой: оно вплетено в мироздание, оно с ним одно, оно и течёт, и вместе с тем неподвижно. Хотя в гераклитовских круговоротах тотальное разделение и тотальное единение, многое и одно, и сменяются последовательно, они вместе с тем присутствуют просто всегда, одновременно: как многое, так и одно есть в каждый момент.

Проникнутый духом сакральных мистерий, почитающий древние мифы, богов, предстоящий пред тайной, неведомым, непостижимым, Гераклит просто не мог успокоиться на объяснении мира, схожим с называемым нами логическим, рациональным. Это понятно ещё и потому, что в качестве абсолютного начала он принял начало живое, разумное – жизнь, которая не просто есть и пребывает в каком-то недвижном вселенском безвременье, но которая действует и живёт: «Эон (αἰών) – это ребёнок играющий, переставляющий камушки на игральной доске: царство ребёнка» (Св. Ипполит. «Опровержение всех ересей». IX, 9).

Сама жизнь, жизнь как таковая, причём рассматриваемая в беспрерывном движении, действии, для смертных людей непредсказуема и непостижима, чисто иррациональна. Потому неудивительно, что многие провидческие изречения Гераклита с точки зрения логики казались двусмысленными и противоречивыми, оставались непонятыми даже его современниками.

Как говорить о предметах, превышающих человеческое разумение? Хотя диалектика, иносказания, символ, метафора и способствуют этому, всё же они не в состоянии выразить самую суть. «Владыка, оракул которого в Дельфах, и не высказывается [прямо], и не скрывает, а подаёт знаки», – говорил Гераклит (Plutarchus. «De Pythiae oraculis», 21). Знак, обращённый к мистическим сферам души, действует непосредственно, минуя какое бы то ни было осмысление: знак – это прозрение, шок. Знак сразу понятен, причём абсолютно, однако любая попытка его объяснить, раскрыть его смысл, интерпретировать как предупреждение, как указание или приказ обречена на провал. Знак – это веха судьбы, это всегда резонанс с глубочайшей тревогой, надеждой, с предчувствием драматических перемен или с реальным событием. Внезапный крик ворона, ударивший молнией в мозг, знакомый нам человек, умерший или живой, мелькнувший во встречной толпе, кровавая луна меж стремительных туч, чёрная бабочка на белом снегу – мало ли что.

Хотя убедительность и безупречность учения Гераклита основаны не на логике и даже не на диалектике, допускающей противоположное, а на прозрениях запредельного, то есть на иррациональном, некоторые вопросы всё же трудно обойти стороной.

Как, например, объяснить гибель бессмертных богов при космическом воспламенении, учитывая веру, почтение к ним Гераклита? В новом величайшем году возвращаются прежние демоны, боги и люди или рождаются новые? Похожие или такие же точно? Бессмертные души, субстанции, существа гибнут в огне совершенно или до времени растворяются в нём и скрываются где-то в его глубине, а затем возвращаются в таком же, как прежде, обличии? Или бессмертное воссоздаётся огнём точно таким же и становится потому тем же самым?..

«Что есть бессмертное и что смертное? Бессмертное смертно, смертное бессмертно, одно и то же – добро и зло, свет и тьма, прямое и кривое, верх и низ, начало и конец, видимое и невидимое», – говорит Гераклит. Но понять это можно, лишь если прислушаться не к человеческим мыслям и мнениям, а ко вселенскому разуму – к логосу-слову вечно живого огня. В таком только случае всё может предстать в своём изначальном и вечном единстве – предстать как одно. Из одного – всё, из всего – одно. При этом вражда, разделение необходимы, ибо благодаря им как раз и отчуждаются от единого, как раз и формируются частности, сущности, индивидуальности: космос, бесчисленные миры – многое. Но и противоположное – согласие, единение – необходимо, ибо без него невозможен возврат к изначальному, невозможно одно. Космос и жизнь немыслимы без противоположностей, без их борьбы. Однако в масштабах всеобщей вселенской гармонии противоположности – тоже одно.

Согласиться с такой точкой зрения довольно легко, но понять её истинный смысл очень трудно. То есть даже прислушавшись к логосу-слову вечно живого огня, мало кто что-то поймёт: космос не будет постигнут как всё и вместе с тем как одно. О том сокрушается и Гераклит: «Об этом логосе-слове, хотя оно вечно, люди не имеют никакого понятия – ни до того, как они услышали его, ни после того, как услышали» (Св. Ипполит. «Опровержение всех ересей». IX, 9).

В своё время многие античные писатели относились весьма иронично к заявлениям Гераклита о том, что слово его пройдёт через тысячелетия. Однако не они, а он оказался прав: его учение не только прошло через тысячелетия, но во многих позициях актуально и ныне. В том смысле, что многие положения его учения не превратились в музейные экспонаты, но встроились в верования теперешнего человека, пусть в виде вульгарном и упрощённом, иногда до такой степени, что их даже трудно узнать. Среди этих верований, например, следующие.

1. Вера в то, что Вселенная не создана и не возникла, но была, есть и будет всегда.

2. Вера в тотальное бесконечное становление. В связи с этим вера в тленность и, соответственно, в тщету всего вызванного к бытию. Непрерывные стенания и причитания по этому поводу.

3. Вера в объективную Вселенную, не зависящую ни от какого сознания и представляющую собой рассредоточенную по пространству мёртвую («физическую») материю, претерпевающую непрерывные трансформации под воздействием не менее мёртвых «законов природы», неизвестно, где и каким образом существующих, но, как и материя, существующих изначально.

Такая картина, привычная современному человеку, очень похожа на «умерший» вечно живой огонь Гераклита. Сначала, у стоиков, единый и вечносущий огонь, из которого всё и который есть всё, распался на бога-логоса и правещество, пребывающих, правда, в неразрывной связи. Затем бог-логос стоиков утратил божественность, жизнь, дух, непредсказуемость и непостижимость. То есть он «умер», поскольку утратил жизнь, и превратился в механические принципы мироздания, непрерывно формирующие и переформировывающие абсолютно пассивное и абсолютно мёртвое вещество.

4. Вера в гипотезы, пока ещё робкие, о большом взрыве, являющиеся отзвуком концепции воспламенения, которые рано или поздно с необходимостью должны будут привести к признанию периодического разрушения и возрождения Вселенной, то есть к признанию цикличности мирозданий.

Вечное и неизменное Парменида

От Парменида, знакового философа элейской школы, ученика её основателя Ксенофана, до нас дошли фрагменты его поэтического сочинения «О природе», где он излагает учение о вечном и неизменном истинном бытии, а также о кажущемся мире феноменальном. Это учение, начиная с Античности и до сих пор, обычно противопоставляют гераклитовскому учению о беспрерывном становлении сущего, хотя сходства и различия этих учений, несомненно, не так однозначны и более глубоки.

В главе «Алетейя» («Истина») своего сочинения Парменид разъясняет основные положения учения (фрагмент 8[12] и другие фрагменты). Приведём приблизительный пересказ важных мест этой главы.

Бытие, истинно сущее ЕСТЬ.

Оно нерождённое, неуничтожимое, целокупное, однородное, неизменное, неподвижное, завершённое.

Нельзя сказать, что оно некогда было или что некогда будет: оно сразу всё присутствует в «непреходящем сейчас», в «остановленном настоящем» – единое, неделимое, непрерывное.

Как, из чего могло бы произойти сущее? Ясно, что не из другого сущего, так как прежде него не было никакого иного бытия. И также ясно, что не из несущего, ведь последнее немыслимо и невообразимо. Всё, о чём можно подумать, есть сущее – есть как раз то, о чём мы размышляем и что представляем себе. Несущего, небытия попросту НЕТ, нигде и никак, его нет вообще. Но разве может что-либо безо всяких причин возникнуть из ничего? Что могло бы побудить и осуществить рождение сущего из ничего в «какой-то момент времени» – почему не раньше и не позже?

Вывод простой: не имея причины своего возникновения, бытие должно быть всегда или не быть никогда. Но бытие есть, значит, оно есть всегда.

Как может сущее пребывать в будущем? Или в прошлом? Как оно может обрести бытие? То, что было, а также что будет, не ЕСТЬ. Бытие, истинно сущее, не пребывает во времени, для него нет ни прошлого, ни будущего, нет ни рождения, ни уничтожения.

Оно не распадается на различные части, поскольку везде одинаково. Нельзя сказать, что его где-то больше, а где-то меньше: всё в равной степени наполнено бытием. Следовательно, оно непрерывно, ибо сущее примыкает к сущему, не отделяясь одно от другого несущим, небытием.

Ограниченное великим пределом, оно неподвижно и неизменно, у него нет начала и нет конца, ибо свет истины устраняет любую возможность его зарождения и разрушения. Оставаясь одним и тем же, оно покоится в одном и том же [месте], с необходимостью заключённое в охватывающем его великом пределе, ибо ему должна быть присуща абсолютная полнота. Будучи беспредельным, оно бы не обладало такой полнотой, поскольку беспредельное всегда имеет что-то вне себя, а абсолютная полнота ничего вне себя не имеет.

Бытие, истинно сущее, не нуждается совершенно ни в чём: если бы оно нуждалось хоть в чём-то, то нуждалось бы вообще во всём.

Одно и то же есть мысль и то, о чём она мыслит, поскольку без сущего, с которым она соотносится, нет и мышления.

Нет и не будет ничего, кроме истинно сущего. И оно с необходимостью целое и недвижное. Поэтому всё, что смертные говорят о нём на своих языках и мнят истиной, суть пустые слова, такие как «рождаться и гибнуть», «быть и не быть», «перемещаться с места на место», «менять колорит».

Так как положен великий предел, оно – завершённое и совершенное во всех направлениях и со всех сторон, подобное идеальному шару, от центра до периферии распространяющемуся одинаково во всех направлениях, а не где-то побольше, а где-то поменьше, ибо всё бытие однородно…

Таковы положения Парменида об истинно сущем.

Что касается мира кажущегося, феноменального, то Парменид допускает его наличие и познание, правда, то и другое лишь кажущееся. Это мир мнений и заблуждений, в котором пребываем мы все. Хотя этот мир иллюзорный и даже несуществующий, Парменид всё-таки намечает пути его постижения и строит достаточно сложную космологию. Поэтому мудрец, прозревший истинно сущее, не обязательно человек не от мира сего, более не понимающий людских забот и проблем: он может отлично ориентироваться во всех заблуждениях, мнениях, начиная от представлений о происхождении мира и заканчивая бытовой ерундой.

Но вот каким образом существует этот несуществующий мир, откуда он взялся, что он такое, как, почему и зачем вдруг явился из вечности, остаётся загадкой: ни у Парменида, ни у философов аналогичных вразумительного ответа как будто нет…

Сходство учения Парменида со многими школами индуизма поистине поразительное, особенно с учётом того, что нынешние исследователи отрицают всякую возможность взаимозаимствования.

Положения Парменида о вечном и неизменном, об абсолютном, как о едином, простом, всеобъемлющем, безграничном, чуждом движения и перемен, пребывающем за пределами времени, единственно истинном до сих пор представляются убедительными и логичными. И в этом нет ничего удивительного, поскольку великое множество философов и теологов веками рассуждали об изначальном, божественном, совершенном именно в этом ключе.

Нарекания вызывал разве что шар Парменида. Философа обвиняли в представлении истинно сущего, вечного бытия как чего-то телесного или, как теперь говорят, физического и материального. Такое впечатление складывалось из-за того, что многие мыслители полагали, будто, размышляя о всеобъемлющем бытии, о целостном всём, едином и неизменном, Парменид опирался на зрительный образ небесного купола, на круговые орбиты светил. Это и так, и не так, но скорее не так, ведь шар Парменида находится не только вне времени, но и вне пространства: за пределами этого шара нет ничего, даже пространства. К тому же он неподвижен и неизменен, он однороден, един, неделим. Вряд ли такое можно отнести к вещам чувственным – к телесной субстанции, к физическому, материальному.

Как можно вообразить или помыслить такой шар? Не станем даже пытаться воссоздать представления Парменида о пространстве и времени, совершенно иные, чем ныне. Вместо этого поговорим о его шаре с точки зрения наших сегодняшних представлений. Понятно, что получится что-то условное, весьма отдалённое, возможно, неверное, но всё же…

Парменид говорил, что каждая часть, каждая точка шара бытия во всех отношениях подобна другой и все они равно отстоят от центра. Выходит, речь всё же о сфере, о поверхности шара, а не о шаре, внутренние точки которого ближе к центру, чем находящиеся на периферии. С другой стороны, шар характеризуется как объёмный, полный, массивный, объемлющий всё бытие. То есть это и сфера, и шар (надо заметить, что различные переводчики поэмы Парменида на европейские языки иногда пишут «шар», иногда – «сфера»).

Итак, первое свойство шара Парменида – он и сфера, и шар, то есть все его точки равно отстоят от центра, однако притом он объёмный.

Свойство второе – за пределами этого шара нет больше пространства – всё оно свёрнуто в данный шар: в каком направлении мы бы ни двигались, границы нам не достичь.

Для нашего поверхностного рассмотрения ограничимся этими двумя свойствами, оставив без внимания метафизическую сторону самого парменидовского шара – несозданность, неуничтожимость, неизменность, неделимость и прочее.

Ответ будет прост: наш сфера-шар – это поверхность четырёхмерного шара в четырёхмерном пространстве. Такая поверхность объёмна, трёхмерна и все её точки равно отстоят от центра. В координатах этой трёхмерной сферы у неё не существует границ – всё её пространство замкнуто в самом себе, самодостаточно, однородно и не простирается за свои пределы. Но центр сферы трансцендентен всему ей объемлемому, поскольку находится не в её трёхмерном, а в четырёхмерном пространстве.

Чтобы представить такое, как правило, понижают размерность пространства на единицу: двумерная поверхность обычного шара. При этом вместо нашего трёхмерного пространства следует воображать пространство двумерное – пространство поверхности шара. Можно сколько угодно двигаться по сферической поверхности в любом направлении, не встречая границ. Центр, от которого всё отстоит на одинаковое расстояние, существует, но находится в другом измерении.

Согласитесь, что это совершенно иная картина, чем если бы, взяв наше неверное представление о шаре Парменида как о простом шаре в трёхмерном пространстве, мы тоже понизили бы размерность пространства на единицу. Получился бы круг, диск на бесконечной плоскости. Внутри этого круга – всё бытие, а за пределами круга – бескрайняя плоскость, пустое пространство. Граница бытия в таком случае была бы чётко очерчена и достижима, а за этой границей начиналась бы пустота. Такая граница, конечно, не была бы недостижимым, но существующим «великим пределом», о котором говорил Парменид. Двумерная поверхность обычного трёхмерного шара – дело другое, чем круг на плоскости: всё бытие безгранично, но замкнуто: муравей может ползать по глобусу, не встречая границ. Сферическое двумерное пространство бытия свёрнуто в некое единство и не простирается за свои пределы, где оно становилось бы абсолютно пустым, лишённым всякого бытия. Границы, пределы хотя и существуют, но в другом, а именно в третьем измерении, поэтому они невообразимы и недостижимы.

Современные физики и математики иной раз высказывают предположения (в связи с гипотезой Пуанкаре), что пространство нашей Вселенной – трёхмерная сфера, то есть, по сути, – шар Парменида. Правда, рассматривают эти физики лишь сам по себе такой шар, не связывая его ни с каким метафизическим смыслом.

Далее. Если к четырёхмерному пространству добавить ещё одну координату – координату времени, получим четырёхмерную сферу – шар бытия, недвижный и неизменный, охватывающий не только все пространства, но и все времена. Он будет всем, что только было, будет и есть.

Такой четырёхмерный шар бытия уже очень близок к концепции вечного возвращения, ведь получается, что прошлое и будущее существуют наравне с настоящим и что время течёт по кругу. Однако это уже не шар Парменида, так как символизирует именно многое, но взятое разом в его нерушимом единстве. В отличие от этого, истинно сущее Парменида просто, однородно, недвижно и неделимо – оно не многое, а одно: яркий свет, чистый лист, «белый шум» – ничего и в потенции всё…

Неясно, какими путями, но, обособляясь от единого, опускаясь куда-то в метафизический низ, в этой сияющей белизне начинают вдруг различать (сообразно своим представлениям и желаниям, материализующимся в органы чувств) холод, тепло, прикосновения, образы, звуки, многие множества всяких вещей… пока, наконец, эти множества не застилают саму белизну… Такого не может быть, но оно есть, и доказательство этому – мы…

Как и учение Гераклита, положения Парменида о вечном и неизменном просуществовали тысячелетия и, встраиваясь в различные философии, видоизменяясь, дошли до наших дней, не утеряв актуальности, непостижимости, глубины.

Единство учений Гераклита и Парменида в свете вечного возвращения

Нельзя отказаться от вечного становления Гераклита в пользу неизменного и неподвижного бытия Парменида, нельзя поступить и наоборот, поскольку и то, и другое представляется верным, представляется истиной, хотя и частичной, «не всей». Попытки совместить эти кажущиеся противоположными позиции с бóльшим или меньшим успехом предпринимались, но всё же наиболее ясное понимание отсутствия противоречия этих учений, даже наоборот – понимание их единства, достигается с помощью учения о вечном возвращении всех вещей. Хотя ни у Гераклита, ни у Парменида о вечном возвращении прямо не говорится, всё же тот и другой, но каждый по-своему, подходит к нему очень близко. Углубляясь в их учения, становится очевидно, что вечное возвращение вполне соотносится с их положениями, что по всей логике размышлений этих философов оно не только возможно, но даже необходимо…

Если течение времени было бы замкнуто в круг, вечным оказалось бы не только само становление, сам огонь Гераклита, но также и все метаморфозы этого огня – всё порождённое им. Аналогично и в отношении Парменида: его неподвижное вечносущее бытие оказалось бы в состоянии содержать в себе время, движение, жизнь… всё происходящее стало бы вместе с тем завершённым и неизменным. Вечное становление и вечное бытие соединились бы в нечто одно, всеобъемлющее и безграничное, пребывающее всегда. Оставаясь собой, подвижное стало бы и неподвижным, изменчивое – и неизменным, смертное – и бессмертным, рождённое – и нерождённым…

То есть при круговом времени дальнейшая логика проста и понятна: 1) мгновение преходяще, но благодаря возвращению причастно вечности; 2) течение времени, становление, мир перемен существуют, однако притом неизменны, погружены в вечность; 3) вечность не есть неподвижное, не есть остановленный миг, но объемлет собой всё подвижное, заключает в себе все течения времени; 4) становление Гераклита и бытие Парменида, таким образом, сводятся воедино.

То же самое в интерпретации Хайдеггера

Мартин Хайдеггер приходит к тем же выводам, однако иными путями. Иными потому, что время в его философии мыслится по-другому, достаточно сложно, в тесной связи с бытием, и никакие аналогии с окружностью, циклами или прямой неуместны.

По Хайдеггеру, подлинное пребывание в мгновении (в ракурсе вечного возвращения) – это столкновение с сущим-в-целом, раскрытым в том числе и в перспективе прошлого и будущего. Речь о течении времени в таком мгновении не идёт, поскольку при столкновении с сущим-в-целом незримо и разом присутствуют, подразумеваются все времена… Это – столкновение с самим бытием, данным во множестве, но и в единстве… Причастность мгновения к вечности в таком случае очевидна…

Обращаясь к аллегории Ницше о воротах, на которых написано «Мгновение», двух идущих к воротам дорогах и вопросах Заратустры к карлику, Хайдеггер выражает эту мысль, в частности, следующим образом.

«Карлик видит только две уходящие в бесконечность дороги, размышляя приблизительно так: поскольку обе дороги уходят в бесконечность („вечность“), там они и встречаются; поскольку же в бесконечности – где-то очень далеко от меня – круг замыкается, всё возвращающееся в своём упорядоченном разнообразии следует друг за другом и проходит через ворота. Карлик не обращает внимания на несколько отчуждённое замечание Заратустры, что дороги „сталкиваются лбами“ в воротах. Как такое возможно, если всё всегда следует одно за другим, сообразно течению времени: „ещё-не-сейчас“ превращается в „сейчас“, которое затем превращается в „уже-не-сейчас“ и так далее без конца? Две дороги – прошлое и будущее – всё же не сталкиваются, но следуют в одном направлении.

И тем не менее столкновение происходит. Но только для того, кто не остаётся зрителем, а сам становится мгновением – сам действует в будущем и притом не забывает и прошлое, принимая и утверждая его. Кто пребывает в мгновении, обращён в обе стороны: для него прошлое и будущее движутся навстречу друг другу. Движущемуся навстречу он позволяет столкнуться в себе, не допуская их остановки, когда раскрывает и выдерживает противоречие минувшего и предстоящего. Видеть мгновение – значит в нём пребывать; пребывать же в мгновении – значит выйти во всю широту свершившегося настоящего и во всю его историчность [13]. Карлик, однако, держится в стороне, присев поблизости на корточки.

Что всем этим сказано о подлинном мышлении мысли о вечном возвращении? Весьма важное: каким будет будущее – дело решения: кольцо замыкается не где-то в бесконечности – его неразрывно связует мгновение, которое есть центр противоречий; чему возвратиться – если оно возвратится, – решается мгновением и силой, преодолевающей все возникающие противодействия. Самое трудное в учении о вечном возвращении, подлинная его глубина – присутствие вечности в мгновении, причём мгновение – вовсе не преходящее „сейчас“, не проносящийся перед наблюдателем мимолётный миг, но столкновение будущего с прошлым. В мгновении вечность становится самой собой и определяет, как именно всё возвращается. Но это самое трудное является вместе с тем и самым великим, которое необходимо понять…» («Метафизическая концепция Ницше и её роль в европейском мышлении: вечное возвращение равного». Часть I, глава I, § 5, в, γ).

Далее, не обращаясь к логике кругового времени, Хайдеггер размышляет о становлении и бытии и даёт довольно сложное для понимания объяснение единства учений Гераклита и Парменида в свете вечного возвращения. Приведём его рассуждения полностью.

«Один из ответов [на вопрос „Что есть сущее?“. – С. Ж.], приписываемый Пармениду, таков: сущее есть. Удивительный и невероятно глубокий ответ. Поскольку тем самым впервые и раз и навсегда (в том числе и для всего грядущего, в частности и для Ницше) установлено, что значит „есть“, „бытие“: присутствие и неизменность, вечное настоящее – вечность. Постоянно присутствующее, неизменное Ницше называет твёрдым, прочным [14]. Другой ответ, приписываемый Гераклиту, следующий: сущее становится. Сущее существует в постоянном становлении, постоянном самораскрытии и саморазрушении.

В каком же тогда смысле философия Ницше – конец, то есть возврат и объединение в единое целое этих двух важнейших определений сущего? В том смысле, что Ницше говорит: сущее есть нечто твёрдое и неизменное и в то же время оно пребывает в постоянном созидании и разрушении. Утверждение, что сущее есть и то, и другое не просто поверхностное сведение воедино двух противоположных концепций; сущее по своей сути есть постоянное созидание (становление) и как созидание востребует твёрдое – сначала, чтобы его преодолеть, затем – чтобы утвердить нечто новое, куда, выходя за свои пределы, переносится и во что преображается созидаемое. Суть сущего – становление, но становящееся существует (обладает бытием) только в созидательном преображении. Сущее и становящееся неразрывно связаны в основополагающей мысли: становящееся есть, именно когда становится существующим в созидании. Но это сущее-становление превращается в становящееся сущее в постоянном становлении делающегося твёрдым как некое «застывание» в твёрдое, как освобождающее преображение.

В период столкновения с мыслью о вечном возвращении (1881—1882 гг.) Ницше как-то написал: „Дóлжно нам отпечатать образ вечности на нашей жизни!“. Это значит: привнесём в нас как в сущее, и тем самым в сущее-в-целом, увековечение, преображение становящегося в существующее. Увековечение это исходит из самого сущего, ради него возникает и в нём пребывает.

Этот метафизический призыв, преодолевающий исходный вопрос, через несколько лет Ницше выразил в довольно длинной записи, озаглавленной „Резюме“ („Воля к власти“, 617). „Резюме“ начинается следующим образом: „Отчеканить на становлении признаки бытия – высшая воля к власти“. Обратите внимание: говорится не о становящемся, поскольку под ним подразумевается преходящее, устраняемое и замещаемое постоянным – сущим, а о таком превращении становления в сущее, при котором оно как становящееся сохраняется и приобретает постоянство, иными словами, при котором оно есть. Эта чеканка, или, вернее, „перечеканка“, становящегося в сущее есть высшая воля к власти. В такой перечеканке ярчайшим образом проявляется сущность воли к власти.

Что же такое эта перечеканка, превращающая становящееся в сущее? Это раскрытие высшей возможности становящегося, при котором оно преображается и обретает постоянство. Перечеканка есть созидание. Глубочайшее созидание – созидание выше и дальше себя: находиться в решающем мгновении, в котором прошлое и настоящее превращаются в проект будущего и благодаря этому сохраняются. В созидании в мгновении, в „мгновенности“ созидания – сущность подлинной, актуальной вечности, высочайшая ясность и высочайшая широта которой достигаются в мгновении вечности возвращения того же самого. Перечеканка становящегося в сущее – высшее проявление воли к власти – по самой своей сущности и есть эта „мгновенность“, другими словами, и есть вечное возвращение равного. Воля к власти как устройство сущего может быть тем, что она есть, лишь при наличии способа существовать, и Ницше делает краткий набросок сущего-в-целом: воля к власти в своей глубочайшей сути и глубочайших возможностях на основе вечного возвращения равного.

Правильность подобного вывода неопровержимо подтверждается записью, озаглавленной „Резюме“. Мы уже обсудили первое предложение: „Отчеканить на становлении признаки бытия – высшая воля к власти“. Чуть дальше читаем: „Что всё возвращается – крайняя степень приближения мира становления к миру бытия: вершина созерцания“. Едва ли можно выразиться яснее в отношении того, 1) как и на какой основе осуществляется чеканка на становлении признаков бытия, 2) что мысль о вечном возвращении равного, в том числе и во время кажущегося триумфа мысли о воли к власти, оставалась мыслью мыслей, к которой как к возвышающейся и царящей надо всем вершине сходится вся философия Ницше.

Таким образом, в мысли о вечном возвращении равного Ницше сводит воедино два важнейших определения сущего начального периода европейской философии: сущее как становление и сущее как неизменность» (Там же. Часть II, глава II, § 22).

Между прочим

Между прочим, рассматривать одну философию с точки зрения другой философии, особенно своей собственной, дело весьма деликатное. Конечно, входить в какое-то грандиозное и совершенно иное мировоззрение лучше всего с чистого листа, отбросив все свои представления. В таком случае можно взглянуть на него изнутри и не только «понять», но и пережить его положения. Однако здесь есть опасность настолько проникнуться им, что потерять в нём себя. Юлиус Эвола об этой опасности где-то писал, что познающему и созидающему нужно ещё не попасть под власть демонов, которых он сам же и вызвал. Лучше всего, вероятно, держаться немного в стороне как от изучаемой философии, так и от своей собственной и не привязываться намертво ни к каким убеждениям. Но и это опасно, так как тем самым лишают себя всей гипнотической силы учения: вера с оглядкой, условная вера слишком слаба и часто не может открыть нам иной горизонт. В общем, процесс постижения и погружения – тонкая вещь. Неудивительно, что даже выдающиеся мыслители, бывает, выносят весьма странные суждения о радикально иных мировоззрениях.

К примеру, известный философ Жиль Делёз. Рассуждая о Ницше, к которому он относится с должным почтением, по справедливости причисляя его к мыслителям величайшим, этот философ не покидает ойкумены собственных мыслей и смотрит на всё в основном через их призму. Так, вечное возвращение он старается истолковать как бытие, основанное на принципе волевого отбора: жизнеутверждающая позиция допускает лишь возвращение лучшего, высочайшего; худшее, негативное при повторении исчезает. При этом он всё же приходит к мысли, что вечное возвращение соединяет становление и бытие, и исходя из этого трактует данную концепцию как бытие самого по себе становления. Похоже на вечный огонь Гераклита… Неудивительно, что имя этого античного философа то и дело мелькает в его рассуждениях…

Однако не будем вникать в философию Делёза, тем более её критиковать, отметим лишь, что к выводам он приходит оригинальным.

В самом конце главы «Философия» книги под названием «Ницше», резюмируя своё представление о вечном возвращении, он следующим образом предостерегает нас от ошибочного понимания этой концепции: «…неверно считать, что вечное возвращение – это старая идея, заимствованная у греков, индусов, вавилонян… что имеется в виду цикл, либо возвращение того же самого, либо возвращение к тому же самому». То есть Делёз утверждает, что вечное возвращение на самом-то деле – нечто совершенно иное, чем возвращение тождественного и даже чем повторение схожего…

Понятно, что, следуя этому предостережению, придётся каким-то образом переосмысливать сочинения Ницше, так как выходит, что, когда этот философ пишет одно, имеет в виду совершенно другое, часто прямо противоположное. Непросто будет понять, что подразумевает Ницше, когда, говоря об истоках вечного возвращения, преподносит эту концепцию не как совершенно новую (что утверждает Делёз), а отсылает нас к Гераклиту и стоикам (см.: «Ecce homo». Рождение трагедии. 3). Ну а если считать, что под возвращением имеется в виду вовсе не возвращение и даже не повторение, то ещё труднее будет понять такие, например, строки:

«Я возвращаюсь вместе с этим солнцем, этим орлом и этой змеёй – не к какой-то новой жизни, или лучшей жизни, или похожей жизни:

– я вечно возвращаюсь к этой же самой жизни, в самом большом и также в самом малом…».

Или, допустим, такие:

«И этот лунный свет меж деревьев, и этот паук, и я сам… это мгновение уже было когда-то и возвратится опять, несчётное число раз».

Атомисты

Истина в том, что в последней инстанции всё бытие – это «бесконечное падение атомов в пустоту», более ничего. Есть только атомы и пустота, всё остальное – лишь их сочетания, соединения и разъединения. Атомизм.

В пустом бесконечном пространстве нет верха и низа, падать поэтому некуда, возражал Аристотель. Не верх и низ определяют падение, а наоборот: само падение как раз и определяет верх и низ, парировали атомисты, – куда атомы падают, там и низ.

Основатели и наиболее видные представители атомизма: Левкипп, последователь и, вероятно, ученик Парменида, затем его ученик Демокрит, потом Эпикур…

Говорят, что Платон предлагал скупить и уничтожить все труды Демокрита, считая их ложными, вредными, однако притом заразительными. Но этого не получилось, о чём свидетельствует и тот факт, что в I веке н. э. Трасилл издал собрание сочинений Демокрита. К сожалению, это издание не сохранилось. Не сохранилось вообще никаких произведений Демокрита, что, однако, не помешало его учению практически без изменений пройти сквозь века, проявляясь иной раз открыто, а иной – бессознательно. Не были чужды атомизма и многие христианские философы и богословы как первых веков, так и более поздние, вплоть до нашего времени. Особенно это заметно в их многочисленных обоснованиях воскресения. К примеру, Н. Ф. Фёдоров в трактате «Философия общего дела», разъясняя, каким образом человечество может поспособствовать Господу в воскресении мёртвых, пишет: «Мы же… полагаем возможным для нас… достигнуть… познания и управления всеми молекулами и атомами внешнего мира так, чтобы рассеянное собрать, разложенное соединить, т. е. сложить тела отцов, какие они имели при своей кончине…». Что и говорить обо всех современных учёных и миллиардах обычных людей: в материю, атомы верит сегодня подавляющее большинство.

Некоторые приверженцы научных позиций время от времени заявляют, что «и электрон неисчерпаем», однако прислушиваться к ним всё же не стоит, так как предположение о бесконечной делимости атома со всей логической строгостью моментально приводит к выводу, что в таком случае никакой материи не существует, а существует одна пустота. Доказательства этого приводятся многими античными философами, в частности Аристотелем.

Эпикур поясняет невозможность делимости до бесконечности приблизительно так: «…сказав, что ограниченный предмет состоит из бесконечного множества разнообразных частиц, уже невозможно считать данный предмет ограниченным, ведь ясно, что все эти частицы имеют какую-то протяжённость, а значит, при их бесконечном сложении и предмет получится протяжённости бесконечной» (Диоген Лаэртский. «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». X, 57).

«Здесь необходимо допустить уменьшение размеров этих частиц до бесконечности, и тогда, опираясь на теорию пределов, мы в сумме получим предмет ограниченный» – высокомерно мог бы заметить современный математик, забывая, что теория пределов вовсе не разрешает парадокс Зенона Элейского о невозможности исчисления непрерывного с помощью дискретного, а просто объявляет его разрешённым «по определению». Другими словами, хотя, следуя законам дискретного, то есть числа, Ахиллес никогда и не догонит черепаху, эта теория, отстраняясь от неудобной ей логики, постулирует, что недостижимый предел бесконечной последовательности в действительности достижим, а потому Ахиллес черепаху несомненно догонит. В дальнейшем же сей постулат выдаётся за строгий вывод.

Но и у Эпикура с атомами всё не так просто: он говорит, что их нельзя представлять как частицы, имеющие протяжённость, так как такие воображаемые частицы в воображении всегда можно разделить пополам, а атомы неделимы, но и невозможно представлять их как не имеющие протяжённости, поскольку в таком случае они есть ничто, которое непредставимо. Более поздние философы, Лейбниц к примеру, под атомами предлагали разуметь наше чистое присутствие, самосознание, метафизическое «я» – монады, которые действительно неделимы: ведь нельзя же представить, что наше «я» разделилось на два независимых «я». Однако монады принципиально бестелесны и потому они всё же не атомы атомистов.

Так или иначе, но атом и по сей день остаётся субстанцией умозрительной или, как теперь говорят, он есть лишь теория, формула, постулат. Однако, не довольствуясь умозрительным атомом, как советовали Демокрит и Эпикур, полагавшие последний умозрительным принципиально, современные физики, химики, другие учёные непрестанно ищут его, время от времени заявляя о своём окончательном и безусловном успехе. Но ничего подобного: то атомы, то электроны, протоны, нейтроны, то корпускулы и фотоны, то элементарные частицы, а то и вообще излучения, волны, энергии, кванты— представления об атоме «углубляются» постоянно.

Проще, наверное, было бы вообще отвергнуть идею атомарной материи, но получился бы чистый идеализм со всеми вытекающими из него революционными воззрениями на мироздание.

Нынешнему человеку, для которого материализм не гипотеза, а очевиднейшая реальность, трудно представить, что такое идеализм. Как это так, весь этот мир, в том числе всё вещество, вся материя, есть только мысль и идея – только лишь грёза ума, пусть даже вселенского?

Пояснить это можно приблизительно так.

Вообразим, что мы читаем статью о величайшем научном открытии, где со всей несомненностью доказано существование атома. Более того, не только доказано существование атома, но он даже и найден. Формулы, выводы, поясняющие иллюстрации убедительны абсолютно. Представим к тому же, что это всё происходит во сне. В таком случае и статья, и красивые иллюстрации, да и мы сами суть плод ума. Поскольку мысль не останавливается никогда, поскольку бесчисленные ассоциации следуют одна за другой, то, сосредоточившись на воображаемом атоме, мы вскорости с необходимостью обнаружим, что в глубине этого атома постепенно вырисовываются незаметные прежде структуры, скопления неведомых раньше частиц, а то и иные галактики, звёзды, миры… И так далее без конца. Атом окажется столь же неисчерпаем, сколь неисчерпаем сам ум… Ум в данном случае не открывает объективные материю, атом как таковые, а непрерывно создаёт и порождает всё новую и всё более сложную их структуру, композицию, глубину… бесконечную глубину… То же самое происходит и в так называемом бодрствующем состоянии при сосредоточении легионов учёных на одном и том же предмете.

Однако вернёмся к учению атомистов. Атом есть недоступная никакому восприятию мельчайшая частичка материи, вечная и неизменная, не возникающая и не исчезающая, неделимая и непроницаемая, однородная и совершенно полная, не содержащая в себе никакой пустоты, абсолютно пассивная, абсолютно твёрдая и абсолютно мёртвая, в том смысле, что она не содержит в себе никакой силы, намерения, воли к какому-либо движению, формообразованию, изменению.

Эта частичка не испускает из себя абсолютно ничего, способного каким-либо образом воздействовать на окружающее: никакой гравитации, никаких электромагнитных полей, излучений, свечений, звучаний, холода или тепла, невидимых радиаций – ничего: чистый ноль, тишина. Материя как она есть: стопроцентная пассивность, отсутствие каких-либо качеств и свойств. Единственное, чем наделена эта частичка, – форма.

«Первоэлементы не имеют качеств и по природе ни белые, ни чёрные и ни какого-то другого цвета, ни сладкие и ни горькие, ни горячие и ни холодные: они вообще никакие. Демокрит говорит „о существующих лишь в общепринятом мнении цвете, сладости, горечи, поскольку на самом деле есть только атомы и пустота“, подразумевая, что все воспринимаемые нами качества, как и все воспринимаемые нами тела, возникают только при соединении множества атомов и что по своей изначальной природе ничто не является ни белым, ни чёрным, ни жёлтым, ни красным, ни сладким, ни горьким», – поясняет Гален («Об элементах по Гиппократу». Книга I, 417—420). И это понятно, ведь глупо спрашивать, какого цвета электрон, тёплый он или холодный, сухой или влажный, горький или сладкий.

Число атомов бесконечно, равно как и число их форм.

Имеющие форму и только форму атомы иногда называют также схемами, или идеями. Говорят, у Демокрита даже было сочинение под названием «Об идеях», под коими, судя по всему, он разумел именно атомы, что ещё раз подчёркивает их умозрительный характер. При этом атомы (и, как мы увидим позже, далеко не случайно) наделены предикатами истинно сущего Парменида: полнота, однородность, простота, неделимость, неизменность и прочее.

Бесконечно не только число атомов и их видов, но и пустое пространство, в котором они пребывают в непрестанном движении.

Попытка представить себе пространство, во всех направлениях простирающееся бесконечно, к тому же всюду заполненное множеством подвижных частиц, которым нет ни конца ни края, разумеется, не ведёт ни к какой конкретной картине, пусть самой что ни на есть фантастической, а ведёт разве что к ужасу перед превышающим всякое воображение колоссальным масштабом подобного атомарного бытия. Понятно, что ужас перед вечностью и бесконечностью для философа чувство обычное, но тем не менее…

Откуда взялись атомы и пустота, необъяснимо, поскольку они существовали всегда.

Ни один объект не воздействует на другой объект на расстоянии: любое воздействие возможно лишь вследствие прямого контакта.

Сталкиваясь и сцепляясь случайным образом, атомы изменяют свои траектории, образуют вихри, вовлекающие в себя всё большее количество других атомов, в результате слагаясь в устойчивые композиции, будь то стихии, светила, боги, животные, люди, бесчисленные миры. В таких композициях, как в довольно простых, так и в невероятно сложных, возникают всевозможные присущие им качества, включая самосознание, чувство и мысль. По мнению Демокрита, как и по мнению наших учёных, живые существа, в том числе люди, выползли из тины, причём сами собой, без творца и без всяких на то оснований (см., например: Лактаций. «Божественные установления». VII, 7, 9, и Цензорин. «Книга о дне рождения», 4). При разрушении композиций, которое происходит в основном благодаря столкновению с другими композициями, все их формы и качества пропадают.

Подчеркнём один важный момент: в учении атомистов всем правит случай, благодаря которому возникает решительно всё – от элементов до мирозданий.

Захваченные вихрем, более тяжёлые атомы падают вниз, к центру вихря, увереннее и быстрее более лёгких, вытесняя последние на периферию. Так из более тяжёлых атомов образуется земля, а из более лёгких её атмосфера. Но вместе с тем более лёгкие и более подвижные атомы способны проникать сквозь сложнейшие композиции, состоящие из более грубых, тяжёлых и бóльших размеров частиц. Например, огонь, самая тонкая и самая подвижная из всех стихий, состоит из мельчайших и наилегчайших круглых атомов, проникающих всё и вся и наполняющих мир зримым и незримым движением. Из подобного рода наилегчайших атомов состоит и душа. Благодаря тому, что эти тончайшие круглые атомы, которые по сути являются божественной, но материальной субстанцией жизни, пронизывают всю Вселенную, последняя тотально одухотворена. Оппозиции жизни и смерти не существует, поскольку речь может идти лишь о большем или меньшем количестве круглых атомов, присутствующих в той или иной композиции. Какая-то жизнь присутствует всюду – не только в животных, растениях, людях, богах, но также и в скалах, воде, облаках, даже в трупах, белёсых костях.

Если воздействие осуществляется лишь через соприкосновение, каким же тогда образом мы видим и слышим других людей, различаем предметы, ощущаем тепло, вообще постигаем находящийся от нас на расстоянии окружающий мир?

Дело в том, что всё видимое, звучащее, распространяющее запах, вообще существующее, источает, эманирует из себя свои собственные субтильные копии, состоящие из мельчайших подвижных атомов. То есть грубые атомы, соединившиеся в определённую структуру и образовавшие сложное тело, соединяют в такую же структуру и более тонкие атомы, присутствующие среди них и пронизывающие образовавшееся сложное тело. Тонкие атомы, соединившиеся в форму сложного тела, затем истекают из него во внешний мир. Подобно тому, как свет, отразившийся от предмета, приобретает образ данного предмета и несёт этот образ вдаль, в бесконечность и вечность, где через миллиарды лет он может быть воспринят каким-то немыслимым, но имеющим зрение существом. Атомисты называют подобные истечения также спектрами (в смысле «видéниями», «призраками»), благодаря которым и осуществляется всякое воздействие на расстоянии. При прямом столкновении с этими спектрами мы и воспринимаем предметы, обнаруживаем и затем познаём окружающий мир. Таким образом, все ощущения в конечном счёте основываются на осязании.

Спектр – «полноценный» образ конкретного сущего. Мы же воспринимаем только какие-то аспекты достигшего нас спектра: пять наших органов чувств не способны передать его полноту. У иных существ возможны иные органы чувств, раскрывающие иные аспекты спектров. «Существуют и другие разновидности органов чувств, – поясняет сие Демокрит, – присущие неразумным животным, богам, мудрецам» ([Псевдо-]Плутарх. «De Placitis philisophorum». IV, 10).

Не только чувства – процессы материальные, которые объясняются движением, сцеплением и разъединением атомов, но таково и мышление. Хотя в теории познания Демокрита они и различаются, то и другое провоцируется столкновением с приходящими извне спектрами.

Так как спектры источаются всеми вещами, то воздух наполнен этими спектрами, в том числе спектрами самых отдалённых во времени и пространстве атомарных формирований. Столкновением со спектрами объясняются сновидения, ясновидение, сверхъестественное и божественное. Но также объясняются и феномены более простые – «народная магия», суеверия, колдовство.

Вот, например, любопытный фрагмент из «Застольных бесед» Плутарха (Книга VIII, 10), где предпринимается попытка с помощью философии Демокрита обосновать известное каждому римлянину убеждение, что во время осеннего листопада нельзя доверять сновидениям.

«Согласно известному положению Демокрита спектры проникают в тело через поры и, поднимаясь вверх, порождают сновидения [под „порами“ здесь подразумеваются промежутки, пустоты между атомами. – С. Ж.]. Эти входящие в нас спектры источаются всем: одеждой и утварью, растениями, но более всего животными вследствие их подвижности и теплоты. В спектрах запечатлевается не только внешний вид тел (в этом Эпикур согласен с Демокритом, однако далее их мнения расходятся) – они переносят также и копии человеческих мыслей, эмоций, настроений, нравов, страстей. Попадая к рецепиенту, спектры говорят с ним словно живые и передают ему мысли, суждения и устремления тех, от кого они исходят, но в том только случае, если копии сохранили свою целостность и не разрушились до того, как вступили в контакт. Лучше всего они сохраняются в воздухе, который обеспечивает плавное их перемещение, беспрепятственное и быстрое. Но осенний воздух в пору листопада порывистый, резкий, суровый; он искажает и сбивает спектры с пути. Из-за сложного и медленного продвижения их ясность угасает, бывает, рассеивается и совсем. Иное дело – движущиеся на огромной скорости спектры, в больших количествах источаемые возбуждёнными, охваченными страстью людьми: такие спектры быстро достигают своей цели и производят сильное, свежее, ясное впечатление».

По учению Демокрита, спектры бывают как благодетельные, так и вредоносные, и сам он молился о ниспослании первых и об избавлении его от вторых. Спектры врагов и завистников вполне могут привести тело и ум в смятение и расстройство. Сглаз осуществляется бессознательно, однако воздействием собственного спектра на других людей, в принципе, можно и управлять.

В общем теория магии в философии чистого материализма разработана основательно. Не оставлены без внимания и все прочие стороны здешнего бытия: кроме всевозможных областей естествознания, теоретическая база подведена и под потустороннее, божественное, этику и т. п.

Философию Демокрита называют именно чистым материализмом, куда ещё не примешано сверхъестественное, мистическое, умозрительное, бестелесное. Прежде всего потому, что нет ничего, кроме атомов и пустоты, – всё остальное лишь их порождения. Нет в том числе никаких «законов природы», внеположных всему, даже пространству, и абсолютно мистическим образом управляющих космосом. «Законы природы», как и все прочие качества, силы, энергии, тоже рождаются из сочетания атомов и изменяются либо совсем пропадают при изменении или рассеянии соответствующих сочетаний. Однако законы, управляющие столкновением физических тел, всё-таки признаются, понятно, негласно.

Сегодняшний материализм со всей очевидностью страдает множеством мистификаций и не отличается особенной чистотой. И вот почему:

– Во-первых, из-за признания безусловной власти над всем мирозданием целого легиона «законов природы», бестелесных и неуловимых, абсолютно нематериальных, неведомо как, почему и зачем непрерывно трансформирующих вещество. При этом учёные непрерывно открывают всё новые и новые законы и, кажется, тому нет конца.

– Во-вторых, из-за смутности новейших понятий об атоме – из-за сомнений в его неделимости, твёрдости, однородности и вещественности.

–Ну и в-третьих, из-за фальсификации пустоты.

Пустота атомистов – понятие очень сложное, очень абстрактное, чисто метафизическое. И лишь в известном приближении философы представляют её себе как абсолютно пустое пространство. Однако ныне о том забывают и полагают сие представление адекватным. Но ведь, по нашим убеждениям, всюду присутствуют волны, энергии, силы. Вдобавок к тому и само пространство неоднородно: вблизи больших масс оно значительно искривлено. Силы, влияния пронизывают всё и вся. «Чистого» пространства, незатронутого абсолютно ничем, никаким бытием, не существует. То есть не существует никакой пустоты: в каждой точке пространства что-то да есть. Например, нам представляется очевидным, что из любого места космического пространства видны звёзды. А это означает, что во всякое место пространства проникает их свет. То есть в межзвёздных просторах нет пустоты – там всюду как минимум свет. В то время как в «пустом месте» подлинных атомистов нет ничего – ни света, ни тьмы, ни напряжений, ни волн, ни полей. Это место – ничто, небытие: его нельзя воспринять, поскольку оно ничего не излучает и абсолютно ничем не свидетельствует о себе. «Из него» не виден никакой внешний мир, поскольку в него ничего не проникает извне, – в нём вообще нет ничего существующего. Раз в таком месте нет даже отблеска бытия, нет в нём и отражений объектов. Но при отсутствии объектов теряет смысл само понятие расположения. Слова «справа» и «слева», «вверху» и «внизу» без явного или неявного предположения каких-нибудь ориентиров не означают вообще ничего. То есть в такой метафизической пустоте разрушается даже идея пространства… Поэтому, если мы не хотим фальсифицировать пустоту, можно лишь очень условно представлять её как абсолютно пустое пространство…

В каких-то аспектах современный материализм даже больше похож на упрощённое учение стоиков, чем на атомизм. (Правда, и само учение стоиков в значительной степени основано на атомизме.) Согласно стоикам, материя – не дискретные атомы, а некий субстрат мироздания, бесформенное и бескачественное правещество, чистая потенция, «почти ничто». Материя не существует сама по себе, но лишь в сочетании с формирующим принципом – умом, богом-логосом, бестелесным началом (со временем выродившимся в «законы природы»). Однако и это бестелесное, вневременное и внепространственное начало не существует само по себе, но лишь в сочетании с бесформенной, но при этом телесной первоматерией. Материи, незатронутой логосом, не бывает – только в мистическое мгновение воспламенения, гибели мироздания, совпадающего с мгновением его возрождения.

Нравится атомизм или нет, истинно это учение или ложно, полезно или же вредно, в любом случае можно со всей определённостью констатировать, что как инструмент познания мёртвой природы оно оказалось необычайно эффективным, ведь опираясь именно на атомизм, современная наука смогла добиться столь «грандиозных успехов».

Понятно, что атомизм не выдерживает никакой критики, тем более выдвинутой блестящими философами. Не станем приводить всем известные аргументы, но всё-таки упомянем хотя бы один: действительно, трудно поверить, что груда камней, даже сложенная самым что ни на есть замысловатым образом («высокоорганизованная материя», как теперь говорят), может вдруг начать мыслить и чувствовать, сочинять музыку, проявлять поэтические дарования или написать мудрую книгу вроде «Критики чистого разума»…

Теперь пришло время спросить: а почему мы вообще говорим об атомистах? При чём здесь вечное возвращение?

Во-первых, потому, что одной из важнейших задач как атомизма, так и вечного возвращения было обоснование наличия феноменального мира наряду с истинно сущим единством, наряду с вечностью.

Ведь если со всей строгостью следовать Пармениду, никакого феноменального мира не должно быть. Лишь под натиском опыта, чувств Парменид всё-таки признавал этот мир, хотя и называл его ненастоящим и кажущимся. Но такое признание вовсе не объясняло ни природы этого мира, ни его происхождения: из истины, из нерождённого, неуничтожимого, целокупного, однородного, единого, неделимого, неизменного бытия он возникнуть не мог. То есть движение, время и жизнь вопреки человеческому впечатлению оказывались реалиями фантомальными, даже несуществующими.

Устранить этот момент должен был атомизм. Другими словами, не подвергая сомнению вечное и неизменное бытие Парменида, он должен был найти место течению, становлению, жизни, генезису, то есть каким-то образом включить в себя и учение Гераклита.

Делить неделимое вечное и неизменное единое на части и таким образом обосновать сначала неподвижное, а потом и подвижное многое было бы абсурдом и прегрешением против всей логики Парменида, поэтому атомисты сначала добавили к одному единству такое же точно единство, разместив то и другое в метафизической пустоте – в небытии. Но не в абсолютном небытии, а в небытии, символизируемом пустым пространством. Тем самым они привнесли в изначальные основы число, минимальное число, а именно два. (По Аристотелю, да и по всей логике, минимальным числом является именно два, а не единица, так как никакое единство, взятое само по себе, не подразумевает никакого количества, никакого числа: яблоко – это просто яблоко, Демокрит – Демокрит и так далее. Нет ни намёка ни на какое число. Другое дело, когда перед нами два яблока или два Демокрита – идея количества явственна и несомненна.)

Дальнейшее очевидно: вечное и неизменное бытие Парменида было размножено до бесконечности, при этом все полученные бесчисленные единства, названные атомами, разделялись небытием, пустотой. Все эти бесчисленные единства, каждое из которых сохраняло все основные атрибуты бытия Парменида, пребывали в вечном движении, образовывали потоки, течения, вихри, сталкивались и сцеплялись, затем разъединялись и уносились куда-то в безграничную пустоту.

Князь С. Н. Трубецкой в седьмой главе книги «Метафизика въ Древней Грецiи» пишет об этом так:

«Левкипп, по преданию, сам элеец, ученик Парменида и Зенона [Элейского], исходит из элейского понятия вечного и неизменного истинно сущего, но вместе с тем он хочет признать и множество вещей, их движение и генезис. Соглашаясь с Зеноном и Мелиссом, что движение и множество немыслимы без пустоты (которая есть небытие), он допускал реальность пустоты наряду с полнотою, небытие – наряду с бытием. Есть множество и движение – значит, есть и пустота… Атомизм Левкиппа всецело обосновывается на диалектике бытия и небытия: первое определяется как материя в её множестве, второе – как пустое пространство. В этих понятиях Левкипп думал примирить элейский монизм с эмпирической действительностью, учение о сущем – с учением о генезисе, всеобщем течении всех вещей».

Учение о вечном возвращении решает ту же задачу примирения вечного с преходящим, но решает, как представляется, с куда большим успехом. В этом учении сущее понимается одновременно и как становление, и как неизменность, причём одно не противоречит другому, что разъяснялось в предыдущих главах.

Во-вторых, мы говорим об атомизме потому, что как прежние учёные и философы, так и нынешние для обоснования возможности или, наоборот, невозможности вечного возвращения чаще всего обращаются именно к этому учению. Видимо, из-за того, что сами они, как и многие множества современных людей, сознательно или бессознательно, придерживаются тех же воззрений.

Логика этих обоснований одна и та же, независимо от того, считают ли, как Демокрит, что в бесконечном пространстве кишит бесконечное количество атомов или же полагают число их конечным, при этом нередко отказывая в бесконечности и пространству, которое сворачивают в шар, ограниченный небытием. Неважно и то, стараются ли доказать необходимость, возможность или же невозможность вечного возвращения.

Все вещи и существа, да и все конкретные мироздания, состоят из конечного числа атомов – положение это понятно, ведь состоящее из бесконечного числа атомов тело было бы бесконечно большим и не имело бы никакой формы. При бесконечном времени (и чаще всего дополнительно при бесконечном пространстве) такая комбинация где-то когда-то должна повториться. Или же не должна?

Если существует хоть самая что ни на есть ничтожная вероятность повторения (что, разумеется, требуется доказать), то в бесконечности эта вероятность когда-нибудь да реализуется и комбинация повторится. Естественно, при условии, что под бесконечностью имеется в виду подлинная неисчерпаемая и беспредельная бесконечность, а не карикатура на неё, как в нынешней математике. Если же вероятность повторения комбинации полностью исключена (что, соответственно, тоже требуется доказать), то никакого вечного возвращения нет. С помощью приблизительно такой логики, иной раз значительно усложнённой математической комбинаторикой и физическими законами столкновения частиц, сознательные или бессознательные сторонники атомизма в основном и стараются опровергнуть или же доказать возможность или невозможность вечного возвращения.

Тогда как в иных учениях, не имеющих ничего общего с атомизмом и материализмом, существует и совершенно другая логика, да и не одна.

К примеру, такая: если мы признаём этот мир причастным вечности, если считаем его отпечатком, отражением, образом вечности, то ничего из некогда существовавшего, существующего или должного существовать в будущем не может бесследно исчезнуть и превратиться в ничто, так как всякое сущее, как и весь этот мир, причастно к вечности и потому неизменно и нерушимо. То есть где-то и как-то всякое сущее существует всегда. Но вот где и как оно существует, в каком недоступном нам вневременнóм измерении пребывает, мы совершенно не знаем. Наличие времени, течение времени, явления вечного во временнóм – глубочайшая тайна для нас. При этом, однако, тот факт, что все вещи, подобно эпизодам воспоминаний, каким-то образом запечатлены где-то в вечности, очевиден и неопровержим. И это вполне может быть отправной точкой для обоснования необходимости вечного возвращения.

Или же логика неоплатоников, аналогичная: многое, причём сразу всё, в мгновении вечности пребывает во вселенском Уме, а течение времени, то есть мир сей, есть отражение, есть проекция то одного, то другого аспекта этого вечносущего многого. В грандиозной застывшей картине сущих от века бесчисленных мирозданий вся наша жизнь, весь земной мир – ничтожный штрих, неизменный для вечности, но для себя самого крайне подвижный.

Возвращаясь к атомизму и его связи с вечным возвращением, неплохо обратить внимание и на следующий момент. Допустим, повторение комбинаций атомов всё-таки существует и верно говорит Демокрит, что иногда он уносится в бесконечное пространство, где существует бесчисленное множество таких же, как он, Демокритов. Как это понять и что это значит?

Поскольку всякое сущее есть сочетание конечного числа атомов, не имеет значения, будем ли мы говорить о повторении мироздания или же о повторении какого-то сущего значительно меньшего масштаба, например самого Демокрита, – смысл будет тем же.

Итак, Демокрит, как и любое другое сущее, есть композиция атомов. Его чувства и мысли, его «я», его осознание себя как себя – следствие сей композиции, то есть следствие определённым образом организованной материи. Если в другом месте пространства точно такие же атомы сложатся в точно такую же композицию, возникнет точно такой же Демокрит с точно такими же мыслями и чувствами и точно таким осознанием себя как себя.

То есть если бы нам удалось механическим образом создать атомарную копию Демокрита, то она сразу бы ожила, появились бы чувства, душа. Таково логическое следствие философии атомизма и всех прочих основанных на ней теорий, в том числе современных.

Но раз «я» копии Демокрита точно такое, как «я» оригинала, не будет ли то и другое одним и тем же Демокритом? Другими словами, не будет ли наш здешний Демокрит сознавать себя сразу и всеми бесчисленными Демокритами, рассредоточенными по бесконечному пространству Вселенной? Ведь «я» всех его копий абсолютно идентичны, являются просто одним и тем же, являются строгим следствием определённой композиции определённых атомов? То есть для нашего Демокрита другой Демокрит будет другим Демокритом или же всё-таки им самим?

Разрешить это сложное затруднение можно по-разному, но мы остановимся на самом простом, «рациональном».

Хотя другой Демокрит в другом месте пространства состоит из точно таких же атомов, соединившихся в точно таком же порядке, и с точки зрения атомизма теоретически абсолютно неотличим от нашего Демокрита, всё же атомы, из которых он состоит, не эти, а другие. Понятно, что атомы, не имеющие никаких свойств, кроме формы, при совпадении форм абсолютно неразличимы, но тем не менее атомы двух Демокритов различны хотя бы потому, что, мысленно переместившись в пространстве к другому Демокриту, мы обнаружили бы скопление не этих, а всё же других атомов.

То есть тело другого Демокрита состоит из другой, пусть и точно такой же, материи, поэтому он другой. (Вспомним, что при христианском воскресении речь идёт о теле, составленном именно из той же материи, из тех же атомов, поэтому и индивид остаётся в точности тем же.) Отсюда и осознание себя как себя одного и другого Демокрита хотя и во всём идентичное, всё же должно быть различным. Точно так же, как и материя, атомы, из которых состоят их тела, различны, но вместе с тем идентичны. То есть наш Демокрит должен сознавать себя как себя, а другого Демокрита всё-таки как другого, хотя и такого же точно. (На это можно, конечно, возразить, например, так: наше тело в зрелом возрасте состоит из других клеток, чем в юности, как утверждают наши учёные, однако сознание себя как себя остаётся тем же, поэтому и Демокрит, состоящий из других клеток, может быть тем же. Однако не будем вникать в столь запутанную проблематику полной или только частичной замены атомов нашего тела по ходу жизни.)

Могут ли встретиться два (или более) Демокрита, что ещё раз подтверждало бы их различие при полной схожести? Теоретически да. Правда, такая встреча не сулила бы им ничего хорошего. Увидеть себя со стороны и увидеть не только свой облик, как в зеркале, но и весь «внутренний мир», в том числе своё «я», причём увидеть совершенно отчётливо, в целом и во всех частностях, есть ужас и полный кошмар, скорее всего. Идущий навстречу «ты сам» – абсурд, невозможность и шок… По народным приметам, встреча со своим двойником предвещает несчастье, роковые перемены, скорую смерть. Можно встретить и двойников других людей, в том числе умерших, что тоже весьма дурной знак. Есть и «астральные двойники» оккультистов, но это, скорее всего, демокритовы спектры… Так или иначе, но множества копий и дублей тысячелетиями блуждают как в человеческом воображении, так и в земных и потусторонних мирах.

Совершенно иное дело, когда в композицию «Демокрит» соединяются не другие атомы, а именно атомы нашего Демокрита. Это невозможно в пространстве, даже бескрайнем, зато возможно во времени, тем более в бесконечном: через немыслимое число лет те же атомы вполне могут сложиться в того же самого Демокрита. И если строго следовать теории атомизма, это будет уже не другой Демокрит, а именно тот же самый, с той самой душой и тем самым «я», ведь «духовный аспект» Демокрита – однозначное следствие, функция его физического тела, точнее, как ныне считают, – функция мозга. В точно таком же, до атома, теле сформируется в точности та же душа. Другими словами, Демокрит, сложившийся из тех же атомов через неисчислимые времена, окажется не дублем, а именно тем же самым Демокритом. Будет ли его окружать то же самое мироздание, немного другое или вообще не похожее на наше – это вопрос, но по теории атомизма возможно и первое, и второе, и третье, поскольку причинно-следственные связи не охватывают всё мироздание, но сами есть следствие определённой комбинации атомов: изначальны лишь атомы и пустота, и одна комбинация атомов может быть полностью независимой от другой. Иначе говоря, один и тот же Демокрит не обязательно порождение того же самого космоса, где всё жёстко взаимосвязано до любых мелочей. При тех же атомах, сложившихся в того же самого Демокрита, он вполне может оказаться и в совершенно другом мироздании…

Для художественного пояснения сказанного приведём небольшой фрагмент из поздних записей Генриха Гейне:

«…И она ответила мне нежным голосом: „Будем хорошими друзьями“.

Всё, что я сейчас тебе рассказал, любезный читатель, вовсе не то, что случилось вчера или позавчера: пройдут тысячелетия, тысячи тысячелетий, прежде чем это событие окончательно завершится, и завершится во благо! Знай же, что время бесконечно, но вещи во времени, воспринимаемые нами тела конечны; они могут распадаться на мельчайшие частички, на атомы, однако число этих частичек конечно и конечно также число композиций, которые из них божественным образом формируются; и если пройдёт достаточно долгое время, то, по вечным законам комбинаций этой вечной игры повторений, все композиции, какие только были на Земле, должны будут снова встречаться, очаровываться, отвращаться, целоваться и развращаться, точно так же, как это было прежде и как будет и впредь. И таким образом, некогда снова родится точно такой же мужчина, как я, и точно такая же женщина, как Мария, разве что, надо надеяться, в голове у мужчины будет поменьше глупости, нежели ныне, и они встретятся в мире лучшем, чем этот, и долго будут смотреть друг на друга, пока наконец женщина не подаст мужчине руку и нежно не скажет: „Будем хорошими друзьями“…» («Lesarten». Reise von München nach Genua // Sämtliche Werke. Bd. III. S. 542).

В отношении этого фрагмента обратим внимание на следующее.

1. Для обоснования концепции бесконечного повторения писатель опирается именно на атомизм как на учение, кажущееся ему правдоподобным.

2. Подразумевается как нечто вполне очевидное, что чувства и разум, а также душа, индивидуальное самосознание суть производные сочетания атомов.

3. Мгновение, когда дама наконец говорит: «Будем хорошими друзьями», вынесено из привычного течения времени и представлено в перспективе вечности и бесконечности, то есть как уже бывшее и отлично знакомое, только забытое… а также как то, чему через бездну времён надлежит наступить. Благодаря этому тень подлинного вечного возвращения лежит на всём приведённом фрагменте, каковое предчувствие в значительной степени обязано также и хорошему художественному изложению.

4. Хотя из фрагмента и не очень понятно, те же самые люди или такие же точно некогда явятся вновь, сказано вполне определённо, что в следующий раз они окажутся не в этом, а в лучшем мире. Тем самым намечена перспектива понимания вечного возвращения как волевого отбора, как избирательного бытия Делёза. Перспектива, однако, проблематичная, ведь если это мгновение уже наступало бесконечное число раз и мир всякий раз улучшался, неясно, почему до сих пор он так и не пришёл если не к совершенному, то по крайней мере к более или менее удовлетворительному состоянию…

Если в основу всего положен атомизм, а вечное возвращение доказывается или опровергается, исходя из него, то, как мы говорили, из повторного соединения тех же атомов в ту же композицию (если, конечно, такая возможность доказана) с необходимостью следует и возвращение того же самого – тех же животных, людей, мирозданий. Именно тех же, а не точно таких же, однако других.

Но если в самóм атомизме подразумевается не прямолинейное течение времени (как это всегда и бывает), а круговое, то возможность повторного соединения тех же атомов в ту же композицию доказывать и не нужно, поскольку при таком течении времени сие очевидно…

Но это, конечно, – игра изначальных постулатов и логических выводов из этих постулатов, истина же постигается лишь непосредственно…

В продолжение темы: симпатия к вечному возвращению как к избавлению от неизбежности ничто

C наступлением Нового времени материализм, опирающийся прежде всего на философию атомистов, окончательно превратился из тёмных подводных течений в общепринятую точку зрения на мироздание. Напору, энтузиазму, самоотдаче редких и в основном всё-таки выдающихся философов и учёных, захваченных этим учением, первых проводников его в жизнь, вполне могли бы позавидовать даже христианские миссионеры. Ну а при последовавшей общественной и, соответственно, финансовой поддержке дело быстро пошло на лад. Хлынули неиссякаемые орды проповедников и исследователей, везде и всюду навязывающих, обосновывающих, углубляющих и дополняющих положения начавшего набирать силу учения. Не осталось ни одной науки – ни естественной, ни гуманитарной, – под которую не была бы подведена материалистическая база. Были развенчаны бесчисленные мистификации, и все феномены, все вещи обрели наконец свой «надёжный фундамент». Объяснились шторма, ураганы, болезни, затмения солнца, нашествия саранчи, кризисы, войны и прочее. При этом предвидения, сглаз, колдовство, суеверия и так далее были причислены к несуществующему, стали считаться простым совпадением, а в случаях сложных истолковывались психологически. Фактические подтверждения материализма в виде разного рода научных открытий и технических достижений следовали одно за другим, массово и без числа. Благодаря этому материалистическая точка зрения стала казаться человечеству очевидной.

Божественное и демоническое, онирические пространства и фантастические миры, недоступные континенты и невидимые города, сверхъестественное и потустороннее, небесные знамения, сакральные измерения, весь необъятный умозрительный мир, да и вообще всякое чувство, мысль, жизнь исчезли из космоса, превратившись в ничтожные случайные свойства всемогущего вещества. Подозрения, что всё это реально и даже более реально, чем привычный обыденный мир, проступают теперь разве что в состояниях необычных, к примеру в тяжёлых болезнях, в предсмертном бреду… Мёртвое вещество, непрерывно трансформирующееся по мёртвым законам, стало считаться истинным космосом, причём колоссальных масштабов, скорее всего, и вообще бесконечным, который не имеет начала и не имеет конца, сущим всегда. Такой воображаемый космос, или, как теперь говорят, «объективный мир», был объявлен существующим сам по себе и не зависящим ни от какого сознания.

Данное представление давно уже сделалось общепринятым, хотя и совершенно непонятно, что, собственно, означает, что такой мёртвый мир существует, если он сам не сознаёт и не ощущает себя и если нет никого, кто делал бы это вместо него. На это чаще всего отвечают, что можно вообразить внезапное появление гипотетического сознания, которое, увидев сей космос, тут же подтвердило бы его наличие и сделало бы вывод, что он был и прежде, всегда. Однако такой аргумент неубедителен. Во-первых, выходит, что для подтверждения существования космоса сознание всё же необходимо. Во-вторых, даже в принципе невозможно представить, как выглядит этот космос, ведь всё, что кто-то в состоянии воспринять, радикально зависит от его органов чувств. У кого есть глаза, тот видит, у кого уши, тот слышит, у кого что-то ещё, тот воспринимает что-то ещё. У кого тело похоже на наше (а тело в целом – тоже орган чувств), тот воспринимает камни, животных, предметы, у кого тело иное, допустим, состоящее из электромагнитных волн (считающихся одним из видов материи), тот, как и волны, беспрепятственно проходит сквозь наши предметы, не замечая их вовсе. Для него наших твёрдых тел нет совсем. Зато для него будут весьма ощутимы встречные электромагнитные волны, которые, возможно, будут казаться ему чем-то подобным нашим животным, предметам, камням; мы же эти волны не замечаем, проходим сквозь них. При высокой скорости восприятия картина мироздания будет одной – восходящее солнце, к примеру, никогда не взойдёт и будет находиться всегда в одном месте, – при крайне замедленной – совершенно другой – солнца в виде сияющего диска мы не увидим вообще, вместо него будет подвижная яркая лента. При внимании к микромирам будут видеть одно, при внимании к макропространствам абсолютно иное, ну и так далее [15]. Поэтому, каков «объективный мир объективно», невозможно сказать. Однако не станем требовать объяснений, поскольку за любой философией всегда скрывается непостижимое, и это нормально.

Не только жизнь, чувство, мысль для нас превратились в свойства определённым образом организованного вещества, но равно и наша душа, которую тоже стали считать лишь следствием сочетания атомов. Ныне учёные полагают, что, изменяя структуру мозга, можно изменять и характер, способности, устремления и таланты души. Надо заметить, что неизбежность этого вывода дальновидным людям была понятна ещё в самом начале распространения материализма. О том свидетельствуют, к примеру, написанные с изрядной иронией картины Питера Брейгеля Младшего, Яна ван Хемессена, Иеронима Босха и других знаменитых художников на тему извлечения камня глупости, когда при помощи хирургической операции на мозге медики и жрецы, ну и разные проходимцы пытаются превратить законченного идиота в здравомыслящего человека, а то и вообще в мудреца. В современной же медицине этот вывод был окончательно провозглашён в конце XVIII века в виде весьма лаконичной формулы: «Нет мозга, нет и души». Начались бесконечные эксперименты по поиску в коре головного мозга областей, отвечающих за чувства, мышление, воображение, речь, за характер и склонности, за формирование индивидуальности и так далее [16]. Понятно, что многое было обнаружено и многое подтверждено. Но находились и учёные, отвергавшие теорию души как функции мозга и считавшие её единицей самостоятельной, но, разумеется, тоже материальной. Пошли разговоры о тонкой материи, из которой она состоит, и были проведены многочисленные сложные эксперименты. Например, человека взвешивали перед самой его смертью и сразу же после неё. Поскольку вес после смерти оказывался меньше на несколько граммов, делали вывод, что именно столько весит отделившаяся от тела душа. С помощью хитроумных приборов было сделано множество фотографий духовных субстанций в инфракрасном, ультрафиолетовом и прочих невидимых спектрах, было записано множество сообщений, возвещаемых умершими прямо с того света как на известных, так и на неведомых языках, ну и так далее.

Тысячелетние представления о душе как о сущности бестелесной, бессмертной, причастной как к этому миру, так и к тому, были отброшены окончательно. Обстоятельные и всесторонние исследования этого предмета великими учёными, философами и теологами прошлых времён перестали вообще понимать и сочли пустословием.

В такой атмосфере перед простым человеком наметилась только одна перспектива: после смерти не будет вообще ничего. Когда атомы его тела начнут разъединяться и прекратится дыхание, остановится кровь, он сам и его душа угаснут и пропадут, обратятся в ничто. Хотя в отношении самого себя данную перспективу никогда не понять, поскольку помыслить собственное отсутствие, собственное небытие невозможно, в отношении внешнего мира, прочих людей такое довольно легко допустить, ведь умершие исчезают, уходят из мира, и их больше нет: вполне вероятно и даже скорее всего, вместе с телами гибнут и души… При абсолютной приверженности материализму иное есть заумь, нелепость и ложь.

Чтобы понять другую точку зрения на данный предмет, необходимо взглянуть на мироздание с позиций иной философии. Но для этого в первую очередь придётся рассматривать «объективный мир» не как сам по себе сущий во веки веков, не как последнюю истину, а в тесной связи с сознанием, чувством, умом и даже как их порождение. Космос, включающий и умозрительные горизонты, все пространства и все времена, неизмеримо обширнее привычного, идея вечной материи в нём блекнет, теряет свой status quo, и начинается совершенно другая история. Однако погрузиться в иную философию, даже хотя бы в фантазии, слишком опасно, поэтому и продолжают придерживаться взглядов обычных.

Но сила иная вносит в привычное течение жизни противоречие и дискомфорт: всякое сущее, будь то животное, вещь, человек, не хочет погибнуть, исчезнуть, пропасть. Всякая форма стремится себя сохранить. Грядущая смерть – это ужас и полный кошмар. Почему? Почему всех страшит радикальное изменение, почему всякое сущее сопротивляется гибели, сопротивляется даже слиянию с изначальным единством, растворению в нём, но хочет во что бы то ни стало сохранить свою индивидуальность, остаться собой? Оставим этот вопрос без ответа, но отметим, что он провоцирует поиск какого-то выхода: вместо ничто нам нужен иной горизонт – такой, где мы есть. Любая религия разрешает эту проблему, но материалисту почти невозможно стать на позиции религиозные, разве что образом иррациональным.

Вечное возвращение – дело иное: для материалиста оно есть концепция, которая вместо ничто обещает возвращение прошлого и возрождение в нём нас самих. При этом никакой апелляции к интуиции или вере: что возрождаемся именно мы, а не другие, пусть схожие с нами до мелочей, легко доказывается из теории атомизма, как это было показано выше. Но состоится ли само возвращение? Доказательства этого существуют, но существуют и не менее убедительные опровержения. Не углубляясь ни в те, ни в другие, представляется всё же, что есть вероятность, есть шанс возвращения, а в ситуации безнадёжной и самый ничтожный шанс – это всё.

Понятно, что строить концепцию вечного возвращения на фундаменте атомизма хотя и возможно, однако ошибочно, поскольку это лишает концепцию её подлинных перспектив. Но даже такое понимание вечного возвращения всё равно доносит дыхание вечности, иной, чем ничто, вселяя и в твёрдого материалиста надежду на избавление от неизбежности небытия. Отсюда понятна симпатия к данной концепции. Проблема грядущей гибели, смерти, наиважнейшая, теоретически может быть разрешена.

Однако подобное разрешение крайне опасно, поскольку без глубочайшего понимания мысли о возвращении, без интуитивного постижения причастности сущего к вечности и, соответственно, без принятия собственной судьбы, преодолев ничто, можно попасть в замкнутый круг невыносимого бытия, куда худшего, чем ничто…

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи ещё хоть четверть века —

Всё будет так. Исхода нет.

Умрёшь – начнёшь опять сначала,

И повторится всё, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь [17].

(Александр Блок. Стихотворение «Ночь, улица, фонарь, аптека…»)

«Продумаем эту мысль в самой страшной её форме: бытие как оно есть, без смысла и цели, но неизбежно возвращающееся, безо всякого финала в ничто: „вечное возвращение“» (Фридрих Ницше. «Воля к власти», 55).

Да… по словам того же философа, с самых высоких вершин открываются и самые страшные бездны, великое и ужасное неразделимы…

О принятии собственной судьбы, земной и небесной

Что если бы нам пообещали по окончании сей земной жизни новое воплощение и предложили бы выбрать любую людскую судьбу, какую хотим? Судьбу, например, короля или поэта? Святого подвижника или же просветлённого мудреца? Либо простую мирскую судьбу в благополучной стране и в благополучные времена? Можно добавить богатство, любовь, сумасшедшую страсть, моря, корабли, опасные путешествия к диким пленительным островам, музыку, смелость, отвагу, прозрения, ум, сложные тонкие чувства и при этом убавить никчёмную повседневность, болезни, страдания, страх? Всё, что хотим, что нам только угодно?

Захватывающая перспектива. Однако на первый лишь взгляд: печали, страданий в любом случае не избежать. А что если бы нам предложили прожить эту жизнь не один только раз, а множество раз – проживать её снова и снова, всегда?

Перспектива показалась бы ужасающей.

Никакая человеческая судьба не идеальна. Всегда есть изъяны, невидимые со стороны. Бедный, убогий, больной человек завидует славному князю – богатству и роскоши, власти. Но он не видит всех бездн и опасностей княжеской жизни, не знает царственных мук. Князь, в свою очередь, мечтает о жизни отшельника – о диких лесах и зелёных холмах вдали от людей, о небе и облаках – о полной, безумной свободе… Но жизнь отшельника вовсе не безмятежна: одиночество – роскошь, но так же и ужас, которого не избежать.

Люди всегда чего-то хотят, и им кажется, что, как только они это получат, настанут счастливые времена. Но если представить себе, что желанное обретено, и постараться во всех частностях вообразить свою новую жизнь, то быстро становится ясно, что полное счастье так и не наступило и на место одних желаний просто пришли другие. К тому же в земной судьбе не всякое желание осуществимо. Более того, неосуществимы желания самые главные: во-первых, жизнь коротка, и угасание, смерть неизбежны, во-вторых, мы не знаем и не можем узнать, ни что есть сей мир, ни что есть мы сами, в-третьих, не без оснований подозреваем, что подлинное блаженство нас обошло стороной и что существует неведомый горизонт, скрытый за пеленой нашей чудовищной ограниченности, ну и так далее.

В общем, понятно, что всякие горести, темнота всюду сопутствуют нам и не бывает во всём счастливой судьбы. Можно ли в таком случае её принять?

Не роптать на судьбу призывают во многих религиях, но обычно это не означает её принять: речь идёт о согласии пройти через страдания и всяческие испытания ради счастливой будущей жизни на той стороне, эта же жизнь мимолётна, она вскоре рассеется и навсегда пропадёт.

Не роптать на судьбу призывают и многие философы – стоики или скептики например, – которые советуют жить согласно природе. При этом они ориентируют не на загробное счастье, а на созвучие с миром, а также с собой, уже здесь. По их мнению, несовершенство собственной судьбы только кажется, оно – это следствие нашего неведения, на самом же деле любая судьба вплетена во вселенскую гармонию, причастна божественному мироустройству, и если это постичь, то, проживая судьбу, вместе с тем можно держаться от неё в стороне, созерцая величие, мощь, красоту, неисчерпаемость, бесконечность явленного как этот мир бытия.

«Не освобождение от страха и сострадания, не очищение себя от опасного аффекта как бы с помощью его резкого выплеска – это был путь Аристотеля, а воспарение над страхом и состраданием и наслаждение вечной радостью созидания и становления, оставив все сострадания, страхи внизу, под собой…» («Черновики и наброски Ницше». Октябрь и ноябрь 1888, 24[9]).

Ошибка считать, что можно принять лишь идеальную судьбу и идеальный внешний мир, ведь ни того, ни другого нельзя и представить себе, даже если добавить бессмертие. Великий Гераклит говорил, что людям не стало бы лучше, если бы исполнились все их желания, и это наблюдение вполне можно отнести не только к земной судьбе, но и к судьбе в вечности – к воображаемой судьбе небесной, поскольку и высочайшая наша фантазия не достигает благословенного рая, где без тени сомнений мы согласились бы остаться навсегда. Не ведая истины, не зная божественных сфер, не узрев запредельного ослепительного бытия, как их вообразить?

Хотя блаженную вечную жизнь в различных подробностях и всяческих частностях, в том числе «бытовых», нам и не вообразить, всё же считают её человеку доступной – интуитивно, в прозрениях и откровениях… Среди всех народов, во все времена о том много думали и говорили, намёками, символами и загадками. Рай христиан, мусульман, Вальхалла, поле Иару…

Несколько слов для примера из Якоба Бёме: «…рай находится в сем мире, но скрыт в мистерии, и он вовсе не изменился; он недоступен нашим страждущим чувствам, глазам, но открылись бы наши глаза, тотчас узрели б его… когда внешняя власть сокрушится, на том самом месте, где ныне находится мир, явится истинный рай; то будет земля из небесной субстанции, в которой мы сможем жить, проникая её насквозь… не будет ни зноя, ни холода, не будет и ночи, и мы сможем проходить сквозь небесную землю, никак не тревожа её… эта земля будет подобна кристально прозрачному морю, и в ней станут видимы все чудеса мироздания, видимы явственно, и сияние Божие будет в ней светом… святой Иерусалим, великий град Божий… будет там раем и обителью человеков… ибо написано: сотворю Я всё заново, и новое небо, и новую землю, где ничто ветхое не вспомянется… не будет там более смерти, не будет и страха, печали, болезни, не будет господ и властителей, кроме Христа, который станет там жить среди нас, и все мы там станем жить в содружестве с ангелами… плоды там будут расти по нашему желанию… не будет и старости, и человек и в сто лет будет как новорождённый, купаясь в чистейшей любви… всякой радости найдётся там место, и если кто сможет доставить радость другому, то всегда это сделает по собственной благостной воле… мы станем там жить как святые священники и будем вести разговоры о премудрости Божией и вечных Его чудесах, ибо в Божественной магии чудес без числа: чем больше их ищут, тем больше находят, осуществляя тем самым умножение Божественной воли…» («Сорок вопросов о душе». Вопрос 39 и 40).

Пока мы оставляем такую картину в тумане, не вдумываемся в неё глубоко и не позволяем фантазии воплотить подобную вечную жизнь в зримые ясные образы, пока не пытаемся мысленно перенестись в тот замечательный мир и представить себе, как будем там жить, всё хорошо. Но любое движение в этом направлении сразу же выявляет массу нелепостей, неувязок, проблем. И чем дальше, тем больше. Мечту отягчают сомнения: быть может, вечная жизнь не столь и безоблачна, вполне вероятно, бывает и просто скучна? Поэтому и призывают оставить ниспосланные свыше прозрения небесных миров без комментариев – как чисто интуитивный и непостижимый умом метафизический ориентир, доступный лишь невыразимым глубинам души.

Но раз мы не в состоянии как следует представить себе даже небесную судьбу, которая устроила бы нас во всех отношениях, то что говорить о судьбе земной, тем более о своей собственной? Можно ли всё же её принять – не глупость и невозможность ли категорический императив вечного возвращения?

Если считают собственную судьбу просто дымом, случайным морозным узором, который растает и растворится в ничто, то принять её невозможно. Но дело другое, если она предстаёт как причастная к вечности. В таком случае различие между земной и небесной судьбами становится не столь очевидным. Обе судьбы не идеальны, до конца не понятны и во всех частностях невообразимы, но обе желанны. Вернее, могут быть желанными, несмотря на неясность и темноту. И таковыми их делает не изобилие благости, счастья и радости, как мы их представляем себе, а прежде всего ветер вечности. Если мы полагаем, что нас окружает не временный мир, а вечный, всё изменяется радикально. Причастность к вечности, даже если её лишь допускают, преображает и сей земной мир, и любую фантазию, грёзу о той стороне: всё предстаёт в совершенно ином свете, открываются совершенно иные горизонты и измерения, ракурсы и смыслы мира, этого или того, и принять вещи такими, каковы они есть, уже не кажется противоречащим всякому чувству и смыслу.

Прежде чем что-то принять или отвергнуть, необходимо увидеть его, понять, о чём речь. То же касается и нашей земной судьбы. Вряд ли мы видим её должным образом: вереницы хаотичных воспоминаний без начала и без конца, перемежающиеся роковые события давних времён, мгновения высочайшие, смутные эпизоды бессмысленной повседневности – всплывает так называемое прошлое, разрозненное и фрагментарное, которое разум пытается объединить в нечто единое. Но тщетно: вся наша жизнь не предстаёт перед нами во всём своём блеске и ужасе как законченное произведение, которое можно увидеть как целое или по крайней мере просмотреть с начала и до конца. Разве что судьбу путают с придуманной биографией, которая есть просто мнение о самих себе и ни в коем случае не подлинная судьба. Увидеть судьбу означает увидеть её в совершенно ином измерении – в таком, на которое указывает бесконечная ностальгия, сопутствующая воспоминаниям о былом. Именно эта бесконечная ностальгия, со всей очевидностью связанная с причастностью сущего к вечности, и открывает нам эпизоды нашей судьбы в их подлинном виде, подчас чрезвычайно далёком от наших впечатлений и переживаний в те времена.

По этой не понятой нами судьбе, по ностальгическому минувшему как бы рассеяна наша душа. Вернее, такое минувшее – это зеркало нашей души, в котором она созерцает своё отражение и сквозь него узнаёт и себя… Узнаёт вдруг себя в том или этом, потом в совершенно другом обличии, каждое из которых, вне всяких сомнений, приходит из вечности, из бесконечно далёких первозданных времён, непреходящих и неизменных. Играющий мальчик в саду, древний старик у ручья, читающий юноша, зрелый муж на борту корабля – это одновременно и призрачный сон, и самая суть, это всё есть одно, разные ракурсы одного и того же.

Признание мира, судьбы невозможно из повседневного – глубочайшие надежды, стремления, наиважнейший вопрос должны выйти на первый план. И не рассудок и логика, а интуиция запредельного должна стать путеводной звездой. Предстояние перед собственной судьбой, постижение своей изначальной природы, состояние abundantia, восприятие мира как единого целого, превращение обыденного в метафизическое и так далее – словосочетания, ориентирующие в нужную сторону. Без пробуждения, преодоления, риска, без поиска неизведанного не о чем говорить.

Самый простой пример. В тумане забот, неурядиц, проблем, навязчивых мыслей и чувств люди редко видят окружающую их сверхъестественную красоту и лишь лет через тридцать, а то и вообще пятьдесят, вспоминая былое, вдруг понимают, что жили тогда, как в раю. Но если совершенно случайно или благодаря экстремальным обстоятельствам их глаза открываются миру, присутствующей просто везде неземной красоте, они ещё могут иначе взглянуть на себя, этот космос, судьбу.

Однажды после долгих недель на большой высоте среди вечных снегов, ледников, где был холод и голод, пурга, темнота и опасности на каждом шагу, мы спустились к зелёному лугу. Яркий и тёплый солнечный свет, снежные пики в головокружительной синеве, всюду, вверху и внизу, всех видов и форм облака. Рядом кристальный ручей, везде эдельвейсы, трава. Вместо крутых склонов, пропастей, стен – ровная плоскость, где можно спокойно сидеть, даже лежать… В общем, всем было ясно, что мы оказались в раю. Уходить никуда не хотелось – хотелось просто сидеть на траве и смотреть, предоставив свободу фантазии и не думая ни о чём… сидеть сколько хочешь, наверное, даже всегда… Вдруг снизу, с равнин, прилетел вертолёт. Приземлился поодаль. Вышли несколько человек. Поздоровавшись, расположились неподалёку. Дастархан, чай, еда и беспрерывные разговоры на житейские темы: пикник…

Нам, наблюдавшим со стороны, было вполне очевидно, что эти люди и приблизительно не понимали, где оказались, не понимали, что луг этот – рай. Увлечённые насущным, заботами, повседневностью, они не видели вообще ничего: ни как солнечный луч прорезал сплотившиеся облака, ни полёта орла над скалой наверху, ни что вдруг засияла и сразу исчезла тончайшая радуга. Географически мы находились в одном и том же месте, но фактически – ни в чём не похожих и бесконечно далёких друг от друга мирах. На наш луг нельзя было попасть иначе, как пройдя очень долгим, опасным и трудным путём, забыв свою прошлую жизнь, себя самого, всё вообще, они же, переместившись сюда без усилий, в действительности так и остались в своей ежедневности, в своих кишлаках, городах… Поэтому прав Якоб Бёме, утверждавший, что рай находится в этом мире, только не виден почти или вообще никому…

До мифических стран Одиссея, до загадочных островов поэтических грёз не доплыть по нынешним картам, на нынешних кораблях, не зная опасностей, испытаний, не преодолев вообще ничего… Этот факт выражают, к примеру, так:

Есть, правда, тонкий нюанс – остров открыт не для всех,

На Эроманго не важен ни взлет, ни успех.

Нищий ты или богач, знатен иль просто изгой,

До Эроманго добраться не сможет любой.

Ни генуэзец Колумб,

Ни адмирал Магеллан

Не оставили нам

Даже намёка на то, где искать его —

Нет, отыскать Эроманго ты должен лишь сам.

(Александр Ф. Скляр. Песня «Эроманго»)

Представим теперь, что человек нашего времени, самый обычный, волею случая вдруг оказался в раю, оставшись таким, какой есть. Скорее всего, как и вертолётчики в альпийских лугах, он бы просто не понял, где оказался. Мышь, забежавшая в храм Артемиды, вряд ли оценит его величие, мощь, красоту. Блаженство и роскошь божественных сфер при их колоссальном могуществе – материи слишком тонкие, чтобы прорваться через заполненный сугубо земным человеческий ум.

Вход в рай, даже только в фантазии, невозможен без преображения собственного существа. Прозрение необходимо. То же у Бёме, который говорит, что если бы наши глаза открылись, мы тотчас узрели бы рай. Но они не откроются, если не сменить пустяковые вожделения на нормальные ориентиры: вместо земного – небесное, вместо бренного – непреходящее, вместо обыденного – запредельное, вместо конечного – бесконечное, вместо времени – вечность. При таких ориентирах уже могут явиться видéния рая или он может открыться вдруг прямо здесь…[18]

Однако подобные разговоры о принятии земной и небесной судеб многим покажутся неубедительными – интуитивных ощущений и субъективных соображений никак недостаточно: для доказательства возможности такого принятия требуется совершенно иной аргумент – весомый и ясный, логически безупречный.

Если говорить лишь о возможности, не пытаясь объяснить необъяснимое, то есть не пытаясь понять и, соответственно, разъяснить, как именно это сделать, то отыскать такой аргумент очень просто: если найдётся хоть кто-то, кому удалось это сделать, значит, это возможно.

Вспомним, допустим, о Ницше, о философе вечного возвращения. Судьба его незавидна: он был беден и болен, не признан при жизни и одинок, всего одна женщина, к которой он испытывал чувства, но которая, ничего не поняв, его бросила прежде, чем что-либо началось, и так далее – страданий, невзгод предостаточно. И что же? Во всей его философии никакого отчаяния, разочарования, пессимизма. Наоборот: всюду сквозит колоссальная сила, юная энергия первозданной земли, белизны горных пиков, бешеной яркости солнца, ночной тишины, бескрайних морей, бесчисленных звёзд, всюду стремление ко всё новым вершинам. И притом он отнюдь не сентиментальный романтик и вовсе не чужд глубочайших страданий и ужаса бездн. Вот, кстати, его собственные слова: «Кто может дышать воздухом моих книг, знает, что это воздух высот, мощный воздух. Надо быть созданным для него, иначе довольно серьёзна опасность простудиться. Рядом льды, чудовищное одиночество, однако как спокоен каждый залитый солнцем камень, каждый куст! как легко дышится! сколь многое осталось внизу! Философия, как я её всегда понимал и переживал, – это добровольная жизнь среди льдов и горных вершин…» («Ecce homo». Предисловие). Удивительно и его отношение к несчастьям и роковым поворотам судьбы: не прячась от них, он выпивал эти горькие чаши до дна, но становился от этого только сильнее. Вихрь, захвативший его от рождения, природы был экстатической, сокрушительной, иррациональной, и именно в атмосфере этого вихря его мышление достигало своего апогея. Дионисизм… Бесстрашие, в том числе обнажить свою душу перед толпой до самых последних глубин, абсолютная искренность, абсолютная честность, никаких соглашательств, интриг в отношении своей философской позиции – лишь некоторые очевидные качества этого мыслителя. Судя по письмам и личным записям, в моменты тяжёлых переживаний, болезни Ницше, случалось, бывал всё же близок к отчаянию, страшным сомнениям и разочарованиям, однако и это он неизменно преодолевал, всегда находил новые силы, сметающие и преображающие упаднические настроения, был бесконечно далёк от того, чтобы, основываясь на таких настроениях, строить какую-то философию. Путь Ницше к окончательному признанию мира, судьбы, даже с помощью такой силы, как учение о вечном возвращении, был неимоверно труден и крайне опасен, но он им прошёл…

Многие читатели, особенно критики и исследователи, выказывают сострадание к Ницше, жалеют его из-за безмерного одиночества, непризнания, беспощадной судьбы. Несчастные, пожалели бы лучше себя, не знающих истины и блуждающих пока что во тьме: Ницше – великий мыслитель, который, неведомо кем и неведомо почему, но, наверное, всё же богами, был призван постигать глубочайшее и для того был одарён мудростью, смелостью, силой, умом. Это философ, достигший немыслимой высоты, они же, жалеющие его, – обычные люди, возможно, весьма образованные, умные, даже талантливые, однако не захваченные никаким вихрем и не призванные никуда (кстати, тоже неведомо почему). Ницше знает о них слишком много, представляется, почти всё, они же о нём – слишком мало, почти ничего. Если кто и мог бы, если бы захотел, в данном случае сострадать, так это Ницше в отношении его критиков, да и вообще обыкновенных людей, но ни в коем случае не наоборот.

Нередко учёные, в том числе знаменитые, как, например, Карл Густав Юнг, изучая наследие Ницше, пытаются вывести его философию из психологии – иначе говоря, полагают, что она рождена из стремления освободиться, преодолеть собственную печальную судьбу, свои психологические комплексы и проблемы, избавиться от тягостных недостатков характера и так далее, то есть что его философия мотивирована личной жизнью. Но это совершенно неверно: ветер дует отнюдь не отсюда…

Мотивы построения той или иной философии, точнее, побудительные мотивы мышления могут быть разными (что, однако, не исключает возможности освобождения от этих первичных мотивов и выхода к подлинной философии, если, конечно, философ поднялся достаточно высоко). Наиболее характерные мотивы можно было бы классифицировать, допустим, следующим образом:

1. Праздное любопытство. Без комментариев из-за очевидности.

2. Стремление выпутаться из неурядиц и личных проблем, разобраться со своими желаниями, избавиться от лишённости и найти способ вести более или менее полноценную, свободную и счастливую жизнь.

3. Страх перед смертью и, соответственно, стремление как-то осмыслить сию ужасающую перспективу, с ней сжиться или вообще исключить, пролонгируя жизнь на ту сторону смерти.

4. Страх перед жизнью: удивление перед наличием мира и себя самого, тотальное непонимание, откуда он взялся, – зачем, почему он каким-то образом есть.

5. «Paradise lost» – тоска по утерянному раю: редкое, но невероятно сильное щемящее чувство… его может вдруг пробудить донёсшийся запах скошенных трав, странный порыв ветра, далёкое воспоминание, белые облака в синеве, мало ли что… Мы что-то вдруг узнаём, что-то бесконечно знакомое и бесконечно важное, но что именно – неизвестно, однако куда надо во что бы то ни стало вернуться, несмотря ни на что. Будто воспоминание о временах прежде детства… и нашего собственного детства, и детства всего человечества… прежде детства Земли… Но данное без единого образа воспоминание – только как резкое чувство, необъяснимое. Paradise lost. С этим чувством, безусловно, каким-то образом связана и ностальгия по прошлому, и ностальгия по настоящему, которым мы часто следуем в этой книге.

6. Необходимость найти абсолютное, Бога, безусловное и изначальное, причина существования коего находится в нём самом. Нет ничего, что привело бы к его возникновению, вызвало бы его к бытию. Всё остальное, напротив, существует благодаря ему, из него происходит, в него же и разрешается.

7. Ностальгия по запредельному – по вечности и бесконечности. Без комментариев из-за непостижимости.

Жажда иного берега сводит его с ума.

(Евгений Головин. Стихотворение «Народная песня»)

Философия Ницше мотивирована прежде всего этой последней позицией: именно ветер из запредельного, ностальгия по вечности, а вовсе не личные неурядицы есть та сокрушительная сила, которая пробуждает мышление, преображает весь мир и позволяет создать столь грандиозную философию. Если не понимать этой силы, не чувствовать её мощи и глубины и не брать её вовсе в расчёт, то философия Ницше сразу же делается малопонятной, теряет единство и целостность, безукоризненность и бесспорность и превращается всего лишь в собрание занимательных афоризмов.

Акцент на позиции 7 не означает, конечно, что все остальные позиции не имеют значения: они все присутствуют, влияют, важны, но значимость их убывает, причём в направлении от последней позиции к первой.

Вернёмся, однако, к принятию Ницше судьбы, вечно возвращающейся этой самой судьбы. Это – важнейший момент, ибо без согласия с миром, природой, судьбой его философия мироутверждения превращается в эфемерную романтическую грёзу, лишённую всяких основ, диалектической убедительности и глубины, а вечное возвращение из ветра с вершин превращается в беспощадную обречённость на мучительное неизбывное бытие.

Amor fati, любовь к судьбе, – ключевое выражение, которое Ницше использовал как путеводное при продвижении к такому согласию. Не станем рассуждать о смысле, вернее, о множестве смыслов этого выражения, а просто приведём намёки на его понимание, встречающиеся в произведениях самого философа.

«Моя формула человеческого величия – это amor fati: не желать ничего иного, ни позади, ни впереди, ни во всей вечности» («Ecce homo». Почему я так умён, 10).

«Я всегда хочу учиться ещё больше, необходимое в вещах хочу рассматривать как прекрасное: так стану я одним из тех, кто делает вещи прекрасными. Amor fati: да будет это отныне моей любовью! Не хочу вести войну против безобразного. Не хочу обвинять, не хочу обвинять и обвинителей. Отводить взор – да будет моим единственным отрицанием! Но в общем и целом я хочу в конце концов стать всеприемлющим, говорящим всему только „Да“!» («Весёлая наука». Четвёртая книга, 276).

Другие горизонты вечного возвращения Ницше253 «Я часто спрашивал себя, не обязан ли я тяжелейшим годам моей жизни больше, чем каким-либо другим. Как учит моя глубочайшая природа, всё неизбежное, если взглянуть на него с высоты и в смысле большой экономии, само по себе есть также полезное, которое нужно не только переносить, но и любить… Amor fati – вот моя глубочайшая природа» («Ницше против Вагнера». Эпилог).

«Подобная экспериментальная философия – философия, которой я живу… – хочет прорваться… к дионисийскому приятию мира, причём к приятию мира таким, каков он есть, без исключений, изъятий, отбора, она хочет вечного круговорота, хочет тех же вещей, той же логичности и алогичности связей. Высочайшее состояние, которого может достигнуть философ, – дионисийское отношение к бытию, моя формула этого – amor fati» («Воля к власти», 1041).

Другие горизонты вечного возвращения Ницше

Всё, сказанное Ницше о вечном возвращении явно либо иносказательно, всё, высказанное им безотносительно этой мысли, но так или иначе подразумевающее её, всё интуитивное, неосмысленное рассудком и неуложенное в слова, но помимо воли философа прорывающееся сквозь его тексты, отнюдь не исчерпывает всей грандиозности его откровения. Не только для нас, для читателей, но, как представляется, и для него самого. По глубочайшему предчувствию, на которое Ницше намекает во многих разрозненных записях, он подошёл совсем близко к открытию ещё и других, доселе неведомых горизонтов мысли о возвращении, поистине беспредельных. Казалось, ещё один шаг, и оттуда ворвется сметающий всё ураган…

Дальнейшее продвижение, дальнейшее осмысление пред-стояния перед вечностью Ницше собирался отразить в своих новых книгах, но сделать этого не успел… кто знает, возможно, не успел лишь записать…

Ещё до создания «Заратустры» он начал строить планы глав, книг, томов, посвящённых вечному возвращению. Сюда относится, например, следующая запись 1881 года [19].

К наброску нового способа жить

Первая книга: В стиле первой части девятой симфонии. Chaos sive natura[20]: «О расчеловечивании природы». Прометей прикован на Кавказе. Написано с беспощадностью Кратоса [21].

Вторая книга: Непринуждённо-скептически-мефистофельски. «Об аннексии опыта». Познание-заблуждение, которое становится органическим и организует.

Третья книга: Самое внутреннее и самое свободное парение в небе по сравнению со всем, что было написано прежде: «О последнем счастье одинокого». Он – это тот, кто из «чему-то принадлежащего» превратился в «самостоятельно восходящего» в высшей степени: совершенная личность: только такой личности доступна любовь; на предыдущей ступени, когда высочайшее одиночество и уверенность в себе ещё не достигнуты, есть нечто другое, чем любовь.

Четвёртая книга: Дифирамбически = всеобъемлюще: «Annulus aeternitatis» [22]. Жажда всё пережить ещё раз, бесконечное число раз.

В записях Ницше нередко мелькает мысль, что ничего хорошего не получится, если писать книги исходя из уже написанных слов, когда одни слова порождают другие: надо писать исключительно из особенных состояний и настроений, даже лучше из звучащей в душе музыки, откуда и должны являться слова. Музыка, настроение – решающее не только для стиля, для тайной суггестии фраз, но и для выражения важнейших истин, философу очевидных, однако рассудочно необъяснимых.

В данном наброске о намерении Ницше как следует погрузиться в учение о вечном возвращении свидетельствует тот факт, что этому учению и только ему он собирался посвятить целую книгу – четвёртую, заключительную. Кроме того, если вдуматься в планы первых трёх книг, становится очевидно, что эти книги в значительной степени суть подготовка к книге четвёртой.

Первая книга: разрушение антропоморфного восприятия природы, прямое столкновение с могуществом хаоса, становления, жизни как таковой, всеобъемлющей и непостижимой.

Книга вторая, пояснительная, написанная без всякого пафоса, «непринужденно-скептически», ещё раз показывает, каким образом в результате познания, неважно истинного или ложного, образуется и затвердевает, становится органической картина окружающего мира и как она затем узурпирует познание и вынуждает последнее её укреплять, углублять, расширять. С точки зрения свободного ума рассматриваются всем очевидные истины, под таким взглядом превращающиеся в обыкновенные суеверия и предрассудки.

Книга третья: выход в свободные и безграничные пространства, доступные лишь преодолевшему всё «человеческое слишком человеческое» и ставшему самим собой, откуда только и можно увидеть, открыть этот мир, эту жизнь и возвестить об их безусловном признании.

Ну а дифирамбический стиль и содержание книги четвёртой – «Annulus aeternitatis» и жажда всё пережить ещё раз, бесконечное число раз, говорят сами за себя.

Что касается последней позиции – изложения учения в дифирамбическом стиле, иносказательно, поэтически, – то Ницше так и сделал в написанной в 1883—1887 годах книге «Так говорил Заратустра».

Но этого и сказанного о вечном возвращении в других книгах данного и более позднего времени всё-таки было мало: складывается впечатление, что, по мнению философа, учение во всей его ясности пока ещё так и не выражено, во всей его силе пока ещё так и не вырвалось на поверхность, что необходимо было во что бы то ни стало осуществить. Вот, например, несколько заголовков задуманных книг, сохранившихся в черновиках и набросках мыслителя:

«По ту сторону добра и зла. Предисловие к философии вечного возвращения. Сочинение Фридриха Ницше» (Лето—осень 1884, 26[325]).

«Полдень и вечность. Философия вечного возвращения. Сочинение Фридриха Ницше» (Лето—осень 1884, 26[465] и Апрель—июнь 1885, 34[191]).

«Новое объяснение. Подготовка к философии вечного возвращения. Сочинение Фридриха Ницше» (Осень 1884 – начало 1885, 29[40]).

«Вечное возвращение. Танцы и праздничные шествия Заратустры. Сочинение Фридриха Ницше» (Лето 1888, 20[167]).

Кроме того, в эти же годы Ницше параллельно продумывал грандиозное произведение, которое собирался создать, – произведение, объемлющее и систематизирующее всю его философию и в результате получившее условное название «Воля к власти» (к силе, могуществу, мощи). Среди черновиков и набросков сохранились разнообразные планы и этого предполагаемого труда. И почти в каждом таком плане учению о вечном возвращении посвящена либо заключительная книга, либо заключительная глава – привилегированное место: последняя точка, сумма, итог. И это – ещё одно подтверждение мнения философа, что сказанного им об этом учении всё-таки недостаточно, и подтверждение его твёрдого намерения «в самое ближайшее время» раскрыть всю его ужасающую глубину. Вот несколько выдержек из таких планов:

Заглавие: «Вечное возвращение. Предсказание»… Пятая (заключительная) глава: «Учение о вечном возвращении как молот в руках самых могущественных людей» (Лето—осень 1884, 27[80]).

Без заглавия. Три тома. I: Выдуманный мир. II: Истинный мир. III: Три главы – «Критика современности», «Вечное возвращение», «Из седьмого одиночества» (Весна—лето 1888, 16[71]).

Заглавие: «Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей»… Книга четвёртая (и последняя): «Великий полдень», третья (заключительная) глава: «Вечное возвращение» (Август 1888, 18[17]).

Заглавие: «Переоценка всех ценностей»… Книга четвёртая (заключительная): «Дионис. Философия вечного возвращения» (Сентябрь 1888, 19[8]).

Каковы же эти иные горизонты, которые предчувствовал Ницше? Сие никому не известно. Однако мы знаем, и знаем наверняка, что эти горизонты есть и что открытие их, если такое когда-то случится, может стать и катастрофой, и освобождением для людей…

Но, несомненно, по текстам и записям Ницше всё-таки можно почувствовать мощь и суггестию этих неведомых горизонтов, правда, лишь если найти резонанс его образов, фраз с глубочайшей надеждой и ностальгией души.

«Самая трагичная из всех историй и её небесное разрешение… „Возвращение“ как закатное солнце, засиявшее над последней катастрофой» (Ноябрь 1882 – февраль 1883, 4[127]).

Прощание с миром – с лесами, морями, землёй, прощание с человечеством, с жизнью, с собой… Исчезновение, гибель, разлука, закат… Но дальняя даль, небесная участь есть новый рассвет: всё это когда-то вернётся, явится вновь… В такой перспективе, в момент возвращения к вечности, былое и настоящее преображаются в… в совершенство…

Помпеи в последнюю минуту перед катастрофой…

Спекуляция о небытии до рождения

До рождения нас просто не было: при рождении тела вместе с ним родилась и душа – точка зрения многих.

Но так ли сие очевидно?

Как мы уже поступали и прежде, не станем вдаваться в сложные теологические рассуждения о сущности души и ограничимся непосредственным её пониманием: душа есть особое сущее, скорее всего, бестелесное, сознающее собственное бытие. Особость данного сущего заключается в том, что оно, в отличие от прочих сущих, недоступно ни прямому, ни умозрительному созерцанию, поскольку само является созерцателем. Как только мы заявляем, что душа – это одно или другое, то уже совершаем подмену и вместо души рассматриваем воспринимаемый или придуманный нами объект, каковым она, разумеется, не является. Созерцатель – принципиально иное, чем созерцаемое, и потому постигается совершенно иначе: поворотом внимания на 180˚ – от внешнего мира к себе самому, к созерцателю. Другими словами, душу нельзя рассмотреть как всякое прочее сущее, она не есть нечто внешнее по отношению к нам, она – это мы сами, и, обращаясь к себе, сознавая своё бытие, мы постигаем её.

Понятно, что душа в чистом виде не связана накрепко ни с каким индивидом, с конкретной судьбой какого-то существа, ведь в снах или грёзах мы остаёмся собой, часто вообще забывая о своём земном воплощении, иной раз даже не помним, как нас зовут. Оставаясь той самой, душа может проживать то одну, то другую жизнь, может быть временно связана то с одним, то с другим существом, а то и не связана ни с каким, являя себя в виде чистого присутствия в различных ситуациях или посреди фантастических ландшафтов. Это бывает, к примеру, во сне: мы присутствуем в разворачивающихся перед нами эпизодах, всё видим и слышим, но сами не являемся ничем и никем из этих эпизодов – бесплотные наблюдатели, не более того. Бывает к тому же, что мы являемся самими этими эпизодами – являемся всем, что нас окружает и что происходит в данный момент… Бывает вообще что угодно, однако одно неизменно: наше присутствие как таковое – наше присутствие в том или другом.

При этом мы сознаём и переживаем именно своё собственное присутствие. Но что означает «своё собственное», если мы отделили себя от какого бы то ни было своего воплощения в реальности, в мыслях и грёзах, во снах? Вполне правомерный вопрос. Тем не менее, присутствуя, присутствуем именно мы: наша индивидуальность всё-таки остаётся, правда, отнюдь не земная, а совершенно иная, быть может, «небесная». Интуитивно это вполне очевидно.

Из-за этого индивидуального аспекта наша душа в чистом виде всё же не есть мировая Душа, которая всеобща и в которой нет ничего индивидуального… И если наша обычная индивидуальность всегда связана с каким-то живым существом, с пейзажем или с каким-то иным проявлением, то «индивидуальность небесная» связана лишь с изначальными, подлинными нами самими.

Если наша душа родилась вместе с телом, то, значит, её прежде не было. Понятие «не быть» связывают либо с ничто, либо с несущим, небытием. Ничто – это ничто, и оно не предполагает даже и мысли о том, что именно не существует. Другое дело несущее, небытие – имея что-то в виду, мы отказываем ему в существовании в сем преходящем мире. Глядя на море, где нет корабля, можно сказать, что корабля нет, что он не существует или что пустынное море навевает нам мысль об отсутствии, небытии корабля. О небытии, о несуществовании именно корабля, а не о каком-то неуловимом витающем над морем или за морем ничто. Мы представляем себе корабль, которого нет в этом мире, поэтому и говорим о его небытии. Но, обращаясь к ничто, не представляют себе вообще ничего, ибо, в отличие от небытия, ничто вовсе не определяется отрицанием частного или даже всеобщего бытия, ведь, отрицая даже весь мир во всей совокупности, всё равно подразумевают весь отрицаемый мир и потому получают небытие, а не ничто, поскольку последнее не предполагает никакого подразумевания, не вытекает решительно ни из чего.

Когда говорят, что душа родилась вместе с телом, то, во-первых, имеют в виду именно душу и, во-вторых, отрицают её существование до рождения. Поэтому речь идёт о небытии души, а не о предшествующем нашему рождению ничто. Можно сказать, что прежде наша душа существовала потенциально – как чистая мысль, как возможность, идея, но потом, при рождении, стала существовать актуально: мы вдруг возникли, новая жизнь явилась в сей мир. Если бы наша душа (именно наша душа) не была бы возможна, то она не могла бы родиться и быть.

С точки зрения нас самих «времена до рождения», несуществование, небытие – непостижимая бездна, одновременно мгновение и бесконечность, куда не проникнуть ни чувству, ни разуму, ни интуиции. Полное отсутствие нашего присутствия где бы то ни было, в любых закоулках Вселенной, нельзя ни представить, ни пережить.

Но как, спрашивается, это отсутствие могло обернуться присутствием? Каким образом чтó-то возникло из ничего? Каким образом небытие, где ничего не происходит и вообще ничего нет, в отношении нашего рождения оказалось вдруг «врéменным»? Каким образом время нашего небытия загадочным образом вдруг исчерпалось, причём для нас в один миг, а для внешнего мира за неисчислимые, если не за бесконечные, времена?

Атеизм, полагающий душу производной от сочетания атомов, клеток и всяческих генов, учит, что наша душа – это следствие длинной, вернее, вообще бесконечной причинно-следственной цепи внешнего мира. В результате бесконечного становления Вселенной сформировалось сие наше тело и вместе с ним наша душа. Гипотеза популярная, но даже при лёгком анализе оказывается неубедительной. Неразрешимые затруднения, к примеру, такие.

Во-первых, бесконечная каузальная цепь никак не может исчерпаться ни за какое время.

Во-вторых, происхождение, сущность и цели формирующих и переформировывающих эту Вселенную сил абсолютно неведомы и необъяснимы.

В-третьих, из данной гипотезы вытекает абсурдная теоретическая возможность создать новую жизнь, даже душу, сконструировав, подражая природе, из разного рода материальных элементов тело искусственного существа, которое при безупречной конструкции его рукотворного тела непременно должно будет ожить (заметим, что подобное техническое достижение, как прежде считали, не под силу и дьяволу). То есть как следует выструганный Буратино может оказаться ничуть не хуже, а то и получше младенца, изготовленного способом обыкновенным.

В-четвёртых, трудно себе и представить, что весь этот космический миропорядок, весь этот грандиозный космос, исполненный гармонии, ужаса, красоты, населённый бесчисленными видами существ, возник просто так, сам собой, без участия Господа, вселенского разума, высших, божественных сил, превышающих человеческое разумение.

Ну и так далее: в-пятых, в-шестых…

В общем, связного обоснования зарождения жизни, души, тем более происхождения мироздания, у атеистов не получается: всюду вопросы и вместо ответов – всякая чепуха.

Христианские богословы в своё время решили, что душа «вдыхается Господом» при рождении. Основания к тому, конечно, были, ибо от века бессмертные души ставили бы под вопрос само действо создания человека, да и вообще всего мироздания. Однако такой ответ (разумеется, догматический) не исключает сомнений, требует разъяснений, пускаясь в которые, движутся в никуда: сомнения лишь усугубляются.

Во-первых, население катастрофически множится, а не остаётся одним по числу, откуда следует, что зарождаются всё новые души. Даже гипотеза перевоплощения увеличения числа душ не в состоянии объяснить. То есть Господь «просто вынужден», присутствуя при многих рождениях, вдыхать всё новые и новые души, наделяя их всех бессмертием. Иначе бы получилось, что кто-то останется без души. Подвластность природному размножению и необходимость следовать ему, созидая всё новые души, как-то не вяжется с Господом, абсолютно свободным, непредсказуемым и имеющим полную власть надо всем. Понятно, что для бесконечного могущества вдыхание душ в бесчисленных новых младенцев пустяк, но всё же сомнений не избежать. К тому же неясно, где милосердие и справедливость при вдыхании чистой, невинной души, пока не причастной никакому греху, в том числе первородному, в заведомо грешное тело, отмеченное первородным грехом и родившееся в сем грешном мире, причём родившееся в эти последние, наихудшие времена? Ведь нынешние искушения, невежество, тьма столь велики, что почти все эти души, скорее всего, отправятся в ад.

Во-вторых, хотя наличие души у животных и прочих существ христианами не признаётся, трудно избавиться от очевидного сходства нас с ними во многих отношениях. Радость и страх, эйфория и боль доступны нам всем. Животные тоже видят и слышат, чувствуют и переживают. Они тоже рождаются, размножаются, старятся, заболевают и умирают, тоже страдают. Над ними и нами властвует некий всеобщий природный закон, «биологический рок». Если страдания, смерть человеку ниспосланы за первородный грех, то за что же они ниспосланы этим животным, не совершившим греха?

Не имея души, умирая, животные исчезают совсем? В таком случае не точно ли так происходит и с нами? В силу сходства с животными самые серьёзные сомнения на этот счёт неизбежны. Возможно, душа у них всё-таки есть, но также возможно и наоборот: её нет не только у них, но и у нас. В том и другом случае мы превращаемся просто в один из видов анимального мира…

Душа, как мы выше сказали, прежде всего проявляется как сознание собственного существования, собственного присутствия. Вероятно, у животных этого и вправду нет. Но душа также и то, что воспринимает, чувствует, претерпевает… Если души у животных нет, то кто тогда чувствует и претерпевает?

Если сей «кто-то», «чувствующий центр», не есть душа, то все наши переживания тоже, возможно, не наши, не нашей души, но этого таинственного «кого-то», порождённого мозгом, вообще нашим телом. Тогда, может быть, в последней инстанции мы и есть этот «кто-то», а вовсе не какая-то там «душа»? Или же этот «кто-то» только временно накрепко связан с нашей душой, но потом от неё отпадёт? Отпадём, пропадём ли мы с ним вместе, а наша душа, которая окажется вовсе не нашей, не нами самими, поднимется в небо, исчезнет, куда-то вернётся, уйдёт? Либо, наоборот, «кто-то, кто пережил всю нашу жизнь», отпадёт, пропадёт и исчезнет, а мы, забыв о земном, станем нашей душой, то есть истинными собой, и поднимемся в сферы иные? В чём нет проблем, так это в том, чтобы множить такие вопросы…

Хотя мысль о несуществовании души до рождения и не поддаётся безупречному обоснованию (как, впрочем, и мысль о её предсуществовании), она со всей ясностью ставит нас перед бездной возможного собственного небытия. Когда-то нас не было, мы не существовали, то есть когда-то «мы были небытием». Иными словами, «опыт собственного небытия» у нас неким образом есть, хотя он и совершенно недоступен рассудочному и даже интуитивному пониманию. Немногое, что можно, пожалуй, сказать: этот опыт тайно присутствует в чувстве «мгновенности» преодоления бесконечных или же очень долгих времён до рождения. Ещё этот опыт как-то, наверное, связан с мгновенным «перешагиванием» через часы, дни и годы при сне без сновидений, при полной потере сознания, в состоянии комы…

Благодаря опыту предваряющего нашу жизнь небытия до нас что-то всё же доносится из безвременья, тьмы до рождения, однако это не так с аналогичным небытием после смерти – с воображаемым будущим небытием, откуда до нас не доносится вообще ничего. Мысль о грядущем перевоплощении, воскресении ещё делает предстоящее врéменное небытие между смертью и возрождением, пусть очень смутно, но всё-таки, представимым (по аналогии с небытием до рождения), но вот окончательное небытие атеистов, назначенное всем существам, ускользает от всякого понимания. Разве что незримая тень этого вечного небытия в виде немотивированного ужаса скрывается за каждым предметом, за всем этим миром, за всем, что каким-нибудь образом есть… И даже лёгкого прикосновения этого ужаса вполне достаточно, чтобы узреть непостижимую тайну и этого мира, и времени, и всякого бытия… При всём неприятии атеизма, нельзя не признать, что он всё же подводит нас к этой серьёзнейшей бездне.

Можно, однако, на это всё посмотреть и иначе. Оставим в стороне атеистическую идею ниоткуда не взявшегося и существующего вовеки веков преходящего мира как необоснованную даже и приблизительно и будем считать, что мир либо создан божественным изволением, либо исходит от Господа, вечности каким-то иным образом – как отражение или сияние например. Поскольку не время превыше вечности (то есть говорить, что абсолютно всё происходит во времени, что сначала была одна вечность, затем появился и мир, потом утвердится иная вечность, – это абсурд), а, наоборот, вечность превыше времени и заключает в себе, объемлет все времена, то создание, зарождение или явление мира, души, вообще всякого сущего – событие не темпоральное, но «с точки зрения вечности» имеет место всегда.

Во всеобъемлющей вечности ничего не изменяется и не происходит, не возникает ничего нового и не исчезает ничего из существующего. В том числе не может возникнуть вдруг мир, какое-то существо. То есть фраза «нас не было, мы не существовали, были небытием, а потом родились, появились на свет» в перспективе всеобъемлющей вечности не имеет никакого смысла. Смысл появляется только при погружении вглубь бытия, в темпоральную фигуру, в определённую хронологию, запечатлённую в вечности как целое, но текущую и длящуюся с точки зрения её самой. Хороший образ для понимания этого, как мы прежде уже говорили, – наши воспоминания: при взгляде на них извне всё неизменно и существует как целое, но при самозабвенном погружении в череду эпизодов возвращается и течение времени: мы идём по песку, море шумит и смывает следы… Движущееся и недвижное предстают не как оппозиция, а как единство.

При этом неважно, какой именно концепции времени мы придерживаемся – считаем его линейным, направляющимся из бесконечности в бесконечность, линейным, но начавшим течь в «некий момент» при создании мира, или же полагаем его замкнутым в круг. Во всех случаях можно говорить как о создании или рождении мира, так и о вечносущем мире, являющемся «вечным отражением вечности».

Круг времён, например, вполне мог быть создан в вечности, причём не «когда-то», не «в какой-то момент», а просто в вечности, создан в ней изначально, как целое, раз и навсегда. И данное событие создания мира всегда неизменно, всегда присутствует в вечности, нерушимо в ней запечатлено. Созданный в вечности круг времён просто «явился сюда» как этот мир.

Точно так же можно говорить о создании в вечности безначального и бесконечного мира с линейным временем: как и круг времён, бесконечная линия времени вместе со всеми соответствующими ей мирозданиями могла быть как целое создана в вечности и «оттуда явиться сюда».

С такой точки зрения наше небытие до рождения оказывается относительным. Для нас оно именно небытие, если вообще не ничто, а для мирового Ума никакого небытия нашей души вовсе не было: она вместе со всем мирозданием, охватывающим все пространства и все времена, «явилась сюда» из вечности. Можно сказать, что если наша душа и была создана, то это имело место прежде течения времени: она была создана в вечности вместе со всем остальным.

Дело другое, что наша душа появляется в сем преходящем мире лишь спустя миллионы и миллионы лет, если вообще не через бесконечные времена. Сам эпизод её появления в такой-то день и такой-то час был зафиксирован и утвержден прежде начала течения времени – при явлении мира из вечности. Для мирового Ума вообще нет никакого течения времени, но всё существует одновременно, в том числе и появление нашей души, поэтому данному событию (как и любому другому событию) и не предшествует небытие. Для нас же, подвластных течению времени, собственной души прежде рождения, вероятно, и не было, но поскольку в умозрительном мире эпизод её появления в назначенный час уже существовал, то есть поскольку наша душа уже существовала «в возможности», то событие её будущего появления могло быть доступно не только мировому Уму, но и жившим до нас существам, наделённым даром предвидения.

Разумеется, можно попробовать говорить о небытии нашей души не до её рождения во времени, а «до рождения в вечности», но это есть путь в абсолютный абсурд…

Для нас эпизоды прошлого, настоящего и будущего разнятся по сути. Прошлое неизменно, нам неподвластно и более не является тем пространством, в котором мы действуем и живём. В будущем нас тоже нет, но само оно не представляется окончательно сформированным, независимым ни от чего. Будущее как бы подвержено воздействию воли – нашей, божественной или иной. Настоящее же – это то, где мы единственно есть, где живы и все наши чувства, и ум, и мы сами.

Для мирового Ума прошлое, будущее и настоящее неразличимы. Они неизменны и одинаково есть. Из этого, как представляется, следует тотальная предопределённость. Однако любое мгновение причастно вечности и вместе с тем причастно событию своего созидания в вечности, которое свершается в это же самое мгновение. То есть мгновение формируется и создаётся также и в преходящем – в тот самый «миг», когда оно возвращается к полноценному бытию и становится настоящим. Действуя в настоящем и сознавая, что всякое действие запечатлевается в вечности, наделённые свободной волей существа участвуют в созидании мгновения в вечности. Разумеется, всё не так просто: свободная воля и предопределённость – труднейший вопрос. Но разрешается он не в пользу того или другого, а в пользу того и другого, допуская и даже признавая необходимым метафизическое сосуществование этих противоположностей.

Для мирового Ума мы есть и в детстве, и ныне, и в будущем, так как всё течение времени, течения всех времён также существуют в нём одномоментно. Однако, поскольку мы не в состоянии экзистенциально отстраниться от настоящего и связать своё существование, своё присутствие со всем протяжением собственной жизни, понимание этого нам недоступно. Вернее, почти недоступно… Исключения составляют глубочайшие прозрения, возможные благодаря нашей изначальной причастности к вечности, к мировому Уму… Речь идёт об открытии всей нашей жизни и затем всего мира как целого. Концепция кругового течения времени со всей очевидностью способствует этому, выводя настоящий момент, каждый момент из потока бесконечного становления в сферы вечности…

Но если несуществование души до рождения весьма относительно и известно лишь нам, но не мировому Уму, то что же тогда такое наш тайный опыт пережитого небытия – разве есть что-то такое, известное нам, но неизвестное мировому Уму?

С точки зрения мирового Ума небытия до рождения не было, но с точки зрения нас самих небытие, пусть иллюзорное, прежде рождения всё-таки было. Но каким образом в мировой Ум привносится мысль о течении времени, привносится действие, каузальность и жизнь, если все эпизоды, события сосуществуют в нём одномоментно? Каким образом прообраз, возможность обретают вдруг жизнь и постигают себя?

Если для весьма приблизительного о том представления использовать аналогию с воспоминанием, то получается следующее. Хотя всякий эпизод воспоминания и содержит в себе течение времени, это течение всё же застывшее: все изменения и все процессы зафиксированы в общей картине всеобъемлющего бытия, но жизни, самого течения как течения, в ней нет: мёртвая кинолента, где происходящее пунктуально отражено, но притом реально ничего не происходит. Живопись, полная жизненных эпизодов, свершений, всяких батальных сцен, однако недвижная…

Движение, жизнь пробуждаются в воспоминании, когда наша душа самозабвенно погружается в него. То есть именно наша душа оживляет воспоминание, застывшее мёртвое время начинает вдруг течь: мы больше не помним реальности настоящего и снова, как некогда прежде, «идём по песку, а море шумит и смывает следы»…

Выходит, течение времени, жизнь содержатся в нашей душе (возможно, приходят в неё из Души мировой) и в соединении с какой-то идеей, прообразом, образом, формой порождают конкретное сущее, жизнь. То есть время и жизнь вливаются в мир из нашей души… Можно было бы даже сказать, что раз мировая Душа – это логос Ума, то и время, течение времени – тоже логос Ума… Но время, мир, жизнь всё же глубже любых самых умных их объяснений…

Поэтому, оставляя открытым вопрос о рождении времени, ограничимся лишь замечанием, что аналогия с воспоминанием хотя и даёт отдалённое представление о «неподвижном движении», об «оживлении вневременнóго», всё же не может всё окончательно прояснить.

Касательно же небытия до рождения также не станем стремиться дать верный ответ, поставить все точки над i и удовольствуемся предпринятой выше попыткой погружения в этот вопрос – прикосновением к его тайне и метафизической глубине.

Ах, Хорхе, Хорхе…

(Полемика с общепринятым мнением)

Хотя мы уже говорили о предвзятости и непонимании, даже глупости, в отношении учения о вечном возвращении, вернёмся к этой теме ещё раз, но в приложении к современности. В настоящее время об этом учении сложилось вполне определённое мнение, называемое «научным». Мнение это отнюдь не открытие: оно было отлично известно и прежде и всего-навсего вынырнуло из глубины веков. Разве что ныне с помощью наших философов и учёных оно как следует утвердилось в людских представлениях. Вспомнить учение и дать ему оценку, отвечающую понятиям нашего времени, разумеется, вынудил Ницше.

Чтобы рассмотреть это научное мнение, лучше обратиться не к современным философам и не к популярным журналам, а к какому-нибудь талантливому литератору, способному осмыслить и выразить блуждающую в атмосфере идею, концепцию, мысль. То есть лучше обратиться не к учёным, полемизирующим между собой на известном лишь им языке, и не к простому народу, которому вообще не свойственно рассуждать, а лишь принимать внушаемые ему представления за очевидную истину, а к медиуму между теми и этими. Пусть подлинный смысл вечного возвращения писателю и неизвестен, однако для него это отнюдь не помеха художественно и убедительно выразить мнение, сложившееся в отношении данной доктрины. И вместе с тем, пусть даже невольно, не менее ярко выразить и всю предвзятость, непонимание, глупость этого мнения.

Хорхе Луис Борхес, знаменитый аргентинский писатель, поэт, публицист, известный своей эрудицией и склонностью к художественной интерпретации философских проблем, вполне нас устроит. Тем более что он опубликовал несколько рассказов и философских эссе о вечном возвращении. Мы просто проанализируем, по возможности тщательно, одно из этих эссе, под названием «Доктрина циклов», написанное в 1934 году. Заметим, что 1934 год – время особенное, когда дело о вечном возвращении ещё не было закрыто и окончательное «научное мнение» ещё только формировалось. Ниже текст эссе дан в узкой колонке и другим шрифтом, а комментарии к нему в обычном формате.

ДОКТРИНА ЦИКЛОВ

I

Эту доктрину, названную последним её изобретателем доктриной вечного возвращения, можно сформулировать следующим образом.

Число атомов, образующих Вселенную, огромно, но всё же конечно, вследствие чего возможно только конечное, хотя и тоже огромное, число их сочетаний. При бесконечном времени число возможных сочетаний рано или поздно должно исчерпаться и тогда Вселенная должна повториться. Вновь ты родишься из чрева, вновь твоя кость укрепится, снова в такие же руки твои попадёт точно такая страница и снова ты проживёшь эту жизнь до своей неминуемой смерти. Таков обычный порядок презентации этой доктрины: от нудного вступления до колоссальной и страшной развязки. Чаще всего доктрину приписывают Ницше.

После первого, не очень-то деликатного предложения, где не без заднего умысла писатель намекает, что доктрина вечного возвращения принадлежит вовсе не Ницше (чего, кстати, последний никогда и не утверждал), а была известна и прежде, и где при помощи слова «изобретатель» намечается неприязненное отношение писателя как к философу, так и к доктрине, следует весьма странная формулировка этой доктрины.

Прежде всего апелляция к атомизму. Но Ницше не был атомистом, о чём и сам Борхес пишет в третьем разделе этого своего эссе. Там же писатель присовокупляет, что Ницше никогда не говорил и о конечном количестве атомов. Но это, однако, совсем не мешает автору эссе постулировать эти позиции в формулировке доктрины.

Мы же добавим, что Ницше никогда не пользовался и упомянутым в формулировке сомнительным атомистическим «доказательством» вечного возвращения, в согласии с которым при бесконечном времени различные сочетания атомов должны исчерпаться и Вселенная должна повториться.

Кроме того, и в данной формулировке, и во всём последующем тексте со всей очевидностью просматривается, что Борхес не различает вечное возвращение и вечное повторение, то есть имеет в виду исключительно линейное время, не допуская и мысли о возвращении того же мгновения, то есть не допуская и мысли о времени, замкнутом в круг.

Заметим, что именно эти позиции – атомистическая трактовка, бесконечное время, конечное число атомов, легко опровергаемое доказательство необходимости повторения их любых сочетаний и отождествление повторения и возвращения – и составляют основу «научного мнения» об этой доктрине.

Далее в первом абзаце эссе следует авторское художественное пояснение доктрины, нормальное само по себе.

Прежде чем опровергнуть её – не знаю, способен ли я справиться с этой задачей, – стоит хотя бы весьма приблизительно прикинуть порядки связанных с ней сверхчеловеческих чисел. Начну с атома. Диаметр атома водорода составляет около одной стомиллионной сантиметра. Но столь фантастически малая величина не означает его неделимости, напротив, Резерфорд уподобляет устройство атома солнечной системе: центральное ядро и вращающийся вокруг него электрон, в сто тысяч раз меньший, нежели весь атом.

Не менее странный ход мысли: какое отношение атом Левкиппа, Демокрита и Эпикура имеет к атому водорода? Ответ: решительно никакого. Чуть ниже в данном эссе, имитируя ответ Ницше, Борхес и сам пишет: «скандальная для филолога идея делимости атома». Действительно скандальная, ведь «атом» (ἄτομος) в переводе с древнегреческого означает «неделимый».

Атом атомистов есть недоступная восприятию частичка, неделимая, вечная и неизменная, не содержащая в себе никакой пустоты, не обладающая абсолютно никакими качествами, абсолютно твёрдая и абсолютно пассивная, не испускающая из себя абсолютно ничего – ни света, ни гравитации, ни каких-то полей, и равным образом не вбирающая в себя ничего: никаким силам, полям, излучениям, наблюдениям атомы недоступны. Единственное, что свойственно атому, – это форма, а единственное его возможное воздействие на внешний мир (а также внешнего мира на него) – это столкновение с другими атомами. Атом мал, крайне мал, но существуют философы, утверждащие, что возможны и атомы размером с нашу Вселенную.

Именно об атомах атомистов и вместе с тем обо всей космологии атомистов только и может идти речь применительно к заявленному в самом начале эссе объяснению и доказательству концепции вечного возвращения всех вещей.

Атомы позитивистской науки – это наименьшая частичка химического элемента, ещё сохраняющая все его свойства. Такой атом делим, имеет сложную структуру, испускает различные излучения, создаёт вокруг себя всяческие поля: гравитационное, электромагнитное и другие, пока неизвестные. Правда, сам атом вместе со своей структурой и способами воздействия на внешний мир – тоже лишь умозрительная, теоретическая модель.

«Физики на свой лад верят в „истинный мир“: в постоянную, одинаковую для всех существ систему атомов, движущихся строго установленным образом… Но тут они заблуждаются: их атом выводится по законам логики всё того же перспективизма сознания, тем самым он тоже – лишь субъективная фикция» («Черновики и наброски Ницше». Начало 1888, 14[186]).

Ныне, однако, идут разговоры о якобы фиксации атомов электронными микроскопами и другими сложнейшими приборами. Но эти приборы понятны одним лишь учёным и, соответственно, убедительны только для них.

Атомы, распадающиеся на электроны, протоны, нейтроны, всякие излучения и вообще неизвестно, на что, не имеют никакого отношения к обсуждаемой нами доктрине, поскольку не являются наимельчайшими материальными «кирпичиками», из которых сложено мироздание. Ведь воображая пространство, сплошь заполненное то ли корпускулярными, то ли волновыми элементарными частицами, а также всякими квантами и разнообразными сгустками непонятной энергии, составленной из ещё меньших неопределённостей, трудно говорить о фиксированных сочетаниях изначальных «кирпичиков» и уж тем более трудно доказывать либо опровергать необходимость повторения таких сочетаний.

Оставим в стороне ядро и электрон и представим себе весьма скромную вселенную, состоящую из десяти атомов. (Разумеется, это всего лишь простейшая экспериментальная вселенная; невидимая, поскольку ни один микроскоп не сможет её различить, невесомая, поскольку её не взвесить ни на каких весах.) Предположим, в согласии с гипотезой Ницше, что число возможных вариантов этой вселенной равно числу способов различных взаимных расположений атомов. Каково число различных состояний данного мира до его повторения? Решение просто: достаточно перемножить 1 × 2 × 3 × 4 × 5 × 6 × 7 × 8 × 9 × 10. Утомительная процедура, дающая в результате 3 628 800. Если даже почти бесконечно малая часть Вселенной порождает такое количество вариантов, трудно, а то и вообще невозможно поверить в монотонность космоса. Я взял только десять атомов, но чтобы получить два грамма водорода, необходимо более миллиарда миллиардов атомов. Дабы подсчитать число вариантов расположений атомов в этих двух граммах, необходимо перемножить все числа от единицы до миллиарда миллиардов: понятно, что данная операция значительно превышает моё человеческое терпение.

Не в обиду Борхесу будет сказано, что для подсчёта он взял из комбинаторики не ту формулу. Эта формула определяет число различных перестановок n различных элементов. Результирующее число перестановок действительно равно n!, то есть 1 × 2 × … × n. Однако к атомарной Вселенной данная формула применима при двух условиях: 1) все атомы разные и 2) во Вселенной имеются жёстко зафиксированные места, в каждом из которых может разместиться один (и при этом любой) атом. Тогда, перебирая различные расположения атомов по этим фиксированным местам, мы и получим n! вариантов. Если среди атомов имеются идентичные, число вариантов будет значительно меньше, а если фиксированных мест нет и вовсе и атомы могут располагаться в трёхмерном пространстве где угодно, то число вариантов будет вообще бесконечным. Разумеется, представление о произвольных расположениях атомов кажется более адекватным, чем идея каких-то невидимых лунок, в которые те попадают.

Дело, однако, не в безукоризненности вычислений: писатель просто хотел изумить нас «сверхчеловеческими» числами и на уровне ощущения дать понять, что вероятность повторения сочетания атомов во Вселенной крайне мала. Ну так она куда меньше, чем ему кажется.

В предположении, что в последней инстанции Вселенная состоит только из атомов и пустоты, а всё остальное – результаты их сочетаний, можно было бы предложить Борхесу подсчитать вероятность того, что некогда хаотично разбросанные по мировому пространству атомы случайным образом сложатся во Вселенную, в которой мы находимся в данный момент, вместе со всеми галактиками и бесчисленными населяющими оные существами. Понятно, что такая вероятность получилась бы немыслимо малой.

Но дело значительно упрощается, если к атомам и пустоте добавить формирующие силы: при добавлении одной только гравитации вероятность того, что атомы начнут стягиваться во вращающиеся шарообразные скопления, не ничтожно мала, а близка к единице. Ну а при добавлении и более существенных сил такой же высокой получится и вероятность образования нашей Вселенной. То же касается и повторения: если властвующие над миром начала, прообразы, эйдосы, логосы, промыслы вынуждают Вселенную повториться, то она обязательно повторится. Но это, однако, уже не атомизм, а доктрины иные…

Далее писатель выдвигает совершенно здравую мысль, что очень большие или очень малые числа, в общем-то, ни при чём: дело не в редкости и маловероятности повторения, а в самой её возможности:

Не знаю, убедительно ли сие для читателя, для меня – нет. Это невинное и беззаботное оперирование колоссальными числами, несомненно, вызывает своеобразное наслаждение чрезмерностями, однако притом вечное возвращение всё равно остаётся возможным, хотя и в перспективе весьма отдалённой. Ницше мог бы ответить: «Вращающиеся резерфордовы электроны для меня новость, как и скандальная для филолога идея делимости атома. Тем не менее я никогда не отрицал, что видоизменения материи невероятно многочисленны и разнообразны, я говорил лишь, что они не бесконечны». Этот весьма вероятный ответ Заратустры вынуждает меня обратиться к Георгу Кантору и его смелой теории множеств.

И затем следует математическое опровержение возможности повторения:

Кантор разрушает самые основания гипотезы Ницше. Он утверждает, что число точек во Вселенной бесконечно. И не только во всей Вселенной, но и в каждом метре её, даже и в долях метра. Операция подсчёта для него не что иное, как сравнение двух последовательностей. Например, если бы ангелом были убиты первенцы всех египтян, за исключением живших в домах, помеченных на дверях красной меткой, ясно, что спасено было бы ровно столько детей, сколько было меток, независимо от того, сколько именно их было. Последовательности эти конечны. Но существуют и бесконечные последовательности. Множество натуральных чисел бесконечно, но можно доказать, что внутри него чётных чисел столько же, сколько нечётных.

1 соответствует 2

3 – 4

5 – 6 и т. д

Доказательство столь же безупречное, сколь и тривиальное, и этим же способом также легко доказать, что чисел, кратных 3018, столько же, сколько всех чисел вообще, не исключая из них и кратные 3018.

1 соответствует 3018

2 – 6036

3 – 9054

4 – 12 072 и т. д

То же самое можно доказать и для степеней этого числа, хотя по мере движения по натуральному ряду степени 3018 встречаются всё реже.

1 соответствует 3018

2 – 3018^2, что равно 9 108 324

3 – и т. д

Признание этих занятных фактов привело к выводу, что бесконечное множество (допустим, натуральный ряд чисел) таково, что может быть разбито на другие бесконечные множества. (Точнее, чтобы избежать двусмысленности: бесконечное множество таково, что может быть равно своему подмножеству.) При колоссально больших количественных масштабах часть может не уступать по обильности целому: точное количество точек во Вселенной точно такое же, как и количество точек в одном её метре, дециметре или в траектории падающей звезды. Множество натуральных чисел упорядоченное, то есть числа следуют в нём одно за другим: 28 предшествует 29 и следует за 27. Точки пространства (или мгновения времени) не могут быть упорядочены подобным образом: ни одно число не имеет предшествующего и последующего числа. Это всё равно что пытаться последовательно расположить дроби. Какое число последует за 1/2? Разумеется, не 51/100, так как 101/200 к нему ближе. Но и не 101/200, так как 201/400 ещё ближе. Но и не 201/400 и т. д. По Кантору, то же самое касается и точек. Между двумя точками всегда можно вставить ещё точки, бесконечное их количество. Понятно, что мы не должны задумываться над необходимостью уменьшения размеров точек, так как каждая точка уже есть крайняя степень бесконечного деления.

Противоречие между столь милыми играми Кантора и Заратустры не в пользу последнего. Если Вселенная состоит из бесконечного числа слагаемых, она, безусловно, способна на бесконечное количество комбинаций, а посему необходимость возвращения опровергается. Остаётся только его вероятность, причём вероятность, равная нулю.

Почтение к математике, особенно у людей гуманитарного склада ума, общеизвестно. Если в отношении прочих наук скептические настроения вовсе не редкость, математика почитается за науку безгрешную. Что, разумеется, вовсе не так [23]. Особенно в областях фундаментальных, чисто теоретических, куда относятся прежде всего «исследования бесконечности» и в первую очередь – теория множеств.

Заметим, что практические результаты, полученные с помощью математики прикладной, вовсе не служат, как часто считают, доказательством истинности математики фундаментальной. Для практических целей вовсе не нужны ни теоремы о бесконечностях, ни теория пределов, ни иррациональные числа, поскольку для расчётов даже самых сложных конструкций, машин, механизмов речь может идти лишь о большем или меньшем количестве знаков после запятой. То есть для расчёта, к примеру космических кораблей, вполне можно обойтись «исчислением малых» вместо «исчисления бесконечно малых» и, таким образом, более не считать эти самые корабли серьёзнейшим аргументом, подтверждающим абсурдные теории о бесконечностях.

Первая фраза абзаца – «Кантор разрушает самые основания гипотезы Ницше» – во всех отношениях неадекватна. Во-первых, как уже говорилось, основанием гипотезы Ницше вовсе не является атомизм, и, во-вторых, постулаты и теоремы Кантора не могут ничего разрушить, в том числе даже и атомизм, так как они суть построения чисто абстрактные и не имеют практически никакого отношения к реальности.

Понять это просто даже без рассуждений, достаточно обратить внимание на тот факт, что нынешние «исследователи бесконечности» не испытывают никакого ужаса перед ней. А это никак невозможно, поскольку подлинная бесконечность есть бездна, и взгляд в эту бездну – ужас и шок, остановка всех мыслей и чувств. Разве что они исследуют вовсе не бесконечность, а выдуманный ими самими абсурд.

В первом приближении математический ход рассуждений таков: сначала вводятся понятия, затем – определения и постулаты, после чего из них с помощью логики выводятся теоремы, кои считаются непререкаемой истиной, окончательным результатом.

Самое слабое место – понятия, то есть предмет исследования. Ни один математик не может сказать (а уж тем более безоговорочно определить), что есть число, что такое множество и чем оно отличается от единства, что значит случайное и как безо всяких причин оно обрело бытие, и так далее. Даже самые заумные объяснения этих исходных понятий, так или иначе, мало чем отличаются от объяснений, которые родители дают ребёнку, обучая его говорить. Причина сего заключается в том, что современная математика отстранилась от метафизики, где только и можно искать смысл этих понятий, а чисто формальное обоснование их невозможно: всегда получается лишь тавтология, замкнутый круг. Для нынешнего математика более не имеет значения, что единица связана с вечным и неделимым изначальным единством, а множество – с его проявлением в виде всей этой Вселенной и что зарождение и устройство последней отражают законы числа. Всё здание нынешней математики потому слишком шатко, построено на песке. Все рассуждения начинаются не с начала, а с середины, опираясь на непосредственное, обычно наивное, понимание предмета исследования.

Определение есть придание слову строго заданного значения, часто не имеющего никакого отношения к значению того же слова в естественном языке.

Под «числом», например, ныне имеют в виду совсем не число, не жёстко определённое количество, а (с введением иррациональных чисел) бесконечный процесс приближения, бесконечную последовательность натуральных чисел, не содержащую периодического повторения их комбинаций.

Или, например, говорят, что, неограниченно возрастая, натуральные числа стремятся к бесконечности (n → ∞) [а для чисел вещественных рисуют знак ∞ с правой стороны числовой прямой], тем самым ассоциируя бесконечность с очень и очень большим числом, каковым она, разумеется, не является, поскольку любое число отстоит от бесконечности одинаково далеко (понятно, что число 100 000 не ближе к бесконечности, чем число 2) и при увеличении чисел движения в сторону бесконечности вовсе не наблюдается. Бесконечность находится вообще в другом месте – в центре окружности «бесконечного радиуса», по ортогонали ко всем числам, в ином измерении, мало ли где…

Поясним то же самое и другим примером. В любом учебнике математики даётся приблизительно следующее определение предела числовой последовательности: «Число а называется пределом числовой последовательности, если…». Но, позвольте, ещё до введения понятия предела (и, соответственно, до введения иррациональных чисел) изучающих математику обычно знакомят с теоремами о том, что √2 или π, например, не выражаются никаким числом (рациональным). То есть никакое число не может быть пределом последовательности, стремящейся к √2 или π. К чему же, собственно, она в таком случае стремится и притом стремится таким образом, что не может и в принципе достигнуть предмета своих стремлений, так как для этого необходимо преодолеть бесконечность? Или же под числом имеют в виду вообще не число? Но тогда что?.. На этот вопрос, то есть касательно проблемы расширения рациональных чисел до вещественных, в математике существуют разнообразные обоснования, различающиеся сложностью, но отнюдь не убедительностью, так как в любом случае приходится закрыть глаза на апорию невозможности пройти бесконечность за конечное время.

В большинстве учебников математики поступают и совсем просто: под «числом» в определении предела последовательности тайно подразумевают рациональное либо иррациональное число, а затем, ничтоже сумняшеся, переходят к «логически строгому» определению иррационального числа, опираясь на введённое с помощью иррационального же числа понятие предела последовательности.

Короче говоря, человеку, не знающему всех этих тонкостей и не ведающему, что значения слов заменены на совершенно другие, читая математические опусы, трудно бывает понять, о чём вообще речь.

Аксиомы и постулаты суть бездоказательные положения, принимаемые за истинные на основе их «очевидности», но которые нередко далеко не очевидны или вообще противоречат здравому смыслу.

И только затем, основываясь на установленных понятиях, определениях и постулатах, начинаются логические рассуждения и доказательства, обычно бесспорные сами по себе.

Разумеется, дело с математикой куда как сложнее, однако не станем углубляться в этот вопрос и только рассмотрим приведённые Борхесом положения из теории множеств Георга Кантора.

Утверждение о бесконечном числе точек «во Вселенной и в каждом метре её» действительно представляется очевидным, однако, опираясь на эту самую очевидность, его вполне можно было бы дополнить и утверждением о бесконечном числе точек также и в каждой точке Вселенной, ведь математическая точка имеет строго нулевые размеры, а поэтому «ближайшую» точку к заданной точке вполне можно разместить на нулевом расстоянии от неё, то есть в том же самом месте. Потом в эту точку можно поставить ещё одну точку и так далее до бесконечности. Получится, что не только отрезок и метр содержат бесконечное число точек, но и что каждая точка также содержит в себе бесконечное число точек. Правда, возникнет вопрос об идентичности или различии добавляемых точек с исходной, а также вопрос о том, множеством точек будет данная точка или всё же единством? Хотя выглядит это как бред сумасшедшего, можно все эти моменты продумать и доказать какие-нибудь теоремы.

Далее Борхес, иллюстрируя ход своих мыслей Священным Писанием, разъясняет положения теории множеств о сравнении бесконечных множеств между собой.

Положения эти приблизительно таковы.

Что касается множеств конечных, то с ними понятно: чем больше в множестве элементов, тем оно и больше. То есть конечное множество «по величине» определяется количеством элементов.

Сравнивать бесконечные множества по количеству элементов было бы слишком уж откровенным абсурдом, поэтому вместо «количества элементов» придумали говорить слово «мощность», однако притом всё равно подразумевая именно «количество элементов», правда, «количество бесконечное». Борхес, как хороший писатель, довольно точно выражает эту идею сравнения бесконечностей, делая зримым её тайный подтекст. Он не использует слово «мощность» и не говорит о «количествах» элементов в множествах бесконечных. Рассуждая о бесконечных множествах, он говорит лишь, что в одном множестве «столько же элементов», сколько и в другом, что однозначно наводит на мысль, что их может быть «больше» или же «меньше». Данная уклончивость формулировок тем не менее отражает подлинный подразумевающийся в математике смысл, скрываемый из-за явного противоречия здравому смыслу.

Что же такое «мощность»?

Если для двух конечных множеств между их элементами можно установить взаимно однозначное соответствие (то есть как бы связать ниточками элементы одного множества с элементами другого, причём таким образом, что, во-первых, окажутся связанными все элементы и, во-вторых, каждый элемент одного множества будет связан только с одним элементом другого множества), то у таких множеств количество элементов будет одинаковым. Если в каком-то множестве окажутся ещё и несвязанные элементы, то оно будет больше. Для множеств конечных это действительно так.

Каждому математику и тем более каждому философу отлично известно, что утверждение, истинное для конечного, вовсе не обязательно будет истинным и для бесконечного. Это подтверждается множеством всяких примеров и теорем. Тем не менее данный критерий «величины» множества всё равно был распространён и на множества бесконечные. То есть множествами «равной мощности» по определению стали называть множества, между элементами которых можно установить взаимно однозначное соответствие. Если же такого соответствия установить нельзя, тогда множество, у которого оставались «лишние», не связанные с другим множеством элементы, по определению называлось имеющим бóльшую мощность.

Принятие по определению этого критерия сделало возможным различать равные, бóльшие и меньшие бесконечные множества.

Тут же последовал ряд поражающих своей нелепостью и ложной загадочностью теорем.

Половина бесконечного множества всех натуральных чисел (а именно только чётные числа) оказалась равна всему множеству в целом. И не только половина, но и его сколь угодно малая часть тоже оказалась равна всему множеству в целом. Борхес достаточно убедительно поясняет этот момент. Множество рациональных чисел, включающих в себя натуральные числа как ничтожно малую часть, получилось равным сей части, а вот множество вещественных чисел оказалось гораздо больше и стало называться имеющим мощность континуума. Нашлись множества, имеющие ещё большую мощность, но вот поиск множества промежуточной мощности между множеством натуральных и вещественных чисел зашёл в тупик логических противоречий. Всякое множество оказалось менее мощным, чем множество всех его подмножеств, но при этом самого мощного во всей Вселенной множества и вообще не нашлось, так как даже множество всех множеств менее мощно, чем множество всех его подмножеств… но, с другой стороны, эти подмножества должны были бы заранее быть включены в множество множеств… Решение одних затруднений приводит к другим, ещё бóльшим затруднениям, что продолжается в математике и по сей день…

Можно было бы к этому делу предложить и разумный подход, следующий, например.

1. Оставляем понятия множества и числа теми же самыми.

2. Принимаем известную с древности и очевидную здравому смыслу аксиому: часть целого всегда меньше целого.

3. Выдвигаем тот же самый критерий мощности множеств, но не как безусловное определение, а как предмет для исследования его логической непротиворечивости.

4. Доказываем теорему о равенстве множества натуральных чисел своей малой части – множеству чисел, кратных 3018, например (как у Борхеса).

5. Отвергаем критерий пункта 3 как противоречащий принятой аксиоме пункта 2.

6. Успокаиваемся на этом или ищем другой критерий.

Еще бóльшие трудности встретились бы нам в рассуждениях о сущности точки, смене мгновений и потере упорядоченного следования чисел одного за другим при добавлении чисел рациональных, на что намекает и Борхес. Однако в сии рассуждения мы углубляться тоже не станем.

Соотношения дискретного (называемого в античной философии «количеством») и непрерывного (называемого «величиной») – проблема проблем. Прежде не смешивали их, полагали, что они обладают разной природой, и потому дискретное должно измеряться дискретным, а непрерывное – непрерывным. Количество воинов в войске определяется числом, гипотенуза же равностороннего треугольника – катетами, но отнюдь не числом. Мерить прямую числом, насильственно приписать каждой точке число – идея новейшая, влекущая за собой вереницы неразрешимых проблем.

Так или иначе, но апории Зенона Элейского, связанные с бесконечностью, дискретным и непрерывным никем ещё не были разрешены.

Ахиллес черепаху никогда не догонит, так как за время прохождения им пути до черепахи, та уползёт немного вперёд, за время преодоления нового расстояния между ними она снова уйдёт немного вперёд и так далее. Летящая стрела стоит, поскольку стоит в каждый момент, а слагая стоящее, даже количественно и бесконечное, движущегося не получить. Путник не сможет тронуться с места, поскольку, чтобы пройти путь, он должен пройти сначала его половину, но прежде того – половину половины и так далее, то есть чтобы пройти хоть немного, он должен преодолеть бесконечное число участков пути, что невозможно. Всякая вещь бесконечно мала и одновременно бесконечно великá, что доказывается сходным образом и откуда следует ложность чувственного восприятия материи. Что это доказательство Зенона доселе никто ещё не опроверг, подтверждает и Гегель («Vorlesungen über die Geschichte der Philisophie». Erste Teil. Griechische Philosophie. Zenon).

Простейшие объяснения с помощью теории пределов поистине смехотворны: предел бесконечной последовательности не существует, поскольку недостижим, однако, по опыту зная, что он достижим и Ахиллес черепаху всё же догонит, назовём его существующим и обозначим словами «предел последовательности». То есть по определению будем считать, что недостижимое достижимо, станем в дальнейшем из этого исходить и устраним парадокс, выдавая это формальное определение за свой строгий вывод…

Разумеется, существуют и очень сложные математические объяснения данных апорий, однако всё тщетно: противоречий не скрыть и не избежать…

На самом же деле апории Зенона Элейского гораздо более глубоки, чем чисто логические затруднения. Стоит лишь вспомнить о цели, с которой он выдвинул их. Будучи учеником Парменида, Зенон отстаивал его учение и защищал положение об иллюзорности и даже несуществовании феноменального мира от многочисленных противников, основывавших свою аргументацию на очевидном наличии данного мира и на его несомненной сакральности. Обращаясь к Платону (см.: «Парменид», 128), С. Н. Трубецкой поясняет это так: «Парменид доказывает единство бытия и нереальность, несущественность явлений, исходя из раскрытого им понятия истинно сущего. Зенон идёт обратным путём: он предполагает явления истинно сущими, чтобы показать те безусловные противоречия, к которым приводит подобное предположение» («Метафизика въ Древней Грецiи». V, 4).

О чём это всё говорит? Только о том, что нынешние математические исследования бесконечности – не исследования подлинной бесконечности, а более или менее оригинальные рассудочные построения, имеющие малопонятное отношение к реальности, а то и вообще не имеющие никакого. И если какой-нибудь нынешний математик мистическим образом перенёсся бы в Древнюю Грецию и стал бы в собрании философов излагать теорию множеств вместе с её гениальной идеей преодоления бесконечности «по определению», то, вне всяких сомнений, простейшими доводами был бы быстро поставлен на место и изгнан с собрания ввиду детской наивности и варварской дикости.

Борхес и сам подозревает сие, поскольку в последнем абзаце называет теории Кантора «милыми играми», то есть не очень-то серьёзными аргументами, опровергающими вечное возвращение. Правда, такими же «милыми играми» он называет и размышления Заратустры, хотя тот вообще не обременяет себя никакими доказательствами вечного возвращения: да и зачем ему доказывать для себя очевидное?

То есть фраза «Противоречие между столь милыми играми Кантора и Заратустры не в пользу последнего» вообще непонятна из-за отсутствия таких игр со стороны Заратустры.

Однако с утверждением Борхеса, что, по теории Кантора, вероятность вечного возвращения равна нулю, можно и согласиться, правда, с учётом столь же незначительной вероятности соответствия данной теории реальному миру.

II

Осенью 1883 года Ницше пишет:

«„И этот медлительный паук, ползущий в лунном свете, и сам лунный свет, и мы с тобой, шепчущиеся в этих воротах о вечных вещах, – не должны ли были все мы бывать тут и некогда прежде?

Не должны ли все мы возвращаться и снова идти по той дороге за воротами, что лежит перед нами… идти снова вдаль по той длинной и страшной дороге – не должны ли мы вечно возвращаться?“

Так говорил я, но всё тише и тише, ибо охватил меня страх от собственной мысли и от скрытой её глубины» [24].

В третьем примерно веке до Рождества Христова, парафразируя Аристотеля, Эвдем писал: «Но если принять точку зрения пифагорейцев, что возвращаются именно те же самые вещи, не изменяясь и по числу, то некогда я буду точно так же рассуждать, держа свой посох, а вы будете сидеть и слушать, и всё остальное будет точно таким же». В космогонии стоиков говорится, что Зевс «питается миром»: Вселенная периодически поглощается её же создавшим огнём; после аннигиляции Вселенная возрождается и всё повторяется заново. Рассеянные семена снова соединяются и формируют камни, деревья, людей, даже дни и добродетели, ибо для греков никакие субстантивы невозможны без определённой телесности. Снова являются те же мечи и герои, те же бессонные ночи.

Как и другие идеи стоиков, гипотеза о всеобщем повторении распространилась в веках и даже попала в Евангелие (Деяния святых апостолов, 3:21) под условным названием апокатастасис, хотя и с неясным подтекстом [25]. Блаженный Августин в двенадцатой книге своего трактата «О граде Божием» посвятил опровержению этой чудовищной доктрины несколько глав. Данные главы (которые я перечитываю в настоящий момент) слишком запутаны и не поддаются краткому изложению, но очевидно, что ярость епископа сосредоточена на двух моментах: вопиющая бессмысленность подобного колеса повторений и нелепость умирающего на кресте Логоса, который, будто какой-то циркач, снова и снова выступает всё с тем же номером. Прощания и самоубийства теряют своё достоинство, если совершаются слишком часто. То же, по мысли блаженного Августина, относится и к Распятию. Этим и объясняется его нетерпимое неприятие точки зрения стоиков и пифагорейцев, полагавших, что даже божественное знание не в состоянии охватить бесконечных вещей и что вечные круговороты Вселенной могут способствовать Богу в их постижении. Блаженный Августин высмеивает круго вращения подобных философов и утверждает, что Иисус – это прямой путь к избавлению от циклических лабиринтов таких заблуждений.

В той главе своей «Логики», где рассматривается причинно-следственный закон, Джон Стюарт Милль замечает, что представление о периодическом повторении истории хотя и мыслимо, но ошибочно, и цитирует «Мессианскую эклогу» Вергилия.

Iam redit et virgo, redeunt Saturnia regna.

(И теперь возвращается Дева, возвращается и царство Сатурна.)

В разделе II Борхес возвращается к сделанному им в самом начале эссе намёку на то, что доктрина циклов была известна человечеству и до Ницше. По его мнению, она была отлично известна и самому Ницше ещё до того, как «внезапно пришла» ему на ум у озера Сильваплана.

Начиная с краткого пояснения доктрины Заратустрой [26], Борхес упоминает пифагорейцев и стоиков, находит отражение этой доктрины в Евангелии, пусть и достаточно спорное, пересказывает соображения блаженного Августина, негласно солидаризируясь с ними в плане негативного отношения к циклическим повторениям, сознательно или по непониманию отождествляя повторение такого же с возвращением того же самого (или возвращеним к тому же самому).

Для подтверждения данного негативного отношения Борхес приводит сходное мнение Милля, не обращая внимания на тот странный факт, что для иллюстрации представлений о циклических повторениях последний цитирует эклогу Вергилия, в которой, однако, совершенно отсутствует негативное к ним отношение, ведь эта эклога, написанная под влиянием римских стоиков, пронизана чаяниями о возвращении Золотого века.

Удостоверив известность доктрины в веках, Борхес пускается в рассуждения о том, каким образом давно известная мысль может превратиться в свою собственную и притом в новую.

Мог ли эллинист Ницше не знать об этих «предшественниках»? Возможно ли, что Ницше, автору заметок о досократиках, была неизвестна доктрина, которой следовали ученики Пифагора?[27] Трудно в это поверить, да и не нужно. Сам Ницше указал точное место, где ему явилась идея вечного возвращения: тропинка в лесу у озера Сильваплана, рядом с огромным пирамидальным камнем; и произошло это в августе 1881 года, в полдень. На листе бумаги он написал: «6000 футов по ту сторону человека и времени». Несомненно, для Ницше это было мгновение крайне особенное. О нём он оставил такие слова: «Бессмертно мгновение, в которое мне пришла мысль о вечном возвращении. Ради этого мгновения я выношу Возвращение» («Die Unschuld des Werdens». II, 1308). Однако, по моему мнению, не стоит делать вывод о поразительном невежестве, о человеческой, слишком человеческой путанице между инспирацией и памятью либо о грехе тщеславия. Мой ключ к этой тайне грамматический, почти синтаксический. Ницше знал, что вечное возвращение – просто сказки, страхи, развлечения, которые вечно повторяются, но он также знал, что по правилам языка наиболее значимый персонаж – это первый. Пророк должен быть обязательно уникальным. Заратустре было бы невозможно черпать свои откровения из философского компендиума или из «Истории греко-римской философии» приват-доцентов Риттера и Преллера по соображениям стиля и анахронизмов, не говоря уже о специфике книго печатания. Пророческие речения не допускают ни использования кавычек, ни эрудированной аттестации книг и их авторов…

Если моя человеческая плоть может ассимилировать грубую плоть овцы, кто может помешать человеческому уму ассимилировать различные состояния других человеческих умов? Поскольку Ницше долго и глубоко обдумывал мысль о вечном возвращении всех вещей, поскольку выстрадал её, она сделалась его собственной и более не принадлежала какому-то мертвецу, от которого осталось одно только греческое имя. Однако не настаиваю на этом. Мигель де Унамуно некогда посвятил адаптации мыслей небольшой, на страничку, пассаж.

По Борхесу, Ницше, во-первых, знал о предшественниках и, во-вторых, всё равно считал идею вечного возвращения абсолютно новой, явившейся ему у озера Сильваплана. Как совместить одно и другое? На этот счёт писатель высказывает предположение, однако в форме отречения от него, поскольку предположение неделикатное, даже вульгарное. Согласно этому предположению разгадка либо в невежестве Ницше касательно предыстории данной доктрины, либо в том, что тот вспомнил когда-то прочитанное и принял его за открытие новой идеи, либо что дело в тщеславии и желании приписать себе заслуги других.

Первое опровергается пассажами Ницше, где сказано прямым текстом, что концепция вечного возвращения содержится в учениях Гераклита, стоиков и пифагорейцев. Второе устраняется тем, что такая «человеческая, слишком человеческая» путаница в собственных мыслях и воспоминаниях, такая «забывчивость» вовсе не свойственны Ницше, обладающему крайне внимательным, ясным умом. Что касается третьего пункта, а именно тщеславия, то Ницше писал, что последнее – труднейшее для понимания философа чувство. И это понятно, ведь даже самое элементарное знание человеческой природы, в том числе своей собственной, делает проявление и уж тем более торжество данного чувства совершенно невозможным. Ницше, заметим, к тому же отменный психолог, и отказать ему в знании человеческой природы никак нельзя.

Далее Борхес выдвигает собственную гипотезу «новизны» мысли о возвращении. Состоит она в том, что Ницше якобы специально говорит о новизне этой мысли, чтобы не превратить пророка Заратустру в книжника, талмудиста, простого учёного, лишь повторяющего и интерпретирующего избитые истины. Однако в подобном писательском умысле заподозрить Ницше и вовсе нельзя, поскольку он сам – провозвестник, основоположник своей философии, а не последователь и не исследователь былых учений, концепций, мифологем. Это ясно хотя бы из факта, что ни в его сочинениях, ни в личных записях почти нет цитат. Он черпает смыслы и вдохновения исключительно в глубинах души. Лишь пережитое всем существом берётся в расчёт. Ницше вообще не ориентируется на читателя, не старается ему угодить, обмануть, куда-то завлечь и тому подобное. «Пиши кровью, и ты узнаешь, что кровь есть дух… Кто знает читателя, тот более не делает ничего для читателя» («Так говорил Заратустра». О чтении и писании). Неудивительно, что в точности так поступает и Заратустра: всё, что он проповедует, взято отнюдь не из книг, но прямо с небес, из жутких бездн, из обнаженной души. То есть нет никакого умысла, используя возможности языка, нарочно представить Заратустру уникальным провозвестником, но всё совершенно естественно: каким мыслителем был Ницше, таков же и его Заратустра.

Борхес и сам особенно не настаивает на выдвинутой им гипотезе, поскольку в следующем же абзаце предлагает другую интерпретацию «новизны» возвращения: Ницше долго обдумывал эту доктрину, выстрадал её и благодаря этому сделал своей собственной. Какой-то смысл в этом есть, однако столь долгий, занудный процесс усвоения мысли, сходный с перевариванием мяса овцы, вовсе не свойственен Ницше, да и вообще крайне сомнителен применительно к постижению изначального, божественного, запредельного. Ни в каких записях Ницше мы не находим никаких следов этого процесса. В определённый момент он просто сообщает о внезапном открытии, о прозрении, в один миг перевернувшем весь мир. Разница между знанием формулировки доктрины и постижением её смысла вполне очевидна: первое – это ничто, второе же – всё. Неудивительно, что Ницше ведёт отсчёт появления мысли о вечном возвращении с момента прозрения у озера Сильваплана и, отсылая нас к Гераклиту, на самом деле высказывает предположение, что точно такое прозрение в те времена было ниспослано и ему. Подобные «мысли» никем не выдумываются и не принадлежат никому и можно говорить лишь об их постижении, о причастности к ним.

Ницше желал видеть людей, способных вынести бессмертие. Приведу его собственную запись на этот счёт, взятую из «Наследия»: «Если ты предполагаешь долгий покой перед своим перерождением, клянусь, ты заблуждаешься. Между последним мгновением сознания и первым проблеском новой жизни пролегает „отсутствие времени“ – этот промежуток длится не дольше, чем вспышка молнии, хотя, чтобы его измерить, недостаточно и миллиардов лет. При отсутствии самосознания преодолеваемая бесконечность превращается в непрерывную последовательность».

Замечательная цитата из Ницше, только бессмертие здесь особенно ни при чём, разве что упоминается перерождение (либо важно лишь первое предложение – своеобразная преамбула к следующему абзацу, где продолжается рассуждение Борхеса о бессмертии, а фрагмент Ницше просто подобран не очень удачно). Главное же в приведённом фрагменте – мгновенное «перешагивание через бесконечность», однажды уже совершённое каждым из нас. При этом не имеет значения, существовали ли мы до рождения в других мирах, существовали ли в умозрительных сферах лишь как идея или же нас не было вовсе. В любом случае бесконечность немыслимым образом была пройдена, преодолена. И это был опыт соприкосновения с абсолютно реальной, а не с математической бесконечностью, хотя мы и не помним о том ничего.

До Ницше личное бессмертие было не более, чем несбыточной надеждой, смутным проектом. Ницше же объявил его долгом и придал ему ясность жестокой бессонницы. «Бессонница по причине неизбывных страхов, печалей, забот, иссушения мозга, – читаем в старинном трактате Роберта Бёртона, – есть крестная мука меланхоликов». Известно, что Ницше страдал этой мукой и искал от неё спасения в горечи хлоралгидрата. Он хотел стать Уолтом Уитменом, хотел возлюбить свою судьбу. Для осуществления этого Ницше избрал героический путь: эксгумировал чудовищную греческую гипотезу о вечном повторении и умудрился превратить этот заумный кошмар в повод для ликования. Он отыскал одну из самых ужасных во всей Вселенной идей и предложил человечеству ей наслаждаться. Наивный оптимист часто считает себя ницшеанцем; но Ницше противопоставляет ему циклы вечного возвращения и тем самым вычёркивает и устраняет подобного неофита.

Странное заявление насчёт личного бессмертия: а как же великое множество различных традиций, в том числе христианство? Правда, наверное, писатель имеет в виду личное бессмертие на сей бренной Земле, напоминающее агасферово, но пролонгированное за пределы Второго пришествия – в бесконечность…

Дальше в данном абзаце всё тонет в эмоциях. Не принимая во внимание, что многие высочайшие прозрения Ницше снизошли на него и были записаны именно бессонными ночами (хотя, разумеется, были у него и тяжелейшие ночи, как, между прочим, и тяжелейшие дни), Борхес рисует примерно такую картину: в жуткие ночи, изнывая от страшной бессонницы и от опостылевшей горечи бесполезного хлоралгидрата, мрачный философ Ницше, возненавидевший свою комнату, всё человечество и весь мир, не находя себе места, тщетно пытается возлюбить свою судьбу, чтобы избавиться от этого навязчивого состояния, как учил тому американский поэт Уолт Уитмен. Неважно, что никакого Уитмена Ницше, скорее всего, даже не знал, а если и слышал о нём, то вряд ли был его почитателем, во всяком случае, он нигде не пишет о том. «Аmor fati, аmor fati, аmor fati…» – призывает философ пока отсутствующую любовь к своей судьбе, но мантра не действует, бесполезна. Тогда, решив подкрепить данную формулу серьёзной доктриной, Ницше изыскивает чудовищную гипотезу о неизбывности этого самого мира, в том числе этого давящего потолка, тусклой настольной лампы, скомканного одеяла, хаоса бумаг с поспешными записями, хлоралгидрата, и с помощью своего недюжинного философского ума, обманывая и себя, и всё человечество, придаёт этой гипотезе романтическое измерение и призывает возлюбить окружающее, обещая тому бесконечные повторения. Но как только на этот крючок попадается юный мечтатель, как только он цепенеет от суггестии обманчивых заоблачных далей и ложных величий, раскрывается иная, подлинная сторона ницшеанства, полная неприязни, отчаяния, боли и безысходности: мёртвые стены, давящий потолок, сумрак, бессонница, избыток желчи, хлоралгидрат… Причём это всё навсегда, навсегда…

Понятно, что мнения, тем более эмоции, могут быть какими угодно, однако, сославшись на главу настоящей книги «О принятии собственной судьбы, земной и небесной», хотелось бы напомнить, что личные неурядицы и страдания, в том числе муки телесные, для Ницше никогда не являлись побудительной причиной, главным мотивом его размышлений, и вовсе не из них проистекает центральная доктрина его философии. Подтвердить это просто. Ещё в юном возрасте, не зная болезней, бессонницы, прочих невзгод, Ницше уже был ориентирован к тем самым иным горизонтам, к которым стремился впоследствии всю свою жизнь. Свидетельств тому предостаточно. Вот, например, запись девятнадцатилетнего Ницше: «Человек перерастает всё, что его некогда окружало; и ему не нужно разбивать оковы: они спадают сами, внезапно, будто по велению какого-то бога… и где тот Круг, который в конце концов всё-таки объемлет его? Это Мир? Бог?..» («Mein Leben. Autobiographische Skizze des jungen Nietzsche». Mein Leben).

Ницше писал: «Не жаждать захватывающих приключений, благосклонности судьбы и всяческих благодатей в далёком будущем, но жить только так, чтобы хотелось снова вернуться и снова прожить эту жизнь, и так во всей вечности». Маутнер не соглашается и говорит, что приписывать гипотезе вечного возвращения даже наималейший моральный (то есть практический) смысл, означает отрицать всю гипотезу в целом, так как это всё равно что полагать, будто что-то может произойти иначе, чем оно происходит. Ницше мог бы ответить, что формула вечного возвращения вместе с её огромным моральным (то есть практическим) смыслом и вместе с ней возражения Маутнера, а также его собственные опровержения сих возражений – не что иное, как ещё несколько необходимых моментов в мировой истории, результаты движения атомов. Он мог бы по праву повторить им однажды написанное: «Даже если круговращение мира – лишь вероятность или возможность, сама мысль о возможности тоже способна нас потрясти и изменить, а не только чувства и определённые ожидания! Сколь сильно действовала возможность вечного проклятия!» И в другом месте: «В мгновение, когда эта идея является, меняются все цвета и начинается другая история».

Продолжая тему бессмертия, Борхес приводит цитату Ницше, где тот призывает отказаться от грёз о счастливом будущем, вернуться в мгновение, увидеть свершающееся прямо сейчас в ином измерении, как причастное к вечности, избрать в свете сей метафизической перспективы своё место, позицию, действие и сказать всему этому «Да!».

Писатель, однако, уходит от прямого смысла призыва, интерпретируя его как надежду на изменение к лучшему этого самого мгновения в грядущем, а именно при его возвращении через неисчислимые времена (несмотря на то, что Ницше прямым текстом призывает отказаться от грёз о далёком будущем). То есть, обращаясь к Маутнеру, писатель приписывает Ницше надежду на будущее и затем, следуя этому самому Маутнеру, находит противоречие в данной надежде, так как она действительно несовместима с гипотезой возвращения того же самого.

В качестве разрешения этого противоречия Борхес предлагает, почему-то от лица Ницше, следующее. Надо лишь вспомнить, что и выдвинутые в данный момент противоречия, и опровержения этих противоречий уже обсуждались бесчисленное количество раз и снова и снова будут обсуждаться и в будущем, причём в точности так, как сейчас, поскольку являются лишь сочетанием атомов, которое с необходимостью повторяется. Стоит заметить, что эта мысль каким-то образом завораживает Борхеса, поскольку он приводит её и в других рассказах, эссе, где речь идёт о вечном возвращении. Понять это можно, ведь данная мысль позволяет чувству причастности мгновения к вечности прорваться даже сквозь чуждое данной позиции и перегруженное множеством взглядов и мнений сознание. Но почему необходимость повторения сочетания атомов является разрешением возражения Маутнера и каким образом она устраняет либо осуществляет надежду на будущее, не очень понятно.

И тем более не понятно, каким образом две приведённые в конце абзаца цитаты Ницше проясняют и подтверждают предложенное разрешение, ведь они повествуют совсем о другом. В первой речь идёт о силе воображаемого и фантастического, если оно признаётся возможным, как силе не меньшей, и даже большей, чем сила реального. И во второй – о преображении мира и о поворотной точке судьбы при столкновении с мыслью о вечном возвращении.

III

Случается, что ощущение, будто «мы уже проживали это мгновение», погружает нас в странную задумчивость. Приверженцы вечного возвращения клянутся, что так оно и есть, и пытаются в этих необычных состояниях ума отыскать возможные подтверждения своей веры. Они забывают, что воспоминания неизбежно насыщаются новизной, которая разрушает гипотезу, – что с течением времени воспоминания постоянно очищаются и совершенствуются, пока не превращаются в грёзу о далёком будущем цикле, в котором, предвидя свою судьбу, человек хочет действовать иначе… Впрочем, Ницше никогда не выдвигал мнемонического доказательства возвращения [28].

Также надо отметить, что он никогда не говорил и о конечности количества атомов. Ницше вообще отрицает атом: атомизм представляется ему не чем иным, как моделью Вселенной, созданной исключительно для наглядности и математической мысли… Обосновывая свою гипотезу, он говорит о конечной силе, эволюционирующей бесконечное время и не способной на неограниченное число вариаций.

Бывает, что всё вокруг вдруг предстаёт как безумно знакомое. Подобное чувство известно, наверное, всем. Некоторые сторонники вечного возвращения иногда и действительно используют его для доказательства своей доктрины. Ницше, однако, к таковым не относится, что подтверждает и Борхес. Поэтому и ещё потому, что данное чувство слишком загадочно и исключает однозначное толкование (о чём мы уже говорили в соответствующей главе), оставим любые объяснения этого чувства без внимания, в том числе и рассуждения Борхеса о насыщении воспоминаний новизной, и достаточно мутные соображения Ибарры об особенностях психофизики памяти.

Далее, противореча написанному в первом разделе, Борхес вдруг вспоминает, что Ницше никогда не говорил о конечности количества атомов, да и вообще не был атомистом. После чего обращается к известной заметке Ницше, считая её доказательством вечного возвращения. Ещё раз напомним, что Ницше не считал нужным доказывать эту доктрину, поскольку прозрения и откровения доказательств не требуют. По этой причине ни в одном из опубликованных им произ-позже оно стимулирует реакцию, которую мы ощущаем в сознании. Затем вступает в игру наша память, которая, неверно локализуя ссылку на прошлое, наделяет нас чувством “déjŕ vu”. Чтобы объяснить смутность и тревожный характер возникшего чувства, мы полагаем, что вспомнили эпизод очень давний, а то и вообще из прошлой жизни. На самом же деле он – самое ближайшее прошлое, а пропасть, отделяющая нас от него, – это нарушение в работе памяти». ведений он и не приводит никаких доказательств [29]. И только в «Наследии», среди массы черновиков и всяких записей, была найдена указанная заметка, где среди прочего под пунктом 5 зафиксирована и мимолётная игра философа с идеей необходимости повторения «комбинаций»; к этой идее, заметим, он в будущем более не возвращался. Однако именно эта заметка послужила для Борхеса главным аргументом против глубочайшей мысли философа. И не только для Борхеса: именно к ней по сей день обращаются бесчисленные исследователи, защитники и противники философии Ницше. Последние, опровергнув приведённое в этой заметке «доказательство», полагают, что тем самым опровергли и всё учение о возвращении всех вещей. Опровержений придумано много, однако все они весьма незатейливы и, по сути дела, сводятся к уже упомянутым доводам и позициям Борхеса. Поскольку эта случайная запись приобрела в философской среде столь важное значение, приведём её пятый пункт полностью.

«Если представить себе мир как определённой величины силу и как определённое число центров силы – а всякое иное представление неопределённое и, значит, негодное, – то отсюда следует, что в великой игре его бытия в кости он будет проходить через исчислимое количество комбинаций. При бесконечном времени любая возможная комбинация когда-то да выпадет; более того, она стала бы выпадать бесконечное число раз. Поскольку между каждой „комбинацией“ и её следующим „возвращением“ должны были бы последовательно выпасть вообще все возможные комбинации, а каждая комбинация обусловливает всю последовательность комбинаций того же ряда, то был бы тем самым доказан круговорот абсолютно идентичных рядов: мир как круговорот, который уже повторялся бесконечное число раз и который продолжит эту свою игру до бесконечности.

Эта концепция не является безоговорочно механистической: будь она таковой, из неё следовало бы не бесконечное возвращение идентичных случаев, а некое финальное состояние. Поскольку мир его не достиг, дóлжно считать такой механизм лишь несовершенной и черновой гипотезой» («Черновики и наброски Ницше». Начало 1888, 14[188], 5).

Заметим, что даже грамматически данная запись сделана в сослагательном наклонении, с использованием «бы», «было бы», «если». То есть мысль преподносится как предположение, а вовсе не как утверждение.

Некоторые пояснения такого представления мира можно найти в других заметках. Например, следующие:

«…любой центр силы – а не только человек – конструирует весь остальной мир, исходя из себя…» (Там же. 14[186]).

Упоминание в данном контексте о человеке, причём как о центре самом понятном, исходном и основном, означает, что эти «центры» суть средоточия не только физических сил. Более того, в первую очередь – это средоточия сил жизненных, чувственных, разумных, духовных. Субъективные формирующие силы не менее, а даже более значимы, нежели объективные.

В другой заметке («Воля к власти», 1067) Ницше говорит о мире как о чудовищной силе, вечносущей и неизменной, однако конечной и занимающей определённое пространство, ограниченное «ничто». В этом пространстве нет пустоты. Внутри самой себя эта сила пребывает в непрерывных метаморфозах, вечно меняясь и через огромное число лет вечно возвращаясь всё в тех же образах, перетекая из самого простого в самое многообразное, из холодного в раскалённое, из спокойного в дикое, из многообразного снова в простое… Эта сила есть одновременно и многое, и единство…

Понятно, что такая картина Вселенной мало напоминает демокритовы «атомы и пустоту», скорее она родственна стоикам, да и то с очень многими оговорками.

Так или иначе, но представление о мире как о протяжённости непрерывной, полной вихрей, полей, всяких энергий и сил, средоточий интеллектуальных, никак не соотносится с дискретной комбинаторикой, и говорить о «комбинациях атомов», о «повторении комбинаций» можно только условно, весьма приблизительно, метафорически. Что Ницше и делает в рассматриваемой нами заметке.

Математически для такого мира можно без труда построить бесконечное количество его обликов, манифестаций, и говорить о необходимости повторений – абсурд. Но если «чудовищная сила», которая как бы и есть этот мир, включает в себя также силы иного порядка, чем механические, чем только материю и нерушимые законы природы – к примеру, включает в себя свободную волю, промысел, цель, произвол, начала разумные, чувствующие, субъективные, – то повторение очень даже возможно, ну а если таков изначальный и глубочайший формирующий принцип этого мира, то дело решается однозначно.

В последнем абзаце данной заметки Ницше подчёркивает, что высказанная им концепция на самом-то деле не чисто механистическая, поскольку будь она таковой, то отвечающий данной концепции мир, согласно выводам Томпсона[30], давно бы достиг финального состояния (то есть, по Ницше, становление превратилось бы в бытие или в ничто). Но этого не произошло (см.: «Черновики и наброски Ницше». Начало 1888, 14[188], 4).

Однако вернёмся к Борхесу, но прежде заметим, что последующие рассуждения его эссе главным образом подразумевают именно данную заметку из пяти пунктов (то есть заметку14[188]). Итак, писатель продолжает:

Логика не без коварства: сначала он предостерегает нас от идеи бесконечной силы («остережёмся такой оргии мысли»), а затем великодушно допускает бесконечность времени. Также он любит обращаться к предшествующей вечности. Например, когда говорит, что равновесие космических сил невозможно, так как если бы оно было возможно, то уже было бы достигнуто в предшествующей вечности. Или когда полагает, что вселенская история уже свершалась бесконечное число раз в предшествующей вечности. Утверждения выглядят правдоподобно, однако нелишне напомнить, что эта предшествующая вечность (aeternitas a parte ante, как могли бы назвать её теологи) есть не что иное, как наша естественная неспособность помыслить начало времени. Такая же неспособность свойственна нам и в отношении пространства, и апелляция к предшествующей вечности столь же нелепа, сколь и апелляции к бесконечности справа от меня. Другими словами, если бесконечность времени нам интуитивно понятна, то должна быть понятна и бесконечность пространства. Предшествующая вечность не имеет ничего общего с реально прошедшим временем; мысленно обращаясь к самой первой секунде, мы понимаем, что она требует предыдущую, предыдущая – следующую предыдущую и так далее до бесконечности. Дабы остановить эту регрессию в бесконечность (regressus in infinitum), блаженный Августин провозгласил, что первая секунда времени сов падает с первой секундой Творения: «non in tempore sed cum tempore incepit creatio» («мир создавался не во времени, а вместе со временем»).

Касательно первого предложения. Во-первых, бесконечная сила немыслима и непредставима со всей очевидностью, а вот бесконечное время хотя и тоже немыслимо, но без такой очевидности. То есть идея неограниченной силы недоступна никакой интуиции, а вот идея бесконечного времени всё же доступна, хотя при углублении в неё она и правда моментально растворяется в апориях и парадоксах. Однако коварство здесь всё-таки ни при чём. Коварство зачем, для чего? Тем более что Ницше придерживается идеи бесконечного времени лишь как гипотезы и притом открыто указывает на её темноту. Так, в пункте третьем заметки 14[188] он обращает внимание на глубочайший момент: если движение по времени назад в сторону бесконечности ещё представимо (простым мысленным пересчётом дней от сегодняшнего ко вчерашнему, потом к позавчерашнему и так далее), хотя и приводит ко множеству парадоксов, то движение из бесконечности к настоящему моменту абсолютно немыслимо, поскольку абсолютно немыслима та бесконечность, та бездна, из которой самым немыслимым образом явилось вдруг время, уже преодолевшее всю бесконечность и движущееся к нам из невыразимого далека. То есть движение времени вперёд и назад даже и умозрительно принципиально неравнозначны. Однако ещё больше необоснованности и темноты, даже полнейшую темноту, Ницше видит в гипотезе сотворения мира (14[188], 2)…

Борхес вступает в эту труднейшую сферу происхождения мира и времени с интенцией полемики с Ницше, однако никакой полемики не получается: он просто перечисляет несколько действительно глубоких моментов, не имеющих никакого ответа, откуда неясно, в чём суть его спора или согласия с Ницше. Единственное, что можно заметить, – это симпатию Борхеса к отвергаемой Ницше гипотезе сотворения мира, поскольку в качестве окончательного резюме он обращается к авторитету блаженного Августина и его известному тезису о происхождении времени (кстати, намного раньше выдвинутому Платоном – см.: «Тимей», 37d и далее). Однако, при всём уважении, и этот ответ ответом отнюдь не является, ибо, вникая в него, становится ясно только одно: что с помощью нашего жалкого разума понять в этом деле нельзя ничего.

Ницше обращается к энергии; второй закон термодинамики гласит, что существуют необратимые энергетические процессы. Тепло и свет суть формы энергии. Достаточно спроецировать свет на чёрную поверхность, и он превратится в тепло. Тепло, однако, уже никогда не примет вид света. Этот невинный и с виду банальный факт аннулирует «циклический лабиринт» вечного возвращения.

Согласно первому закону термодинамики количество энергии во Вселенной неизменно, согласно второму – эта энергия стремится к распаду и неупорядоченности, хотя общее её количество и не уменьшается. Эта постепенная дезинтеграция сил, поддерживающих Вселенную, называется энтропией. Если максимум энтропии достигнут, если различные температуры сравнялись, если любое возможное воздействие одного тела на другое нейтрализовано (скомпенсировано), то мир превращается в хаотическое скопление атомов. В глубочайшем центре звёзд это смертельное равновесие уже наступило. За счёт постоянного взаимообмена его достигнет и вся Вселенная: она станет теплой и мёртвой.

Свет постепенно исчезает, переходя в тепло; Вселенная с каждой минутой погружается во тьму. И становится всё более неустойчивой. В какой-то момент она станет не чем иным, как только теплом: равновесием неподвижного, не подверженного никакому воздействию тепла. Так она и умрет.

Здесь писатель переходит к размышлениям о втором законе термодинамики, навеянным указанной выше заметкой Ницше. Не обращая внимания на некоторые неточности изложения – например, на заявление, что тепло не может принять вид света, тогда как сильно нагретое тело вполне может вспыхнуть, превратиться в огонь и, соответственно, в свет, – можно расценить данный абзац как эсхатологическое впечатление от научного обоснования неизбежности тепловой гибели мира.

Не согласиться здесь можно лишь с тем, что этот закон является опровержением «циклических лабиринтов».

Понятно, что если мир достигнет финального состояния, то пропадут и «циклические лабиринты». Однако вместе с ними пропадёт и всё остальное, весь мир вообще.

Ницше полагал данную гипотезу опровергнутой самим наличием мира, которого, согласно этой гипотезе, при допущении бесконечного времени быть не должно.

Иначе при догмате о сотворении мира и вместе с ним времени: будь позади нас конечное время, закон представляется не противоречащим логике, так как до гибели мироздания дело просто пока не дошло. Однако заметим, что в данном случае не из второго закона термодинамики вытекает догмат сотворения, а в точности наоборот: сотворение обосновывает этот закон, снимает с него логические противоречия. То есть в паре догмат сотворения и закон термодинамики исходное, главное – всё же догмат: без догмата «закон незаконен». Надо сказать, что одного лишь догмата о сотворении (даже и без закона термодинамики) вполне достаточно для опровержения циклических повторений, поскольку последние не оказываются безначальными и бесконечными. То есть догмат о сотворении аннулирует догмат о циклических повторениях. Но так же верно обратное: догмат о циклических повторениях аннулирует догмат сотворения. А сие означает, что речь идёт не о строгих логических выводах, а о принятии тех или иных аксиом, что осуществляется прямым обращением к сферам метафизическим, интуитивным. При таком обращении ни доказательства, даже самые безукоризненные, ни опровержения, даже самые очевидные, в счёт не идут…

Вообще же к проблеме конечности или бесконечности, а также к происхождению пространства и времени можно было бы подойти и совсем по-другому: достаточно вспомнить неоплатоников и их положение, что пространство и время – не объективные данности, то есть начала отнюдь не первичные, а логосы мирового Ума. Но это, конечно, более трудный подход…

И последняя неясность, на сей раз метафизического плана. Если принять гипотезу Заратустры, я как следует так и не понимаю, каким образом два идентичных процесса могут не слиться в один? Разве достаточно одной только никем не фиксируемой их последовательности? Без особого архангела, откуда-то извне ведущего счёт циклам, чтó означает, что мы проходим через тринадцать тысяч пятьсот четырнадцатый цикл, а не через самый первый и не через триста двадцать второй в двухтысячной степени? С практической точки зрения не означает ничего, что, правда, для мыслителя не имеет значения. Не означает ничего и с умозрительной точки зрения, а это уже серьёзно.

Этот последний абзац эссе – самый существенный в плане раскрытия заявленной темы, ибо в нём задаётся вопрос о равенстве и тождестве при возвращении всех вещей. Причём задаётся самым что ни на есть должным образом: вопрос преподносится не как требующий логических объяснений, а как интуитивное ощущение близости какого-то скрытого смысла, постигнуть который можно, лишь вживаясь в это тонкое ощущение. «…Я как следует так и не понимаю, каким образом…» – сказано искренне, честно, по существу. Следующий шаг – который намечен, однако не сделан, – погружение в это непонимание…

При гибели и затем возрождении Вселенной время разрушается и возрождается тоже или так поступательно и течёт?

В первом случае после возрождения точно такой же Вселенной она будет тождественной прежней, то есть будет именно той же, так как и новое рождённое время будет тождественно прежнему.

Во втором случае при возрождении новой Вселенной, пусть идентичной погибшей, она будет всё же иной, так как будет существовать в иной момент абсолютного вселенского времени, поставленного выше всех мирозданий, богов, бытия и небытия.

Поскольку идея слияния идентичных Вселенных в одну и ту же для Борхеса непонятна или же неприемлема[31], он просто вообще не рассматривает мысль о разрушении и возрождении времени. Пропустив первый случай, он сразу же переходит ко второму, но и здесь обнаруживаются затруднения. При отсутствии мира, субъекта, богов в момент разрушения-возрождения мирозданий, когда нет вообще ничего, что понимать под «течением времени»? Пусть даже оно и течёт, но если это течение никто не фиксирует, как оно может на что-либо повлиять? Чтобы уйти от идеи слияния мирозданий, пересчёт циклов, фиксация течения времени необходимы. «Разве достаточно одной только никем не фиксируемой их [циклов, процессов развития мирозданий. – С. Ж.] последовательности?» – недоумевает писатель. Разумеется, недостаточно, поскольку при «трансцендентном» течении времени, принципиально непостижимом и принципиально не доступном никакому наблюдению, измерению и подсчёту, циклы получатся неразличимыми. Как же быть? Решение Борхеса просто: архангел, наблюдающий за сменой Вселенных откуда-то из невыразимого метафизического далека…

Напомним, что точно такое решение предлагал в V веке епископ Немезий (см. главу «Упущение Немезия»), о чём Борхес, скорее всего, даже не знал. Правда, Немезий вместо архангела говорит о богах. О вынесенных за пределы Вселенной неподверженных разрушению богах, наблюдающих за гибелью и возрождением мирозданий и ведущих счёт циклам.

Таким образом, оба мыслителя приходят к идее повторения схожих или точно таких же мирозданий, что затем с большей или меньшей убедительностью критикуют. Но всё же в этом решении много неясности и темноты, о чём оба, как представляется, знают, однако стараются обойти стороной. Но главное место, оставленное тем и другим без ответа, – это наш первый случай: идея разрушения также и времени при разрушении мироздания и воссоздание (или возвращение) того и другого. То есть вечное возвращение вместо циклических повторений.

О разрушении времени и возвращении того же самого говорят, к примеру, стоики (см. главу «Стоики: возрождение того же миропорядка»), пифагорейцы (см. главу «Пифагорейцы о возвращении тождественных миров»), ну и, понятно, Ницше. Склоняются в ту же сторону, хотя пока ещё робко, даже и нынешние физики, с их новой гипотезой разрушения и зарождения времени в момент большого взрыва Вселенной.

Так или иначе, но в последнем абзаце эссе Борхес ставит серьёзный, глубокий вопрос.

Разумеется, у писателя были свои соображения, как и о чём рассуждать, но всё-таки кажется, что лучше бы не заканчивать размышления о вечном возвращении этим вопросом, а с него их как раз начинать…

Вечное возвращение как вывод, а не исходный догмат

До сих пор мы прямо или косвенно предполагали, что доктрина вечного возвращения принимается за истину либо допускается как возможность, и, исходя из этого, стремились раскрыть её метафизические горизонты.

В тот самый момент на прогулке у озера Сильваплана Ницше сначала пришла мысль о вечном возвращении всех вещей, и почти сразу, но всё же потом мир преобразился и предстал в ином свете. Такая последовательность со всей очевидностью следует из его записей. Именно пришедшая мысль преобразила мир, а не наоборот: мир вдруг преобразился, открылся в ином измерении и вслед за тем явил эту мысль.

То есть именно взгляд изнутри «мысли мыслей» раскрывает её тайный смысл. Этот смысл состоит, как мы много о том говорили, в постижении причастности мгновения и всего сущего к вечности.

В краткой формулировке: вечное возвращение раскрывает причастность мгновения к вечности.

Однако такая причастность в прошлые времена была отлично известна не только философам, но и целым народам, причём безо всякой доктрины о возвращении. Примером тому не только Платон, который об этой причастности говорит прямым текстом, но и множество космологий, религий и мифологий всех континентов, где мир земной считается отражением мира небесного, в особенных случаях – мира подземного, как, например, в тайных учениях гностиков о тёмном и злом Демиурге.

То есть причастность мгновения к вечности может открыться и без вечного возвращения.

Допустим, это произошло, и нам стало вдруг очевидно, что всё преходящее есть проекция, отражение вечного. Причём это сделалось очевидным до всякого осмысления – подобно зрению у младенца: когда его взгляд наконец проясняется, он начинает вдруг видеть небо и облака, солнце, луну, хотя и не понимает, что всё это такое. Необходимость осмыслить открывшийся мир приходит потом. Если всё то, что мы видим вокруг, что чувствуем и понимаем, что было когда-то, и то, что когда-то произойдёт, суть отражения, отблески, отзвуки вечного – если каждое мгновение связано с вечностью, не рождаясь, рождается в ней или исходит от неё как свет от огня, то как же понять преходящее? Ведь преходящее – то, что пройдёт и исчезнет совсем – разрушится, растворится и пропадёт без следа. Но если всё сущее, любое мгновение, каждая вещь причастны к вечности, отражают её, то как они могут пропасть? Ведь если вечное неуничтожимо и неизменно, таково и неразрывно с ним связанное его отражение. От вечного отражение может исходить либо всегда, либо вообще никогда. Оно не может «начать» или «перестать» исходить, поскольку вечное чуждо каким-либо переменам, течению времени. То, что исходит от вечного, исходит всегда, а что не исходит, не изойдёт никогда.

Иными словами, если мгновение – это проекция, дальний блеск вечности, то оно есть всегда. Как оно есть – непонятно, однако каким-то таинственным образом есть. При этом мгновение, разумеется, неизменно: ничто в нём не подвержено никаким переменам, даже малейшим.

Но где существует мгновение, ведь для нас оно исчезает – уходит и гаснет в забвении, пропадает в небытии? Положим, оно пребывает в «измерении вечности», хотя это просто слова… Мы не можем войти, не можем проникнуть в сие измерение, пока остаёмся такими, какие мы есть, – захваченными течением времени и со способностями мыслить и понимать весьма и весьма ограниченными. Однако потеряно всё же не всё: если нам и не войти в измерение вечности и не узреть там «вечное есть» мгновения, то мы можем представить себе это есть и иначе – как возвращение мгновения бывшего обратно в мгновение настоящее. В таком случае всё разрешится: мгновение окажется именно самим собой, тождественным себе, полным той самой жизни, которая в нём, но вместе с тем, благодаря вечному возвращению, и непреходящим, которое неизменно, никогда не исчезнет и не пропадёт.

Другими словами, мы, сугубо темпоральные существа, осмысливая данную нам в интуитивном прозрении причастность мгновения к вечности, приходим к учению о возвращении всех вещей как к приемлемому объяснению этого прозрения, как к своеобразной интерпретации нашим умом «измерения вечности» и вечного есть преходящего… как к обоснованию недоступного нам бытия преходящего мира, стоящего за открытым нашим глазам его становлением.

То есть, выходит, что можно рассматривать вечное возвращение не только как учение, ведущее к постижению причастности мгновения к вечности, но и наоборот: как следствие, как «разъяснение» этой причастности, если она нам открылась иначе, – через прозрение например.

Более лаконично: причастность мгновения к вечности востребует своего обоснования, а вечное возвращение, как представляется, лучшее из таковых.

К началу…

Понятно, что было бы странно в конце такой книги, как эта, не вернуться к её началу, к исходному ориентиру.

«Вот в чём моё утешение: всё, что было, – вечно: море снова вынесет всё обратно» (Фридрих Ницше. «Воля к власти», 1065).

Литература

Августинъ. Избранныя сочиненiя блаженнаго Августина, епископа Иппонiйскаго: в 4 ч. М.: Въ Типографiи Компанiи Типографической, съ Указаннаго дозволенiя, 1786.

Агнивцевъ Н. Я. Блистательный Санктъ-Петербургъ, стихи. Берлинъ: Изд-во И. П. Ладыжникова, 1923.

Аксёновъ М. С. Опытъ метагеометрической философiи. М.: Типо-литографiя Т-ва И. Н. Кушнеревъ и К°, 1912.

Аксёновъ М. С. Трансцендентально-кинетическая теорiя времени. М.: Языки славянских культур, 2011.

Аристотель. Сочинения: в 4 т. М.: Мысль, 1975—1984.

Блок А. А. Собр. соч.: в 6 т. Т. 1, 2. Л.: Художественная литература, 1980.

Гераклит Эфесский. Всё наследие. На языках оригинала и в русском переводе. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012.

Головин Е. В. Парагон. М.: Языки славянской культуры, 2013. Головин Е. В. Серебряная рапсодия. М.: Эннеагон Пресс, 2008. Головин Е. В. Туманы чёрных лилий. М.: Эннеагон Пресс, 2007. Делёз Ж. Ницше. СПб.: Machina, 2010.

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М.: Мысль, 1979.

Достоевскiй Ѳ. М. Братья Карамазовы. Т. II. СПб.: Типографiя брат. Пантелеевыхъ, 1881.

Дѣянiя Вселенскихъ Соборовъ, изданныя въ русскомъ переводѣ при Казанской духовной академiи: в 7 т. 3-е изд. Казань: Центральная Типографiя, 1908—1910.

Жигалкин С. А. Метафизика вечного возвращения. М.: Культурная революция, 2011.

Йога Васиштха. М.: Амрита, 2010.

Кант И. Сочинения. На немецком и русском языках: в 4 т. М.: Издательская фирма АО «Ками»: Наука, 1994—2006.

Книга Амдуат // Наука и религия. М.: Знание, 1990. № 1—12.

Лактаций. Божественные установления. Кн. I—VII. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2007.

Лебедев А. В. Логос Гераклита. Реконструкция мысли и слова. СПб.: Наука, 2014.

Немезий Эмесский. О природе человека. М.: Канон+: Реабилитация, 2011.

Ницше Ф. Письма. М.: Культурная революция, 2007.

Ницше Ф. Полн. собр. соч.: в 13 т. М.: Культурная революция, 2005—2014.

Оригенъ. Противъ Цельса, апологiя христiанства Оригена, учителя александрiйскаго. Казань: Центральная Типографiя, 1912.

Оригенъ. Творенiя Оригена, учителя александрiйскаго. О началахъ. Вып. I. Казань: Типо-литографiя Императорскаго Университета, 1899.

Оуэн Т. Дагиды. М.: Языки русской культуры, 2000.

Платонъ. Дiалоги Платона. Тимэй и Критiй / Пер. Г. В. Малеванскаго. Кiевъ: Типографiя Г. Т. Корчанъ-Новицкаго, 1883.

Платон. Собр. соч.: в 4 т. М.: Мысль, 1990—1994.

Плотин. Сочинения. Плотин в русских переводах. СПб.: Алетейя, 1995.

Плотин. Эннеады: в 7 т. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2004— 2005.

Северянин И. В. Избранное 1915—1940 гг. М.: Аделант, 2011.

Скляр А. Ф. В поисках Эльдорадо. М.: Эксмо, 2014

Сочиненiя древнихъ христiанскихъ апологетовъ (Татiанъ, Аѳинагоръ, св. Ѳеофилъ Антiохiйскiй, Ермiй, Мелитонъ Сардiйскiй, Минуцiй Феликсъ). СПб.: Изданiе второе книгопродавца И. Л. Тузова, 1895.

Столяров А. А. Стоя и стоицизм. М.: АО Ками Груп, 1995.

Трубецкой С. Н. Метафизика въ Древней Грецiи. М.: Типографiя Г. Лисснера и Д. Совко, 1910.

Фёдоров Н. Ф. Философия общего дела. М.: Эксмо, 2008.

Флоренский П. А. Иконостас // Богословские труды. Сб. 9. М.: Изд-во Московской Патриархии, 1972.

Фрагменты ранних греческих философов. М.: Наука, 1989.

Фрагменты ранних стоиков: в 3 т. М.: «Греко-латинский кабинет» Ю. А. Шичалина, 1998—2010.

Хайдеггер М. Лекции о метафизике. М.: Языки славянской культуры, 2014.

Юнгер Ф. Греческие мифы. СПб.: Владимир Даль, 2006.

Alexandri quod fertur in Aristotelis sophisticos elenchos commentarium / Ed. M. Wallies // Commentaria in Aristotelem Graeca. Vol. II. Berlin: Berolini, Typis et impensis G. Reimeri, 1898.

Augustin. City of God. Pelican Books, 1972.

Benn G. Gesammelte Werke: in 8 Bd. Bd. 2, 8. München: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1975.

Böhm J. Vierzig Fragen Von der Seelen Vrstand/Essenz/Wesen/Natur und Eigenschaften/ was sie von Ewigkeit in Ewigkeit sey. Verfasset von einem Liebhaber der grossen Geheimnüssen/ und beantwortet durch Jacob Böhm. Amsterdam: Gedruckt und verlegt durch Hans Fabeln, 1648.

Borges J. L. Historia de la eternidad. Buenos Aires: Viau y Zona, 1936.

Censorinus. Das Geburtstagbuch. Primus Verlag, 2011.

Deleuze G. Nietzsche. Paris: Presses Universitaires de France, 1965. Deleuze G. Pure Immanence. New York: Zone Books, 2001.

Diels H. Die Fragmente der Vorsokratiker. Griehisch und Deutsch. Berlin: Weidmannsche Buchhandlung, 1903.

Diogenes Laertius. Von den Leben und den Meinungen berühmter Philosophen. Wien; Prag: Franz Haas, 1807.

Eckehart J. Meister Eckeharts Schriften und Predigten. Aus dem Mittelhochdeutschen übersetzt und hrsg. von G. Büttner. Verlegt bei E. Diederichs. Bd. 1. Leipzig, 1903.

Egyptian Amduat: The Book of the Hidden Chamber. Switzerland: Diamon Verlag, 2007.

Eliade M. The Myth of the Eternal Return. New Jersey: Princeton University Press, 1974.

Galen. On the Elements According to Hippocrates / Ed., transl. and comment. by P. De Lacy. Berlin: Akademie Verlag, 1996.

Goethe J. Faust. Berlin; Weimar: Aufbau-Verlag, 1975.

Hegel G. Werke: in 20 Bd. Bd. 18. Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1971.

Heidegger M. Nietzsches metaphysische Grundstellung im abendländischen Denken: Die ewige Wiederkehr des Gleichen // Heidegger М. Gesamtausgabe. II. Abteilung: Vorlesungen 1923—1944. Bd. 44. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1986.

Heidegger M. Sein und Zeit. Tübingen: Max Niemeyer Verlag, 1986.

Heidegger M. Was ist Metaphysik? Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1943.

Heines Н. Sämtliche Werke / Hrsg. von E. Elster. Bd. III. Leipzig; Wien: Bibliographichers Institut, 1898.

Hippokrates Über die Umwelt // Corpus medicorum Graecorum. Vol. I, 1, 2. Berlin: Akademie Verlag, 1970.

Hippolytus. Des heiligen Hippolytus von Rom – Widerlegung aller Häresien. Aus dem Griechischen übersetzt von Dr. Theol. Graf Konrad Preysing. München: (Bibliothek der Kirchenväter), 1922. 1. Reihe, Bd. 40.

Jünger G. Griechische Mythen. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 1947.

Laktanz. Divinae Institvtiones. Buch 7: De vita beata / Einleutung, Text, Übersetzung und Kommentar von Stefan Freund. Berlin: Walter de Gruyter GmbH, 2009.

Nietzsche F. Also sprach Zarathustra. Ein Buch für alle und keinen. Leipzig: Alfred Kröner Verlag, 1927.

Nietzsche F. Die Unschuld des Werdens. Der Nachlass / Ausgewählt und geordnet von A. Baeumler. Leipzig: Kröner, 1931.

Nietzsche F. Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe (eKGWB). 2009, URL: www.nietzschesource.org.

Nietzsche F. Mein Leben. Autobiographische Skizze des jungen Nietzsche. Frankfurt am Main: Verlag Moritz Diesterweg, 1936.

Nietzsche F. Nachgelassene Fragmente 1880—1882 // Kritische Studienausgabe (KSA): in 15 Bd. Bd. 9. München: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1988.

Nietzsche F. Nietzsche’s Werke. Leipzig; Stuttgart: Alfred Kröner Verlag, seit 1917.

Origen. On First Principles. New York: Harper & Row Publishers, 1966.

Platon. Sämtliche Werke: in 4 Bd. Bd. 4. Hamburg: Rowohlt Tachenbuch Verlag, 1991.

Plutarchus. Plutarch’s Moralia. With an English translation by Frank Cole Babbit: in 50 vol. London: Harvard University Press, 1867—1935.

[Pseudo-]Plutarchus. De placitis philosophorum. Basileae: ex officina loan. Heruagij, 1531.

Schopenhauer A. Vom Nutzen der Nachdenktlichkeit: еin Schopenhauer-Brevier. München: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1987.

Seminarium Kondakovianum. Praha: Institut Kondakov, 1936. Vol. VIII.

Simplicii in Aristotelis physicorum libros quattuor priores commentaria / Ed. H. Diels // Commentaria in Aristotelem Graeca. Vol. IX. Berlin: Berolini, Typis et impensis G. Reimeri, 1882.

Simplicii in Aristotelis physicorum libros quattuor posteriores commentaria / Ed. H. Diels // Commentaria in Aristotelem Graeca. Vol. X. Berlin: Berolini, Typis et impensis G. Reimeri, 1895.

Simplicius. On Aristotle Physics. 4.1—5 and 10—4. London: Bloomsbury, 2014.

Simplicius. On Aristotle Physics. 5. London: Bloomsbury, 2014.

Stobaei I. Ioannis Stobaei anthologii libri duo priores qui inscibi solent Eclogae physicae et ethicae: in 2 Bd. / K. Wachsmuth, O. Hense (Hrsg.). Berlin, 1884.

Stoicorum veterum fragmenta / Collegit Ioannes Ab Arnim: in 4 vol. Stuttgart: Stutgardiaein aedibus B. G. Teubneri, 1964.

Tatiani. Oratio ad graecos // Corpus apologetarum christianorum saeculi secundi. Vol. VI. Ienae: Prostat apud Frider. Mauke, 1851.

Tatianus. Rede an Die Griechen. Nabu Press, 2010.

The Book of the Dead by E. A. Wallis Budge. London: Kegan Paul, Trench, Trübner & CO., Ltd., 1898.

The Yoga-vásishtha-mahárámáyana of Válmiki / Transl. from the original Sanskrit by Vihári-lála Mitra. Calcutta: Bonnerjee and co., 1891—1899.

1

Wer Wiederkehr in Träumen weiß, den dämmt kein sterbliches Gefüge, dem aufersteht der alte Kreis, die Sphinxalle, die Sagezüge. Некоторые цитаты в этой книге приводятся по известным, ранее изданным переводам (см. список литературы), но большинство заново переведены либо отредактированы автором. – С. Ж.

2

Понятно, что можно вообще не считаться с ностальгией по прошлому, подавлять это чувство и жить исключительно настоящим, плюс, вероятно, и будущим. Так поступают нередко, ведь что ушло, то ушло, его не вернуть, и незачем думать о нём, тем более горевать. Позиция непростая и даже вызывает симпатию, однако сказать, что придерживающиеся её никогда не испытывали и не испытывают ностальгию, никак нельзя, поскольку не было бы ностальгии, не нужно было бы прилагать усилий, чтобы избавиться от неё. То есть причина стремления всё забыть и жить настоящим – прежде всего ностальгия. Можно сказать, что такое стремление – своеобразный метод её разрешения. Путём отрицания. Но из-за отказа признать ностальгию по прошлому причиной стремления отринуть это самое прошлое эта позиция представляется всё же сомнительной. И вот ещё что: без воспоминаний, сознательных и особенно бессознательных, мы не имели бы никакого представления о движении как таковом (см. пояснения в следующей главе) и, соответственно, о течении времени, о жизни вообще, понимаемой как перемены, процесс. То есть именно память, воспоминания открывают нам сей преходящий мир, эту жизнь. Ещё и поэтому углубление в сущность воспоминаний, в ностальгию по прошлому представляется важным.

3

В этой главе, обращаясь к традициям, мифам и философским учениям глубочайшим, мы следуем, так сказать, первому, прямому уровню понимания, не погружаясь во всю бездну смыслов их представлений и главных доктрин. Всё, разумеется, много сложнее… Возьмём, например, доктрину «время – подвижный образ вечности». Хотя на этом первом уровне данная доктрина и противоречит монотеизму, всё же, из-за своей невероятной глубины, многими богословами, в том числе христианскими, включается в истинное вероучение, несмотря на множество сложностей и теологических проблем. Майстер Экхарт, Григорий Палама, Якоб Бёме, Павел Флоренский… Среди христиан эта доктрина чаще формулируется иными словами: «дольнее – символ горнего». К примеру, архиепископ Василий (Кривошеин) в статье «Аскетическое и богословское ученiе св. Григорiя Паламы» («Seminarium Kondakovianum», VIII) разъясняет доктрину приблизительно так:

«Можно скорѣе думать, что сравненiе несозданнаго Свѣта съ тварнымъ носитъ хотя и символическiй, но вполнѣ реальный характеръ и основывается на свойственной многимъ представителямъ восточной патристики мысли (и въ этомъ они сходятся съ платонизирующими философскими теченiями), что этотъ дольный созданный мiръ является какъ бы отображенieмъ и подобiемъ своего Божественнаго горняго первообраза, извѣчно существующаго въ Божественномъ сознанiи, и что, слѣдовательно, нашъ земной тварный свѣт можетъ такъ же разсматриваться какъ нѣкое отображенiе и тусклое подобiе Свѣта несозданнаго, безконечно от него отличнаго, но вмѣстѣ с тѣмъ реально, хотя и непостижимо, съ нимъ сходнаго. Самъ же несозданный Свѣт, этотъ первообразъ свѣта тварнаго, есть одинъ изъ образовъ явленiя и раскрытiя Бога в мiрѣ, иначе говоря, есть нетварное въ тварномъ, реально, а не только аллегорически въ немъ обнаруживаемое и созерцаемое святыми какъ неизреченная Божiя слава и красота. Мы думаемъ, что такой символическiй реализмъ лежитъ въ основѣ всего ученiя св. Гр. Паламы о Божественномъ Свѣтѣ и что только такимъ образомъ можно правильно понять многiе своеобразные (и на первый взглядъ даже нѣсколько странные) моменты этого ученiя».

Это – воспринятый, хорошо понятый, принятый неоплатонизм.

4

Для пояснения маловероятности стихийного возникновения упорядоченного космоса многие философы усиливают этот образ вопросом: могут ли рассыпаемые зёрна случайно сложиться в буквы, а буквы в строфы поэмы, допустим, Гомера?

5

Лазаря мы не учитываем, так как не считаем его первенцем из мёртвых, ведь он хотя и воскрес ещё раньше Христа, но в теле земном, не бессмертном.

6

При этом оставим без внимания противоречие данного положения даже так называемому закону сохранения энергии: всякому ясно, что ничего, особенно ничего материального, не может внезапно явиться из ничто и также не может внезапно исчезнуть совсем. Ничего, кроме души, которая, согласно этому положению, запросто появляется из ничто и затем снова превращается в ничто. Разве что души нет и вовсе, то есть нет нас, которые думают, чувствуют, воспринимают и сознают в том числе и своё бытие.

7

Вопрос: «Не должны ли были здесь некогда существовать также и эти ворота?», по-немецки звучит так: «Muß auch dieser Torweg nicht schon – dagewesen sein?». Глагольное словосочетание «dagewesen sein» переведено как «здесь некогда существовать». (Однако в других местах того же пассажа аналогичные словосочетания переведены немного иначе, в зависимости от контекста.) «Dagewesen» – Partizip II от глагола «dasein» («присутствовать», «быть», «существовать»). Поэтому вместо «здесь некогда существовать» можно было бы написать просто «некогда существовать», безо всякого «здесь». Но глагол «dasein» состоит из отделяемой приставки «da» («здесь, «тут, «вот») и корня «sein» («быть», «существовать»). Приставка «da» очень важна, поскольку указывает на существование, присутствие именно здесь, прямо тут, и в данном случае этот момент никак нельзя упустить. (Аналогичные сложности возникают при переводе хайдеггеровского «Dasein», которое иногда оставляют без перевода, а иногда пишут «здесь-бытие», «вот-бытие» и пр.) Заметим ещё, что «буквально» «Muß auch dieser Torweg nicht schon – dagewesen sein?» можно было бы перевести как: «Не должны ли были также и эти ворота уже – „здесь-бывшими“ быть?». По этим соображениям мы и рассматриваем данный вопрос в вышеуказанном переводе.

8

См. предисловие почётного доктора философии Элизабет Фёрстер-Ницше к книге Ф. Ницше «Так говорил Заратустра» издания 1927 года (Leipzig: Alfred Kröner Verlag).

9

Прадо – известный французский убийца.

Лессепс – один из руководителей строительства Панамского канала, в 1889 г. попал под суд.

Хембридж – юноша, убивший свою любовницу при попытке совместного романтического самоубийства.

10

Робилант – итальянский генерал и государственный деятель.

Карл Альберт – король Сардинии.

Антонелли – видимо, архитектор башни в Турине, на погребении которого, судя по письму Генриху Казелицу от 30 декабря 1888 г., Ницше присутствовал осенью того же года.

11

Артюр Рембо. «Пьяный корабль». Перевод Е. Головина.

12

См., например: Parmenides. Fragmente, Fr. 8 // Die Fragmente der Vorsokratiker von Hermann Diels. Berlin: Weidmannsche Buchhandlung, 1903.

13

In die ganze Weite der erfüllten Gegenwart und ihre Geschichtlichkeit hinausstehen.

14

Das Festgemachte, Beharrende.

15

По этому поводу см., например: М. С. Аксёновъ. «Опытъ метагеометрической философiи». Гл. I. О зависимости представления о мiрѣ от скорости воспрiятiя.

16

См., например: G. Benn. Gesammelte Werke. Bd. 8. S. 2046—2064.

17

Неизбывная безысходность в данном стихотворении выражена поэтом блестяще, но вместе с тем нельзя не заметить, что аптека, улица и фонарь каким-то образом проваливаются и в совершенно иное, таинственное измерение.

18

В контексте сказанного намечается новый девиз, определяющий позицию философа в отношении этого мира, присутствия в нём, вообще бытия: «Мы живём в центре рая», вместо известного девиза: «Мы живём в центре ада». Смысл одного и другого девизов слишком глубок, радикален и символичен, вряд ли стоит о том просто так рассуждать, тем не менее ассоциация с утверждением и отрицанием мира всё же просматривается.

19

См. предисловие Элизабет Фёрстер-Ницше к книге Ф. Ницше «Так говорил Заратустра» издания 1927 года.

20

Хаос, или Природа (лат.). Формула Ницше вместо формулы Спинозы «Deus sive natura» – «Бог, или Природа». – C. Ж.

21

Титан, приковавший Прометея. – C. Ж.

22

Кольцо вечности (лат.).

23

Немного подробнее от этом, а также о положении дел в современной физике см. в Предисловии к книге М. С. Аксёнова «Трансцендентально-кинетическая теорiя времени».

24

«Так говорил Заратустра». О видéнии и загадке, 2. – С. Ж.

25

В «Деяниях святых апостолов» в указанном месте сказано: «ἄχρι χρόνων ἀποκαταστάσεως πάντων» – «до времён восстановления всего». – С. Ж.

26

Заметим, что, в отличие от нынешних математиков, при размышлении о бесконечности Заратустру охватывает страх.

27

Безосновательный вопрос. В 1874 году Ницше полемизирует с пифагорейским тезисом о циклическом повторении истории («О пользе и вреде истории для жизни»). (Примечание добавлено Борхесом в 1953 году.)

28

Об этом сомнительном доказательстве Нестор Ибарра пишет: «Случается, что новое впечатление вдруг предстаёт как воспоминание: кажется, будто мы узнаём события и предметы, хотя вместе с тем мы уверены, что видим всё это впервые. Я думаю, это связано с любопытными особенностями нашей памяти. Первичное впечатление, какое угодно, сначала воздействует на нас за порогом сознания. Мгновением

29

Надо заметить, что Ницше всё же планировал дать столь востребованное доказательство вечного возвращения в будущих книгах, чего, правда, так и не сделал (см., например: «Воля к власти», 1057).

30

Ницше имеет в виду второй закон термодинамики, одну из первых формулировок которого дал британский физик Уильям Томпсон (лорд Кельвин). Заметим, что в то время в научной физике ещё отсутствовала гипотеза «большого взрыва», впоследствии заимствованная у стоиков и теологов-креационистов. Считалось, что мир не был создан и существует вечно, но такая позиция мгновенно приводила к неразрешимому противоречию наличия мира со вторым законом термодинамики, согласно которому, будь позади бесконечное время, давно должна была бы наступить «тепловая смерть Вселенной».

31

В точности как и для Оригена, который еще в III веке в сочинении «Против Цельса» выражал то же самое недоумение по этому поводу. См. главу «Ориген о вечном возвращении» в настоящей книге.

Content

Жигалкин С.
Об иных горизонтах здешнего Апология вечного возвращения

Ностальгия по прошлому

Прошлое и будущее не существуют

Прошлое и будущее существуют

Прошлое и будущее и существуют, и не существуют

Об отличии «было» от «есть» и о вечности преходящего

Стоики: первоначала и элементы, возникновение космоса, воспламенение

Стоики: возрождение того же миропорядка

Тождество и равенство: А = А и А = B

Пифагорейцы о возвращении тождественных миров

Упущение немезия

Про размышления о запредельном

О происхождении времени и, соответственно, мира

Всемирное время

Субъективное и объективное время

Линейное время

Геометрические элементы сами по себе и как символы времени

Символ течения времени – круг

О сравнениях времени с кругом

Мартин Хайдеггер: вечное возвращение – способ существования сущего

Ориген о вечном возвращении

Вечное возвращение и воскресение из мёртвых

Об утверждении и отрицании мира

Время вечности

Провозвестники, последователи и исследователи

Второе рождение вечного возвращения

Основная концепция книги «Так говорил Заратустра»

Вечное возвращение Ницше: главные положения

Равенство или тождество?

Прямая или круг?

Повторение как приближение к возвращению

Две вечности и круговое течение времени

Гипотезы о наивысшем мгновении великого года

Гипотеза о новом рождении

Безысходность и скука или роскошь и красота круга времён?

Последний человек

Категорический императив вечного возвращения

Про этику Канта

Про этику Ницше

Про этику стоиков

Путь к полдню и вечности

Вечное возвращение того же самого и возвращение обыкновенное

Возвращение (Рассказ)

Другие смыслы возвращения

Мгновение, представшее вдруг как безумно знакомое

Ещё немного о том же

Гераклит и Парменид

Фалес и другие

Поток становления Гераклита

Вечное и неизменное Парменида

Единство учений Гераклита и Парменида в свете вечного возвращения

То же самое в интерпретации Хайдеггера

Между прочим

Атомисты

В продолжение темы: симпатия к вечному возвращению как к избавлению от неизбежности ничто

О принятии собственной судьбы, земной и небесной

Другие горизонты вечного возвращения Ницше

Спекуляция о небытии до рождения

Ах, Хорхе, Хорхе…

Вечное возвращение как вывод, а не исходный догмат

К началу…

Литература

1